Над чем работают, о чем спорят
ИТ. Фролов
Б. Г. Юдин
Этика
науки
Проблемы и дискуссии
Москва
Издательство
политической
литературы
1986


ББК 15.56 Ф91
Фролов И. Т., Юдин Б. Г.
Ф91 Этика науки: Проблемы и дискуссии.— М.: Политиздат, 1986.—399 с.— (Над чем работают, о чем спорят философы).
Книга содержит изложение социально-этических проблем современной науки. Подвергая критике концепции, разрывающие этику и науку, авторы — член- корреспондент АН СССР И. Т. Фролов и кандидат философских наук Б. Г. Юдин — анализируют последние в органическом единстве. В качестве ключевого для этики науки берется вопрос о социальной ответственности ученого, о формах ее реализации. Под этим углом зрения рассматривается участие ученых в ядерных исследованиях, роль науки в решении глобальных проблем современности, этические аспекты социально-биологических исследований и экспериментов на человеке, проблемы генной инженерии. Написанная в полемической манере книга адресована не только философам и науковедам, но и всем, кто интересуется жизнью современной науки и ее взаимоотношениями с обществом.
0302050000-294 079(02)—86 58-86
ББК 15.56
© ПОЛИТИЗДАТ, 1986 г.


ВВЕДЕНИЕ
Что такое этика науки и в чем специфика ее проблематики? Ответить на этот вопрос — задача данной книги. Но, как мы увидим далее, ответить на него однозначно на современной стадии развития исследований в этой области, к сожалению, вряд ли возможно. Впрочем, почему «к сожалению»? Разве на все вопросы мы должны искать именно такие — однозначные и окончательные — ответы? Ведь существует целая сфера «вечных» проблем человеческого бытия, которыми философия и наука занимаются постоянно, но они тем не менее вновь и вновь возвращают нас к исходному пункту, с еще большей остротой вставая перед новыми поколениями людей, живущими в новых исторических условиях, а потому и по-новому решающими «вечные» (а на самом деле всегда конкретноисторические) проблемы. Можно сказать поэтому, что они, эти проблемы, вечно остаются проблемами...
3


И это не игра слов. В самом деле, как ставятся и решаются в разные эпохй и времена, например, проблемы смысла жизни, добра и зла? Разве можно подходить к ним с такими же «критериями научности», как, скажем, к законам механики? Между тем в человеческом бытии они имеют не меньшее значение. Человеческий гений, по меткому замечанию А. С. Пушкина,— «парадоксов друг». И самые острые парадоксы возникают именно тогда, когда мы обращаемся к этим «вечным» проблемам. К их числу относятся и те, которые сегодня обозначаются как социально-этические и гуманистические проблемы человеческого бытия и познания и объединяются зачастую под общим названием «этика науки». Нельзя сказать, что это название полностью охватывает обсуждаемые проблемы и адекватно отражает их специфику. Более того, во многих случаях оно встречает возражения, не лишенные реальных оснований. Но оставим их пока в стороне и обратимся к существу дела. Может быть, рассмотрение конкретных проблем позволит нам в заключение более обоснованно высказать свое отношение и к самому понятию «этика науки», и к описываемой им сфере научного исследования.
И все же некоторые исходные определения следует сформулировать. Но для начала мы поставим вопрос несколько иначе: почему, в силу каких причин этика науки, т. е. социально-этическая и гуманистическая проблематика научного познания, приобрела в наши дни такое значение, которое делает ее особой областью философского исследования? С этим вопросом тесно связан и другой, касающийся специфических особенностей проблематики этики науки.


Чтобы правильно ответить на эти важные вопросы, мы должны выйти за рамки анализа сугубо внутренних факторов процесса функционирования и развития науки и обратиться к тем социальным условиям, в которых он протекает и от которых существенно зависит. И тогда мы увидим, что никогда еще, пожалуй, человечество не переживало столь ответственного и во многом определяющего всю дальнейшую будущность мировой цивилизации этапа, как сейчас. Особенности и противоречия этого этапа глубоко и основательно проанализированы в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, в принятой съездом новой редакции Программы КПСС. Историческое развитие подвело нас к такому качественному рубежу, когда гигантский научно-технический (в том числе и военно-технический) прогресс, рост влияния человека на природные процессы, реальная перспектива исчерпания невозобновляемых естественных ресурсов и ряд других факторов лишают человечество права на ошибку. В наши дни масштабность и острота неблагоприятных последствий любых ошибочных (с точки зрения интересов прогресса общества) решений, принимаемых в каком-то одном регионе земного шара или какой-то одной человеческой общностью, нередко обретают глобальный характер. И любые, даже самые абстрактные, расчеты, игнорирующие это,— аморальны, антигуманны, бесчеловечны в самом широком смысле этого слова.
А ведь проблемы, с которыми ныне столкнулось человечество, оно обязано решать, и — мы подчеркиваем — решать безошибочно. Да, были в прошлом и экологические кризисы, и опустошительные войны, и многое другое; но
5


даже в том случае, когда это губительно действовало на судьбы тех или иных народов, развитие человечества в целом продолжалось. Теперь такая возможность исключена. И единственный, безальтернативный подход к решению этих проблем таков: мобилизация всей мощи современной науки на их решение. Но это еще далеко не все.
Многие люди на Западе, в том числе и ученые, возлагают ответственность за «неуправляемый взрыв» научно-технического, и особенно военно-технического, развития именно на науку. Это мнение весьма распространено. Здесь, как представляется, надо отделять философско-методо- логические заблуждения от откровенной политической демагогии, искреннюю озабоченность за судьбы человечества — от спекулятивного нагнетания апокалипсических кошмаров. Нам бы не хотелось сейчас останавливаться на демагогической, спекулятивной стороне этой тенденции. Обратимся к первому ее аспекту.
Наука колоссально повысила общественную производительность труда, расширила масштабы производства, добилась ни с чем не сравнимых результатов в овладении силами природы. Именно на науку опирается сложный механизм современного развития. Но она поставила и новые, порой беспрецедентные проблемы и альтернативы. И как в недалеком прошлом безудержно восхваляли научно-технический прогресс, связывая с ним общий прогресс человечества, так сегодня столь же безоглядно многими отрицается гуманистическая сущность развития науки. Маятник качнулся в другую сторону. Еще не так давно казавшиеся незыблемыми связи в системе «наука — этика — гуманизм» в
6


глазах многих, даже честных, прогрессивно настроенных ученых, оказались необратимо нарушенными. Они убеждены, что цели и устремления науки и общества в наши дни разделены и вошли в неустранимые противоречия, что этические нормы современной науки едва ли не противоположны общечеловеческим социальноэтическим и гуманистическим нормам и принципам, а научный поиск давно вышел из-под морального контроля и сократовский постулат «знание и добродетель неразрывны» уже списан в исторический архив.
Можно ли, как бы вопрошают сторонники таких взглядов, говорить о социально-нравственной роли науки, когда ее достижения используются для создания чудовищных средств массового уничтожения, в то время как ежегодно множество людей умирает от голода? Разве можно говорить об общечеловеческой нравственности ученого? Ведь чем глубже он проникает в тайны природы, т. е. чем он честнее в своей работе, тем страшнее с «вненаучных» гуманистических позиций могут быть результаты его работы. Разве можно говорить о благе науки для человека, если именно на науку, на ее достижения во многом опирается сегодня то общество, в котором конкретная человеческая личность отчуждена, подавлена, а ее цели и самоценность приносятся в жертву погоне за прибылью?
Разумеется, появление этих вопросов — следствие объективных процессов современного развития. Однако при абстрактной постановке подобных вопросов игнорируется реальная почва их возникновения — капиталистическое общество, разговор идет о гуманизме и этике вообще,
7


о 	человеке вообще, о науке вообще. Но и человек, и наука развиваются не в безвоздушном пространстве; а научно-техническая революция — не внесоциальная категория, не математическая формула, равно пригодная для всех времен н народов. «Вопрос о том, в каких целях будут использованы плоды научно-технической революции,— отмечается в новой редакции Программы КПСС,— стал одним из главных в современной социально-политической борьбе. Наука и техника нашего времени дают возможность обеспечить на Земле изобилие благ, создать материальные условия для процветания общества, для развития личности. И они же, эти творения ума и рук человека,— силою классового эгоизма, ради обогащения властвующей в капиталистическом мире элиты — обращаются против него самого. Таково кричащее противоречие, с которым пришло человечество к порогу XXI века» К
Такой диалектический подход не затушевывает, как мы видим, противоречия в современном развитии, обращает внимание на негативные проявления научно-технического прогресса, которые могут привести к катастрофическим последствиям для судеб всего человечества. Но в своей оценке современных процессов в развитии цивилизации он исходит из диалектической взаимосвязи всех составляющих этих процессов. Поэтому мы должны не только видеть трудности и опасности современного развития, но и различать ясно обозначившиеся позитивные тенденции, вселяющие оптимизм и надеж¬
1 Программа Коммунистической партии Советского
Союза. М., 1986, с. 20.
8


ду. Эти объективные тенденции сознательно и целенаправленно реализуются в системе социалистической культуры и оказывают возрастающее позитивное воздействие на мировую науку, в которой все больше проявляется осознание ответственности за будущее человека и человеческой цивилизации.
Однако вернемся к общим процессам и проб* лемам социально-этического и гуманистического развития в связи с прогрессом мировой науки в целом. Обратимся к анализу ценностных, этико-гуманистических проблем современной науки, рассматривая их в связи с другими формами исследования и во взаимодействии наук, что имеет принципиально важное значение.
Гуманистические процессы, отчетливо обозначившиеся сегодня в общественной жизни,— все больший интерес к миру человека, стремление рассмотреть и оценить, исходя из него, науку, ее сущность и предназначение — обнадеживающие симптомы грядущих позитивных перемен, хотя возрастает, к сожалению, и влияние противоположных процессов. Это вовлекает науку, научное сообщество, всю мировую общественность в сложнейшие, норой драматично протекающие дискуссии, которые отражают, хотя далеко не всегда адекватно, глубинные тенденции развития нового сознания и самосознания науки и самого человека. Тенденции эти во все большей мере получают и свое научное выражение, становятся объектом научной рефлексии, подобно тому как это имеет место в развитии методологии науки, комплекса ее философских, гносеологических принципов и законов.
Мы видим, как в последние годы во всем мире весьма интенсивно развиваются, с одной сто¬
9


роны, социология науки, сосредоточивающаяся на исследовании ее функционирования как социального института современного общества, а с другой — этика науки, изучающая принципы, которыми руководствуется ученый в своей познавательной деятельности и поведении внутри научного сообщества, а также в его взаимодействии с обществом в целом.
Проблемы этики науки и социальной ответственности ученого, еще недавно находившиеся на периферии исследований по философии, методологии, социологии и истории науки, ныне все чаще привлекают внимание. Особенно интенсивно развивается изучение этики биологических и медицинских исследований К
Однако исследования по социологии и этике науки, как правило, пока что мало связаны друг с другом, причем во многих работах буржуазных ученых наблюдается тенденция к отрыву этики науки как нового, формирующегося в последние годы направления социально-фило-
1 В рамках Научного совета при Президиуме АН СССР по философским и социальным проблемам науки и техники создана и функционирует специальная исследовательская группа «Этика биомедицины». Большая работа на протяжении многих лет ведется по эти- ко-деонтологнческим вопросам в Академии медицинских наук СССР, существуют постоянно действующие семинары по этим вопросам в ряде медицинских учреждений и центров. Эта работа получила отражение в серии публикаций в специальных и общенаучных изданиях. В ГДР эти вопросы также исследуются не только философами, но и генетиками, медиками, что находит свое выражение, в частности, в деятельности известных Кюлюнгсборгских коллоквиумов (десятый из них состоялся в 1985 г.). Более широкие проблемы социальной ответственности постоянно находятся в центре внимания ученых социалистических стран.
10


софских и науковедческих исследований от более общих социальных проблем, изучаемых социологией науки. В марксистских же исследованиях проводится принципиальная линия на рассмотрение этических проблем науки в тесной связи с социологическими, хотя этика науки еще не получила у нас сколько-нибудь значительного самостоятельного развития. Думается, что в перспективе этот недостаток будет преодолен и мы получим новую интегральную дисциплину: социологию и этику науки. Однако в предвидении позитивных перемен не следует, разумеется, прекращать будничную кропотливую работу по созданию отдельных блоков такой интегральной науки. Важно при этом видеть ее специфику и актуальность, состояние и перспективы в общем контексте развития философских, социально-этических и гуманистических исследований современной науки в целом.
Говоря об этой специфике, следует отметить, что этика научного познания может представляться для конкретных наук как метанаучная дисциплина. Однако такой подход вряд ли перспективен, так как данная проблематика во многих случаях неотделима от конкретно-научного исследования. Для философа же, специализирующегося в области этики, этика науки выглядит как прикладная сфера знания, что лишает ее статуса философско-социологической дисциплины, принижает ее более широко понятое значение как необходимого и постоянного компонента любой отрасли науки.
Впрочем, как отмечал еще В. И. Вернадский, «рост научного знания XX в. быстро стирает грани между отдельными науками. Мы все больше специализируемся не но наукам, а по проб¬
И


лемам» К Это относится и к философским — социально-этическим и гуманистическим — основаниям научного познания. Возникающие здесь проблемы весьма многогранны; они в каком-то смысле стоят даже вне конкретного времени. Это «вечные» проблемы, размышление над которыми является общей традицией духовного развития человечества начиная с древнейших времен, всей его гуманистической культуры.
Особенность социально-этических и нравственно-гуманистических проблем состоит еще и в том, что они не имеют однозначных, пригодных на все времена решений. Здесь нет и однонаправленного движения познания, при котором каждое последующее решение как бы дополняет предшествующие. Поэтому для нас нравственно-гуманистические размышления, скажем, Сократа или Канта могут оказаться во многих случаях более значимыми и актуальными, нежели «максимы» некоторых современных мыслителей. Особый смысл нравственно-гуманистической проблематики, как и многих других явлений человеческой культуры, состоит также в ее диалогичности, предполагающей возбуждение активной духовной деятельности субъекта, острое переживание им ситуаций, не имеющих порой аналогов и образцов.
И все же в данной области возможна ориентация на объективные ценности, на определенные закономерности, не имеющие, правда, жесткого характера. Это особенно ярко проявляется в исследовании социально-этической и гуманистической проблематики науки, которая в силу  11 Вернадский В. И. Размышления натуралиста. Кн. 2. М., 1977, с. 54.
12


ряда причин — научных и социальных — обнаруживает тенденцию все более четко определять свой предмет внутри современной науки как целого.
Один из основных тезисов, из которого мы будем исходить и который попытаемся обосновать в данной книге, состоит в том, что социально-этические и гуманистические проблемы не являются чем-то внешним, сопутствующим поиску истины и обнаруживающим свое значение лишь в «технологическом» применении «готового» научного знания, а входят в само «тело» науки как необходимая часть, как «условие мыс- лимости» и эффективной реализации истины. Заметим, что имеется в виду наука в целом, а не отдельные ее фрагменты.
После таких, может быть, несколько общих и абстрактных, вводных замечаний приступим к более конкретному рассмотрению некоторых основных вопросов этики науки. Их проблематичность и диалогичпость предполагают обращение к дискуссиям, которые при всей их неоднозначности требуют внимательного анализа. В первую очередь это относится к дискуссиям иссле- дователей-марксистов, посвященным не только конкретным проблемам этики науки, но и ее статусу как особой дисциплины1. Мы опираем-  11 См.: Наука и нравственность. М., 1971; Наука, этика, гуманизм. Круглый стол.— Вопросы философии, 1973, № 6, 8; Етически проблеми на науката. София, 1973; Наука в социальных, гносеологических и ценностных аспектах. М., 1980; Паука — техника — гуманизм. Круглый стол.— Вопросы истории естествознания и техники, 1982, № 2; НТР и социально-этические проблемы. М., 1977; Медянцева М. П. Нравственная ответственность ученых в условиях НТР. М., 1977; Ганжин В. Т. Нравственность и наука. М., 1978;
13


ся в своей работе и на то, что было опубликовано нами по проблемам этики науки с начала 70-х годов и нашло отражение в отдельных разделах ряда книг, брошюр и специально посвященных этой теме статьях в советской и зарубежной печати 1.
Разумеется, всю эту работу в современных условиях научно-технического развития, резко обнаружившего не только позитивные, но п многие негативные его стороны, необходимо поднять на качественно новый уровень. Такая задача отчетливо поставлена перед философской наукой, которая, как сказано в постановлении ЦК КПСС «О журнале «Коммунист», обязана больше брать на себя инициативную роль в привлечении внимания ученых к комплексным проблемам, «интерпретируя их в широком мировоззренческом, культурно-историческом плане, раскрывая возрастающее значение социально-этических аспектов научной деятельности» * 1 2.
Лазар М. Г., Леймап И. И. НТР и нравственные факторы научной деятельности. Л., 1978; Полу шин Г. И. Нравственная функция научной деятельности. М., 1981, и др.
1 Мы будем ссылаться на эти публикации по ходу изложения темы.
2 Коммунист, 1986, № 12, с. 5.


Глава 1
СИСТЕМНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОДХОД К НАУКЕ: СОЦИАЛЬНЫЙ И КУЛЬТУРНО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ И ФУНКЦИИ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Проблемы этики имеют непосредственное отношение ко многим сторонам современной науки, к широкому спектру ее связей с общественным развитием. Только рассматривая науку в такой сложной, диалектически противоречивой системе взаимосвязей, можно претендовать на достаточную полноту и достоверность при анализе ее этических проблем. Конечно, какие-то грани этих проблем могут быть обнаружены и при рассмотрении того или иного отдельною ее аспекта. В дальнейшем мы увидим, что такого рода попытки имеют место в современных дискуссиях по этике науки. Но мы увидим также ограниченность и неадекватность проистекающих из этого решений.
Марксистский, диалектико-материалистический подход к рассмотрению науки, как и любого другого феномена общественной жизни, предполагает системное изучение всей совокупности внутренних и внешних связей, усло¬
15


вий и факторов, ее характеризующих 1; предполагается также конкретно-историческое рассмотрение науки, нто позволяет вскрыть исторические предпосылки противоречий, характерных для данной стадии ее развития, и наметить возможные пути их разрешения» Такое системно-историческое понимание науки1  2 является, по нашему мнению, необходимым условием и для адекватного анализа ее этических проблем. Во- первых, оно предостерегает от абсолютизации Этих проблем, показывая, что их возникновение й Возможности их решения определяются в конечном счете социально-историческими условиями развития науки. Во-вторых, оно дает возможность увидеть их Во Всей глубине и драматичности, представить их возникновение как необходимое следствие развития Науки и ее самосознания, а не как некий необязательный Довесок по отношению к Внутреннему развитию
1 Имеется ряд трактовок системности и Системного Подхода вообще и применительно к науке в частности. См.: Ракитов А. Й. Философские проблемы науки. Системный подход. М., 1977; Системный анализ и научное знание. М., 1978; Структура и развитие научного знания. Системный подход к методологии науки. М., 1982; см. также ежегодник «Системные исследования». Обсуждение всех этих трактовок увело бы нас далеко в сторону от проблематики данной книги. Отметим лишь, что, говоря о системном изучении науки, мы имеем в виду прежде всего рассмотрение науки как целостного образования, которое входит в состав такого целого, как общество, и само расчленяется на целостные образования (например, на общественные, естественные и технические науки). В своей трактовке системности науки мы опираемся на работу: Материалистическая диалектика. Краткий очерк теории. М., 1980, 1985.
2 См., например: Человек — Наука — Техника. М., 1973; Социализм и наука. М., 1981.
16


науки самой по себе. (Именно такую позицию часто занимают сциентистски 1 ориентированные последователи позитивистской философии.)
Таким образом, серьезный анализ этических проблем современной науки предполагает рассмотрение их в контексте: 1) современного общественно-исторического развития, 2) развития самой науки и 3) развития самосознания науки, т. е. изменения и углубления представлений о структуре и целях научной деятельности, о ее взаимосвязях с деятельностью людей в других сферах социальной практики. Важно подчеркнуть, что обращение к совокупности этих процессов является необходимым условием для последовательного и систематического анализа этических аспектов развития современной науки.
Основным противоречием нашей эпохи является противоречие между капитализмом и социализмом. Оно так или иначе проявляется во всех сферах общественной жизни. В своеобразных формах сказывается оно и на развитии науки. Каждая из противоборствующих общественно-экономических формаций использует достижения науки по-своему, а этим определяется и то, чего ожидает общество от науки, и то, каким образом и в каких направлениях оно воздействует на ее развитие и стимулирует это развитие. Капитализм рассматривает науку прежде всего как источник получения новых прибылей и средство для удержания своих ослабевших позиций в мире. Этим определяются последствия научно-технической
1 Сциентизм (от лат. scientia — наука) — представление о науке, особенно о естествознании, как о главном факторе общественного прогресса.
17


революции при капитализме. «Капитализм 80-х годов, капитализм века электроники и информатики, компьютеров и роботов выбрасывает на улицу новые миллионы людей, в том числе молодых и образованных. Богатство и власть еще более концентрируются в руках немногих. Неимоверно разбухает на гонке вооружений милитаризм, стремящийся шаг за шагом овладеть и политическими рычагами власти. Он становится наиболее уродливым и опасным чудовищем XX века, его усилиями самая передовая научно-техническая мысль переплавляется в оружие массового уничтожения» *.
Социалистическое же общество считает развитие науки составной частью развития производительных сил, экономики, социальных отношений и культуры, оно «обладает всем необходимым для того, чтобы поставить современную науку и технику на служение людям» 1 2. Вместе с тем поскольку наука представляет собой одну из сфер приложения сущностных сил человека, постольку при социализме она выступает и как нечто самоценное, обладающее собственной значимостью независимо от ее внешних приложений. Поэтому социалистическое общество кровно заинтересовано в самом широком развертывании научно-технического творчества своих граждан, особенно молодежи.
Разумеется, в научном знании, в той мере, в какой оно является объективно истшшьш, заключено содержание, которое не зависит ни от
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. М., 1986, с. 9—10.
2 Там же, с. 10.
18


человека, ни от человечества. Поэтому и многие существенные моменты деятельности, направленной на получение таких объективных знаний, являются инвариантными, т. е. определяются не условиями времени и места осуществления познавательной деятельности, а познаваемой объективной реальностью. Точно так же многие явления и процессы современной жизни, обусловленные развертыванием научно-технической революции, протекают более или менее идентично в капиталистическом и в социалистическом обществе. Марксизм-ленинизм всегда вел непримиримую борьбу с левацкими течениями и концепциями, противопоставлявшими «буржуазную» и «пролетарскую» науку, т. е. фактически отрицавшими возможность получения наукой объективно истинных знаний. Борьба с этими течениями, в сущности отождествлявшими науку с идеологией, актуальна и сегодня. Речь идет не только о правильном понимании перспектив общественного развития, но и о создании необходимых условий для плодотворного развития самой науки, об утверждении ее общественной значимости, авторитета, объективности.
Наука сегодня — это деятельность не только отдельных исследователей, но и крупных коллективов, использующих значительные материальные и интеллектуальные ресурсы, сложнейшую технику, мощную экспериментальную базу. Одно это указывает на объективную необходимость воздействия общества и его институтов на развитие науки. В самом деле, в любой отрасли знания перед учеными всегда стоит весьма широкий (хотя и не беспредельный) спектр научных проблем. То же самое
19


можно сказать и о науке в целом. Поэтому в ней постоянно возникают ситуации выбора наиболее перспективных направлений развития, наиболее значимых исследовательских проблем в той или иной дисциплине и т. и. Именно в таких ситуациях особенно отчетливо проявляется и то, что развитие науки связано с общественным развитием в целом, и то, что общество не только может и должно в определенной мере контролировать развитие науки, но и действительно осуществляет подобного рода контроль.
Разумеется, в ситуации выбора, когда приходится решать, какому из исследовательских направлений отдать предпочтение (а значит, и выделить соответствующие средства), на какой из научных проблем сосредоточиться в первую очередь,— в такой ситуации следует прежде всего выслушать мнение самих исследователей, поскольку именно они лучше, чем кто-либо другой, могут определить, какие проблемы наиболее значимы и перспективны с научной точки зрения и могут быть решены с применением имеющихся знаний, методов и материальных ресурсов. Однако опрос исследователей в подобных случаях, как правило, не позволяет сделать окончательного выбора. Ведь каждый из них имеет свои пристрастия и по- своему оценивает перспективы и разрешимость стоящих перед наукой проблем. Кроме того, никто не может заранее гарантировать, что предлагаемый им выбор окажется иаилучшим, что он уже знает путь решения проблемы. Если бы это было так, то не было бы и проблемы в собственном смысле слова, т. е. задачи, которую еще предстоит решить. Наконец, мне¬
20


ния ученых в данной ситуации будут определяться их представлениями не только о научной, но и об общественной значимости проблемы, например тем, какой эффект от ее решения может быть получен в промышленности, сельском хозяйстве, здравоохранении и т. п. Как правило, аргументы, касающиеся возможных практических применений предполагаемого научного открытия, обладают значительным весом в глазах тех, кто делает окончательный выбор. И это закономерно: общество, которое в лице своих представителей осуществляет финансирование и материальное обеспечение науки, вправе стремиться получить наибольшую отдачу от этих затрат. На современном этапе развития советского социалистического общества это проявляется в требовании ускорения научно-технического прогресса, его максимального приближения к потребностям практики.
Как видим, само развитие науки приводит к тому, что дальнейшие его перспективы с неизбежностью становятся объектом общественного интереса и определяются в зависимости от потребностей общества. При этом сами интересы и потребности общества, а также возможности их адекватного выражения определяются его природой и классовым устройством. Таким образом, решения, касающиеся развития исследований и оказывающие значительное влияние на перспективы прогресса как отдельных научных направлений и областей, так и всей науки в целом, принимаются на основе соображений не только собственно научного, но и общественно-экономического и политического порядка. Поэтому, анализируя такой важнвш аспект бытия современной науки, как этические про¬
21


блемы, следует в полной мере учитывать, что она существует в условиях противоборства различных социальных сил, обладающего определенной динамикой, тенденциями и импульсами развития.
Каким же образом эта динамика сказывается на процессе развития науки? И как этот процесс воздействует на общественную жизнь? Общеизвестно, что в результате научно-технической революции колоссально возросла роль науки в жизни современного общества, прежде всего в сфере производства. Наука наших дней находится в существенной зависимости от того, в какой форме — социалистической или капиталистической — используются ее достижения. Она стала массовой и коллективной сферой деятельности как по типу своей организации, так и по способам исследования, предполагающем зачастую концентрацию огромных материальных и людских ресурсов.
Но дело не только в этом. Важное значение имеет и то, что современная наука, вызывая ощутимые изменения в сфере материального производства, становится одним из решающих факторов социальных преобразований, роста образования и культуры и тем самым оказывается силой, способствующей развитию природы самого человека, его творческих задатков и дарований. Однако, как отметил К. Маркс, в классово антагонистическом обществе даже чистый свет науки не может сиять иначе, как на мрачном фоне невежества К В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии была подчеркнута особая актуальность этой марксо-  11 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 12, с. 4.
22


вой характеристики для наших дней: «С одной стороны, стремительное развитие науки и техники открывает невиданные возможности овладения силами природы, улучшения условий жизни человечества. А с другой, «просвещенный» XX век вошел в историю такими порождениями империализма, как самые кровопролитные войны, разгул милитаризма и фашизма, геноцид, обездоленность миллионов. Невежество и мракобесие уживаются в мире капитала рядом с высокими достижениями науки и культуры» 1. Это находит свое выражение в том, что современная наука не имеет еще большого (а порой и вообще никакого) значения в жизни миллионов людей. Во многих случаях она не только не сокращает, но, напротив, углубляет «человеческий разрыв», как иногда называют в литературе социальное отчуждение человека от результатов своей деятельности.
Способствуя росту знаний, наука в то же время приводит к еще большему отчуждению человека, которое и без того достигло угрожающих форм при капитализме1  2. Это находит свое выражение и в том, что массовое «научное производство» порождает такого же «частичного работника», как и на крупных промышленных предприятиях. В результате применения достижений современной науки при
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 9.
2 Так, на Западе говорят о «кризисе идентичности», под которым понимается утрата человеком представления о своем месте в современном быстро меняющемся мире, о самоценности собственной личности. См.: Энгельгардт В. А. Наука, техника, гуманизм.— Вопросы философии, 1980, № 7.


традиционных технологиях обостряется весь комплекс глобальных проблем современности, прежде всего во взаимодействии общества и природы. Но самое главное — это то, что наука, будучи поставлена на службу милитаризму, способствует безудержной гонке вооружений, ведущей мир к бездне термоядерной катастрофы. Потому-то так резко возросло не просто разочарование в науке, но и страх перед ней как перед некоей «угрозой»: на Западе она изображается порой как «ящик Пандоры», таящий в себе неисчислимые бедствия для человека. Леворадикальная «критика науки», выступающая с позиций «контркультуры», получает там все большее распространение и становится одной из существенных черт антисциен- тистски ориентированного массового сознания.
Создается ситуация, которая интерпретируется зачастую как «кризис науки», затрагивающий ее социальные и мировоззренческие основания и ориентации. И здесь мы видим две четкие тенденции, которые прокладывают себе путь в социальных и мировоззренческих установках самой науки и указывают пути преодоления этого кризиса.
Во-первых, явственно обнаруживаются признаки того, что наука как особая форма деятельности проявляет все больший интерес к непосредственному субъекту этой деятельности — человеку. Это находит свое выражение в том, что она из общественно отчужденной становится все более «человечески измеримой», т. е. соотносимой с человеческими качествами и потребностями, выражаемыми не только «в конечном счете», в виде социальных целей и результатов, но и непосредственно. Человек в
24


единстве его социальных и биологических качеств становится одним из основных объектов научного познания как в сфере естествознания, так и в области социальных наук. Требование учета особенностей человека и обеспечения надлежащих условий исследования, выражаемое в необходимости ряда специфических правил и запретов, существенно влияет даже на такие, казалось бы, нейтральные орудия познания, как эксперимент, заставляя принимать во внимание многие факторы, не лежащие непосредственно в самом исследовании, но активно вторгающиеся в него как объективно необходимые. Это делает науку еще более зависимой от общества, т. е. «социологизированной»; вместе с тем эта связь как бы индивидуализируется, во многом теряет свой анонимно-отчужденный характер.
Во-вторых, сама тенденция к более четкой и непосредственной «социологизации» и «гуманизации» современной науки отражает более общие процессы, связанные с необходимостью социально-этического и гуманистического ее регулирования, управления ею в национальных, региональных и — что очень важно — глобальных масштабах. Конечно, эти тенденции по- разному осознаются и выражаются при капитализме и при социализме, и их внутренне противоречивый характер, пожалуй, в наибольшей степени характеризует особенности развития современной науки. Речь идет, разумеется, не только об институционально осуществляемом регулировании и управлении, но и о действии социально-этических, гуманистических принципов, выполняющих регулятивную роль на уровне сознания и самосознания ученых, их
25


нравственности. Философски это обозначается как мировоззренческая — научная и ценностная — ориентация науки и ученых, и именно здесь наблюдается нечто новое, порой радикально противоположное тому, что наблюдалось до сих пор.
Как правило, эта новая ситуация связывается прежде всего с рядом внутренних изменений в сфере науки (в частности, в области методологии это выражается в отказе от неопозитивистских установок и ориентаций, обедняющих возможности научного познания), а также с новым пониманием места и роли науки в системе современной культуры. Последняя тенденция наиболее отчетливо прослеживается сегодня в критике так называемого сциентизма, связанного с абсолютизацией научно-технического подхода в решении основных человеческих проблем, противопоставляемого подходу социальному, гуманистическому. Английский ученый и писатель Ч. Сноу характеризовал это в свое время как альтернативу «двух культур» — научно-технической и художественно-гуманитарной К Дискуссии по этим вопросам, получившие распространение и у нас (напомним хотя бы о споре между «физиками» и «лириками»), показали несостоятельность неумеренных притязаний сциентизма и его крайней формы — техницизма и необходимость более органического развития культуры в целом, включая гуманитарные ее сферы, взаимодействие науки и искусства и т. п., а главное — необходимость науки о человеке в его социальных и индивидуальных параметрах. Последнее  11 См.: Сноу Ч. П. Две культуры. М., 1973.
26


важно еще и потому, что теперь не только сциентизм, но и техницизм, внешне вполне «уживаясь» с интересом к искусству или политике как к «хобби», высокомерно отвергают гуманитарную науку и культуру в целом, в чем и выражается их опасная антигуманистическая, антикультурная роль, усиливающаяся по мере того, как возрастает в обществе авторитет науки и техники.
Сложный, неоднозначный характер социальных связей и отношений сегодня, как никогда, накладывает свой отпечаток и на многие естественнонаучные проблемы, приобретающие не только новые параметры и масштабы, но и новое качество. Все большее значение получает анализ социальных последствий развития науки, ее влияния па человека, его социальную и природную среду. Вместе с тем все больше обнаруживает себя необходимость развивать взаимодействие общественных, естественных и технических наук. Важной предпосылкой такого взаимодействия является, на наш взгляд, дополнительность всех трех групп наук в их соотнесении с практической деятельностью. Естественные науки программируют практическую деятельность, определяя ее принципиальные возможности и ограничения, открывая для нее новые направления и сферы; технические науки изучают и совершенствуют средства практической деятельности; наконец, общественные науки изучают и рационально-критически обосновывают цели деятельности *.  11 См.: Юдин Б. Г. Методологическая характеристика процессов взаимодействия наук.— Методологические проблемы взаимодействия общественных, естественных и технических наук. М., 1981.
27


Тенденция к единству и взаимодействию наук является, может быть, главной в развитии современной науки. Речь здесь идет прежде всего о том, что основная ее проблематика и основные открытия, причем крупнейшие, относятся к так называемым «пограничным областям» или «стыкам» разных наук. Эти процессы можно проследить на многих примерах. Так, молекулярно-биологические исследования живых систем убедительно демонстрируют процессы интеграции, поскольку являются синтезом, средоточием применения методов разных наук: физики, химии, математики и т. д.
Налицо необходимость развития исследований, в том числе и философско-методологического, социального плана, касающихся комплексных, интегративных проблем науки. Для того чтобы более осмысленно и четко ставить и решать вопросы такого синтетического характера, нужно исследовать некоторые методологические принципы и возникающие здесь философские, мировоззренческие проблемы. Своеобразным ответом на необходимость таких новых синтетических, комплексных подходов являются интенсивно развивающиеся в последнее время системные исследования, отражающие общие закономерности развития систем различных уровней и классов (в живой и неживой природе, в общественной жизни и в развитии человека).
Все это является отражением более общих и глубинных процессов, связанных с развитием диалектико-материалистической методологии научного познания и возрастанием ее социального и культурно-мировоззренческого потенциала, что было продемонстрировано, в частности,
28


на HI Всесоюзном совещаний но философским вопросам современного естествознания в докладах и выступлениях ведущих ученых, анализировавших эволюцию и структуру материи, процессы дифференциации и интеграции современной науки, взаимодействия человека, общества и природы в век НТР 1. Это проявилось и на VII Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки в Зальцбурге (Австрия, 1983 г.) 1 2. Общая тенденция к широкому, системному исследованию науки, ее междисциплинарных связей и социокультурных факторов развития сопровождается в настоящее время заметным падением на Западе авторитета постпозитивистских концепций. Отсюда не только попытки ряда западных исследователей науки как-то использовать диалектико-материалистические подходы (чаще всего анонимно, т. е. без прямых ссылок), но и возросший интерес к трудам ученых, которые открыто исходят из принципов диалектического материализма и сознательно применяют в анализе науки его методологию.
Рассмотрение науки в широком контексте социальных, философских (включая гносеологические и логико-методологические аспекты) и ценностных (идеологических, этико-гуманистических и пр.) факторов ее функционирования и развития — давняя традиция марксизма, и она получает ныне все новые импульсы. Социальноэтические, гуманистические «измерения» современной науки, выполняющие все более возрастающую регулятивную роль, наиболее плодо¬
1 См.: Диалектика в пауках о природе и человеке. М., 1983, т. 1—4.
2 См.: Вопросы философии, 1984, № 1, 2. •
29


творно могут анализироваться именно с марксистско-ленинских мировоззренческих позиций. Опыт такого анализа у нас уже имеется, хотя для того, чтобы он получил соответствующее признание в мировой науке, потребуется приложить большие усилия. Это тем более важно, что именно в данной области мы выходим на острейшие вопросы практики коммунистического (прежде всего нравственного) воспитания, идеологической борьбы социализма против капитализма, марксистско-ленинского мировоззрения против буржуазного. И здесь большое значение получают проблемы человека, его развития и активизации в современных условиях научно- технической революции.
На апрельском (1985 г.) Пленуме ЦК КПСС подчеркивалось, что все, что касается человека, для нас — ключевой вопрос политики К Проблема человека, его профессионального и общекультурного развития, творческого труда и инициативности, сознательной дисциплины и нравственности поставлена сегодня в широкий социальный контекст — и как цель социалистического общества, и как условие его выхода на новый этап, связанный с ускорением научно-технического прогресса. Более того, человеческий фактор наша партия рассматривает как решающий фактор всех перемен. Дело теперь за тем, чтобы в тесной связи с объективным действием социальных условий, широкой и разветвленной воспитательной деятельности, осуществляемой в системе образования, культуры и т. и., наладить подлинно научные, комплексные исследо-  11 См.: Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС, 23 апреля 1985 года. М., 1985, с. 15.
30


вания этой проблемы с учетом новых требований общественного развития и ускорения научно-технического прогресса.
К сожалению, работа в этом направлении встречает ряд трудностей. К числу объективных относятся трудности, связанные с чрезвычайной сложностью отдельных аспектов проблемы человека, включая обеспечение ее комплексного, подлинно научного, диалектико-материалистического изучения. Субъективные трудности связаны с особой остротой многих входящих сюда философско-методологических и мировоззренческих, социально-этических и гуманистических вопросов, включая вопрос о соотношении социальных и биологических факторов в становлении и развитии человека. Все большее утверждение марксистских представлений о социальной сущности человека, о диалектике социального и биологического сталкивается с рецидивами вульгарного социологизма и социал-био- логизма, что находит предельное выражение в концепциях так называемой социобиологии. Конечно, многое здесь носит весьма проблематичный характер и требует не просто дискуссий, а углубленного анализа, конкретных исследований, большой совместной работы представителей разных научных дисциплин и направлений. Накопленный нами опыт, принципиальный марксистско-ленинский подход к науке, к анализу ее социально-философских проблем, несомненно, позволят преодолеть все трудности и уверенно продвигаться вперед в исследовании актуальных философских и социальных проблем науки, включая комплекс наук о человеке, социально-этические и гуманистические принципы его познания.
31


Следует обратить внимание и на другое обстоятельство. Для всех немарксистских построений — как сциентистских, ориентированных исключительно на научно-технический подход к решению человеческих проблем, так и аитисци- ентистских, стремящихся дополнить научно- технический подход апелляцией к социальным и человеческим ценностям,— характерно понимание науки как некоторой самотождествен- ной, исторически неизменной сущности. При этом не отрицается, что совокупность научных знаний все время возрастает; напротив, на такой рост и уповает сциентистское сознание, с точки зрения которого нерешенные человеческие проблемы существуют только потому, что пока еще недостаточно велик объем строгих и точных знаний, даваемых наукой.
Между тем другая сторона динамики науки, т. е. развитие ее как особого социального института, при таких подходах нередко совершенно игнорируется. Явно или неявно предполагается, что ее роль в жизни общества хотя и становится все более ощутимой, но в принципиальном, качественном отношении остается одной и той же. Поэтому вопрос об изменении социальных функций науки по мере исторического развития общества и самой науки мы рассмотрим теперь более подробно.
Прежде всего отметим, что формирование науки в качестве социального института — процесс, видимо, еще далекий от завершения; во всяком случае, в наше время происходит интенсивное развитие и расширение социальных функций науки, которая вступает во все новые связи с другими социальными институтами, обретает новые социальные функции.
32


Будучи социальным институтом, наука обладает известной степенью автономности. Деятельность ученого строится и оценивается в соответствии со специфическими социальными нормами, многие из которых в той мере, в какой они выполняют регулятивную роль по отношению к его непосредственной исследовательской деятельности, выступают и осознаются как методологические нормы. Эти нормы реализуются в научной деятельности двояким образом. Во-первых, они организуют движение познающего мышления, являясь своего рода компасом, позволяющим ориентироваться в океане неизведанного. При этом они выступают как образцы, проверенные предшествующей практикой исследовательской работы и показавшие свою эффективность. Следовательно, их можно охарактеризовать как технические нормы, специфичные для исследовательской деятельности в сфере науки. В этом качестве они и изучаются методологией науки. Вместе с тем методологические нормы упорядочивают и взаимодействие исследователей между собой, поскольку следование им — одно из важных оснований для оценки результатов исследования со стороны коллег. Более или менее упорядоченная совокупность таких норм, конкретизированных применительно к какой-либо проблемной области, является той платформой, на которой оформляется соответствующее научное сообщество. Как инструмент установления и поддержания связей между отдельными исследователями методологические нормы привлекают все большее вни* мание со стороны социологии науки. Наука обладает и специфическими средствами коммуникации и взаимосвязи между отдельными инди*
2 Заказ № 6185
33


видами, совместно обеспечивающими ее функционирование, а также особым типом мотивации и оценки деятельности каждого участника и другими специфическими чертами. Устойчивое, воспроизводящееся от поколения к поколению научных работников взаимодействие между ними возможно лишь постольку, поскольку внутри науки существует система этических регуляти- вов, опосредствующих взаимоотношения ученых.
Перейдем к внешним аспектам функционирования социального института науки. С теоретической точки зрения его автономия ведет к тому, что присущие ему особенности и закономерности не могут быть выведены и объяснены исходя только из общесоциологических законов и принципов. Вместе с тем наука, подобно другим социальным институтам, в характерных для нее формах отражает, воспроизводит определенные моменты жизни общества в целом, особенно отчетливо выражает, а в какой-то мере и формирует некоторые существенные потребности, тенденции и противоречия общественного развития. Разумеется, речь идет об общих тенденциях и направлениях развития науки.
Марксистское понимание науки как социального института резко противостоит вульгарно- социологизаторским ее трактовкам, согласно которым бытие науки сводится только к обслуживанию сугубо утилитарных, прагматических интересов, исключающих чисто познавательные ее функции и ее самоценность как органической части человеческой культуры. Дело даже не в том, что подобный подход создает впечатление, будто наука некогда была учреждена кем-то для реализации некоторой напе¬
34


ред поставленной цели; более существенно, что за ним стоит недооценка своеобразия ее как социального института, который, раз возникнув, функционирует по своим специфическим законам и обладает собственными, а не только приходящими извне импульсами развития.
Сама постановка вопроса «Зачем нужна наука?» предполагает вполне определенный подход к ней, который можно назвать функциональным и который мы считаем односторонним и недостаточным. Можно предложить множество ответов на этот вопрос, и в каждом из них будет рациональное зерно. Важно, однако, что по своехму смыслу вопрос «Зачем нужна наука?» предполагает заданность и, следовательно, ограниченность предназначения науки как одного из элементов социального целого. Но, как известно, на разных этапах своей -истории и в разных социокультурных обстоятельствах наука выполняет не одиночные функции, а различные группы функций. И едва ли можно выделить какую-то одну группу и признать именно ее отвечающей подлинной природе науки; более того, даже если суммировать исторически реализовавшиеся совокупности функций, это еще не охватит всего спектра тех возможностей, которые могут раскрыться в последующем бытии науки. Поэтому, на наш взгляд, науку следует понимать как такую форму жизни и развития культуры, для которой характерна не только внешняя обусловленность, но и внутренняя значимость. Конечно, наука служит (по крайней мере должна служить) обществу и человеку; но она является и полем реализации сил, способностей и устремлений общественного человека.
2*
35


Мы подчеркиваем эту сторону вопроса, поскольку то или иное понимание науки и, следовательно, механизмов ее взаимосвязи с другими социальными институтами оказывает решающее влияние на саму возможность серьезной постановки и обсуждения ее социальноэтических проблем. Если, скажем, научное знание и деятельность ученых рассматриваются лишь как средство, необходимое для обеспечения прогресса техники, то вопрос о социальной ответственности науки во многом теряет смысл; речь тогда может идти об ответственности лишь тех, кто определяет направления развития техники. Ведь в таком случае деятельность в сфере науки должна строиться исключительно на основе требований и задач, диктуемых извне, а при такой трактовке выхолащивается все богатое и многогранное внутреннее содержание научной деятельности.
Наука действительно служит потребностям общества, причем самым разнообразным. Но это возможно лишь постольку, поскольку эти потребности осознаются наукой в качестве ее внутренних стимулов, становятся ее собственными импульсами. Наука может выполнять определенные социальные функции лишь постольку, поскольку сама существует и воспроизводится в обществе, не растворяясь при этом в нем и не теряя своей специфичности и своеобразия.
Как и любой социальный институт, наука в присущих ей формах отражает тенденции и противоречия общественного развития. В силу этого и сама она в своих социальных и человеческих проявлениях не может рассматриваться как нечто исторически неизменное, всегда
36


тождественное самому себе. В свое время В. И. Ленин высмеивал рассуждения социоло- гов-народников об «обществе вообще» и «прогрессе вообще». В каком-то смысле это можно отнести и к науке: нет «науки вообще», и сегодня наука совсем не такая, какой она была век или даже полвека назад. Это совершенно очевидно, если речь идет о содержании и объеме знаний, но это справедливо и в том смысле, что наука прошла большой путь социального развития и приобрела новые функции, в результате чего существенно изменился и весь ее облик, и характер взаимосвязей с обществом. Можно сказать, что она динамична в двух отношениях: ее динамизм, связанный с беспрестанным поиском нового, с критическим отношением к имеющемуся знанию, накладывается на динамизм, обусловленный ее социальным развитием как в высшей степени подвижного института современного общества. Этот динамизм науки отражает и в определенной мере обусловливает динамизм общества, в котором она играет столь значимую роль.
Говоря о современной науке в ее взаимодействии с другими социальными институтами, можно выделить три группы выполняемых ею функций. Речь идет, во-первых, о функциях культурно-мировоззренческих, во-вторых, о функциях науки как непосредственной производительной силы и, в-третьих, о том, что наука все шире используется при решении многообразных проблем, возникающих в ходе общественного развития. Порядок, в котором мы перечисляем эти группы функций, в сущности, отражает исторический процесс формирования и расширения социальных функций науки,
37


возникновения и упрочения все новых каналов ее взаимодействия с обществом.
В период становления науки как особого социального института (а это период кризиса феодализма, зарождения буржуазных общественно-экономических отношений и формирования капитализма, т. е. эпоха Возрождения и новое время) ее влияние обнаруживалось прежде всего в сфере мировоззрения, где в течение всего этого времени шла острая и упорная борьба между теологией и наукой.
В эпоху средневековья теология постепенно завоевала положение верховной инстанции, призванной обсуждать и решать коренные мировоззренческие проблемы, такие, как вопрос о строении мироздания и месте человека в нем, о смысле и высших ценностях жизни и т. п. В сфере зарождавшейся науки оставались проблемы более частного и «земного» порядка. В соответствии с концепцией двойственной истины, разработанной в недрах схоластически- теологического мышления, теология занималась наиболее кардинальными и «возвышенными» вопросами, решение которых видела в откровении, в высказываниях авторитетов, тогда как знание о вещах мирских, «низменных», непосредственно окружающих человека, не представляло для нее интереса.
Такое разделение «сфер влияния» оставляло определенные возможности для развития научного знания, хотя рано или поздно наука должна была выйти за рамки, предписанные ей религиозным мировоззрением (впрочем, и впоследствии она не была склонна ограничиваться извне задаваемыми рамками). Как известно, впервые это произошло в связи с со¬
38


зданием гелиоцентрической системы Коперпи- ка. Тот факт, что именно она послужила поводом для первого резкого столкновения науки и теологии, в известной мере был случайным, поскольку геоцентризм оказался одним из опорных пунктов христианского учения. Ведь в принципе вопрос об отношении Земли и Солнца мог и не стать осью мировоззрения. В конце концов современное богословие сумело перестроить свои теоретические схемы таким образом, что они вообще оказались замкнутыми, «непробиваемыми» по отношению к аргументам, ориентированным на эмпирически данное, проверяемое опытным путем. А тогда случилось так, что прорыв произошел на почве астрономии, хотя мог, наверное, произойти и в другой области; важно здесь то, что назревал он по широкому фронту и не мог не принять характер открытого столкновения.
Коперниковским переворотом наука впервые оспорила у теологии ее право монопольно определять формирование мировоззрения. Именно это стало первым актом в процессе проникновения научного знания и научного мышления в структуру деятельности человека и общества; именно здесь обнаружились первые реальные признаки выхода науки вовне, в мир размышлений и устремлений человека. Занятия наукой, до тех пор казавшиеся (а в какой- то мере и действительно бывшие) чем-то сродни алхимии или астрологии, являвшиеся уделом одиночек, вдруг стали вызывать живой общественный интерес. Здесь, конечно, еще не может быть и речи о сколько-нибудь прочном внедрении науки в обыденное сознание широких слоев населения — мы имеем в виду лишь
39


то, что в глазах образованных людей наука начала выступать как самостоятельная сфера деятельности. Благодаря этому открылась возможность воспринимать научные занятия как достойное жизненное призвание человека, или, говоря в более общем плане, началась институционализация науки.
Не следует, конечно, забывать, что выдвижение теории Коперника явилось хотя и очень важным, но лишь одним из первых шагов в процессе завоевания наукой ведущих позиций в формировании мировоззрения. Должно было пройти немало времени, вобравшего в себя множество самых драматических эпизодов, таких, как сожжение Дж. Бруно, отречение Г. Галилея, идейные конфликты в связи с эволюционным учением Ч. Дарвина, прежде чем наука смогла выступать как решающая инстанция в вопросах первостепенной мировоззренческой важности, касающихся структуры материи и строения Вселенной, возникновения и сущности жизни, происхождения человека и т. д. Еще больше времени потребовалось для того, чтобы предлагаемые наукой ответы на эти и другие вопросы стали элементом общего образования. Без этого научные представления не могли превратиться в составную часть культуры общества, а язык науки —- приобрести статус универсального языка \ открывающего  11 Универсального не в том смысле, что он позволяет выразить любое содержание, обсуждать любые проблемы и потому должен вытеснить другие языки, а только в том смысле, что то содержание, которое можно выразить с его помощью, в принципе будет воспринято аналогично и адекватно людьми, обладающими различным жизненным опытом, ценностными установками и т. д.
40


возможность для плодотворного общения людей разных народов, рас, вероисповеданий. Такой сложный и тернистый путь должна была пройти наука в своем развитии, чтобы взять на себя выполнение культурно-мировоззренческих функций.
Этот путь, приведший к завоеванию наукой прочного авторитета в сфере культуры,— одна из составляющих общего процесса развития науки и укрепления ее связей с жизнью общества. Возрастание ее культурно-мировоззренческой роли не могло не сопровождаться формированием новых оценок науки в общественном сознании, а также развитием ее самосознания, т. е. воззрений на смысл и задачи научной деятельности, на ее общественную значимость. Наиболее отчетливо это выразилось в представлениях, сложившихся в эпоху Просвещения. Если прежде господствовал взгляд на научные знания как на то, что доступно только избранным и открывает им путь к благу, то просветители существенно раздвинули рамки социального воздействия науки. Видя в невежестве и суевериях основной источник всех пороков и зол в обществе, они считали распространение научных знаний среди широких слоев населения решающим средством достижения социальной справедливости и разумного общественного устройства.
Просветители, как известно, не видели и даже не искали материальных сил, способных привести к достижению совершенного общественного порядка. С их точки зрения, свет научного знания сам по себе, автоматически должен был проложить путь к переустройству общества на началах разума, добра и сиравед-
41


ливости1. Довольно скоро в связи с общим разочарованием в итогах Великой французской революции идеология Просвещения начала терять свои позиции. Однако укрепившееся в ее недрах понимание научного знания как самоценного и общественно значимого блага еще долго являлось никем не оспариваемой предпосылкой, исходя из которой обсуждалась социальная роль науки. Иначе говоря, расширение объема научного знания представлялось целью, не требующей какого-либо внешнего оправдания, а лозунг «абсолютной свободы исследования» — не вызывающим сомнений. Всякое выступление против этих установок воспринималось не иначе как обскурантизм. Дело подчас доходило до абсолютизации культурномировоззренческих возможностей науки. Утверждалось, в частности, что только научное (точнее, естественнонаучное) знание может служить надежным ориентиром в человеческой деятельности. Тем самым отрицалась мировоззренческая значимость таких форм общественного сознания, как искусство, философия, идеология. Впоследствии на этой почве и возник сциентизм, считающий науку единственно достойной формой культуры и третирующий все, что выходит за рамки узко понятой научной строгости и рациональности.
После этого краткого исторического экскурса можно поставить ряд вопросов. Во-первых,
1 На первый взгляд особняком здесь стоит фигура Ж.-Ж. Руссо, считавшего, что развитие наук и искусств никак не способствует улучшению нравов. Но и его позиция всецело оставалась в рамках воззрений, ограничивающихся учетом лишь культурно-мировоззренческой роли науки и научного знания.
42


продолжает ли наука выполнять культурномировоззренческие функции в современном мире? Ответ представляется очевидным: культурно-мировоззренческая роль науки, ее значимость для определения перспектив развития человека и человечества не только не уменьшаются, но, напротив, возрастают. Сегодня, однако, с предельной ясностью обозначилась недостаточность односторонней ориентации на науку в мировоззренческом плане, необходимость единства науки с другими формами культуры, хотя на пути достижения такого единства предстоит сделать еще очень многое; более того, само понимание этого единства, как и способов его достижения, далеко не является ясным.
Во-вторых, сохраняется ли сегодня тот тип самосознания науки, который основан на идущем от Просвещения (и даже от более ранних времен) представлении о науке как о силе, воздействующей на жизнь общества только в культурно-мировоззренческом отношении? И здесь ответ является утвердительным. Как мы увидим при конкретном анализе дискуссий но этике науки, такая позиция еще сохраняет довольно значительное влияние. Именно ее сторонники ограничивают, например, проблему ответственности ученых, науки перед обществом ответственностью лишь за точность и достоверность результатов исследований.
Наконец, в-третьих, соответствует ли сегодня такой тип самосознания реальному положению науки в обществе? Здесь ответ должен быть отрицательным. Поскольку в современных условиях осуществление культурно-мировоззренческой функции — это лишь одна из сто¬
43


рон воздействия науки на общество, постольку ориентация исключительно на эту функцию ведет к односторонности в понимании их соотношения, не позволяет увидеть проблемы социальной ответственности ученого во всей их глубине, противоречивости и драматизме, заставляет ограничиваться поверхностными их трактовками и решениями.
В эпоху формирования рассматриваемого типа самосознания науки в нем выражался гуманистический, антидогматический пафос, и в этом — истоки той привлекательности, которую он сохраняет до сих пор. Однако в новых, принципиально изменившихся условиях слепая приверженность этой позиции оказывается уже не чем иным, как разновидностью догматизма. Отказываясь серьезно обсуждать проблему социальной ответственности или ограничивая ее одним лишь аспектом достоверности научных данных, сторонники такого подхода оказываются безоружными перед лицом тех социальных сил, которые используют науку в антигуманных целях, для порабощения человека. Очевидно, что сохранение гуманистического пафоса науки предполагает рассмотрение взаимоотношений ее с обществом в более широкой перспективе, соответствующей тому месту, которое наука реально занимает в общественной жизни и которое сегодня в существенной степени определяется ее функциями как непосредственной производительной силы.
Нашему современнику такая роль науки часто представляется первейшей, изначальной, а ее тесные связи с техникой воспринимаются как нечто самоочевидное. И это понятно, если учитывать беспрецедентные масштабы и тем%
44


пы современного научно-технического прогресса, результаты которого проявляются во всех областях жизни и во всех сферах деятельности человека. Однако при историческом рассмотрении картина предстает в ином свете. Процесс превращения науки в непосредственную производительную силу впервые был зафиксирован и проанализирован К. Марксом в середине прошлого века, когда синтез науки, техники и производства был не столько реальностью, сколько перспективой.
В период становления науки как социального института вызревали материальные предпосылки для осуществления такого синтеза, создавался необходимый для этого интеллектуальный климат, вырабатывался соответствующий строй мышления. Теоретическая наука нового времени, и прежде всего теоретическое естествознание, сосуществовала с «мирской» наукой — сводами эмпирических правил, рецептов технической деятельности и канонов ремесленного искусства. Эта «наука» (а точнее, комплексы, блоки знания, обслуживавшего различные виды практической деятельности) формировалась и развивалась на основе разнородных критериев, преимущественно утилитарных, но также эстетических (например, стилевых) и даже нравственных. Однако мы не можем отнести к ним те специфические теоретические критерии, на которые непременно должна опираться наука.
Конечно, научное знание и тогда не было изолировано от техники, но связь между ними носила явно односторонний характер. Некоторые проблемы, возникавшие в ходе развития техники, становились предметом научного ис¬
45


следования и даже давали начало целым научным дисциплинам. Так было, например, с гидравликой, с термодинамикой и др. Сама же наука мало что давала практической деятельности — технике, медицине, сельскому хозяйству. И барьеры существовали не только со стороны науки (если иметь в виду, скажем, уровень развития научных знаний), но и со стороны практики, которая не умела, да и не испытывала потребности опираться на завоевания науки или даже просто систематически учитывать их. В общем и целом вплоть до середины XIX в. случаи, когда результаты науки находили практическое применение, были эпизодическими и не вели ко всеобщему осознанию и рациональному использованию тех огромных возможностей, которые сулило практическое использование результатов научных исследований.
Со временем, однако, стало очевидным, что сугубо эмпирическая основа слишком узка и ограниченна для того, чтобы обеспечить непрерывное развитие производительных сил, прогресс техники, совершенствование средств производственной деятельности. В поисках источника, который обеспечивал бы устойчивый поток технических нововведений, мысль инженеров и изобретателей все чаще обращалась к научному знанию. В результате довольно быстро выяснилось, что, казалось бы, абстрактные научные исследования могут давать вполне конкретный и осязаемый практический эффект, доступный количественному учету. Было осознано, что наука может выступать мощным катализатором процесса непрерывной рационализации средств производственной деятельно¬
46


сти, который уже начался и становился все более необходимым. Осознание этого резко изменило отношение к науке и явилось существенной предпосылкой для ее решающего поворота в сторону практики, материального производства. Характерно, что здесь, как и в культурно-мировоззренческой сфере, наука недолго ограничивалась подчиненной ролью и довольно быстро выявила свой потенциал революционизирующей силы, меняющей облик и характер производства. Уже в конце прошлого столетия возникли такие отрасли промышленности, как фармакологическая, электротехническая, производство удобрений, ядохимикатов и др., основанные в первую очередь на прямом применении достижений науки.
Эта новая группа функций науки еще должна была получить социальное оформление и закрепление. Ведь даже к началу нашего века связь науки и производства строилась хотя и на относительно широкой, но все же не очень надежной основе. В одних случаях инженерам удавалось извлечь из багажа научного знания то, что позволяло решить стоявшую перед ними проблему, в других — ученый мог обнаружить эффект, который с выгодой и без особых хлопот можно было использовать на практике. В общем наука и техника взаимодействовали чисто внешним образом — связь между ними не была еще институционализированной, т. е. социально организованной, в основе ее лежала совокупность удачных находок.
В XX в. наряду с механизмом свободного поиска (который и сейчас остается мощным резервом принципиальных научных открытий, позволяющих создавать новые или радикально
47


перестраивать существующие отрасли производства) возникла и новая сфера научной (или научно-технической) деятельности — прикладные исследования и разработки. Массовый характер приобрело привлечение ученых в лаборатории и конструкторские отделы промышленных предприятий и фирм. Деятельность ученого строится здесь на индустриальной основе: перед ним ставятся конкретные задачи, диктуемые не логикой развития той или иной научной дисциплины, а потребностями совершенствования техники. Научное знание теперь жизненно необходимо не просто для технического прогресса вообще, а для развития конкретных сфер производства, повышения технической и экономической эффективности конкретных отраслей и предприятий.
Создание постоянных каналов для практического использования научных знаний (а нечто подобное возникает вслед за промышленностью и в других отраслях материального производства и даже за его пределами) имеет значительные последствия для обеих сторон. Если говорить о науке, то наряду с тем, что она получает новый мощный импульс для своего развития, поскольку «применение науки к непосредственному производству само становится для нее одним из определяющих и побуждающих моментов» *, она обретает и такие формы организации, которые намного облегчают внедрение ее результатов в практику. И практика, со своей стороны, все более явно ориентируется на устойчивую и непрерывно расширяющуюся связь с наукой. Для современного произ-  11 	Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. И, с. 212.
48


водства (и не только для него)' научное знание, повышающее его эффективность, становится не просто желательным; все более широкое применение этого знания выступает теперь как обязательное условие самого существования и воспроизводства многих видов деятельности, возникших в свое время вне всякой связи с наукой, не говоря уже о тех, которые ею порождены. Очень многое в жизни современного общества опирается на научное знание, как уже накопленное, так и на то, которое еще предстоит получить.
Таким образом, по мере превращения в непосредственную производительную силу наука становится все более необходимым источником средств практической деятельности. Естественно, что и эти функции науки находят свое отражение в ее самосознании, хотя такое отражение отнюдь не является зеркальным, тем более что и сам процесс превращения науки в производительную силу, установления ее связей с техникой и производством пока что, по всей видимости, только еще развертывается.
Роль науки как производительной силы отражается в ее самосознании двойственным образом. С одной стороны, возникает точка зрения, сторонники которой, исходя из огромнейших возможностей науки в оснащении практики поистине неисчерпаемым многообразием средств, считают, что сам по себе научно-технический прогресс вне зависимости от социальных условий достаточен для решения всех социальных и человеческих проблем. Такой подход, абсолютизирующий возможности науки и техники, оказывается весьма привлекательным для
49


технократических концепций. С другой стороны, широкое вовлечение ученых в прикладные исследования и разработки, индустриализация науки и превращение ее в массовую сферу деятельности — все это нередко осознается как умаление социальной роли науки и ученых, которые становятся винтиками гигантского механизма производства. Тем самым отрицается внутренняя ценность и собственная значимость научной деятельности вообще, а гуманистические идеалы воспринимаются как устаревшее достояние «малой науки» прошлого, совершенно не имеющее отношения к современной большой науке.
В целом обе эти точки зрения являются односторонними, поскольку из всего многообразия взаимосвязей науки и общества принимают во внимание лишь связи науки с техникой. Поэтому вполне закономерны те контрнаучные движения, которые в последние годы сопровождают и даже вытесняют в общественном сознании буржуазных стран указанные формы самосознания науки. И если приверженцы данных точек зрения склонны умалять или вовсе отрицать проблему социальной ответственности ученых, то коитрнаучные движения, напротив, гипертрофируют эту ответственность, считая науку виновной во всех тех противоречиях и бедах, с которыми сталкивается сегодня буржуазное общество. Такой подход, однако, представляется не менее односторонним. Для того чтобы быть адекватным, самосознание науки должно в равной мере учитывать как ее культурно-мировоззренческие функции, так и присущую ей роль непосредственной производительной силы. Это — необходимое ус¬
50


ловие и для правильного восприятия сегодняшних проблем этики науки.
Расширение функций науки как производительной силы в условиях научно-технической революции сопровождается и качественным их преобразованием. Мы уже отмечали, что научные знания, соединяясь с техникой, используются для создания многообразных средств деятельности, прежде всего производственной, а также относящейся к другим сферам общества. Сциентистски-метафизическое мышление склонно истолковывать это в том смысле, что, ограничиваясь лишь сферой средств, наука якобы непричастна к целям совокупной деятельности общества, к сфере целеполагания. Научная деятельность понимается поэтому как нейтральная в социальном плане; отсюда делается вывод, что она внутренне пассивна по отношению к внешним силам, использующим ее как во благо, так и во зло.
Однако реальное соотношение целей и средств в деятельности человека и общества носит диалектический характер. Цели, которые ставит перед собой общество или социальная группа, порождаются самим ходом исторического движения. Определяя те или иные цели, общество ориентируется на уже имеющуюся совокупность средств деятельности. Как отмечал К. Маркс, «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления» К  11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 7,
51


Следовательно, характер и масштабы человеческой деятельности, ее цели и задачи в решающей степени зависят от тех средств, которые созданы в ходе исторического развития человечества. И если поставленная цель обусловливает выбор средств для ее достижения, то и совокупность наличных средств деятельности предопределяет спектр реально достижимых в данных условиях целей.
Таким образом, наука, будучи источником разнообразных средств деятельности, участвует в силу этого и в определении тех целей, которые ставит перед собой общество, т. е. выступает в качестве не только производительной, но и социальной силы. Это со всей очевидностью обнаруживается, когда научные данные и методы используются для разработки крупномасштабных планов и программ социального и экономического развития. При составлении каждой такой программы, определяющей, как правило, цели деятельности многих предприятий, учреждений и организаций, принципиально необходимо непосредственное участие ученых. Существенно также, что ввиду комплексного характера подобных планов и программ их разработка и осуществление предполагают взаимодействие общественных, естественных и технических паук.
Впервые в истории нашей страны наука начала выступать в этой функции, когда в ходе реализации намеченного В. И. Лениным плана научно-технических работ было предпринято комплексное изучение района Курской магнитной аномалии, залива Кара-Богаз- Гол, производительных сил Севера и т. д. Эти исследования имели целью решение как эко¬
52


комических, так и собственно социальных задач. «Они были ориентированы не только на исследование природных ресурсов этих районов, но и на изучение их экономической специализации и возможных перспектив развития, этнического и социального состава населения, культурных и исторических традиций» К
Во второй половине нашего века такой комплексный подход, опирающийся на использование методов и данных науки в решении крупных социально-экономических, научно-технических, культурно-воспитательных проблем, стал широко применяться. Большой размах приобрела разработка методологии составления и реализации комплексных программ. Получают развитие исследование операций, теория принятия решений, программпо-целевой метод управления, системный анализ, методика «планирование — программирование — финансирование» и др. Характерно, что возможности и направленность применения научных методов в решении крупномасштабных проблем, стоящих перед обществом, в существенной степени зависят от природы социального строя. В капиталистических странах частная собственность на средства производства является тормозом на пути использования научного потенциала для решения острых социальных проблем. Поэтому там методы программирования применяются главным образом крупными корпорациями, заинтересованными в увеличении своих прибылей, либо в таких сферах, где ведущая роль принадлежит государству, прежде всего в сфере про-  11 Федосеев II. II. Философия и интеграция паук.— Методологические проблемы взаимодействия общественных, естественных и технических наук, с. 18.
53


изводства вооружений. Социалистические страны, напротив, имеют все возможности для использования этой новой роли науки при решении задач общественного развития — в области экономики, социальных отношений, общественного здравоохранения, образования и воспитания и т. д. Как подчеркивается в новой редакции Программы КПСС, наука играет все возрастающую роль «в развитии производительных сил и совершенствовании общественных отношений, создании принципиально новых видов техники и технологии, в повышении производительности труда, освоении недр земли, океана, космоса...» К Ускорение прогресса науки и техники — главный рычаг повышения эффективности общественного производства.
Очень важную социальную роль играет наука в решении глобальных проблем современности. В качестве примера рассмотрим под этим углом зрения экологическую проблематику.
Вряд ли кто будет оспаривать, что бурный научно-технический прогресс составляет одну из главных причин таких опасных явлений, как вызывающее тревогу истощение природных ресурсов планеты, растущее загрязнение воздуха, воды, почв. Следовательно, мы вправе сказать, что наука весьма причастна к тем радикальным и далеко не безобидным изменениям, которые происходят сегодня в среде обитания человека. Этого не скрывают и сами ученые. Напротив, именно они были в числе тех, кто стал первым подавать сигналы тревоги, именно они первыми увидели симптомы надвигающегося кризиса и привлекли к этой теме внимание общественно-  11 Программа Коммунистической партии Советского Союза, с. 56.
54


сти, политических и государственных деятелей, хозяйственных руководителей. Научным данным отводится ведущая роль и в определении масштабов экологической опасности.
Наука в данном случае отнюдь не ограничивается созданием средств для решения поставленных перед ней извне целей, но и сама обнаруживает проблему, причем проблему прежде всего социальную, касающуюся всех и каждого и лишь вследствие этого — научную. Наука не только изумляет человека своими тайнами, обслуживает его плодами своих открытий и привлекает своими перспективами, но и заставляет его беспокоиться за будущее, требует от него решений и действий. И возникновение экологической опасности, и ее обнаружение, первые формулировки проблемы и последующие ее уточнения, выдвижение целей перед обществом и создание средств для их достижения — все здесь самым тесным образом связано с наукой.
Эти новые, только еще начинающие обнаруживаться функции науки не могут не сказываться на ее самосознании. Перед их лицом становится особенно очевидной односторонность как той позиции, которая фиксирует внимание лишь на культурно-мировоззренческих функциях науки, так и точек зрения, рассматривающих науку и научное знание чисто прагматически, как средство решения лишь техникоэкономических задач. Научно-техническая революция ставит общество в целом и науку в частности перед дилеммой: либо пассивно приспосабливаться к прогрессу науки и техники, по возможности сглаживая его негативные последствия, либо активно воздействовать на его ход и направленность, превращая его в один из
55


магистральных путей социального прогресса и развития личности. Разумеется, научно-технический прогресс явление социальное по своей сути; его темпы и направления всегда определяются законами жизни и развития общества. Дело, однако, в том, что в одних случаях эти законы действуют стихийно, а в других — общество получает возможность реально воздействовать на научно-технический прогресс, превращая его в необходимую часть собственного развития и сводя к минимуму, а в идеале и вообще исключая его негативные последствия.
Таким образом, в условиях научно-технической революции происходит сближение и даже наложение культурно-мировоззренческих функций науки и ее функций как непосредственной производительной силы, что ведет к качественному преобразованию всех ее социальных функций, к превращению ее в социальную силу В этом качестве наука оказывает комплексное воздействие на общественную жизнь, особенно интенсивно затрагивая технико-экономическое развитие, социальное управление и те социальные институты, которые участвуют в формировании мировоззрения.
Многие мыслители прошедших времен ждали от научного знания ответов на вопросы о смысле бытия, месте человека в мире, правильном устройстве человеческой жизни — именно в этом виделось практическое предназначение науки. Однако теперь ее мировоззренческая роль выявилась прежде всего в том, что ее развитие, ее проникновение в жизнь общества и в  11 См.: Сенокосов Ю. П., Юдин Э. Г. Социальное знание и социальное управление.— Вопросы философии, 1971, № 12.
56


мир человека во многом определяют специфические для нашего времени контекст и форму обсуждения этих вопросов. Именно воздействие науки на человека и на общество оказывается сегодня тем фоном, на котором с особой четкостью актуализируются эти вечные вопросы, на котором они звучат в высшей степени современно. Проникнув в структуру деятельности, так сказать, «снизу», со стороны средств, и укоренившись здесь, наука довольно скоро начала затрагивать и самые основания деятельности. Участие науки теперь далеко не ограничивается той стадией, когда смысл и цель деятельности уже заданы, очерчены и определены, надо лишь найти надлежащее средство; она заявляет о себе и в момент определения смысла и выбора цели. Конечно, это проникновение науки в жизнь общества не означает, что она внедряется в различные сферы деятельности человека, вытесняя их собственное, специфическое содержание, хотя подобные взгляды существуют и сегодня в самых разнообразных формах: от трактовки искусства как способа передачи информации или сведения его на уровень средства для развития творческого воображения ученого до ограничения функций философии анализом и обобщением последних достижений частных наук, т. е. лишь содействием дальнейшему приращению конкретно-научных знаний.
Нет никакой необходимости впадать в крайность, чтобы констатировать принципиальную значимость для человека и общества тех социальных функций, которые выполняет наука в современном мире. А это означает не только то, что развитие науки сталкивает нас с социально значимыми проблемами, но и то, что
57


оценка этого развития во всем его объеме и в отдельных его проявлениях с точки зрения интересов человека и человечества, с точки зрения социальной ответственности науки и ученых за обеспечение этих интересов жизненно необходима. И чем более широким и многоплановым окажется проявление социальных функций науки, чем более глубоко это будет осознаваться учеными и влиять на общественное мнение, тем более важным для развития самой науки станет обсуждение мировоззренческих, гуманистических, а также социально-этических аспектов научного знания и научной деятельности.
Марксистско-ленинское учение о науке как социальном институте весьма далеко и от сциентистских, технократических подходов, и от односторонней антисциентистской «критики науки», распространенных сегодня на Западе. Оно становится теоретической основой научно- технической политики при социализме, в которой воедино связывается действие факторов экономического, социально-политического и духовного характера, причем на первый план выходит целостное развитие самого человека как цель и один из решающих факторов прогресса.
В связи с этим особенно важны более глубокое осмысление значения современной науки в широком социальном контексте, выявление ее человеческого измерения и анализ вытекающих отсюда новых проблем, требующих новых решений, не имеющих порой аналогов в истории научно-технического развития. Это позволит более целенаправленно решать и общую задачу ускорения научно-технического прогресса.


Глава 2
НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ И ЦЕННОСТИ: ЧЕЛОВЕК КАК СУБЪЕКТ И ОБЪЕКТ НАУКИ; ГУМАНИСТИЧЕСКОЕ «ИЗМЕРЕНИЕ» И СОЦИАЛЬНО-ЭТИЧЕСКИЕ ПРИНЦИПЫ (РЕГУЛЯТИВЫ) ПОЗНАНИЯ
Мы обсуждали до сих пор преимущественно социальные и культурно-мировоззренческие функции науки, в которых находят свое выражение вовлеченность науки в текущую жизнь общества, ее причастность ко многим фундаментальным проблемам, стоящим сегодня перед человечеством. Теперь следует выявить отнесенность научного познания непосредственно к человеку как к субъекту и объекту науки, а это с неизбежностью ведет к рассмотрению ценностных аспектов научного познания, его человеческого «измерения», принципов, выступающих в форме его своеобразных регулятивов. Такие трактовки научного познания, которые разрывают эту связь, существенно обедняют, а подчас и вообще делают невозможным обсуждение этических проблем науки. Поэтому для того, чтобы заложить необходимую основу для конструктивного рассмотрения этих проблем и анализа ведущихся по ним дискуссий, требуется раскрыть конкретную природу связи познания и ценностей.
Прежде всего следует отметить то обстоятельство, что научное познание представляет
59


собой деятельность, которую может осуществлять только человек, пусть вооруженный сложнейшей техникой и входящий в большой исследовательский коллектив, но именно человек. Это представляется самоочевидным, однако отсюда можно сделать ряд существенных выводов 1. Ближайший из них: знание вообще и научное знание в частности может порождаться лишь теми способами и средствами, которые определяются конституцией человека, его интеллектуальными и психофизиологическими характеристиками, такими, как объем памяти, устройство и разрешающая способность органов чувств и т. п. Бесспорно, люди различаются по этим характеристикам, которые к тому же могут быть в довольно широких пределах развиты путем воспитания и тренировки. Бесспорно и то, что человек создает различные технические средства, пользуясь которыми он расширяет диапазон своих познавательных возможностей. Тем не менее в процессе порождения знания познаваемое содержание, которое так или иначе «проецируется» на специфически человеческий аппарат познания, всегда должно быть приведено к нему как к общему знаменателю, т. е. быть соразмерно человеку, его возможностям.
Указанная особенность научного знания диалектически связана с его направленностью вовне, с наличием существующего независимо от
1 О некоторых важных следствиях, вытекающих из этого обстоятельства, см.: Петров М. К. Природа и функции процессов дифференциации и интеграции в научном познании.— Методологические проблемы взаимодействия общественных, естественных и технических наук. М., 1981.
60


познающего субъекта содержания. Но это значит, что по своим глубочайшим основаниям, по своему происхождению знание не может быть внеположенным по отношению к человеку. Следовательно, такая внеположенность, несоизмеримость, чуждость знания должны быть отнесены к особенностям его функционирования в том или ином социальном контексте (когда, например, оно воспринимается людьми воплощенным в непонятных, «непрозрачных» для них технических устройствах или социальных установлениях, т. е. когда путь от актов познания до материального воплощения его результатов скрыт от них, а непосредственно они имеют дело с уже опредмеченным знанием).
Другой важный вывод: научное познание, исследование, будучи человеческой деятельностью, всегда является деятельностью конкретного познающего субъекта, причем деятельностью духовной, в высших своих проявлениях требующей напряжения всех творческих сил человека, всех его познавательных способностей 1. Новое знание — это всегда скачок, выход за пределы уже познанного, и он не может быть
1 В условиях современной большой науки, обретшей массовые масштабы сферы деятельности, научный работник зачастую ограничен выполнением узкого круга профессиональных функций. Употребляя термин «исследование», мы хотим подчеркнуть, что имеем в виду относительно ограниченный и целостный акт (или цикл) познавательной деятельности, в котором определение цели или задачи и выбор средств для ее решения входят в компетенцию самого субъекта, планирующего и осуществляющего данный акт. При этом в исследовании всегда участвует по крайней мере один такой конкретный субъект (даже если оно длится несколько лет и в нем заняты большие коллективы научных работников).
61


осуществлен познавательными способностями самими по себе, а доступен лишь человеку как целостному существу, применяющему в своей познавательной деятельности эти способности.
Здесь необходимы некоторые пояснения. Кант, как известно, резко разграничил чистый, или теоретический, и практический разум, стремясь выделить сферу, в которой чистый разум автономен, и вместе с тем показать, что он не может выйти за пределы этой сферы, ибо имеет дело лишь с явлением, а не с «вещью в себе». В дальнейшем неокантианцы и позитивисты, отбросившие «вещь в себе», абсолютизировали ограниченность сферы чистого разума, т. е. научного теоретического мышления. В их концепциях в качестве субъекта познания выступает, по существу, не человек, как таковой, обладающий познавательными способностями, интересами, стремлениями, волей, а некая абстракция, «чистый» субъект, существующий лишь в рамках «чистого» познавательного, т. е. теоретического, отношения к объекту1. Между тем, как писал К. Маркс, «люди никоим образом не начинают с того, что «стоят в этом теоретическом отношении к предметам внешнего мира»... Они начинают с того, чтобы... не «стоять» в каком-нибудь отношении, а активно действовать...»1  2
В идеалистических трактовках познания абсолютизируется то обстоятельство, что научная деятельность, поскольку она требует высокоспециальной подготовки и регулируется специфическими нормами и установками, предпола¬
1 См.: Лекторский В. А. Субъект, объект, познание. М., 1080.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 377.
62


гает особым образом организованное приложение человеческих сил и способностей. К тому же принятый стиль изложения результатов познавательной деятельности в учебнике, монографии, специальном научном журнале и т. п. отличается, как правило, максимально обезличенным представлением этих результатов К В связи с этим идея некоторых кибернетиков о возможности замены ученых компьютерами, способными к познавательной деятельности, может показаться не такой уж нелепой.
Однако представление о научном познании как всего лишь о приложении, говоря словами К. Маркса, «определенным образом выдрессированной силы природы»1  2 открывает весьма ограниченные возможности для понимания всей глубины, многоплановости, диалектической противоречивости познавательной деятельности. Лишь в том случае, если мы прослеживаем логически спрямленную цепь уже объективированных результатов этой деятельности, мы можем удовлетвориться абстракцией «познающего субъекта» как лишенного плоти и крови обладателя только тех частичных функций, которые нужны для реализации столь же абстрактного «познавательного отношения». И лишь при таком представлении о научном познании можно говорить о его полной изолированности от
1 Английские социологи науки Дж. Гилберт и М. Малкей в книге «Открывая ящик Пандоры» (Gilbert G., Mulkay М. Opening Pandora’s Box. Cambridge, 1984) систематически прослеживают глубокие различия между тем, как ученые характеризуют свою деятельность в научных публикациях, с одной стороны, и в повседневном неформальном общении — с другой.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. II, с. 110.
63


ценностей, от всего содержания человеческого бытия.
Понимая науку как «функциональную подсистему», взаимодействующую с остальными подсистемами чисто внешним образом, мы неизбежно приходим и к пониманию научного познания как действия частичного субъекта. Но в той мере, в какой научное познание выступает в качестве творческой деятельности, оно требует от человека всей полноты его сущностных сил; вместе с тем оно является одним из созданных человеческой культурой средств для развития и реализации этих сил. Поэтому любой конкретный результат познавательной деятельности не сводится к бесстрастной регистрации той или иной стороны окружающего мира; он всегда представляет собой человеческое достижение и достояние, решение человеком им же самим поставленной и осмысленной задачи. В отличие от компьютера, решающего задачи, поставленные программистом, конкретный познающий субъект может решать проблему, даже поставленную перед ним извне, лишь тогда и постольку, когда и поскольку он осознает ее как свою собственную, т. е. когда он сам поставит перед собой эту цель. Но если познавательная деятельность есть деятельность целенаправленная и целеосознанная, то она неизбежно приобретает и нравственно-этическое содержание. Независимо от того, каким образом в том или ином случае происходит осознание цели — путем апелляции к логике развития науки, или к нуждам общества, или к запросу работодателя, или как-то иначе,— главное, что акт познания погружается тем самым в ценностно заряженную, а не ценностно нейтральную атмосферу.
64


Человеческие характеристики научного познания выражаются не только в том, что оно осуществляется человеком, но и в том, что оно осуществляется для человека. Здесь имеются в виду не практически-прикладные функции науки (о них уже шла речь в предыдущей главе), а то обстоятельство, что знание, которое получает субъект, должно быть таким по своим свойствам, чтобы его могли воспринять и усвоить также и другие субъекты. В этой связи уместно привести слова К. Маркса: «Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т. п. деятельностью,— деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими,— даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек» К
Благодаря общественной природе научной деятельности научное знание соразмерно с человеком; оно должно быть в принципе доступно для человеческого восприятия, понимания и осмысления. Вместе с тем научное знание выступает как субстрат, по поводу которого осуществляется человеческое общение. Как правило, это общение специализированное, требующее особым образом подготовленных субъектов, но, во всяком случае, субъектов человеческих1  2. В этом отношении роль научного знания двойственна: с одной стороны, развивающаяся и дифференцирующаяся наука порождает все большее число узкоспециализированных научных сообществ, коммуникации между которыми чрезвычайно затруднены; с другой стороны, по мере того как
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 118.
2 О некоторых особенностях общения в сфере науки см.: Коммуникация в современной науке. М., 1976,
3 Заказ Jse 6185
65


научные знания становятся достоянием культуры — причем не только профессиональной и не только национальной, а входят в культурный фонд всего человечества,— наука становится фактором, открывающим широкие возможности для взаимопонимания между людьми. Последнее тем более существенно, что в условиях научно-технической революции непрерывно возрастает совокупность научных знаний, жизненно необходимых современному человеку для его деятельности в самых разных сферах, включая даже и сферу быта, и поступающих к нему через систему общего образования и просвещения.
Таким образом, получаемое субъектом знание о мире ориентировано на то, чтобы быть воспринятым другими субъектами. При этом уже не существенно, насколько осознается эта ориентированность самим субъектом,— ему не надо специально ставить перед собой такую цель, по крайней мере до тех пор, пока он занят собственно исследованием, а не изложением полученных результатов. Очевидно, такая особенность научного знания достигается за счет того, что сам процесс его получения регулируется методологическими нормами, которые каждый субъект не должен придумывать для себя заново, а может усваивать в ходе своей профессиональной подготовки. Но эта адресованность знания другим, то обстоятельство, что оно призвано воздействовать на других и вызывать у них тот или иной отклик, позволяет выявить в познавательной деятельности присущие ей аспекты социального взаимодействия, общественной деятельности. Итак, мы опять приходим к вопросам о связи научного познания и ценностей, о его социально-этических характеристиках.
66


Наука, в особенности современная, выступает не только как познание, осуществляемое человек ком, и как познание для человека. Она все в большей степени делает и самого человека объектом изучения. Мы не будем рассматривать все причины этого явления и следствия, вызываемые им в развитии науки и философии К Важно лишь подчеркнуть, что именно на этом участке сосредоточены те «болевые точки» современной науки, для понимания которых особенно необходимы средства социально-этического анализа; именно здесь обнаруживается невозможность и даже опасность как для науки, так и для человека разрыва связей между научным познанием и человеческими ценностями.
Оставляя в стороне рассмотрение различных (подчас противоположных) определений понятия ценности, истории развития этого понятия в буржуазной аксиологии, мы исходим из более или менее признанного среди марксистов определения, согласно которому ценность — это своеобразная форма проявления отношения между субъектом и объектом, когда свойства объекта подвергаются оценке в соответствии с тем, как они удовлетворяют потребности субъекта. Последние, будучи потребностями общественного субъекта, порождаются обществом, а следовательно, и оценка тех или иных материальных либо идеальных явлений действительности выступает как общественно значимая, позволяющая человеку свободно (па основе познанных закономерностей) ориентироваться в окружаю-  11 В этой связи см., например: Фролов II. Т. Прогресс науки и будущее человека. М., 1975; он же. Пер- снективы человека. М., 1979; 1983.
3*
67


щем мире и преобразовывать его в процессе творческой деятельности. Поскольку же деятельность человека имеет целенаправленный характер, она обладает н аксиологическими свойствами, благодаря ей осуществляется то, что еще должно стать соответствующим цели. Оценка становящегося явления через цель (отношение целесообразности) свидетельствует о единстве ценностного и научного подхода, поскольку целевой подход является одним из эффективных методов научного познания.
Это было блестяще показано К. Марксом, давшим характеристику особенностей практической трудовой деятельности, в процессе которой заранее поставленная цель как закон определяет и средства ее достижения. «Практическое созидание предметного мира,— писал он,— переработка неорганической природы есть самоутверждение человека как сознательного — родового существа... Человек производит даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее... Человек умеет производить по меркам любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету присущую мерку; в силу этого человек строит также и по законам красоты» 1.
Такой подход марксизм распространяет и на научную деятельность. Соответственно в марксистской аксиологии ценности не только не отделяются от научного познания, но рассматриваются в неразрывной связи и взаимодействии с ним. Основной принцип научного познания — принцип объективной истинности — органиче-  11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 93—94.
63


ски сочетается с наличием ценностных отношений и со стороны самого научного познания, направленного на достижение определенной цели (истины) соответствующими этой цели средствами, и со стороны общества, соотносящего науку в целом как специфически человеческое средство ориентации человека в мире со своими целями как утилитарно-практическими и нормативными или идеальными критериями при оценке научного познания.
Рассматривая научное познание и науку в целом под таким углом зрения, мы включаем ее прежде всего в сферу гносеологического анализа, в ходе которого устанавливается соответствие знания действительности. Хорошо известно определение В. И. Лениным объективной истины как такого содержания человеческих представлений, «которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества...»1. И все же: «Что есть истина?» Этот вопрос возникает здесь в том смысле, который мы связываем с аксиологическим отношением. Гегель поэтично говорило «дерзновениив поисках истины», о вере в могущество разума как первом условии научных (для него философских) занятий. «Человек,—утверждал Гегель,— должен уважать самого себя и признать себя достойным наивысочайшего... Скрытая сущность Вселенной не обладает в себе силой, которая была бы в состоянии оказать сопротивление дерзновению познания, она должна перед ним открыться, развернуть перед его глазами богатства и глубины своей природы и дать ему наслаждаться ими» 1 2. Как видим,
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 123.
2 Гегель. Энциклопедия философских наук. М., 1974, т. 1, с. 83.
69


познание и ценности здесь органически взаимодействуют, поскольку выражаются через творческую, деятельную сущность человека и поскольку само стремление к познанию истины, сама способность такого познания предстают у Гегеля в качестве высочайшей ценности 1.
Ценностные суждения, касающиеся логической структуры знания, аксиологического базиса норм и отношений внутри научного сообщества, присущи не только социальным и гуманитарным наукам, где они попросту неустранимы, но и естествознанию, поскольку они проникают в него через его философскую ориентацию и методологический базис. В этом смысле нет науки, свободной от ценностей. В то же время сам по себе тот факт, что познавательная деятельность является ценностно ориентированной, не лишает содержание знания атрибута объективности.
Это не означает, конечно, что в каждом конкретном случае ценностный подход, в частности в логической структуре знания и в сфере его методологии, выступает только в своей конструктивной функции. Ценностный подход может играть и отрицательную роль в науке, что приводит, как известно, к порождению всякого рода лженаучных и антинаучных построений. Это дало основание К. Марксу сказать в свое время, что «человека, стремящегося приспособить науку к такой точке зрения, которая почерпнута не из самой науки (как бы последняк ни ошибалась), а извне, к такой точке зрения,
1 Напомним в этой связи «нестрогое», но глубокое определение Ф. М. Достоевского: «...истина поэтичнее всего, что есть в свете, особенно в самом чистом своем состоянии...» (Достоевский Ф. М. Полы. собр. соч. В 30-ти т. Л., 1980, т. 21, с. 119).
70


которая продиктована чуждыми науке, внешними для нее интересами,— такого человека я называю «низким» К
Как видим, Маркс выносит определенную оценку поведению внутри научного сообщества, исходя из того, соблюдаются ли в познавательной деятельности ученого нормы, выступающие в форме определенных ценностей, среди которых главной является поиск истины, отклоняющий не просто внешние для науки интересы потому только, что они внешние, а именно чуждые ей, а потому и внешние. Подчеркнуть это тем более необходимо, что ценностная ориентация научного познания (в том числе философская и идеологическая направленность и в этом смысле партийность), если она мотивирована объективно, т. е. и сама обосновывается научно и потому оказывается результатом научного познания, уже не выступает по отношению к нему как нечто чуждое, способное лишь искажать истину.
Важно отметить, что с точки зрения объективной истинности в определенной мере могут анализироваться и ценностные суждения в науке, касающиеся не только логической структуры знания и аксиологического базиса его методологических норм, но и философской, идеологической направленности, понимания общих целей и соответствующих им средств научного познания. И здесь не могут не вызывать возражения как сциентистские утверждения о том, что истинное, объективное знание противоположно ценностному подходу, включающему идеологические, гуманистические и социально-этические  11 Маркс КЭнгельс Ф Соч., т. 26, ч. II, с. 125. 71


оценки (Ж. Моно и др.), так и постпозитивистские концепции «философии науки» (Т. Кун, П. Фейерабенд, С. Тулмин и др.), в которых проблема объективной истины в науке вообще считается чуть ли не бессмысленной, а понимание истинности научных суждений ставится в зависимость от характера принятой «парадигмы» К
Отвергая релятивистские подходы, мы ориентируемся на диалектико-материалистическое понимание объективной истины, соотношения в ней относительных и абсолютных сторон, причем, по словам В. И. Ленина, она выступает для нас и в виде своеобразной «мерки или модели, к которой приближается наше относительное познание» 1 2. Характерно, что он употребляет в данном случае именно понятия «мерка» и «модель», обозначающие также и методолого-нормативный (и в этом смысле аксиологический) характер объективной истины, причем Ленин особо выделяет гегелевское положение о том, что «истина есть процесс» 3.
Исходя из этого, можно, не стирая качественного различия между познанием истины и ценностным подходом, распространить на последний некоторые характеристики объективной истины, относящиеся к диалектике ее относи¬
1 См., в частности: Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. Автор рассматривает здесь «парадигмы» в их нормативной функции (как «наборы предписаний», «общепризнанные образцы» и пр.), т. е. как ценности (см. с. 236—244), однако он, в сущности, отвергает критерий объективной истинпости знания, его соответствия вне нас существующей реальности и не возражает против характеристики таких позиций как релятивистских (см. с. 269—270).
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 139.
3 Там же, т. 29, с. 183.
72


тельных и абсолютных сторон. Тем самым мы приходим к признанию не только относительных, но и абсолютных, универсальных ценностей, существующих в качестве своеобразных «мерок», «моделей» и пр. При рассмотрении ценностных отношений это кожет служить надежным критерием для отличения истинной науки от лженаучных и антинаучных построений.
Наука опирается на ряд методологических нормативов и установок, следование которым, как уже отмечалось, выступает в качестве критерия оценки в рамках научного сообщества. Во многих случаях эти нормативы и установки имеют абсолютное, универсальное значение — в том смысле, что благодаря им обеспечивается само осуществление научной деятельности (речь идет об общих принципах, законах познавательной деятельности, характерных, например, для наблюдения, эксперимента, умозаключений и пр.). Релятивизм, размывая критерий объективной истинности знания, приводит к субъективизму. Вместе с тем развивающееся познание вносит элементы относительности в саму истину как процесс: здесь нарушение принципа относительности приводит к окостенению мысли, догматизму, авторитаризму, подменяющему исследование апелляцией к мнению выдающейся личности. На этих отклонениях от органичного единства познания и ценностей основываются лженаука и антинаука, всегда связанные с нарушением принципа объективной истинности знания и основанные либо на ложно понятых ценностях, либо на отрицании ценностных установок вообще. Правда, такое отрицание никогда не провозглашается открыто, поэтому судить, например, о ложности тех или иных цен-
73


постных установок мы можем, лишь объективно соотнося их с конечным результатом того процесса, в общей ориентации которого они принимают участие.
Такое положение не раз наблюдалось в истории науки. Вспомним хотя бы лженаучные и антинаучные попытки, исходя из ложно интерпретируемых философских установок, лишь по видимости соответствующих диалектико-материалистическим мировоззренческим и методологическим принципам, отвергнуть теорию относительности, кибернетику, а что касается генетики, то еще и создать особую науку о наследственности и изменчивости организмов — «материалистическо-диалектическую» в противовес «идеалистическо-метафизической». Все это сопровождалось не просто размыванием границы между истиной и ложью в самой науке, но и тем, что фактически они подчас менялись местами, причем философски ориентирующие, ценностные установки также подвергались искажению и выступали уже как априористические и догматические, что прямо вело к антидиалектическим выводам.
Как видим, искажение ценностных отношений в той или иной науке ведет к общей деформации самих ценностей и ценности науки, как таковой, ценности, которая не только связана с социальным статусом науки, но и определяется ее внутренней структурой. Ценность науки проявляется в общем контексте человеческой деятельности, где наука служит средством достижения социально значимых целей, с чем связана принципиальная оценка науки в ее отношении к обществу и личности. Это определяет и более конкретное понимание смысла и ориенти¬
74


рующего значения социально-этических и гуманистических принципов научного познания. Данный вопрос требует особого рассмотрения применительно к современной науке, к чему мы и переходим.
Прежде всего следует отметить, что до сих пор речь у нас велась о науке в целом, без подразделения ее, как это обычно делается, на так называемые фундаментальные и прикладные научные дисциплины. В интересующих нас аспектах различие между этими дисциплинами определяется зачастую тем, что в отношении первых в качестве высшей ценности выступает истина, тогда как в отношении вторых она служит лишь средством достижения некоторой конкретной практической цели. Иначе говоря, в фундаментальных исследованиях истина является самодостаточной ценностью, а в прикладных — инструментальной. Существенное различие этих наук связывается с различием степени их внутрисо- циальной автономности и доводится даже до предположения о наличии двух качественно отличающихся друг от друга систем ценностных отношений — социальных критериев, мировоззренческих ориентаций, этических или гуманистических принципов.
Конечно, исходя из этого, легко объяснить, например, причины сциентистско-техницистских, прагматически-утилитарных взглядов развитием, в частности, прикладных наук. Представляется, однако, что тем самым мы уходим от анализа проблемы. На самом же деле она только тогда и возникает во всей своей полноте как острая современная проблема, когда мы перестаем абсолютизировать различия между фундаментальными и прикладными науками в их
75


отношении к истине и ценности и рассматриваем их как нечто единое (не отрицая, разумеется, различий между ними).
В самом деле, именно наука в целом как особый социальный институт определяет свою ценность в качестве средства достижения практических целей человечества, и это относится, конечно, не только к прикладным, но и к фундаментальным исследованиям (в полном соответствии с принципом: «Нет ничего практичнее, чем хорошая теория»). Наука в целом (а не только фундаментальная) может выполнить эту свою основную социальную функцию лишь тогда, когда она непосредственно ориентируется на поиск истины как на свою цель, исходит из объективности знания как высшей ценности, а не руководствуется некоторым «оптимумом» достижимого в данных условиях (на что будто бы главным образом должны быть ориентированы прикладные науки, включая политические). Конечно, в фундаментальных и прикладных науках эти акценты расставляются по-разному, но тем не менее главным остается то общее, что их объединяет и что вообще характеризует науку как поиск истины и средство ориентации человеческой деятельности.
Все это приобретает особое значение, когда мы обращаемся к социально-этическим и гуманистическим принципам научного познания, выполняющим в современных условиях важную регулятивную роль. Наука для человека — только такая общая социально-этическая гуманистическая ориентация дает, на наш взгляд, универсальную основу для оценки науки с точки зрения ее способности к обслуживанию человека и совпадения ее целей с общей целью социального
76


развития человечества, сводящейся к созданию условий, в которых реализация сущностных сил человека становится самоцелью. Не случайно К. Маркс уточнял: «...общество, т. е. сам человек в его общественных отношениях» 1. Согласно Ф. М. Достоевскому, «закон я сливается с законом гуманизма». Правда, тот же Достоевский (а сегодня эти взгляды разделяют многие «критики науки») склонен был, как и Л. Н. Толстой, представлять научное знание (противопоставляя его «мудрости» в евангельском духе) как силу, чуждую человеку, за которую он должен платить непомерно дорогой ценой1  2.
В связи с этим возникает вопрос не только о ценности истины, но и о ее цене, причем «точкой отсчета» выступает здесь человек, его благо. И хотя оно никогда не определялось точно и всегда имело относительный характер, наполняясь конкретно-историческим содержанием в зависимости от разнообразных условий (в том числе социально-классовых), тем не менее оно всегда выступало как некоторая универсальная ценность. Так оно трактуется и сегодня, когда речь идет о путях и целях социального прогресса. «Коммунисты,—отмечалось на XXVII съезде КПСС,— всегда представляли себе пути социального прогресса во всей их внутренней сложности и противоречивости. Но — и в этом главное отличие коммунистического мировоззрения — в центре этих процессов неизменно стоит человек, его интересы и заботы. Человеческая
1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. II, с. 222.
2 Вспомним знаменитые слова Ивана Карамазова: «Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке»... Я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены».
77


жизнь, возможности ее всестороннего раскрытия, подчеркивал В. И. Ленин,— самая большая ценность...» *. Следовательно, в этом исходном пункте недопустим никакой релятивизм, поскольку он подрывает саму основу гуманистической этики. Не может быть выбора между этическим (гуманным) и относительно этическим (целесообразным, необходимым), которое во всех случаях должно осознаваться как по крайней мере частичное нарушение исходных принципов этики, гуманизма.
Все это имеет прямое отношение к ситуации, существующей в современной науке в ее связи с человеком и обществом. Именно сегодня, как, вероятно, никогда в прошлом, остро стоит вопрос о той цене, которую должно (или не должно) заплатить человечество за те или иные истины, открываемые, в частности, в ядерной физике, молекулярной биологии и других фундаментальных науках. Что касается наук прикладных, то на них (как и на технику) легче переложить весь груз моральной ответственности, а им в свою очередь еще легче возложить его на общество, потребности которого они, как считается, удовлетворяют, руководствуясь лишь принципом необходимого, целесообразного, «оптимального» (эффективного) в данных условиях. Никто, однако, не может уйти от проблемы этического выбора, и оценка тех или иных необходимых решений в случае их даже малейшего несовпадения с этическими, гуманистическими нормами как нарушения этих норм (и, значит, как, может быть, неизбежного, но все-та-  11 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 21.
78


ки зла) — такая оценка позволяет удерживать развитие негативных процессов на каком-то определенном уровне, бороться с ними, имея ясную перспективу.
Излагаемая здесь позиция отличается не только от этического релятивизма и нигилизма (сциентизма), но и от той «критики науки», которая, выступая с руссоистских позиций, предлагает, в частности, затормозить научный прогресс (концепции «контркультуры», «нулевого роста» и пр.). Для нас несомненно, что лишь более глубокое и всестороннее, гармоническое развитие науки и техники на благо человека может привести к устранению негативных последствий науки и ее применений, но достичь этого можно лишь в социальных условиях, также ориентированных на благо человека как высшую цель.
Дискуссии по этим вопросам ведутся в современной науке, в философии в основном в связи с решением конкретных проблем допустимости тех или иных исследований, которые либо сами по себе, либо в результате их технических применений могут угрожать человеку и человечеству. Речь идет теперь не только об исследованиях в области ядерной физики; в существенной степени затрагиваются молекулярная биология, генетика, медицина, психология и другие области знания, где человек является непосредственным объектом изучения.
Целый спектр социально-этических проблем, часть которых будет рассмотрена в одной из последующих глав, порождают, например, эксперименты с рекомбинантными молекулами ДНКГ генетическая (генная) инженерия. Не случайно многие ученые полагают, что здесь человек
79


столкнется с такими политическими, моральными, этическими, психологическими проблемами, по сравнению с которыми проблемы, занимавшие умы ученых-атомников, будут выглядеть детской забавой.
Так, американский биолог Б. Гласс отмечал, что развитие современной биологии ставит принципиально новые и крайне сложные проблемы перед философией. «Я думаю,— пишет он,— что самые тяжелые этические проблемы современности возникают из успехов, которые сделала наука в наше время, и не только успехов ядерных наук, но особенно биологических наук... Я настаиваю на том, что философы науки в будущем должны гораздо больше иметь дело с этическими проблемами, чем с логическими» *. При этом имеются в виду тотальная опасность для человека и человечества использования биологических средств воздействия в военных целях, последствия применения психофармакологических средств, практика пересадки органов, ставящая, кроме всего прочего, и сложный вопрос о «природе индивида».
Вот почему все важнее делается проблема выработки более жестких социально-этических принципов экспериментирования на человеке, а главное — более строгого социального и этического контроля за соблюдением этих принципов. При этом необходимо четкое признание уникальности и свободы индивида, обеспечиваемое моральными и законодательными нормами и действиями со стороны общества в целом, а также свободное развитие экспериментирова-  11 Glass В. A practioner’s view of the biological sciences.— In: Mind, Science and History. N. Y., 1970, p. 208.
80


ния в условиях соблюдения соответствующих норм познания и практики. Разумеется, в этом смысле всякое экспериментирование на человеке означает вторжение в неотъемлемые права и свободы человека, но оно может ограничиваться настолько, чтобы соответствовать системе моральных и иных ценностей общества и являться следствием свободно принимаемых решений.
Разумеется, эти общие принципы в существенной степени определяются тем, какое общество их принимает и проводит в жизнь, как понимается сам человек и основы гуманизма. Однако сегодня, независимо от существующих расхождений в понимании этих проблем, необходима, как полагают многие ученые, взаимоприемлемая система международных соглашений, регулирующих биологическое (генетическое, медицинское и пр.) познание человека. Необходимы строгая этическая оценка теории и практики познания и социальный контроль, основанный на государственном и международном законодательстве.
Широко обсуждается в этой связи вопрос о допустимости экспериментальных манипуляций с человеком !. Критерии их допустимости (или недопустимости) определяются в зависимости от исходных этических и гуманистических прин-  11 Далее мы подробно обсудим многие этические проблемы, возникающие в связи с прогрессом современной биологии. Этические аспекты данной проблематики весьма специфичны, поскольку они затрагивают не только биологию, но и медицину, не только ученого, но и врача и поскольку человек при этом выступает и в качестве субъекта, и в качестве непосредственного объекта познания и, более того, практического воздействия.
81


ципов. Большинство ученых считает, что эти принципы должны соблюдаться с самого начала подготовки эксперимента, с первых его шагов и что их нельзя игнорировать в предвосхищении значительных открытий, которые могут быть в дальнейшем сделаны. Другими словами, в биологическом эксперименте на человеке, как и везде, цель никогда не оправдывает средства.
Законодательство многих стран, в том числе СССР, допускает проведение клинических экспериментов на человеке. При этом должно быть четко определено, когда и как часто, до каких пределов и с какой степенью риска возможно такое экспериментирование. Разумеется, любое сциентистское манипулирование человеком, несовместимое с этическими принципами гуманизма и суверенности личности, следует признать совершенно недопустимым. Как определять это конкретно, должна, по-видимому, решать не только научная общественность.
Американская журналистка Б. Каллитон отмечает, что в США интерес к данной проблеме особенно обострился в 1967 г., когда южноафриканский хирург К. Барнард осуществил первую операцию по пересадке сердца. Эта операция породила множество острых дискуссий по этическим аспектам биомедицинских исследований. Примерно в то же время американская пресса сообщила о ряде жестоких экспериментов на людях, проведенных с грубейшими нарушениями этических стандартов: «Был скандал в Уиллоубруке, когда детей в детском доме заражали вирусом гепатита. Был случай, когда исследователь рака вводил раковые клетки престарелым пациентам, умиравшим от этой болезни. Был эксперимент с сифилисом в Таскеги, когда контрольную группу больных не лечили даже после того, как стал доступным пенициллин. Были также ужасающие, хотя и чрезмерно драматизированные, сообщения об ученых, исследующих кровоток и забрызганных кровью, текущей
82


из оторванных голов человеческих эмбрионов. Конечно, это были изолированные инциденты, не представительные для подавляющего большинства экспериментов на людях. Но они, несомненно, поражали своей жестокостью» К
Отнюдь не случайно поэтому все чаще и настойчивее заходит речь о выработке таких глобальных критериев в отношении экспериментирования на человеке, которые могли бы быть сведены в единые кодексы, имеющие не только общенациональное, но и общемировое значение.
Первым важным шагом в этом направлении явился Нюрнбергский кодекс 1947 г. Он был сформулирован в ходе судебного разбирательства по делу 23 нацистских врачей, обвинявшихся в совершении военных преступлений и преступлений против человечества. Суд отверг утверждения адвокатов, отстаивавших этическую оправданность проводившихся этими врачами экспериментов на людях, и отметил, что общим этическим принципам медицинской профессии соответствуют лишь некоторые типы медицинских экспериментов на человеческих существах, когда эти эксперименты проводятся в разумных и GTporo определенных границах. Выдвинутые судом десять «моральных, этических и правовых» требований к таким экспериментам и получили название Нюрнбергского кодекса.
Нюрнбергский кодекс ввел различение двух типов клинических исследований: терапевтических и нетерапевтических. В первом случае исследовательские задачи сочетаются с задачами лечения пациентов; такие исследования могут проводиться лишь в той мере, в какой они оправданы своей терапевтической значимостью. Во втором случае главная цель является чисто научной; подобные исследования не имеют терапевтической ценности для человека, служащего их объектом.
Принципы Нюрнбергского кодекса определяют гра-  11 Culliton В. J. Science’s restive public.-- In: Limits of Scientific Inquiry. N. Y.— L., 1979, p. 153.
83


ницы этически допустимого в клинических исследованиях. Ключевым здесь является обеспечение информированного согласия пациента: именно это служит главным гарантом этической приемлемости целей, плана и процедуры исследования. Согласие пациента должно удовлетворять по крайней мере четырем условиям: оно должно быть компетентным, добровольным, информированным и основанным на понимании. В обязанности исследователя входит обеспечение пациента всей необходимой информацией и оценка того, насколько качественно выполняются остальные условия. По словам кодекса, это является «персональной обязанностью и ответственностью, которая не может быть безнаказанно делегирована другому». Информирование пациента характеризуется следующим образом: «Прежде чем подвергающийся эксперименту
субъект примет утвердительное решение, он должен быть поставлен в известность относительно природы, продолжительности и цели эксперимента; метода и средств, с помощью которых будет проводиться эксперимент; всех трудностей и опасностей, которых можно ожидать; тех воздействий на его здоровье и личность, которые могут проистекать из его участия в эксперименте». При обсуждении плана и процедуры исследования требуется, чтобы оценка предполагаемого риска связывалась с благополучием субъекта. Кодекс запрещает проведение таких экспериментов, в которых существуют основания ожидать смерти испытуемого или нанесения ему непоправимого ущерба. Исключение было сделано лишь для тех экспериментов, которые врачи проводят на себе. Предлагаемая степень риска никогда не должна превышать той, которая определяется гуманитарной важностью решаемой проблемы, а эксперимент должен проводиться так, чтобы избежать любых не являющихся необходимыми физических и душевных страданий и травм.
Важное значение Нюрнбергского кодекса состоит в том, что его принципы легли в основу всех последующих морально-правовых решений в сфере экспериментов на человеке. Развитие медицины и биологии, как и сама практика экспериментирования, все время сталкивает врачей
84


и ученых с новыми проблемами, заставляет пересматривать и уточнять принятые ранее рекомендации и установления. Отметим, в частности, такие документы, как Международный кодекс медицинской этики (1949 г.), Женевская декларация (1948 г.) и разработанная Всемирной медицинской ассоциацией Хельсинкская декларация, опубликованная в 1964 г. и пересмотренная в 1975 г. В них содержатся более конкретные рекомендации, касающиеся клинических исследований, сформулированы этические принципы экспериментирования на живых людях, имеющие глобальный характер, определены объективные и субъективные критерии этической допустимости или недопустимости опытов на людях. Большое значение имеют дополнения к Хельсинкской декларации, принятые состоявшимся в Швейцарии коллоквиумом на тему «Эксперименты на человеке», а также статьи 6 и 7 Международного соглашения о гражданских и политических нравах, принятого ООН в 1966 г., и другие документы ООН.
Хельсинкская декларация 1964 г. несколько ослабила по сравнению с Нюрнбергским кодексом требования, относящиеся к получению информированного согласия при проведении терапевтических исследований, позволив самим врачам решать вопрос об объеме информации, сообщаемой испытуемым. Это вызвало обоснованную критику, и при пересмотре декларации в 1975 г. было решено, что, если врач считает важным не получать информированного согласия, основания для такого решения должны быть занесены в протокол эксперимента для передачи независимой инстанции. Наряду с этим, учитывая развитие психофармакологии и мето¬
85


дов модификации поведения, декларация требует от врача особой осторожности при проведении клинических исследований, в которых под воздействием лекарств или экспериментальных процедур могут произойти изменения в личности испытуемого. Важным дополнением к декларации 1975 г. стало требование не принимать к публикации сообщения об экспериментах, проведенных с отступлением от ее принципов.
Большую роль в деле контроля за соблюдением этических принципов экспериментирования на человеке играют такие международные объединения, как Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), Всемирная медицинская ассоциация (ВМА) и Совет международных медицинских научных организаций (СММНО), которые разработали ряд документов по медицинской этике. Положительное значение имела организованная СММНО и ВОЗ конференция на тему «Защита прав человека в свете научного и технического прогресса в биологии и медицине» (Женева, 1973 г.). На конференции было обращено серьезное внимание на необходимость введения ряда ограничений и запретов, в частности в области генетики и психохирургии, чтобы защитить права человека, его достоинство и свободу как личности. Был принят документ, определяющий пределы и формы экспериментирования на человеке.
Принятие каждого такого документа является, как правило, итогом острых дискуссий, в которых участвуют врачи, биологи, специалисты по этике, юристы, представители общественности. Поэтому выработку рекомендаций, относящихся к экспериментированию на человеке, можно рассматривать как один из важных
86


«прикладных» результатов исследований в области этики науки.
Характерным примером, показывающим содержание и общую направленность подобных дискуссий, может служить книга «Эксперименты на человеке»К Здесь обосновывается выделение экспериментов различного типа; отмечается, что в медицинской практике и при биомедицинских исследованиях типы эти часто перемежаются, причем каждый из них порождает присущие только ему этические проблемы.
Было выделено четыре основных типа (могут быть и другие) для уточнения их этических отличий.
Тип 1. Каждое человеческое существо уникально в физиологическом и психологическом отношениях. Поэтому даже консервативное лечение индивида представляет собой в какой-то степени эксперимент, связанный с риском. Количество переменных величин здесь настолько велико, что исход всегда должен ставиться под сомнение. В этом смысле медицина всегда была экспериментальной наукой и развивалась, по сути дела, от одной рабочей гипотезы к другой, от одного дедуктивного вывода к другому, к которым приходили после наблюдения за во многом неконтролируемыми и случайными клиническими событиями, тщательного их изучения и проверки следствий.
Тип 2. С применением в медицине методов экспериментальной науки возникла необходимость планомерного сбора поддающихся проверке и количественному выражению данных. Врачи стали одновременно и учеными, а пациенты —- объектами экспериментов. Исцеление пациента по-прежнему остается основной целью, но в ходе лечения собираются данные, с помощью которых проверяются и уточняются гипотезы, терапевтические методы и медикаменты, а также обосновываются новые соображения.
Тип 3. Другой порядок экспериментирования разработан для фундаментальных клинических исследований. Их основная цель — не получение сиюминутных терапевтических преимуществ, а обогащение знания физиологических, биологических, психологических функций вообще, независимо от того, может ли  11 Experiments with Man. Report of an Ecumenical Consultation. Geneva — N. Y., 1969.
87


оно принести непосредственные терапевтические результаты или нет.
Тип 4. С новыми успехами биологии человека и их приложением к решению социальных проблем и по мере того, как врачи становятся участниками этого процесса, возрастает сложность этических проблем. Одно из новых направлений, которое сейчас мыслимо и возможно в биомедицинских исследованиях,— это манипулирование генетическим материалом путем использования знаний в области молекулярной биологии, в частности химии генов. Хотя подобная перспектива еще очень далека, такие знания могут быть использованы в будущем для исправления генетических дефектов или в целях генетических изменений по заранее разработанным моделям в интересах общества. Уже сейчас мыслимо и возможно изменение человеческой личности с помощью нейрохирургии, а в будущем и нейрофармакологии. Этические принципы, связанные с такими исследованиями, резко отличаются от этических установок, присущих трем другим типам. В данном случае общество и исследователь должны действовать как гаранты сохранности будущих поколений, для чего необходимо установить допустимые пределы манипулирования основным генетическим материалом человека как биологического вида
В связи с этим авторы книги «Эксперименты на человеке» проводят не лишенный интереса, хотя и весьма спорный с философской точки зрения, критический анализ исходных предпосылок биомедицинских исследований. По их мнению, поскольку медицинская практика частично покоится на фундаменте естественных наук, она должна исходить из признания общих предпосылок научного метода и применения науки в технике: а) познаваемость материи с помощью наблюдения и эксперимента; б) возможность ее количественного описания в терминах логики и математики; в) возможность достижения этих целей экспериментальным путем; г) возможность приложе-  11 По мнению ряда ученых, если даже 1% нежелательных, патологических генов будет заменен у всех людей нормальными, то сочетание остальных 99% (50 тыс.) может обеспечить практически такое же бесконечное разнообразие индивидуальных наследственных программ, какое имеется в настоящее время.
88


ния научного знания к технике на благо человека. Вместе с тем для медицинской практики и особенно для медицинской этики, считают авторы, существенное значение имеют следующие основополагающие предпосылки: человек — уникальное явление Вселенной, существо, способное размышлять и вступать в общественные отношения; он способен осуществлять свободный выбор, соглашаясь или отказываясь служить объектом экспериментов; он способен выносить моральные суждения в отношении себя самого и брать на себя ответственность за свои действия; будучи тем, кто он есть, человек, становясь объектом научных исследований и экспериментов, требует специального отношения к себе и устанавливает для исследователя или врача ограничения, выходящие по своей природе за рамки науки.
Формулирование всех этих предпосылок не означает их одобрения именно в данной форме. Критическое их рассмотрение в свете научного опыта говорит о необходимости их изменения. Так, нельзя не признать, что при экспериментах над людьми допустимы и полезны такие научные знания, которые носят преимущественно описательный и не поддающийся количественному выражению характер. Следовательно, тезисы «б» и «в» должны быть пересмотрены и расширены. Далее, доверие к технике, подразумеваемое в чрезмерно упрощенной формулировке предпосылки «г», должно быть оговорено с учетом следующего: техника требует экономических, социальных и, конечно, моральных ресурсов, которые не всегда имеются в наличии; любое важное техническое решение, в том числе и принятое с благими намерениями, может породить новые, более сложные проблемы; такие решения могут приниматься в интересах как добра, так и зла.
Констатируя двойственность существующего положения, авторы рассматриваемой книги считают необходимым установление этических норм биомедицинских исследований и практики, причем следует учитывать имеющие место конфликты и дилеммы.
Прежде всего существует разрыв между реальным научным прогрессом и ожиданиями общественности. Длительное время наука вынуждена ограничиваться сферой «чистых исследований», не имеющих непосредственного применения на практике. Более того, когда практические результаты уже вырисовываются, требу¬
89


ется детальная проверка гипотез в ходе тщательно подготовленных, контролируемых и осмысленных экспериментов. Однако общественность (идет ли речь о населении в целом или о правительствах, учреждениях, финансирующих поисковые работы, фармацевтической промышленности или журналистах) жаждет важных научных открытий и технических достижений, позволяющих быстро и эффективно решить не решенные пока проблемы или же лечить болезни и недуги. Авторы ставят вопрос: как избежать последствий такого давления нетерпеливой общественности, которое может вынудить исследователей либо замкнуться в «башне из слоновой кости», либо встать на путь «плохой науки», перепрыгивающей от недоказанных или полудоказанных гипотез к констатации фактов?
Эта же дилемма принимает обостренный и сугубо личный характер в отношениях «ученый — врач и пациент». Когда следует применить общепринятое лекарство или терапевтический метод (или прервать их применение), если они никогда не подвергались тщательной проверке? Когда допустимо использование новых медикаментов и методов лечения, еще не прошедших полную проверку, с тем чтобы не допустить чрезмерного разрыва между современным уровнем биомедицинских исследований и традиционной медицинской практикой? Насколько должен быть посвящен пациент в двойственную природу используемого препарата или метода и связанную с этим неопределенность?
Новые открытия порождают ряд новых проблем, связанных с биомедицинскими исследованиями:
быстрый рост народонаселения и его следствие — перенаселение, в значительной мере порожденное успехами медицины в борьбе с высокой детской смертностью; уход из жизни престарелых, уже неспособных вести полноценную жизнь, тех, чья жизнедеятельность поддерживается лишь с помощью сильно- действующих медикаментов, в связи с чем возникает не столько проблема «эвтаназии» (под которой обычно подразумевается умерщвление с помощью смертельной дозы какого-либо лекарства), сколько проблема «ортоназии» (использование болеутоляющих средств, помогающих пациенту умереть спокойно, не прибегая к лекарствам, искусственно продлевающим жизнедеятельность) ;
90


своевременно не предусмотренные долгосрочные вредные последствия широкого применения некоторых эффективных инсектицидов;
вмешательство в процесс «выживания сильных» (а это характерная черта естественного отбора), вследствие проявления любви к слабым, желательное, но способное привести к ухудшению генетического материала человека и тем самым поставить под угрозу будущее человеческого рода (некоторые видные ученые, однако, опровергают мнение, что на протяжении длительного периода человеческий генетический материал ухудшается).
Эти и другие проблемы, связанные с биомедицинскими исследованиями, выдвигают вопрос: как поступать с уже накопленными и «находящимися на подходе» опасными знаниями? Какой выбор мы сделаем, когда перед нами встанет дилемма: пойдем ли мы по пути, ведущему к определенным краткосрочным положительным результатам, или же по неизведанной дороге, на которой больного или общество могут в длительной перспективе подстерегать пагубные последствия? Биомедицинские исследования направлены па благо людей, но часто влекут за собою зло. Можно ли считать, что это — органически присущее им свойство? Должны ли эти исследования продолжаться и впредь, приводя к новым открытиям в непрерывной цепной реакции, или же существуют некие пределы таких исследований и их самостоятельности?
Двойственность и противоречивость заложены уже в самой позиции ученого, занятого биомедицинскими исследованиями. Мотивами его работы могут быть любознательность и стремление к истине, желание улучшить положение человечества, получить признание (например, быть удостоенным Нобелевской премии) пли же иные, не столь возвышенные побуждения. При этом нельзя не признать, что исследователь зачастую работает в состоянии крайнего напряжения из-за возлагаемых на него ожиданий общественности и финансирующих работу учреждений, из-за обстоятельств, связанных с практикой назначения на должности в исследовательских учреждениях и вузах, и установки «гони печатные труды или сгинь!». Вместе с тем исследователь знает, что, какие бы добрые намерения он ни имел, исход его поиска ему неподконтролен. Результаты его исследований могут быть ис¬
91


пользованы в неприемлемых для него целях бактериологической войны или для безответственных манипуляций с генами. Оказавшись в таком противоречивом положении, исследователи имеют очень мало возможностей (а то и не имеют их вовсе) для обсуждения с коллегами по кафедре или лаборатории своих мотивов, нравственных дилемм, перед которыми они стоят, и возможных долгосрочных последствий своей научной работы. Обсуждение таких проблем нельзя давать на откуп только озабоченным вопросами этики научным работникам, которые привыкли дискутировать их главным образом в частном кругу за чашкой чая в неслужебное время. Как стимулировать такие дискуссии еще во время обучения студентов в университете, как сделать, чтобы эти проблемы стали неотъемлемой частью биомедицинских исследований?
Как видим, здесь в острой форме поставлены многие важные вопросы, и ученые, независимо от их мировоззренческих, философских и социальных позиций, должны, очевидно, дать на них четкие и ясные ответы. Этому, однако, не способствуют тот ажиотаж и та сенсационность, с которыми зачастую преподносятся многие биологические и медицинские открытия последних лет на Западе. Достаточно вспомнить, например, о том, сколько домыслов было порождено по поводу экспериментов с трансплантацией человеческой яйцеклетки, оплодотворенной в искусственной среде, или удачного рождения первого «пробирочного ребенка». И все же, разумеется, нельзя игнорировать те реальные и подчас очень сложные проблемы, которые здесь возникают и требуют, как считают многие ученые, существенного «переворота в мышлении», новых этических и законодательных установлений, позволяющих обеспечить четкое определение границы между допустимым и недопустимым вмешательством в сферу этических, семей¬
92


ных и интимных отношений. Эти проблемы обостряются в связи с опасностью манипулятор- ских подходов в экспериментах с человеком. Здесь кроме этических регулятивов важную роль играют правовые, законодательные установления.
В настоящее время, как известно, существует Свод международных рекомендаций для проведения медико-биологических исследований с участием людей. После рассмотрения Советом международных медицинских научных организаций (СММНО) на XV конференции «круглого стола» (Манила, 1981 г.) этот документ был утвержден глобальным комитетом ВОЗ по медицинским научным исследованиям на заседании в Женеве для последующей передачи министерствам здравоохранения, медицинским институтам и факультетам, а также другим заинтересованным учреждениям. Касаясь причин, побудивших разработать этот свод рекомендаций Ф. Гуттеридж в статье «Исследования с участием человека и медицинская этика» 1 отмечает, что основополагающие этические принципы, рекомендованные в качестве руководства при проведении медико-биологических исследований с участием людей, содержатся в уже упоминавшейся Декларации Всемирной медицинской ассоциации, принятой в Хельсинки и пересмотренной в 1975 г. Однако внедрение этих принципов в практику является нелегким делом. Расширение медицинских исследований, особенно в развивающихся странах, привело к необходимости изучить возможность использования хельсинкских принципов с учетом имею¬
1 См.: Хроника ВОЗ, 1982, № 1.
93


щихся юридических положений и административных регламентаций, чтобы обеспечить охрану прав человека и его социального благополучия.
Основополагающими моментами этического регулирования медико-биологических исследований с участием людей являются сознательное согласие испытуемых и анализ предполагаемого исследования (включая процедуру получения такого согласия) квалифицированным и независимым органом. Выявилось четыре основных вопроса, на которые пока не удалось получить полные ответы: понятие сознательного согласия и его действенность; этические аспекты исследований в группах населения; процедура анализа этических аспектов медико-биологических исследований с участием людей; охрана интересов лиц, участвующих в исследовании.
Международные рекомендации, составленные в форме общих комментариев, дополненных конкретными указаниями, являются попыткой дать ответ на эти и другие вопросы, имеющие отношение к исследованиям с участием людей, включая вопрос о компенсации за ущерб, нанесенный в результате исследования. Так, в отношении сознательного согласия даются необходимые разъяснения для случаев юридической некомпетентности (физической и умственной неполноценности, несовершеннолетия и пр.) лиц, принимающих участие в эксперименте. В этих ситуациях требуется рассмотрение вопроса о таком участии юридическим попечителем или органом, независимым от исследователей. Последнее относится и к исследованиям в группах населения.
Начиная с Нюрнбергского кодекса принцип информированного согласия рассматривается
94


как важнейший социально-этический принцип проведения экспериментов на людях. Вместе с тем, как показала практика, его осуществление сопряжено с немалыми трудностями. От исследователя требуется, чтобы испытуемый заранее давал согласие на проведение опыта и чтобы при этом он точно знал о сути эксперимента и его возможных последствиях. Ученый должен быть уверен, что согласие дается осознанно и основывается на полном понимании эксперимента и связанного с ним риска. Получение согласия у неинформированного или недостаточно информированного лица квалифицируется как обман и мошенничество.
Американский психолог П. Лондон описывает такой случай. В 1963 г. врачи одной из нью-йоркских больниц ввели живые раковые клетки престарелым людям, чтобы посмотреть, «приживутся» ли они. Ученые были уверены, что клетки не приживутся, однако испытуемым не было сказано, какого рода инъекции им были сделаны. «Мы не хотели их пугать»,— объясняли впоследствии врачи. Ученые не испробовали инъекции на себе. По словам одного из них, он считал себя «слишком ценным» для проведения эксперимента. Испытуемым сказали, что они получили инъекции «клеточной суспензии», и они согласились, полагая, что получают лекарство 1,
В данном случае позиция ученых не может быть оправдана. Однако нередко ситуация бывает не столь однозначной. Иногда сокрытие части информации или прямой обман являются главным условием эксперимента. Так, при испытании новых лекарств, влияющих на психическое состояние людей, бывает необходимо отделить химическое воздействие препарата от его психологического эффекта, определяемого тем, что испытуемые знают, какого результата им следует ожидать. В этом случае приходится идти на обман, давая контрольной группе под видом лекарства без¬
1 London Р. Experiments on humans.— In: Human Life; Controversies and Concerns. N. Y., 1979, p, 146—150,
95


вредные вещества. Как отмечает П. Лондон, проводить такие эксперименты с получением информированного согласия испытуемых невозможно, так как это обесценивает результаты испытания. С другой стороны, чем больше риска в приеме нового лекарства, тем больше ответственность исследователя и его обязанность информировать испытуемых.
П. Лондон приводит и такой пример. В серии экспериментов, проводившихся С. Милгрэмом в Йельском университете (США), испытуемых нужно было обмануть относительно целей исследования и их роли в нем. Им было сказано, будто они причиняют страдания электрическим током другим людям, которых они не видят. 75% испытуемых хотя и верили, что причиняют страдания другим, тем не менее выполняли приказы экспериментатора. Критики этого эксперимента указывали на то, что он нанес психологический ущерб испытуемым, вынудив их причинять зло. В подобных случаях экспериментаторы задним числом раскрывают обман и объясняют испытуемым суть исследования. Однако это не компенсирует нанесенного им психологического ущерба, и многие специалисты считают, что обман испытуемых недопустим.
Процедура анализа этических аспектов исследований в группах населения, отмечается в рекомендациях СММНО и ВОЗ, предполагает создание комитетов по вопросам этики или советов при учреждениях в составе независимых коллег исследователя и лиц других профессий. Что касается охраны здоровья участников исследований, то требования в этом отношении должны быть особенно строгими в случаях привлечения к исследованию детей, беременных и кормящих женщин, психически больпых и умственно отсталых лиц, представителей групп населения, незнакомых с современными клиническими концепциями, а также при любых нетерапевтических вмешательствах. В рекомендациях указывается на недопустимость привлече-
96


ния детей к таким исследованиям, которые можно с равным успехом провести на взрослых. Привлечение детей необходимо лишь при изучении болезней детского возраста и тех состояний, которым дети особенно подвержены. Аналогичным образом психически больные и умственно неполноценные лица не должны быть объектом исследований, которые с равным успехом можно провести на взрослых с нормальными психическими способностями. Участие таких лиц необходимо лишь при изучении причин и методов лечения психических заболеваний или вызванной ими нетрудоспособности. Беременные и кормящие женщины никогда не должны быть объектом нетерапевтических исследований, за исключением тех случаев, когда изучаются проблемы беременности или грудного вскармливания. Проведение терапевтических исследований допустимо только в целях улучшения здоровья матери без нанесения ущерба здоровью плода или грудного ребенка либо в целях повышения жизнеспособности плода или содействия развитию здорового ребенка, а также повышения способности матери обеспечить соответствующее вскармливание ребенка.
Таким образом, социально-этическая и гуманистическая проблематика современной науки покидает сферу абстрактного морализирования; разрешение этих проблем становится практической задачей, насущным делом всего человечества. Современная наука остро ставит вопросы, относящиеся к медицинской этике 1. В нашей стране они стали предметом серьезного обсуж¬
1 См., например: Билибин А. Ф., Царегородцев Г. И. О клиническом мышлении (Философско-деонтологи- ческий очерк). М., 1973.
4 Заказ № 6185
97


дения и практических решений, в частности, по линии Академии медицинских наук СССР К
Проблемы этики биомедицинских исследований, как мы видели, широко обсуждаются и на Западе. Можно по-разному оценивать некоторые факты, осуждать сенсационность, с которой нередко ведется это обсуждение, но вместе с тем нельзя не учитывать, что, например, в США не только развиваются биомедицинские исследования сами по себе, но и ведется большая работа по широкому кругу проблем, охватываемых небесспорным, может быть, понятием «биоэтика», получившим распространение после выхода в свет книги В. Р. Поттера «Биоэтика — мост к будущему» 1 2. На эти исследования выделяются сотый тысяч долларов; большое число экспертов во всем мире участвует в деятельности различных международных организаций, обращающихся к этическим проблемам биомедицинских исследований. В западных работах по философии науки обращение к этическим проблемам биомедицины также стало занимать все большее место.
На VII Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки (Зальцбург, Австрия, 1983 г.) работала специальная секция, рассматривавшая не только основные принципы этики науки, но и конкретные проблемы клинических экспериментов, в частности, с детьми.
Как отмечалось в докладе английского ученого P. М. Хеара, эти проблемы связаны с тем, что медицинское исследование детских заболеваний не может
1 См., например: Актуальные этико-деонтологиче- ские вопросы современной медицины. М., 1983, и др.
2 Potter W. R. Bioethics — a Bridge to the Future. N. Y., 1969.
98


прогрессировать без экспериментов, но эти эксперименты включают физическое и другое вмешательство, которое, как полагают, нарушает права детей. В докладе были приведены аргументы в доказательство необходимости сочетания утилитарного и деонтологи- ческого (этического) подходов.
Некоторые исследователи, отмечает Хеар, рассматривают этот вопрос сквозь призму возможного риска и блага (эксперимент оправдан, если ожидаемые блага превышают предполагаемый вред). Такой подход вызывает обычно антипатию к утилитаризму. Эта антипатия может быть ослаблена, по его мнению, если принять во внимание, что утилитаризм беспристрастен по отношению к различным индивидам. Но здесь возникает другое возражение: долг врача — это долг по отношению к его пациенту, а не по отношению к другим; врач должен быть пристрастным. Остальные возражения касаются прав пациентов и исследуемых субъектов: они не должны подвергаться физическому вмешательству без их согласия (давать которое, как нередко полагают, дети некомпетентны); недопустимо обладать личной информацией, используемой для исследовательских целей; нельзя лишать пациента терапии, которая может ему помочь (а так бывает с пациентами из контрольных групп в условиях эксперимента) и т. д.
Все эти возражения сводятся к утверждению, что утилитаризм приводит к заключениям, противоречащим нашим обычным моральным убеждениям, п поэтому его следует отвергнуть. Считается, что идет борьба между утилитаристами, преемниками Бентама и Милля, склонными судить по последствиям, и интуитивистами, последователями Канта, исходящими из должного, из принципов деонтологии. Однако, отмечает Хеар, это может быть исторической и философской ошибкой. Можно ли примирить эти два подхода? Является ли каждый из них верным для определенной стадии морального обоснования? Если это так, то, как только мы различим эти стадии, конфликт окажется разрешенным.
Более продуманный подход, согласно Хеару, предполагает разделение морального размышления на два уровня: интуитивный и критический. На интуитивном уровне, на котором принимается большинство нравственных решений в повседневной жизни, мы часто дей¬
4*^
99


ствуем именно так, как нам рекомендовали бы интуи¬
тивисты, деонтологи.
У нас имеется ряд независимых моральных принципов, каждый из которых очень важен и является на данном уровне размышления священным и неприкосновенным. В число этих принципов входят: основной долг врача по отношению к своему пациенту; правило невмешательства без информированного согласия (по крайней мере в отношении взрослых); правило конфиденциальности и т. д. То, что в некоторых слу- таях эти правила могут вступать в конфликт, говорит, по мнению Хеара, о необходимости более высокого уровня размышления для разрешения этих конфликтов; такой уровень необходим еще и потому, что пока не выработано оснований для принятия именно этих, а не других интуитивных принципов. По мнению утилитаристов, этот более высокий уровень является утилитарным; в то же время они допускают наличие более низкого, или интуитивного, уровня. Тем самым разрешается конфликт между двумя школами мышления.
Мы должны выбирать наши интуитивные принципы по причине их полезности, заявляет Хеар, но затем надо неуклонно следовать им на практике, так как это самый надежный путь для обеспечения максимальной пользы. Если принципы выбраны правильно, польза будет максимальной. Применительно к медицинской практике и исследованиям мы видим, что полезно иметь надежные общие принципы, зафиксированные в медицинских кодексах и подкрепленные соответствующим контролем. Некоторые из них следовало бы закрепить законодательно.
Первым таким принципом является, очевидно, общий принцип запрещения физических вмешательств без согласия субъекта. Интуитивисты считают, что этот принцип самоочевиден; утилитаристы утверждают, что он необходим, так как без его соблюдения может быть причинен огромный вред. В случае со взрослыми этот принцип не противоречит другому надежному принципу, а именно: следует делать все возможное для развития медицинского знания на благо всех, поскольку имеется достаточное число взрослых, согласных подвергнуться исследованиям либо в курсе терапевтического исследования, когда испытывается новый метод лечения, могущий принести благо субъ¬
100


екту, либо в курсе нетерапевтического исследования, могущего принести пользу нашим знаниям в области медицины, а не тому или иному конкретному пациенту.
Особую проблему представляют дети, ибо они не в состоянии дать полноценное согласие либо потому, что они не могут понять информацию, знакомство с которой является условием полноценного согласия (человек должен знать, на что он соглашается), либо потому, что они еще недостаточно взрослые, чтобы суметь принять рациональное решение в своих интересах на основе имеющейся информации. Поэтому некоторые авторы настаивают на том, что нетерапевтические эксперименты вообще не должны проводиться на детях. Однако в большинстве кодексов эксперименты, имеющие минимальный риск, разрешаются с согласия родителей или опекунов. Оправданием для этого так называемого согласия по доверенности служит то, что родители, как правило, очень добросовестно охраняют интересы своих детей. Поскольку в отдельных случаях интересы родителей и детей могут вступать в конфликт (когда, например, исследователь делает эксперименты на своих собственных детях, или же если родителям платят за участие их детей в эксперименте или каким-то другим образом побуждают их на это согласиться), иногда утверждается, что необходимо согласие независимых лиц, играющих в данном случае роль опекунов. В некоторых ситуациях считается необходимым вмешательство суда. Другие полагают, что достаточно гарантий «этических» комитетов, независимых от исследователей и включающих в число своих членов не только медиков. О достоинствах каждого из этих механизмов, по мнению Хеара, следует судить по возможности гарантировать успех прежде всего в охране прав человека, а именно — в деле сохранения интересов детей, не препятствуя при этом важным исследованиям.
Таким образом, в докладе Хеара рассмотрено немало острых проблем биомедицинской этики, хотя предлагаемая автором их философская интерпретация вызывает ряд сомнений и критических замечаний.
101


Выступавший на VII Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки К. Е. Тра- ной (Норвегия), выразив свое общее согласие с положениями доклада P. М. Хеара, выделил две основные области медицинской этики: этику клинической медицинской практики и этику биомедицинских исследований. Современная клиническая медицина может быть охарактеризована, по его мнению, как практика, предполагающая научную теорию. Этика биомедицинских исследований предполагает этику клинической медицинской практики, имеющую свои основания в обычной морали.
Траной согласился с Хеаром в том, что различение деонтологической (интуитивистской) и утилитар- пой моральной аргументации очень важно в медицинской этике, особенно когда речь идет об экспериментах на детях: деонтология говорит о нормах, правилах, правах и обязанностях; утилитаристы же, оценивая действия по их последствиям, оперируют суждениями о ценностях, о добре и зле и т. д. Однако, с точки зрения Траноя, эта проблема, волнующая академических философов морали, не представляет особой важности для тех, кто сталкивается с вопросами биомедицинской этики в собственной практике. Трудно представить медицинскую этику, которая не нуж- далась бы в равной степени как в фундаментальных нормативных правилах, так и в систематической оценке последствий. Траной отметил важный сдвиг в области биомедицинской этики за последние десятилетия: если не так давно эта проблематика интересовала только врачей, то ныне в ее обсуждении участвуют юристы, теологи, философы, социологи, психологи, широкая общественность.
Заканчивая обсуждение этических проблем медицины и биомедицинских исследований, отметим следующее. Как известно, медицинская этика является древнейшей системой профессиональной этики и восходит еще к Гиппократу, в клятве которого были впервые сформулированы моральные нормы поведения врача в отношении коллег и пациентов. Эти нормы, предпи¬
102


сывающие безусловный примат интересов и блага пациента, требующие от врача сделать все возможное для сохранения жизни, облегчения страданий и восстановления здоровья больного, сохраняли свою роль морального регулятора и в последующие времена. История знает множество примеров бескорыстного, самоотверженного выполнения врачебного долга. Выдвинутые Гиппократом нормы медицинской этики не утратили своей актуальности и сегодня. Они служат той основой, исходя из которой и ныне разрабатываются моральные нормы поведения врача — те ориентиры, которыми он призван руководствоваться в своей повседневной деятельности.
Необходимость разработки медицинской этики обусловлена, с нашей точки зрения, следующими обстоятельствами.
Во-первых, представители этой профессии обладают набором специальных знаний и умений, которыми не располагают непрофессионалы; на долю медиков приходится обычно и выбор оптимального способа приложения своих знаний и умений при решении конкретных задач.
Во-вторых, представители медицинской профессии трудятся в постоянном и непосредственном контакте с непрофессионалами, которые, как правило, не могут эффективно контролировать качество и добросовестность труда специалистов, обоснованность их действий. Что касается норм медицинской этики, то они, хотя осознаются и фиксируются прежде всего на уровне профессионального сознания, исходят тем не менее от общества в целом, защищающего интересы каждого из своих членов во взаимоотношениях с медиками-ирофессионалами. Соблюдение этих норм, помимо всего прочего,
103


гарантирует общественный авторитет профессии, и поэтому профессиональное сообщество врачей, как правило, применяет моральные санкции против своих членов, нарушающих требования медицинской этики. Здесь важно отметить и особую асимметрию, характерную для взаимоотношений врача и пациента: если врач предоставляет пациенту свои профессиональные знания и мастерство, то пациент, со своей стороны, вверяет врачу самое ценное — свое здоровье, даже жизнь. Эта асимметрия проявляется и на морально-этическом уровне: для позиции пациента характерны преимущественно права, для позиции врача — обязанности, причем врач должен не только соблюдать права пациента, но и информировать его об объеме и содержании этих прав.
Требования медицинской этики предполагают необходимость тесного контакта и основанного на взаимном доверии сотрудничества между врачом и пациентом. И дело не только в том психотерапевтическом эффекте, который дает само наличие такой атмосферы: врач обязан сделать все от него зависящее для обеспечения этого контакта, а пациент вправе рассчитывать на гуманное и добросердечное отношение к нему со стороны врача. Непременным условием такого контакта является восприятие больного как целостной уникальной личности, что выражается максимой (этическим принципом): «Лечить больного, а не болезнь». Следует отметить, что быстро прогрессирующая специализация в медицине и возрастающая техническая оснащенность затрудняют непосредственный личный контакт между врачом и пациентом, а это ведет к возникновению новых морально-этических
104


проблем. Но и в таких условиях уважение личности пациента остается важнейшей основой медицинской этики.
Большое значение для создания атмосферы доверия имеет откровенное и достоверное информирование врачом пациента или лица, представляющего его интересы (если дело касается ребенка, умственно неполноценного индивида и т. п.). Врач обязан, коль скоро об этом просит пациент, дать исчерпывающие сведения о характере и возможных последствиях заболевания, рассказать о сравнительных достоинствах и недостатках всех известных в медицинской практике методов лечения данного заболевания. Независимо от просьбы пациента врач должен информировать его о возможных негативных эффектах применяемых средств лечения. Если же намечаемый метод лечения связан с опасностью нанесения пациенту непоправимого ущерба или с риском для его жизни, врач обязан не только информировать об этом больного, но и получить его добровольное согласие на проведение такого лечения. Сложной этической проблемой является сообщение пациенту диагноза в случае трудноизлечимого или вообще неизлечимого заболевания, поскольку точная информация может, вызвав у больного сознание обреченности, деморализовать его в борьбе с болезнью. В таких ситуациях врач обязан действовать с особым тактом и с учетом специфических личностных качеств пациента. Некоторые специалисты по медицинской этике считают, что и в этом случае врач не должен скрывать от пациента диагноз; однако более признана точка зрения, согласно которой решение надлежит принимать врачу, исходя из оценки конкретных обстоятельств.
105


Наконец, в-третьих, необходимость разработки медицинской этики обусловлена, как мы видели, современной практикой биомедицинских исследований и экспериментов. Общим правилом здесь является ограничение экспериментов на человеке необходимым минимумом при максимальном использовании возможностей, предоставляемых экспериментами на животных, а также современными имитационными экспериментами, в ходе которых разрабатываются модели различных систем организма, заболеваний и изучается поведение этих моделей при воздействии возмущающих факторов.
Как уже отмечалось, в дискуссиях по этим проблемам и в рекомендациях значительное место отводится соблюдению в практике экспериментирования принципа информированного согласия. Осуществление этого принципа предполагает, в частности, что к нетерапевтическим исследованиям, целью которых является расширение научных знаний, могут привлекаться, как правило, лишь те люди, которые сами изъявили желание участвовать в них. На практике в качестве испытуемых чаще всего выступают врачи и студенты-медики. Что касается терапевтических экспериментов, предполагаемым эффектом которых является улучшение состояния больного, то здесь достаточно информированного и добровольного согласия испытуемого. Если в ходе эксперимента возникает ситуация выбора между интересами пациента и интересами исследования, то приоритет должен отдаваться интересам пациента. При экспериментировании с детьми или с психически неполноценными индивидами, когда согласие исходит от лица, представляющего интересы испытуемого, экспери¬
106


ментатор должен убедиться в том, что это лицо действительно руководствуется интересами испытуемого, а не привходящими соображениями. Совершенно недопустимы с позиций не только медицинской, но и общечеловеческой морали эксперименты на заключенных, подобные тем, которые проводились в нацистских концлагерях; даже если заключенный согласен подвергнуться эксперименту, его согласие не может считаться добровольным. В любом случае не считается добровольным и согласие, даваемое в обмен на обещание материального вознаграждения.
В ходе дискуссий о допустимости и недопустимости (по морально-этическим и гуманистическим соображениям) тех или иных медицинских экспериментов на человеке, ряда психологических исследований и экспериментов, делающих возможным манипулирование личностью и пр., высказывается в общем-то обоснованная мысль о том, что мы не можем продолжать размахивать «флагом Галилея», исходя из принципа «ничего, кроме...» (т. е. кроме «чистого исследования»). При этом, однако, полагают, что современная наука порывает с просветительским пониманием социального и человеческого значения знания и начинает следовать кантовской «модели», в которой отсутствует прямая, однозначная связь между знанием и моралью. Мы еще вернемся к этому вопросу. Пока же отметим, что, вероятно, мы иногда слишком резко отделяем себя от «просветительских» традиций науки, подчеркивая, что наука, мол, сама по себе не является «ни добром, ни злом», что все определяется социальными условиями ее функционирования и т. п. Конечно, между наукой и моралью есть не только различия, но и извест¬
107


ные противоречия, так как мы имеем дело с разными формами общественного сознания. Однако эти противоречия не носят характера неразрешимых антиномий. Разумеется, прав был Монтень, когда говорил, что «у добропорядочного человека могут быть ложные убеждения, с другой стороны, заведомо дурной человек может проповедовать истину, сам в нее не веря». Тем не менее признавать полный «этический нейтрализм» науки — значит отказываться от понимания принципиальной ее сущности как силы, служащей человеку, его благу, а следовательно, моральной и гуманной по своей природе силы, которая может либо адекватно проявляться в одних, благоприятных для нее условиях, либо извращаться в других, неблагоприятных.
Такой подход, утверждающий некоторый идеал науки, выполняет важную регулятивную роль и может быть распространен на понимание социально-этических и гуманистических принципов (регулятивов) современной науки, которые именно поэтому нельзя трактовать как нечто внешнее для нее, действующее лишь на уровне научного сообщества или общества в целом. Этика науки, следовательно, не может быть построена не только исходя лишь из самого научного познания (т. е. норм, на которые оно опирается в своем движении к объективной истине), но и как такая регламентация поведения ученого, которая рассматривает его исключительно в качестве члена научного сообщества и общества в целом. В то же время недопустимо изолировать, а тем более противопоставлять эти подходы, основываясь на некоей дилемме науки и морали. Этика науки должна органично соединять их, и основой здесь выступает марксист¬
108


ское учение о единстве научного познания и ценностного подхода, о науке как социальном институте, назначение которого определяется гуманистическими идеалами, доминирующими и в отношении «чистого» исследования.
В этой связи возникает еще один важный вопрос: является ли этика науки самодостаточной, может ли она выполнять функции главного ре- гулятива научного познания? По-видимому, следует полагать, что хотя этика науки утверждается как необходимое условие функционирования гуманистически ориентированного научного познания и альтернативы этому не существует ни для науки, ни для человечества, однако наука не может регулироваться лишь на этическом уровне. Этические принципы науки нельзя рассматривать в отрыве от других факторов, обусловливающих ее ценностные ориентации, прежде всего от факторов социальных.
Это определяет и наше отношение к возможности и необходимости создания единых этических кодексов, призванных регулировать научное познание в областях, затрагивающих жизненные интересы современных и будущих поколений людей. Хотя в этой области ведутся интенсивные исследования и уже предложено немало заслуживающих внимания проектов, их роль можно оценить в основном как стимулирующую. Необходимо учитывать, что наука но своей природе — это поиск нового знания; следовательно, она всегда будет приводить к возникновению уникальных, в том числе и с этической точки зрения, ситуаций, предусмотреть которые заранее не сможет никакой кодекс. В настоящее время главная проблема состоит, на наш взгляд, в том, чтобы осуществлять более
109


эффективный контроль за исполнением уже принятых социально-этических и правовых установлений, кодексов и соглашений.
Обращаясь к разработке проблем социологии и этики научного познания (в особенности познания человека), чтобы дать им марксистскую интерпретацию, следует иметь в виду и ту активность, которую проявляют наши идеологические противники, пытающиеся доказать, что марксизм якобы вообще «равнодушен» к этим вопросам ввиду его «сциентистского антигуманизма», игнорирования проблем человека, сферы нравственности и пр. Существует и более общая тенденция «дополнить» здесь науку религиозно-этическими принципами, якобы дающими exi единственно надежную ориентацию.
Подобные претензии являются реакцией на технократические и сциентистские тенденции. Поэтому, как отмечается в постановлении ЦК КПСС «О журнале «Коммунист», «анализ мировоззренческих и этико-гуманистических проблем научно-технического прогресса неотделим от критики технократизма... сциентизма, нравственно-этического нигилизма, распространенных в буржуазной философии Запада» К Этот вопрос требует отдельного рассмотрения, и мы переходим к нему, чтобы установить, действительно ли наука и этика выступают как альтернативные явления. Тем самым будет продолжено и обсуждение проблем, касающихся соотношения научного познания и гуманистических ценностей.  11 	Коммунист, 1986, № 12, с. 5—6.


Глава 3
НАУКА И ЭТИКА: АЛЬТЕРНАТИВА ИЛИ ВЗАИМОЗАВИСИМОСТЬ? ГУМАНИСТИЧЕСКИЕ ИДЕАЛЫ И СЦИЕНТИСТСКО-ТЕХНОКРАТИЧЕСКИЕ ИДОЛЫ; ЭТИКА НАУКИ И ОБЩИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭТИЧЕСКИЕ И ГУМАНИСТИЧЕСКИЕ ЦЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Обрисовав в общих чертах ту ситуацию, которая актуализирует сегодня проблемы этики науки, мы вместе с тем попытались сформулировать предпосылки, исходя из которых намереваемся далее анализировать дискуссии по этой проблематике. Теперь мы обращаемся к сопоставлению и критическому анализу концепций, выдвигаемых в ходе дискуссий. Это позволит нам представить более развернуто и собственные взгляды, в частности, с целью подготовить почву для будущих дискуссий. Мы понимаем, что наши аргументы не могут претендовать на окончательное решение чрезвычайно сложных и многообразных проблем этики науки. В то же время мы исходим из того, что широкое и открытое обсуждение этих проблем — жизненно необходимая для современной науки форма ее самосознания. Поэтому дискуссии по этике науки следует оценивать не столько в плане того, позволяют ли они дать окончательные ответы на вопросы, или того, в какой мере они приближают нас к построению универсальных кодексов поведения ученых, сколько с точки зрения сти¬
111


мулирующего воздействия, которое оказывают эти дискуссии на формирование социальной ответственности ученых.
Начнем с рассмотрения наиболее общих аспектов этических проблем науки. Один из кардинальных вопросов, чаще всего обсуждаемых в этой связи,— это вопрос о соотношении науки и этики, идеалов и норм науки и нравственных ценностей человечества. Важно видеть здесь как общие изменения в трактовке этого вопроса в течение последних десятилетий, так и различия во взглядах, в определенной степени обусловленные особенностями философской позиции тех или иных авторов.
Мы начнем наш анализ с работы американского физика и философа Г. Маргенау «Западная культура, научный метод и проблема этики» (1947 г.) К
Давая общую характеристику западной культуры, Маргенау стремится обосновать «довольно непопулярную», по его словам, точку зрения, согласно которой «в центре интереса помещается научный метод, тогда как философия, эстетика и религия остаются на заднем плане культурной сцены»1  2. Поэтому основные черты западной культуры проявляются ярче всего в методологии науки, понимаемой как «рациональная, или теоретическая, наука», так что из нее исключаются социальные науки и психология, «нынешнее состояние которых сходно с положением геометрии в допифагоровские времена» 3, а также история и антропология, которые «до сих пор остаются дисциплинами, отмеченными главным образом творческим бессилием,
1 Margenay Н. Western culture, scientific method and the problem of ethics.— In: Physics and Philosophy: Selected Essays. Dordrecht — Boston — L., 1978, p. 225— 240.
2 Ibid., p. 225.
3 Ibid., p. 228.
112


исключая то, что они позволяют получать удовлетворение ученым» К
Неудивительно, что в рамках такой сциентистской точки зрения вопрос о соотношении науки и этики (Маргенау убежден в совместимости этики и науки) рассматривается главным образом в плоскости того, «может ли метод науки, в частности теоретической науки, быть применен к этике». И хотя, с точки зрения Маргенау, «наука этически нейтральна», ибо она выступает лишь как средство после того, как сделан этический выбор, так что «было бы неверно говорить о «научном кодексе этики», он утвердительно отвечает на вопрос о применимости метода науки к этике, предлагая, по существу, создать этику, разработанную на научной основе. Этика в ее нынешнем состоянии признается отсталой, не отвечающей стандартам «теоретической науки».
Подобные взгляды были довольно широко распространены в 40—50-х годах нашего века. Однако уже в 60-е годы ситуация начала меняться. В работе 1966 г. Маргенау, хотя и не отказывается от тезиса о моральной нейтральности науки, рассуждает существенно иначе, когда говорит о проблеме, стоящей перед современным человеком: «Вооруженный наукой для решения все более великих и все более грандиозных задач, обремененный все более ужасающей ответственностью, он обнаруживает, что сам источник его могущества оставляет его без морального руководства. Вот почему ученый сегодня более, чем когда бы то ни было раньше, нуждается в совете и руководстве гумани- стики» 1 2. Как видим, речь идет уже не о том, чтобы перестроить этику по нормам «теоретической науки», а о том, что самой науке необходимы гуманистические регулятивы, прежде всего со стороны третировавшегося ранее гуманитарного знания.
Более широкую трактовку вопроса о соотношении науки и этики предлагает американский
1 Margenay Н. Western culture, scientific method and the problem of ethics.— In: Physics and Philosophy: Selected Essays, p. 226.
2 Margenay H. The Pursuit of significance.— In: Physics and Philosophy: Selected Essays, p. 353.
113


философ Р. С. Коэн в работе «Этика и наука» (1974 г.) К
Он не ограничивается обсуждением вопроса о возможностях применения научных методов в построении этических теорий, а отмечает ряд связей между наукой и этикой: 1) научные открытия могут принуждать к принятию этических решений; 2) они делают возможными некоторые этические решения; 3) научные методы могут помочь в деле рационального контроля и этического планирования общественной и личной жизни; 4) наука может предложить модель демократического образа жизни тем, кого такая модель интересует.
Касаясь истории взаимоотношений между наукой и этикой, Коэн говорит о тесной связи между теориями познания и этическими теориями, о доминирующем влиянии науки на этику, а также и о том, что столь важная для научного познания идея причинности берет свое начало от этического понятия возмездия. Вместе с тем он отмечает и серьезные, вплоть до конфликта, расхождения между наукой и этикой. Если еще несколько столетий назад считалось, что наука по сути своей есть добро, то сегодня европейская цивилизация с ее техникой и наукой раздирается ужасающими уродствами. Сама по себе наука, по Коэну, нравственно нейтральна, но, будучи ничем не связанной, опасна в той же мере, в какой могущественна и безответственна.
Позиция Коэна не лишена, на наш взгляд, известной абстрактности. Мы уже говорили о диалектической взаимосвязи целей и средств в деятельности человека и общества, о том, что по мере развития науки у человечества появляется возможность ставить такие цели, которые прежде казались немыслимыми и недоступными, и о том, что науку сегодня нельзя относить всецело к сфере средств, как это делает Коэн. Действи-  11 Cohen R. S. Ethics and science.— Boston Studies in the Philosophy of Science, 1974, vol. XIV.
114


тельно, наука, если в полной мере учитывать ее культурно-мировоззренческие функции, есть нечто более значимое, чем поставщик средств для внешних по отношению к ней целей. А если не ограничивать науку лишь естествознанием и включить в нее гуманитарные дисциплины, прежде всего имеющие дело со сферой целей и ценностей, это становится особенно очевидным. Абстрактность позиции Коэна состоит и в стремлении решить проблему соотношения науки и этики на уровне их всеобщих определений. Между тем в современной общественной практике и в современной науке это вполне конкретная проблема, затрагивающая определенные области знания и конкретных ученых, оказывающая серьезное воздействие на их научную деятельность. Мы еще вернемся к вопросу о том, в каком смысле наука может считаться этически нейтральной; пока же заметим, что в дискуссиях последних лет такая точка зрения все чаще подвергается критике.
Обратимся к воззрениям еще одного ученого — известного физика, иностранного члена Академии наук СССР В. Вайскопфа. Две его работы относятся к этическим проблемам науки: «Наука и этика» (1968 г.) и «Значение науки» (1970—1971 гг.)1. Именно в эти годы в западных странах приобрели большой размах всякого рода движения против науки. Тогда же в США и ряде других капиталистических стран стали сокращаться расходы на науку, возникла безработица среди ученых, начали раздаваться голоса, требующие вообще остановить развитие  11 Опубликованы в русском переводе в кн.: Вайс- копф В. Физика в двадцатом столетии. М., 1977.
115


науки. К этой ситуации научная общественность Запада оказалась неподготовленной. Дело доходило до того, что многие ученые стали сомневаться в возможности найти такое оправдание научной деятельности, которое позволило бы им примириться со своей совестью. Поэтому если в первой статье Вайскопфа еще заметны следы академического тона, характерного для традиционных работ по проблемам этики науки, то вторая статья написана очень эмоционально.
В первой статье перед нами — авторитетный ученый, .убежденный в том, что его суждения и оценки неопровержимы: «...проблемы улучшения условий жизни людей должны сегодня решаться на политическом, социологическом и экономическом уровнях. Наука и техника свою часть работы уже выполнили»; «...ясно, что нам нужно все то, что технически осуществимо»; «...вероятно, можно обеспечить приемлемую скорость изменения нашей культуры выделением отдельных областей, прогресс которых должен быть ускорен или замедлен»
Иное впечатление оставляет вторая статья. Не случайно одним из ее эпиграфов являются слова из библейской книги Екклесиаста: «...во многой мудрости много печали; и кто умножает познание, умножает скорбь». Здесь нет и речи о том, что наука уже сделала все возможное для решения проблем, стоящих перед людьми. Вайскопф отмечает, что эти проблемы требуют применения методов и результатов естественных наук, вместе с тем нередко одних таких методов и результатов недостаточно, а подчас они вообще неприменимы. И если «новое научное знание не является ни хорошим, ни плохим» 1 2, то тем не менее «существует целый спектр отношений философских, социальных и этических, посредством которых наука влияет на общество и сама подвергается его влиянию. Становится очевидной важность науки в связи с мно¬
1 Вайскопф В. Физика в двадцатом столетии, с. 239, 242.
2 Там же, с. 249.
116


гочисленными часто противоречивыми ее взаимодействиями с общественными явлениями» 1.
Такое положение науки в обществе делает ее далеко не нейтральной в этическом плане, и поэтому на ученых ложится немалая доля ответственности за судьбы мира. Вот с какой тревогой пишет об этом В. Вайскопф: «Человеческие проблемы, создаваемые все нарастающим развитием основанной на науке техники, слишком близки и слишком угрожающи; они затмевают значение фундаментальной науки как орудия глубокого проникновения в сущность явлений природы. Ученый должен быть готов к встрече с результатами воздействия науки на общество; он должен быть осведомлен о социальных механизмах, приводящих к особым применениям научных результатов и к злоупотреблениям ими, должен стараться предотвратить злоупотребления и увеличивать пользу, приносимую научными открытиями. Иногда он должен находить силы противостоять общественному давлению, заставляющему его участвовать в деятельности, которую он считает вредной... Это ставит ученого в центр социальной и политической жизни и борьбы» 1 2.
Конечно, это не отменяет ответственности ученого за развитие научного знания как культурного достояния, как «вечной сокровищницы человечества и важного общественного фонда», не отменяет, а даже усиливает его ответственность за распространение знаний — за их преподавание и популяризацию. Такова точка зрения Вай- скопфа. Вместе с тем, хотя он ставит действительно острые проблемы, такие, как борьба ученых против гонки вооружений, необходимость их активного участия в гармонизации отношений человека и природы, следует все же отметить, что он не в состоянии указать социальные силы и общественные условия, которые могли
1 Вайскопф В. Физика в двадцатом столетии, с. 263.
2 Там же, с. 260.
117


бы обеспечить реальное решение проблем, столь остро встающих перед человечеством в ходе научно-технического прогресса.
Обратимся к другому кругу концепций. Как уже отмечалось в предыдущей главе, в центре дискуссий по этике науки все чаще оказываются проблемы, порождаемые развитием биологии и наук, изучающих поведение человека. Обсуждение этих проблем с новой силой поставило вопрос о соотношении науки и этики. В этой связи внимание научной общественности привлекли взгляды французского биолога Ж. Моно, изложенные им в нашумевшей книге «Случайность и необходимость» 1. Общефилософская концепция Ж. Моно, направленная против диалектического материализма, была подвергнута в нашей литературе критическому анализу, как и его взгляды о соотношении науки и этики1  2. И все же следует хотя бы коротко о них сказать, ибо они и сегодня воспроизводятся в ряде концепций западных авторов.
Ж. Моно считает, что человеку присуща врожденная, записанная на языке генетического кода потребность в поиске смысла существования, которая породила все мифы и религии, все философские системы и саму науку. Сотни тысяч лет судьба человека отождествлялась с судьбой его группы, его племени, вне которых он не мог существовать и которые по необходимости должны были быть сплоченными, а потому законы, обеспечивавшие эту сплоченность, обладали чрезвычайной субъективной значимостью и не ставились под сомнение. Согласно Моно, это повлияло на генетическую эволюцию «врожденных категорий» человеческого разума, сформировав потребность мыфи-
1 Monod J. Le hasard et la nécessité. P., 1970.
2 См.: Фролов И. T., Пастушный С. A. Менделизм и философские проблемы современной генетики. М., 1976.
118


ческого объяснения. Создание мифов, религий, философских систем — это цена, которую человек должен уплатить за то, чтобы выжить как общественное животное. Их главная особенность в том, что, давая объяснения, имеющие целью «облегчить тоску» (т. е. удовлетворить потребность в поиске смысла существования), они связывают человеческую историю с историей космоса, которая тем самым получает нормативный характер, раскрывая значимость человека, указывая его место в природе. Так возникает «анимистская традиция», которую, с точки зрения Моно, вследствие своей «ненаучности», «идеологичности» наследует и диалектический материализм. Разрыв с ней, утверждение объективного познания как единственного источника подлинной истины — такова программа новой стадии «эры идей», провозглашенная Моно. По его мнению, современная наука разрывает старую «ани- мистскую связь» человека с природой и поэтому не может успокоить его «врожденную тоску», а следовательно, завоевывает себе место скорее в практике, чем в душе человека.
Окончательный разрыв с «анимистской традицией» предполагает, считает Моно, полный пересмотр оснований этики, всей системы ценностей, которой до сих пор руководствовалось человечество. Более того, это означает новое отношение между этикой и знанием, между объективной истиной и ценностным подходом. Если в «анимистских концепциях» этика и знание рассматриваются как два аспекта одной и той же реальности, то постулат объективности устанавливает между ними коренное различие, неизбежное для исследования самой истины. Поэтому знание исключает всякое ценностное суждение, а этика вследствие своей необъективной сути навсегда исключается из области знания. Вместе с тем Моно утверждает, что, хотя истинное знание не признает ценностей, для его основоположения необходима ценностная аксиома; само принятие «постулата объективности» как условия истинного познания опирается на ценностные основания, на приписывание ценностного значения объективному знанию. Поэтому принять «постулат объективности» — значит высказать основной постулат этики — этики знания, коренное отличие которой от «анимистской» этики в том, что именно этический выбор первоначальной ценности является основанием познания.
119


При этом никакая система ценностей не может претендовать на истинную этику, если она не предлагает идеал, который трансцендентен (внеположен) индивиду в такой степени, что при необходимости оправдывает его самопожертвование. Вместе с тем в отличие от «анимистских систем», принижающих биологические особенности человека, этика познания, считает Моно, побуждает уважать эти особенности и в случае необходимости становиться выше их; она требует видеть в человеке существо, которое, принадлежа и биосфере, и царству идей, мучается этим дуализмом и развивается, находя свое выражение в искусстве, поэзии, человеческой любви. Этот гимн в честь этики познания Моно завершает выводом, что она в его глазах является единственно рациональной и идеальной позицией. Он противополагает ее марксистской позиции, основанной якобы не на науке, а на «анимист- ской идеологии», считая, что здесь смешиваются категории ценности и познания. В противовес этому Моно защищает, в сущности, сциентистскую концепцию «чистого знания», не связанного с идеалами людей и вообще отчужденного от человека, от его субъективного мира, его потребностей и запросов.
Несколько иную позицию, но со сходными выводами, защищает американский генетик Г. Стент*, отстаивающий идею о конфликте между европейской наукой и европейской моралью. Несомненное влияние на взгляды Стента оказали упоминавшиеся нами движения против науки. Однако если В. Вайскопф отстаивал ценность и значение науки для человечества, то Стент более «радикален» и не соглашается с теми представителями «старой гвардии» в научном сообществе, которые, по его словам, про-  11 Stent G. S. The dilemma of science and morals—Genetics, September 1974, vol. 78, p. 41—51. На XVI Всемирном философском конгрессе (Дюссельдорф, 1978 г.) Г. Стент выступил с докладом «Наука и мораль как парадоксальные аспекты разума».
120


должают, прибегая к праведным проповедям, защищать бэконовскую веру в то, что наука дает основания надеяться на лучшее устройство нашего мира.
Стент исходит из того, что мораль и наука имеют общую основу — человеческий разум. Вследствие парадоксальности разума мораль и наука «соотносятся» через свое фундаментальное сходство, внутренние несоответствия и взаимную несовместимость. Внутренние несоответствия не мешают строить поверхностно связанную картину действительности в целях выработки рациональной линии поведения в повседневной жизни. Они всплывают лишь тогда, когда ученые и философы в своем анализе «забираются в дебри». Обнаружившиеся несоответствия и неясности можно устранить, изменив некоторые основные интуитивные постулаты о мире. Такие изменения, однако, приведут к серьезным последствиям для познания, поскольку будут способствовать отчуждению человека от действительности.
По мнению Стента, научный подход к миру, с помощью которого мы строим и пытаемся понять реальность объектов, управляемых отношениями причинности,— это лишь один из двух аспектов глобальной интуитивной идеологии, с помощью которой мы строим весь свой опыт. Другим аспектом является этический подход, с помощью которого складываются нормы межличностных отношений. Понятия, лежащие в основе этического подхода, содержат ряд скрытых предположений; отсюда создается картина реальности, для которой характерны внутренние несоответствия и которая несовместима с картиной, построенной на основе научного подхода. Физики и математики вскрыли предпосылки, скрытые в понятиях времени, причинности и т. д. Точно так же философы, занимающиеся проблемами морали, должны были разъяснить предположения, воплощенные в понятиях морали.
Для того чтобы разрешить парадоксы, возникающие на основе особенностей человеческого разума, Стент предлагает обратиться к восточной философии, в частности к буддизму, даосизму и конфуцианству, где была выработана отличная от западной точка зрения на проблемы морали. Согласно этой точке зрения,
121


добродетель сама по себе не означает способности к построению объективно правильных моральных суждений. Моральное поведение не рассматривается при этом как подразумевающее главным образом выбор и ответственность, поскольку считается, что путь к гармонии с миром не имеет перекрестков. Центральным вопросом морали является здесь не ответственность человека за поступки, которые он предпочел совершить, руководствуясь свободой воли, а вопрос о том, правильно ли человек изучил указанный путь, имеет ли он желание усердно учиться. Поскольку знание пути уже находится в нас, добродетель возникает из познания самого себя. Люди могут совершенствоваться путем саморазвития. В заключение Стент делает следующий вывод. Приобретя разум в детстве, человек может подавить его и тем самым преодолеть мучительные парадоксы в своем положении, вытекающие из рациональности; но эта скороспелая свобода от конфликтов, по-видимому, будет куплена неразумно дорогой ценой — ценой разрушения основ этики и науки.
Взгляды, подобные тем, которые развивает Стент, имеют определенное распространение на Западе, в частности среди ученых. Создается впечатление, что культура понимается при этом как некая механическая смесь, из которой произвольно можно изымать одни ее составляющие и заменять их другими, взятыми со стороны. Возражая против такого подхода, марксисты показывают, что дилемма науки и морали может быть решена научными средствами, без обращения к мистическим интуитивным установлениям и что научное решение не только не противоречит традициям культуры, но, наоборот, органично вырастает из них. Эти традиции (всемирной, а не только европейской или восточной культуры) наследует марксизм.
Конечно, в рамках марксизма возможны разные подходы к конкретному пониманию соотно¬
122


шения науки и этики. Какие при этом высказываются взгляды? Для ответа на этот вопрос обратимся, например, к одной из типичных дискуссий, которая во многом стимулировала последующие обсуждения проблемы науки и этики, в частности на III Всесоюзном совещании по философским вопросам современного естествознания. Имеется в виду дискуссия в рамках «круглого стола» журнала «Вопросы философии» на тему «Наука, этика, гуманизм» К
В дискуссии приняли участие философы и естествоиспытатели, предложившие разные подходы и конкретные трактовки проблемы соотношения науки и этики, которые, однако, основывались на общих мировоззренческих принципах марксистско-ленинской пауки.
В. А. Энгельгардт высказал мысль о том, что наука сама по себе не создает этических ценностей; она создает лишь одну ценность — знание, которое, преодолевая незнание, вызывает упорядоченность в наших представлениях. Поскольку познание мира бесконечно, то и знание как ценность, создаваемая наукой, отличается, по его мнению, от всех прочих ценностей, создаваемых внутренним миром человека, именно этим своим непрерывным возрастанием. Этические же ценности, напротив, имеют определенную размерность, постоянство, незыблемость1  2. А. А. Малиновский, соглашаясь с В. А. Энгельгардтом в том, что естественные науки не дают основания для развития этических представлений, вместе с тем отметил, что этические ценности играют большую роль в развитии самой науки, способствуя увеличению ее эффективности. Он обратил внимание па то, что крупные ученые, создаю¬
1 См.: Вопросы философии, 1973, № 6, 8.
2 В. А. Энгельгардт развил впоследствии эти идеи в ряде работ, в частности в статье «Наука, техника, гуманизм» (Вопросы философии, 1980, № 7). См. также его статью в книге «Диалектика в науках о природе и человеке» (т. 4).
123


щие большие научные ценности, как правило, являются очень добрыми и высокоэтичными людьми.
Т. И. Ойзерман заявил, что необходимо рассматривать науку не только как способ познания; следует также учитывать, что научная деятельность формирует определенный тип личности и соответствующие этические нормы, производит высшие этические ценности. С точки же зрения Б. М. Понтекорво, создать автоматически более гуманный тип личности только потому, что человек так или иначе занимается научной деятельностью, наука не может.
М. В. Волькенштейн предложил учитывать тот факт, что наука — это не только сумма знаний, но и творчество, соответствующие общественные институты, формы взаимоотношений человечества с окружающим миром и с самим собой. В этом плане, по его мнению, наука неразрывно связана с этикой. Основными этическими категориями, с которыми имеет дело наука как форма человеческой деятельности, являются истина (и поиск истины) и гармония (и поиск гармонии) в окружающем мире. И то и другое имеет этическое содержание, ибо истина есть этическая категория. Б. М. Кедров отметил, что, занимая определенное место в общественной жизни, наука, хотя сама по себе и не создает этических ценностей, но, раскрывая объективную истину, дает принципы, которые одному классу служат для одних целей, другому — для других; тем самым наука обнажает свою социальную направленность, которую в конечном счете нельзя оторвать от ее содержания.
В дискуссии поднимался вопрос о гуманистической функции науки, которая должна проявляться в решении ее основных проблем, обращенных к человеку, и о несоответствии во многих случаях реального образа современной науки этой идеальной модели. Н. В. Мот- рошилова подчеркнула необходимость выявить, способна ли наука к внутреннему гуманистическому самоконтролю, заключается ли гарантия гуманизма в самом занятии научной деятельностью, или же сама наука не производит ни добра, ни зла, а решающее значение имеет та или иная внешняя сила, находящаяся за пределами установок и технологии научного поиска, как такового, и регулирующая деятельность ученого. По ее мнению, наше время порождает в этом отношении обнадеживающие тенденции, есть основа¬
124


ния полагать, что соображения гуманизма все настоятельнее будут проникать в саму структуру науки в качестве норм ориентации, влияющих на конкретное научное исследование.
М. А. Лифшиц обратил внимание на противоречия, которые могут иметь место между устремленностью к истине и этической стороной познания, гуманистической установкой. Он заявил, что в интересах достижения всей полноты истины как цели знания вполне возможны ограничения отдельных сторон научного исследования. Наука — не как стремление к истине, а как общественная сила — нуждается в общественном контроле. М. В. Волькенштейн согласился с этой идеей, поставив вопрос: что подлежит контролю — наука или ее применение? По его мнению, должно контролироваться применение науки. В связи с этим Т. И. Ой- зерман обратил внимание на то, что применение науки в свою очередь может стать исследованием. Он отметил, что наука, как и всякая сфера деятельности людей, предполагает определенные человеческие отношения, включающие в себя нравственный аспект. Рассмотрение науки лишь как некоего инструмента, который просто «служит» человеку или истине, является, по его мнению, недостаточно конкретным. Необходимо раскрывать многообразное содержание этих понятий, социальные и мировоззренческие позиции ученых. В. А. Энгельгардт также указал на значение социальной ответственности ученого. Касаясь вопроса о добре и зле как плодах науки, он отметил, что это обнаруживается при анализе реальных взаимоотношений науки с ее технологическими приложениями. Здесь складывается ситуация, которую он шутливо охарактеризовал как состоящую из «охов» и «ахов». Одни с восторгом говорят: ах, как это прекрасно — изменить природу микробов и заставить их осуществлять технологические процессы. Другие с тревогой говорят: ох, как это опасно — начнут с микробов, а кончат тем, что будут изменять психику человека. Между этими Сциллой и Харибдой мечется сейчас генетическая инженерия. По мнению В. А. Энгельгардта, возможность получения положительных результатов заложена в самой природе научного искания, а опасность, в сущности говоря, коренится исключительно в действиях человеческого общества, которое в силах ее предупредить.
125


Определяя процесс познания как нечто «безразмерное», М. К. Мамардашвили утверждал, что наука является человеческой ценностью в той мере, в какой открываемому ею содержанию и соответствующим состояниям человеческого сознания не может быть придана никакая ценностная размерность. В науке, по его мнению, речь идет лишь об одном: на основе одних имеющихся знаний и наблюдения производить другие знания.
Э. Ю. Соловьев отметил, что особенностью современных споров о возможностях гуманистической ориентации науки является предельное сближение и даже отождествление науки и техники, так что этикогуманистические оценки научного знания представляют собой хотя и слитые в единый комплекс, но принципиально различные подходы к действительности. Техника — это по преимуществу «культура средств», и осваивать реальность технически — значит рассматривать технику под углом зрения ее пригодности для человеческих нужд, ее используемости, исчислимости, инструментальносги. Что касается науки, то ее основной установкой является постижение действительности «такой, какова она есть», как она существует, независимо от человеческих интересов и нужд и даже вопреки им. Наука берет реальность в качестве «само- бытия» и в пределе ставит вопрос о ее сохранении и воспроизведении в условиях техиико-прагматическои экспансии. Опасения, которые так остро звучат, например, в современной экологии, кажутся наглядным выражением общего внутреннего пафоса науки, пафоса своеобразного попечения о сохранности бытия, как оно существует независимо от человеческого сознания и воли.
В. Ж. Келле подчеркивал, что наука может развиваться, ориентируясь лишь на бесконечный процесс продуцирования знания, на то, что знание «безразмерно»; в этом заключается нейтральность науки по отношению к добру и злу, ее внутренняя этическая стерильность. В то же время достигнутый наукой уровень знаний требует обязательного установления каких-то норм контроля, причем не просто норм научной деятельности, необходимых для продуцирования научного знания, но и норм, ориентация на которые предполагает ограничение развития определенных отраслей науки.


Поскольку достаточно явно зафиксирована вненауч- ная антигуманность использования достижений науки, ее обусловленность социально-культурным фоном и механизмами управления наукой и потребления ее достижений, в качестве меры контроля прогнозируются вненаучные факторы. В таком виде проблема упирается в механизмы социального включения, управления и потребления науки. В этой связи Э. Ю. Соловьев отмечал, что в этически ориентированном контроле нуждается не столько сама наука, сколько ее общественная организация, способ ее соединения с техникой и экономикой. Прогностически выявляется новый тип деятельности, новый тип экспериментов, новый тип организации научного поиска, при котором ученый обязан дать обоснование социальной значимости, непротиворечивости приложений науки к жизненным ценностям человека, определенные гарантии от антигуманности плодов поиска. Эффективность такого контроля, который включает в себя и этико-гуманистические критерии, в немалой степени зависит от того, насколько он будет компетентным, насколько активно станут участвовать в нем ведущие ученые, обеспокоенные проблемами общественной организации науки, насколько прочным окажется союз науки и демократии.
Эти идеи в той или иной форме были поддержаны и развиты другими участниками дискуссии. Так, Э. Г. Юдин обратил внимание на то, что причастность науки к целям человека и порождает ее связь с нравственностью и ценностями, поскольку высшими регуляторами системы целей являются именно ценностные и нравственные принципы. Проблема же здесь возникает, по его мнению, потому, что сама по себе наука как система теоретического знания не содержит внутри себя универсальной шкалы ценностей и нравственных норм; вследствие этого разрабатываемые ею теоретические программы деятельности так или иначе корректируются со стороны реально действующих в обществе шкал подобного рода (прежде всего, конечно, социально-классовых факторов).
Касаясь существа дискуссии о соотношении науки и этики, В. М. Межуев отметил, что речь здесь идет не только о том, должен или не должен ученый экспериментировать на человеке. Это проблема важная, но. по его мнению, частная. Речь идет о другом. Может


ли наука быть единственной руководительницей человека? Может ли человек полагаться во всем на суждения науки? Видимо, не может. Не только наука, но и мораль и искусство должпы служить ориентиром поведения человека, исходными основами его культуры. Тезис о единстве науки и нравственности как основы гуманизма был подчеркнут также В. С. Марковым. Ю. А. Замошкин обратил внимание на то,' что, обсуждая вопрос о недопустимости определенных опытов с человеком, мы выходим не столько на проблему этики ученого, этики науки, сколько на проблему ценностной ориентации социальной системы, одним из элементов которой является наука. В этом смысле демократический контроль над наукой тоже есть проблема функционирования той или иной социальной системы.
Обсуждение проблем, выявленных в дискуссии о связи науки и этики, было продолжено в ряде последующих публикаций и дискуссий на страницах журнала «Вопросы философии», а также журнала «Вопросы истории естествознания и техники» (1980, № 4, 1982, № 2, и др.).
Социально-этические проблемы науки широко обсуждаются сегодня и в международном масштабе. Достаточно сослаться на многогранную деятельность в этом направлении отдела ЮНЕСКО «Наука в современном мире», который организовал ряд исследований, в частности, по проблемам генетики и этики. Эти проблемы дискутировались и на XVI Всемирном философском конгрессе, в том числе на заседаниях, посвященных «вызову», который биология бросает философии. Они получили определенное отражение и в дискуссиях на VII Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки, состоявшемся в 1983 г. в Зальцбурге (Австрия).
Выступивший па конгрессе с докладом «Этическое измерение знания» Ж. Ладриер (Бельгия) отмечал,
128


что подлинная проблема этики науки относится к самой науке, а не к ее применениям или следствиям в других областях. В самом деле, этическая проблема возникает только там, где есть ответственность. Ответственность науки имеет два измерения. С одной стороны, это ее ответственность за свое собственное становление. С другой — это косвенная ответственность в ситуации «возможностей»: наука создает возможность определенных действий, не относящихся к сфере науки, но и не могущих реализоваться без нее. Таким образом, Ладриер различает внутреннюю и внешнюю ответственность, полагая, что основной является внутренняя ответственность.
Как считает Ладриер, исходный принцип этики науки должен быть найден в самом процессе познания. Можно сформулировать этот принцип так: подлинный долг науки, который выражает ее специфическую этику, состоит в том, чтобы гарантировать свободное проявление ее эпистемологической (связанной с получением истинного знания) нормативности. Но это предполагает два требования: с одной стороны, на поверхностном уровне — верность нормам критически обоснованного исследования, поскольку они уже были осознаны, а с другой стороны, на глубинном уровне — постоянное внимание к обновлению, изобретению норм, с тем чтобы наука все время приходила в более точное соответствие со своей целью.
Что касается внешней ответственности, то она, по мнению Ладриера, связана с тем, что познание делает возможными ситуации, которые в других отношениях представляются неприемлемыми. Нельзя отрицать, что наука должна отвечать за эти возможности, однако это еще не означает, что ей следует отступить перед ними. Кроме того, нельзя знать наперед, что окажется возможным, когда данное исследование породит свои результаты. Ответственность науки состоит в осознании той роли, которую она фактически играет в возникновении опасных возможностей, в точном информировании о том, что поставлено на карту, и о неизбежных последствиях, а также в поиске соответствующих мер, призванных ограничить риск и, если возможно, предотвратить потенциально опасные ситуации. Это, считает Ладриер, касается только науки самой по себе. Но благодаря присущему ей этическому измерению наука должна иногда покидать свою соб¬
5 Заказ № 6185
129


ственную область, чтобы с помощью своих методов и своим собственным духом оказать помощь другим областям, в которых возможности, созданные наукой, угрожают разрушительными последствиями.
Другими словами, этика науки, будучи этикой, содержит в себе необходимость интегративного подхода, который требует, чтобы наука вписывалась в целостность существования, в единство бытия. Как видим, наука имеет этическое измерение в конечном счете лишь постольку, поскольку она призвана преодолеть себя в том движении объединения, которое можно обозначить словом «мудрость».
С нашей точки зрения, в позиции Ладриера, которая подчас формулируется в довольно абстрактных и туманных выражениях, принципиальными представляются следующие моменты: стремление выявить этическое измерение, присущее научной деятельности; понимание социальной ответственности науки, которое, не исключая вопросов о последствиях применения научных результатов и о направленности научного познания на поиски истины, подчеркивает прежде всего, что наука ответственна именно как наука, а не только через порождаемые ею технические средства. В то же время следует отметить, что отнесение Ладриером ответственности не к ученым, а только к науке ведет в конечном счете к тому, что он оказывается не в состоянии показать практическую значимость и хотя бы наметить пути решения тех конкретных проблем, которые, собственно говоря, и порождают современную этику науки. Он даже не ставит перед собой задачу выявления механизмов, которые могли бы связать ответственность науки в целом с ответственностью ученых, а ведь без этого анализ перестает быть конкретным ц реалистичным.
130


Другие аспекты взаимоотношений между наукой и этикой были рассмотрены в докладе, представленном на конгрессе в Зальцбурге М. Пшеледким (ПНР) и озаглавленном «Этические аспекты неэтических теорий». Поскольку, по его словам, подлинным объектом моральной оценки являются человеческие действия (а следовательно, и люди, осуществляющие эти действия), постольку морально оцениваться может не сама по себе теория, а скорее акт ее выдвижения. Что касается научных (а следовательно, неэтических) теорий, акт их выдвижения морально нейтрален. Тем не менее неоспоримо, что определенный этический смысл приписывается и таким теориям, которые, казалось бы, абсолютно свободны от любых этических допущений. Против некоторых научных теорий выдвигаются обвинения в том, что они «легитимизируют», т. е. оправдывают, действия, установки или политические линии, вызывающие возражения с моральной точки зрения. Два таких случая обсуждаются в докладе. Один из них — это гипотеза о наследуемости интеллекта, которая часто рассматривается как теория, узаконивающая дискриминацию ряда этнических групп. Другой пример — теория эволюции, которая с самого начала рассматривалась как основа «эволюционной этики».
Анализ подобных случаев вскрывает, как правило, логические пробелы, присущие этой аргументации: научная теория, используемая для обоснования моральной оценки, на самом деле не обосновывает ее. Здесь либо имеется ошибка в рассуждении, либо моральная оценка фактически выводится не только из теории, но и из некоторых дополнительных, неявно подразумеваемых или «провозимых контрабандой» этических посылок. Вместо того чтобы осуждать соответствующие теории, следует выявить все скрытые посылки и направить моральное осуждение против них, поскольку именно данной теории приписывается этический смысл. Это, конечно, не означает, заключает Пшелецкий, что ученому безразлично социальное использование его теории, даже если оно основывается на ложной аргументации. Он должен быть здесь заинтересованным лицом, но скорее как гражданин, чем как ученый. В этом отношении особый долг философа — исследовать и критиковать предлагаемые попытки обоснования некоторых действий, установок и политических линий ссылкой на научные теории. Отме¬
5*
131


тим, что, на наш взгляд, Пшелецкий прав, выступая против попыток непосредственного обоснования моральных оценок авторитетом научных теорий.
Вообще говоря, положение об отсутствии логической связи между высказываниями о сущем (т. е. конкретно-научным знанием) и высказываниями о должном (т. е. моральными суждениями) давно усвоено философской мыслью. Связь между научным знанием и этикой действительно не лежит на поверхности (кстати сказать, поверхностная трактовка этой связи является одним из корней, питающих лженауку, о которой говорилось в предыдущей главе), а носит более глубокий, как бы интимный характер; для обнаружения данной связи надо рассматривать не столько научное знание, сколько порождающую его деятельность. Что же касается этой деятельности, то ее всегда осуществляет конкретный индивид как целостная личность, по отношению к которой различение «ученого» и «гражданина» является чисто аналитическим, так что часто бывает далеко не просто установить, где кончается ученый и начинается гражданин. К тому же и ученый, как таковой, не может снять с себя ответственности за то, каким образом функционируют в общественной жизни те специальные знания, в сфере которых он компетентен. Авторитет ученых — серьезная сила, способная противодействовать реакционным либо просто необоснованным моральным предписаниям и «практическим рекомендациям», исходящим якобы от лица науки. Другими словами, есть задачи — назовем их не познавательными, а гражданскими,— решить которые тем не менее могут только ученые.
132


Как видим, проблема этических принципов широко обсуждается сегодня даже на тех форумах, где ранее ограничивались рассмотрением специальных логических и методологических проблем науки.
Проблема «наука — этика — гуманизм» привлекает внимание и такой организации, как Всемирный совет церквей, который проделал определенную работу, в частности, в оценке допустимости или недопустимости экспериментов на человеке и пр.1
На конференции по технологии, вере и будущему человека в документе «Церковь и общество» указывалось, что научные открытия, например, в генетике человека, и особенно перспективы их использования поставили богословов в затруднительное положение, так как они не могут рассчитывать на прецеденты для того, чтобы ответить на вопросы, которые никогда ранее не стояли. Теологи подчеркивают доминирующее значение нравственного аспекта; они исходят из того, что наука ввиду своей «ограниченности» не может выполнять роль верховного руководства жизнью; поскольку же наука и техника — всего лишь средство в руках человека, который может пользоваться ими «в самых противоположных целях», необходим этический контроль над ней и ее использованием. Сходная точка зрения проводится и в докладе Всемирного совета церквей «Генетика и качество жизни», где утверждается, что «ни христиане, ни гуманисты не могут встречать будущее, пользуясь только авторитетными ответами прошлого. Гуманное решение требует квалифицированных научных знаний, но сами эти знания еще не являются мудростью нравственного порядка или способностью понять человеческие ценности» 1 2.
Оценивая в целом теологический подход к проблемам этики науки, следует отметить преж¬
1 Experiments with Man. Geneva — N. Y., 1969.
2 Genetics and the quality of life.— Study Encounter. Geneva, 1974, № 1, p. 6.
133


де всего его абстрактность, что относится не только к вопросам нравственности, но и к рассуждениям об этическом контроле. Нетрудно видеть также его своеобразное сходство с сциентизмом, противопоставляющим познание и ценности, науку и гуманизм; теологи нуждаются в сциентизме, чтобы «дополнить» его и доказать тем самым свою «необходимость».
Об этом свидетельствует, например, симпозиум, организованный по случаю 350-летней годовщины выхода в свет книги Галилео Галилея «Диалог о двух главнейших системах мира». Обращаясь к ученым, папа Иоанн Павел II говорил, что если ранее между наукой и верой было «серьезное непонимание», то теперь есть возможность преодолеть его путем «признания подходов, присущих знанию различного порядка». Что здесь прежде всего имеется в виду? По словам папы, церковь через опыт и последующие размышления сама учится, теперь она лучше, чем раньше, уразумевает смысл того, что следует понимать под свободой исследования. По его мнению, не может быть настоящего противоречия между наукой и верой, которые, представляя собой «два разных порядка знания», способствуют открытию «целостности действительности», происходящей от бога.
Характерно, что папа Иоанн Павел II избрал именно «дело Галилея» для «примирения» науки и веры. Папа отметил, что сегодня «большая восприимчивость» ученых и исследователей к духовным и моральным ценностям приносит в науку «новые направления» и требует более полного восприятия того, что имеет «всеобщее значение». Это, по его мнению, также способствовало диалогу между наукой и церковью и обогатило его. Призывая развивать метод «углубленной специализации», папа особо подчеркнул, что современная наука и техника стали действенной силой и предметом социально-экономической стратегии, серьезно затрагивающей будущее человека. В этих условиях мир науки обнаруживает всю величину и значение своей ответственности, требуются глубокие нравственные преобразования, если мы хотим, чтобы научные и технические ресурсы современного мира были по¬
134


ставлены на службу человеку. Папа призвал ученых, располагающих, как он выразился, «исключительным моральным влиянием», утверждать «гуманистические и культурные цели науки»: «Защитите человека и его достоинство в тех центрах, где принимаются судьбоносные решения в области научного и социального планирования. И всякий раз, когда вы будете стре миться целостно развить человека, вы всегда найдете союзника в лице церкви».
Как видим, в этих рассуждениях этические дилёммы современной науки затрагиваются с той целью, чтобы утвердить позиции религии, «модернизировать» ее, привести в «соответствие» с потребностями современной науки, обращающейся к человеку, его нравственному миру и ценностным ориентациям. Необходима поэтому удвоенная активность ученых, чтобы позитивно решать проблемы соотношения науки и этики и вместе с тем развенчивать претензии религии не только на монополию, но и вообще на какое-либо участие в решении этих проблем.
В этом плане представляет интерес рассмотрение итогов одной из наиболее представительных — как по составу ученых, так и по разнообразию высказанных точек зрения — дискуссий по проблеме «Наука и этика», состоявшейся на 22-й Пагуошской конференции в г. Дубровнике (Югославия), в 1975 г.1 Материалы дискуссии позволяют затронуть ряд других аспектов вопроса о соотношении науки и этики. Ее участники констатировали, что современный научно-технический прогресс связан с целым рядом нежелательных последствий, таких, как создание новых, все более разрушительных средств
1 Материалы конференции частично опубликованы
в журнале Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, Ns 30/1.
135


массового уничтожения, увеличение разрыва между промышленно развитыми и развивающимися странами и т. д. По-разному расценивая причины и истоки этих явлений, они оказались тем не менее единодушны в том, что дальнейший научно-технический прогресс не может больше рассматриваться как самоцель и что его развитие должно быть переориентировано таким образом, чтобы достижения науки и техники использовались лишь на благо человечества. С особой остротой обсуждались проблемы социальной ответственности ученых и возможности создания таких социальных механизмов, которые позволили бы превратить эту ответственность в достаточно эффективное средство контроля направлений и тенденций научно-технического развития.
Югославский ученый И. Су пек, открывая дискуссию, выступил с критикой тезиса об этической нейтральности науки. «Ставя вопрос об отношении науки к этике,— отметил он,— мы должны прежде всего преодолеть пропасть, вырытую спекулятивной мыслью между объективно ориентированным исследованием и моральной оценкой. Если с самого начала мы будем рассматривать науку как нечто совершенно отличное от этики, то все попытки построить мосты над этой пропастью будут напрасными» *. Наука, по словам Су пека,— это область приложения человеческих устремлений, пронизанных любопытством, общими усилиями, сомнениями, ценностными суждениями — всем, чем наполнена наша повседневная деятельность. Пропасть между наукой и этикой обусловлена таким пониманием науки, когда она рассматривается как логическая дедуктивная система, в которой посредством определенных операций мы выводим нечто из фундаментальных принципов и законов. Такая концепция подкрепляется делением науки на «чистую» и прикладную: предполагается, что первая занята исключи¬
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 19,
136


тельно поисками истины, тогда как вторая служит социальным интересам. Из этого следует, что только прикладная наука может рассматриваться как подлежащая этической оценке, в то время как чистая наука находится за пределами каких бы то ни было моральных убеждений. Эта концепция, по мнению Супе- ка, несостоятельна и восходит в своих основаниях к позитивистской философии.
Действительно, такая концепция опирается на весьма упрощенное представление о познавательной деятельности и фактически низводит познающего субъекта до уровня автомата. И хотя современные методологические исследования убедительно показали несоответствие подобных представлений реальности научного познания, данная концепция имеет еще немало сторонников. Согласно этому взгляду, исследователь должен обладать острым зрением, но ни воображение, ни фантазия ему не нужны. Творчество человека может только испортить картину вещей или описание фактов. Такого рода представления ведут к разрыву не только между наукой и этикой, но и между наукой и искусством, поскольку не позволяют понять их общие истоки.
Наука, по словам Супека,— это не выслеживание и фотографирование некой вечной и самодостаточной истины, наука может быть понята скорее как творение человека, как его деятельность, имеющая свою историю и по-своему предвосхищающая будущее. Поняв это, мы не будем больше вытеснять этические принципы за пределы науки, а, напротив, в самом нашем исследовании обнаружим моральные императивы. Наука — это кооперативная деятельность, в ходе которой исследователи вступают в интенсивное взаимное общение и устанавливают универсальные критерии и проблемы.
Супек выявляет некоторые этические по своей природе принципы, лежащие в основе научной деятельности,— терпимость, критический дух, неприятие лю бых форм догматизма и предрассудков и др. Многие из этих принципов, по его мнению, должны применяться и за пределами науки — во взаимоотношениях между нациями и народами, в борьбе против религиозного фанатизма и догматических идеологий. «Воображение, — отмечал он,— так сильно развитое в науке и искусстве, позволяет нам смотреть на вещи с
137


разных сторон и благодаря этому отыскивать выход из наиболее острых кризисов. Если бы наше мышление было простым отражением реальности или общества, в котором мы живем, мы не смогли бы понимать цивилизации, совершенно отличные от нашей, как не могли бы и творчески изменять мир» *.
В этой связи хотелось бы подчеркнуть следующее. Многие современные (а впрочем, не только современные) критики науки, по сути дела, отождествляют ее с классическим естествознанием, одной из основных тенденций которого был механицизм — стремление объяснить все изучаемые явления и объекты исходя из принципов и представлений ньютоновской механики. В результате познавательные установки, характерные для одной из исторических стадий развития пауки (хотя и в пределах этой стадии их авторитет отнюдь не был абсолютным), выдаются за специфические признаки научного познания вообще, делается вывод, что наука неизбежно ведет к сухому, одностороннему вйдению реальности, что она убивает творческое воображение. Но такая критика во многом прямо противоположна действительному положению дел. Тот, кто знает, сколь разнообразны выдвигаемые в современной физике теории тяготения, какой широкий спектр концепций происхождения, эволюции и строения Вселенной разрабатывает сегодняшняя астрономия, насколько отличны друг от друга теории, описывающие биологическую эволюцию, едва ли сможет отнестись всерьез к подобным представлениям о науке. Реальная, а не карикатурно упрощенная наука в любой момент ее развития видит ограничен¬
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 21.
138


ность, неполноту имеющегося знания и не склонна абсолютизировать достигнутый ею уровень. Конечно, научное знание строится и оценивается на основе целой совокупности методологических норм (также исторически изменяющихся и развивающихся). Но познание не может быть ограничено простым следованием этим нормам. Оно всегда — выход за пределы сложившихся знаний и в силу этого творчество, требующее напряженной работы воображения. И следует согласиться с Супеком, что такая работа воображения совершенно необходима в процессе поиска решений глобальных проблем современности.
Научно-техническая революция чрезвычайно обострила моральные конфликты. В этих условиях, отмечает Супек, ученые больше не могут утверждать, что они занимаются только чистым, абстрактным исследованием, тогда как инженеры и изобретатели находятся на службе у промышленности и военных: «Вы можете совершенно не интересоваться практическими вопросами, но, поскольку вы публикуете что-нибудь, сделанное вами может быть использовано для самых различных целей» *. В современных условиях, по его мнению, наряду с индивидуальной моральной ответственностью все большее значение приобретает коллективная ответственность ученых, что требует единого подхода. «Этика... основанная на действиях отдельных индивидов, мало что может дать в нынешних критических ситуациях» 1 2. Ответственность ученых предполагает их активное участие в решении наиболее острых проблем современности. Необходимо, считает Супек, не только изыскивать новые возможности для улучшения жизни, но и приводить их в действие; нужно ввести в действие весь творческий потенциал, если мы надеемся улучшить судьбу человечества.
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 21.
2 Ibid., s. 22.
139


На Пагуошской конференции 1975 г. были представлены разные точки зрения по проблемам соотношения науки и этики и социальной ответственности ученых. Было сообщено о мероприятиях, проводимых ЮНЕСКО в плане изучения и оценки социальных последствий научно-технического прогресса. В 1975 г. под эгидой ЮНЕСКО начато осуществление проекта «Наука в современном мире: развитие науки и ее человеческие последствия». Исходные принципы, положенные в основу этого проекта, сводятся к следующему.
Наука и техника стали одновременно величайшей надеждой для человеческого прогресса и одной из наиболее серьезных угроз, с которыми сталкивается современный человек. Такая ситуация возникла в связи с колоссальной мощыо научной технологии. Направлена ли она на уничтожение болезней человека или на производство оружия, способного уничтожить человеческий род? В некоторых случаях результаты улучшения техники ведут к противоречивым последствиям. Один из результатов этого, характерный для развитых стран и особенно для молодежи,— растущее недоверие но отношению к науке и ее приложениям. И это в то время, когда планета должна обеспечить существование 4 (теперь — уже 5) млрд, людей, что возможно только на основе непрерывного и рационального использования техники. Вместе с тем и безрассудное использование техники, связанное в первую очередь с эксплуатацией, несет столь же серьезную угрозу. Катастрофы можно избежать только в том случае, если науку и технику удастся поставить под строгий и гуманный контроль. Еще более серьезна ситуация в развивающихся странах, где обещанное научно-техническим прогрессом оказалось невыполненным; нищета, голод и болезни все еще являются уделом большей части человечества. Отказ от науки и техники может только ухудшить эту ситуацию
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 24.
140


Далее речь идет о предпринимаемых в развитых странах попытках контролировать и направлять развитие науки и техники. По мнению экспертов ЮНЕСКО, социальный контроль за развитием техники должен осуществляться людьми (включая ученых), на которых лежит реальная ответственность за то или иное применение научных исследований. Проблематика науки в современном мире должна в большей мере концентрироваться на потребностях общества и неотложных проблемах мира. В рамках этого проекта ЮНЕСКО проводится, в частности, изучение культурных, этических и эстетических проблем, возникающих в ходе развития как уже сформировавшихся, так и новых научных дисциплин и видов техники.
Как уже отмечалось, разочарование во многих последствиях научно-технического прогресса вызвало на Западе оживление интереса к восточным социально-этическим доктринам. В этой связи целесообразно рассмотреть, как истолковывается соотношение науки и этики учеными, представляющими страны Востока. Перспективы и последствия научно-технической революции в развивающихся странах далеко не однозначны. «Перед развивающимися странами научно-техническая революция с особой остротой ставит вопрос: суждено ли им в полной мере воспользоваться достижениями науки и техники, обрести тем самым силы в борьбе против неоколониализма и империалистической эксплуатации, или же они так и останутся на периферии мирового развития?» 1
Сразу же подчеркнем, что глобальное противопоставление ценностей Запада и Востока неправомерно хотя бы потому, что культуры Востока не представляют собой какого-то недиффе¬
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 10.
141


ренцированного единства и различия между ними подчас ничуть не меньше, чем между каким-либо регионом Востока и Западом. Необходимо сказать и о том, что, критикуя ценности Запада, многие мыслители стран Востока на самом деле выступают против ценностей буржуазной цивилизации; вместе с тем такое недифференцированное рассмотрение западной культуры в свою очередь неправомерно. Еще В. И. Ленин указывал, что культура той или иной нации отнюдь не совпадает с буржуазной культурой.
На Пагуошской конференции «Наука и этика» помимо европейских представителей выступали также деятели науки из Египта и Индии.
Египетский ученый - А. Абдель-Малек предложил свою версию исторического рассмотрения взаимоотношений между наукой и этикой, основанную на сопоставлении западной и восточной традиций.
С его точки зрения, наука и этика стали рассматриваться как относящиеся к двум различным и антагонистичным областям познания и деятельности лишь в европейской культуре нового времени. В этом плане характерна брехтовская версия трагедии Галилея — трагедии великого человека, разрываемого антагонистическим столкновением между правом на научное исследование и принуждением социального и философского порядка. Убежищем для Галилея (впоследствии он оказался не одиноким в этом отношении) явилось принятие объективизма и отказ от решения политических и моральных вопросов.
Однако до Галилея ситуация была иной, считает Абдель-Малек. Ученый и философ жили активной жизнью не как два отдельных индивида, объединенных насильно, но как люди, включенные в общество. И в древней, и в христианской Европе до Ренессанса «концепция человека-ученого, противопоставленного человеку-философу или моральному философу, не
142


принадлежала к преобладающей традиции западной мысли и социальной практики» *.
Что касается восточной традиции, то здесь, по мнению Абдель-Малека, развитие было более непрерывным. С момента образования главных наций Востока, группировавшихся вокруг двух основных очагов цивилизации — индо-арийского и китайского, и до сих пор общественная роль человека науки и естественной философии понимается совершенно иначе. Во всех странах Азии, Африки и арабского мира ученые воспринимают себя как «органических интеллектуалов». Наука должна открывать секреты природы и жизни, искать истину. Сама же истина всегда рассматривалась как специфическое национально-культурное образование в рамках совокупности цивилизаций.
Таким образом, оппозиция «наука и этика», согласно Абдель-Малеку, возникает лишь в Европе и в западном мире в конце XV в. Происходившие здесь в этот период сдвиги явились необходимыми предварительными условиями для появления особого слоя граждан, занятых в основном интеллектуальной деятельностью, как научной, так и этической, причем они более, чем прежде, были отделены от структуры власти и тем не менее полностью зависели от нее — в самом своем существовании, в известности, влиянии, продвижении. Так возникала современная интеллигенция, имевшая значительно большую, чем прежде, свободу мысли.
Начавшийся период великих научных открытий, которые рассматривались как главное средство экономического и промышленно-технического развития, стал и периодом более острых и крупных конфликтов между классами, нациями, политическими системами и идеологиями. Прогресс человека-творца, концепция непрерывного и все ускоряющегося роста, постоянно улучшающего условия существования человека,— все это вело к постановке новых вопросов, к развитию моральной (в том числе социальной и политической) философии. Агония Галилея, как ее увидел Брехт, через ряд систем моральной и социальной философии привела к Хиросиме и Вьетнаму. «Ученые, воображавшие, .что они являются верховными правителями, начали
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 27,
143


вступать в конфликт со своими работодателями, контролерами и патронами — с современным государством. Наука, открывающая средства существования, стала выглядеть и как наука для ^производства средств доминирования, подавления и насилия» К
Здесь следует отметить противоречие, характерное для взглядов Абдель-Малека. С одной стороны, говорится о том, что брехтовский Галилей, т. е. в данном случае обобщенный образ представителя системы ценностей научного сообщества, становится на позиции объективизма и отказывается от «решения политических и моральных вопросов». С другой стороны, тот же Галилей, т. е. ученый Запада, воображает себя верховным правителем, что представляется надуманным. Вместе с тем характерно, что та трагическая ситуация, которую описывает Брехт, создавая образ Галилея, стала сегодня объектом историко-научных исследований. Так, западногерманский социолог науки В. Ван ден Деле, рассматривая процесс оформления науки как социального института в новое время, показывает, что он был связан с обособлением ее от политики, морали, религии и движения за реформы. Такое обособление, пишет он, диктовалось не только собственно научными целями, но и социальными обстоятельствами, в частности тем, что институционализация науки происходила в условиях абсолютизма. В результате исторически сформировалась нормативная установка на этическую нейтральность науки. Такая установка, однако, не является единственно возможной. И не случайно, пишет В. Ван ден Деле, в настоящее время — в эпоху экологиче¬
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 29.
144


ского кризиса, опасности ядерной катастрофы, развития генной инженерии — она вызывает протест общественности, все более настоятельно выдвигается требование о включении нравственной составляющей в сферу научного мышления1. С нашей точки зрения, эта составляющая всегда была присуща научному мышлению, хотя и не выражалась обычно в явных формах; поэтому речь должна идти скорее о том, чтобы выявить эту составляющую и представить ее в формах, соответствующих современным условиям, чем о необходимости привнесения ее откуда- то извне.
Недостаток объективности и исторической конкретности у Абдель-Малека становится особенно очевидным, когда он характеризует традиции великих восточных цивилизаций, которые, с его точки зрения, всегда рассматривают человека в обществе и его многогранную деятельность — человека-ученого, человека — морального философа, человека — гражданскую личность — как целостное единство, прочно и неотторжимо вплетенное в национально-культурную структуру, в свою очередь включенную в совокупность цивилизаций. Ведь для истории многих стран Востока были характерны и деспотизм, и тирания, и полное подавление личности государством, и религиозный фанатизм.
Ныне, продолжает Абдель-Малек, западная форма развития переживает глубокий кризис, а ее гегемония вызывает протест со стороны развивающихся
1 Van den Daele W. The social construction of science: institutionalisation and definition of positive science in the latter half of the XVII-th century.— In: The Social Production of Scientific Knowledge. Dordrecht — Boston, 1977, p. 27-54.
145


стран. Однако политические лидеры и государствепныё деятели Запада отказываются признать, что это не кризис цивилизации вообще, а кризис одной из ее форм — индустриального или «постиндустриального» общества. Путь, по которому идут развитые капиталистические страны Запада, ведет ко все возрастающему потреблению запасов сырья и энергетических ресурсов на планете во имя все более высокого уровня своего богатства.
Таким образом, отмечает Абдель-Малек, западная концепция должна быть в корне пересмотрена. Фактически она уже начинает пересматриваться. Происходит фундаментальная переоценка целей современной западной цивилизации, в частности тех, которые связаны с капитализмом. Требует переоценки и сложившееся на Западе понимание Востока. Так, например, об арабах вспоминали только в связи с их завоеваниями, а значение и роль исламской цивилизации для развития Запада недооценивались. Сейчас интерес к Востоку усиливается, причем не столько благодаря усилиям ученых, сколько благодаря волне национальных и социальных революций, направленных на его возрождение.
Оценивая позицию египетского ученого в целом, следует отметить как положительный момент острую критику буржуазной цивилизации, оказывающей пагубное воздействие на человека и условия его существования. Это воздействие сказывается и на развивающихся странах. Вместе с тем идеализация культуры и ценностей стран Востока, как и негативизм в отношении научно-технических и культурных достижений других регионов мира, не позволяет Абдель-Малеку предложить какие-либо реальные и конкретные пути решения рассматриваемых им проблем. Созданный им образ «органического интеллектуала» — это, по нашему мнению, не столько обозначившаяся тенденция, сколько утопия.
146


Индийский ученый А. Ахмад выдвинул в своем выступлении концепцию этики науки, основанную на своеобразно истолкованных принципах универсализма. Он констатировал, что основные проблемы современности — это вопрос о войне и мире и тесно связанные с ним вопросы освобождения и выживания человека. По его мнению, решение этих вопросов требует нового, универсалистского вйдения человека.
Поведение человека обусловлено складывающимися в культуре определенными образами человека, которые подкрепляются социальными структурами. Так, экономические и политические модели человека отмечают в нем лишь стремление к максимальному удовлетворению своих узких интересов в мире конкурентной борьбы. По такому же принципу строятся и социальные, политические, религиозные и иные институты общества. Все это ведет к отчуждению людей друг от друга, а следовательно, к эксплуатации человека человеком, насилию и войнам; к тому же человек противопоставляет себя не только другим людям, но и природе, что приводит к ее хищнической эксплуатации и разрушению среды обитания.
В качестве альтернативы Ахмад предлагает разработать концепции универсального сообщества и универсального человека, их поведенческих, структурных и культурных характеристик. Ни одно из великих религиозных или идеологических движений, считает Ахмад, не смогло развить и распространить дух универсализма. По его мнению, средством его укрепления может служить этика науки. Но почему и как объективная, считающаяся свободной от ценностей система мышления и действия может быть связана с другой, сугубо философской, ценностной? Отвечая на этот вопрос, автор сопоставляет ценности универсализма с ценностями, на которые опирается научное исследование. Наука, если отвлечься от некоторых исторических исключений, универсальна по своим интеллектуальным и социальным ориентациям. Об этом свидетельствует открытие общих законов природы, взаимосвязи отдельных явлений, т. е. единства в разнообразии, которого наука ищет безотносительно к разно¬
147


го рода субкультурным ограничениям, влияющим на мировоззрение человека.
Проявлением этого качества выступает и беспристрастность в науке. Предполагается, отмечает Ахмад, что во имя объективности ученый остается беспристрастным и этически нейтральным в отношении изучаемых им феноменов; однако он является и должен быть как бы частью этих феноменов, чтобы оценить их и полностью понять. «Объективность в науке не есть ценность сама по себе, так же как беспристрастность и этическая нейтральность. Они фундаментальны для науки, поскольку позволяют идти к высшей ценности: глубоко оценить и понять природу, чтобы обнаружить скрытое единство за видимым разнообразием» *.
Как может наука способствовать реализации идеалов универсализма? Необходимыми условиями для этого Ахмад считает освобождение ее от служения такой технике, которая закрепляет эксплуатацию, и от дегуманизирующего воздействия технократии, а также развитие науки на основе фундаментальных ценностных предпосылок, таких, как космическая непрерывность, единство в разнообразии, объективность, гуманизм и т. д. Именно в этом случае этика науки и дух универсализма будут взаимосвязанными. В свою очередь это требует критического анализа и пересмотра целей и ценностей, приписываемых современной науке (и самим себе) ее деятелями.
Едва ли можно согласиться с Ахмадом, что некоторые ограниченные теоретические модели человека являются источником отчуждения, эксплуатации, насилия и т. д. К тому же здесь он противоречит самому себе: ведь подчеркиваемая им универсальность науки никак не согласуется с тем, что именно наука вырабатывает теоретические модели, ограничивающие человека узкими групповыми интересами. Можно понять индийского ученого, подчеркивающего профес-  11 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1,
s. 32-33.
148


сиональную ответственность исследователей, которые, учитывая идеологическую значимость их деятельности, призваны отстаивать и утверждать гуманистические идеалы и ценности, объединяющие человечество. Однако эти идеалы и ценности станут общечеловеческими не в результате призывов и проповедей, а лишь в той мере, в какой широкие массы, и в том числе трудящиеся развивающихся стран, станут подлинными творцами истории, в той мере, в какой борьба за социальный прогресс, за мир во всем мире и национальную независимость сделается непосредственным содержанием их общественно-исторической практики.
Подводя предварительные итоги рассмотрения различных концепций взаимосвязи науки и этики, хотелось бы подчеркнуть, что ученые и мыслители развивающихся стран ищут свои специфические пути решения данного вопроса, который для них ввиду своеобразия социально-экономических структур и культуры этих стран выступает в особенных формах. Многое в их взглядах можно и нужно подвергать критическому анализу; тем не менее само их участие в обсуждении этических проблем науки — принципиально важное обстоятельство, позволяющее раздвинуть рамки дискуссий, выявить новые аспекты рассматриваемых проблем и тем самым обеспечить широкую основу для поиска конструктивных решений, учитывающих интересы развивающихся стран и необходимость участия науки в определении путей их социально-экономического и культурного развития.
Как уже отмечалось, при обсуждении этических проблем науки недостаточна трактовка ее лишь как совокупности знаний, абстрагирован¬
149


ных от контекста целенаправленной деятельности людей, создающих и использующих эти знания. Именно с таким пониманием науки связан тезис о ее этической нейтральности. Напротив, если мы видим в науке познавательную деятельность, и притом социально организованную, мы тем самым открываем возможность для выявления целого спектра этических характеристик этой деятельности. Следует отметить, что до сих пор научная деятельность изучается в основном как исследовательская, т. е. направленная на получение нового знания (в предыдущем изложении мы также акцентировали данный момент). Это, конечно, фундаментальная характеристика научной деятельности. Однако, как известно, деятельность ученого, особенно современного, не ограничивается исследованием; она включает и преподавание, и информационную работу — как поиск информации, необходимой для постановки исследовательской задачи и обсуждения методов ее решения, так и информирование коллег,— и популяризацию достижений науки, и решение вопросов управления, в том числе исследованиями и разработками, и редактирование, и рецензирование. Наконец, нередко ученый выступает в роли консультанта или эксперта при решении тех или иных проблем. Такой диапазон обязанностей ученого — закономерное следствие как многообразия и взаимосвязи социальных функций науки, так и ее развития, усложнения взаимоотношений внутри научного сообщества.
Многообразие форм и видов научной деятельности лишь в последние годы стало анализироваться науковедением, социологией науки, историей науки; оно вызывает и расширение круга
150


проблем, которыми занимается этика науки. Обратимся в этой связи к точке зрения норвежского ученого Г. Скирбекка, остро поставившего на 22-й Пагуошской конференции вопрос о социальной ответственности ученого, выступающего в качестве эксперта при подготовке ответственных политических решений.
Анализируя соотношение между наукой и этикой, Скирбекк характеризует науку в различных ее аспектах. С логической точки зрения наука выступает как «деятельность, посредством которой истинные высказывания отделяются от ложных. Будучи деятельностью, направленной на поиск истины, наука регулируется нормами: «ищи истину», «избегай бессмыслицы», «выражайся ясно», «ищи интересные гипотезы», «старайся проверять свои гипотезы как можно более основательно» — примерно так выглядят формулировки этих внутренних норм науки» 1. Следовательно, заключает он, этика в этом смысле предполагается в науке, отношения между наукой и этикой не ограничиваются вопросом о хорошем или плохом применении научных результатов. В свою очередь, чтобы действовать этически, человеку необходимо знать, какова ситуация. Такого рода знания в определенной мере дает наука. Когда этика не ограничивается абстрактными нормами и ценностями, а рассматривается в практических ситуациях, у нее обнаруживаются связи с научным знанием.
С социологической точки зрения наука, будучи деятельностью, имеет свои мотивы и потребность в легитимизации, т. е. в обосновании, которое предпринимает отдельный ученый или исследовательская группа для проведения своей научной работы с целью получить либо экономическую поддержку, либо позволение делать то, что они делают. Это могут быть указания на социальную пользу научного исследования, на военные потребности, на ценности образования либо на самоценность поиска истины как таковой. Кроме того, каждая научная дисциплина, каждый исследовательский проект должны легитимизировать себя и относительно других дисциплин и проектов. Эти факторы
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 34.
151


являются внешними по отношению к функции научной деятельности, которая состоит в поиске истины.
С исторической точки зрения отделение этики от науки и средств от целей и интеграция научной деятельности в технологическое и индустриальное общество — продукт общественного развития в условиях капиталистической экономики. Следовательно, отмечает Скирбекк, соотношение науки и этики должно рассматриваться социоисторически. Для того чтобы выявить ответственность современных ученых, необходимо иметь правильный взгляд на то, чем является наука в нашем обществе, а это предполагает некоторую теорию общества К Он подчеркивает, что все современные общества в высшей степени рационализированы, онаучены, причем интеграция науки и процесса планирования и управления, сферы государства и предпринимательства становится все более глубокой. В качестве такой социально интегрированной деятельности наука выступает в форме экспертизы.
Технологическая экспертиза, осуществляемая, например, инженерами, специалистами в области ядер- ной физики, социальных проблем или экономического планирования, говорит о том, какие средства следует использовать, когда проблемная область определена и цели заданы. Так, инженер может указать методы постройки моста, когда решено, что мост должен быть построен в определенном месте; но в данной ситуации он не подготовлен для обсуждения других возможных целей или отношения этого проекта к другим сферам. Принято считать, продолжает Скирбекк, что технологическая экспертиза, как и все научно удостоверяемые истины, политически нейтральна. Эксперты говорят о том, что есть, а люди через посредство разного рода институтов решают, что должно быть. Именно так в западных странах обычно понимается соотношение между экспертизой и политикой, между наукой и этикой, хотя в последнее время такая точка зрения уже не является общепринятой.
Скирбекк приводит ряд аргументов, направленных против концепции политической нейтральности технологической экспертизы. Каждая форма экспертизы, каждая наука в принципе дает верное освещение лишь одного аспекта ситуации. Однако правильное понима¬
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 34.
152


ние ситуации во всей полноте возможно только при учете всех относящихся к делу точек зрения. Но какая наука или какой тип экспертизы может решить, кто в данном случае должен считаться относящимся к делу экспертом, каким должно быть соотношение между различными аспектами различных форм экспертизы? В этом смысле технологическая экспертиза не является политически нейтральной. Поскольку не представлены все необходимые аспекты ситуации, политические решения будут пристрастными, сама же экспертиза окажется не рациональной, а лишь полу- рациональной. Подобные вопросы, отмечает Скирбекк, представляют не только теоретический интерес. Как известно, различные виды экспертизы могут оказывать поддержку или приносить вред тем или иным группам. Кроме того, имеют место и конфликты между представителями научных дисциплин по поводу того, кто имеет право выступать экспертом в тех или иных областях. Так, психологи доказывают необходимость своей экспертизы, убеждая политиков и общественность в том, что, поскольку умопомешательство становится широко распространенной проблемой, необходимость в их помощи растет.
Если, однако, вопрос о полноте экспертизы вызывает серьезные теоретические и практические трудности, то во многих случаях бывает достаточно очевидной и общепризнанной неполнота существующей экспертизы. К примеру, сейчас становится ясно, что экономическое планирование должно так или иначе дополняться экологической экспертизой. Очевидно также, что проблемы питания не могут быть решены с помощью одних только «зеленых революций» без дополнения экспертизой социальных антропологов и социологов, которая позволяет выявить нежелательные побочные эффекты. В подобных случаях можно констатировать необходимость дополнительной экспертизы, которая позволила бы корректировать односторонности, присущие установленным процедурам существующей экспертизы.
Дополнительная экспертиза позволила бы обеспечить и учет интересов различных социальных групп, в том числе более слабых в политическом отношении. В последнем случае она выступала бы в качестве контрэкспертизы, выявляющей проблемы и интересы таких групп либо для того, чтобы сами эти группы
153


понимали их более глубоко, либо для расширения системы правовой помощи в тех случаях, когда группе или индивиду угрожают последствия официального планирования. Скирбекк подчеркивает, что контрэкспертиза — это именно экспертиза, т. е. научная деятельность, информирующая о некотором истинном аспекте ситуации. Он рассматривает также возникающие перед экспертами трудности профессиональноэтического плана и указывает на необходимость формирования такой экспертизы в рамках системы образования и создания соответствующих социальных механизмов.
Сама по себе технологическая экспертиза, даже в этих расширенных формах, является недостаточной, считает Скирбекк. Необходима еще и герменевтическая, или рефлексивная, деятельность, характерная для гуманитарных и философских дисциплин. Она не дает знания, которое можно использовать; ее результат — лучшее видение и рациональное формирование тех предпосылок, на основании которых действует потребитель знаний.
Как видим, Скирбекк ставит серьезные вопросы. Правда, его соображения о необходимости всесторонней экспертизы отнюдь не являются откровением для того, кто знаком с материалистической диалектикой, в частности, со сформулированным В. И. Лениным требованием о необходимости всестороннего рассмотрения изучаемого предмета. Марксисты с уважением относятся к позиции прогрессивно мыслящих ученых Запада, проводящих исследования, которые направлены на выяснение реального положения трудящихся и помогают им выдвигать конкретные задачи политической борьбы.
В современных условиях, когда буржуазия все шире использует достижения науки для увеличения своих прибылей, для военного и идеологического давления на мир социализма и на развивающиеся страны, перед западными уче¬
154


ными остро стоит вопрос о соотношении ответственности перед своей нацией и перед мировым научным сообществом.
Этот вопрос был поставлен в выступлении П. де Фореста (США). Охарактеризовав науку как сложную социальную деятельность, осуществляемую в коллективах, формальных и неформальных, он отметил, что всестороннее изучение науки должно наряду с логикой включать и этику — то, что социологи называют «нормами науки»,— этические стандарты, управляющие социальными взаимодействиями ученых. Наука, продолжал Форест, существует не только во внутреннем, но и во внешнем социальном окружении и охватывает наряду с образцами взаимодействия между учеными также и упорядоченные взаимоотношения между учеными и обществом. По его мнению, существует внешний этический стандарт, называемый «социальной ответственностью науки», который развивается на основе профессиональной роли ученого в обществе и посредством которого ученые оценивают свое профессиональное поведение в конкретных ситуациях.
В целом иерархия этики в науке, согласно Форесту, включает следующие уровни: применение внут- ринаучных этических стандартов к профессиональным взаимодействиям ученых; оценка поведения ученых на основании его соответствия этическим стандартам универсального характера; рассмотрение науки как социального института, в рамках которого ученые включаются в широкий спектр внешних взаимоотношений.
Один из важных компонентов внешней среды, в которой функционирует наука,— ее геополитическое окружение, обладающее двумя размерностями: национальной и интернациональной. Внешние воздействия на рост науки не были особенно интенсивными до начала XX в. С тех пор, однако, они становились все сильнее и продолжают усиливаться. Это привело к тому, что в настоящее время существуют две социальные системы науки: внутренняя, для которой прогресс науки является самодостаточной ценностью, и внешняя, определяемая геополитическим окружением. Основные трудности, возникающие при попытках оха¬
155


рактеризовать этику науки, связаны, считает Форест, с нежеланием признать постоянный характер этой ситуации. Акцент на внутренней этике науки ведет либо к отрицанию того, что внешние приложения науки представляют интерес для ученых, либо к жалобам, сводящимся к тому, что конец автономной науки — это симптом упадка научной культуры. В то же время слишком поспешное принятие национального определения целей и средств науки может угрожать подлинной независимости и интернациональной природе научных изысканий, а в крайних случаях — вести к нарушению стандартов нравственности применительно к ученым.
Понятие «международное научное сообщество», согласно Форесту, имеет два значения. Первое тесно связано с универсальностью науки и относится к внутренним факторам научной практики: ученые повсюду занимаются наукой одним и тем же путем и руководствуются одинаковыми правилами и принципами. Второе относится к взаимосвязям науки с внешней средой. Такие компоненты социальной системы науки, как подготовка ученых, исследования, коммуникации, не могут быть ограничены национальными границами. Конечно, большая часть взаимодействий между учеными осуществляется в пределах этих границ; то же относится и к их внешним контактам — выбору темы исследования, осуществлению проекта, приложению результатов. Тем не менее интернациональный характер науки сохраняет реальную важность как во внешнем, так и во внутреннем плане. Любая попытка создать специфически «национальную» науку (такую, как, например, «арийская физика» в нацистской Германии) нарушает универсальный характер науки, создает серьезную угрозу для свободы исследования и проявления социальной ответственности ученых.
Форест выделяет ряд уровней, на которых находит свое выражение приверженность отдельных ученых международному научпому сообществу. Самый высокий уровень — это принятие всеми учеными внутренней логики и этики науки, когда они следуют научному методу и руководствуются научными нормами. Второй уровень — принадлежность ученых к тем или иным дисциплинам, которую они разделяют с коллегами во всем мире, имеющими сходные интересы и подготовку. Самый низкий уровень, наиболее близкий
156


к повседневному поведению ученого,— участие в международных исследовательских программах, проектах, конгрессах и т. п. Развитые и устойчивые формы такого взаимодействия — существующие в ряде научных дисциплин «международные невидимые колледжи».
Включенность ученого в международное научное сообщество, с одной стороны, и в национальное геополитическое окружение науки, с другой, является для него источником существенного потенциального конфликта, примерами которого могут служить «утечка мозгов», военные исследования, разработка энергетических проблем и т. п. Правительства оказывают сильное воздействие на внешнее измерение науки, играя важную роль в определении не только того, где должны работать ученые, но и того, чем и как они должны заниматься. Форест рассматривает различные стратегии такого воздействия, используемые в США. Все они влекут за собой серьезные этические проблемы, конфликты между ролью ученого и ролью гражданина государства, которое все чаще финансирует научные исследования, имея в виду применение их результатов для достижения узконациональных целей.
Существуют ли этические стандарты, которыми мог бы руководствоваться ученый в этой ситуации? В некоторых случаях здесь все бывает ясно. Так, любая внутренне определяемая этика науки должна осуждать поведение ученого, если оно в угоду своекорыстным интересам нарушает дух свободного исследования. А в ситуации, которая имела место в фашистской Германии, когда нацистские ученые не только нанесли вред свободе науки, но и участвовали в уничтожении многих людей, в том числе ученых, такое поведение расценивается уже на основе этических стандартов, исходящих из более высокого источника, чем нормы науки, стандартов универсальных и неизменных, которые не могут нарушаться ни одним ученым нигде, никогда и ни по каким причинам.
Проблема возникает, когда эти универсальные стандарты приходят в столкновение с национально определенными нормами. В подобных случаях, по мнению Фореста, необходим международный кодекс научной этики с детальной характеристикой неприемлемых для ученого образцов поведения. Сейчас такой кодекс существует лишь в рудиментарной форме, о чем свидетельствуют разногласия между учеными в таких воп¬
157


росах, как исследования в области атомного оружия и генетическое экспериментирование. Вопросы социальной ответственности наиболее непосредственно встают перед ученым, персонально участвующим в некоторой проблемной области. Поскольку изменяется эта область или отношение ученого к ней, изменяется и сама ситуация, а следовательно, и ее этическая оценка.
Рассматривая вопрос о социальной ответственности ученых на интернациональном, глобальном уровне, особенно обострившийся в современных условиях, Форест отметил: «Глобальный общественный интерес
науки следует из признания того, что ученый ответствен перед человечеством в целом, и не просто индивидуально за те действия, которые он осуществляет как ученый, но и коллективно — за применение результатов науки в каждой стране и во всем мире» 1.
Как видим, Форест обсуждает соотношение науки и этики, широко привлекая фактический материал; он показывает, что социальная ответственность ученых — это не только абстрактный призыв, но и реально, хотя далеко не всегда эффективно, действующий фактор. Вместе с тем, на наш взгляд, он неоправданно противопоставляет социальную ответственность ученых перед своей страной и перед мировым научным сообществом, рассматривая этот вопрос безотносительно к различию условий, существующих в противоположных социальных системах. В социалистических странах, где развитие науки является органической частью общественного развития, нет почвы для противоречия между патриотизмом ученых и их приверженностью гуманистическим ценностям и нормам мировой науки. Мы рассматриваем международное сотрудничество ученых, в том числе ученых стран с различ¬
1 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 53.
158


ным социально-экономическим строем, не только как естественную сторону жизни науки, но и как необходимое условие для решения глобальных проблем, затрагивающих интересы как отдельных стран, так и всего человечества. Что касается стран капиталистических, то здесь следует различать (чего не делает Форест) ответственность ученого перед нацией и его ответственность перед правящими кругами, которые далеко не всегда выражают подлинные интересы нации.
Проведенный нами анализ дискуссий позволяет сделать ряд выводов. Очевидно прежде всего, что сам характер постановки вопроса о соотношении науки и этики решающим образом зависит от того или иного понимания науки. От этого же зависит и «степень вменяемости» этических норм ученому. Действительно, если научное познание рассматривается исключительно в созерцательном плане — как простое усмотрение или постижение истин, то, очевидно, этические критерии могут относиться к нему лишь в минимальной степени. Если же познание понимается как человеческая деятельность, социальная по своим предпосылкам, условиям протекания, результатам и последствиям, то наука оказывается подвластной нормам этики. Именно поэтому многие из участников дискуссий пытались так или иначе определить само понятие «наука». В этом отношении, следовательно, проблема «наука и этика» оказывается тесно связанной с проблематикой науковедения, методологии и теории науки.
Рассмотрение дискуссий показывает, далее, что в настоящее время в самосознании ученых происходят существенные сдвиги, связанные с
159


расширением толкования социальной ответственности науки. С одной стороны, объектом ответственности становятся не только последствия применения достижений науки в практике, ее «последействие», но и сами процессы исследования, внутренний мир науки: тематика проводимых исследований или же отказ от исследования тех или иных проблем, характер постановки и проведения экспериментов и т. д. С другой стороны, изменяется и понимание субъекта ответственности — это уже не просто наука, рассматриваемая в целом и потому абстрактно, а отдельные научные дисциплины, проблемные области, исследовательские группы и в конечном счете отдельные исследователи.
Еще один вывод: при обсуждении проблемы «наука и этика» существенно необходимым является конкретно-исторический подход. Он требует рассматривать не науку вообще как добро или зло, а науку на определенном этапе ее развития, с учетом тех возможностей, которыми она располагает на этом этапе, и тех разнообразных воздействий, которые она оказывает на человека и на общество. Он требует также рассмотрения тех конкретных социально-экономических и культурных условий, которые характерны для данного общества и в рамках которых функционирует социальный институт науки. Вне такого подхода любые проекты этического регулирования науки в лучшем случае останутся утопиями, а в худшем — приведут к нежелательным последствиям, вплоть до полной невозможности осуществления научной деятельности ввиду ее чрезмерной зарегулированное™. В этой связи следует отметить, что во многих рассмотренных концепциях конкретно-
160


исторический подход проводится в явно недостаточной мере, а то и вовсе отсутствует.
Наконец, последний и самый очевидный вывод состоит в том, что в настоящее время тема «наука и этика» предлагает несравненно больше нерешенных вопросов и проблем, даже таких, которые еще только предстоит правильно поставить, чем уже готовых ответов и решений. Тем не менее дискуссии, о которых идет речь, существенно стимулируют развитие этико-гуманистического самосознания ученых, социальной ответственности науки перед человечеством и миром, в котором оно живет. Поэтому главное, что необходимо отметить как обобщение этих дискуссий и вывод из них,— это единство научных исследований и гуманистических идеалов, утверждаемое в качестве принципа и перспективы истинной науки как особого социального института общества, служащего человеку, его свободному и всестороннему развитию. Это означает вместе с тем единство социальных целей научного познания и этических ценностей человечества, исходный пункт которых — благо человека. Разумеется, такое единство научного исследования и гуманистических идеалов, единство социальных целей познания и этических ценностей человечества существует лишь как принцип и перспектива истинной науки. Реально же в своих современных формах наука, как мы знаем, во многих случаях еще весьма далека от этого, особенно в капиталистических странах.
И все же мы должны постоянно исходить из того, что органическое соединение науки и гуманизма, утверждение ее как силы, служащей прогрессу человечества,— одна из насущнейших
6 Заказ Кв 6185
161


проблем его современного развития. Альтернативы этому не существует ни для науки, ни для человечества. Осознание этого позволяет лучше оценить научное исследование и его результаты в этическом плане и, следовательно, преодолеть опасный для человечества этический релятивизм и нигилизм, т. е. апеллирование к «неотвратимости» познания как якобы высшему критерию его человеческой сущности, самодостаточному источнику этических ценностей науки.
Утверждение абсолютной ценности объективного познания как единственного источника истины, сциентистский сверхоптимизм, нашедший свое предельное выражение в представлении об универсальном Уме (Лаплас), исключали, как известно, необходимость внешней — социальной и этической — оценки знания. Следовательно, ни о какой особой этике для науки не могло быть и речи: ей, не имеющей атрибута объективности, не было места в области знания. Этическая оценка научного знания делалась бессмысленной, выходящей за пределы необходимого, и поставленная еще Сократом проблема совпадения подлинной мудрости (знания) и подлинной добродетели (нравственности) представлялась неким парадоксом. Попытки Канта умерить притязания сциентизма, показать границы теоретического мышления, необходимость его дополнения независимым от него моральным принципом — категорическим императивом, исходящим из пользы человечества, казались абстрактным морализированием, стремлением создать проблему там, где ее, в сущности, нет, по крайней мере в столь острых формах.
Крушение этих иллюзий, которое лишь ускорили Хиросима и Нагасаки, обернулось тысцчд-
163


ми личных трагедий и заставило многих ученых осознать новую социальную и моральную ситуацию, в которой они оказались. Становится ясно, что наука не может развиваться в «социальном вакууме», в отрыве от своих мировоззренческих и социально-философских, этических ос- нов. Нравственные, этические проблемы вплетаются в само тело науки, а не являются чем-то внешним для нее. Терпит крах и все больше Меряет своих приверженцев крайний сциентизм. Все отчетливее проявляется понимание того непреложного факта, что если не будет в геометрической прогрессии возрастать социальная ответственность ученых, роль нравственного, этического начала в науке, то человечество да и сама наука не смогут развиваться даже в прогрессии арифметической.
Следует напомнить, что на XVIII сессии Генеральной конференции ЮНЕСКО (1974 г.) были приняты «Рекомендации о статусе научных работников». Среди важнейших этических и гражданских принципов, которыми должны руководствоваться научные работники любого государства, здесь указаны: интеллектуальная свобода искать, выражать и защищать научную истину, как она им представляется; участие в определении целей и направления программ, которые они осуществляют, и методов, которые следует принять по гуманистическим, социальным и экологическим соображениям; свободное самовыражение по гуманистическим, социальным или экологическим аспектам определенных проектов и возможность выхода из участия в них, если их последствия вынуждают к этому; обязанность вносить вклад в развитие науки, культуры и образования в своем государстве,
6*
163


руководствуясь не только потребностью в решении национальных задач, но и международными идеалами ООН.
Возросшее самосознание ученых выражается сегодня в разных формах. Оно получило последовательное выражение, например, в Пагуош- ском движении, начало которому положил знаменитый манифест Рассела — Эйнштейна. На Шгуошской конференции, состоявшейся в сентябре 1978 г. в Варне (Болгария), еще раз было подчеркнуто, что помимо индивидуальной ответственности за научную работу на ученых лежит и особая ответственность, которая обусловлена их знаниями, техническими возможностями и международными связями. В своих странах они должны распространять правдивую информацию о таких фактах, как последствия применения современных вооружений; последствия развития промышленности, урбанизации, развития сельского хозяйства и социальных структур; положение в области ресурсов для будущего развития человечества. Эта деятельность ученых, предполагающая прочные отношения между ними и политическими деятелями, их социально- политическую активность, необходима для ликвидации недоразумений, невежества и ненависти и тем самым для сохранения международного мира.
Это не значит, конечно, что сциентизм и социально-этический нигилизм окончательно утратили свои позиции. Напротив, в ряде случаев их влияние усиливается, хотя и в иной форме — в попытках создать этику науки, основанную на объективных постулатах самого познания, взятых вне связи с социальной практикой, с общими этическими ценностями человечества. «Будем
164


же стараться хорошо мыслить,— говорил Б. Паскаль,— вот начало нравственности». Подобная позиция, делающая научное познание источником этики, представлена в уже упоминавшейся книге «Случайность и необходимость» Ж. Моно. Такая абсолютизация научного познания и его этики находится, однако, в глубоком противоречии с действительностью и способна скорее дезориентировать ученых, в том числе pi в социально-этическом плане, чем дать им надежную моральную опору. Служение благу человека как сущностное свойство науки, все более непосредственно проявляющееся в ее функционировании, реально существует сегодня отнюдь не в чистом виде, а нередко лишь как некоторая производная от особенностей действия социальных факторов. Это не означает отрицания этики научного познания, т. е. тех норм, на которые опирается наука в своем движении к истине, и принципов, которыми руководствуется ученый в своем профессиональном поведении (в том числе и при экспериментировании на человеке). Речь идет только об ограниченности сциентистского подхода к знанию, об ошибочности и опасности превращения знания самого по себе в высшую и абсолютную ценность, лежащую в основе всех других, в том числе этических, ценностей. Такие представления могут порождать лишь ро- мантически-утопические иллюзии, которые, как показывает опыт последних десятилетий, рушатся при малейшем столкновении с действительностью, а иногда превращаются в собственную противоположность — ставятся на службу силам, враждебным человеку и его будущему, ибо подобные иллюзии внутренне беззащитны перед этими силами.
165


Этика познания, этика науки не в состоянии поэтому сама по себе дать ученым надежный компас, позволяющий придерживаться правильного направления в океане неизведанного, не отклоняться от устремлений самой науки, ее гуманистического предназначения. Следовательно, этика науки не может выполнять роль этического кодекса в широком смысле, ибо сама существенно зависит от социально-экономических, политических, идеологических, наконец, этических, моральных, факторов и ценностей, имеющих всегда конкретно-исторический характер и определяющих развитие науки как социального института современного общества. Этика познания не может быть самодостаточной и тем более высшей ценностью, мерой и гарантией всех других ценностей еще и потому, что сама объективная истина, достигаемая в ходе научного познания, является относительной и конкретной и имеет в качестве своего высшего критерия человеческую практику, в том числе общественно-историческую, производственную. Неосновательно и абстрактное, априорное отождествление истины и добра, истины и гуманизма. Наши представления о добре и зле, о гуманизме всегда имеют конкретно-исторический, изменяющийся характер и определяются социально-классовыми факторами, всем строем общественных отношений, господствующих в данный период истории человечества.
Таким образом, многообразные и сложные проблемы, которые встают перед современной наукой, в том числе проблемы этического порядка, не могут быть решены лишь исходя из логики и этики самого познания. Требуется соотнесение их с более широко понятыми социальными
166


целями познания и гуманистическими идеалами, с этическими ценностями общества как целого. Только это может дать ключ к такому решению указанных проблем, которое соответствовало бы потребностям общественного прогресса, благу человека и устремлениям самой науки. Устремления эти беспредельны, и было бы обскурантизмом полагать, что в принципе невозможно научное исследование каких-либо проблем, относящихся, в частности, к человеку, хотя это и не значит, что допустимо сциентистско-технократическое манипулирование человеком, не считающееся с относительной устойчивостью и уникальностью его структур; многие проблемы человека могут и не быть сегодня актуальными для науки как вследствие ее неготовности к их эффективному исследованию, так и по политическим, морально-этическим, гуманистическим соображениям. Вместе с тем наука не имеет абсолютного значения для развития человека и не является единственной сферой реализации его сущностных сил, а потому и не исчерпывает всех проблем гуманизма как научной идеологии и практики. К. Маркс отмечал, что «развитие науки, этого идеального и вместе с тем практического богатства, является лишь одной из сторон, одной из форм, в которых выступает развитие производительных сил человека...» х. Все другие виды творческой деятельности как в духовной, так и в материальной сфере снимают эту односторонность науки и вместе с тем наполняют гуманистический идеал полнотой и содержательностью, вообще характеризующими облик целостного человека.  11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. II, с. 33, 167


Это очерчивает и сферу социального значения этики познания. Научная деятельность оказывает большое влияние на нравственное поведение людей, на мораль и этику в целом, но и здесь она не имеет абсолютного и самодовлеющего характера, подчиняясь общей гуманистической ориентации — служению свободному и всестороннему развитию человека. Нельзя не согласиться с мнением А. Швейцера, что этика есть безграничная ответственность за все, что живет; этика благоговения перед жизнью (человеческой прежде всего) делает большую ставку на повышение чувства ответственности человека. «Идеал культурного человека,— писал он,— есть не что иное, как идеал человека, который в любых условиях сохраняет подлинную человечность» *. Это приобретает особый смысл, когда мы обращаемся к реальным социально-этическим проблемам науки — физики, биологии, генетики человека и т. п., к этическим аспектам проблем, выдвигаемых ныне научно-технической революцией.  11 Швейцер А. Культура и этика. Мм 1973, с. 331,


Глава 4
ФИЗИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ И НРАВСТВЕННЫЕ ДИЛЕММЫ:
НА ГРАНИ ЯДЕРНОЙ КАТАСТРОФЫ? НАУКА И ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ НАСТОЯЩЕГО И БУДУЩЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ: НЕОБХОДИМОСТЬ НОВОГО МЫШЛЕНИЯ И НОВОГО (РЕАЛЬНОГО) ГУМАНИЗМА
Первыми учеными, лицом к лицу столкнувшимися с проблемами своей социальной роли и ответственности перед человеческим обществом, стали физики-ядерщики. Как известно, в августе 1945 года на японские города Хиросима и Нагасаки были сброшены американские атомные бомбы. Их взрывы унесли сотни тысяч человеческих жизней, причем реестр их жертв еще и теперь остается открытым. Известны и многообразные — близкие и более отдаленные — политические последствия атомной бомбардировки. Нас же эти события будут интересовать лишь в той мере, в какой к ним оказались причастными наука и ученые, а также с точки зрения их воздействия на самосознание людей науки. В этой связи следует напомнить о некоторых эпизодах недавнего прошлого.
30-е годы нашего столетия явились временем блестящих открытий в области атомной физики. Научные знания о строении атома развивались и углублялись чрезвычайно быстрыми темпами.
169


Как отмечал впоследствии один из участников этих событий, американский физик Р. Оппенгеймер, прогресс в этой области особенно ускорился после того, как «физики, вооруженные квантовой теорией и обуреваемые жаждой познания... переключили внимание с поведения электронов вблизи атомного ядра на само ядро» 1. Мы выделили в этом высказывании слова, которые, на наш взгляд, удачно характеризуют и атмосферу исследований, и мотивацию ученых. Чисто познавательные интересы долгое время были преобладающими: исследователи «обживались» в совершенно новом для них микромире, непрерывно обнаруживая его необычайные, подчас просто немыслимые с точки зрения обыденных представлений особенности, продвигаясь все дальше в глубь материи.
Что же касается вопросов о возможной практической значимости этих открытий, то большинству исследователей они казались тогда по меньшей мере неуместными. Так, английский ученый и писатель Ч. Сноу, вспоминая о своей работе в Кембридже в 20—30-х годах, отмечал: «Больше всего мы гордились тем, что наша научная деятельность ни при каких мыслимых обстоятельствах не может иметь практического смысла. Чем громче это удавалось провозгласить, тем величественнее мы держались» 1 2, Не менее определенно звучит и высказывание английского физика Э. Резерфорда, которое В. Вай- скопф приводит в следующем контексте: «В ранний период проявление интереса к проблемам строения ядра рассматривалось как чисто акаде¬
1 Оппенгеймер Р. Летающая трапеция: три кризиса в физике. М., 1967, с. 57.
2 Сноу Ч. П. Две культуры, с. 42—43.
170


мическая, загадочная для непосвященных деятельность, определяемая лишь развитием знаний о самой сокровенной структуре материи. В 1933 г. Резерфорд сказал: «Всякий, кто ожидает получить энергию от превращений атомов, говорит вздор». Его заключение основывалось на том же самом доводе: ядерные явления слишком далеки от окружающих людей условий» 1. Более того, даже в 1936 г., когда практическое использование энергии атома уже не казалось физикам немыслимым, Н. Бор, говоря о возможности взрыва атомного ядра при его столкновении с нейтроном, писал, что «подобные эффекты едва ли могут приобщить нас к решению так многократно обсуждавшихся проблем использования ядерной энергии в практических целях. К сожалению, чем обширнее становятся наши сведения о ядерных реакциях, тем отдаленнее представляется достижение этой цели» 1 2.
Раздавались, впрочем, голоса, предупреждавшие о возможных опасностях. Так, сотрудник Э. Резерфорда — английский физик Ф. Содди еще в 1920 г. писал: «Предположим, что стало возможным извлечь энергию, которая ныне, так сказать, утекает из радиоактивного материала за период в миллиарды лет, за такое краткое время, как мы пожелаем. Из одного фунта такого вещества можно будет получить столько же энергии, сколько при сжигании 150 тонн угля... Это открытие вполне может быть сделано завтра, его разработку и совершенствование в полезных или разрушительных целях могут осуществить, скажем, следующие поколения, и совер¬
1 Вайскопф В. Физика в двадцатом столетии, с. 247.
2 Бор Н. Избранные научные труды. М., 1971, т. 2, с. 201.
171


шенно определенно наука сделает это рано или поздно. Конечно, не потребуется демонстрации этого для того, чтобы убедить мир, что он обречен, если он будет дурачиться с достижениями науки так, как он слишком долго дурачился в прошлом. Если в предстоящем будущем человек не найдет лучшего использования даров науки, война не будет такой затяжной агонией, как сейчас. Любой выбранный район мира или, если необходимо, весь мир может обезлюдеть с такой скоростью, которая не оставит желать лучшего» К Как знать, быть может, именно это высказывание имел в виду Резерфорд в приведенных нами словах? Во всяком случае, американский физик Р. Милликен в 1930 г. в резких выражениях высмеивал опасения Содди, говоря о них как о мифе и об одном из «пугал», теснящихся в невежественных умах. Люди, писал тогда Милликен, могут «спать спокойно с сознанием того, что Создатель снабдил свое творение несколькими предохранительными элементами и что человек не в силах причинить ему титанический физический ущерб» 1 2.
К концу 30-х годов ситуация, однако, быстро и кардинально изменилась. События, происшедшие в начале этого десятилетия,— открытие нейтрона — элементарной частицы, входящей в состав атомного ядра, и создание первых ускорителей — дали возможность изучать поведение ядра при воздействии на него заряженными частицами. Наконец, в 1938 г. было обнаружено такое явление, как расщепление атома урана, сопровождающееся выделением значительного
1 Soddy F. Science and Life. L., 1920.
2 Millikan R. A. Alleged sins of science — Scribners Magazine 87(2), 1930, p. 119—130.
172


количества энергии. Теперь ученым — и на первых порах только им — стало ясно, что энергия, сосредоточенная в ядрах атомов, при определенных условиях может высвобождаться в процессе деления ядер. Тем самым в повестку дня был поставлен вопрос о возможных практических эффектах ядерных превращений.
Случилось так, что открытие нестабильности в мире атомов совпало с одним из самых нестабильных периодов в истории человечества — в 1939 г. германский фашизм развязал вторую мировую войну. Как известно, шовинистическая, человеконенавистническая идеология и практика фашизма обернулись тем, что, во-первых, многие ученые — одни вынужденно, другие по своей воле — покинули Германию и Италию и, во-вторых, вследствие этого большая часть ученых резко отрицательно относилась к фашизму, справедливо усматривая в нем угрозу не только ценностям науки, но и самому существованию человечества. Как отмечает П. де Форест \ большую роль в этом сыграла интернациональная группа ученых, сложившаяся в 30-е годы в Копенгагенском институте вокруг Н. Бора. Первоначально ее участники интересовались только физикой, философией, искусством и литературой, практически не касаясь вопросов политики. Политическое сознание впервые пробудилось у них лишь перед лицом нацистской угрозы науке, попыток запрещения квантовой теории и теории относительности, ареста или изгнания многих ведущих немецких физиков по расовым и идеологическим причинам. Все это привело к установлению более тесных интернациональных  11 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 44— 53.
173


связей между физиками и созданию сообщества, отчетливо сознававшего политическую угрозу науке, к формированию широкой области согласия относительно политической ответственности ученых. Международное научное сообщество, продолжает П. де Форест, уже перед войной фактически было мобилизовано против нацистов, что и было доказано участием физиков, даже бывших прежде патриотами Германии, в работах над радарной защитой и над атомной бомбой.
Один из ученых, иммигрировавших тогда в США, Л. Сцилард, возглавил группу специалистов по ядерной физике, обратившихся к коллегам во всем мире с призывом воздержаться от публикации результатов исследований, которые могли бы быть использованы нацистским режимом для увеличения своей мощи. Однако своевременно реализовать этот призыв не удалось. Вскоре после этого Л. Сцилард вместе с Е. Вигнером и Э. Теллером обратились к А. Эйнштейну, предложив ему написать президенту США Ф. Рузвельту письмо о возможности изготовления атомных взрывчатых веществ и о том, что в Германии уже ведутся работы в этом направлении. Эйнштейн отправил такое письмо Ф. Рузвельту в августе 1939 г. В начале 40-х годов делу был дан ход: созданная в США, в Лос-Аламосе, лаборатория под руководством Р. Оппенгеймера приступила к осуществлению «Манхеттенского проекта» — проекта создания атомной бомбы. Первое испытание нового оружия было произведено 16 июля 1945 г. После этого не только ученым, но и военному и политическому руководству США стало ясно, что это оружие обладает громадной разрушительной силой.
174


Между тем военно-стратегическая ситуация в мире вновь кардинально изменилась. Германский фашизм был повержен, так и не успев, к счастью, получить в свои руки ядерное оружие. В Европе воцарился мир, и единственным театром военных действий оставался Дальний Восток, где шла к завершению война с Японией. На время США стали монопольным обладателем атомной бомбы. В апреле 1945 г. Эйнштейн, и на этот раз побуждаемый Сцилардом, вновь обратился к американскому президенту — теперь уже с призывом отказаться от применения атомного оружия в военных действиях К Однако военные и политики не были склонны принимать в расчет мнение ученых — бомбы на японские города были сброшены. Таким образом, политическая и научная активность большого коллектива ученых, руководствовавшихся самыми гуманными побуждениями, привела к жестокому, антигуманному результату. Высочайшие достижения научной мысли были обращены против человечества, под угрозой оказалось само существование цивилизации на Земле.
Реакция ученых на атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки была неоднозначной. Не-  11 	Группа ученых из Лос-Аламоса предлагала следующий план действий: сразу после проведения окончательных испытаний осуществить публичную демонстрацию ядерного оружия с привлечением наблюдателей из союзных и нейтральных стран; затем ученые должны были публично выступить с сообщением о новом открытии и его сущности. Следующим шагом было бы обращение к противнику с требованием капитуляции. При отказе от капитуляции предлагалось оповестить о предстоящей бомбардировке с указанием точного места и времени, с тем чтобы можно было осуществить эвакуацию людей и животных.
175


которые из них, такие, как Э. Теллер, безоговорочно поддерживали эту акцию; были и такие, как Р. Оппенгеймер, которые одобрили ее, но впоследствии тяжело переживали все случившееся. Многие ученые, знакомые с работами в Лос-Аламосе, выступили против бомбардировки. Большой коллектив советских ученых во главе с И. В. Курчатовым направил свои усилия на то, чтобы лишить американский милитаризм монополии на ядерное оружие. Как известно, работа этого коллектива, созданного в конце 1945 г., уже в 1949 г. увенчалась успехом — США перестали быть единственным обладателем ядерно- го оружия.
Многих из тех на Западе, кто занимался ядер- ной физикой, Хиросима и Нагасаки повергли в состояние шока. Они ощутили себя глубоко виновными в этой трагедии. Вот как описывается в книге В. Гейзенберга «Часть и целое» реакция на случившееся немецкого физика О. Гана, открывшего в 1938 г. совместно с Ф. Штрасманом реакцию деления ядер урана. В августе 1945 г. Ган, Гейзенберг и ряд других немецких ученых находились в английском плену. Вполне понятно, что они не могли ни участвовать непосредственно в работах по созданию атомной бомбы, которые велись в США, ни тем более как-то воздействовать на решение американских властей. И все же, узнав о бомбардировке Хиросимы, Гейзенберг пришел к выводу, что усилия атомной физики, которой он жил в течение 25 лет, теперь оказались причиной смерти более чем 100 тысяч человек. «Более всего,— вспоминает Гейзенберг,— был поражен Отто Ган. Расщепление урана было его самым значительным научным открытием, оно явилось решающим и ни¬
176


кем не предвиденным шагом в атомной технике. И вот теперь этот шаг уготовил ужасный конец целому большому городу с его населением, безоружным людям, большинство которых чувствовали себя невиновными в войне. Потрясенный и разбитый, Ган ушел в свою комнату, и мы серьезно опасались, что он что-то сделает с собой»
Описанные события оказались далеко не рядовым эпизодом с точки зрения социальной истории науки, т. е. развития науки как социального института. Они оказали глубокое и во многом необратимое воздействие на эту историю. Данный вопрос заслуживает того, чтобы остановиться на нем более подробно. Обратимся в этой связи к некоторым проблемам, рассмотренным во второй главе. Как уже отмечалось, современные исследования по социологии и истории науки показывают, что установка на ценностную и, в частности, этическую ее нейтральность — в значительной мере продукт развития науки в конкретных социально-исторических условиях. Особенно важную роль сыграл здесь процесс профессионализации научной деятельности. Рассматривая становление научной профессии, американские социологи Т. Парсонс и Н. Сторер отмечают, что одна из главных характеристик научной деятельности как профессии — «наличие адекватных взаимообменов с обществом, позволяющих, как минимум, членам научной профессии обеспечивать свою жизнь за счет только своих профессиональных занятий,— сложилась главным образом в последние сто лет и в насто-  11 Heisenberg W. Der Teil und das Ganze: Gespräche im Umkreis der Atomphysik. München, 1971, S. 263.
177


ящее время, по-видимому, прочно утвердилась» 1.
Касаясь процесса профессионализации, американский историк науки Л. Грэхем пишет: «В двадцатом столетии на смену любителям и дилетантам в науке постепенно пришли находящиеся на жалованье профессионалы, и в ходе этого процесса изменился тон научной литературы. До девятнадцатого века журналы научных обществ часто публиковали спекулятивные статьи, в которых вперемежку рассматривались нормативные и фактические вопросы. К концу столетия такой стиль почти полностью исчез со страниц престижных профессиональных журналов. Членство в научных обществах становится все более ограниченным, часто требуя высшего образования и сопутствующего ему приобщения к этосу1  2 исследований. Нормой серьезного профессионального ученого стал трезвый, строго следующий за фактами стиль рассуждения»3.
Профессионализация и сопровождавшая ее специализация научной деятельности воздействовали на ценностные ориентации ученых по двум линиям: с одной стороны, ученые-профессионалы в сфере своей компетенции склонны осуществлять строгий контроль, резко ограничивая возможности высказывания некомпетентных, любительских воззрений; с другой стороны, они в общем и целом вовсе не склонны высказываться по вопросам, выходящим за рамки их
1 Парсонс Т.} Сторер II. Научная дисциплина и дифференциация науки.— Научная деятельность: структура и институты. М., 1980, с. 34.
2 Этос (греч. éthos)—термин античной философии, обозначающий устойчивый нравственный характер какого-либо явления^
3 Graham L. П. Between Science and Values. N. Y., 1981, p. 28.
178


компетенции (которая в ходе прогрессирующей специализации становится все более узкой). Любитель считает себя вправе с более или менее одинаковой степенью уверенности высказывать суждения по довольно широкому кругу вопросов. Профессионал, напротив, и в своих глазах, и в глазах окружающих — не только коллег, но и общественного мнения в целом —- признается компетентным лишь в некоторой ограниченной сфере, а именно в той, в которой оплачиваются его знания и квалификация. Профессионализация стимулирует установку на резкое разграничение нормативных ценностных суждений, с одной стороны, и фактических, «свободных от ценностей» суждений — с другой. Только последние считаются приличествующими ученому как профессионалу, который рассматривается как поставщик средств — объективных научных знаний — для достижения целей, определяемых не им, а теми, кто в обмен на эти знания дает ему средства для обеспечения своей жизни. С предельной четкостью и драматизмом эта позиция была выражена немецким социологом М. Вебером в его лекции «Наука как призвание»
Как видим, профессионализация связана со специфическим определением социальной роли,  11 «Сегодня наука — это профессия, осуществляемая как социальная дисциплина и служащая делу самосознания и познания фактических связей, а вовсе не милостивый дар провидцев и пророков, приносящий спасение и откровение, и но составная часть размышления мудрецов и философов о смысле мира. Это, несомненно, неизбежная данность в нашей исторической ситуации, из которой мы не можем выйти, пока остаемся верными самим себе» (Weber М. Wissenschaft als Beruf.— In: Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre. Tübingen, 1951, S. 572—579).
179


а следовательно, и социальной ответственности ученого, который выступает здесь как поставщик специализированных знаний и ответственен лишь за их достоверность, обоснованность и проверенность. Сопутствующая профессионализации установка на нормативную нейтральность науки получила наибольшее распространение среди западных ученых в 30—40-е годы нашего века, когда она воспринималась многими как выражение подлинной сущности науки. Именно на эту установку в значительной мере опиралась философия неопозитивизма, в рамках которой разрабатывались соответствующие представления о природе и содержании научной деятельности. Современный американский философ С. Тулмин вспоминает, что такая позиция в преувеличенных формах выражалась его профессорами и старшими коллегами во время его обучения в Англии перед второй мировой войной. Подобные воззрения, пишет он, подкреплялись «фактуальными, неэмоциональными, антифило- софскими, классово-структурированными и ролеориентированными установками английских профессиональных групп между двумя мировыми войнами». Главным здесь было стремление «выбрать в качестве центра собственного внимания наиболее чистый, наиболее интеллектуальный, наиболее автономный и наименее связанный с этическими вопросами край спектра взаимодействий между наукой и ценностями» 1. Для полноты картины следует, впрочем, заметить, что такие взгляды, хотя они и были тогда чрезвычайно распространены, не являлись все-  11 Tonimin S. Сап science and ethics be reconnected?— Hastings Center Report, June 1979, № 9, p. 28,
180


общими. В то же самое время в Англии было немало ученых, глубоко интересовавшихся социальной проблематикой вообще и взаимодействием науки и общества в частности. Некоторые из них, подобно Дж. Берналу, с живой симпатией относились к социализму как к обществу, открывающему широкие перспективы для развития науки и вместе с тем интенсивно использующему ее как важнейший фактор прогрессивного развития.
Л. Грэхем указывает еще на один аспект ситуации, складывавшейся в ходе профессионализации научной деятельности. «Парадоксально,— пишет он,— что в начале двадцатого столетия, именно тогда, когда исследователи в самых разных дисциплинах начали изучать основы человеческого поведения, вера в то, что наука и ценности суть раздельные сферы, стала явным это- сом науки в Западной Европе и Северной Америке. Такой ход событий, однако, покажется менее парадоксальным, если мы заметим следующее: как раз потому, что наука более непосредственно начала затрагивать ценности, ученые сочли удобным говорить о том, что их исследования свободны от ценностей. Таким путем удалось избежать многих раздоров, или, если говорить точнее, удалось отсрочить день, когда с этими вопросами пришлось столкнуться вплотную» К И действительно, такой день настал.
Здесь необходимо еще раз подчеркнуть, что узкофункциональная трактовка социальной роли ученого как всего лишь носителя специализированного знания, которому закрыт доступ в сферу ценностей, возникает только на опреде-  11 Graham. L. R. Between Science and Values, p. 28. 181


ленной стадии развития науки, в определенных социально-исторических условиях. И ес^- ли в чем-то такая трактовка является продолжением и развитием сложившейся ранее системы ценностей ученого, то в других отношениях она вследствие своей односторонности вступает в противоречие — сначала скрытое, но с течением времени становящееся явным — с этой более широкой системой. В допрофессиональной же науке ученый считал себя вправе высказываться по достаточно широкому кругу вопросов, поскольку он иначе понимал свое предназначение, свою роль в обществе. В частности, в его самосознании существенное место занимали просветительские моменты — он воспринимал себя как носителя столь необходимого всем людям света истинного знания, способного развеять тьму невежества, суеверия и предрассудков. Он не боялся браться за решение глобальных мировоззренческих вопросов, хотя нередко делал это поспешно, далеко отрываясь от наличного фундамента достоверных научных знаний. Он, наконец, видел в науке великую гуманизирующую силу и едва ли согласился бы считать знания лишь средством для достижения неких внешних по отношению к науке, сугубо прагматических целей. В условиях бурной профессионализации науки эта система ценностей на какое-то время отступила на второй план; тем не менее полностью исключать ее влияние было бы преждевременно.
Как видим, расхождение между двумя мировоззренческими ориентациями, двумя системами ценностей весьма серьезно. Со всей отчетливостью и остротой оно проявилось после взрывов атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки, по¬
182


ставив многих западных физиков перед сложными нравственными дилеммами. Этос профессиональной науки подсказывал путь, позволяющий снять с себя бремя социальной ответственности, и часть ученых пошла по этому пути. Однако критическая ситуация обнаружила, что на деле власть этих нормативных стандартов далеко не безгранична и что высокие идеалы «малой науки» прошлого вовсе не выветрились под напором приземленных ценностей «большой науки» настоящего. Действительно, в целом научное сообщество заняло социально ответственную позицию. В тот момент западные ученые, занявшие такую позицию и обратившиеся с призывом не применять ядерное оружие против мирных жителей, потерпели поражение — их протесты были бессильны предотвратить катастрофу. Не удалось им предотвратить и начавшуюся вслед за этим гонку ядерных вооружений. Но у тогдашних событий есть и еще один итог — этика профессионализированной науки продемонстрировала свою ущербность и недостаточность, в то время как проблематика социальной ответственности стала неотъемлемой составной частью существования и развития науки. Именно поэтому мы ранее говорили о необратимом воздействии этих событий на социальную историю науки. Конечно, и сегодня не так уж редко приходится сталкиваться с социально безответственным поведением ученых, находящим себе оправдание в этике профессионализированной пауки. Важно, однако, то, что подобная позиция воспринимается отнюдь не как естественная и единственно возможная для ученого, а как позиция, которую приходится специально оправдывать и защищать.
183


Речь идет вовсе не об отказе от профессиональной этики ученого — ее появление и развитие сами по себе тоже необратимы. Речь лишь о том, что на определенной стадии развития науки эта нормативная система понималась чересчур узко, как исключающая вопросы социальной ответственности. На самом же деле профессиональная этика и этика социальной ответственности вовсе не обязательно должны противостоять друг другу. Широко понимаемая профессиональная этика включает в себя проблематику ответственности ученого перед обществом. В свою очередь социальная ответственность, если она не опирается на фундамент профессиональной компетентности, не может не быть чем- то эфемерным и даже граничащим с демагогией. Пример этого явили левацкие выступления на Западе против науки в 60-е годы нашего века.
Вопрос о согласовании профессиональных интересов ученого с его социальной ролью, так остро вставший на Западе в 1945 г., не утратил и не может утратить своей актуальности. Он относится к числу таких вопросов, которые не могут быть решены раз и навсегда, а воспроизводятся в новой форме при каждом изменении конкретной ситуации как в науке, так и в ее взаимоотношениях с обществом и снова и снова требуют своего решения. Обратимся в этой связи еще раз к книге В. Гейзенберга, который вспоминает о своих беседах с немецким физиком К.-Ф. фон Вайцзеккером в августе 1945 г.
В ходе возникшей между ними дискуссии обсуждалась, по существу, та же проблема соотношения профессиональной и социальной ответственности. Вайцзеккер предложил разграничивать открытия, возможные практические приме¬
184


нения которых непредсказуемы, и изобретения, всегда преследующие определенную практическую цель. С этой точки зрения открыватель не несет ответственности за полезность или опасность последующего развития; напротив, изобретатель, поскольку он действует не как индивидуальная личность, но выполняя заказ крупной человеческой общности, должен быть уверен, что достижение стоящей перед ним цели представляет определенную ценность, и на него с полным основанием можно возложить ответственность за его изобретение.
В ходе дальнейшего обсуждения оба ученых пришли к выводу о недостаточности такого разграничения. Заслуживает внимания то, как Вайцзеккер опровергал аргументацию, к которой впоследствии неоднократно прибегали для оправдания атомной бомбардировки «В первый момент после таких катастроф выставляются в большом количестве вполне благовидные соображения. Говорится, например, что благодаря применению атомной бомбы война окончена быстрее. Возможно, в целом число жертв оказалось бы больше, если бы война была доведена до конца без применения этого оружия.  11 Так, Р. Оппенгеймер писал, что тогдашние военные планы были гораздо ужаснее, чем применение атомной бомбы: «Предполагалось, что в результате осуществления их союзная сторона потеряла бы от полумиллиона до миллиона человек, а японская сторона — вдвое больше» (Оппенгеймер Р. Летающая трапеция: jpn кризиса в физике, с. 61). Такой арифметический подход, при котором жизни сотен тысяч ни в чем не повинных людей рассматриваются лишь как средство в военно-стратегической игре, ведущейся за их спинами и без их ведома, весьма уязвим с моральной точки зрения.
185


Однако подобные расчеты совершенно неудовлетворительны потому, что никто не знает позднейших политических последствий катастрофы... В аргументах подобного рода я не вижу смысла. Я хотел бы скорее подходить с другой стороны... Только выбор средств и решает, является ли то или иное деяние добрым или дурным» К
Подводя итоги своего разговора с Вайцзеккером, по ходу которого оба собеседника фактически пришли к выводу о невозможности абстрагироваться от вопросов социальной ответственности, Гейзенберг замечал: «И все же мы поняли... что для ипдивида, перед которым научный или технический прогресс поставил важную задачу, недостаточно думать лишь об этой задаче. Он должен рассматривать ее разрешение как часть общего хода событий, к которому он явным образом относится положительно, если он вообще трудится над подобными проблемами. Если он будет учитывать эту общую взаимосвязь, то сможет легче прийти к правильным решениям. Но это, конечно, означает, что он должен будет стремиться к участию в общественной жизни, к влиянию па государственное управление, если он хочет не только мыслить, но также и поступать и действовать правильно» 1 2.
Такова позиция ученого, который стремится понять новую роль науки и научных открытий в жизни людей и не склонен отказываться от бремени ложащейся на него в связи с этим социальной ответственности. Важно отметить выраженную в словах Гейзенберга идею о том, что
1 Heisenberg W. Der Teil und das Ganze, S. 269.
2 Ibid., S. 272.
186


ученому необходимо не только осмысливать свою профессиональную деятельность в широком социально-историческом контексте, но и предпринимать активные усилия, с тем чтобы воспрепятствовать антигуманному использованию результатов этой деятельности.
Одна из обсуждавшихся Вайцзеккером и Гейзенбергом проблем касалась того, насколько оправдано ощущение собственной вины, столь остро переживавшееся Отто Ганом, и в какой мере можно вообще говорить о вине ученых, исследования которых открыли возможность для создания атомного оружия. Эта проблема затрагивается и в современных дискуссиях по этике науки. Так, выступая на «круглом столе» «Наука — техника — гуманизм», проводившемся в 1981 г. редакцией журнала «Вопросы истории естествознания и техники» и Научным советом при Президиуме АН СССР по философским и социальным проблемам науки и техники, о ней говорил писатель Д. С. Данин, автор ряда известных работ о физике и физиках. Мы, однако, хотели бы оспорить некоторые его тезисы. Д. С. Данин отмечал, что идея «вины ученых» представляется ему мифической, несуществующей проблемой, что хорошо бы эту идею снять (непонятно, впрочем, как можно снять какую бы то ни было идею) и что у исследователя никогда нет вины, а «вина есть у тех, кто использует результаты исследования так, как они не должны быть использованы» 1.
Мы еще вернемся к последнему аргументу, часто фигурирующему при обсуждении этиче¬
1 См.: Вопросы истории естествознания и техники, 1982, № 2, с. 107, 108.
187


ских проблем науки, а пока остановимся еще на одном аргументе Д. С. Данина. Он отмечает, что проблема вины, которая возникла главным образом после создания атомной бомбы, ныне «служит невольной, исподволь идущей проповеди враждебности к современному естествознанию — познанию естества,— очень печально, что эти вопросы широко обсуждаются среди молодежи без сочувственного оправдания науки» 1. Как видим, в данном случае сам же Д. С. Данин не считает проблему несуществующей. Более того, поскольку речь идет о «сочувственном оправдании», неявно предполагается и наличие вины. Со своей стороны, мы считаем, что отказываться от обсуждения проблемы только потому, что кто-то может неверно ее истолковать и направить обсуждение по ложному пути, не лучший способ действий. Такой отказ — коль скоро у нас нет возможности запретить высказываться и размышлять по данному поводу — привел бы к тому, что настроения враждебности по отношению к науке вообще не встречали бы отпора.
С нашей точки зрения, в рассматриваемой проблеме необходимо различать два аспекта, которые можно обозначить как «вину науки» и «вину ученых». «Вина науки» едва ли может обсуждаться достаточно серьезно и продуктивно, поскольку виновными оказываются все вместе (а точнее, некоторая абстрактная с точки зрения человеческих взаимоотношений сущность) и никто конкретно. Такая подмена понятий, в результате которой вину начинают относить к науке в целом, является логически иеза-
1 Вопросы истории естествознания и техники, 1982, № 2, с. 107.
188


конной, а на практике неизбежно ведет к бесплодному морализаторству либо к огульному осуждению науки, против чего выступает Д. С. Данин.
Вместе с тем возникновение чувства вины у западных ученых во многих случаях является нормальной человеческой реакцией на некоторые негативные последствия научно-технического прогресса; это — естественная форма осознания учеными своей ответственности перед человечеством. Супруга итальянского физика Э. Ферми вспоминала, что после атомной бомбардировки японских городов «все ученые Лос-Аламоса испытывали чувство вины, одни сильнее, другие слабее, но это чувство было у всех» х. Чувство вины, остро переживавшееся многими западными учеными после трагедии Хиросимы и Нагасаки,— отнюдь не надуманный, а вполне реальный факт социальной истории науки, многое изменивший и в самой науке, и в ее взаимоотношениях с обществом.
Более того, чувство вины не только реально существует, но и может играть весьма конструктивную роль. Так, в рассматриваемой нами ситуации происшедшее стало серьезным уроком, показавшим, что научная деятельность становится все более тесно связанной не только с благополучием, но и с самим существованием человечества. Кризис, первоначально вызвавший шок в среде прогрессивно настроенных западных физиков, заставил их с особой остротой осознать лежащую на них ответственность перед человечеством. Теперь они обращаются не только к политическим деятелям, по и непосредственно к общественному мнению.
Ферми Л. Атомы у нас дома. М., 1958, с. 301. 189


Уже в августе 1945 г. Н. Бор в статье «Вызов цивилизации» писал: «Успехи физической науки, сделавшие возможным освобождение огромных количеств энергии за счет расщепления атома, положили начало подлинной революции в ресурсах человечества и поставили человечество перед лицом исключительно серьезного вызова... Устрашающие средства разрушения, которые оказались во власти человека, будут представлять смертельную угрозу цивилизации, если только с течением времени не будет достигнуто общее соглашение о соответствующих мерах предотвращения любого неоправданного использования нового источника энергии» 1. Как подчеркивает Форест, «для Бора и многих его коллег и учеников Хиросима и гонка ядерного вооружения представляли угрозу существованию человечества и вместе с тем вызов международному научному сообществу, требующий реализовать его глобальную ответственность. На этой основе после войны возникло организованное движение ученых в защиту международного мира и порядка» 1 2.
Так, в 1949 г., отмечает Форест, с целью выдвинуть «конструктивную альтернативу милитаризму» было создано Общество социальной ответственности ученых. В 1969 г. Общество призвало к полному уходу США из Вьетнама и направило специальную группу для исследования результатов применения дефолиантов (разновидности ядохимикатов) в этой стране. Антивоенная направленность Общества обусловила и его активный интерес к экологической
1 Бор II. Избранные научные труды, т. 2, с. 377.
2 Encyclopaedia moderna, 1975, g. 10, № 30/1, s. 44-45.
190


проблематике. В 50-е годы был образован Институт ученых за публичную информацию, занимавшийся вначале вопросом о радиоактивных осадках, а затем обратившийся к более широким проблемам защиты окружающей среды. Ученые, входящие в эту организацию, пишет американский историк науки Ш. Кримски, привлекают внимание к тому, как часто «безответственное вмешательство в биосферу вызывает непредвиденные последствия», причем нередко «те, кого называли безответственными, оказывались вполне благонадежными учеными, которые рассматривали влияние своей работы в более ограниченной перспективе» 1.
Среди более радикально ориентированных организаций ученых в США следует назвать такую, как «Ученые и инженеры за социальные и политические действия». Организация была создана в 1969 г. физиками, и «от вопросов моральной и социальной ответственности она быстро перешла к вполне определенной критике американского капитализма» 1 2. Одной из ее акций было присуждение Э. Теллеру — «отцу американской водородной бомбы», известному своими милитаристскими взглядами,— премии доктора Стрейнджлава (главный герой фильма С. Кубрика, имя которого стало нарицательным для обозначения ученого-маньяка, не останавливающегося перед всеобщей катастрофой ради реализации своих идей). Впоследствии эта организация выступила с резкой критикой исследо¬
1 Krimsky Sh. Genetics Alchemy. The Social History of the Recombinant DNA Controversy. Cambridge (Mass.) - L., 1982, p. 17.
2 Ibid., p. 20.
191


ваний по генетической обусловленности преступного поведения, по социобиологии, по измерению интеллекта (о данных проблемах мы будем говорить позже). В отличие от более умеренных организаций, ставящих во главу угла непредвиденные и непреднамеренные результаты воздействия науки на общество, радикальные организации такого типа выступают против использования науки для упрочения существующих капиталистических экономических и социальных отношений и видят проявление ответственности ученого в активной борьбе с самой системой этих отношений.
Пробудившаяся общественно-политическая активность многих ученых не всегда, особенно на первых порах, принимала адекватные формы. Так, в среде западных ученых большое влияние приобрела тогда идея мирового правительства. Им казалось, что только такая инстанция сможет предотвратить новую войну с применением ядерного оружия. И хотя эта идея содержала рациональный момент — понимание всемирного, глобального характера возникшей перед человечеством угрозы,— в целом она была абстрактной и утопичной, а в условиях монополии США на атомное оружие это оборачивалось даже реакционностью. С течением времени общественная активность ученых стала приобретать более реалистичные и организованные формы и соответственно приносить более ощутимые плоды, такие, как широкое участие видных ученых-специалистов по ядерной физике в движении сторонников мира. Социальная ответственность, таким образом, сомкнулась с профессиональной, оказав воздействие и на проблематику исследований.
192


Если попытаться подытожить сказанное нами о событиях сорокалетней давности и их последствиях и оценить их значимость для социального бытия науки, какой она представляется сегодня, можно выделить следующие моменты.
1. Эти события впервые в истории заставили в полной мере осознать и оценить могущество науки, научного знания и научной деятельности как фактора, с которым отныне неразрывно связаны судьбы человечества и само его существование. К пониманию этой новой роли науки приходят и ученые, и политические деятели, и широкие круги общественности. Однако практическая мощь науки раскрывается не только с позитивных, но и с негативных ее сторон, поэтому отношение к ней становится проблематичным. Мы имеем в виду не столько ее оценку как добра или зла, сколько то, что она сталкивает человечество с ситуациями, в которых курс действий не предопределен заранее и, следовательно, необходим взвешенный, продуманный и ответственный выбор.
2. Быстро меняющаяся и неоднозначная социальная роль науки со всей остротой поставила перед учеными проблему самоопределения в новой ситуации. Это в свою очередь положило начало дискуссиям об ответственности ученого перед обществом. Накал таких дискуссий порой ослабевал, порой усиливался, но в целом они стали неотъемлемой чертой жизни науки. Безусловно, были и есть такие ученые (и их немало), для которых проблема самоопределения ограничена горизонтом профессионализма и которые поэтому устраняются от ее обсуждения, предпочитая перекладывать ответственность на внешние по отношению к науке силы. В то же время
7 Заказ н 6185
193


и среди тех, кто принимает участие в дискуссиях, обозначились две различные позиции. В рамках одной из них хотя и признается значительная роль достижений науки в жизни современного общества, тем не менее отрицается, что общественная активность ученых может привести к сколько-нибудь существенному эффекту. Другая позиция характеризуется нежеланием подчиняться воле внешних обстоятельств и стремлением сделать все возможное, для того чтобы предотвратить антигуманное использование научных достижений.
3. 	Активная позиция, подкрепленная авторитетом и самоотверженными действиями многих выдающихся ученых нашего столетия, дает возможность увидеть позитивную сторону в описанной нами цепи событий. Их непреходящее с точки зрения социальной истории науки значение состоит в том, что в целом научное сообщество не приняло узкопрофессиональную трактовку роли ученого как всего лишь интеллектуального средства в руках политиков. Гуманистические традиции науки не были прерваны, но за них пришлось вести активную борьбу. Вместе с тем особой проблемой оказался поиск эффективных методов и организационных форм общественно-политической активности ученых. Стало ясно, что военно-политическая верхушка империалистических держав, преследующая лишь свои корыстолюбивые интересы, является не союзником, а врагом ученых, борющихся против угрозы ядерного уничтожения человечества, и что апелляции к этой верхушке оказываются по меньшей мере безрезультатными. В конечном счете многие видные физики нашли свое место р первых рядах общедемократического движе¬
194


ния за мир и разоружение, за использование научных достижений во имя гуманизма и социального прогресса.
4. 	Говоря о поиске методов и форм проявления социальной ответственности ученых, необходимо особо выделить следующий момент. В рассмотренной ситуации активные выступления западных ученых начались после того, как положение вышло из-под их контроля. Случившееся показало, что действия ученых, диктуемые осознанием ими своей социальной ответственности, могут быть тем более эффективными, чем раньше в ходе исследований будет рассматриваться вопрос об их возможных социальных последствиях. Принято думать, что последствия исследований, особенно фундаментальных, часто бывают непредсказуемыми. Это действительно так, но в современных условиях активная деятельность, направленная на предвидение возможных последствий практического использования научных достижений, становится социально необходимой. Именно ученые могут раньше и более основательно, чем кто-либо другой, выявить и оценить как перспективы, так и социальные последствия, которые сулит внедрение в практику результатов научных исследований. Большая информированность, осведомленность ученых накладывает на них особую социальную ответственность. Однако предвидение и оценка социальных последствий развития науки предполагают наличие у ученого не только профессиональной компетентности, но и определенного уровня знаний об устройстве общества и перспективах его развития. Узкий профессионализм обнаруживает свою недостаточность и в этом отношении.
7*
195


И здесь неоспоримые преимущества имеют ученые социалистических стран, в частности советские ученые, занимающиеся как фундаментальными, так и прикладными исследованиями физических проблем. Осознание общественных целей своей личной профессиональной деятельности по-иному ставит для них и проблему социальной ответственности, проблему нравственно-этической оценки этой деятельности. В самом деле, взглянем с этой точки зрения на работу советских физиков-атомников в середине и конце 40-х годов, когда, как мы видели, западные физики мучительно осознавали свою социальную ответственность за результаты ядер- ных исследований. Не чувство вины, как это было у западных деятелей науки, а, напротив, как мы знаем из многочисленных свидетельств советских ученых, глубокое моральное удовлетворение испытывали они, поскольку в результате их работы укреплялась обороноспособность нашей страны, срывались агрессивные планы империализма, которые, как теперь известно, имели конкретные формы и сроки, определяемые монополией США на атомное оружие.
Это не значит, конечно, что советские ученые вообще не видели и не видят здесь каких-либо нравственных проблем и дилемм, как утверждают многие западные идеологи и моралисты. В том, что это не так, убеждают, в частности, яркие свидетельства о размышлениях и переживаниях И. В. Курчатова, в ходе которых осознание социальной необходимости производства у нас атомного оружия в целях создания ядерного противовеса монополии США закономерно переросло в прочную моральную уверенность и убежденность в высокой нравственности этого
196


деяния, служащего интересам мира и безопасности советского народа. Так обстоит дело и сейчас, поскольку империализм постоянно навязывает нам гонку вооружений, создает угрозу миру и безопасности нашей страны и всего социалистического содружества, толкает все человечество в бездну ядерной катастрофы.
Сознание социальной ответственности находит практически-политическое выражение во внешнеполитических инициативах нашей страны и других стран социалистического содружества. «Социализм безоговорочно отвергает войны как средство разрешения межгосударственных политических и экономических противоречий, идеологических споров» \— отмечалось на XXVII съезде КПСС. Мы готовы полностью уничтожить свой ядерный арсенал, если так же поступят все державы, обладающие ядерным оружием. Однако империализм заинтересован в гонке вооружений, хотя она ставит под угрозу само существование человечества.
0 том, какими колоссальными темпами идет этот процесс, говорят следующие цифры: в настоящее время темпы роста военного бюджета в США доведены до 12—14% в год; в 1985— 1989 гг. военные ассигнования составят 2 триллиона долларов, что почти равно соответствующим расходам за 35 послевоенных лет. Рост военного бюджета отражается и на распределении ресурсов между различными областями научных исследований и разработок. По признанию американского специалиста в сфере научной политики X. Брукса, 63% финансируемых федеральным правительством расходов на исследова-  11 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 63.
197


ни я и разработки приходится на космические и военные нужды. Наибольший процент роста финансируемых федеральным правительством фундаментальных исследований приходится на министерство обороны. Почти одна пятая часть всех физиков, имеющих ученую степень, получает в США ту или иную поддержку исследований от министерства обороны 1. Брукс указывает и на обратную зависимость: рост расходов на военные исследования и разработки в свою очередь подстегивает гонку вооружений. Дело в том, что новые исследования приводят к устареванию существующих систем вооружений и создают потребность в их замене.
Как известно, сегодня в мире значительная часть научных работников занята в военной сфере, которая поглощает до 40% расходов на все научные исследования и опытно-конструкторские разработки: с 1980 по 1985 г. ассигнования на военные исследования и разработки увеличились на 250%, в то время как на науку в целом— на 75% 1 2. Исключительно опасные для человечества и дорогостоящие формы имеют работы, связанные с подготовкой «звездных войн». Военно-промышленный комплекс США рассчитывает уже в ближайшие годы выколотить для этих целей из налогоплательщиков около 70 млрд, долларов. По мнению экспертов, совокупные расходы на создание первого пояса космического вооружения к 2000 г. составят 100 млрд, долларов; более эшелонированная си¬
1 Brooks Н. The Problem of research priorities.— In: Limits of Scientific Inquiry. N. Y.— L., 1979, p. 186—187.
2 Chemical and Engineering News, 1985, February 18, p. 13.
198


стема будет стоить уже 500 млрд, долларов, а может быть, и в 2,5 раза больше.
Планы перенесения гонки вооружений в космическое пространство, использования химического, бактериологического и других видов оружия массового уничтожения представляют сегодня особую опасность. Как отмечается в Резолюции XXVII съезда КПСС по Политическому докладу ЦК КПСС, «империализм, первым применивший ядерное оружие, готовится сделать сейчас новый, возможно, непоправимый шаг — перенести гонку вооружений в космос, взять на прицел всю планету» \
Не допустить этого непоправимого шага, прекратить милитаризацию науки и техники, оградить народы мира от бремени гонки вооружений и страхов, связанных с ростом военного противостояния, направить высвободившиеся от бессмысленных военных расходов средства на благо человека и человечества — такой цели служат все миролюбивые предложения и действия Советского Союза. Заявления Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева от 15 января и 18 августа 1986 г. открывают перед народами мира перспективу прекращения ядерпых испытаний, полной ликвидации ядерного оружия к началу следующего тысячелетия, содержат программу поэтапных действий в этом направлении.
Угроза, нависшая над нашей планетой в результате подстегиваемой империалистическими кругами гонки вооружений, заставляет ученых, занимающихся фундаментальными и прикладными исследованиями, еще и еще раз задумать-  11 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 100.
199


ся над тем, как предотвратить антигуманное использование их результатов, а самое главное — предотвратить мировой ракетно-ядерный конфликт, который явился бы для человечества глобальной катастрофой. Ситуация здесь предельно ясна, и ученые выражают ее исключительно отчетливо: ядерная война поставит под сомнение существование человека как биологического вида. Поэтому так важны сейчас авторитетные предупреждения ученых. Их растущее участие в движении за мир и разоружение, против ядер- ной катастрофы свидетельствует об осознании учеными своей социальной ответственности, о том, что их социально-этические, гуманистические идеалы и принципы получают все более действенное практическое выражение.
31 января 1955 г. французский физик коммунист Фредерик Жолио-Кюри, бывший в то время президентом Всемирной федерации научных работников, обратился с письмом к английскому буржуазному философу и прогрессивному общественному деятелю Бертрану Расселу. В письме подчеркивалась угрожающая человечеству опасность ядерной катастрофы и необходимость того, чтобы деятели науки объединились для подготовки совместного заявления на эту тему. Такое заявление, по мнению Ф. Жолио-Кюри, должны были сформулировать и подписать лица, пользующиеся неоспоримым научным авторитетом, хотя и с различными философскими убеждениями. Б. Рассел поддержал предложение Ф. Жолио-Кюри и также отметил, что лица, которые подпишут заявление, не должны принадлежать к одному политическому направлению, а, напротив, должны представлять мнения всех кругов общества. Такой подход и лег в ос¬
200


нову написанного Б. Расселом манифеста, который подписали выдающиеся ученые капиталистических и социалистических стран. Первым подписал его А. Эйнштейн (за два дня до своей кончины), затем — Ф. Жолио-Кюри, М. Борн, Л. Полинг и др.
9 июля 1955 г. Б. Рассел огласил на пресс-конференции это заявление ученых, которое стало называться Манифестом Рассела — Эйнштейна и положило начало широко известному теперь Пагуошскому движению за мир и разоружение. В манифесте подчеркивалась трагичность ситуации, в которой оказалось человечество в результате разработки оружия массового уничтожения. Мы обращаемся как люди к людям, говорилось в этом документе. Помните о том, что вы — человеческие существа, и забудьте все остальное. «Имея в виду тот факт, что в любой будущей мировой войне ядерное оружие, несомненно, будет использовано и что такое оружие угрожает продолжению существования человечества, мы призываем правительства стран мира признать и публично заявить, что цели политики не могут быть продолжены мировой войной, и мы призываем изыскать мирные средства для разрешения всех разногласий между ними». И самое главное, получающее сегодня особый резонанс: чтобы сохранить жизнь на нашей планете, мы, как представители рода человеческого, должны научиться мыслить по-новому и предпринимать практические шаги, исключающие войну и гонку вооружений.
Более трех десятилетий отделяют нас от времени опубликования Манифеста Рассела — Эйнштейна, который, на наш взгляд, правильнее было бы связывать и с именем Ф. Жолио-Кю-
201


ри. За эти годы взорвано много ядерных и термоядерных бомб, созданы сложнейшие системы разной степени дальности, способные доставить смертоносный груз в любую точку нашей планеты. Накоплен огромный ядерный потенциал. Однако пока еще ни разу ядерное оружие не было применено ни в одном из военных конфликтов, которых было немало за эти годы. Мир отдает себе отчет и в том, что применение ядерного оружия хотя бы один-единственный раз означало бы мировую термоядерную войну, которая в современных условиях привела бы к катастрофе для всего человечества. Как показали проведенные независимо друг от друга, но удивительно совпадающие по результатам исследования советских и американских ученых, даже незначительного числа современных ядерных зарядов достаточно, чтобы уничтожить все живое на Земле не только вследствие прямого поражения, но и в результате наступления так называемой «ядерной зимы», радиоактивного воздействия и пр.
Означает ли это, что люди на Земле научились мыслить по-новому в ядерный век, к чему призывает Манифест Рассела — Эйнштейна — Жолио-Кюри? К сожалению, на этот вопрос нельзя ответить однозначно. За истекшие годы возникли и расширились многочисленные антивоенные, антиядерные движения — не только Пагуошское, объединяющее в основном ученых- физиков, но и движения врачей, экологов, а самое главное — широких народных масс во всем мире.
Надежной опорой борьбы за мир и разоружение является Советский Союз, другие социалистические страны, противостоящие силам войны,
202


всякого рода облеченным властью и самодеятельным атомным маньякам. Это знают и ценят все прогрессивные люди Земли и с надеждой смотрят в грядущее, будучи уверены, что именно мир социализма искренне и честно следует основополагающему принципу своей внешней политики — принципу мирного сосуществования государств с различным социальным строем, международного сотрудничества во имя мира и прогресса всего человечества. А это и есть то основное, главное, что заключено в знаменитом призыве манифеста: мыслить по-новому в ядерный век. Мыслить и действовать — так отвечает на этот призыв мир социализма. «Нельзя сегодня, в ядерно-космическую эру, мыслить категориями прошлого,— сказал, выступая по советскому телевидению, М. С. Горбачев.— Надо в конце концов всем понять, что все коренным образом изменилось. И сейчас вопрос уже стоит не только о сохранении мира, но и о выживании человечества» 1.
Надо вспомнить простые и вечные истины, на которых зиждется жизнь человеческого рода. Они не измеряются мегатоннами злой и неразумной разрушительной силы, но они только и могут противостоять ей. Это разум, соединенный с гуманностью, который во все времена назывался мудростью, так необходимой нам сегодня в век укрощения (опасного и не всегда успешного) грозной силы атома. Это то, может быть, самое основное, что подразумевается сегодня, когда говорится о необходимости нового мышления и новой политической психологии.
1 	Правда, 1986, 30 марта.
203


За всем этим стоят конкретные, научно обоснованные исследования мировой ситуации и конструктивные предложения, в общем и целом составляющие глобальную мирную стратегию, и прежде всего программу полной ликвидации ядерного оружия к 2000 году. Программа содержит поэтапное решение проблем ядерного разоружения, а значит, она рассчитана и на эволюцию нашего мышления и политической психологии, их адаптацию к новым условиям и их динамике, связанную прежде всего с ростом сотрудничества и международного доверия, воспитанием в духе мира. В последнее время мы пережили многое, включая аварию в Чернобыле. Новые советские предложения учитывают все это. Необходимо международное сотрудничество, новое мышление, чтобы сохранить мир, обеспечить безопасность мирного использования энергии атома.
Вместе с тем приходится констатировать, что империализм, и прежде всего империализм США, далек от понимания того, насколько необходимо в наше время новое мышление. «Правящие круги США,— отмечалось в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии,— явно утрачивают реалистическую ориентировку в этот непростой период истории. Агрессивное международное поведение, растущая милитаризация политики и мышления, пренебрежение к интересам других неизбежно ведут к моральной и политической изоляции американского империализма, к расширению пропасти между ним и всем остальным человечеством. Противники мира в этой стране будто не ведают, что, когда ядерное оружие наготове, время и пространство для цивилизации теряют свои
204


привычные очертания, а человечество оказывается пленником случая» 1.
Эта изоляция империализма сказывается и в том, что все большее число прогрессивно действительно по-новому мыслящих ученых выступает против ядерного безумия, против милитаризации и космоса, и науки. Конечно, среди западных ученых немало таких, кто ставит свой талант и знания на службу военно-промышленному комплексу и не обременяет себя какими- либо нравственными дилеммами. Особенности современной науки, вовлекающей в свою орбиту множество людей различного интеллектуального и морального уровня, предполагающей большую расчлененность решаемых задач и порой огромную удаленность от конечного результата исследований и особенно их технологических применений, чрезвычайно усложняют данную ситуацию. Мы вполне сознаем, что количество научных работников, занятых исследованиями, имеющими прямой выход в военную сферу, намного больше, чем количество «обеспокоенных ученых», а тем более активно участвующих в борьбе за мир и разоружение. Но надежды человечества на будущее всегда были связаны со всем лучшим, передовым, что есть в человечестве, с его разумом и гуманностью.
Именно они определяют гуманистические социально-этические подходы не только к первейшей глобальной проблеме мира в современном мире, но и ко всей сумме (вернее сказать, системе) глобальных проблем настоящего и будущего человеческой цивилизации. Здесь нет необходимости подробно рассматривать содержа¬
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза, с. 20.
205


ние этих проблем — о них написано уже немало 1. Однако социально-этические гуманистические их аспекты не могут не привлечь наше внимание.
Отметим прежде всего, что возникновение глобальных проблем с особой остротой ставит вопрос о социальной ответственности ученых и что эта проблематика является одним из наиболее важных участков реализации этой ответственности. Современная наука, все ее основные подразделения — общественные, естественные и технические науки — находят здесь немало проблем, значимых как с собственно научной, так и с социальной точек зрения. «Ход мирового развития,— указывается в новой редакции Программы КПСС,— выдвигает перед человечеством немало вопросов глобального масштаба. Научная мысль должна давать на эти вопросы верные ответы» 1 2.
Другой, не менее важный этический аспект глобальных проблем иногда называют «экологической этикой» 3. Разные авторы вкладывают в этот термин различный смысл. Мы же хотим подчеркнуть, что осознание и обсуждение тревожных сторон и перспектив современной экологической ситуации ведут к существенному расширению спектра человеческих действий и поступков, получающих моральную оценку.
1 См., в частности: Глобальные проблемы современности. М., 1981; Загладип В. В., Фролов И. Т. Глобальные проблемы современности: научный и социальный аспекты. М., 1981; Марксистско-ленинская концепция глобальных проблем современности. М., 1985.
2 Программа Коммунистической партии Советского Союза, с. 57.
3 См., например: Василенко Л. И. Поиски оснований и источников экологической этики.— Вопросы философии, 1986, № 2.
206


Здесь наряду с тем, что относится к взаимоотношениям между людьми, все более заметное место занимают проблемы взаимоотношений человека с живой, да и не только живой, природой. Собственно говоря, и в этих взаимоотношениях в «снятом» виде мы имеем дело с отношением человека к человеку, хотя не столько к ближнему, сколько к «дальнему». Ведь многие результаты наших сегодняшних воздействий на природу смогут в полной мере ощутить на себе лишь будущие поколения людей. Эта проблематика несет в себе немало сложных морально-этических коллизий и еще ждет серьезной и основательной разработки.
Вместе с тем следует подчеркнуть, что ее разработка не терпит отлагательств. Речь, по сути дела, идет о формировании экологического мышления, которое является необходимым элементом, цементирующей основой человеческой деятельности в природе, включая позитивные и негативные технологические воздействия на нее на основе научно-технического прогресса. Соответствующие цифры и факты хорошо известны: за последние 100 лет энергетические ресурсы человечества увеличились в тысячу раз, но в то же время наблюдается истощение природы, ее загрязнение, достигающее угрожающих размеров. За последние 500 лет на земном шаре истреблено до двух третей лесов! Между тем, по К. Марксу, «человек живет природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть» 1. Так что теперь речь идет о спасении самого человека как части
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 92.
207


природы, а это предполагает гармонизацию взаимоотношений между ними.
По оценкам экономистов, в последние десятилетия XX в. государства планеты будут выделять на природоохранные мероприятия 3—5% валового национального продукта, или не менее 150 млрд, долларов в год. Между тем уже сейчас общемировые военные расходы достигают 800 млрд, долларов ежегодно, а к 2000 г. они достигнут триллиона долларов. Все это наглядно показывает, куда отвлекаются материальные ресурсы человечества по вине империалистического военно-промышленного комплекса. Все усилия, которые сейчас предпринимаются в научно-технологическом решении экологической проблемы, могут быть сведены на нет в результате угрозы термоядерной катастрофы, способной привести к гибели не только человечества, но и всего живого на Земле. Поэтому все очевиднее становится взаимосвязь экологии и политики не только в национальных, но и в глобальных масштабах, социальный смысл и значение борьбы за чистую биосферу на Земле.
Экологическая проблема тесно связана с другими глобальными проблемами человечества, причем не только с предотвращением термоядерной катастрофы и созданием благоприятных условий для социального и экономического роста в мире, преодолением экономической отсталости, ликвидацией на Земле голода и нищеты, проведением активной демографической политики. Она связана также с усилением международного сотрудничества в области научных исследований и использования достижений научно-технического прогресса на благо человечества (ликвидация наиболее опасных и распро¬
208


страненных заболеваний, освоение космоса и Мирового океана и др.), прогрессом в области образования и культуры, здравоохранения, наконец, с решением проблемы будущего человека, его адаптации и развития.
Во всем мире развертывается исследование глобальных проблем настоящего и будущего, причем в него активно включаются ученые социалистических стран, в том числе и нашей страны. В этих исследованиях участвуют представители общественных, естественных и технических наук, объединяющиеся в большие коллективы. Известные итоги этой работы подвела международная конференция «Социализм и глобальные проблемы современности» (Прага, июнь 1985 г.). В ней приняли участие ведущие ученые и специалисты стран социалистического содружества, представители ряда международных организаций и научных центров. Участники конференции выразили свое желание сотрудничать с учеными других стран в исследовании глобальных проблем человеческой цивилизации и ее будущего. Они приняли Обращение к ученым и общественности, призвав их объединить усилия в решении глобальных проблем человечества, в борьбе за мир и международное сотрудничество. В нем, в частности, говорится: «30 лет назад был опубликован знаменитый Манифест Рассела — Эйнштейна, в котором содержался призыв научиться мыслить по-новому в ядерный век. В связи с этой годовщиной мы обращаемся к ученым и общественности с новым призывом усилить борьбу за мир и разоружение, научиться мыслить и действовать по-новому перед лицом угрозы термоядерной катастрофы и опасности обострения всей системы основ¬
209


ных глобальных проблем. Наш хрупкий мир нуждается в защите. Время не ждет!» 1
В этой связи следует сказать о том, что во многих трудах западных ученых социально-этические и гуманистические аспекты глобальных проблем либо вообще игнорируются и ставка делается только на научно-технический прогресс, либо, напротив, неоправданно абсолютизируются и противопоставляются научным и социальным проблемам. На это уже обращалось внимание, в частности, в связи с анализом эволюции Римского клуба1  2. Такая абсолютизация ярко проявилась, например, в выдвижении различного рода концепций «единого мирового сознания» (Дж. Хаксли), «нового гуманизма» (А. Печчеи), «экологической морали» и т. п. При этом марксизм, как правило, исключается из тех направлений современной мысли, которые ориентируются на гуманистическое видение мира и будущего человечества в условиях глобальных проблем.
Как известно, к глобальным проблемам обращаются сегодня не только философы и проповедники, но и далекие от морализирования государственные деятели, и ученые, увидевшие опасность бесконтрольного использования результатов своей работы. Во всем мире растет осознание важности и необходимости новых подходов к их решению. Это относится ко всей системе глобальных проблем, поскольку они затрагивают интересы всего человечества и требуют для своего разрешения совместных усилий международного сообщества. «Решать общечеловеческие, глобальные проблемы силами одно¬
1 Новое время, 1985, № 27, с. 24.
2 См.: Фролов И. Т. Перспективы человека. М., 1983.
210


го государства или группы государств нельзя. Здесь необходимо сотрудничество в общемировом масштабе, тесное конструктивное взаимодействие большинства стран... Таково категорическое требование времени, в которое мы живем»
Все эти проблемы в той или иной степени влияют на будущее человеческой цивилизации, причем зачастую самым непосредственным образом, они не дают никакой надежды на ослабление угрозы, их решение не допускает никаких отсрочек. И обращаясь к будущему, мыслители различных направлений стремятся поэтому прежде всего найти пути и методы решения глобальных проблем. Делается это с разных, а зачастую противоположных идейно-политических и мировоззренческих позиций, и не случайно глобальные проблемы стали ареной острейшей идеологической и философской борьбы.
Подлинно научный ответ на вопросы, касающиеся глобальных проблем настоящего и будущего человеческой цивилизации, возможен лишь с позиций марксистского, реального гуманизма, который учитывает, с одной стороны, новизну создавшейся ситуации, важность решения комплекса глобальных проблем современности в контексте общих социальных преобразований в направлении социализма и коммунизма, а с другой — исходит из необходимости мирного сосуществования и сотрудничества в решении глобальных проблем современности. Реальная диалектика современного мирового развития, отмечается в Резолюции XXVII съезда КПСС по Политическому докладу ЦК, состоит в сочетании
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической пар¬
тии Советского Союза, с. 19.
211


исторического противоборства двух систем и нарастающей тенденции к взаимозависимости государств: «Через борьбу противоположностей складывается противоречивый, но взаимозависимый, во многом целостный мир... Последние десятилетия XX века поставили перед народами планеты трудные и острые проблемы. Потребность решить насущнейшие общечеловеческие задачи должна побудить их к взаимодействию, дать выход тенденциям к самосохранению человечества» 1.
В противовес буржуазно-реформистским и леворадикальным утопическим концепциям марксизм дает научную основу для правильного понимания сущности и значения глобальных проблем, возникающих не только в отношениях между человеком и природой, но и между человеком и обществом, т. е. таких проблем, которые выявляют свой общечеловеческий характер в исследованном К. Марксом процессе интернационализации производства и всей жизни современного общества. Говоря о системе глобальных проблем, современные последователи Маркса опираются на его методологию, соединяя в ней научные, социальные и гуманистические подходы и признавая центральной в этой системе проблему человека и его будущего. «Мы исходим из того,— говорится в Политическом докладе ЦК XXVII съезду партии,—* что главное направление борьбы в современных условиях — создание достойных, подлинно человеческих материальных и духовных условий жизни для всех народов, обеспечение обитаемости нашей планеты, рачительное отношение к ее
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической пар¬
тии Советского Союза, с. 100.
212


богатствам. И прежде всего к главному богатству — самому человеку, его возможностям. Вот здесь мы и предлагаем соревноваться с системой капитализма» К
Следует подчеркнуть в этой связи, что вопрос об отношении марксизма к гуманизму, о том, какое место занимает гуманизм в марксистской науке об обществе и человеке и какую новую интерпретацию получает он при этом, был и остается одним из главных в нашем мировоззрении. Особое значение он приобрел в настоящее время. Нет сейчас такого мировоззрения, такой идеологической и политической установки, которая в той или иной форме не апеллировала бы к гуманизму. В результате ему даются самые различные, а иногда и противоположные трактовки. И нет такого (в том числе античеловеч- ного, варварского) деяния, которое не прикрывалось бы фарисейски этим благородным словом. Поэтому огромное значение имеет то, какой смысл придается гуманизму и как здесь соединяются слово и дело. И в этом отношении марксизм не только дает ясную и научно обоснованную концепцию гуманизма; он исходит из единства слова и дела, теории и практики. Гуманистическая сущность марксизма находится в единстве и взаимосвязи с научными и революционно-практическими его сторонами. Поэтому марксизм предстает как реальный гуманизм, который сегодня выступает в качестве мировоззренческой основы научно-технического и культурного прогресса человечества, решения глобальных проблем.
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической пар¬
тии Советского Союза, с. 21.
213


Одним из любимых литературных героев К. Маркса на протяжении всей его жизни был Прометей — защитник и освободитель человечества. Как известно, этот мифологический титан вдохнул в людей надежду и даровал им божественный огонь — свет разума и знания, хотя и знал, какая кара постигнет его за это: Сила и Власть, слуги Зевса Громовержца, приковали его к скале и обрекли на неимоверные страдания. Таким был и сам Маркс — титан мысли и революционного дела, который не просто вдохнул в людей надежду на лучшее будущее, но и научно обосновал реальные пути к нему, создав новое мировоззрение, новое понимание мира и места человека в нем, несущее истинный свет разума, знания и гуманизма. Силу и власть имущие — буржуазные правители разных стран — преследовали Маркса всю жизнь, пытаясь сковать его творческую революционную деятельность. Но они не сломили Маркса, титанический труд которого во имя освобождения человека и человечества уподобил его Прометею.
Противники марксизма и буржуазно-реформистские «марксологи» всегда пытались и пытаются то представить его сугубо «экономическим учением», лишенным самостоятельных философских оснований, то столкнуть его с внутренне присущим ему революционно-практическим содержанием (в особенности когда речь заходит о ленинском этапе марксизма), то вдруг «открыть» Маркса как «утопического пророка», который в ранних своих работах обратился к человеку и гуманизму, а затем якобы «изменил» себе и развил учение, из которого человек «исчез», уступив место жесткому «эконо¬
214


мическому детерминизму» и абсолютизации «социума». Однако все это — грубое искажение марксизма как целостной системы.
Марксизм как реальный гуманизм теоретически выступает как наука об освобождении и развитии человека и человечества. Эта наука, творчески развитая в новых условиях В. И. Лениным и его последователями, в наши дни как единая марксистско-ленинская наука ставит гуманизм на реальные исторические основания и придает ему практически действенный характер. И в этом — его удивительная интеллектуальная и эмоциональная привлекательность для всех прогрессивно мыслящих людей, всех истинных гуманистов, остро переживающих те угрозы и альтернативы, перед которыми стоит современное человечество. Являясь прежде всего наукой об освобождении и развитии человека, т. е. воплощенным гуманизмом, марксизм рассматривает все другие стороны жизни общества как средства достижения этой цели и лишь освобождение и развитие человеческой природы как единственную и предстающую в абсолютной форме самоцель.
К. Маркс подчинил этому всю свою научную и революционную деятельность. Поставленная им еще в молодые годы гуманистическая задача найти «категорический императив», повелевающий «ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом» \ в последующей деятельности получала все более научное и реальное разрешение в поиске путей и методов освобождения и развития человека.  11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 422.
215


Этому служили и политэкономические, и социально-политические исследования Маркса, и главный его труд «Капитал», в котором была раскрыта тайна капиталистического производства и доказана естественноисторическая необходимость перехода к коммунизму как истинно человеческому обществу, где станет возможным свободное и всестороннее развитие человека. Тем самым, следовательно, утверждается истинный гуманизм марксизма, соединяющего в себе научность и практическую действенность, который Маркс и называл поэтому реальным гуманизмом.
Сегодня делается немало попыток доказать, что в новых условиях, порожденных научно-технической революцией, возникновением и обострением глобальных проблем, когда развитие мировых событий, рост производства и культуры предъявляют новые требования к человеку, его деятельности, сознанию и самосознанию, его волевым и нравственным качествам, а угроза мировой ядерной войны ставит вопрос о самом существовании рода человеческого,— в этих условиях необходимы якобы какие-то новые формы гуманизма, учитывающие, в частности, глобальные подходы к жизнедеятельности человека и человечества, к его будущему. Вместе с тем заявляется, что марксизм-ленинизм в этом отношении «безнадежно устарел» и его надо либо вообще отбросить, либо реформировать в соответствии с идеалами «гуманистического социализма». «Новый гуманизм» объявляется основой утопического «нового общества», провозглашенного, в частности, Э. Фроммом, стремившимся соединить философско-антропологический подход с культурологическим и социально-полити¬
216


ческим. К сожалению, иногда это делается и с формальными ссылками на марксизм, хотя они не имеют с ним ничего общего. Как отмечал Ю. В. Андропов, «приходится слышать порой, будто новые явления общественной жизни «не вписываются» в концепцию марксизма-ленинизма, что он будто бы переживает «кризис» и надо, дескать, «оживить» его вливанием идей, почерпнутых из западной социологии, философии или политологии. Дело здесь, однако, совсем не в мнимом «кризисе» марксизма. Дело в другом — в неспособности иных теоретиков, называющих себя марксистами, подняться до истинных масштабов теоретического мышления Маркса, Энгельса, Ленина, в неумении применить в процессе конкретного изучения конкретных вопросов громадную интеллектуальную мощь их учения. Нелишне добавить, что немало буржуазных теоретиков в области философии, социологии, политической экономии по большей части составило себе имя тем, что пробавлялось перелицовыванием на свой лад марксистских идей» 1. Быть может, в наибольшей степени это относится сегодня к пониманию марксизма как реального гуманизма, как науки об освобождении и развитии человека. Именно науки, ибо марксизм впервые в истории социальной мысли отказался от абстрактного, внеисторического и надклассового подхода к проблемам человека, проблемам гуманизма. Он поставил эти проблемы на реальный фундамент, органически связав осуществление идеалов освобождения человека с единственной подлинно научной теорией об¬
1 Андропов Ю. В. Избранные речи и ртатьи. М., 1983, Q. 248,
217


щественного развития, с революционным движением пролетариата, с борьбой за коммунизм. Заложенная в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса, развитая В. И. Лениным, всем опытом мирового коммунистического движения, эта теория находит в наше время практическое воплощение в завоеваниях реального социализма. Как отмечалось в Политическом докладе ЦК КПСС на XXVII съезде партии, «коммунисты всегда представляли себе пути социального прогресса во всей их внутренней сложности и противоречивости. Но — ив этом главное отличие коммунистического мировоззрения — в центре этих процессов неизменно стоит человек, его интересы и заботы. Человеческая жизнь, возможности ее всестороннего раскрытия, подчеркивал В. И. Ленин,— самая большая ценность, интересы общественного развития — превыше всего. На это КПСС ориентируется в своей практической деятельности»
Сегодня задача подлинного гуманизма — всемирно-исторический процесс освобождения человека — предстает и как борьба за решение коренных, глобальных проблем современности, прежде всего проблем мира и разоружения; и как борьба за глубокие социально-экономические и политические преобразования в странах капитала, за преодоление экономического кризиса, новых форм эксплуатации рабочего класса, всех трудящихся, борьба за демократию и социализм; и как борьба за достижение подлинной национальной независимости и преодоление колониального наследия в экономическом и
1 Материалы XXVII съезда Коммунистической пар¬
тии Советского Союза, с. 21.
218


культурном отношениях; и, наконец, как позитивная деятельность стран социализма, направленная на решение насущных экономических и социальных проблем, на подъем материального и духовного уровня жизни людей, на всестороннее гармоническое развитие человека. Таким образом, именно марксизм берет на себя великую гуманистическую миссию всемирно-исторического масштаба — освобождение и развитие человека. Немало трудностей и препятствий на этом пути, и много новых, неизвестных ранее проблем приходится решать социализму в экономической, социальной, духовной областях. Но гуманистическая направленность, которой подчинено развитие материального производства, социальных отношений и культуры социалистического общества, направленность, при которой человек становится «мерой всех вещей»,— это высочайший идеал и великий принцип, которые только и способны спасти человечество и повести его вперед по пути прогресса.
Конечно, будучи реалистами, марксисты понимают, что все это — пока что лишь перспектива развития человечества, а потому и реальный гуманизм марксизма — идеал и цель, которые могут быть обозначены лишь чисто теоретически, если иметь в виду человечество как целое. Но поскольку они уже стали практикой стран социализма, составляющих значительную часть человечества, постольку они превратились в материальную силу, какой всегда оказываются идеалы и принципы, овладевшие массами. Эти идеалы и принципы никому не навязываются силой. Марксисты исходят из того, что лишь в условиях мирного сосуществования путем научно-технического и иного сотрудничест¬
219


ва можно найти решение всех глобальных проблем человеческой цивилизации и что они могут быть решены лишь на основе научного, реального гуманизма, имеющего не только классовый, но и общечеловеческий характер.
Эффективность и перспективность такого подхода проявляются в рассмотрении общей направленности социокультурного и научно-технического развития человечества, сталкивающегося с проблемами глобального характера. И надо только приветствовать развивающиеся в современном мировом научном сообществе тенденции гуманизации науки, ее подчинения целям человека и общества, соединения исследовательских и ценностных подходов, развития ее социально-этических основ, органического включения науки в общую систему гуманистической культуры. В этой связи хотелось бы обратить внимание на благородную деятельность Международного института жизни, основанного в Париже в 1960 г. В его работе принимают участие свыше 2 тыс. ученых из 60 стран, среди них — 50 нобелевских лауреатов. Активно сотрудничали и сотрудничают с институтом многие ведущие советские ученые — М. В. Келдыш, H. Н. Боголюбов, А. А. Баев, H. Н. Моисеев, В. А. Ковда и др. Центры Института жизни действуют во многих странах мира. В своей деятельности институт вдохновляется именем выдающегося французского ученого и гуманиста Луи Пастера, человека борьбы и надежды, непоколебимо верившего в победу науки и мира над невежеством и войной, в то, что народы придут к согласию не для того, чтобы разрушать, но для того, чтобы созидать. Свою задачу институт видит в том, чтобы объединить усилия ученых разных
220


стран во имя служения науке, сохранения жизни на Земле.
В начале 1986 г. руководитель института профессор М. Маруа обратился с письмом к Генеральному секретарю ЦК КПСС М. С. Горбачеву и президенту США Р. Рейгану. Отвечая на это письмо, М. С. Горбачев отметил: «...институт занят действительно животрепещущими вопросами, так или иначе волнующими любого мыслящего человека независимо от того, в какой стране он живет, и даже от того, каких идеологических воззрений или политических убеждений он придерживается. Последствия применения новейшей технологии для жизни людей; продовольственные ресурсы и питание; окружающая среда и живой мир; этика и биомедицина; наука, воспитание, телевидение и будущее человечества — эти и другие темы, над которыми работает Институт жизни, поставлены самой жизнью, становятся от года к году все более насущными, порою острыми и жгучими. Может, не все это осознали сейчас, но все это почувствуют и поймут завтра — не далее порога нового тысячелетия» К
Высоко оценив деятельность института и его программу «Наука на службе жизни», М. С. Горбачев так охарактеризовал роль и предназначение науки: «Наука и техника нашего времени дают возможность в полном смысле слова украсить жизнь на Земле, создать условия для всестороннего развития каждой личности. И они же, эти творения ума и рук человеческих, угрожают самому существованию человеческого рода. Кричащее противоречие! Мы за то, чтобы  11 	Правда, 1986, 15 марта.
221


наука перестала быть слугой двух господ — жизни и смерти, чтобы она служила только жизни» К В своем письме М. С. Горбачев подчеркнул первостепенную важность установления здоровых, разумных межгосударственных отношений как необходимого условия для сотрудничества и в поиске путей спасения жизни, и в решении всего комплекса глобальных проблем, от которых зависит качество жизни. «Человечество может и должно жить в ладах с природой,— отметил он,— но для этого оно должно жить в ладах с самим собой» 1 2.
Поддержав мысль М. Маруа о том, что провозглашение ценности жизни, и в особенности человеческой жизни, является в наше время первостепенной задачей с биологической, философской и политической точек зрения, руководитель КПСС добавил, что этот вопрос, всегда занимавший лучшие умы человечества, в нашу ядерно-космическую эру получил новое измерение, обернулся новой гранью. «Ф. Достоевский писал в свое время, а по историческим масштабам совсем недавно: «Тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить». Я бы не стал оспаривать эту формулу,— сказал далее М. С. Горбачев,— но вдумайтесь, каким новым содержанием она наполняется в ядерный век. Я бы сказал, что в наше время стоит посвятить жизнь тому, чтобы спасти саму жизнь на Земле. Нет цели важнее» 3.
История поставила перед современным человечеством в качестве неотложной и первоочередной проблему спасения жизни на нашей пла¬
1 Правда, 1986, 15 марта.
2 Там же.
3 Там же.
222


нете. И есть все основания утверждать, что огромную роль в решении этой проблемы призвана сыграть стимулирующая деятельность ученых социалистических стран, всех прогрессивных сил мира. В наши дни становится все более ясным, что социальная, этическая и гуманистическая ответственность ученых не является альтернативой свободы научного поиска. «Человеческое измерение» науки необходимо как в самих исследованиях, так и в их применениях, причем культурные аспекты научно-технического прогресса должны играть все более важную роль и не подавляться соображениями как материальной выгоды от технологических применений науки, так и якобы принципиальной нере- гулируемости познания, даже если оно может представлять угрозу для здоровья и жизни человека.
Так ставят вопрос марксизм и обосновываемый им реальный гуманизм. И хотя ряд современных теоретиков буржуазно-реформистского толка пытаются в той или иной форме построить свои концепции гуманизма «рядом» с марксизмом, а то и в виде противопоставления и даже «дополнения» к нему, ничего путного из этого, конечно, не выходит. В самом деле, что предлагают иные теоретики под видом «нового гуманизма», соответствующего якобы новым условиям в мире? Как правило, это мозаичная смесь представлений и идей, выражающих только одно: желание порвать с буржуазными представлениями о гуманизме, о человеке и его месте в мире. Но все это, как мы видели, в научной форме было сформулировано К. Марксом и его последователями. Поэтому марксистский, реаль- цый гуманизм — это и есть поистине новый гу¬
233


манизм, идущий на смену старому, буржуазному и соответствующий новым условиям существования и развития человечества.
Учение, провозглашающее, говоря словами Маркса и Энгельса, «развитие богатства человеческой природы как самоцель», «свободное развитие каждого» как условие «свободного развития всех», «абсолютное движение становления человека», — такое учение гуманистично по самому существу своему. И оно не может в конце концов не победить, так как обращается к разуму и гуманности человека разумного и гуманного. Конечно, при этом и сам реальный гуманизм марксизма будет творчески развиваться и обогащаться, в том числе и с учетом глобальных, общечеловеческих подходов.
Но не только в будущее устремлен новый, реальный гуманизм; его необходимость обнаруживается уже сегодня, в условиях бурного развития науки и техники, обострения глобальных проблем, как основа единой стратегии, ведущей в будущее, как фундамент нового этоса и нового типа науки, служащего гуманистическим целям развития человека. И это отчетливо проявляется не только в рассмотрении физических проблем и возникающих на их основе нравственных дилемм, в решении глобальных проблем настоящего и будущего человечества. Прогресс комплекса наук о жизни и человеке, все более ускоряющийся в последние десятилетия и годы, ставит новые, не менее (а может быть, и более) острые и, главное, тонкие вопросы социальноэтического плана, на которых следует сконцентрировать наше внимание,


Глава 5
ЭТИКА В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОЙ БИОЛОГИИ: ЭВОЛЮЦИОННО-ГЕНЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ЭТИКИ?
ГЕНЫ - ИНТЕЛЛЕКТ - ЭТИКА; СОЦИАЛ-БИОЛОГИЗМ - ЭТО ЭЛИТАРИЗМ И РАСИЗМ
Продолжая обсуждение вопроса о соотношении науки и этики, мы рассмотрим теперь некоторые результаты и тенденции развития современной биологии. Речь пойдет о том «вызове», который биология бросает этике; при этом имеются в виду, во-первых, попытки обосновать этические императивы и нормы взаимоотношений между людьми, опираясь на биологические данные, и, во-вторых, те достижения, а чаще перспективы биологической науки, которые ведут к возникновению ситуаций, не поддающихся однозначной оценке с точки зрения существующих этических стандартов. Мы уже говорили о попытках усовершенствования этики применением «строгих» научных методов, а также использования внутринаучных этических норм как модели для реформирования этики в масштабах всего общества. В последние годы поиски «научно обоснованной» этики приобрели, быть может несколько неожиданно, новое направление.
8 Заказ Kt 6185
225


В связи с ростом научного интереса к биологии человека, а также успехами и новыми перспективами, открывающимися в этой области на современном этапе научно-технической революции, наблюдается оживление биологизаторских тенденций, которые обозначаются нами общим понятием «социал-биологизм». Поскольку его основные постулаты и методологические основания были уже рассмотрены ранее \ сосредоточим наше внимание только на том, что прямо или косвенно относится к проблемам этики науки. Здесь прежде всего следует обратиться к вопросу об эволюционно-генетических предпосылках высших этических качеств человека. Характерно, что в ходе обсуждения этого вопроса, в частности когда говорят об альтруизме, делаются ссылки на ряд высказываний, содержащихся в трудах Ч. Дарвина, особенно в работе «Происхождение человека и половой отбор». Широко используются при этом также выводы и заключения об эволюционно-биологическом происхождении и развитии нравственности, в том числе альтруизма, сделанные Г1. А. Кропоткиным 1 2.
Следует отметить, что попытки эволюционного «обоснования» этики, в частности с социал- дарвинистских позиций, бывали связаны с самыми разнообразными, вплоть до прямо противоположных, идейно-политическими течениями. Так, Дж. Рокфеллер в начале нашего века провозглашал, что рост крупного бизнеса есть не что иное, как выживание наиболее приспособленных. Вместе с тем Р. Вирхов в 1877 г. выступал
1 См.: Фролов И. Т. Перспективы человека. М., 1983.
2 См.: Кропоткин II. А. Этика. Том 1. Происхождение и развитие нравственности. Пб.— М., 1922.
226


йротйв эволюционного учения, поскольку, по его мнению, дарвинизм логически ведет к социализму. При этом, однако, история никогда не забудет того, что эволюционное, социал-дарви- нистское «обоснование» этики явилось одним из идейных источников расизма и фашизма. Конечно, все это не имело никакого отношения ни к теории эволюции, ни к подлинному дарвинизму, а являлось лишь спекуляцией на их авторитете и антинаучным искажением их сущности. Надо сказать, однако, что некоторые сторонники дарвинизма еще в прошлом веке сделали ряд односторонних заключений из него, которые и были использованы реакционерами всех мастей. Один из приверженцев эволюционной этики, немецкий биолог Э. Геккель, писал в 1904 г.: «Хотя значительные различия в умственной жизни и культурном положении между высшими и низшими расами людей в общем хорошо известны, тем не менее их относительная жизненная ценность обычно понимается неправильно. То, что поднимает людей так высоко над животными, включая близко родственных, и то, что дает их жизни бесконечную ценность, — это культура и более высокое развитие разума, делающее людей способными к культуре. По большей части, однако, это свойственно только высшим расам людей, а у низших рас эти способности развиты слабо или вовсе отсутствуют... Следовательно, их индивидуальная жизненная ценность должна оцениваться совершенно по-разному» *. И сегодня, в конце XX в., который явил миру столько ужасающих примеров геноцида, находившего се-  11 Haeckel Е. Die Lebenswunder. Gemeinverständliche Studien an der Biologische Philosophie. Stuttgart, 1904, S. 449-450.
8*
227


бе оправдание в подобных рассуждениях, нельзя не испытывать серьезных и, безусловно, имеющих под собой основание опасений перед лицом новых попыток прямого выведения высших социальных качеств человека, в том числе этических, из биологии.
Проблема существования биологических основ этики, особенно те ее аспекты, которые возникли в основном под влиянием идей 3. Фрейда и этологии (К. Лоренц, Р. Ардри и др.), широко обсуждаются сегодня в мировой науке. Это нашло отчетливое отражение в сборнике «Биология и этика» \ содержащем краткие доклады и дискуссионные выступления на симпозиуме, организованном Королевским географическим обществом в Лондоне в 1968 г. Резюмируя развитые там идеи, можно отметить ряд тезисов, важных для последующего анализа; это имеет тем большее значение, что сегодня они, к сожалению, воспроизводятся зачастую без ссылок на источники.
В предисловии к сборнику организатор симпозиума Дж. Эблинг, как бы резюмируя состоявшиеся на нем дискуссии, отметил, что созданная Дарвином концепция естественного отбора безвозвратно изменила представления человека о его собственном происхождении. Но это было только началом, поскольку исследования человеческого поведения выдвинули новые проблемы. В гипотезе о естественном отборе особо выделяется постоянная конкуренция между индивидами в их борьбе за существование.
Однако теперь стало ясно, что во многих сферах животного царства продолжение вида зависит больше от выживания социальных групп, чем индивида, особи. Группа имеет два главных преимущества: она гарантирует защиту от врагов и более эффективна в со-  11 Biology and Ethics. L.— N. Y., 1969.
228


бирании пищи. Поэтому принцип отбора начинает действовать на уровне групп и в рамках группы; совместные действия особей оказываются фактором, приобретающим величайшее значение в эволюции. Если установлено, что в ходе эволюции выживание групп становится более важным, чем выживание индивидов, то можно утверждать, что это обусловлено двумя обстоятельствами: с одной стороны, организмы чаще действуют совместно, «кооперируют», чем соперничают, а с другой — индивиды могут жертвовать собой ради группы, и здесь мы видим возникновение альтруизма. Эблинг задается вопросом: если допустить, что термины «совместные действия» и «альтруизм» могут быть использованы для описания поведенческих явлений, имеем ли мы основания рассматривать этот феномен как возникновение этического поведения, то есть такого, которое заключает в себе выбор?
В биологическом смысле природа такого выбора кажется ясной. Этот принцип возникает из конфликта между механизмами, способствующими выживанию организма (отдельной особи), и механизмами, способствующими выживанию социальной группы в целом. Можно было бы предположить, что такие индивидуальные стимулы, как голод, половое влечение, страх, имеют инстинктивные компоненты, которые можно направлять на пользу обществу посредством обучения и воспитания. Однако такой подход был бы не совсем правильным, поскольку любое поведение обусловлено как генетическими, так и экологическими факторами, и необходимость морального выбора может вытекать из конфликта между приобретенными моделями поведения. Через горнило сознания проходит лишь часть нашего этического поведения, пишет Эблинг. Далее он переходит к вопросу о том, когда и каким образом возникло в ходе эволюции этическое поведение. Хотя примеры альтруизма можно наблюдать и у птиц, хотя они способны также «учиться», но их поведение глубоко «запрограммировано». Для того чтобы более успешно проследить возникновение морали в ходе эволюции, следует, по его мнению, обратить внимание прежде всего на эволюцию млекопитающих, особенно наиболее близких к человеку приматов. В основе этого положения, которое он разделяет с рядом других авторов, лежит спекулятивное допущение: человек занимает уникальное место, потому что в ходе эво л го-
229


ции (точнее, развития) его этическое поведение осознается и кодифицируется.
С точки зрения Эблинга, поведение, которое служит интересам группы и может вместе с тем оказаться в противоречии со стремлениями и желаниями индивида, — именно такого рода поведение оказывается подверженным эволюционному развитию и вместе с тем является его результатом. Это поведение «наследуется» и в известной мере «встраивается» в структуру каждого индивида через механизм «сознания», а затем укрепляется и поддерживается в обществе посредством целой системы приспособлений, начиная с моральных санкций и вплоть до санкций от имени закона. Этические понятия, согласно Эблингу, не являются лишь предписаниями, исходящими от общества «в направлении» личности, но суть также предписания, которые дают обществу сами индивиды. Таким образом, Эблинг, стремясь установить связь между биологической природой (субстратом, подосновой) человека и этическими нормами, ни к какому последовательному выводу не приходит. Он лишь констатирует, что этика имеет биологические, эволюционные основы.
Эту идею пытается конкретизировать М. Р. А. Ченс в статье «К вопросу о биологическом определении этики». Цель статьи — сконструировать «поведенческую модель» этики. Поведение, считает Ченс, есть звено во взаимоотношениях между организмом и его средой, и его исследование может дать нам более глубокое понимание процесса, изученного Дарвином, но это никем не делалось до появления этологии — последнего продукта развития науки о поведении. Этика, пишет Ченс,— это обозначенный в языке (зафиксированный в нем) путь, по которому желательно изменить поведение в данном направлении. Принципы этологии он рекомендует применять при отборе руководителей в политике и в экономике.
Б. М. Фосс в статье «Развитие моральных установок и поведение» отмечает, что для животных, живущих в группах, а это характерно и для человека, эволюционпо ценным в поведении становится не столько то, что важно для выживания индивида, сколько то, что важно для выживания группы. Отсюда естественно сделать вывод, что такое выживание в широком плане должно зависеть от эволюции структуры самих групп; возможно также, что путем отбора могли
230


формироваться новые индивидуальные характеристики. Вместе с тем, если в животном мире «альтруистические» поступки коренятся в инстинкте, в его механизмах, у человека такие поступки являются следствием обучения.
Мы столь подробно остановились на идеях, содержащихся в работе «Биология и этика», поскольку они стали исходной точкой для многих аналогичных трактовок, предложенных в последующие годы. Это в немалой степени относится, в частности, к так называемой социобиологии, встречающей как признание многих западных ученых, так и остро критическое отношение к себе, в частности со стороны марксистов.
Позиции социобиологии в отношении эволюционно-генетических предпосылок социальноэтических качеств человека отчетливо выражены уже в первом труде одного из ее основоположников — Э. О. Уилсона — «Социобиология» 1.
«Давайте,— пишет он,— рассмотрим теперь в свободных рамках натуральной истории человека так, как если бы мы были зоологами с других планет, составляющими каталог видов социальных существ на Земле. С такой макроскопической точки зрения все гуманитарные и социальные науки сузились бы и стали специализированными отраслями биологии, а история, жизнеописание и художественная литература были бы лишь способами исследования человеческой этологии» 1 2.
Одной из ключевых проблем биологии человека является, по Уилсону, вопрос о том, существует ли генетическая предрасположенность «вхождения» людей в тот или иной класс, выполнения ими той или иной роли. Легко представить обстоятельства, при которых может идти речь о такой генетической наследственно¬
1 Wilson Е. О. Sociobiology. The New Synthesis. Cambridge (Mass.) — L., 1976.
2 Wilson E. 0. Sociobiology, p. 547.
231


сти. Отвечая на этот важный для современной социальной философии и психологии вопрос, Уилсон утверждает, что можно, например, указать на наследственность некоторых параметров интеллекта, некоторых характерных особенностей эмоциональности. Однако наследственное закрепление социальных статусов маловероятно. Приводя пример с индийскими кастами, просуществовавшими 2 тыс. лет, Уилсон замечает, что генетически члены различных каст мало отличаются друг от друга по анатомически или физиологически измеряемым признакам, таким, как группа крови и др. Далее он резонно указывает на многие случаи исторического стирания различий между классами при определенных обстоятельствах, говорит о частых «функциональных» переходах представителей одного класса в другой, о «смешанных» браках (т. е. о браках между выходцами из различных классов), об участии в политической и экономической жизни страны на одном и том же уровне представителей различных классов и т. п.
Конечно, это несколько отделяет концепцию Уилсона от ярко выраженных форм социал-био- логизма. И все же в целом концепция социобиологии не покидает этой методологической почвы. В ней не только нет необходимой четкости и определенности в решении коренного вопроса о соотношении социального и биологического, но во многих случаях допускается очевидная абсолютизация биологического.
Так, по мнению Уилсона, альтруизм следует рассматривать с точки зрения вида. Он не согласен с тем, что факт существования альтруизма в животном мире противоречит понятию естественного отбора, лежащему в основе теории эволюции. Поставив вопрос о том, каким образом в процессе естественного отбора мог возникнуть и развиваться альтруизм, который по самому своему понятию противоречит личной приспособленности, Уилсон дает следующий ответ: родство.
Если гены, вызывающие склонность к альтруизму, свойственны двум организмам вследствие их общего про-
232


йсхождения и если акт альтруизма увеличивает совместный вклад этих генов в следующее поколение, то склонность к альтруизму будет распространяться на весь генетический фонд популяции.
Основы такого подхода к проблеме альтруизма и его возникновения сформулировал в 1964 г. английский биолог У. Гамильтон, рассматривающий его как формирующееся в биологической эволюции качество, которое помогает индивиду в распространении его генов. Альтруизм, таким образом, определяется, в сущности, как генетический эгоизм. Так Гамильтон объясняет, в частности, общественную жизнь насекомых. У всех видов муравьев, пчел и ос дочери одной матки имеют в среднем три четверти общих генов. Поскольку эти дочери связаны между собой более тесными родственными узами, чем их потомство, они генетически заинтересованы не в размножении, а в помощи матке, рождающей новых дочерей. Так появляются самки — бесплодные работницы, которые сотрудничают между собой в своей общине в силу генетических эгоистических причин.
Американский биолог Р. Триверс развил эти идеи, выдвинув концепцию взаимного альтруизма. Она объясняет, например, тот факт, что некоторые птицы подают сигнал опасности для всей стаи, когда в ней нет их птенцов или ближайших родичей. По его мнению, это имеет место у всех организмов, и бессмысленно поэтому считать, что человеческие существа — единственный вид, у которого альтруизм не имеет генетического основания.
Эта концепция стала основой основ социобиологии. Уилсон распространяет ее не только на альтруизм, но и на другие этические явления. Как естествоиспытатели, так и ученые-гуманитарии, считает он, могут уже теперь совместно рассматривать возможность того, что «наступило время изъять этику из рук философов и биологизировать ее» *.
Суть его точки зрения заключается в том, что этика как наиболее близкая к биологии философская дисциплина не может конструироваться чисто логическими, мыслительными средствами, так как она связана с интерпретацией поведения людей, а этот феномен уходит своими корнями в биологическую эволюцию  11 Wilson Е. О. Sociobiology, р. 562,
233


человека и приматов и, если говорить о таком явлении, как альтруизм, восходит даже к истории беспозвоночных. Поэтому, утверждает Уилсон, этика должна быть «отобрана у философии» и построена на биологической основе.
При этом остается неясным, почему нельзя изучать и формулировать многие положения этики уже на существующей ступени ее объективной разработанности обществом (как совокупность норм поведения) и учеными (как совокупность философских и мировоззренческих систем) и почему биолого-генетические исследования не могут проводиться просто как дополнение к философским или даже в качестве самостоятельной формы, или «модели», исследования проблем этики, и прежде всего ее генезиса.
Сходные идеи, относящиеся, в частности, к генетическим основам происхождения альтруизма, высказываются в книге Р. Докинза «Эгоистичный ген» *. По его словам, люди, подобно другим животным, представляют собой машины, созданные их генами. В мире, где царит конкуренция, этим генам удалось выжить лишь благодаря безжалостному эгоизму. Поскольку гены эгоистичны, следует ожидать, что и паше индивидуальное поведение окажется в равной мере эгоистичным. Следовательно, типы поведения, кажущиеся на первый взгляд альтруистическими, возникают лишь потому, что в определенных условиях альтруизм служит эгоистическим целям гена. Гены не только эгоистичны, считает он, им присуща «стадность», они «соперничают» не на жизнь, а на смерть, могут быть «счастливы», «лояльны», «безжалостны» и т. д. Короче говоря, Докинз пишет о генах так, как если бы они ставили перед собой сознательные цели.  11 	Dawkins R. The Selfish Gene. N. Y.— Oxford, 1977. См. об этом: Гаузе Г. Ф., Карпинская P. С. Эгоизм или альтруизм? — Вопросы философии, 1978, № 8.
234


В последней главе «Мемы — новые репликаторы» Докинз отрицает то, что он ранее утверждал. Здесь человек уже не обычная генная машина, а «уникальный» вид, к его социальному поведению нельзя непосредственно применять идеи эволюции. Дело в том, что человек — продукт не только органической, но и культурной эволюции, в ходе которой основная единица, передающая способность формирования и восприятия идей и именуемая «мемом», играет роль, аналогичную роли «гена» в органической эволюции. Однако своим успехом в культурной эволюции эти «мемы» также обязаны «эгоизму».
В рецензии на книгу Р. Докинза уже упоминавшийся нами генетик Г. Стент отмечает, что обычно понятия «эгоизм» и «альтруизм» связываются с понятием «моральная ценность», т. е. альтруизм (ценность — хорошее) означает уважение одним человеком интересов других людей, а эгоизм (ценность — плохое) означает неуважение их. Однако у Докинза понятия «альтруизм» и «эгоизм» лежат вне представлений о добре и зле, поскольку речь у него идет лишь об условиях выживания, а не об уважении к интересам. Примером «эгоизма», по его мнению, служит то, что одни животные убивают и поедают других; примером «альтруизма» является защита цыплят курицей. У Докинза понятия «эгоизм» и «альтруизм» лежат вне этической сферы. Очевидно, понятие «эгоизм» потребовалось ему для обозначения того, что Дарвин называет «приспособляемостью». Докинз дает свое определение гена, согласно которому ген — это любая часть хромосомного материала, которая потенциально сохраняется на протяжении достаточного числа поколений, чтобы служить единицей естественного отбора. Однако, поскольку, с точки зрения самого Докинза, та¬
235


кой единицы не существует, это искаженное определение вместо устоявшегося понятия генетики дает, по мнению Стента, понятие расплывчатое, эвристически бесполезное. Сам Докинз объясняет использование им слова «ген» желанием дать броский заголовок книге.
Столь откровенная биологизация социальных явлений не может, разумеется, оказаться эвристически эффективной. Она не способна пролить свет и на эволюционно-генетические основы этики, в частности на истоки эгоизма и альтруизма, которые весьма эффективно исследуются в последнее время, и вообще не дает возможности понять роль и значение биологического компонента в формировании поведения человека, оцениваемого нами в категориях этики. Не случайно поэтому социобиологическая трактовка вопросов этики, а также ценностей вообще встречает наибольшие возражения.
Метод сведёния (редукции) этики к ее биологическому компоненту, когда признаются «врожденными» (а тем самым в какой-то мере оправдываются как «естественные» и «вечные») многие отрицательные черты поведения человека и такие социальные явления, как войны, ряд ученых пытаются поставить (по крайней мере, таково их первоначальное намерение) на службу позитивным целям гуманизма и прогресса человечества. Наиболее ярко это проявилось в трудах английского биолога Дж. Хаксли, пытавшегося создать концепцию «эволюционного гуманизма» \ суть которой сводится к утверждению, что стремление человека к образованию, куль-  11 Huxley J. The Human Crisis. Washington, 1965; Huxley J. Essays of Humanist. L., 1966.
236


туре и науке обусловлено эволюционно-генетически; оно означает непрерывное развитие и совершенствование естественной «природы человека», которую Дж. Хаксли, в отличие от К. Лоренца и Р. Ардри, трактует в альтруистическом духе. Поэтому будущее Дж. Хаксли рассматривает оптимистично, хотя и с абстрактно-утопических позиций «мирового сознания». Во многом он оказался предтечей ряда современных концепций будущего в аспекте глобальных проблем и «нового гуманизма», о котором (к сожалению, без ссылок на Дж. Хаксли) говорят сегодня, в частности, некоторые деятели Римского клуба.
Отметим здесь еще раз общую методологическую ограниченность «эволюционно-генетической» этики и крайности ее выводов, включая взгляды К. Лоренца, Р. Ардри, Дж. Хаксли, а также тех, кто выступает сегодня под флагом социобиологии. Ошибочность этой позиции заключается отнюдь не в попытке исследовать естественные, природно-биологические предпосылки социального поведения человека, включая его этические качества. Ф. Энгельс и В. И. Ленин, как известно, указывали на важность таких исследований в отношении мышления и сознания человека. С этой точки зрения эволюционно-генетические и отологические данные чрезвычайно важны. «...Уже самый факт происхождения человека из животного царства, — писал Ф. Энгельс, — обусловливает собой то, что человек никогда не освободится полностью от свойств, присущих животному, и, следовательно, речь может идти только о том, имеются ли эти свойства в большей или меньшей степени, речь может идти только о различной степени животности или
237


человечности» 1. И все же нельзя не видеть, что в работах многих этологов, неофрейдистов, а также социобиологов и тех, кто опирается на их выводы в вопросе о происхождении этических ценностей, преувеличивается «степень животности» в ущерб «степени человечности», т. е. абсолютизируется значение биологических факторов и принижается значение факторов социальных. По словам В. И. Ленина, «нет ничего легче, как наклеить «энергетический» или «биолого-социологический» ярлык на явления вроде кризисов, революций, борьбы классов и т. и., но нет и ничего бесплоднее, схоластичнее, мертвее, чем это занятие» 1 2.
Предельные формы позиция «крайнего генетического детерминизма», т. е. социал-биологиз- ма, при рассмотрении этических качеств человека получила в книге Э. Уилсона, написанной им совместно с Ч. Ламсденом, «Гены, разум и культура. Процесс коэволюции» 3. Здесь уже не только этика, но и вообще человеческая культура обусловливается некими «культургенами», якобы закодированными в генотипе человека.
Наконец, в одной из последних работ этих авторов — «Прометеев огонь. Размышления о происхождении разума» — по-прежнему утверждается, что культура создается и определяется биологическими процессами, в то же время сами эти процессы изменяются в ответ на изменения, происходящие в культуре4. Это уже какой-
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 102.
2 Лепин В. И. Полы. собр. соч., т. 18, с. 348.
3 Lumsden Ch., Wilson Е. О. Genes, Mind and Culture. The Revolutionary Process. Cambridge (Mass.), 1981.
4 Lumsden Ch., Wilson E. 0. Promethean Fire. Reflections on the Origin of Mind. Cambridge (Mass.) — L., 1983, p. 216.
238


то «социальный ламаркизм», хотя авторы постоянно говорят о своей приверженности дарвинизму.
Ч. Ламсден и Э. Уилсон обсуждают также пути к новой науке о человеке, причем прямо противопоставляют свои социал-биологизаторские взгляды марксизму, оспаривая, в частности, основополагающий тезис марксистской философии о первичности бытия и вто- ричности сознания и отрицая социальную сущность человека. По их мнению, новая наука о человеке должна рассматривать исторический процесс как результат взаимодействия биологии и культуры, как «геннокультурную коэволюцию», что позволит создать «социальную науку, свободную от ценностной ориентации, подлинно объективную науку» *.
Принципы, на которых должна строиться новая наука о человеке, могут быть сведены, считают эти «социобиологи», к следующим: 1) все сферы человеческой жизни, включая этику, имеют в качестве физической основы человеческий мозг и являются частью биологии человека; ни одна из этих сфер не может быть исключена из области применения методов естествознания; 2) умственное развитие имеет более сложную структуру, чем это считалось раньше, большинство форм восприятия и мышления (если не все) определяются генетически запрограммированными процессами в мозгу; 3) структура умственного развития складывалась на протяжении жизни многих поколений людей под действием особой формы эволюции («геннокультурной коэволюции»), в ходе которой гены и культура изменяются совместно; 4) влияние генов, даже если оно и очень велико, не исключает свободы воли, здесь имеет место нечто противоположное: оказывая влияние на культуру, гены создают и поддерживают возможность сознательного выбора и принятия решений; 5) предрасположенность к чему-либо (задатки) возникает в результате взаимодействия особого рода генов и окружающей среды; 6) различного рода этические нормы основаны на той или иной предрасположенности и могут быть изменены; 7) результатом создания подлинной науки о человеке могла бы  11 Lumsden Ch., Wilson Е. О. Promethean Fire. Reflections on the Origin of Mind, p. 117—118.
239


явиться возможность социального экспериментирования, затрагивающего самые глубокие основания человеческих мотиваций и моральных суждений.
Таким образом, мы видим здесь не только глубоко ошибочные принципы «новой науки о человеке», но и ее манипуляторские притязания и амбиции, не имеющие этических регулятивов, поскольку «социобиология» сама определяет их. Разумеется, все это вряд ли открывает истинный путь к новому типу науки о человеке, тем более что здесь либо игнорируется, либо извращается марксистская позиция. Социобиологиче- ская концепция встречает критическое отношение не только со стороны марксистов, но и со стороны многих западных ученых, не стоящих на марксистских позициях.
Так, Л. М. Хинман в статье «Двусмысленность и ограниченность социобиологической этики» 1 отмечает, что Уилсон не ограничился содержащимся в книге «Социобиология» призывом «биологизировать этику», вырвав ее из рук философов, а решил осуществить данную задачу в своей более поздней работе «О человеческой природе», где он рассматривает эту тему в более широком контексте. Обе эти книги дают известное представление о том, что именно имел в виду Уилсон, призывая «биологизировать этику». Более того, материал обеих книг, по мнению Хинмана, вскрывает двусмысленность и неясность позиций самого Уилсона по этому вопросу, что также свидетельствует о необходимости продолжить философские исследования этических проблем. Хинман считает, что всякая попытка создать этику, основанную исключительно на социобиологической теории, обречена на неудачу ввиду ограниченности подобного подхода.  11 Hinman L. М. The ambiguity and limits of a socio- biological ethics.— International Philosophical Quarterly, March 1983, vol. XXIII, № 1.
240


По мнению Уилсона, отмечает Хинман, мы попадаем в порочный круг, так как вынуждены выбирать между теми или иными элементами человеческой природы, обращаясь к системе ценностей, выработанной этими самыми элементами в давно прошедшие времена. Уилсон предлагает разорвать этот круг «усилием воли», навязывая ценности, выдвигаемые социобиологией и связанными с ней дисциплинами. К ним он относит сохранение общего генофонда человечества, сохранение разнообразия внутри этого общего генофонда и др. При этом Уилсон отмечает, что сохранение на протяжении поколений общего генофонда человечества противоречит императивам эгоизма и трайбализма (племенного обособления), характерным для человеческой природы. Другими словами, он сам подтверждает, что, стремясь к выдвигаемой им ценности, человек должен идти против собственной природы. Здесь перед Уилсоном неизбежно встает проблема: с одной стороны, каковы разумные основания для принятия выдвигаемой им ценности, а с другой — каковы психологические мотивы? Ни на один из этих вопросов, заключает Хинман, не дается ответа. То же самое можно сказать и о других ценностях; выдвигаемых Уилсоном в качестве основных для будущей «биологизи- рованной этики».
Вывод, конечно, правильный, хотя он недостаточно обосновывается методологически и конкретно-биологически. В том-то и дело, что социобиология не просто создает лженаучные объяснения; она ставит проблемы, требующие тщательного анализа.
Крайности натурализма и социал-биологизма, в частности в вопросе об эволюционно-генетических предпосылках этических ценностей человека, прежде всего альтруизма, встретили в нашей литературе обоснованную критику1. Вме¬
1 См.: Шишкин А. Ф. Этология и этика.— Вопросы философии, 1974, № 9. Эти идеи были обобщены и развиты им в кн.: Человеческая природа и нравственность. Историко-критический очерк. М., 1979,
241


сте с тем делаются попытки, преодолевая крайности натурализма и социал-биологизма, акцентировать внимание на значении эволюционно-генетических предпосылок этических качеств человека, в частности альтруизма, хотя в некоторых постановках этой проблемы проявился ряд непоследовательностей и противоречий.
Так, В. П. Эфроимсон в ходе обсуждения социальноэтических проблем генетики человека 1 утверждал, что если внимательно рассмотреть специфику действия того естественного отбора, которому подвергалось человечество в ходе своего становления, то окажется, что именно естественный отбор, самый жестокий из законов природы, создал у человека альтруистические эмоции необычайной силы и стойкости. Однако, в отличие от социобиологов, он считает, что вовсе не генетикам принадлежит последнее слово в решении проблем происхождения человеческой этики, гуманизма. Важно лишь, чтобы философы не упустили из виду того, что становление этики .происходило под воздействием не только социальных, но и биологических факторов.
Эти идеи В. П. Эфроимсон развил в статье «Родословная альтруизма», основные принципы которой в общем и целом были поддержаны Б. Л. Астауровым. Их суть сводится к тому, что человек со своими потенциальными умственными способностями и этическими свойствами не рождается каким-то «белым листом», на котором окружение, среда, воспитание записывают любой текст. По мнению В. П. Эфроимсона, в наследственной природе человека заложено нечто такое, что вечно влечет его к справедливости, к подвигам, к самоотвержению. Он подчеркивает при этом, что «выдвинутая идея ни в какой мере не отвергает роль социальной среды и воспитания в формировании этических принципов личности. То, что любой организм, а в особенности человек со всеми свойствами его психики, поведения, этики,— продукт среды, бесспорно» 1 2.
1 См.: Вопросы философии, 1970, № 7, 8.
2 Эфроимсон В. П. Родословная альтруизма (Этика с позиций эволюционной генетики человека).—Новый мир, 1971, № 10, с. 194.
242


Однако, хотя В. П. Эфроимсон и оговаривает то обстоятельство, что, поскольку основное внимание уделяется им наследственному механизму формирования этических начал, он оставляет в стороне вопрос о значении социальных условий, о воздействии труда на формирование и развитие этих начал у человека, все же, как мы думаем, этого недостаточно. Ведь исследовать формирование и развитие этических качеств человека вне социального контекста, отвлекаясь от него, попросту невозможно, ибо именно он определяет саму сущность этих качеств. Без учета диалектики социального и биологического в человеке, опосредствования и преобразования биологического общественно-историческим опытом человечества невозможно правильно показать истинное значение эволюционно-генетических предпосылок этических качеств человека, в частности альтруизма.
Более подробно, хотя, на наш взгляд, тоже недостаточно полно, эта диалектика, которой присуще доминирование социального над биологическим и подчинение биологического, его качественное преобразование, была развернута в насыщенной богатым фактическим и историко-биологическим материалом статье Б. Л. Астаурова «Homo sapiens et humanus — Человек с большой буквы и эволюционная генетика человечности», написанной по поводу статьи В. П. Эфроимсона. Б. Л. Астауров говорил, в частности, о снятии альтернативы «воспитание» (среда) — «природа» (наследственность), о ведущей роли социальной среды, об определяющем значении социальных факторов и закономерностей в эволюции человечества и его этики; о том, что «условия общественного строя и процессы преемственной передачи гигантски возрастающего и стремительно меняющегося капитала знаний, обычаев и представлений стали играть в социальной фазе эволюции человечества далеко опережающую роль сравнительно с медленными преобразованиями нас¬
243


ледственного генофонда, отнюдь не отменяя, впрочем, фундаментального значения биологических законов» К
Эти и другие положения статьи Б. Л. Астау- рова делают, на наш взгляд, необоснованными встречающиеся, к сожалению, в нашей литературе оценки общей позиции этого ученого как «биологизаторской». Мы полагаем, что в этих вопросах для марксистов имеются более подходящие объекты критики, в частности социобиология, еще мало подвергаемая у нас критическому анализу. Между тем ее методология, как это было показано ранее, действительно чужда марксистскому учению о человеке, его социальной сущности и о нравственно-этических качествах, имеющих также социальное происхождение, хотя и не находящихся в абсолютном противостоянии эволюционно-генетическим факторам. Комплексный подход к человеку существенно опирается поэтому на взаимосвязанную систему дисциплин и методов биологического и медицинского познания; поскольку же человек выступает для научного познания в единстве его биологических и социальных качеств, т. е. не только как индивид, но и как личность — часть общественного организма, его исследование включает социологические, поведенческие и гуманитарные подходы и методы. Они нередко переносятся и на проблему жизни в целом, которая как объект исследования не может быть полностью выключена из специфически человеческих отношений и оценок. Особенностью современного состояния познания жизни и человека остается, однако, лишь внешнее «сосуществование»,  11 Новый мир, 1971, № 10, с. 223.
244


«соседство» этих качественно разнородных подходов и методов; более того, во многих случаях они являются, как сказал бы Н. Бор, «дополнительными», т. е. взаимоисключающими, в процессе конкретного исследования. Поэтому человек оказывается «расчлененным объектом» познания, о котором мы можем знать все, за исключением того, что составляет его целостность как личности и биосоциального существа, подчиняющегося многим интегральным закономерностям, «системным силам», возникающим во взаимодействии ряда факторов биологического, психического и социального характера.
По нашему мнению, отрицательную роль здесь играют не только биологизаторские подходы, но и попытки представить человека как «сгусток социума», разорвать взаимодействие между социальными и биологическими факторами его становления и развития, как это имеет место, в частности, в представлениях о «двух программах» — социальной и биологической — у человека, о «двух типах наследования» — социальном и биологическом. В печати уже отмечалась ограниченность таких представлений *. При этом подчеркивалось, что диалектика социального и биологического в человеке заключается не просто в каком-то определенном, раз и навсегда данном соотношении между ними, даже если мы и говорим о примате, доминировании социального; диалектика состоит в опосредствовании и преобразовании биологического социальным, но не в разрыве связи между ними. Наличие такой связи бесспорно, и она иссле-  11 См.: Вопросы философии, 1981, № 9; Природа, 1982, № 9.
245


дуется в ряде направлений современной науки. Речь идет, в частности, об отологических исследованиях, где можно сослаться на работы лаборатории, созданной Л. В. Крушинским, на работы Е. Н. Панова и его сотрудников, а также об анализе эволюционно-генетических предпосылок высших проявлений человеческих качеств.
Биологизаторским тенденциям здесь должен быть противопоставлен диалектический подход, «снимающий» альтернативу: «гены или социум». Такой подход имеет огромное значение в борьбе против социал-биологизма и в других его антигуманных проявлениях, выражающихся, в частности, в элитаризме и расизме, пытающихся сегодня найти опору в концепциях «генетического детерминизма», подобных уже упоминавшимся социал-биологическим истолкованиям происхождения этических качеств человека. Как мы увидим далее, высказываемые в дискуссиях по этому вопросу этические суждения касаются не только последствий проводимых исследований. Здесь затрагиваются и их цели, и методы их проведения, и даже формы и способы публикации их результатов. Острота этих дискуссий обусловливается прежде всего особой социальной актуальностью самого вопроса, а также некоторыми историческими причинами, на которых необходимо хотя бы бегло остановиться.
Около двухсот лет назад идеологи французской буржуазии выдвинули лозунг: «Свобода. Равенство. Братство». Он был начертан на знаменах французской революции и вдохновлял буржуазные революции в других странах Запада. Однако последующее развитие буржуазного
246


общества вред ли можно истолковать как реализацию идеалов свободы, равенства и братства. Да и сегодня развитые западные страны, несмотря на то что они обладают высоким экономическим и научно-техническим потенциалом, весьма далеки от того, чтобы быть воплощением этих идеалов. Наиболее очевидный показатель этого — непрерывно возрастающая острота социальных противоречий, сотрясающих устои буржуазного общества. Тем не менее для широких кругов демократической общественности эти идеалы до сих пор обладают значительной притягательной силой. В борьбе за подлинное социально-экономическое равенство активно участвует рабочий класс капиталистических стран. Все более широко вовлекаются в эту борьбу национально-освободительные движения в развивающихся странах, угнетаемые национальные и религиозные меньшинства в капиталистических странах.
Современное буржуазное общество официально провозглашает принцип формального равенства, нередко истолковываемый как равенство возможностей всех индивидов независимо от их социального положения, пола, расовой и этнической принадлежности и религиозных убеждений. Почему же, однако, это формально провозглашаемое равенство не ведет к равенству фактическому? В чем причины этого фактического неравенства? Возможно ли — и если да, то какими путями — преодолеть его? Дать ответы на эти вопросы пытаются многие направления буржуазной общественной мысли.
На этом фоне все более заметное место в последние годы занимают работы, авторы которых стремятся объяснить социальное неравен¬
247


ство биологическими причинами — возрастными, половыми, расовыми, индивидуально-генетическими различиями между людьми. Сам по себе такой подход далеко не нов. Напомним, что равенство, как оно понималось в XIX в., распространялось обычно только на людей с белым цветом кожи, да и из их числа нередко исключались представители «неполноценных» наций. Можно вспомнить и о социал-дарвинизме с его тезисом о том, что в ходе борьбы за существование верхние ступени социальной лестницы завоевывают наиболее одаренные биологически индивиды и группы. Наконец, ссылки на биологию делались и в тех псевдообоснованиях, к которым прибегали теоретики и практики геноцида. Во всех этих случаях биологам приходилось выступать с критикой подобных взглядов и доказывать, что такого рода построения не имеют ничего общего с данными биологической науки.
Таким образом, интерпретация результатов исследований, относящихся к биологии человека, часто оказывалась сопряженной с острыми идеологическими дискуссиями. Новый импульс эти дискуссии получили в последние годы прежде всего в связи с исследованиями по генетике человека. К числу наиболее характерных проблем, обсуждаемых в этой связи в современной западной литературе, относятся: влияние возрастных различий на творческие способности людей; роль половых различий и их влияние на умственную деятельность, особенно в сфере науки; роль генетических различий в формировании социальной структуры общества; генетические и интеллектуальные различия между расами и этническими общностями.
248


Центральной, как видим, является тема «Наследственность или среда», обсуждение которой имеет длительную историю. При этом ставится вопрос о том, какова соотносительная роль наследственности и среды в детерминации способностей человека, в формировании его личностных свойств и качеств. Вот как, например, американский социолог А. Этциони в книге «Генетическое решение» 1 описывает эволюцию отношения американского общественного мнения к биологическим методам «улучшения человека».
Подобно маятнику, общественное мнение колебалось от признания в первом десятилетии XX в. тезиса, согласно которому человеком управляют биологические инстинкты (сексуальное влечение, голод и агрессия), к принятию антитезиса — концепции человека как продукта среды. Когда теория инстинктов стала прочно ассоциироваться с европейским фашизмом и американским расизмом, преобладающей оказалась именно такая точка зрения, подчеркивающая роль воспитания и необходимость обеспечения равных возможностей.
Однако в 1966 г. появилось сообщение об исследовании социолога Дж. Коулмена, который пришел к выводу об отсутствии корреляции между развитием ребенка (измеряемым посредством серии тестов) и постановкой образовательного процесса, качеством преподавательского состава и технической оснащенностью школ. Неравенство в уровне развития детей, согласно Коулмену, обусловливается семьей, соседским окружением ребенка и кругом его сверстников; школа же не является источником различий и в то же время не в состоянии их устранить1  2. Результаты этого исследования вселили пессимизм относительно возмож¬
1 Etzioni A. Genetic Fix. N. Y.— L., 1973.
2 Coleman J. S. et al. Equality of Educational Opportunities. Washington, 1966.
249


ностей воспитания и образования; появились и такие его интерпретации, согласно которым различия в способностях детей имеют главным образом генетическую основу, хотя этот вывод и не следовал из результатов, полученных Коулменом. В частности, в работах А. Дженсена и Р. Херрнстайна утверждалось, что интеллект определяется в основном генетическими факторами. (Согласно Дженсену, интеллектуальные способности на 80% обусловлены генетически и лишь на 20% зависят от среды.) Опираясь на эти данные, социологи Н. Глязер и И. Кристол возглавили наступление консервативных кругов на концепцию равенства. «Так,— пишет Этциони,— была подготовлена почва для нового урожая, хотя никто не вспахивал ее сознательно: давайте улучшим гены, чтобы улучшить общество» К
Трудно согласиться с тем, что это движение возникло неосознанно; тем не менее остается фактом, что сегодня в американском общественном мнении эти идеи пользуются определенной поддержкой. Уже раздаются голоса, требующие ввести принудительную генетическую проверку беременных женщин, с тем чтобы выявлять и подвергать аборту зародыши с хромосомным набором ХУУ, который, по весьма недостоверным данным, считается особенно распространенным среди лиц, совершающих преступления с применением насилия. «Неужели,— вопрошает Этциони,— скоро настанет день, когда общество будет оказывать давление на родителей и требовать от них подвергать аборту своих еще не рожденных «преступных» детей?» 2
Впрочем, сторонники генетической детерминации умственных способностей сталкиваются нередко с крайне резкими протестами. Так, один из изобретателей транзистора, лауреат Нобелевской премии по физике У. Шокли, после того как он предложил программу исследований генетических расовых различий, был квалифицирован на симпозиуме Американской психологической ассоциации в 1971 г. как фашист и параноик. Он был вынужден отказаться от чтения лекций в Стэндфордском университете и прекратить публичные выступления. Такая же участь постигла психологов
1 Etzioni A. Genetic Fix, р. 22.
2 Ibid., р. 24.
250


Р. Херрнстайна (студенты университета вывесили его фотографию с надписью, что он занимается исследованиями, направленными на поддержку расизма) и Г. Дж. Айзенка (журналы отказывались печатать его статьи, в библиотеках уничтожались его книги, а в Лондоне, куда его пригласили для чтения лекций, он был избит студентами). Дело дошло до того, что в 1972 г. пятьдесят всемирно известных биологов были вынуждены выступить с протестом против преследований и обвинений в фашизме тех ученых, которые изучают роль наследственности в поведении человека.
Характерной особенностью современных дискуссий по этой теме, отличающей их от прошлых дискуссий, является то, что существенное место в них занимают этические аспекты проблемы. Это можно объяснить двумя обстоятельствами. Во-первых, как уже отмечалось, ссылками на биологические различия между людьми нередко оправдывалась человеконенавистническая политика расизма и геноцида. И сегодня ученым, занимающимся биосоциальной проблематикой, приходится учитывать, что результаты их исследований могут быть использованы для антигуманных политических акций. Иными словами, опыт прошлого заставляет с особой осторожностью относиться к возможным интерпретациям проводимых исследований. Второе обстоятельство связано с происходящим в наши дни процессом резкого возрастания интереса к этическим проблемам науки в целом. В наше время, когда человечество все чаще сталкивается с негативными сторонами и последствиями научно-технического прогресса, позиция беззаботности в отношении возможных применений добываемых учеными знаний становится небезупречной в этическом плане. И действительно, такая пози¬
251


ция вызывает осуждение (принимающее подчас ожесточенные и не вполне адекватные формы) как со стороны многих ученых, так и со стороны общественности. Это убедительно говорит об остроте идеологических и социально-этических дискуссий, возникающих в связи с социобиоло- гическими исследованиями.
Как уже отмечалось, нередко обсуждение этических проблем науки проводится по следующей схеме. Участники дискуссии исходят из того, что тот или иной результат научного исследования «материализуется» через посредство построенных на его основе технических устройств, технологических процессов и т. д., которые и воздействуют — прямо или косвенно, т. е. через непосредственные результаты или через более отдаленные последствия своего функционирования,— на общественную жизнь. В центре дискуссии при этом оказывается вопрос о том, ответственны ли наука и ученые — и если да, то в какой мере — за технические приложения результатов их исследований. Сторонники этического контроля за развитием науки в такого рода ситуациях отстаивают тезис об ответственности ученых. Их оппоненты считают, что наука и ученые не ответственны за приложение результатов их исследований, поскольку сферы приложения определяются не учеными, а политиками.
Так рассуждает, например, один из ведущих представителей концепции наследственности Л. Дженсен (США): «Между научным исследованием и его специфическим использованием в прикладных областях существует большая разница. Классический пример — атомная бомба. Должен ли был Эйнштейн отказаться от исследований, которые позволили ему вывести его
252


E = mc2?» 1 Приведенный Дженсеном пример отнюдь не свидетельствует в его пользу. Мы уже говорили о том, что именно Эйнштейн стремился предотвратить атомную бомбардировку японских городов; именно он был одним из инициаторов движения ученых против гонки ядерных вооружений. Он чрезвычайно серьезно относился к морально-этическим проблемам, вставшим перед человечеством в связи с развитием современной физики, и, в частности, к своей собственной роли в обществе как ученого и как гражданина.
Дело не только в этом. Более важно то, что результаты современных социально-биологических исследований оказывают воздействие на общественное сознание сами по себе, безотносительно к их использованию в прикладных областях. И в этой связи позиция Дженсена не представляется сколько-нибудь убедительной, поскольку объектом этического суждения в данном случае выступают не практические приложения результатов, полученных, скажем, в ходе исследования генетических различий между расами, а сами эти результаты и то, как они интерпретируются, особенно в публикациях, адресованных широким кругам читателей. Неизбежные при такой популяризации упрощения и огрубления оказываются далеко не безобидными. Как пишет английская исследовательница Б. Ллойд, в современном обществе «ученые являются авторитетами, чье мнение вызывает особое внимание... Любое упрощение научных теорий и фактов увеличивает их привлекательность
1 Jensen А. р. 327.
R. Genetics and Education. L.,
1972,
253


для широкой публики, усиливая тем самым их прямое или косвенное воздействие на общество. Поэтому необходимо соблюдать особую осторожность при популяризации научных фактов...»
Было бы, конечно, неверно считать А. Дженсена, У. Шокли, Г. Айзенка и других авторов, отстаивающих решающую роль наследственности в детерминации интеллектуальных различий между расами, сознательными сторонниками расизма; между тем и другим нет прямой связи. И все же вполне очевидно, что расисты охотно могут воспользоваться в своих целях результатами этих исследований, и тот, кто приступает к изучению столь острой в идеологическом отношении темы, сбрасывая со счетов такую возможность, действует по меньшей мере неосмотрительно. Поэтому едва ли можно согласиться с А. Дженсеном, который утверждает: «Не следует опасаться, что результаты таких исследований (имеются в виду исследования расовых и социально-классовых различий.— И. Ф., Б. Ю.) могут быть использованы определенными общественными силами во зло» 1 2.
В этих условиях даже, казалось бы, чисто технический вопрос о том, как представляются данные социобиологических исследований, приобретает определенное этическое содержание. Возьмем хотя бы такие термины, как «умственные способности» или «уровень интеллекта». Материалы дискуссий показывают, что сре¬
1 Lloid В. В. Social responsibility and research on sex differences.— In: Exploring Sex Differences. L., 1976,
p. 18.
2 Jensen A. R. Educability and Group Differences, N. Y., 1973, p. 17.
254


ди специалистов нет единодушия в трактовке этих терминов, а следовательно, и в вопросе о том, в какой мере тесты по определению коэффициента интеллектуальности (КИ, или IQ) позволяют выявлять умственные способности и что на самом деле они измеряют.
Американский исследователь Д. Л. Экберг1 отмечает, что большинство критиков Дженсена проходит мимо четырех фундаментальных и весьма спорных допущений его концепции: 1) тесты измеряют интеллект; 2) интеллект в общем и целом является одномерным; 3) КИ важен для успеха и в учебе, и на работе; 4) можно оценивать степень, в которой различия КИ наследуются. Касаясь истории тестов по определению коэффициента интеллектуальности, Экберг напоминает о том, что французский психолог А. Вине, начавший изучение умственных способностей в 90-х годах XIX в., искал одномерное понятие интеллекта, которое позволило бы отличать способных детей от посредственных. Вине, однако, обнаружил, что индивиды отличаются друг от друга по целому ряду мыслительных операций и что это качественное разнообразие трудно ранжировать: «Как можем мы измерять богатство вдохновения, строгость суждения, изобретательность ума?» Наконец в 1905 г., почти отчаявшись найти обобщенный показатель, он предложил школьным властям тест, сконструированный чисто прагматически, так, чтобы оценки интеллекта у детей соответствовали отметкам, получаемым ими от учителей1  2.
1 Eckberg D. L. Intelligence and Race. The Origins and Dimensions of the IQ Controversy. N. Y., 1979, p. 126-128, 140.
2 Тест Вине был предназначен для выявления детей, отстающих в умственном развитии. Для каждого возраста был предложен набор вопросов, на которые в состоянии ответить нормальный ребенок. Умственное развитие детей оценивалось по их способности ответить на соответствующие их возрасту вопросы. Так, нормальный 8-летний ребенок может выполнить обратный счет от 20 до 0 и правильно назвать текущую дату; нормальный 12-легний ребенок может составить предложение из неупорядоченного набора слов.
255


Бине вполне сознавал ограниченность своей методики. Однако в США тесты Бине сразу же получили широкое распространение и стали использоваться как средство для предсказания; в то же время его попытки построить хотя бы элементарную теорию умственных способностей остались незамеченными. Американские психологи Г. Тоддард и Л. Терман на основании шкалы Бине ввели понятие коэффициента интеллектуальности, который определялся как частное от деления «умственного возраста», полученного в результате тестирования, па действительный возраст индивида. При этом считалось, что этот коэффициент остается постоянным в течение всей жизни человека. Некоторые из тогдашних американских психологов, правда, колебались между одномерными и сложными определениями интеллекта; другие же настаивали на его одномерности, хотя и не могли прийти к согласию относительно умственных операций, лежащих в основе меры интеллекта.
Таким образом, действительные умственные способности индивида и оценка, полученная им при тестировании, могут быть совершенно разными явлениями. Тест измеряет то, что можно измерять, т. е. умение решать некоторые специфические типы задач; однако спорным является сам вопрос о том, насколько мы вообще в состоянии оценивать количественно умственные способности человека, особенно если «различия в умственных способностях между расами фиксируются не столько в количественных, сколько в качественных показателях, отражающих принципы умственной организации» К
«...Нужно, конечно, ясно представлять себе,— писал в этой связи академик Д. К. Беляев,— что коэффициент IQ, характеризующий способ-
1 Hébert J.-P. Race et intelligence. P., 1977, p. 148.
Здесь цитируется точка зрения бельгийского специа¬
листа по этнографической психологии Ж. Геза,
256


ность испытуемых решать те или иные задачи в данный момент времени, отражает лишь некоторые стороны психики. Если же понимать под интеллектом интегральный показатель творческого и нравственного потенциала человека, то коэффициент IQ его, конечно, не характеризует. В любую форму творческой, т. е. собственно интеллектуальной, деятельности человека вовлечено множество не только эмоционально-психологических, но даже и анатомофизиологических свойств, что определяет огромную сложность этого интегрального показателя человеческого духа» К Поэтому совершенно неоправданным представляется вывод французских исследователей, выступающих под псевдонимом Ж.-П. Эбер: «Пока еще нет ясного представления, что такое умственные способности, и каждый ученый дает этому понятию свое определение, было бы полезным считать, что умственные способности и IQ приблизительно означают одно и то же» 1 2. Здесь скорее затушевывание, чем решение реальной проблемы. И это как раз и чревато тем, что в глазах широкого читателя данные, измеряющие какие-то стороны работы интеллекта (т. е. имеющие ценность лишь в каких-то пределах) при решении определенных классов экспериментальных задач, будут отождествляться с характеристикой интеллекта и умственных способностей человека или социальной группы в целом.
Между тем, по авторитетному мнению Комитета по тестированию способностей при Нацио¬
1 Беляев Д. К. Современная наука и проблемы исследования человека.— Вопросы философии, 1981, № 3, с. 14.
2 Hébert J-Р. Race et intelligence, p. 164.
9 Заказ JMe 6185
257


нальном исследовательском совете США, «тесты способностей не измеряют многого из того, что важно для деятельности в школе и на работе. Во-первых, они фокусируются на ограниченном количестве познавательных умений... Во-вторых, тесты способностей по большей части не позволяют оценить такие вещи, как мотивацию или творческие способности. Эти ограничения ослабляют взаимосвязь между выполнением теста и повседневным поведением»1. Примерно то же самое можно сказать и в связи с надежностью самих тестов по определению коэффициента интеллектуальности. Как отмечает американский социолог Д. Кнпнис, «существенные трудности вызывает само проведение тестов, призванных выявить различия в умственных способностях, ибо техника его пока несовершенна»1  2. Как известно, сама процедура тестирования все еще продолжает претерпевать существенную эволюцию, обусловленную стремлением сделать ее более объективной, т. е. менее зависимой от субъективных особенностей тестирующего, и более воспроизводимой. Уже само это стремление говорит о том, что существуют сомнения в надежности процедуры тестирования. Поэтому с чисто методической точки зрения неясно, как можно сделать обоснованный вывод примерно такого характера: «Закономерности распределения умственных способностей между профессиональными группами устойчивы и не меня¬
1 Ability Testing: Uses, Consequences and Controversies. P. I. Washington, 1982, p. 237.
2 Kipnis D. M. Intelligence, occupational status and achievement orientation.— In: Exploring Sex Differences, p. 103.
258


ются от поколения к поколению» *. Ведь для получения такого вывода необходимо производить тестирование по единообразной методике в массовых масштабах в течение по крайней мере нескольких десятков лет; поскольку же методика тестирования не остается неизменной, то и сам вывод нельзя считать достаточно убедительным. Более 60 лет назад американский обозреватель У. Липман удивлялся тому, как можно измерять интеллект, если не существует ни общепринятого определения того, что он собой представляет, ни надежных данных о природе способностей, измеряемых тестами. Однако и сегодня «понимание факторов, влияющих на оценки, остается существенно неполным» 1 2.
Сомнения выражаются и относительно применимости и адекватности тестов по определению коэффициента интеллектуальности, разработанных в рамках западноевропейской и американской культуры, при тестировании индивидов, воспитанных в других культурных традициях. Дело в том, что предлагаемые тестируемому задачи могут быть чрезвычайно далеки от того, с чем он сталкивается в своей повседневной жизни, и потому не будут им поняты; кроме того, он может оказаться не в состоянии сформулировать свой ответ так, как того требуют условия теста; наконец, у него попросту может не оказаться той мотивации, которая необходима для сотрудничества с тестирующим в ходе процедуры. Все эти трудности хорошо известны специалисту. Однако рядовому чита¬
1 Young М.у Gibson J. In search of explanation of social mobility.— In: Heredity and Environment. L., 1977, p. 204.
2 Ability Testing. P. I, p. 214.
9*
259


телю порой даются лишь две колонки цифр, на основании которых он может прийти к выводу, будто современной наукой уже твердо установлено умственное превосходство одной социальной группы, одной расы, одного народа над другими.
Наконец, отметим еще одно обстоятельство, которому подчас не уделяется должного внимания при публикации результатов социобиоло- гических исследований. Межгруиповые, межрасовые, межэтнические различия, регистрируемые в ходе этих исследований, носят преимущественно статистический характер, а потому на их основе невозможна оценка интеллекта отдельного индивида; в лучшем случае речь может идти лишь об имеющем большую или меньшую вероятность предположении. Между тем в общественном мнении указанное обстоятельство не всегда фиксируется в должной мере, и доля ответственности за это, безусловно, ложится на ученых, представляющих получаемые ими данные.
Таким образом, даже просто информирование (сообщение) о результатах социально-биологических исследований оказывается сопряженным с целым рядом этических проблем. «Подлинная опасность — это незнание, а не то, что дальнейшие исследования могут опровергнуть общепринятые мнения» *,— утверждает Дженсен. Здесь можно сделать одно существенное добавление. Не меньшую опасность, чем незнание, представляет такое неполное и неточное знание, которое выдает себя за последнюю и  11 	Jensen A. R. Educability and Group Differences, P. 17.
260


абсолютно достоверную научную истину (или воспринимается так общественным мнением).
Одним из наиболее острых вопросов, обсуждаемых в современной западной литературе, является вопрос о том, допустимы ли вообще с этической точки зрения те социально-биологические исследования, о которых идет речь в данной главе.
В статье «Этические аспекты изучения генетики умственных способностей человека» А. Дженсен утверждает, что «существование расовых различий, обусловленных генетическими или внешними факторами, всегда было темой, на которой стояло табу в академических, научных и интеллектуальных кругах США» *. Едва ли это действительно так: в работе Э. М. Шуэй, например, обобщаются результаты 382 исследований, проведенных до 1966 г. и касающихся сравнения умственных способностей белого и черного населения США — детей и взрослых1  2. Количество проведенных исследований как-то не вяжется с тем, что эта тема находилась под запретом. Тем не менее, как отмечается в уже упоминавшейся нами книге Ж.-П. Эбера «Раса и разум», многие авторитетные ученые на Западе считают, что, пока существует расовая стратификация, обусловленная социально-экономическими причинами, обсуждать вопросы существования пснхогенетических различий между расами невозможно и, более того, что в современных условиях, при нынешнем уровне знаний эти исследования вообще должны быть запрещены.
Напротив, с точки зрения А. Дженсена, «идея прекращения научных исследований только потому, что их результаты будут неправильно истолкованы или использованы в негуманных целях, представляется несостоятельной» 3. Такая позиция, которую нельзя не назвать сциентистской, была широко распространена среди ученых в те времена, когда они осознавали себя как представители «чистой науки», не имеющей ниче¬
1 Jensen A. R. Genetics and Education, р. 328.
2 Sheuy А. М. The Testing Negro Intelligence. N. Y., 1966.
3 Jensen A. R. Genetics and Education, p, 327,
261


го общего с делами земными, человеческими. Да и сегодня у нее немало приверженцев. Вопрос о социальной ответственности ученого ограничивается при этом лишь тем, что «он должен наиболее точно и тщательно проводить исследования и представлять свои результаты и выводы. Когда ученый выступает в роли ученого, он не должен руководствоваться лично социальной, религиозной или политической идеологией» 1.
Очевидно, в рамках такой позиции вопрос об этической приемлемости или неприемлемости каких бы то ни было исследований попросту снимается. При этом, однако, возникает ряд других вопросов. Прежде всего если Дженсен выступает против расизма как идеологии, подразумевающей ненависть или стремление не допустить признания равноправия и равноценности людей разных рас, то здесь он, согласно его же только что приведенным словам, выступает уже, видимо, в роли не ученого, а идеолога. Но тогда почему читатели должны, даже поверив его данным, соглашаться с ним, а не с каким-нибудь идеологом расизма?
Далее. Дженсен утверждает, что «расовые различия и социально-классовые различия, конечно, являются в большей мере социальной, чем научной проблемой» 1 2. Но в таком случае почему же он, выступая в роли ученого, берется именно за эту проблему, а не за проблему собственно научную? Потому, отмечает Дженсен, что научное исследование этих проблем «является также и общественной потребностью, а его результаты имеют важное значение во всех сферах общественной жизни, как в поли¬
1 Jensen A. R. Genetics and Education, р. 328.
2 Jensen A. R. Educability and Group Differences,
p. 16.
262


тике, так и в сфере образования» *. Оказывается, таким образом, что в изучении этих проблем Дженсен видит своего рода социальный заказ. Если же он не задавался вопросом о том, от каких общественных сил исходит этот заказ (с его точки зрения, для ученого этот вопрос не является существенным), то откуда он может знать, что его социальный заказчик — это не тот самый расизм, против которого он выступает?
И еще. Исследования, о которых говорит Дженсен, являются сог^обиологическими — в них изучаются люди, и их результаты так или иначе влияют на мнения людей и на отношения между ними. Одного этого достаточно, чтобы признать их объектом этического регулирования, поскольку первый предмет этики — отношения между людьми и нормы, регулирующие эти отношения. Если и можно приводить какие- то аргументы в обоснование этической нейтральности исследования относительно естественных наук, то применительно к социально-научному исследованию, коль скоро получаемые знания включаются в контекст общественной жизни, становятся достоянием общественного сознания, эти аргументы в значительной мере теряют свою силу.
С точки зрения Дженсена, ученый выступает как эксперт — ведь по отношению к социальной практике добываемые им знания являются ценностно-нейтральными средствами, и только от лиц, принимающих политические решения, т. е. определяющих цели, для достижения которых эти средства используются в социальной  11 Jensen А. #. Educability and Group Differences, p. 16.
263


практике, зависит, будут ли научные знания употреблены во благо или во зло. Поэтому ученый ответствен только за то, чтобы средства, которые он предлагает, были проверенными и точными. Такая позиция, однако, не учитывает диалектического соотношения средств и целей в человеческой деятельности. Если ученый как эксперт предлагает какие-то средства для решения общественной проблемы, он в известной мере предопределяет и направление поиска возможных вариантов решения. А это значит, что деятельность ученого имеет отношение не только к сфере средств, но и к сфере выработки и достижения тех целей, которые преследуются в общественной практике.
Вовлеченность ученого в жизнь и деятельность общества имеет и другую сторону. Те исходные предпосылки и установки, которыми он руководствуется, выбирая проблемы и проводя свои исследования, в определенной степени являются продуктом не только профессиональной, но и социальной его позиции, той социальной и культурной среды, в которой он живет и действует. Сказанное в полной мере относится к изучению и социально-классовых, и расовых, и этнических различий между людьми. Это, конечно, не значит, что исследования в этих сферах в принципе не могут давать достоверных результатов; не значит это и того, что может быть оправдано намеренное искажение результатов в угоду личным, групповым или идеологическим пристрастиям исследователя. В то же время необходимо учитывать возможность непреднамеренного и неосознанного привнесения исследователем своих социальных установок и ценностей в процессы выбора проблематики, методов и
264


интерпретации результатов исследования. И в данном случае, поскольку речь идет об изучении острых социальных вопросов, критическая рефлексия, направленная на эти установки и ценности, становится существенной как с методологической, так и с этической точки зрения.
Примером того, насколько трудно при анализе социально-биологической проблематики последовательно выдерживать объективную и беспристрастную линию рассмотрения, является работа Ж.-П. Эбера «Раса и разум». Авторы — два генетика, этолог и специалист по проблемам психометрии — решили выступить под псевдонимом специально для того, чтобы возможная дискуссия по книге касалась сути проблемы, а не свелась бы к полемике с конкретными лицами. Они ставили своей задачей обобщить имеющиеся на сегодня данные, в том числе гипотезы и дискуссии, по проблеме «раса и умственное развитие». Решение такой задачи предполагает конечно же критический анализ всех точек зрения по проблеме. Однако при чтении книги обращает на себя внимание «систематическая погрешность», невольно вносимая авторами. Рассматривая и сопоставляя взгляды сторонников решающей роли биологии (наследственности) и среды (социальной и культурной) в формировании умственных способностей, они, в частности, все время фиксируют методологические просчеты тех исследователей, которые придерживаются второй точки зрения, и вместе с тем более благосклонно представляют аргументы и данные сторонников наследственной детерминации интеллекта. Так, Эбер пишет о том, что если сторонники теории наследственности учитывали возможность частичного воздействия среды на расовые различия, то сторонники теории среды полностью отрицали роль генетических факторов. На самом деле, однако, ни один из сторонников любой из точек зрения не рассуждает столь однозначно, по принципу «или — или»; каждый в большей или меньшей степени признает влияние и наследственности, и среды. И вообще было бы странно, если бы все сторонники теории среды — а среди них есть и видные генетики — полностью отрицали роль генетических факторов.
265


Определенную необъективность Эбера можно показать и на таком примере. Касаясь взглядов одного из тех, кого он причисляет к сторонникам теории среды, а именно американского генетика Р. Левонтина, он пишет, что Левонтин высказывает «сомнение в возможности выделить и измерить долю влияния наследственности и среды на развитие умственных способностей», однако, по мнению Эбера, «это относится не к сути вопроса, а к проблемам методологии исследований» Остается, правда, непонятным, как можно подойти к сути вопроса без методологически обоснованной процедуры исследования. С другой стороны, работа А. Дженсена представлена как «большое исследование, в котором он на обширном фактическом и экспериментальном материале доказал первенствующую значимость наследственности в развитии умственных способностей» 1 2. В этом случае никаких сомнений в точности и обоснованности материалов у Эбера не возникает. А между тем уже тот факт, что каждая из участвующих в дискуссии сторон апеллирует к результатам проведенных исследований, оперирует своим фактическим и экспериментальным материалом,— одно это показывает, что дело здесь не только в самих по себе эмпирических данных, но и в исходной позиции исследователя, в его ценностных ориентациях и социальных установках.
К сказанному можно добавить аргументы, приводимые американским социологом К. Дженксом. В статье «Наследственность, среда и пересмотр общественной политики» 3 он отмечает, что те, кто оценивает наследуемость человеческих свойств, почти всегда различают респондентов, т. е. обследуемых, по расовому основанию, а многие и по половому основанию. Но почему сторонники теории наследственности особо выделяют расу и пол? Почему не рассматривают их наряду с другими генетическими источниками фенотипической (т. е. относящейся к признакам организма) изменчивости? Ведь вариация показателей наследуемости мо-
1 Hébert J.-P. Race et intelligence, p. 190.
2 Ibid., p. 40.
3 Jenks Ch. Heredity, environment and public policy reconsidered.— American Sociological Review, 1980, vol. 45, № 5, p. 723-736.
2G6


жет наблюдаться и в группах, выделенных по другим основаниям. Можно изучать наследуемость, сравнивая городскую и сельскую окружающую среду, лиц с высоким и низким социоэкономическим статусом и т. д. Вообще говоря, нет теоретических причин для того, чтобы ожидать одинаковой наследуемости в любых двух подгруппах.
Очевидно, что сам выбор проблематики и объекта исследования обусловлен социальными причинами по крайней мере не меньше, чем причинами сугубо научными.
Таким образом, та свобода исследований, о которой говорит Дженсен, на деле отнюдь не безусловна, если даже при определении проблематики сказывается вовлеченность деятельности ученого в контекст общественной жизни.
По словам английской исследовательницы Б. Ллойд, озабоченной прежде всего проблемой различий мужчин и женщин, «в соответствии с распространенной в нашем обществе идеологией... каждый ученый волен по своему усмотрению выбирать интересующую его тему исследований, использовать кажущиеся ему адекватными этой научной задаче методы и сообщать о полученных результатах в тех формулировках, которые представляются ему паиболее подходящими. То, что эта свобода не может быть неограниченной, видно хотя бы из того, как изменилось на протяжении последних десятилетий отношение представителей научного сообщества и общественности к исследованиям, связанным с вопросами различия мужчин и женщин. Социальные ограничения, накладываемые обществом на исследования в этой области, воздействуют не только на определение этих различий, но и на публикуемые результаты» *.
Если, как утверждает Дженсен, «новые знания дают возможность получить большую свобо-  11 Lloid В. В. Social responsibility and research on sex differences.— In: Exploring Sex Differences, p. 3,
267


ду выбора, которая является необходимым условием свободы в широком смысле» то эти слова следовало бы отнести и к тому знанию социальных предпосылок и методологической обусловленности исследовательской деятельности, которое попросту игнорируется в рамках занимаемой Дженсеном сциентистской позиции. Но в таком случае мы уже не вправе отрицать, что свобода исследования сопряжена с ответственным отношением к собственной деятельности, ее основаниям, результатам и последствиям. Признавая социальную обусловленность и социальную опосредствованность деятельности исследователя, мы тем самым признаем, что она вполне подвластна этической оценке, этическому контролю и регулированию.
Конечно, такое регулирование совсем не обязательно должно принимать формы запрета на те или иные направления исследований. Поскольку исследования генетических различий между расами уже приняли весьма широкие масштабы, запретить или остановить их просто невозможно. Да и вообще позиция сторонников запрета, являющаяся столь же крайней, как и позиция сторонников неограниченной свободы исследования всего чего угодно, небезупречна в этическом отношении. Само по себе признание генетически обусловленных различий между людьми, в том числе и различий по психическим свойствам, не имеет ничего общего ни с биологизмом, ни с расизмом, ни с элитаризмом. По словам Д. К. Беляева, «наследственная разпока- чественпость людей и их различные склонности и побуждения ставят перед обществом нелегкие  11 Jensen A. R. Genetics and Education, р. 327. 268


задачи по разработке мер и программ нестандартного воспитания и образования людей. Но эти заботы полностью оправдываются тем, что при громадном разнообразии профессий каждый человек с разной степенью генетической детерминации своих личностных свойств при адекватных условиях жизни, обучения и воспитания может достичь высокой степени социального, профессионального и нравственного совершенства» \ При этом он особо подчеркивал одно обстоятельство, которое, как правило, игнорируется западными авторами, а именно — внутренние возможности самого человека в деле самовоспитания и саморазвития. Запрет на исследования, о котором шла речь, помимо всего прочего, сделал бы невозможным получение знаний, позволяющих провести социальные мероприятия по сглаживанию проявлений генетических различий на фенотипическом уровне. Но, как мы видели, этическая проблематика социально-биологических исследований отнюдь не сводится к вопросу об их запрете или разрешении. Само ее обсуждение, т. е. оценка этической позиции ученых, стало важной составной частью этих исследований.
Отличительная особенность современных дискуссий по социально-биологическим проблемам, в частности по проблемам обусловленности умственных способностей, состоит в том, что ее участники часто ссылаются на авторитет генетики. Так, Дженсен прямо называет свою концепцию «генетической концепцией человека» и обвипяет своих оппонентов в том, что они либо не знают,
1 Беляев Д. К. Современная наука и проблемы по¬
следования человека.— Вопросы философии, 1981, № 8,
с. 16.
т


либо игнорируют, либо извращают данные и методы современной генетики. Одни из этих оппонентов — сторонники социального элитаризма и расизма — отрицают индивидуальность каждого человека, полагая, что умственные способности обусловливаются исключительно его социальноклассовым или расовым происхождением. Другие — сторонники теории среды — приписывают все исключительно воздействию среды и тем самым в конечном счете также отрицают индивидуальность каждой человеческой личности.
Альтернативой по отношению к обеим этим концепциям является, согласно Дженсену, «генетическое мышление, т. е. такой подход, который соответствует современным принципам генетики. Это означает... что каждый индивид является генетически уникальным. Родители передают своим потомкам только определенный набор генов, которые организуются в структуру вероятностным образом. Каждый потомок представляет собой новый набор, новую комбинацию генетического материала» 1. По Дженсену, следовательно, поведенческие характеристики индивида предзаданы его генотипом. Будет ли, однако, человек воспринимать себя существенно иначе, если он узнает, что все его поведение обусловливается не средой, не расой, не классовым происхождением, а комбинацией генов? Ведь в этом случае он вынужден будет осознавать себя в качестве автомата — пусть уникального и неповторимого, но тем не менее жестко запрограммированного. Однако из современной генетики хорошо известно, что наследуется не та или иная реакция, а норма, т. е. определенный диапазон реагирования на воздействия среды. И конечный результат развития определяется именно взаимодействием генотипа и среды. Вот что писал по этому поводу такой крупный современный генетик, как Т. Добжанскнй: «Довольно распространено мнение, что индивидуальные черты человека предопределены генетически. Термин «предопре¬
1 Jensen A. R. Educability and Group Differences, p. 9.
270


делены» является неудачным. Лучше говорить об «обусловленности» человеческих характеристик генетической структурой, хотя бы потому, что эти характеристики подвержены модификации как со стороны генетических факторов, так и со стороны факторов внешней среды. Гены определяют умственные способности (или рост, вес и т. п.) человека только при определенных воздействиях со стороны среды, в которой человек обитает, воспитывается, обретает жизненный опыт» К
Как видим, жесткая запрограммированность, предопределенность здесь отрицается. В этой связи возникает вопрос о том, насколько генетической и насколько научной является «генетическая концепция человека», предложенная Дженсеном.
Различие между этими позициями можно пояснить на следующем примере. Известно, что такое тяжелое заболевание, как феиилкетонурия, является наследственным. В отличие от умственных способностей, которые, по некоторым оценкам, обусловлены генетически на 65—80%, эта болезнь детерминируется исключительно генетически. Однако в современных условиях, если она распознается достаточно рано, при соответствующей диете действие гена, вызывающего эту болезнь, удается нейтрализовать, он не получает фенотипического выражения. Следовательно, даже в таком случае, когда признак явно генетически детерминирован, в определенных условиях среды он не проявляется.
Что же касается умственных способностей, то на них среда воздействует гораздо более многообразными способами, и поэтому едва ли следу-  11 Dobzhansky Т. Genetic Diversity and Human Equality. N. Y., 1973, p. 8.
271


ет отрицать ее взаимодействие с генотипом. Более того, мы уже отмечали отсутствие общепринятой трактовки интеллекта; относительно же генетических механизмов, обусловливающих умственные способности, современная генетика практически ничего определенного сказать не может. Вопрос о том, что такое коэффициент интеллектуальности с точки зрения генетических механизмов наследования, покрыт полным мраком. Поэтому невозможно говорить и о том, какие факторы среды и в каком направлении оказывают влияние на данный коэффициент.
В этой связи представляет интерес позиция, изложенная в уже упоминавшейся статье К. Дженкса. Он отмечает, что в современных дискуссиях на тему «Наследственность или среда» генетические эффекты неосознанно отождествляются с физическими, а негенетические — с социальными. На самом же деле внутренние источники различий могут быть как генетическими, так и негенетическими, а внешние — физическими либо социальными. С точки зрения Дженкса, сторонники теории наследственности считают, что проявление генетически обусловленных свойств опосредствуется только физическими причинами, а сторонники теории среды, напротив, исходят из того, что проявление генетических задатков опосредствуется исключительно социальными факторами. В качестве иллюстрации Дженкс рассматривает такой пример. Споры о том, как связаны различия между мужчинами и женщинами с успехами в сфере математики, обычно выглядят как споры о том, являются ли различия в математических успехах мужчин и женщин «генетическими» или «средовыми» по своему происхождению. С точки же зрения популяционной генетики эти различия являются генетическими по определению. Индивиды, наследующие две Х-хромосомы (женщины), отличаются от индивидов, наследующих одну Х-хромосому (от мужчин). Однако, с точки зрения сторонника теории наследственности, эти хромосомные различия порождают внутренние физиологические различия, которые и сказываются на поведении. С точки же зрения сторонни¬
272


ка теории среды, эти хромосомные различия порождают видимые внешние различия, которые и заставляют общество по-разному воспринимать и по-разному воспитывать индивидов того и другого пола.
Так же обстоит дело и с расовыми различиями в оценках коэффициента интеллектуальности. Сторонник теории наследственности считает, что гены, влияющие на цвет кожи или черты лица, оказывают прямое воздействие на центральную нервную систему и мозг либо функционируют совместно с другими генами, оказывающими это воздействие. Сторонник же теории среды полагает, что цвет кожи и черты лица определяют расовую принадлежность индивида, а это влияет на то, как воспринимает его общество и как воспринимает себя он сам К
Таким образом, даже признавая факт генетического неподобия рас и то, что оно соотносится с оценками КИ (здесь, кстати, уместно еще раз напомнить, что показатель КИ нельзя отождествлять с общей характеристикой умственных способностей), мы не можем сказать ничего определенного относительно того, чем определяется это соотношение. Поскольку мы очень мало знаем о механизме, посредством которого осуществляется фенотипическое проявление действия генов, мы не можем судить сколько-нибудь определенно о том, какова здесь доля биологических (генетических) факторов и какова доля факторов социальных.
Не является доказательным и тот факт, что предпринимавшиеся в США попытки сгладить межрасовые различия в показателях КИ путем совместного обучения в школах детей разных рас не дали ощутимого эффекта. А ведь именно  11 Jenks Ch. Heredity, environment and public policy reconsidered.^- American Sociological Review, 1980, vol. 45, № 5, p. 730-731.
273


это и послужило источником обострения общественного интереса к проблеме и одним из основных аргументов сторонников «генетического детерминизма». Однако неуспех этих попыток ничуть не больше свидетельствует о преимущественно биологической, чем о преимущественно социальной, обусловленности КИ (IQ).
Много вопросов возникает в связи с исследованиями, в ходе которых изучаются соотношения между социально-экономическим статусом индивидов, групп и их КИ, особенно в связи с интерпретацией результатов этих исследований. Точки зрения исследователей, опирающихся на примерно сходные данные, оказываются порой прямо противоположными. «Доказательство наследуемости индивидуальных различий умственных способностей,— пишет А. Дженсен,— относится к числу наиболее последовательных и достоверных исследовательских достижений в области психологии и генетики» К С другой стороны, А. X. Хэлси отмечает: «Проведенный анализ генетики врожденных умственных способностей и распределения IQ между социальными группами позволяет заключить, что разница умственных способностей представителей различных социальных групп определяется не генетическими, а социальными факторами» 1 2. Как видим, различия в выводах касаются самого принципиального вопроса, ради ответа на который и проводятся эти исследования.
Существенные различия можно обнаружить и в отношении исходных допущений, принимае¬
1 Jensen A. R. Educability and Group Differences, p. 156.
2 Halsey A. H. Genetics, social structure and intelligence.— In: Heredity and Environment. L., 1977, p. 200.
274


мых исследователями. Все они опираются на различение двух моделей: «кастового общества», в котором исключена миграция индивидов между разными социальными группами, а социально-экономический статус индивида всецело определяется его происхождением, и «открытого классового общества», в котором социально-экономический статус определяется в зависимости от умственных способностей и существуют возможности для миграции индивидов из одной социальной группы в другую. В соответствии с моделью кастового общества каждая каста представляет собой генетически замкнутую популяцию, для классового же общества такая замкнутость не характерна.
Согласно Дженсену, в обществе кастового типа генетическое различие между кастами было бы устранено в течение нескольких поколений. Хэлси, напротив, утверждает, что в кастовом обществе распределение врожденных умственных способностей между кастами осталось бы стабильным. Отсюда и принципиальные расхождения, доходящие до противоположности, в объяснении того, как обеспечивается соответствие между высоким социальным статусом и высокими показателями КИ в обществе с высокой социальной мобильностью. С точки зрения Дженсена, дело здесь в том, что в брак чаще всего вступают партнеры, обладающие сходными личностными, профессиональными и образовательными параметрами. В результате в условиях высокой социальной мобильности происходит сортировка генов, ведущая к усилению интеллектуального неравенства между группами с разным социально-экономическим статусом, в значительно большей степени, чем в условиях кастового общества. Что касается Хэлси, то, с его точки зрения, генетический обмен между различными социально-экономическими группами, напротив, только стабилизирует соотношение их интеллектуальных уровней, т. е. высокая социальная мобильность отнюдь не усиливает интеллектуальных различий.
275


Примечательно, что оба автора приходят к столь различным выводам, исходя из примерно одинаковой трактовки классового общества: по Хэлси, в модели классового общества исходным условием является признание того, что социальное положение индивида определяется в соответствии с его умственными способностями; в свою очередь Дженсен заявляет, что в обществе, обеспечивающем высокую степень социальной мобильности, более одаренные его члены стремятся к продвижению на высшие, а менее одаренные — на низшие уровни социально-экономической иерархии. Оставим на совести Дженсена сомнительное утверждение о том, будто целые слои общества стремятся на низшие уровни социальной иерархии, и обратим внимание на согласие обоих авторов относительно того, что высокая умственная одаренность ведет к высокому социально-экономическому статусу. То же самое мы можем встретить и у других авторов, пишущих по данной проблеме. Так, Ж.-П. Эбер утверждает: социальная мобильность «обеспечивается за счет социального продвижения всех талантливых представителей, «низших классов» и спускания вниз по социальной лестнице неталантливых представителей высших классов» К
Как показывает этот краткий обзор, все авторы — и сторонники теории наследственности, и сторонники теории среды — в равной мере убеждены в том, что в обществе с высокой социальной мобильностью (т. е. в современном западном обществе, если судить по тому, в каких странах собраны приводимые данные) существует прямая связь между уровнем умственных способностей (а точнее, показателем КИ) и социально- экономическим статусом. Короче говоря, современное буржуазное общество — это меритократия, власть достойных. Но с такой точкой зрения нельзя согласиться. Конечно, как писал  11 Hébert J-Р. Race et intelligence, p. 189.
276


Т. Добжанский, «члены привилегированных классов хотели бы верить, что каждый человек принадлежит к данному социально-экономическому классу согласно своему генетическому коду» 1. Однако у членов других классов могут быть совершенно иные мнения. Что же касается приводимых данных, то их интерпретация представляется нам попросту ложной, служащей целям элитаризма и расизма.
Так, в исследованиях устанавливается соответствие между КИ и социальным статусом. Но из этого не следовало бы поспешно выводить наличие прямой зависимости статуса от КИ, поскольку зависимость здесь может быть и обратной: лица, имеющие более высокий статус, обладают и большими социальными возможностями для повышения КИ. Кроме того, указанные данные не следует абсолютизировать. Они были бы гораздо более доказательными, если бы их сопоставили с данными о соответствии между социально-экономическим статусом и другими переменными, такими, как социально-экономический статус родителей или уровень их дохода и т. п. Ведь если соответствие по этим переменным окажется более высоким, то это будет свидетельством того, что и в «открытом обществе» умственные способности определяют далеко не все. Сам выбор именно переменной КИ в качестве единственной детерминанты статуса говорит о том, что авторы далеко не беспристрастны, а выступают — осознанно или неосознанно — с вполне определенных идеологических позиций. И хотя такой подход нельзя назвать всецело биоло- гизаторским, так как некоторые из его сторон-  11 Dobzhansky Т. Genetic Diversity and Human Equality, p. 26.
277


ников выступают с позиций теории среды, тем не менее здесь чувствуется явственный отзвук социал-дарвинизма с его тезисом об отборе — в данном случае безразлично, биологическом или социальном,— как решающем факторе формирования социально-классовой структуры общества.
Следует отметить еще одно обстоятельство. Все авторы, обсуждающие проблемы зависимости социально-экономического статуса от КИ, считают, по всей вероятности, самоочевидной истиной, что человек, обладающий высокими умственными способностями, изо всех сил стремится к достижению максимального социально-экономического статуса. А между тем у такого человека могут быть совсем иные устремления. Конечно, если подобный тип поведения не является широко распространенным, то при проведении статистических исследований его можно не принимать во внимание. Однако если вспомнить такие социальные движения, как студенческие волнения конца 60-х годов, движение хиппи, различные формы эскапизма и т. п., то они представляются достаточно массовыми хотя бы для того, чтобы поставить под вопрос абсолютный характер той системы ценностей, согласно которой основной жизненный стимул человека на Западе — это обретение как можно более высокого социально-экономического статуса. И то, что с точки зрения концепций, утверждающих зависимость статуса от КИ, поведение, отклоняющееся от такого стереотипа, представляется аномальным, а также то, что сами эти исследования, независимо от их результатов, способствуют воспроизводству и укреплению стереотипа, обедняющего действительные возможности и сферы реализации человеческой личности,— все это
278


имеет определенное идеологическое и социально-этическое значение.
Английский социолог науки Дж. Харвуд обращает внимание на то, что, несмотря на широкое использование тестов КИ в практике обучения и выявления профессиональной пригодности, американские психологи не создали особых тестов для определения специфических способностей, необходимых в школах, на военной службе или в промышленности. Это могло бы привести к разработке многомерного понятия умственных способностей. Дело, однако, в том, считает Харвуд, что такая сложная концепция интеллекта подорвала бы меритократическое понятие иерархии рангов, различающихся только по количеству интеллекта, которым они располагают. Потребность в тестах для выявления способностей к обучению или занятию должностей не стимулировала поэтому развитие тестов на специфические способности. Тестирование фактически использовалось не для выявления профессиональных наклонностей (для этого тесты КИ слишком грубы), а для регулирования доступа к привилегиям. Как отмечает Харвуд, «многие американские университеты, практикующие конкурсный набор студентов, в существенной мере полагаются на оценки теста умственных способностей при приеме студентов даже несмотря на то, что, как хорошо известно, такие оценки — плохой предсказатель учебных достижений или последующих профессиональных достоинств» 1.
Исследования, рассматривавшиеся в данной главе, имеют, как правило, очевидную практическую направленность. Это относится и к изучению возрастных различий и их влияния на творческую продуктивность, и к вопросам интеллектуальных различий между мужчинами и
1 Harwood J. The IQ in History.— Social Studies of Science, August 1983, vol. 13, № 3, p. 471. Эта проблема детально рассматривается также в кн.: Лолер Дж. Коэффициент интеллекта, наследственность и расизм. М., 1982.


женщинами, между представителями различных социально-экономических и расово-этнических групп. Как известно, результаты прикладных исследований оцениваются не только с точки зрения их истинности, но и с точки зрения их эффективности, причем последняя точка зрения часто оказывается решающей. Если, например, в ходе такого исследования выявлена некоторая эмпирическая зависимость, позволяющая решать определенный класс технических задач, то эта зависимость может использоваться на практике безотносительно к тому, получила ли она теоретическое обоснование.
Примерно то же имеет место и при исследовании генетических различий между людьми и социальными группами на основании их КИ. Как уже отмечалось, для теоретического обоснования этих различий необходимы такие знания, касающиеся механизмов действия и проявления генов, уровень которых намного превышает сегодняшний. Это накладывает особую ответственность на тех, кто проводит исследования, публикует и интерпретирует их результаты. Ведь информация, скажем, о возрастных различиях в творческой продуктивности может использоваться лицами, принимающими решения о приеме на работу или о заключении исследовательских контрактов с научными работниками. Следовательно, такая информация будет оказывать практическое воздействие безотносительно к ее истинности и обоснованности. Конечно, эта информация носит статистический характер и, строго говоря, не может быть безоговорочно применена к конкретному индивиду определенного возраста, пола, социального статуса и этнической принадлежности. Но здесь
280


следует учитывать два обстоятельства. Во-первых, эта информация будет влиять на то, как воспринимает данного индивида при первом знакомстве с ним лицо, принимающее решения. Во-вторых, допустим, что лицо, принимающее решение относительно данного индивида, будет учитывать статистическую природу данных о возрастной продуктивности и не станет исходить только из них, а примет во внимание оценку КИ данного индивида. В глазах принимающего решение эта оценка, особенно если она соответствует имеющимся статистическим данным, выглядит как объективная характеристика. Тем не менее КИ, как известно,— показатель достаточно условный, и то, что он подтверждается в данном случае, не делает его более достоверным.
Как отмечается в отчете упомянутого ранее Комитета по тестированию способностей, «тестовые оценки, как и все количественные данные, имеют ограниченную надежность и значимость, однако часто используются как если бы они были значимы везде и всегда. Люди, полагающиеся на данные тестов как самодостаточные, часто рассуждают даже еще проще, используя тестовую оценку как ярлык, а не как сводку информации, для получения которой был сконструирован тест. В ходе наших исследований у Комитета было достаточно много примеров такого неправильного использования тестовых оценок... чтобы прийти к выводу, что чрезмерное доверие к тестовым оценкам является широко распространенной проблемой»
Из сказанного можно сделать вывод о том, что информация, представляемая по результатам социобиологического исследования, поскольку она касается отношений между людь-  11 Ability Testing. P. I, p. 237.
281


ми и влияет на эти отношения, во всяком случае, не является этически нейтральной. Об этом говорят и дискуссии, касающиеся этических вопросов выбора проблематики, проведения социобиологических исследований, интерпретации их результатов и информирования о них.
Сегодня ни одно сколько-нибудь серьезное научное исследование не предпринимается без его предварительного методологического обоснования, да и о достоверности его результатов обычно судят, прежде всего исходя из его методологической обоснованности. Дискуссии по этическим проблемам науки, которые проходят все более остро и в которые включаются все более широкие круги ученых, свидетельствуют о том, что во многих случаях приобретает актуальность и вопрос о необходимости предварительного этического обоснования предпринимаемого научного исследования.
Если учитывать расширение социальных функций науки, многоплановость ее практических приложений и неоднозначность социальных последствий научно-технического прогресса, то становится очевидной недостаточность как предельно всеобщих, а потому абстрактных этических оценок развития науки в целом, так и анализа с социально-этической точки зрения только уже осуществленных исследований. Естественно, что далеко не всегда рассмотрение этических вопросов проведения научных исследований позволяет прийти к определенным результатам. Тем не менее оно имеет смысл хотя бы потому, что создает атмосферу заинтересованности в обсуждении этих проблем. И чем более серьезное внимание будет
282


уделяться этическому обоснованию проводимых исследований, тем большей окажется вероятность своевременного обнаружения и нейтрализации возможных негативных последствий научно-технического прогресса, тем большими будут возможности прогрессивных кругов научной общественности в деле противодействия антигуманному использованию достижений науки. Это во все большей степени касается научного познания жизни и человека, включая исследования, осуществляемые в рамках генетики человека с перспективой применения, например, методов клонирования, генной инженерии и др. Возникающие в этой связи социально-этические проблемы и дискуссии требуют внимательного рассмотрения, так как в них во многих случаях проявляется все тот же социал- биологизм, получающий, однако, новые (в частности, пеоевгенические) обличья. Вместе с тем возникает много сложных вопросов, требующих тщательного анализа с позиций реального гуманизма.


Глава 6
ЭТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ГЕНЕТИКИ ЧЕЛОВЕКА: ГЕННАЯ ИНЖЕНЕРИЯ — НЕОГРАНИЧЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ И ВОЗМОЖНЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ; СВОБОДА ИССЛЕДОВАНИЯ И СОЦИАЛЬНО-ЭТИЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ УЧЕНЫХ
По-видимому, в наиболее острой форме этические проблемы науки ставятся и обсуждаются сегодня в связи с возможным применением достижений генетики, прежде всего генетики человека. Это обобщенное понятие включает в себя ряд генетических дисциплин разного профиля, объединяемых общим объектом изучения — человеком*. В настоящее время имеется большое число исследований, в которых дается анализ социальных и этических, гуманистических проблем генетики человека. Попытаемся обобщить результаты этого анализа и дополнить его рядом новых материалов и соображений, учитывающих новую ситуацию в этой области и в дискуссиях, состоявшихся в последние годы, особенно в связи с этическими аспектами генной инженерии и ее возможным применением к человеку.  11 См., например: Бочков Н. П. Генетика человека. Наследственность и патология. М., 1978.
284


Напомним некоторые поистине драматические события, стремительно развернувшиеся в этой области в недавнем прошлом и вызвавшие жаркие дискуссии на социально-этические, гуманистические темы. Каковы причины столь острого интереса к социально-этической проблематике генной инженерии и того, что именно она оказалась центром пересечения множества линий обсуждения и дискуссий? Дело, как известно, в том, что помимо чисто познавательного интереса генная инженерия сразу же вызвала интерес практически-прикладной. И сейчас она рассматривается как прообраз многих принципиально новых технологий будущего, которые в значительно большей мере, чем современные, будут опираться на достижения биологической науки (биотехнология). Широко обсуждаются перспективы, открываемые генной инженерией перед медициной и сельским хозяйством, а также перед различными областями химической промышленности. Это заставило многих ученых задуматься над проблемами социальной ответственности науки и над возможностями социального регулирования — как «внутреннего», так и «внешнего» — научных исследований. Наконец, в обсуждение проблем генной инженерии оказались вовлечены широкие круги общественности, а в ряде случаев даже правительственные и законодательные органы.
В свое время возникновение и развитие кибернетики привлекло внимание к проблематике управления, в частности к тому обстоятельству, что в процессах управления с помощью малых по мощности сигналов регулируются и контролируются энергетические преобразования огромней¬
285


шей мощности. Примерно с такой же проблематикой имеет дело и генетика, которая изучает структуры и механизмы, осуществляющие процессы управления ростом и развитием биологических организмов. Что касается генетической (генной) инженерии, то ее задачей является непосредственное вмешательство человека в эти процессы путем перестройки в желаемом направлении генетической программы организмов. В этом случае тончайшие преобразования на уровне микроструктуры отдельных клеток могут привести к значительным эффектам на макроуровнях организма, популяции и даже биосферы в целом. Человек, таким образом, приобретает могущество, которым следует пользоваться с величайшей предусмотрительностью и осторожностью — именно этим в конечном счете определяется социально-этическое содержание исследований в сфере генной инженерии.
В фантастическом романе-антиутопии «Прекрасный новый мир» (1932 г.) английский писатель О. Хаксли, интересовавшийся влиянием развития науки па человека, пожалуй, первым обратил внимание на те опасные последствия, которыми чревато вмешательство в генетику человека. В предисловии к последующему изданию этой книги, написанном в 1946 г., Хаксли отмечал: «Качество жизни можно радикально изменить только с помощью наук о жизни. Науки, изучающие материю, можно использовать таким образом, что они разрушат жизнь или сделают ее до невозможности сложной и неудобной, однако до тех пор, пока они не используются в качестве инструмента биологами и психологами, они ничего не могут сделать для того, чтобы модифицировать саму жизнь в ее естественных
286


формах и проявлениях» Некоторые перспективы исследований в области генной инженерии заставляют вновь вспомнить эти слова.
Возникновение генной инженерии обычно датируется началом 70-х годов, когда группа ученых Стэнфордского университета (США) во главе с Г1. Бергом, впоследствии нобелевским лауреатом, разработала методику конструирования гибридных молекул ДНК. Впрочем, еще в 60-е годы в экспериментах вирусолога Р. Хюб- нера и медика Э. Льюиса, проведенных в лабораториях Национального института аллергии и инфекционных болезней (США), были обнаружены гибриды молекул опухолеродного вируса SV40 и аденовируса. При этом, в отличие от самого по себе вируса SV40, вызывающего опухолевую инфекцию у обезьян, гибридные молекулы были в состоянии воспроизводиться и в человеческих клетках. Иными словами, впервые выяснилось, что биосоединение, полученное в лаборатории, может оказаться новым патогеном, представляющим неведомую ранее опасность для человеческого организма.
Методика, разработанная П. Бергом, позволяла конструировать гибридные молекулы, состоящие из сегмента бактериального вируса (бактериофаг лямбда), к которому добавлялись бактериальные гены, кодирующие фермент, необходимый для синтеза галактозы и вируса SV40. Предполагалось, что, будучи введепа в бактериальную или животную клетку, такая молекула может вызвать у своего нового хозяина опухолевую инфекцию. Методика была основана на применении ферментов, позволяющих, во-первых,  11 	Huxley A. Brave New World, Toronto — Sydney — N. Y., 1977.
287


рассекать молекулы ДНК в строго определенных местах и, во-вторых, сшивать отдельные участки ДНК в единое целое. В целом генная инженерия представляет собой систему экспериментальных методов, позволяющих создавать искусственные генные структуры, которые получили название рекомбинантных (гибридных) молекул ДНК.
Анализируя ход событий, приведших к возникновению генной инженерии, академик А. А. Баев отмечает, что она «не принесла с собою нового видения биологических явлений, новых познавательных идей и необходимости ломки сложившихся представлений... Понимание природы наследственности и ее проблематика остались прежними, изменились коренным образом возможности проникновения в глубь явлений, был найден как бы ключ к крепко замкнутой двери, и на какое-то время исследование получило свободу поступательного движения. Приходится лишь удивляться тому, что столь относительно малый методический шаг, как открытие и применение... фрагментирующих и сшивающих ферментов, привел к необыкновенному расширению экспериментальных возможностей» 1.
Напомним то, что мы уже говорили о диалектическом соотношении целей и средств в человеческой деятельности. Появление нового средства экспериментального и практического воздействия на структуры, управляющие ростом и развитием организмов, позволяет ставить целый спектр новых целей, как реально достижимых уже теперь, так и возможных в более или менее  11 Баев А. А. Современная биология как социальное явление.— Вопросы философии, 1981, № 3, о. 19.
288


отдаленном будущем. Многие из этих целей требуют обсуждения не только в плане их практической реализуемости, но и с точки зрения их социально-этической обоснованности. Этим, однако, дело не ограничивается, поскольку развитие генной инженерии поставило вопрос и об этическом регулировании самой экспериментальной деятельности.
Перспективы, открываемые генной инженерией, оказываются весьма двойственными. С ее помощью человечество уже может или в близком будущем сможет в неограниченном количестве получать бывшие ранее труднодоступными медикаменты (инсулин, человеческий гормон роста, интерферон, многие антибиотики и пр.). Методы этой науки помогут осуществить заветную мечту растениеводов — придать сельскохозяйственным растениям такие свойства, как устойчивость к болезням и паразитам, морозо- и засухоустойчивость, способность усваивать азот из воздуха, что сделает ненужным производство дорогостоящих азотных удобрений. И наконец, именно от генной инженерии мы можем ожидать избавления людей от наследственных болезней путем замены патологических генов нормальными. Уже сейчас во многих лабораториях мира ведутся работы по применению методов генной инженерии для пищевой и химической промышленности.
Генная инженерия в кратчайший срок вышла на путь промышленного и вообще практического применения. Если обычно практическое использование результатов фундаментальных исследований растягивается на многие годы и десятилетия, то в данном случае этот процесс, по оценке А. А. Баева, занимает не более 10 лет.
Ю Заказ Л"» 6185
289


Уже возникает индустрия ДНК: начиная с 1976 г. в США, Франции, Англии, Японии, Швейцарии и других странах создаются компании, ставящие целью развитие производственных процессов, основанных на технологии генной инженерии К В 1985 г. таких фирм насчитывалось уже более ста1  2. По другим сведениям, только за период с 1979 по 1981 г. возникло 150 биотехнологических фирм3. По данным Ш. Кримски, в 1980 г. общий капитал четырех ведущих фирм в области генной инженерии («Цетус», «Дженэнтек», «Байоджен» и «Дже- некс») превышал 500 млн. долларов4. Возможности, открываемые генной инженерией перед человечеством как в области фундаментальной науки, так и во многих других областях, в частности в ее прикладном значении, поистине безграничны. Об этом сейчас много пишут, не всегда, правда, соблюдая разумную осторожность и научную обоснованность в прогнозах и не придавая особого значения опасностям, подстерегающим на этом пути.
Чрезвычайно важно, однако, обратить самое серьезное внимание на другую сторону генной инженерии — на ее потенциальную угрозу для человека и человечества. В самом деле, поскольку манипуляции, лежащие в основе ее методов,
1 См.: Баев А. А. Современная биология как социальное явление.— Вопросы философии, 1981, № 3, с. 21—23.
2 Daly Р. The Biotechnology Business. A Strategic Analysis. L.—-Totowa (N. Y.), 1985, p. 16.
3 Dickson D. The New Politics of Science. N. Y., 1984, p. 75.
4 Crimsky Sh. Genetic Alchemy. The Social History of the Recombinant DNA Controversy. Cambridge (Mass.) — L., 1982.
290


затрагивают самые интимные механизмы генетических саморегулирующихся процессов и в конечном счете самой жизни, ясно, что молекулярные биологи достигли края страшной экспериментальной пропасти. Ведь даже простая небрежность экспериментатора или его некомпетентность в мерах безопасности могут привести к непоправимым последствиям, представляющим серьезную угрозу для всего человечества.
Еще больший вред могут принести эти методы в руках разного рода злоумышленников и при использовании их в военных целях. Глобальный характер существующей опасности обусловливается прежде всего тем, что организмы, с которыми чаще всего проводятся эксперименты, имеют широкую естественную распространенность и обладают способностью к обмену генетической информацией со своими «дикими» собратьями. Эта проблема приобретает исключительно серьезное значение ввиду того, что в результате подобных манипуляций возможно создание организмов с совершенно новыми генетическими качествами, ранее не встречавшимися на Земле и эволюционно не обусловленными. Последствия такого рода экспериментов предсказать невозможно.
Все это вызвало серьезнейшую озабоченность у прогрессивных ученых, что обусловило оживленные дискуссии о возможностях и условиях проведения экспериментов в области генной инженерии. Острота дискуссий во многом объяснялась тем социальным контекстом, в котором начались эксперименты с рекомбинантными молекулами ДНК, в частности в США. То были годы, когда широкие круги американской общественности в самых разнообразных формах
10*
291


выражали протест против участия страны в войне во Вьетнаме. В антивоенном движении активно участвовали и некоторые объединения ученых. Для деятелей науки особенно остро стоял вопрос о борьбе против использования в этой грязной войне результатов проводимых ими исследований.
Атмосфера была накалена и вследствие таких событий внутри США, как массовые выступления студентов, волнения в университетских городках и т. п. Здесь также видное место занимали вопросы о социальной ответственности ученых, о том, кому реально служит и кому должна служить наука. Американский историк науки Ш. Кримски в работе «Генетическая алхимия. Социальная история споров вокруг рекомбинантной ДНК» отмечает, что некоторые участники дискуссий об экспериментах с гибридными молекулами «проводили параллели между технологией сращивания генов и ранними годами применения атомной энергии. Секретность, окутывавшая развитие ядерного арсенала, была существенным источником вины и замешательства для некоторых членов научного истеблишмента. Поэтому тот период стал эффективной точкой отсчета для рассмотрения политических вопросов, связанных с использованием технологии рекомбинантной ДИК» К
Дискуссии развернулись вокруг двух проблем. Первая из них — это потенциальные опасности экспериментирования с гибридными молекулами. Вторая, более широкая — возможные социальные последствия практического применения генной инженерии.  11 Crimsky Ch. Genetic Alchemy, p. 17.
292


Начало дискуссиям положила обеспокоенность ряда исследователей в связи с намечавшимся экспериментом по введению ракового вируса SV40, вызывающего опухоли у мышей и хомяков, в бактерию кишечной палочки, постоянно обитающую в кишечнике человека. В естественном виде и этот вирус, и эта бактерия безвредны для человека. Однако вызывало тревогу то, что с течением времени эта бактерия может оказаться за пределами экспериментальной установки и внести свой раковый груз в живую клетку человека. Поэтому П. Берг, в лаборатории которого должны были проводиться эти эксперименты, решил временно отказаться от них. Попытки исследователей оценить вероятность возникновения «раковой эпидемии» оказались неудачными ввиду отсутствия необходимой для этого информации.
В 1974 г. группа исследователей во главе с Бергом обратилась к ученым всего мира с призывом наложить мораторий на научные исследования в двух наиболее опасных направлениях вплоть до созыва международной конференции. Во-первых, предлагалось воздержаться от экспериментов по связыванию с бактериальными плазмидами1 генов, кодирующих факторы сопротивления антибиотикам, и генов, кодирующих токсины. Во-вторых, предлагалось не проводить эксперименты по связыванию сегментов ДЫК онкогенных или других животных вирусов, поскольку ученые не знали, могут ли эти вирусы оказаться опухолеродными. Помимо этих двух классов экспериментов рекомендовалось проявлять особую осторожность при проведении «экспериментов дробовика», суть которых состоит в присоединении наугад к бактериальной плазмиде различных фрагментов ДНК животных и во введении этой плазмиды в бактерию. Опасность этих экспериментов усматривалась в том, что многие типы ДНК животных содержат последовательности нуклеотидов, аналогичные онкогенным вирусам.
Этот решительный призыв к научному сообществу по вопросам саморегулирования научной деятельности поддержали многие ученые во всем мире. В Англии была создана комиссия по изучению опасности экспе-  11 Плазмиды — мелкие кольцевые структуры ДНК; они находятся вне хромосом, могут быть соединены с бактерией и размножаться в клетке ее хозяина.
293


риментов в области генной инженерии; результатом ее работы явилось запрещение Медицинским исследовательским советом Великобритании подобных экспериментов. Такой призыв исследователей к коллегам о временной приостановке чрезвычайно перспективных работ в быстро развивающейся области знания не имел прецедентов. (В этой связи можно напомнить об обращении группы ученых — специалистов по ядерной физике во главе с Л. Сцилардом. Тогда, однако, речь шла об ограничениях лишь на публикацию результатов, а не на сами исследования.) Впрочем, год спустя П. Берг заметил, что, выступая с призывом о моратории, авторы письма не думали о социальной ответственности ученых: «Это был просто один из возможных способов рассказать другим о том, что мы думаем по этому поводу, и попросить их в свою очередь также поразмыслить об этом» К
Комментируя этот призыв, академик В. А. Энгельгардт писал: «Трудно сказать, все ли мотивы, побудившие к подобному обращению, отражены в его тексте. Но несомненно, что... привлечение такого внимания к проблемам, затронутым в обращении ученых, является весьма своевременным и необходимым... Однако одно ясно уже теперь: главная угроза заключается не в самих опытах как таковых, а в том, чтобы они не стали предметом оперирования в руках людей легкомысленных и беспечных или же в руках злонамеренных элементов. Против этих опасностей и должны быть направлены первоочередные усилия» 1 2.
Призыв к мораторию вызвал небывалый резонанс в широких кругах общественности. Как пи¬
1 Цит. по: Bennet WGurin G. Science that frightens scientists: The great debate over DNA — Analitic. Boston, 1977, vol. 239, № 2, p. 49.
2 Энгельгардт В. А. Две стороны молекулярной инженерии.— За рубежом, 1974, № 36, с. 20.
294


шут американские авторы У. Беннет и Дж. Гурин, впервые в истории науки широкому обсуждению был подвергнут вопрос чисто научного характера, затрагивающий не проблемы использования достижений науки, а целесообразность и правомерность самого продолжения исследований в этом направлении 1. В США и Англии появились публикации, смысл которых сводился к тому, что если сами ученые решили отказаться от некоторых экспериментов, то вообще все исследования по генной инженерии чрезвычайно опасны.
Мораторий, как считается, соблюдался в течение восьми месяцев до конца февраля 1975 г., когда состоялась Международная конференция в Асиломаре (г. Па- сифик Гроув, Калифорния, США), на которой 140 ученых из 17 стран мира, в том числе из Советского Союза, обобщили научные достижения в исследовании рекомбинантных молекул ДНК, обсудили некоторые социальные и этические аспекты экспериментирования в области генной инженерии, пути предотвращения потенциальных биологических опасностей, связанных с этой работой, и условия снятия добровольного моратория на два вида наиболее опасных экспериментов. Атмосфера, в которой проходила конференция, определялась тем, что ученые должны были принять решение, призванное повлиять на научную политику, на распределение ассигнований и в значительной мере предопределить дальнейшее развитие генной инженерии. В условиях обостренного интереса общественности и правительственных кругов к этому вопросу признать опасными те или иные эксперименты значило ухудшить условия исследовательской деятельности или даже отказаться от некоторых исследований, представляющих научный интерес. Характеризуя поведение участников конференции, Берг заметил, что каждый стремился очертить круг возле своей собственной те¬
1 Bennei W., Gurin G. Science that frightens scientists: The great debate over DNA — Analitic, vol. 239, № 2, p. 43-44.
295


матики, провозглашая ее «чистой» и «безгрешной», и доказывал опасность того, чем занимаются другие.
Рассказывая о ходе дискуссии на конференции в Асиломаре и комментируя ее результаты, журнал «Сайенс» отмечал: «Как и мораторий, который предшествовал ей, решения конференции имеют лишь власть морального обязательства, но предлагаемые ею рекомендации, возможно, вскоре будут более детально рассматриваться в каждой стране национальными органами, ответственными за разработку соответствующих правил. Точно так же, как мораторий (видимо, беспрецедентное явление в истории науки), деятельность конференции — редкий, если не уникальный пример принятия мер предосторожности, налагаемых на техническое развитие до, а не после того, как впервые возникла опасность. Решения конференции были достигнуты с сознанием того, что если... теперь ученые не смогут сами объективно регулировать свои исследования, то за них это сделают другие» К По сообщению журнала, главными оппонентами организационной комиссии на конференции были Дж. Уотсон и Дж. Ле- дерберг. Эти нобелевские лауреаты выискивали пробелы в рекомендациях комиссии и, хотя у них не было согласованной позиции, вносили раздор в среду молодых ученых, которым не терпелось снять мораторий на самых легких условиях. Ледерберг критиковал за «слишком большую определенность» документ, подготовленный рабочей группой конференции, в котором возможные эксперименты разделялись на шесть классов в соответствии с ожидаемой степенью опасности и для каждого класса рекомендовались процедуры, сводящие биологические опасности к «общепринятому» уровню риска. Уотсон прямо заявил, что мораторий должен быть снят. Подписывая письмо о моратории, сказал он, я думал, у нас будет время подождать и, может быть, услышать нечто, что нас испугает. Но, как руководитель лаборатории онкогенных вирусов, я считаю, что мы работаем с чем-то гораздо более опасным, чем все, о чем я услышал здесь на конференции.
Именно в вопросе о классификации экспериментов по степени пх опасности и обнаружилась главная проблема: оказалось, что нет согласия в том, какова может быть опасность и как определить ее. Ледерберг ут-  11 Science, 1975, March 14, voh 187.
296


верждал, что, если эта классификация должна стать основой законодательства, необходимо иметь большую степень уверенности в том, что она верна. Уотсон настаивал на том, что измерить риск невозможно и поэтому нет оснований прекращать исследования. И хотя такая неопределенность не способствовала выработке четких решений, тем не менее конференции удалось добиться ряда положительных результатов. Правда, нетрудно заметить, что она заботилась лишь об устранении опасностей, связанных с возможными ошибками и небрежностью экспериментаторов, и не касалась главной проблемы, стоящей перед каждым исследователем: кем и в каких целях будут использованы результаты его работ. Как подчеркнул Берг, несмотря на то что некоторые ученые были не согласны с необходимостью любой саморегуляции, главным явилось то, что конференция «принесла дух дискуссии в эти области. Никто теперь не сможет начать работать над данными проблемами без обдумывания грозящих опасностей и их соотношения с предоставляющимися благами, а этого я не мог сказать восемь месяцев назад» К
В итоговом коммюнике конференции 1 2 признавалось, что в исследовании рекомбинантных молекул ДНК уже достигнут заметный научный прогресс. Это открывает значительные возможности для более глубокого понимания фундаментальных биохимических процессов. Использование методов работы с рекомбинантными молекулами ДНК обещает революционизировать практику молекулярной биохимии. Хотя до сих пор эти новые методы еще не применялись на практике, есть все основания думать, что в будущем они выявят свою огромную практическую полезность. Новые методы, которые позволяют комбинировать генетическую информацию весьма различающихся между собой организмов, отмечалось в итоговом коммюнике, приводят нас в сферу биологии со многими неизвестными. При нынешнем, довольно ограниченном уровне исследований в этой области оценка потенциальных биологических опасностей оказалась крайне затруднительной. Это заставило прийти к выводу, что благоразумно про¬
1 Science News, 1975, March 8, vol. 107.
2 The Proceeding of the National Academy of Sciences of the USA, June 1975, vol. 72, № 6, p. 1981-1984.
297


являть значительную осторожность в ходе исследований. Участники конференции согласились, что большая часть работ по конструированию рекомбинантных молекул ДНК может проводиться, если применяются достаточные меры предосторожности, главным образом биологические и физические барьеры, позволяющие удерживать вновь созданные организмы в пределах лаборатории. Более того, на начальной стадии исследований стандарты предосторожности должны быть выше и модифицироваться по мере совершенствования методики и изменения оценок предполагаемого риска. В некоторых же экспериментах потенциальный риск настолько серьезен, что они не должны проводиться с доступными на сегодня возможностями предохранения. В более отдаленном будущем могут возникнуть серьезные проблемы в связи с широким применением этих методов в промышленности, медицине и сельском хозяйстве. Вместе с тем будущие исследования и накопленный опыт могут показать, что многие из потенциальных биологических опасностей менее серьезны или менее вероятны, чем кажется теперь.
Конференция сформулировала следующие принципы, лежащие в основе ее рекомендаций и выводов: 1) при проектировании экспериментов существенно важно рассматривать вопросы предохранения; 2) эффективность предохранения должна в максимальной степени соответствовать оценке предполагаемого риска. В соответствии с этим, поскольку будет достигнуто соглашение о шкале риска, необходимо выработать и соответствующую ей шкалу предохранения. Средства оценки и уравновешения риска соответствующим уровнем предохранения необходимо время от времени пересматривать. Можно надеяться, указывалось в итоговом коммюнике, что путем использования формальных и неформальных каналов информации будет выработан устойчивый метод для сопоставления потенциальных биологических опасностей и уровней предохранения.
На конференции допустимые эксперименты были разделены на три категории по степени риска: от экспериментов с минимальным риском до высокоопасных. Была особо выделена еще одна, четвертая группа экспериментов, которые представляют столь серьезную опасность, что их вообще не следует предпринимать до разработки соответствующих мер предосторожности.
298


Основным путем предотвращения возможных опасностей было признано генетическое конструирование таких бактерий и вирусов, которые имели бы ограниченную возможность к размножению вне лаборатории. Большое внимание в документе конференции было уделено обеспечению полной информированности всего персонала, связанного с экспериментами, о степени их риска, а также тщательной подготовке и обучению персонала мерам безопасности, необходимым для экспериментов, связанных с той или иной степенью риска.
Призыв к временному мораторию и Асило- марская конференция явились кульминационными моментами в развитии событий, связанных с генной инженерией. После конференции, однако, дискуссии среди ученых вспыхнули с новой силой, поскольку многие исследователи сочли решения конференции чересчур строгими и лишенными рационального обоснования. Вместе с тем объявленный конференцией запрет на некоторые эксперименты обусловил определенную переориентацию исследований по генной инженерии. В частности, особое внимание было обращено на создание ослабленных микроорганизмов, с которыми могут проводиться лабораторные исследования и которые не в состоянии выжить за пределами лаборатории (они не способны населять кишечный тракт человека, не выживают в его семенном материале и легко уничтожаются обычными моющими средствами). Это позволяет преодолеть один из основных барьеров на пути исследований по рекомбинированию ДНК.
В 1975 г. Консультативный комитет по рекомбинантной ДНК национальных институтов здравоохранения США на основе установок Асило- марской конференции попытался разработать приемлемые инструкции, позволяющие контро¬
299


лировать использование методов манипулирования с генами живых организмов, в частности использование ослабленных микроорганизмов для многих типов экспериментов. Комитет определил ряд способов обычной физической защиты: от простого использования стандартных микробиологических методов до специально спроектированного оборудования с пониженным давлением воздуха, изолированного воздушными пробками, с душами у каждого входа и т. д.
Требования, разработанные этим комитетом, оказались в целом значительно слабее рекомендаций Асиломарской конференции, что сделало их объектом резкой критики со стороны ученых. Так, профессор Массачусетского технологического института, специалист по молекулярной биологии Дж. Кинг иронически заявил, что национальные институты здоровья стремятся к «защите генетиков, а не публики». Он указал, что результаты экспериментов по генной инженерии могут быть использованы правительством США в военных целях. По его мнению, возможно и то, что введенный в бактерию геи человека или животного окажется способным вырабатывать соответствующий белок. При попадании такой бактерии в организм человека может вступить в действие система иммунной защиты, которая начнет выработку специфических антител, а они в свою очередь могут явиться источником не встречавшихся ранее заболеваний. Сторонники жестких мер по регулированию исследований полагали, что, поскольку речь идет об угрозе для генетической конституции человеческого организма, этой вероятностью нельзя пренебрегать. В результате национальным институтам здравоохранения пришлось переработать требо¬
300


вания к экспериментам в сторону ужесточения. В конце 1975 г. был опубликован новый перечень требований \ который оказался даже более жестким, чем рекомендации Асиломарской конференции.
После этого началось переоборудование лабораторий, с тем чтобы условия проведения экспериментов соответствовали выдвинутым требованиям. Однако в Кембридже, где расположены такие известные научные и учебные учреждения, как Гарвардский университет и Массачусетский технологический институт, события приняли новый оборот. Здесь в дискуссию включились представители городских властей и общественности, обеспокоенные появившимися в прессе публикациями о возможных опасных последствиях исследований по генной инженерии.
В конечном счете городские власти, после того как они дважды откладывали разрешение на проведение экспериментов третьего типа, в 1977 г. допустили проведение этих экспериментов при условии, что работы будут производиться только с применением генетически ослабленных микроорганизмов и с соблюдением более жестких требований, чем разработанные национальными институтами здравоохранения. Проведение экспериментов четвертого, наиболее опасного типа разрешено не было. В решении специально созданного комитета отмечалось: «Знание, получаемое ради знания либо ради его потенциальных выгод для человечества, не может служить оправданием для того, чтобы подвергать риску народ, если информированные граждане не намерены принять этот риск. Решения по поводу правильного выбора между риском и выгодой от потенциально опасных научных исследований не должны приниматься внутри кругов научного истеблишмента» 1 2.
Вслед за Кембриджем сходные постановления были приняты в ряде научных центров США, в том числе
1 Nature, 1975, December 18, vol. 258.
2 Krimsky Ch Genetic Alchemy, p. 301.
301


в Принстоне, Амхерсте и Беркли. Наряду с этим все громче становились голоса, требовавшие немедленной разработки законодательных мер, которые регламентировали бы исследования по рекомбинантным молекулам ДНК в масштабах всей страны. Сенатор Э. Кеннеди и член палаты представителей П. Роджерс выдвинули два законопроекта, предлагая очень жесткие меры правительственного контроля над исследованиями. В дебатах приняли широкое участие не только конгрессмены, но и ученые. Опасаясь суровой регламентации, многие биологи весьма активно выступили против законопроектов. Они подчеркивали, что процессы рекомбинации часто встречаются в природе и не несут с собой ничего принципиально нового. Впрочем, иногда утверждалось, что противники законопроектов отстаивали не только принципы свободы исследования, но и свои не всегда бескорыстные цели. Особенно бурную и хорошо организованную деятельность в этом направлении развернуло Американское общество микробиологов. Его позиция была поддержана 20 научными обществами США и многими ведущими биологами. Некоторые из них привлекли на свою сторону ряд сенаторов и организовали в конгрессе мощное лобби 1. В этих условиях Э. Кеннеди в 1978 г. заявил о снятии своего законопроекта, предложив взамен создать Комиссию по изучению фактов о характере потенциальных опасностей экспериментов с рекомбинантными формами ДНК.
Острота дискуссий по проблемам генной инженерии во многом была обусловлена тем, что, как понимали их участники, речь шла не только о судьбах этой отдельной области знания, но и вообще о положении науки в обществе, о принципах контроля со стороны общества за ее разви¬
1 Д. Балтимор в этой связи сказал: «Новая биология стала новой политикой во вполне конкретном смысле: биологи проводят время в залах конгресса, пытаясь предотвратить учреждение первой комиссии по контролю за фундаментальными исследованиями» (цит. по: Dickson D. The New Politics of Science. N. Y., 1984, p. 249).
302


тием: «У многих но вызывает никакого сомнения тот факт, что страсти, которые разгорелись вокруг этой проблемы, едва ли имеют значение специфической реакции на развитие определенного направления исследований. Требуя от ученых отчета об их работе с генетически модифицированными бактериями, общественность и ее представители как будто хотят ухватиться за удобную возможность утвердить более общий принцип. Неизведанная область современной биологии позволяет прибегнуть к такой метафоре: в конечном счете вопрос не в том, можно ли удержать бактерии в специальных лабораториях, чтобы они не вырвалиоь оттуда, а в том, можно ли удержать ученых в определенных границах в обычном обществе» К
К настоящему времени острота этих дискуссий заметно спала, хотя нельзя сказать, что ситуация в области генной инженерии стала ясной и однозначной. По-прежнему существуют проблемы, требующие незамедлительного решения, и не случайно нынешнюю ситуацию с регулированием исследований и практического использования рекомбинантных молекул ДНК подчас квалифицируют в США как неразбериху. «Джинна выпустили из бутылки» — так оценивают многие надвигающуюся опасность этих исследований. Многочисленные сенсационные статьи и выступления журналистов и комментаторов о том, что якобы в скором времени из лабораторий может выползти монстр типа, описанного М. Шелли в романе «Франкенштейн», взбу-  11 Bennet W.y Gurin G. Science that frightens scientists: The great debate over DNA — Analitic, vol. 239, № 2,
p. 62.
303


доражили мировую общественность и насторожили ряд ученых Запада.
Впрочем, в последнее время они уже не так активно обсуждают вопросы генной инженерии, поскольку озабочены и другой важной для них проблемой: возможностью сокращения ассигнований в результате давления общественности и законодательных решений административных властей, что могло бы, как полагают ученые, затормозить развитие науки. Поэтому наряду с ростом движения за прекращение опасных экспериментов в области генной инженерии ведутся интенсивные поиски приемлемых форм для продолжения этих работ. Важную роль играют здесь юридические аспекты проблемы: предлагается изменить регламент работ, смягчить в некоторых случаях режим исследований, пересмотреть отдельные правила на основе накопленного опыта. Эти предложения встречены рядом ученых критически; другие же, напротив, считают, что нынешний регламент является в ряде случаев неоправданно жестким.
Следует отметить, что в 1974—1978 гг. многие ученые изменили свои взгляды, придя к выводу, что работы с рекомбинантными молекулами ДНК не представляют опасности. В 1978 г. вирусологи У. Роу и М. Мартин провели для оценки риска так называемый эксперимент наихудшего случая. В плазмиду или в фаг лямбда вводилась вирусная ДНК, вызывающая опухоль (полному) у мышей. Полученный субстрат вводился в бактерию кишечной палочки, и проверялось, вызывает ли эта гибридная бактерия инфекцию у мышей. Эксперимент показал, что инфекция возникает лишь в небольшом числе случаев. По мнению большинства (но не всех)
304


ученых, это свидетельствует о безопасности исследований и о необходимости ослабить ограничения, введенные национальными институтами здравоохранения.
Примечательно, что один из первооткрывателей в этой области, лауреат Нобелевской премии Дж. Уотсон, потребовал отмены государственных правил, регулирующих исследования рекомбинантных молекул ДНК, назвав эти правила «никому не нужным нонсенсом» и заявив, что нет никаких доказательств возможного вреда от перекомбинирования генов. Огромные усилия и средства, затрачиваемые на регламентирование исследований, являются, по его мнению, совершенно неоправданными. Регламент, по словам Уотсона, обернулся «катастрофой», а общественность была дезориентирована мнимой опасностью развития событий по «созданным учеными- маньяками сценариям» К
В связи с этим порой даже высказываются сомнения: действительно ли движение за установление моратория, решения Асиломарской конференции вдохновлялись только благородными мотивами, особенно с учетом того, что происходило в последующие годы? Трудно ответить на этот вопрос однозначно. В современном мире, отличающемся предельной остротой политической и идеологической борьбы, нет, наверное, ни одного вопроса, ни одного намерения, ни одного поступка, которые при соответствующих условиях не могли бы быть так или иначе использованы реакционными общественными силами; даже самые благородные, самые гуманные намерения нередко извращаются и используются  11 International Herald Tribune, 1977, December 20.
305


в совершенно иных целях. Однако, отмечая негативную сторону рассматриваемого вопроса, мы даем определенную оценку политической ситуации, действиям правительств, пропагандистских органов Запада, но не самому движению ученых. Нельзя не верить в благородство исходных намерений тех деятелей науки, которые выступили инициаторами движения за установление моратория на некоторые виды экспериментов. Другое дело, что их поведение далеко не во всем было достаточно последовательным.
Важно и то, что дискуссии по социально-этическим проблемам генной инженерии заставили многих ученых по-новому взглянуть на вопрос о своих взаимоотношениях с обществом и о своей социальной ответственности.
Как заметил американский биохимик лауреат Нобелевской премии Д. Балтимор, в ходе дискуссии он осознал, что «все могущество современной науки не внесло качественных изменений в мироощущение людей, не искоренило бедности, не сделало людей умнее, сознательнее, увереннее...». Балтимор призвал ученых извлечь уроки из событий, связанных с исследованиями по рекомбинантным молекулам, отметив: «Я хотел бы надеяться, что если на горизонте появится другая тема, подобная рекомбинантной ДНК, то те, кто ее обнаружат, не побоятся говорить о ней. Я также надеюсь, что научное сообщество будет более зрелым в своих формулировках и решениях, так что общественность будет склонна верить действиям ученых, а не сомневаться в их мотивах и их честности» *.
Вместе с тем высказываются и иные точки зрения. Вот, например, какова позиция американского биолога Дж. Уэйсмана, который в статье «Наука ради науки» 1 2 отстаивает, по его словам, рискованную, но либеральную точку зрения о том, что пытливости ученых
1 The Hastings Center Report, 1980, October 15.
2 Wassmann G. Science for science sake.— In: Human Life: Controversies and Concerns, p. 26—33.
306


нет границ. Правда любой ценой, т. е. ничем не ограниченное изучение любых вещей в любое время,— это, по его мнению, главнейшая культурная ценность нашей цивилизации. Выступая против ограничения исследований по рекомбинации ДНК, он утверждает, что наложение запретов на те направления исследований, которые могут привести к созданию химер, исходит из предположения, будто от научных исследований следует ожидать только плохих последствий.
Уэйсман, как видим, примитивизирует позицию своих оппонентов. Никто из серьезно мыслящих людей, разумеется, не утверждает, что последствия экспериментов могут быть только негативными. Речь идет лишь о том, чтобы попытаться рационально оценить и по возможности исключить такие последствия; эта задача ставится и тогда, когда говорят о социально-этическом контроле исследований по генной инженерии.
Сегодня, когда интенсивные работы по генной инженерии ведутся во многих лабораториях мира, мы можем рассматривать дебаты вокруг исследований в области рекомбинантных молекул Днк как нечто в значительной мере принадлежащее прошлому. Это обусловлено и тем, что была разработана система мер предосторожности при проведении экспериментов; и тем, что появилась возможность более определенно оценивать вероятный риск; и тем, наконец, что ученые, «вызвав огонь на себя», обнаружили впоследствии, что обсуждение и, главное, решение ключевых вопросов уходят из-под их контроля, а это вызвало у них опасения уже совсем иного характера. Обеспокоенность перспективой некомпетентного вмешательства в практику и процедуру исследований в какой-то мере вытеснила у многих обеспокоенность но поводу по¬
307


тенциальной опасности самих исследований. И хотя, как уже отмечалось, решены еще далеко не все проблемы, тем не менее мораторий на проведение экспериментов можно теперь рассматривать и анализировать как факт, относящийся к истории науки, причем факт не только так называемой внешней истории науки, изучающей, к примеру, отношения между наукой и обществом, но и внутренней истории науки, т. е. истории научных концепций и воззрений, методов исследования и т. п.
Впрочем, и сегодня этот факт получает отнюдь не однозначную оценку и интерпретацию. Это обнаружилось, в частности, в ходе III Всесоюзного совещания по философским вопросам естествознания (Москва, апрель 1981 г.). Этические проблемы науки, в том числе связанные с мораторием, обсуждались на этом совещании во многих выступлениях, что знаменательно само по себе и как показатель актуальности этих проблем, и как свидетельство расширения сферы философских вопросов естествознания.
Выступая на совещании, академик А. А. Баев отметил, что манифест, призывавший к добровольному временному отказу от исследований, послужил началом для кампании против генной инженерии (в основном в США), в которую включились американская пресса, радио, телевидение. В целом, однако, «общественный резонанс, вызванный генетической инженерией, касался этических, философских и социальных проблем, и, хотя он был порожден неосновательными предположениями, сам его факт свидетельствует о той значительной роли, которую начинает играть биология в современном обществе» *. Иную оценку событиям дал академик В. А. Энгельгардт, указавший, что в качестве противников моратория выступали поборники  11 Диалектика в науках о природе и человеке, т. 4, с. 116.
308


«свободы научного поиска», но здравое начало взяло верх, в настоящее время соответствующие правила работы приняты в большинстве стран, а иногда они приобретают даже законодательный характер. Таким образом, согласованными действиями ученых была предупреждена крупная опасность. «Асиломарский мораторий» по праву можно считать прототипом проявления учеными своей ответственности перед лицом опасности, могущей достичь размеров широкого народного бедствия, масштабов кризиса» -1,
Различие позиций в данном случае совершенно очевидно; вместе с тем оно, по нашему мнению, достаточно конструктивно и может послужить отправной точкой для дальнейшего анализа прежде всего потому, что обе позиции «приведены к общему знаменателю», т. е. к единой эмпирической основе. Здесь можно заметить следующее: вполне возможно, конечно, что призыв к мораторию был продиктован не столько осознанием действительной опасности экспериментов, сколько привходящими обстоятельствами, например стремлением к саморекламе или к завоеванию авторитета в глазах общественности. (Впрочем, поскольку речь идет о мотивации человеческих поступков, однозначные суждения вообще представляются весьма рискованными, так как обычно наши поступки определяются сложным переплетением мотивов.) Но даже если это и так, то показательна направленность апелляции к общественному мнению, внимание которого пытаются привлечь не обещанием тех благ, которые можно ожидать от данной сферы научных исследований, а предупреждениями о возможных опасностях. Это значит, что про-  11 Диалектика в науках о природе и человеке, т. 4, с. 128.
309


явление чувства социальной ответственности выступает в качестве не только общественно приемлемой, но и общественно признаваемой и даже, возможно, общественно стимулируемой формы поведения ученых. Сами знания о безопасности одних экспериментов и об опасности других, которыми располагает ныне наука, являются результатом научных исследований, проведенных специально в связи с мораторием. Ведь и разделение экспериментов на классы по степени их потенциальной опасности, и разработка методов получения ослабленных вирусов, способных существовать только в искусственной среде лаборатории, и результаты «эксперимента наихудшего случая» — это новые научные данные, новые знания, новые методы экспериментирования, полученные именно благодаря мораторию и последующим дискуссиям, стимулировавшим исследования в этом направлении.
Данное обстоятельство имеет, на наш взгляд, принципиальное значение. Мы видим здесь, что то чувство социальной ответственности ученых, о котором нередко говорят с пренебрежением как о чем-то эфемерном и практически несущественном, может выступать как действенный и эффективный фактор в процессе научного познания. Социальная ответственность, следовательно, связана не только с участием ученых в общественных движениях; она может реализоваться и в том случае, когда ученый выступает в качестве исследователя, т. е. непосредственно в его познавательной деятельности. Разумеется, это относится не только к ситуации с мораторием и не только к области генной инженерии, а имеет гораздо более общее значение.
Таким образом, социальная ответственность
310


ученых и науки в целом не есть нечто внешнее, добавочное, неестественным образом связываемое с собственно научной деятельностью. Напротив, это — органическая составляющая научной деятельности; она, как мы видели, может ощутимо воздействовать на проблематику и направления научных исследований. Оценивая дискуссии вокруг генной инженерии, следует сказать, что они во многом обусловили резкий скачок интереса к социально-этическим аспектам развития современной науки, к вопросам социальной ответственности ученого. Однако, поскольку было достигнуто некоторое практически приемлемое решение тех проблем, для обсуждения которых и был предложен мораторий, интерес к этой ситуации со стороны широких кругов общественности, естественно, стал убывать.
Мы, конечно, вовсе не гарантированы от того, что сегодня или завтра в какой-либо области знания не возникнут новые, быть может, не менее сложные этические вопросы. В какой мере наука будет подготовлена к столкновению с подобными вопросами, во многом зависит, по нашему убеждению, от того, насколько удастся продвинуться вперед в осуществлении серьезной аналитической работы в сфере этики науки. И в этом отношении значение дискуссий по социально-этическим проблемам генной инженерии выходит далеко за рамки частного эпизода в истории одного из специальных разделов биологии. Разумеется, опыт, накопленный учеными, оказавшимися в столь сложной, не допускающей однозначных суждений и решений ситуации, не утратит своего значения и в будущем. Именно поэтому так важен критический социально-философский анализ дискуссий вокруг моратория
311


на генно-инженерные работы с марксистских позиций 1.
В ходе дискуссий по проблемам экспериментирования с рекомбинантной ДНК перед многими западными учеными встала острая и далеко не простая дилемма нравственно-этического характера: ответственность перед обществом требовала от них информирования широкой общественности о возможных опасностях планируемых исследований и разработки специальных мер предосторожности для проведения экспериментов; ответственность перед наукой требовала от них совершенно иных действий. Речь в данном случае шла не только о том, что ученые ответственны перед наукой за новизну и достоверность представляемых ими знаний, но прежде всего о том, что возникла реальная опасность создания прецедента для некомпетентного вмешательства в исследовательскую деятельность. В последующем это могло не ограничиться сферой генной инженерии и повлечь непредсказуемые последствия для развития науки в западных странах.
Как мы видели, научное сообщество в данной напряженной ситуации вело себя отнюдь не однозначно. Это со всей очевидностью свидетельствует о том, что имеющиеся в науке механизмы саморегулирования, основанные на этических критериях, не всегда срабатывают удовлетворительно, а интересы науки и интересы обще¬
1 См., например: Дитлъ Г.-M., Газе Г., Кран-
хольд Г-Г. Генетика человека в социалистическом обществе. М., 1981, с. 62—70; Турбин Н. В. Генетическая инженерия: реальность, перспективы и опасения.— Вопросы философии, 1975, № 1.
312


ства в буржуазных странах находятся в драматическом конфликте.
Говоря об уроках прошедших дискуссий, следует обратить внимание на одно обстоятельство, которое в ходе дискуссий осталось незамеченным: позиция сторонников «абсолютной свободы исследования» в одном существенном пункте была внутренне противоречивой. Априорно отрицая потенциальную опасность экспериментов и, в частности, возможность появления вредоносных гибридных форм, они тем самым косвенно утверждали практическую бесполезность экспериментов: нельзя надеяться на сколько-нибудь существенный эффект исследований, если не ожидать того, что в конечном счете будут получены жизнеспособные гибридные организмы. Но ведь риск получения таких жизнеспособных гибридов с неизвестными заранее свойствами и послужил основой для всех усилий по оценке потенциальной опасности экспериментов.
В высшей степени показательно, что в социалистических странах развитие генной инженерии происходило в принципиально иной социальной и моральной атмосфере. Дело в том, что при социализме мучительные во многих случаях для ученых и опасные для человечества альтернативы в принципе снимаются, поскольку здесь обеспечивается реальный и разносторонний общественный контроль за научными, в том числе генетическими, исследованиями. Один из ведущих советских специалистов в области генной инженерии академик А. А. Баев отмечал: «Мы в Советском Союзе не испытываем ни страха перед будущим, ни сомнений в том, что какие-то могущественные и слепые силы способны направить научные исследования по генетической
313


инженерии на путь зла вопреки намерениям и желанию людей. Мы убеждены в том, что здесь восторжествует разум и добрая воля — во всяком случае, в нашей социалистической стране» Вместе с тем и у нас в стране, и в других социалистических странах ведется обсуждение социально-этических и гуманистических проблем генной инженерии, причем его инициаторами нередко выступают ведущие специалисты.
Все яснее становится, что ученые-специалисты во всем мире вряд ли могут ограничиться лишь обсуждением познавательных и технологических проблем генной инженерии, констатируя при этом, что все остальное, включая вопрос о создании биологического оружия, зависит не от них, а от социальных отношений и политики, от доброй воли людей и международных соглашений. Такая позиция опасна, так как она изолирует ученых от социальных движений современности и может их дезориентировать. Это относится, в частности, к ученым капиталистических стран, выступающим против антигуманного использования достижений современной науки, включая биологию. А ведь и эта форма протеста имеет большое значение в борьбе за мир и разоружение, против империализма и милитаризма. Не уходить от острых вопросов, которые встают перед человечеством, в частности в связи с исследованием рекомбинантных молекул ДНК и различной направленностью использования биотехнологии в разных социальных системах, а показывать реальные пути их разрешения и преимущества социализма в этом плане — вот  11 Баев А. А. Социальные аспекты генетической инженерии.— В кн.: Философская борьба идей в современном естествознании. М., 1977, с. 146.
314


задача, встающая прежде всего перед учеными социалистических стран, в том числе и перед философами.
Резюмируя сказанное, можно, как нам представляется, сделать следующий вывод. В современных условиях социально-этические проблемы возникают и по отношению к каждому научному открытию, к каждой научной задаче, и по отношению к науке в целом. Поэтому дискуссии по проблемам, связанным с регулированием исследований в области генной инженерии, нельзя рассматривать как нечто временное, преходящее, случайное для развития науки. Они становятся неотъемлемой чертой научной деятельности, что свидетельствует о новом этапе развития науки, о возрастании ее роли в жизни общества и каждого человека в отдельности.
Разумеется, острейшие социально-этические проблемы, возникшие в связи с перспективами развития генной инженерии, могут и должны быть решены на широкой гуманистической основе, предполагающей приоритет блага человека. Вместе с тем это решение не должно закрывать новые пути познания природы, которое также в конечном счете служит благу человека, составляя одну из главных его надежд на будущее. Наука и человечество должны, однако, подняться на новую ступень своего развития — социального и нравственного,— чтобы эта надежда смогла воплотиться в жизнь. Требуется поэтому уделять больше внимания социально-этическим проблемам науки, которые сегодня тысячами нитей соединяют науку и ученых с жизнью всего человечества, делая их в большой степени ответственными за него, и которые решаются далеко не просто. Необходимы разносторонние
315


научные дискуссии, сопоставление и борьба идей, творческий диалог ученых, придерживающихся различных философских и социально-этических взглядов. Как известно, установить степень риска того или иного исследования, соотнося этот риск с возможным благом для общества, в каждом конкретном случае, за исключением предельных,— довольно сложная задача. Но именно поэтому социально-этические проблемы науки должны всегда находиться в центре внимания ученых — не только естествоиспытателей, но и философов-этиков, юристов; ими постоянно должны интересоваться политики, вся мировая общественность. И надо только приветствовать тот факт, что этические и правовые аспекты генной инженерии, особенно в ее отношении к генетике человека, привлекают самое пристальное внимание во всем мире.
Как уже отмечалось, ряд видных западных ученых, горячо выступавших ранее по этическим аспектам генной инженерии, сейчас говорят о ненужности и даже вредности таких обсуждений, утверждая, что опасность исследований якобы была преувеличена средствами массовой информации и всякие запреты и ограничения могут затормозить научный прогресс в этой важной области познания. Но такая позиция вряд ли оправдана научно и этически. Генная инженерия, может быть, сильнее и очевиднее, чем когда бы то ни было в прошлом (включая дискуссии об угрозе исследований в области ядер- ной физики), обратила внимание человечества на необходимость общественного контроля (социального и этического) за тем, что происходит в науке и что может непосредственно угрожать человеку. До сих пор все ограничивалось лишь
316


«драмой идей», а в еще большей степени — словесными баталиями. Но все еще впереди: и хорошее (ведь генная инженерия обещает нам в будущем буквально чудеса в сельском хозяйстве и в медицине), но, к сожалению, наверное, и плохое (правда, многие специалисты «утешают» нас, заявляя, например, что оружие массового уничтожения, которое может быть создано с помощью генной инженерии, будет не более разрушительным, чем ракетно-ядерное).
Поэтому, как мы думаем, хотя и приняты определенные правила генноинженерных работ, вряд ли уместно преуменьшать их потенциальную опасность Ведь тем самым мы невольно преуменьшаем и опасность бесконтрольного исследования и технологического применения генноинженерных работ в условиях капитализма, особенно когда речь заходит о разработке биологического оружия, разного рода неоевге- нических проектах «формовки людей» с помощью генной инженерии, клонирования и т. п.1  2
Мы не приемлем никаких попыток под благовидным предлогом заботы о прогрессе науки освободиться от принятых соглашений и запретов, объявить их, как и вообще любые дискуссии об
1 См. об этом: Бельков В. В. Опасны ли опыты с рекомбинантными ДНК.— Природа, 1982, № 4.
2 Эксперты США в последнее время высказываются в том смысле, что с помощью методов генной инженерии нельзя создать такое биологическое оружие, которое превосходило бы созданное другими методами. Более того, обсуждается идея о возможности создания с помощью генной инженерии вакцины против бактериологического оружия. Эта идея с одобрением воспроизводится некоторыми учеными социалистических стран (см.: Гайсслер Э. О злоупотреблении результатами исследований в области молекулярной и клеточной биологии: факты и мифы.— Мир науки, 1982, № 1).
317


этических проблемах науки, в частности о социально-этическом регулировании генноинженерных работ, «вредными», тормозящими прогресс научных исследований. Ученые социалистических стран поддерживают предложения и действия прогрессивных ученых любой страны, направленные на то, чтобы многие исследования, в частности в области генной инженерии, находились под действенным контролем общества. Именно поэтому мы положительно оцениваем предложения о моратории на некоторые виды этих исследований и пр., хотя и понимаем всю ограниченность и противоречивость такого рода мер при капитализме, в частности утопичность идеи о саморегулировании науки с помощью одних только морально-этических установлений. Однако и такая форма протеста против возможного антигуманного использования науки не должна сбрасываться со счетов, даже если в ряде случаев заправилы научно-технического бизнеса на Западе используют ее в целях, весьма далеких от истинных интересов науки и человечества.
В последнее время в обсуждении социальноэтических проблем генной инженерии отчетливо обозначился еще один аспект. Речь идет о том, что сфера генной инженерии и биотехнологии в целом оказалась на Западе очагом поистине беспрецедентного смешения интересов науки, бизнеса и политики. Особенность этой сферы такова, что здесь во многих случаях практически отсутствует разрыв между получением фундаментальных результатов и обнаружением реальных возможностей их практического приложения. В результате генная инженерия, т. е. манипулирование с рекомбинантной ДНК, став, по сути
318


дела, ядром так называемой «новой технологии», быстро обратила на себя внимание предпринимателей. Ирландский ученый П. Дэйли пишет, что «биотехнология представляет собой не только применение биологии в промышленности, но и коммерциализацию самой биологии» К
В свою очередь многие ученые в США не устояли перед возможностью быстрого обогащения, а некоторые из них стали основателями биотехнологических фирм. Ученые нередко меняют свой достаточно скромный академический заработок на высокую зарплату служащего фирмы. Штаты биотехнологических компаний наполовину, а то и больше бывают укомплектованы научными работниками; до 95% своего дохода эти компании получают в качестве оплаты за исследования и разработки, производимые по контрактам. Корреспондент газеты «Вашингтон пост» Ф. Дж. Хилтс отмечает, что каждый известный молекулярный биолог в США имеет соглашение с какой-либо компанией, заинтересованной в коммерческих аспектах биотехнологии 1 2.
Примерно через семь лет после конференции в Асиломаре, о которой уже говорилось, там же состоялась другая конференция. На ней вновь обсуждались опасности работ по генной инженерии, однако не биологические, а социальные: растущие трения в научных и академических сообществах, вызванные взрывом коммерческого интереса к этим исследованиям. По словам специалиста по проблемам политики в области пау¬
1 Daly Р. The Biotechnology Business: A Strategic Analysis, p. 57.
2 Hilts Ph. Scientific Temperaments. N. Y., 1982.
319


ки Д. Диксона, причиной организации этой конференции, в которой участвовали в основном администраторы университетов и представители деловых кругов, стала обеспокоенность общественности в связи с возрастанием коммерческого интереса и его подключением к исследованиям, ведущимся на переднем крае биотехнологии. «Этот интерес,— пишет Д. Диксон,— принес огромные дивиденды многим университетским ученым, но он угрожает единству университетских исследований, воздвигая, например, барьеры на пути открытого обмена информацией, порождая конфликты интересов и лояльности между коммерческими и академическими обязанностями ученых и разрушая социальные отношения в лабораториях» 1.
И в этом случае многие выражали опасения по поводу возможности внешней регуляции, в частности исходящей от местных властей. Впрочем, теперь опасались того, что такая регуляция затруднит связи университетов с фирмами. Однако укрепление этих связей оказывает далеко не благоприятное воздействие на развитие науки. Прежде всего следует сказать о засекречивании и патентовании результатов исследований. Адвокат фирмы «Эксон», выступая в 1981 г. в Далласе перед микробиологами, посоветовал им до представления своих докладов на научных конференциях заверять эти доклады нотариально, указывая, когда и где им пришла в голову та или иная идея и где они собираются ее обсуждать. Слышавший это Дж. Кинг сказал: «Меня пробрал озноб. Некоторые из моих кол-
1 Dickson D. The New Politics of Science. N. Y., 1984, p. 57.
320


лег сказали, что это — полное изменение канонов подлинно научной этики и научной работы» К Дело, конечно, не только в этических аспектах проблемы. Секретность отражается и на качестве работы, порождая случаи дублирования. В сложном положении оказываются начинающие исследователи, поскольку научные руководители склонны давать им темы, исходя не из научных, а из коммерческих соображений. В свою очередь «утечка мозгов» из университетов в фирмы также ведет к снижению качества подготовки исследовательских кадров.
Генная инженерия стала использоваться и как средство внешней политики. Одна из целей засекречивания информации по биотехнологии — предотвратить ее доступ в социалистические страны «по соображениям безопасности». В 1979 г. правительство США установило контроль за экспортом биотехнологии под тем предлогом, что биотехнологические продукты и процессы «могут использоваться в странах, враждебных Западу, как потенциал для биологической войны» 1 2. Важно отметить еще и то, что особенно острую потребность во многих продуктах, которые возможно получать методами генной инженерии, испытывают развивающиеся страны. Однако транснациональные корпорации, ограничивая распространение научной информации, препятствуют развитию биотехнологического производства в этих странах, будучи заинтересованы в получении прибылей от продажи им готовых продуктов.
1 Commercialization of Academic Biomedical Research. Hearings 97th Cong., 1 st sess. (June 8—9, 1981), Washington, 1981, p. 76.
2 Daly P. The Biotechnology Busme$s, p. 63,
И Заказ Jsft 6185 321


Вмешательство бизнеса в сферу биотехнологии и генной инженерии извращает само понятие социальной ответственности ученых, которое, по саркастическим словам Д. Диксона, «недавно получило новую интерпретацию: она теперь определяется как необходимость помогать частным корпорациям в достижении их экономических и политических целей» К Мы видим, таким образом, что коммерциализация биологии несет с собой опасную угрозу для самого духа науки, для ее этических принципов и установок, а в перспективе, возможно, и вообще для науки как таковой. Все это приобретает тем большую опасность, что, как пишет западная пресса, 9 октября 1985 г. в области биотехнологии началась «новая эра»: американский ветеринар Роджер Сэлайн ввел поросятам живой генетически измененный вирус. Это явилось первым случаем применения на практике живого организма, созданного методами генной инженерии. Как будут развиваться события дальше и какие новые опасности могут угрожать человеку в результате подобной практики, трудно предсказать.
В этих условиях особенно важно и дальше вести работу по изучению социально-этических аспектов исследований по генной инженерии и биотехнологии и их практических применений, подчеркивая значение того социального контекста, в котором они развиваются, важность разработки социально-этических и гуманистических аспектов такого рода исследований и их применений сегодня и в будущем, включая вопросы, связанные с этикой генетического контроля, клонирования, неоевгеники.  11 Dickson D. The New Politics of Science, p. 104.


Глава 7
ГЕНЕТИКА ЧЕЛОВЕКА И ДИСКУССИИ ОБ ЭТИКЕ ГЕНЕТИЧЕСКОГО КОНТРОЛЯ; СОЦИАЛЬНО-ЭТИЧЕСКОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Одним из результатов широкого обсуждения экспериментов с рекомбинантными молекулами ДНК явилось обострение дискуссий вокруг социально-этических перспектив не только генной инженерии, но и генетического контроля в целом. По словам Д. Балтимора, «если бы безопасность была самым важным соображением в дебатах вокруг рекомбинантной ДНК, то мы могли бы ожидать, что дебаты сфокусируются на опасностях проведения экспериментов с рекомбинантной ДНК. На самом же деле многие дискуссии, которые начались с этих вопросов, скоро превратились в обсуждение генной инженерии» 1. «Главный вопрос, который беспокоит людей: кто должен решать и кто будет решать, какие гены работают неправильно?» — отмечает Балтимор. Страх перед тем, что эти решения будут приниматься диктаторами во имя упро-  11 Baltimore D. Limiting science: a biologist’s perspective.— In: Limits of Scientific Inquiry, p. 39,
11*
323


чения своей власти, сделал генную инженерию символом моральных проблем, которые может породить современная биология, символом устрашающего потенциала современной техники в целом.
Активными участниками дискуссий стали биологи нобелевские лауреаты Э. Чаргафф и Дж. Уолд. Чаргафф в письме в журнал «Сай- енс», говоря об «ужасающей необратимости» того, что ожидается от экспериментирования с рекомбинантной ДНК, заявил: «Вы можете остановить расщепление атома. Вы можете прекратить посещение Луны; вы можете прекратить применение аэрозолей; вы можете даже решить не уничтожать все население с использованием нескольких бомб. Но вы не можете вернуть назад новую форму жизни... Необратимое наступление на биосферу — это нечто столь неслыханное, столь немыслимое для предшествующих поколений, что я могу надеяться лишь на то, что сам не буду виновен в этом» \ И хотя непосредственной темой Чаргаффа были эксперименты с рекомбинантной ДНК, в своем письме он поднимал и проблемы более широкого звучания. «Имеем ли мы право,— спрашивал он,— необратимо противодействовать эволюционной мудрости миллионов лет ради того, чтобы удовлетворить амбиции и любопытство нескольких ученых? Этот мир дан нам взаймы. Мы приходим и уходим; и с течением времени мы оставляем землю, воздух и воду тем, кто приходит после нас. Мое поколение или, быть может, предыдущее поколение впервые развязало под предводи¬
1 Chargaff Е. On the dangers of genetic meddling.—
Science, 1976, June 4, p. 938—939.
324


тельством точных наук разрушительную колониальную войну против природы. Будущее проклянет нас за нее»
Своеобразная трактовка проблем этики генетического контроля, в частности в связи с неоев- геническими проектами, развита в книге П. Рамсея «Фабрикуемый человек». Ссылаясь на генетика Г. Меллера, Рамсей утверждает, что остается лишь один метод предотвращения грядущей генетической катастрофы, и «этот метод, нравится ли он нам или нет, есть метод целенаправленного контроля над воспроизводством людей» 1 2.
Он выдвигает два предложения. Во-первых, прямое наступление на вредные генетические мутации, на опасно изменившиеся гены средствами «генетической хирургии» — путем введения некоторых антимутаген- ных химических препаратов, которые заставили бы гены развиваться как бы в обратном направлении («обратная мутация») или в самом начале исключали бы возможность генетических последствий вредных мутаций. Вскоре наступит время, считает он, когда это будет осуществляться в программах «негативной» или «превентивной» (предупредительной) евгеники. Как только человек окажется в состоянии заменять «плохой» ген «хорошим», появится возможность создать программу «прогрессивной» евгеники, или «позитивного» генетического усовершенствования. Во-вторых, Рамсей сосредоточивает свое внимание на фенотипе человека, имея в виду «евгенически направленный контроль над рождением», «отбор родителей», «выбор зародышей» или более грубый «эмпирический отбор» тех или иных качеств при воспроизводстве человека. Как видим, он допускает возможность евгенических мер, но непременно при строгом этическом контроле, только в рамках человеческой морали, при соблюдении «свободы воли» и «свободы мысли». Евгеника, следова¬
1 Science, 1976, June 4, р. 938—939.
2 Ramsey Р. Fabricated Man. The Ethics of Genetic Control. New Haven — L., 1970, p. 9—10.
325


тельно, вовсе не отвергается, однако, по мнению Рамсея, она должна быть соединена с христианскими принципами, которые якобы составляют основу истинной науки.
Неоевгенические концепции подвергаются и «критике справа». Так, профессор Колумбийского университета (США) Ч. Фрэнкел в статье «Призрак евгеники» 1, отмечая общие успехи в той отрасли современной науки, которую часто обозначают термином «биомедицина», пишет, что в ней люди впервые ставят перед собой цель в буквальном смысле создавать, конструировать самих себя. Это ставит перед наукой не только проблему методов и средств, но и проблему целей и намерений; в этом смысле Фрэнкел считает биомедицину дезориентирующей наукой, поскольку она, по его мнению, разжигает враждебность и подозрение по отношению к науке и технике вообще, к основным принципам интеллектуальной свободы и рационального мышления. В связи с этим он высказывает некоторые «предостерегающие соображения» по поводу биомедицины, и прежде всего евгеники.
Фрэнкел вполне справедливо, на наш взгляд, отмечает, что «позитивная евгеника» ставит перед собой великие, но плохо определенные и несогласованные цели, так как мы не знаем универсального идеала человека, который следует копировать, да и сама возможность такого общепризнанного идеала весьма проблематична. Он отвергает поэтому евгенические проекты, не принимая, однако, и их критику с религиозных позиций (принцип «святости человеческой жизни» и пр.), так как религиозные принципы не в силах предотвратить широкое использование евгенических методов. Ничего не решают, по его мнению, и научные запреты, поскольку, например, исследования, ведущие к выращиванию детей в пробирке,— это те же самые исследования, которые позволяют лучше понять природу рака. В конечном счете Фрэнкел приходит к мысли, что необходимо отвергнуть саму идею переделки человеческого рода. Он видит причину появления евгенических проектов не в науке, а в идее революции вообще с ее стремлением создать «нового человека», переделать человеческое сознание по определенному проек¬
1 Frankel Ch. The Specter of Eugenics — Commentary. N. Y., 1974, vol. 57, № 3.
326


ту. Как видим, это уже особая позиция, и ее также следует учитывать в марксистской критике неоевгеники.
На наш взгляд, здесь нет необходимости доказывать, что неоевгенический «великий проект» создания «нового человека» не имеет ничего общего с марксистско-ленинским учением о путях формирования человека социалистического и коммунистического общества, о свободном и всестороннем гармоничном — физическом и духовном — развитии человека как «самоцели» истории. Односторонний, уродливый социал-биоло- гизм делает не только утопическими, но и реакционными евгенические проекты, и социалистическая революция, с которой начинается формирование нового человека, его воспитание в труде, во взаимодействии всех общественных отношений, может быть «привязана» к евгенике лишь в результате недоразумения или по злому умыслу антикоммунистически настроенных буржуазных идеологов.
Едва ли можно разделить энтузиазм тех, кто ищет на пути генетического контроля способ решения социальных и человеческих проблем. Только на первый, весьма поверхностный взгляд данный путь может представляться самым надежным и кратким. Однако на этом пути встают новые и, пожалуй, более серьезные проблемы, чем те, которые берутся решить безудержные энтузиасты генетического контроля. Сегодня гуманизм ученого, лишенный конкретно-исторической и социально-этической перспективы, оказывается либо чем-то эфемерным, чисто словесным, либо даже — именно вследствие его абстрактности — чреватым своей противоположностью, антигуманизмом. В этой связи обращает на себя
327


внимание та необыкновенная легкость, с которой претенденты на роль избавителей будущего человечества от врожденных пороков изыскивают эти пороки — и физические, и психические,— средоточием которых они считают современного человека.
Дискуссии об этике генетического контроля примечательны вот в каком отношении. В них нередко обсуждаются достаточно отдаленные, а порой просто утопические возможности, которые якобы могут открыться с развитием генетики. И быть может, актуальность и накал этих дискуссий объясняются не столько тем, в какой мере реальны эти возможности, сколько тем, что они заставляют нас по-новому или более остро воспринимать такие вечные проблемы, как проблемы человека, его свободы, его возможностей, его предназначения. Далекие перспективы, открываемые генетикой, начинают оказывать на нас влияние уже сегодня, заставляя задуматься, например, над тем, хотим ли мы и должны ли хотеть клонального размножения людей. И нам приходится более пристально всматриваться в самих себя сегодняшних, чтобы понять, чего мы хотим, к чему стремимся, а что для нас неприемлемо.
Разговор, таким образом, идет не только о будущем — отдаленном или близком,— но и о вещах очень современных. И здесь использование средств философского анализа, обращение к многовековому опыту философского изучения этих проблем становится не просто желательным, а существенно необходимым с социальной точки зрения. Научные достижения нашего времени снова и снова ставят перед человечеством задачу самоопределения, переосмысления своих
328


ценностей. Не используя накопленный философский опыт, человек оказался бы без ориентиров перед лицом этой задачи.
На Западе получила широкое распространение точка зрения, согласно которой исследования и практика генетического контроля рассматриваются вне связи с социальными, гуманистическими и этическими ценностями.
Так, американский генетик Дж. Ледерберг, разрабатывая «технологию копирования людей», стремился доказать ее преимущества перед генной инженерией, поскольку в первом случае дело касается репродуцирования уже известных генотипов, а во втором — создания новых, что связано с опасностями и риском. Однако в обоих случаях он выдвигал на первый план соображения «чистого экспериментирования», а не морально-этические. Оп полагал, что для обеспечения опыта клонального размножения достаточно личного, индивидуального решения меньшинства общества — тех, кто согласится на получение собственных генетических копий, и не учитывал при этом опасности создания элиты, которая может угрожать обществу в целом. Более того, он видел здесь много преимуществ, поскольку представители элиты, по его мнению, будут тесно спаяны, между ними исчезнет борьба поколений и т. д. Правда, под влиянием растущего стремления ряда ученых учитывать этические нормы генетического контроля он изменил свои позиции по этому вопросу.
Касаясь будущего генетических исследований, в частности в связи с клонированием, Ледерберг в письме директору Национального института общей медицины Р. Кирштайн, написанном в октябре 1977 г., отмечал, что перед исследователями, работающими в области генетики, стоят две основные задачи: а) по¬
329


пытаться свести к минимуму страдания, являющиеся результатом генетических расстройств, и б) выяснить роль генетических факторов при заболевании другими болезнями. В ходе решения первой задачи настоятельно необходима, по его мнению, разработка практических методик внутриутробной диагностики. Соответствующие исследования в области молекулярной биологии и биологии клетки могут открыть и новые возможности для терапевтического лечения генетических заболеваний. Нельзя забывать и о перспективах, связанных с эуфеническими модификациями, т. е. такими способами лечения, которые смягчают страдания от заболевания, не затрагивая генетической основы организма.
Заболевания, вызванные нарушением одного гена, представляют особый интерес для исследователей, пытающихся понять роль генетических факторов в развитии человека. К сожалению, пишет Ледерберг, в наиболее серьезных с точки зрения здравоохранения случаях генетические факторы не могут рассматриваться как единственный источник заболевания. К числу таких заболеваний можно отнести атеросклероз, гипертонию, шизофрению, диабет и — в определенном смысле — предрасположенность к некоторым формам рака. На сегодняшний день мы мало что знаем о роли генетических факторов в развитии подобных заболеваний. Как это ни парадоксально, считает Ледерберг, но именно в этих областях фундаментальные исследования и открытия могут оказаться наиболее полезными для практики. Главные трудности исследования причин такого рода заболеваний связаны с определением «дефектной» хромосомы. Новые методы исследования ДНК, разработанные в результате экспериментов по так называемой рекомбинантной ДНК, представляют собой наиболее мощное средство для решения этих проблем. Вместе с тем сегодня наибольшим препятствием на пути развития подобных исследований выступают, по мнению Ледерберга, не чисто технические трудности, а попытки ограничения этих исследований. Он подчеркивает, что общественное мнение не всегда верно информировано о риске, связанном с запрещением подобного рода исследований.
Ведется много разговоров, считает Ледерберг, по поводу якобы существующей возможности генетической модификации людей, для оправдания которой вы¬
330


двигаются утопические или медицинские цели. Ле- дерберг говорит о несерьезности такого рода разговоров. По его мнению, не существует ни одного метода генетической модификации, применение которого к человеку не было бы связано с риском для него. Кроме того, пишет Ледерберг, подобные методы неприемлемы: мы слишком мало знаем о биологических возможностях человека, а потому всякое вмешательство в его генетическую основу выглядит отвратительно с точки зрения морали.
Это уже совсем иная позиция в сравнении с той, которую Ледерберг высказывал ранее. Характерно, что это его письмо опубликовано в качестве приложения к книге М. Эбона «Клонирование человека: прекрасная новая надежда или новый ужас?» \ в которой широко обсуждаются подобные проблемы. По словам Эбона, дискуссии по поводу клонирования были вызваны выходом в свет книги Д. М. Рорвика «По его образу и подобию» 1 2.
Согласно утверждению Рорвика, клонирование человека уже было осуществлено, и в середине 1978 г. этому клону было около полутора лет. Скандальная известность книги Рорвика, считает Эбон, во многом дискредитировала идею клонирования, однако, будучи рассмотрено в контексте ведущихся сегодня генетических и биомедицинских исследований, клонирование представляется весьма серьезным и заслуживающим внимания объектом дискуссии. Эбон не раз возвращается к мысли о том, что идея клонирования, т. е. создания человека искусственным путем, имеет глубокую связь с древними легендами и мифами (в частности, он ссылается на миф о Прометее и Пандоре); эти мифы и легенды имеют непреходящую ценность, посколь¬
1 Ebon М. The Cloning of Man: A Brave New Hope — or Horror? N. Y., 1978.
2 Rorvik D. M. In His Image. The Cloning of Man. N. Y., 1978.
331


ку затрагиваемые в них вопросы посят вечный характер.
Эбон заявляет, что у человечества есть довольно большие основания рассматривать клон в качестве «чудовища», а людей, создающих его, как «сумасшедших ученых», действия которых направляются «дьяволом». История свидетельствует, отмечает он, что гротескные формы развития всегда связаны с периодом социального упадка, падения нравов, власти денег и бюрократических правительств. Представления о «сумасшедших ученых», по его мнению, также имеют весьма древнюю традицию, уходящую корнями в те времена, когда попытки алхимиков создать «гомункулуса» рассматривались как еретические. Сегодня считается, отмечает Эбон, что подобные ученые ни во что не ставят обычные моральные требования. Сначала такой ученый полагает, что его деятельность осуществляется во имя прогресса науки и человека; однако по мере того, как эта деятельность прогрессирует, он теряет представление об исходных целях и задачах и направляет все свои усилия и талант не во славу науки, а во славу самого себя.
Эбоп констатирует, что подобные представления об ученом и его деятельности получили сегодня большое распространение и имеют довольно веские основания. Причину этого он видит в изменении характера самой деятельности ученого-исследователя, в погоне за деньгами и субсидиями, в узкой специализации, во власти бюрократии. Подобное положение привело к тому, что между средним человеком и миром медицинской науки пролегла глубокая пропасть.
Вместе с тем ученые-медики и генетики убеждены, что у широкой общественности сознательно формируют неверные представления об их деятельности, о ее целях и методах. Так, они весьма обеспокоены возможностью того, что в результате развернувшейся дискуссии «за» и «против» абортов могут быть приняты законодательные запреты, распространяющиеся на генетические исследования в целом и на исследования по рекомбинантной ДНК в особенности. Представления о профессии медика как о сознательном манипулировании жизнью переносятся и на исследова- телей-генетиков. Другими словами, получают широкое распространение антисциентистские настроения. Все большее число людей приходит к мысли о том, что
332


защита окружающей среды от разрушающего воздействия, оказываемого на нее прогрессом науки и техники, может иметь более важное значение в борьбе против рака, чем различного рода биологические эксперименты, включая эксперименты по клонированию и вообще по генной инженерии. Различного рода непрофессионалов и законодателей смущают противоречивые высказывания и идеи ведущих ученых-генетиков. Когда в середине 60-х годов Дж. Б. Гардон впервые осуществил эксперимент по клонированию лягушки, даже консервативно мыслящие специалисты предсказывали возможность клонирования человека в ближайшие 10 лет. Новый импульс дискуссия о клонировании получила после того, как в 1978 г. английские исследователи гинеколог П. Стептоу и физиолог Р. Эдвардс осуществили операцию по искусственному оплодотворению и последующей имплантации в матку яйцеклетки, взятой у женщины, находившейся в клинике Кембриджского университета. В результате на свет появилась девочка, названная родителями Луизой, чья фотография обошла газеты всего мира как фото первого человека, «рожденного в пробирке». Несмотря на то что методика, использованная Стептоу и Эдвардсом, отличалась от методики клонирования, она также вызвала оживленную дискуссию.
В заключение Эбон еще раз подчеркивает противоречивый характер реакции на возможность осуществления клонирования человека и настаивает на необходимости анализа возможных последствий такого эксперимента. Этому посвящена итоговая глава книги, названная весьма симптоматично: «Нельзя ли остановить все это?» Как пишет Эбон, у читателя, дочитавшего книгу до этой главы, должно создаться впечатление, что автор имеет весьма неясные представления о возможности клонирования человека. И это впечатление верно. Далее он говорит, что не верит в заявление Рорвика об успешном осуществлении клонирования: имеющиеся научные данные свидетельствуют, что сегодня еще далеко до клонирования млекопитающих; успешное клонирование лягушки следует рассматривать только как интересный случай, имевший место на обочине дороги, по которой развивается генетика. Опыты по слиянию клеток крови, взятых у кроликов, вряд ли можно рассматривать как свидетельствующие о возможности клонирования человека,
333


Эбон приводит слова научного обозревателя М. Кричтона, считающего, что, «хотя клонирование и вызвало оживленную дискуссию по поводу морально- этических вопросов, связанных с его использованием, все же сама по себе идея клонирования не обладает интеллектуальной силой фундаментального научного открытия и не может рассматриваться как важное социальное явление, подобно другим технологическим новшествам» *. Эбон ставит в связи с этим резонный вопрос: если Кричтон прав, то почему же широкие круги общественности относятся к концепции клонирования всерьез, из-за чего тогда все волнения?
Эбон видит две основные разновидности мотиваций, ведущих к ускорению исследований, связанных с клонированием. Во-первых, это может быть желание одного человека (или группы лиц), обладающего соответствующими возможностями, в основном финансовыми, создать собственный дубликат или «расу господ». Другими словами, евгенические принципы могут оказаться тесно связанными с националистическими настроениями, при определенных условиях такого рода деятели могут рано или поздно попытаться использовать клонирование в своих целях.
Во-вторых, эксперименты по клонированию могут вестись в целях получения потомства от наиболее ценных представителей домашних животных. Эбон высказывает предположение, что такие эксперименты ведутся уже сегодня в обстановке секретности. Он отмечает, что, хотя любые пророчества и прогнозы зачастую оборачиваются против самих предсказателей, все же в свете угрозы перенаселения эксперименты по выращиванию людей «в пробирке» выглядят нелепо, а потому вряд ли вообще ведутся.
Вместе с тем, считает он, ученые-генетики достаточно обоснованно утверждают, что человечество уже осуществляет различные формы «избирательного размножения», избирательность которого подчинена случайности. Зачастую такая случайность связана с факторами, не имеющими ничего общего с чисто сексуальными преимуществами. Так, развитие средств передвижения намного расширило географию людских контактов; существует и ряд других факторов социально¬
1 Ebon М. The Cloning of Man, p. 154.
334


экономического и культурного характера, оказывающих влияние на половой отбор и ставящих множество проблем, которые пока широко не обсуждаются. В связи с этим Эбон приводит слова Ледерберга, который в статье «Биологические инновации и генетическое вмешательство» писал: «Мрачные предсказания относительно отдаленных перспектив человечества как биологического вида могут оказаться обоснованными, если принять во внимание различного рода побочные эффекты осуществления той или иной системы здравоохранения и других мер, направленных на улучшение благосостояния и предотвращение остроты действия естественного отбора»
По мнению Ледерберга, проблема клонирования должна рассматриваться в свете более общей проблемы — проблемы отцов и детей. Где проходит граница между ответственностью родителей и общества за судьбу детей, за манипулирование их развитием, спрашивает Ледерберг. Эбон отмечает, что, хотя Ледерберг и был первым ученым, заставившим нас всерьез отнестись к возможности клонирования человека и его последствиям, сам он не верит в то, что такой способ получения потомства может иметь какую-то практическую ценность. Он отвергает широко распространенное мнение о том, что если что-то возможно в принципе, то оно обязательно будет осуществлено при соответствующем уровне развития технологических средств. Подобное мнение Ледерберг характеризует как «легенду».
Соглашаясь с этой оценкой, Эбон пишет, что в ответ на вопрос: «Нельзя ли остановить все это?», раздающийся со стороны алармистски настроенных людей, можно привести множество примеров различного рода технологических новшеств, которые не применяются сегодня по причинам экономического и социально-политического характера. Он сомневается, что эксперименты по клонированию могут помочь в выяснении причин заболевания раком. По его мнению, следует соблюдать большую осторожность, говоря об открытиях в этой области.
Эбон подробно излагает содержание беседы между журналистами и учеными, передававшейся по американскому телевидению в апреле 1978 г. Программа носила название «Клонирование». На вопросы корреспон¬
1 Ebon М. The Cloning of Man, p. 156.
335


дентов отвечали Р. Маккиннел (генетик, университет в Миннесоте), Ч. Маккарти (директор национальных институтов здоровья) и Л. Трайо (профессор юридической школы в Гарварде). В ходе беседы обсуждались вопросы об осуществлении клонирования и о связи клонирования и исследований по общей генетике и рекомбинантной ДНК. Участники беседы высказали различное отношение к вопросу о клонировании мышей и кроликов, но были единодушны в оценке возможности клонирования человека. Хотя и по разным причинам (в том числе и этическим), но они выступили против осуществления подобной операции. Такой точки зрения придерживаются и некоторые другие специалисты, к которым обратился Эбон. В заключение он пишет: «Выражая свою гражданскую позицию по проблеме клонирования, я заявляю: всякие попытки клонировать человека «в пробирке» являются абсолютно ненужными, они носят опасный характер и противоречат морали» К
Конечно, такое отношение симптоматично в этическом плане. И хотя оно не принадлежит ученому, который сам занимается генетическими исследованиями, однако выражает позицию многих ученых. Характерно с этой точки зрения отношение к клонированию лауреата Нобелевской премии Дж. Уотсона, выраженное им в одном из выступлений, опубликованном в приложении к книге Эбона. Рассказав о сущности метода клонирования и о проведенных экспериментах, Уотсон отмечает: теоретически это означает, что все формы жизни на уровне высших животных могут в конечном итоге быть воспроизведены путем клонирования.
Если это действительно так, то ситуация может иметь потрясающие последствия для человеческой природы. И именно за это ухватились редакторы множества журналов, на обложках которых появились изображения идентичного потомства «звезд» Ринго Стара и Рокуэл Уэлч. Думается, не очень трудно понять, что разные люди будут по-разному фантазировать относи¬
1 Ebon М. The Cloning of Man, p. 168,
336


тельно получения потомства от «выдающихся личностей». Подобного рода возможностей можно придумать сколько угодно. Поэтому мы вправе ожидать, считает Уотсон, что многие биологи, особенно те, кто непосредственно занимается изучением этих возможностей, будут серьезно взвешивать возможные варианты использования своих экспериментов и начнут диалог с общественностью с целью ознакомить широкие круги с существом этих исследований.
Однако сегодня, по словам Уотсона, мы вынуждены констатировать, что такого диалога нет. Хотя в отдельных статьях, посвященных будущему биологии, и упоминается возможность производства потомства путем клонирования, дискуссии по этому вопросу настолько лишены реального содержания, что могут иметь лишь «усыпляющее» значение. В связи с этим Уотсон ставит следующие острые вопросы. Не означает ли такое молчание, что широкую общественность намеренно держат в неведении относительно потенциальной угрозы основам человеческой жизни? Не вызвано ли это молчание страхом перед реакцией общественности и перед возможностью лишения и без того скромных капиталовложений в так называемые «чистые» исследования? Или же молчание означает всего лишь то, что большинство ученых замкнулись в своих «башнях из слоновой кости» и в состоянии думать только в рамках «чистой» науки, а практические вопросы отдали на откуп адвокатам и политикам?
Любая из перечисленных возможностей, по мнению Уотсона, может служить объяснением создавшейся ситуации. Однако, как он думает, основная причина состоит в том, что для большинства биологов перспектива клонирования представляется весьма отдаленной и не заслуживающей немедленного внимания, тогда как такие вопросы, как сверхвооружение, загрязнение окружающей среды и т. д., представляют непосредственную угрозу для общества. Большинству генетиков клонирование человека представляется настолько маловероятным событием, что оно не заслуживает привлечения к нему внимания широких кругов общественности. За небольшим исключением, работы по изучению ранних этапов развития человека не получают сейчас серьезного развития ни в США, ни в других странах. По мнению Уотсона, это беспокоит тех, кто встревожен «перенаселением» в мире и убежден в том,
12 Заказ N 6185
337


что более фундаментальные знания о биологических основах репродуцирования человека позволили бы снизить угрожающий рост населения.
Может показаться, отмечает Уотсон, что клонирование многих видов домашних животных удастся осуществить раньше, чем будет уделено внимание разработке клинической процедуры клонирования человека. Такое предположение основано на убеждении, что основной задачей разработки подобных методов является клонирование само по себе. Если бы это было так, то различного рода этические и юридические соображения смогли бы сыграть решающую роль в предотвращении расширения экспериментов с яйцеклеткой человека в лаборатории.
Итак, делает он вывод, довольно скоро нам предстоит принимать весьма тяжелые решения. Совершенно очевидно, что соображения о возможных злоупотреблениях, связанных с использованием названной методики, должны перевешивать доводы о возможности помочь семьям, страдающим от того, что у них нет детей. Ясно также, что различные общественные системы будут по-разному рассматривать и решать эти проблемы. Поэтому следует считаться с тем, что в отдельных странах данная методика станет обычной медицинской практикой и получит распространение во всем мире спустя 10—20 лет с момента ее разработки. Тем самым созревают условия для легальных или нелегальных попыток клонирования человека.
Разумеется, нет оснований полагать, что такие попытки обязательно будут предприняты. Возможно, что большинство медиков в своих экспериментах не будут ставить целью клонирование как таковое. Однако было бы непростительной ошибкой полагать, что все они будут инстинктивно избегать этой цели. Некоторые люди, по мнению Уотсона, искренне убеждены в необходимости клонирования действительно выдающихся личностей, особенно когда во всем мире растет количество ЭВМ, с которыми человек не в состоянии конкурировать на равных. К тому же после того, как клиническое клонирование получит большое распространение, эта процедура уже не будет дорогостоящей для пациента, что могло бы оказывать сдерживающее влияние. Вполне возможно, что человеческое существо, рожденное с помощью клонирования, появится в ближайшие 20—50 лет, если не раньше.
338


Первой реакцией людей на такое заключение чаще всего является чувство отчаяния и безнадежности. Ведь изменится сама природа отношения «родители — дети», не говоря уже о ценностях, связанных с уникальностью каждого индивида. Поэтому многие считают наиболее разумным не преувеличивать значение исследований, имеющих дело с «нетрадиционными» способами репродуцирования человека. Запрещение экспериментов по «слиянию» клеток повлекло бы за собой прекращение финансирования подобных экспериментов и отодвинуло бы на какое-то время имплантирование подобных клеток в яйцеклетку человека. Еще большее значение могло бы иметь объявление незаконными (или же подтверждение такой незаконности) любых экспериментов с эмбрионами человека.
Однако не похоже, чтобы какие-либо из названных запрещений имели место. Во-первых, методика «слияния» клеток является сегодня одним из наиболее перспективных направлений изучения генетических основ развития рака. Во всем мире проводятся эксперименты по «слиянию» здоровых и раковых клеток, с тем чтобы определить и выделить специфические хромосомы, способствующие развитию той или иной формы рака. Кроме того, подобная методика используется при анализе биохимических процессов, сопутствующих другим видам заболеваний человека. Поэтому всякие попытки прекратить эти исследования, предпринятые со ссылкой на угрозу для человека, таящуюся в клонировании, вряд ли будут эффективными, а сами подобные ссылки едва ли будут сочтены убедительными в свете реальной угрозы человеку, исходящей от рака и других заболеваний.
Государства, пытающиеся сформулировать свою политику относительно экспериментов по выращиванию эмбрионов человека «в пробирке», должны отдавать себе отчет в том, что данная проблема носит интернациональный характер: даже если одна или несколько стран запретят подобного рода исследования, нет никакой гарантии, что их действия не будут «нейтрализованы» другими странами, в которых исследования будут продолжаться.
Таким образом, заключает Уотсон, перед нами стоит задача информировать как можно большее количество людей во всем мире о перспективах и последствиях, связанных с открывающейся возможностью воспроиз¬
12*
339


водства людей; серьезных размышлений заслуживают как положительные, так и отрицательные последствия, связанные с использованием этих возможностей. Указанная задача стоит не только перед учеными, но и перед самыми широкими слоями общественности, и решать ее надо совместными усилиями всех людей. Очевидно, что для этого потребуется выработать определенные формы «интернационального сознания», разработать соответствующие международные соглашения. Если мы не начнем думать над этими проблемами сегодня, то может наступить день, когда мы окажемся лишенными возможности принимать свободные решения, делает вывод Уотсон.
Разумеется, в такой общей форме этот вывод не может быть оспорен. Важно, однако, на какой основе и в какой форме будет осуществляться его реализация. Последующие события подтвердили, что это именно так. Вот почему большое значение для обсуждения этих проблем имеет марксистский социально-этический, гуманистический подход. Отвергая идею о допустимости биологической (генетической и пр.) «формовки» людей, ученые-марксисты видят здесь широкий спектр не только специальных, но и этических проблем, требующих тщательного анализа и дискуссий. Такие дискуссии состоялись, в частности, за «круглым столом» журнала «Вопросы философии» 1. Какие точки зрения были при этом высказаны?
Так, генетик А. А. Нейфах говорил об исследованиях по трансплантации ядер и о возможности их применения к человеку, что открыло бы перспективу искусственного получения однояйцевых близнецов. Он отметил, что если развитие таких близнецов не будет затруднено тяжелыми болезнями, травмами и другими резкими нарушениями, то можно ожидать не только внешнего, но физиологического и даже психического
1 См.: Вопросы философии, 1970, № 7, 8; 1971, № 12. 340


их сходства. Правда, психика в значительно большей степени, чем морфология, зависит от условий развития, воспитания, образования. Поэтому здесь возможны значительно большие отклонения. Тем не менее при равенстве условий можно ожидать, что основные психические черты однояйцевых близнецов, в частности творческие способности, будут очень близкими, сходными. Это, по мнению Нейфаха, дает основание говорить о возможности нового пути создания особо одаренных людей, что необходимо для ускорения темпов научно-технического прогресса, развития искусства и т. п. Следовательно, метод трансплантации ядер, примененный к человеку, позволил бы сохранить исключительные генетические комбинации, которые иногда возникают случайно и которые теряются, когда человек умпрает. Такие неоправданные потери могли бы быть с помощью этого метода предотвращены. По мнению Нейфаха, метод трансплантации ядер в его применении к человеку не следовало бы называть евгеникой, поскольку она ставит своей целью изменение и улучшение природы человечества в целом, тогда как этот метод ничего не меняет, а лишь сохраняет то, что уже есть, он увеличивает число особо одаренных людей, но не меняет их генетики. Кроме того, речь в данном случае идет не о человечестве, а лишь об отдельных людях. Однако здесь возникает ряд социальных и этических проблем и трудностей. Вправе ли мы вообще вмешиваться в систему природы и искусственно продлевать жизнь той генетической комбинации, которая должна была естественно умереть вместе с ее носителем? Вправе ли женщина вынашивать ребенка, генетически не своего? Как воспитывать таких детей-«близ- нецов»? Правомочно ли, в частности, сразу нацеливать их на определенную область занятий? Наконец, не может ли метод трансплантации ядер быть использован во зло человечеству? Не создадим ли мы тем самым какую-то избранную элиту и не приведет ли ее появление к вытеснению людей, родившихся «обычным способом»? Считая эти опасения обоснованными, А. А. Нейфах, однако, полагает, что они могут быть сняты, так как трудно решить, что хуже: затормозить прогресс или дать миру новые источники тревог? Некоторый риск и опасность, конечно, остаются. Вместе с тем положительные стороны здесь очевидны, хотя применение этого метода — дело будущего.
341


Точку зрения, во многом противоположную взглядам А. А. Нейфаха, высказал академик II. П. Дубинин *, утверждавший, что применение методов селекции животных совершенно бесперспективно при решении задач по генетическому улучшению человека. Конечно, люди генетически неодинаковы. Однако надо ли добиваться уничтожения этого разнообразия? Ведь вполне возможно, что именно в этом разнообразии таится основа генетической устойчивости и потенций человечества в целом. А если бы мы придумали какой-то идеал человеческой личности и захотели переделать всех людей в соответствии с этим идеалом, то и здесь мы бы потерпели крах, ибо мы совершенно не знаем генетических основ человеческой личности. По мнению Н. П. Дубинина, ясное понимание недопустимости невежественного вмешательства в наследственность человека — это не попытка уклониться от проблем наследственности, а проявление социальной ответственности ученого. Такая постановка вопроса не отвергает абстрактной возможности управляемого изменения наследственности человека в будущем.
Исходя из этого, Н. П. Дубинин подверг резкой критике взгляды, защищаемые, в частности, А. А. Нейфа- хом, заявив, что в их основе лежит гипертрофия роли генетической программы в ущерб программе социального наследования. Представления Нейфаха о последствиях реализации абстрактной возможности получения людей из соматических клеток страдают существенными недостатками, так как он упрощенно трактует будущее человечества и роль отдельных гениальных личностей в истории. Попытка создания группы людей, от рождения обладающих биологически обусловленными возможностями высокоценной умственной деятельности, была бы, по мнению Н. П. Дубинина, чревата серьезными нарушениями общественной системы человека. Для чего бы ни предназначались такие биологически специализированные группы, их появление так или иначе приведет, с одной стороны, к созданию обособленной касты, а с другой — к стандартизации людей. Развитие науки, заключил Н. П. Дубинин,— процесс неустранимый; в будущем люди достигнут неслыханных высот власти над природой, и это произой-  11 Эту точку зрения он развил и в ряде других своих выступлений в печати.
342


дет без создания биологически дифференцированных групп.
Психолог А. Н. Леонтьев отметил, что, к сожалению, во многих работах по генетике человека объективный учет и тщательный анализ психологических факторов подменяются их поверхностной интерпретацией. Так, часто ссылаются на данные психологического исследования однояйцевых близнецов, якобы свидетельствующие о том, что у них многие психические черты являются сходными. Однако в действительности это далеко не так, поскольку сходство констатируется здесь лишь в отношении простейших психофизиологических особенностей, да и то с серьезными оговорками. А. Н. Леонтьев подчеркнул, что формирование психологических процессов и психических особенностей человека происходит в результате усвоения им достижений общественно-исторического развития человечества, которые передаются не в форме генетической их «записи», а в форме явлений материальной и духовной культуры. Он выступил и против ряда других тезисов, развивавшихся А. А. Нейфахом, в частности против идеи о том, что творческий потенциал человечества определяется элитой, обладающей «счастливым сочетанием генов». А. Н. Леонтьев отметил, что, несмотря на все оговорки, объективно такой ход мысли ведет к возрождению ложного биологизма в учении о человеке и о творческих силах общества.
Позицию, отличную от точки зрения А. А. Нейфаха, занял и биолог А. А. Малиновский 1. Он заявил, что если бы когда-то и стало возможно воспроизвести генетических двойников, наследственные «копии» талантливых людей, то вряд ли это стоило бы делать. Наблюдения показывают, что талантливых людей гораздо больше, чем мы обычно обнаруживаем, но их данные реализуются слишком редко даже в благоприятных случаях. Сейчас основная задача заключается в реализации потенциально имеющихся способностей. Конечно, наследственная одаренность имеет значение, однако надо отличать наследственные предпосылки от социальных категорий. По мнению А. А. Малиновского, в евгенике необходимо различать два направления: во- первых, научное и гуманное (основанное на распрост-  11 См. также его работу «Биология человека» (М., 1972).
343


ранении знаний и на добровольности, способствовавшее возникновению медицинской генетики) ; во-вторых, реакционное, получившее наибольшее развитие в нацистской Германии. У нас со словом «евгеника» ассоциируется обычно именно второе, но это неверно; бояться этого слова не следует.
Генетик В. П. Эфроимсон поддержал идею о том, что генетические факторы проявления психических особенностей человека — талантливости, преступности и пр.— играют несравненно большую роль, чем это обычно считают. По его мнению, в суммарной характеристике уровня интеллекта генетика играет не меньшую роль, чем среда. В ряде других своих выступлений, в том числе за «круглым столом» журнала «Вопросы философии», он отстаивал необходимость евгенических мер, поскольку, по его мнению, прекращение действия естественного отбора отрицательно сказывается на наследственности человечества.
Генетик К. Н. Назаров отметил, что А. А. Нейфах остановился только па одном аспекте вегетативного дублирования человека — искусственном воспроизведении высокоразвитых личностей. Однако этот метод может быть использован и в целях профилактики наследственных болезней. К. Н. Назаров выразил свое несогласие с положением Н. П. Дубинина о том, что накопления вредных мутаций не наблюдается.
Выступившие в ходе дискуссии философы А. Ф. Шишкин и М. К. Мамардашвили сосредоточили внимание на социальных и этических аспектах обсуждавшихся проблем. Отрицательное отношение к проектам «улучшения» человеческого рода было высказано и юристом В. Н. Кудрявцевым, который резко возражал против преувеличения ролп биологических, в частности генетических, факторов в социальном поведении личности К
Генетик Н. П. Бочков подчеркнул, что борьба за здоровую наследственность должна стать частью гигиены человека в широком смысле, а не сводиться только к устранению мутационных факторов или к снижению спонтанного мутационного процесса. Вместе с тем, отметил он, здесь возникают очень важные вопросы.  11 См. об этом: Дубинин Н. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика, поведение, ответственность. М., 1982,
344


Как вести эту борьбу, чтобы не нанести вреда самому сокровенному в человеке — его наследственности? Что считать невежественным вмешательством в наследственность человека и что считать катастрофическим невмешательством? Н. П. Бочков выразил свое несогласие с теми, кто, по его мнению, недооценивает значение исходной материальной основы развития человека и сводит все к воспитанию. Касаясь вопроса о евгенике, он заметил, что жизнь покажет, приживется термин «евгеника» или нет. По его мнению, этот термин не приживется, так как существует довольно много разнородных его толкований и нездоровых наслоений вокруг него. Что же касается медико-генетических мероприятий, направленных на уменьшение груза патологических мутаций и пр., то в отношении вновь возникающих мутаций вопрос ясен: они должны быть сведены к нулю. Сложнее обстоит дело с мутациями, которые уже есть. Полное освобождение от мутаций может привести к уменьшению разнообразия индивидов, к снижению интеллектуального потенциала общества, если мутантные гены дают определенные преимущества в гетерозиготном состоянии (при неоднородности наследственной основы — генотипа). Отсюда следует, что, до тех пор, пока общество не достигнет соответствующей степени развития и пока генетика не будет полностью владеть генотипом человека, не должно быть никаких массовых вмешательств в его наследственность.
Дискуссия по философским и социологическим проблемам генетики человека, проведенная журналом «Вопросы философии», вызвала многочисленные отклики генетиков и философов К  11 См. в этой связи: Общество и здоровье человека. М., 1973; Дитль Г-M., Гаазе Г., КранхольдГ.-Г. Генетика человека в социалистическом обществе. Философско-этические и социальные проблемы. М., 1981;
Der Mensch. Neue Wortmeldungen zu einem alten Thema. Berlin, 1982; From Biology to Biotechnology. Brno, 1981; Philosophische Aspekte der Biologie. Jena, 1982; Калайков И. Общественият прогрес и биологията на човека. София, 1983; Диалектика в науках о природе и человеке. М., 1983, т. 4.
345


Специалисты-генетики и философы-марксисты, в частности из социалистических стран, занимают весьма четкие мировоззренческие и методологические позиции в отношении разного рода проектов «улучшения» человеческого рода, связанных с клонированием, использованием генной инженерии и т. п., и решительно отвергают их, поддерживая в то же время конкретные исследования, проводящиеся в области генетики человека. Конечно, между учеными существуют и определенные расхождения в подходах к ряду конкретных проблем. Возникающие при этом разногласия преодолеваются, однако, путем дискуссий, опирающихся на результаты исследований.
Нельзя не отметить вместе с тем, что позиции генетиков и философов-марксистов, с одной стороны, и ряда западных ученых — с другой, весьма существенно различаются в мировоззренческих и методологических подходах к проблемам генетического контроля, клонирования и др., причем наиболее сильно именно тогда, когда речь заходит о евгенике и ее современных модификациях. Однако многие западные ученые, хотя и на иных философских основаниях, также отвергают сциентистские, манипуляторские идеи, подчеркивая решающее значение этических принципов, призванных регулировать исследования в области генетики человека. Конечно, эти позиции выражаются, как правило, в довольно абстрактной форме, но не считаться с ними было бы неразумно.
Мы видели также, что на другом полюсе концентрируются взгляды резких противников любого вмешательства в генетику человека, полностью осуждающих это направление научных
346


поисков как аморальное, опасное для человеческого рода и потому подлежащее категорическому запрещению. Разумеется, эта точка зрения, отстаиваемая, как правило, людьми весьма далекими от науки, не может завоевать большое число сторонников среди ученых. Наиболее распространенной и влиятельной на Западе оказывается поэтому позиция принципиальной защиты идеи генетического контроля в определенных этических рамках.
Эта позиция получила развернутое обоснование в книге «Этика генетического контроля» Дж. Флетчера, теолога и вместе с тем специалиста по проблемам медицинской этики. Он отстаивает мысль о недопустимости смешения ценностных суждений с теми, которые выводятся непосредственно из знания. Поэтому, рассуждает он, то, что существует в науке, не обязательно должно быть хорошим и желаемым для нас. В то же время мы не можем действовать в науке, не определяя своего отношения к ее результатам, в частности, с этической точки зрения. Руководствуясь этими соображениями, он пытается проанализировать ситуацию, возникающую в связи с революцией в биологии и теми возможностями, которые открываются в сфере генетического контроля.
Флетчер считает оправданным любой генетический контроль хотя бы потому, что он избавляет человечество от генетических уродств и болезней. Человек оказывается сегодня в прометеевой ситуации: он стремится похитить у богов источники могущества и одновременно в меру своих способностей пытается предвидеть, каковы будут последствия использования этого могущества. Сознание неизбежности, например, создания человеческих особей путем простого клонирования в корне меняет, по мнению Флетчера, наше восприятие
347


реальности, наши жизненные установки и концепции. Он резко обрушивается на «консерваторов», которые предлагают запретить, приостановить или наложить мораторий на исследования в области генной инженерии, клонирования и т. д. По его мнению, апелляция к тому, что полученное знание может быть использовано во вред человеку, не является аргументом, так как в этом случае речь идет о политике, а не о биологической науке. Флетчер столь же резко осуждает и тех сторонников генетического контроля, которые придерживаются принципа «вперед без страха и сомненья», и тех его противников, которые провозглашают «ни шагу вперед». Он полагает, что генетический контроль будет «работать», а всякие запрещения — нет и что период, когда господствовала установка «берите то, что вам принесла естественная репродуктивная лотерея», сменяется периодом селективной генетики, человеческой инженерии, методы которой, хотя они и искусственны как методы, вполне естественны с человеческой точки зрения и в высшей степени гуманны, поскольку их применение мотивируется гуманностью и осуществляется самим человеком 1.
Флетчер пытается отвести возражения тех, кто обвиняет сторонников генной инженерии и клонального размножения в том, что они тем самым разрушают семью, дегуманизируют и деперсонализируют человека, подрывают уважение к жизни. Он утверждает, что сами представления о семье, человеке и жизни должны существенно измениться, соответствующие изменения должна претерпеть и мораль. Дело доходит до того, что подвергаются сомнению даже некоторые библейские «истины», хотя одна из них — о «непорочном зачатии»— рассматривается Флетчером как «прототип» клонального размножения.
Флетчер резко отделяет биологию и генетику, которые решают вопрос о том, как осуществлять генетический контроль, от сферы морали, этики, где, по его мнению, устанавливается сущность самой этой процедуры, ее человеческая ценность. Он проводит мысль о том, что любое средство оправдано, пока оно служит достижению поставленной и одобренной цели; когда же эта «гармония» нарушается, то средства рассматри¬
1 Fletcher G. The Ethics of Genetic Control. Ending Reproductive Roulette. N. Y., 1974, p. 36.
348


ваются как неадекватные. По существу, такой подход разрушает все преграды, все ограничения на пути научного исследования человека и генетического контроля, и прежде всего этические. Не случайно Флетчер вынужден прибегать к «прагматически-инструменталь- ному» аргументу — сравнению и оценке альтернатив генетическому контролю. Флетчеру нужна сиюминутная, узкопрагматическая мораль; все остальное — пустая метафизика и «оракульство». Взяв на себя тяжелый груз моральной ответственности за свою собственную судьбу (раньше эта ответственность, по Флетчеру, была прерогативой бога), человек должен освободиться от всяких идеологий с их планами создания человека по образцам идеальной морали, санкционируемым «желанием бога», «правами человека» или «исторической необходимостью», и следовать по пути «постепенной, осуществляемой шаг за шагом инженерии», опирающейся на эксперимент и исследование, с соблюдением принципа гуманности.
Разделавшись легко и просто с нравственным опытом, который накапливался человечеством в ходе исторического развития общественной практики и осмысливался средствами философии, Флетчер фактически превращает научно- технические достижения в главное мерило человеческих целей и ценностей. Действительно, в ходе научно-технического прогресса нередко возникают ситуации, в которых нельзя ограничиваться готовыми ответами, основанными на прошлом опыте. Однако, обращаясь к этому опыту, мы можем заимствовать из него те гуманистические принципы и идеалы, которые помогут нам в поисках ответов. И тот факт, что в былые времена этические нормы обосновывались ссылками на божью волю или на авторитет священного писания, отнюдь не служит достаточным поводом для нигилистического отрицания этих норм, поскольку в них, пусть и в
349


искаженных формах, фиксировались и утверждались выработанные самим обществом правила совместной жизни и деятельности людей. Этический релятивизм, к которому логически ведет позиция Флетчера, не может служить надежной преградой на пути сциентистского манипулирования правами и достоинством личности, не может противопоставить ничего существенного тем тезисам технократического детерминизма, которые сам Флетчер считает ошибочными.
Как видим, ничего конкретного с точки зрения анализа реальных этических проблем Флетчер не предложил. Не генная инженерия и клональная репродукция, не генетический контроль вообще становятся у него предметом этического рассмотрения. Скорее наоборот: этика, отдельные ее нормы и принципы оцениваются с позиций генетического контроля, который, следовательно, с самого начала получает моральное оправдание.
Характерно отношение к идеям Флетчера со стороны Дж. Ледерберга, который в предисловии к его книге отмечает прежде всего «реалистически ориентированную манеру» изложения Флетчером основных проблем человеческих ценностей. Ледерберг соглашается с тем, что в процессе исследования нельзя посягать на безопасность других людей и кроме неформальных санкций надо соблюдать также установленные законы, хотя резко выступает против законопроекта о запрещении исследований на человеческих эмбрионах; он не согласен и с тем, что в наши дни между «теоретически возможным» и «клинически осуществимым» нет ощутимого временного интервала. Отмечая «смелость и прямоту», с которыми Флетчер дает конкретные, опираю¬
350


щиеся на моральные соображения ответы на многие дилеммы, Ледерберг вместе с тем выражает сомнение в том, что мы всегда в состоянии измерить благо человека, которое должно быть конечной целью наших усилий. Рассмотрением определенных принципов, соглашается он с Флетчером, мы начинаем, а не заканчиваем наши этические исследования, и свои действия мы должны оценивать по их человеческим последствиям. Этика генетического контроля предстает, таким образом, как нечто, к чему апеллируют в начале исследования и что оценивается вместе с тем после него. В итоге, как и у Флетчера, здесь фактически торжествует принцип «цель оправдывает средства», хотя предварительно средство (генетический контроль) изменяет цель (благо человека). Руководствуясь такой этикой, вряд ли можно реально претендовать на ее регулятивные функции в исследованиях и практике генетического контроля.
В этой связи вновь возникает более общий вопрос: может ли наука саморегулироваться на этическом уровне, в какой мере она способна к этическому самоконтролю? Ведь даже в случае применения научных принципов этики, реально обусловленных конкретным пониманием блага человека, остается еще под вопросом, как будут действовать, чем будут обеспечиваться «обратная связь» и контроль за исполнением этих принципов. Совершенно очевидно, что все, что связано с реализацией, да и, в сущности, с выработкой этических принципов науки, с ее ценностной (в том числе этической) ориентацией, обусловливается социальными факторами — разными, подчас противоположными, в разных и противоположных общественных системах.
351


Поэтому по меньшей мере утопическими являются поиски таких моральных установлений, которые бы имели универсальный характер и автоматически действовали в качестве главного регулятора в науке, в том числе в исследованиях и практике генетического контроля. Это осознается и учеными капиталистических стран, которые все чаще ставят вопрос о социальном регулировании исследований, связанных с генетическим контролем.
Весьма отчетливо указанная тенденция была выражена А. Этциони в его книге «Генетическое решение », где остро ставится вопрос об усилении чувства ответственности исследователей, работающих в области генетического контроля.
Книга написана в форме развернутого репортажа о конференции Совета международных организаций медицинских наук, проведенной под эгидой Всемирной организации здравоохранения и ЮНЕСКО в сентябре 1972 г. в Париже. Тема конференции — «Последние достижения биологии и медицины: их социальные и этические последствия». «Многие рассматривают генетическую инженерию, так же как и другие научные достижения, как еще один гигантский шаг в движении современности к еще большим возможностям и еще большей свободе выбора в еще более современном мире,— пишет Этциони.— Но это движение, мне кажется, потребовав делать сознательный выбор там, где до сих пор все происходило естественным путем, почти несомненно превзойдет уже подверженную суровым испытаниям способность человека к разумному выбору... Мы еще не умеем совладать с бесконечным динамизмом нашего общества и нашей культуры, и вот теперь мы сталкиваемся с попытками «преобразования» и наших тел» 1.
Это ставит сложные проблемы, связанные с социальном ответственностью ученого. Однако в современ-
1 Etzioni A. Genetic Fix, р. 22—23.
352


ном капиталистическом обществе нет социальных институтов, которые могли бы обеспечить эффективное и достаточно гибкое регулирование научных исследований, позволили бы сократить угрожающий разрыв между интересами развития науки и его социально-этическими последствиями. Этциони и говорит поэтому о «сентиментальном, но нежизнеспособном чувс гве ответственности, которое воистину необходимо, но которое должно опираться на поддерживающие его социальные институты» *. На вопрос о том, в какой форме общество сможет осуществить такое регулирование, Этциони ответа не дает. Однако он по крайней мере остро акцентирует внимание на данных проблемах, что уже само по себе, на наш взгляд, имеет важное значение.
Этциони допускает такие процедуры, как выращивание детей в пробирках и последующее их усыновление, что, по его мнению, может и не подрывать устои семьи. Он является сторонником генетического консультирования, замечая, правда, что для неимущих, поскольку они «менее информированы» и «неохотно прибегают к медицинской помощи», оно мало эффективно. Этциони выступает за разные формы генетического контроля и не считает, что существуют такие области научного исследования, которые должны быть ограничены. По его мнению, с одной стороны, не следует преувеличивать существующие опасности исследований человека, в частности генетических, а с другой — надо глубже задуматься над ними сейчас, когда многие из вероятных опасностей еще не стали реальностью, а существующие не приняли угрожающих размеров.
Однако в условиях капиталистического общества постановка, а тем более попытки практического решения этого вопроса наталкиваются, как известно, на многие препятствия принципиального характера, связанные с особенностями этого общества, где отнюдь не «благо человека» оказывается на первом месте, а корыстные, эго-  11 Etzioni A. Genetic Fix, р. 36.
353


истические интересы эксплуататорского меньшинства. Социальные антагонизмы определяют здесь и крайнюю противоречивость постановки и решения проблем, связанных с регулированием научных исследований, в частности в области биологии и генетики человека.
При социализме, где общественный контроль за научными, в том числе генетическими, исследованиями обеспечивается реально в самых различных формах как государством, так и общественностью, широко разворачиваются исследования проблем генетики человека и медицинской генетики с целью лечения и профилактики наследственных заболеваний, развивается сеть медико-биологических консультаций, ведутся эксперименты в области генной инженерии. Здесь, однако, цели исследования и средства их реализации имеют глубоко гуманистическую природу и подчинены высшему принципу социализма, его главной социальной цели — благу человека, его свободному и всестороннему развитию.
Принципиальное совпадение при социализме научных и социальных целей и средств обеспечивает и совпадение исследовательских и этических устремлений ученых, диалектическую взаимосвязь свободы исследования и социальной ответственности, которые в капиталистическом обществе оказываются разорванными, выступающими зачастую в резком антагонизме, мучительном для ученого и опасном для общества. Таким образом, социально-этические ре- гулятивы научного исследования предстают для ученых социалистических стран не как некий «внешний контроль», а в качестве внутренних, присущих самой науке как социальному инсти¬
354


туту этических принципов. Конечно же противоречия и проблемы, связанные с реализацией этих принципов, сами собой не снимаются. Однако нельзя признать основательными попытки такой их интерпретации, которая исходит из якобы фатальной неизбежности для социализма «феномена лысенкоизма» и пр., о чем много пишут на Западе. Подобные явления не вытекают из природы социализма; более того, они в корне противоречат ему, и если на определенном этапе исторического развития они имели место, то нельзя забывать, что советские ученые сами раскритиковали и отбросили их.
Таким образом, возникающие в условиях социализма противоречия и проблемы, связанные с развитием науки, получают в конечном счете свое рациональное разрешение, соответствующее интересам научного познания и благу общества. Совпадение в этих условиях научных и социальных целей и средств открывает широчайшие возможности для научных, в частности генетических, исследований человека. Однако они могут реализоваться лишь постепенно, по мере развития науки и самого социалистического общества, по мере формирования нового человека, роста его культуры и самосознания, в том числе в социальной и этической областях, в быту и семейных отношениях. Социалистическое общество, его философия и мораль исключают возможность проявления манипулятор- ских подходов к человеку, связанных, в частности, с применением методов генетического контроля.
На этой основе страны социализма развивают всестороннее сотрудничество в области биологических и медицинских исследований человека со
355


всеми странами. Сознавая опасность бесконтрольной деятельности в этой области, а также глобальный характер многих возникающих здесь проблем, социалистические страны являются участниками многих международно-правовых соглашений, касающихся регулирования научных исследований человека. Они ведут активную борьбу против возможного использования результатов этих исследований в военных целях, за запрещение создания нового, более опасного, чем атомное, биологического оружия, в котором в принципе могут быть использованы и методы генной инженерии.
Человеческий разум и гуманность должны восторжествовать, и одно из оснований такого утверждения (пусть не самое главное) мы видим во все ширящемся движении здравомыслящих и прогрессивных ученых мира за более действенный социально-этический, гуманистический контроль научных исследований и их технологических применений. Социально-этическое, гуманистическое регулирование науки, к которому наука и общество в целом приходят как к жизненной необходимости, может стать основой нового этапа развития науки. Социальная ответственность ученого и свобода научного • поиска не являются альтернативами. Сознание этого все глубже проникает в современную науку, что выражается, в частности, в многочисленных движениях ученых, вдохновляемых идеями гуманистического, социально-этического регулирования научных исследований. Это создает практические возможности для диалога и совместных действий внутри мирового научного сообщества в условиях мирного сосуществования и взаимовыгодного научного сотрудничества.


Глава 8
ОБОБЩЕНИЯ И ВЫВОДЫ. ЭТИКА НАУКИ КАК НОВАЯ СФЕРА ИССЛЕДОВАНИЙ; НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ И НОВЫЕ ДИСКУССИИ
Мы рассмотрели те проблемы современной науки, вокруг которых ведутся сегодня наиболее оживленные дискуссии социально-этического плана. Попытаемся теперь очертить контуры этики науки как становящейся научной дисциплины, выявить ее специфическую проблематику и в какой-то мере обрисовать возможные направления ее развития. При этом, подчеркнем, речь будет идти не о том, чтобы отгородить еще одну «делянку» на бурно цветущей ниве изучения науки и дать чертежи для сооружения на ней нового здания. Мы исходим из того, что этика науки может развиваться лишь в тесном контакте с методологией, историей, социологией науки и другими сферами науковедения, используя разработанные ими методы и понятия и, в свою очередь, способствуя выработке более реальных, более широких, наконец, более основательных представлений о научном знании и научной деятельности. Мы исходим также из того, что проблемную область этики науки нет
357


смысла конструировать заново — она реально сложилась и продолжает складываться. Об этом свидетельствуют и многочисленные дискуссии, участники которых, обсуждая вполне конкретные этические проблемы, возникающие в развитии тех или иных направлений современной науки, не могут не переходить от них к проблемам более общего порядка, относящимся к путям развития науки в ее взаимодействии с обществом.
Несомненно, к этому выводу приводит сам исторический процесс развития науки, укрепления ее взаимосвязей с обществом, расширения ее социальных функций. К этому же выводу приводит и анализ эволюции самосознания науки, включая эволюцию, происходящую в содержании обсуждаемых в рамках этики науки проблем, которая была рассмотрена в предыдущих главах.
Интерес к этическим проблемам науки возник, конечно, не сегодня, но, как мы видели, в последние 10—15 лет эта область изучения науки предстала в новом свете. Не только резко возросло количество исследований по этике науки и расширилась ее проблематика, примечательные сдвиги произошли и в самом подходе к этим вопросам, и в характере их обсуждения.
До середины нашего столетия проблемы этики научного познания, вообще говоря, не были объектом систематического изучения; их обсуждение носило оттенок необязательности, порой сбивалось в морализирование и потому нередко представлялось плодом досужих «рассуждений по поводу». Такие рассуждения, как правило, мало соотносились с реальной практикой научных исследований. Этические вопросы и этиче¬
358


ские оценки касались науки в целом, а потому не могли оказывать прямого влияния на деятельность конкретного исследователя, на формирование и направленность его научных интересов. Было бы, впрочем, ошибкой считать, что они не имели значения — их роль в процессе становления и развития современной науки несомненна. Ведь в ходе этого процесса наука должна была, помимо всего прочего, получить моральную санкцию как особый социальный институт и как специфическая сфера деятельности.
Еще Сократ учил, что человек поступает дурно лишь по неведению и что, познав, в чем состоит добродетель, он всегда будет стремиться к ней. Тем самым знание признавалось в качестве условия — и притом необходимого —■ для добродетельной жизни, но вместе с тем и само искание знания оказывалось деятельностью, безусловно, благой. В последующей истории философской мысли выдвигались различные трактовки того, что есть знание и чем должен направляться процесс познания, и, хотя менялись те практические акценты, с которыми связывалось обладание знанием, истиной (вспомним хотя бы бэконовское «знание — сила»), неизменной оставалась эта, безусловно, необходимая благость истины. Пожалуй, наиболее яркое выражение такая оценка знания нашла у просветителей и философов-утопистов, которые прямо связывали все человеческие и общественные пороки с невежеством и видели в его искоренении первейшее и достаточное условие для создания идеального социального устройства.
Формирование науки в новое время было обусловлено совместным действием множества
359


факторов и причин, и далеко не последнюю роль в этом процессе сыграло то, что научное познание все более утверждалось как морально одобряемый род деятельности. И сегодня, когда социальные функции науки быстро умножаются и разнообразятся, когда непрерывно увеличивается число каналов, связывающих науку с жизнью общества, обсуждение этических проблем науки остается одной из важных форм выявления и анализа ее изменяющихся социальных и ценностных характеристик. Однако ныне попытки дать недифференцированную, суммарную этическую оценку науке как целому оказываются — независимо от того, какой бывает эта оценка, положительной или отрицательной,— все менее достаточными и конструктивными. Те стадии развития науки и социально-культурного развития, когда можно было оспаривать необходимость самого существования науки как социального института, ушли в прошлое. Именно этим объясняется бесперспективность нео- руссоистских и антисциентистских течений общественной мысли.
Из сказанного не следует, что наука больше вообще не может быть объектом этической оценки, что остается лишь слепо поклоняться научно-техническому прогрессу, по возможности адаптируясь к его многообразным и не всегда благоприятным для человека последствиям. Вопрос в том, что такая оценка должна быть более дифференцированной, относящейся не только к науке в целом, но и к отдельным направлениям и областям научного познания. Именно здесь морально-этические суждения ученых и общественности не только могут играть, но действительно играют серьезную и конструктивную
360


роль. Осознание этого, как мы видели, не пришло к ученым сразу: оно явилось итогом длительного исторического развития, принесшего не только успехи и надежды, но и поражения и разочарования.
Говоря об этом — порой горьком и трагическом — опыте, следует подчеркнуть, что он задал существенно иные измерения обсуждению социально-этических проблем науки, заставил совершенно по-новому поставить вопрос о границах между «внутренней» и «внешней» этикой науки. Со всей очевидностью выясняется, что «внутренняя» этика науки сама по себе не в состоянии дать ученым надежный компас, позволяющий придерживаться правильного направления в океане неизведанного, не отклоняться от устремлений самой науки, от ее гуманистического предназначения. Немецкий физик М. Борн, говоря об этом в своих воспоминаниях, отмечал, что если с личной точки зрения занятие наукой дало ему удовлетворение и радость, то «в реальной науке и ее этике произошли изменения, которые делают невозможным сохранение старого идеала служения знанию ради него самого... Мы были убеждены, что это никогда не сможет обернуться злом, поскольку поиск истины есть добро само по себе. Это был прекрасный сон, от которого нас пробудили мировые события» 1.
Здесь имеются в виду, разумеется, достаточно хорошо известные события современной истории, прежде всего американские ядерные взрывы над японскими городами. Мы уже говорили, что после этих событий вопросы о воздействии
1 Борн М. Моя жизнь и взгляды. М., 1973, с. 130. 361


научных открытий на жизнь общества, о социальных последствиях научно-технического развития становятся объектом постоянного и пристального внимания прогрессивных ученых, активно включающихся в борьбу за мир, за разоружение.
Развернувшееся с начала 60-х годов экологическое движение пробудило в общественном сознании беспокойство в связи с растущим загрязнением среды обитания и истощением естественных ресурсов планеты, общим обострением глобальных проблем. Нам сейчас важно отметить, что именно социальная ответственность ученых явилась тем исходным импульсом, который заставил сначала их, а затем и общественное мнение осознать серьезность ситуации, угрожающей будущему человечества. В этом случае ответственное отношение ученых заявило о себе еще до того, как положение дел в целом стало непоправимым. Кроме того, если в первом случае непосредственно вовлеченными в трагическое развитие событий оказались представители лишь некоторых областей физики, то экологическое движение оказалось, по сути дела, общенаучным, затронувшим представителей самых разных разделов естественных, общественных и технических наук. Примечательно также и то, что ученые вовлечены в экологическое движение не только своими общественными, но и сугубо профессиональными, собственно научными интересами. Достаточно напомнить, что разнообразным сторонам проблемы «человек и среда его обитания» посвящена внушительная доля современных научных исследований, причем не только прикладного, но и фундаментального характера. Социальная ответственность ученых,
362


как мы видим, оказывается не таким уж внешним фактором по отношению к тенденциям развития науки, отдельных дисциплин и исследовательских направлений.
Отметим, наконец, еще один эпизод, о котором подробно говорилось в предыдущих главах. Мы имеем в виду развитие событий в генной инженерии. В этом случае предметом обсуждения стали этические нормы и регулятивы, которые могли бы оказывать воздействие как на направленность, так и на сам процесс исследования.
Рассмотренные примеры свидетельствуют о том, что этические проблемы науки становятся все более конкретными и резко очерченными, а этическое самосознание ученого выступает (хотя, конечно, далеко не всегда в явном виде) не каким-то необязательным «добавком» к его профессиональной деятельности, а одним из составных ее элементов. Проблемы этики науки не только конкретизируются, но и в определенном смысле универсализируются — они возникают в самых разных сферах научного познания, так что в принципе нет области науки, которая была бы гарантирована от столкновения с этими далеко не простыми проблемами.
Характерными в этом отношении являются дискуссии, ожидания и опасения, вызванные развитием микроэлектроники и информатики, того, что нередко называют «компьютерной революцией». Бурный прогресс кибернетики и вычислительной техники, широкое внедрение роботов и компьютеров, проникающих не только в производство, но и в самые разные сферы жизни человека и общества, ставят немало неожиданных и острых вопросов о свободе и суверенности личности, о судьбе демократических обществен¬
363


ных институтов 1. Многие из этих вопросов со свойственной ему прозорливостью предвидел еще основоположник кибернетики Н. Винер.
Ныне, когда ученые и философы обращаются к осмыслению перспектив, связанных с вступлением человеческого общества в век роботов и информатики, они говорят при этом о необходимости «высокого соприкосновения». Имеется в виду, что новому, более высокому уровню технологии производства должна соответствовать новая, более высокая ступень развития общества и самого человека в их взаимодействии с природой.
В какой-то мере параллельно с развитием информатики и робототехники шло развитие биотехнологии, пока они не пересеклись, открывая новые перспективы и новые технологические возможности для человечества. Конечно, само возникновение кибернетики определялось эвристическим использованием аналогии «человек — машина», а изучение многих физиологических механизмов умственной деятельности человека легло в основу конструирования все более совершенных поколений ЭВМ, включая роботы и попытки создания «искусственного интеллекта». И все же подлинная биологизация технологии производства, соединяемая с микроэлектроникой в новых поколениях ЭВМ,— дело последнего десятилетия и в несравненно большей степени перспектива, открываемая новейшей революцией в науке о жизни, которая началась в связи с бурным прогрессом физико-химической биологии и молекулярной генетики, приведшим
1 Ряд социально-этических проблем компьютеризации обсуждается, например, в кн.: Смолян Г. Л. Человек и компьютер. М., 1981.
364


к возникновению генной инженерии. На последующих стадиях этого этапа научно-технической революции, когда наука в подлинном смысле вступит в «век биологии», станут возможными новые открытия на стыке микроэлектроники и генной инженерии, которые приведут, как считают многие ученые, к созданию новой отрасли — биоэлектроники, что сделает возможным конструирование новых человекомыслящих систем.
Какие это будет иметь последствия для самого человека и общества, в котором он живет, и какие реальные, не требующие отлагательства социальные и человеческие проблемы возникают в связи с этим уже сегодня?
Буржуазные футурологи полагают, что индустриальное общество капиталистического типа неизбежно превратится в «информационное», в котором будут решены основные проблемы и противоречия, раздирающие сегодня мир капитализма. Однако подход, ограничивающийся мерами в рамках существующих капиталистических структур, вряд ли соответствует сложности социально-экономических проблем, которые возникают в связи с широким использованием сегодня и в будущем новой технологии производства, затрагивающим сферу производственных отношений и всей системы социальных взаимосвязей. Это определяет поэтому не только оптимистическую, но и пессимистическую направленность многих западных прогнозов, включая технократическую футурологию.
Хотя во многих теоретических построениях футурологического типа не обходятся реальные проблемы и содержится понимание необ¬
365


ходимости «высокого соприкосновения» новой технологии с общественными структурами, однако выводы делаются при этом в лучшем случае социал-реформистские 1в Конечно, они во многом отличаются от откровенно апологетических, поэтому утопия «информационного общества», хотя и в превратной форме, отражает реальные альтернативы будущего человеческой цивилизации. Вместе с тем, обращаясь к новой технологии и ее воздействию на развитие общества, она пытается проложить такой социальный путь в будущее, который исключал бы социалистическую и коммунистическую перспективу. Тем самым она уводит общественную мысль от реального «социального соприкосновения» высокого уровня, в котором нуждается новая технология сегодня и в будущем. Ей действительно нужны новое общество и новая цивилизация, идущие на смену капитализму. И таким обществом, и такой цивилизацией выступает коммунизм, этапом на пути становления которого является социализм.
1 Так, на симпозиуме «Коэволюция и век роботов» (Париж, 1984 г.), который был организован Институтом жизни на базе Центра системных исследований и новейшей технологии (CESTA), директор этого центра Ж. Робин в своем докладе, содержавшем интересные факты и мысли, касающиеся развития новой технологии, сделал вывод о том, что для ликвидации отрицательных социально-экономических последствий новой технологии необходимо «спроектировать новое общество», которое должно дифференцироваться в социальном плане не по традиционным классам, а по степени адаптации тех или иных групп людей к новой технологии. Такая адаптация, считает Ж. Робин, нужна и в международном масштабе. Подобные выводы были сделаны и в ряде других докладов и выступлений на симпозиуме.
366


Социалистическое общество в полной мере оценивает революционные возможности и социальные последствия применения микроэлектроники, информатики и биотехнологии. Оно открывает широкий простор для такого применения и вместе с тем по самому существу своему в наивысшей степени соответствует этой новой технологии, нуждающейся в том, чтобы в движение приводились (причем на плановой основе) огромные общественные фонды, а не частнособственнический капитал, пусть и превосходящий на определенном историческом отрезке времени материальные ресурсы социализма. Социалистическое общественное устройство позволяет в максимальной степени использовать основной потенциал новой технологии — ее трудосберегающий характер, причем это не влечет за собой неизбежное для капитализма увеличение безработицы.
В этом главное преимущество социализма и фундаментальная основа его «высокого соприкосновения» с новой технологией. Социалистические страны в последние годы предпринимают энергичные усилия для интенсификации общественного производства путем внедрения в него достижений научно-технического прогресса, в том числе и прежде всего микроэлектроники, информатики и биотехнологии. Решения ЦК КПСС и Советского правительства, относящиеся, в частности, к развитию микропроцессорной техники, производству роботов и обеспечению прогресса биотехнологии, дали мощный стимул для продвижения вперед на новом этапе НТР. В новой редакции Программы КПСС говорится о том, что в ближайшие годы «во все более широких масштабах будут
367


проводиться электрификация, химизация, роботизация, компьютеризация производства, применяться биотехнология»
Преимущество социализма заключается еще и в том, что он обеспечивает широкую кооперацию многих стран, находящихся на разных уровнях научно-технического развития, в производстве и внедрении новой технологии. Если в мире капитализма наблюдается все возрастающая конкуренция, в частности между японскими монополиями, занятыми производством новой технологии, и монополиями США, а также «объединенной» Западной Европой, то социалистическое содружество добивается тесного взаимодействия и взаимопомощи отдельных стран в осуществлении научно-технического прогресса и внедрении его результатов в общественное производство. Об этом говорилось на XXVII съезде КПСС, и это нашло последовательное воплощение в Комплексной программе научно-технического прогресса стран — членов СЭВ до 2000 года. Присущие социализму преимущества, разумеется, не реализуются сами собой, а требуют энергичных усилий, творческого подхода, умения преодолевать инерцию и консерватизм, тормозящие порой проявление того, что заложено в самой природе нового общества. Кроме того, большое значение имеет все то, что прямо зависит от человеческого фактора. Это еще раз обращает нас к более общей проблеме, связанной с развитием самого человека, включая ее этические, нравственные аспекты.
«Высокое соприкосновение» новой техноло-  11 	Программа Коммунистической партии Советского Союза, с. 27.
368


гии предполагает высокий уровепь культуры, творческих сил человека в их целостном, гармоническом виде. Наконец, оно необходимо должно включаться в новую «шкалу ценностей», исходящую из нового понимания смысла человеческой жизни и оценки всего, включая самую новую технологию, в соответствии с тем, что человек, его развитие — «мера всех вещей» и «самоцель» истории.
И в этой области социализм демонстрирует свои принципиальные преимущества. «Человеческое соприкосновение» новой технологии, ее гуманистическая оценка, исходящая из тех возможностей, которые она открывает для целостного, гармонического развития человека- творца, в наибольшей степени совпадают с главной, основной ценностной ориентацией нового общества — заботой о человеке с его растущими духовными потребностями.
Это приобретает особый смысл, когда человеческая цивилизация вступает в век микроэлектроники, информатики и биотехнологии. Возникают острейшие социальные и человеческие проблемы, относящиеся к пониманию и способности реализовать возможности новой технологии и не утратить смысла человеческого существования в мире роботов, все более «вытесняющих» человека из непосредственного участия в производстве, освобождающих его не только от рутинных, утомительных трудовых операций, но и таких, которые машина попросту делает лучше, чем человек. На Западе это становится зачастую предметом разного рода социально-философских экспериментов, перед которыми бледнеет фантазия даже автора самого понятия «робот» — К. Чапека, так ярко и ра¬
13 Заказ № 6185
369


зоблачительно проявившаяся в его драме «R.U.R.» («Рассумовские универсальные роботы»). Сегодня в ход идут и классические антиутопии, и новейшие мифы, призванные либо запугать человека, растерянного и отчужденного от общества, не понимающего, в частности, смысла и значения новой технологии, либо вселить в него неумеренные надежды и иллюзии, ограничив их сферой чистого потребительства. Например, следуя предсказаниям канадского социолога М. Маклюэиа, говорят о «гибели гуманизма», причем средства массовой информации («медиа») характеризуются как такие, которые производят глубокие изменения в самой человеческой природе. «Медиа» и технология рассматриваются как физическая, овеществленная реальность культуры, а идеология — как всего лишь украшение, «официальный мундир», в который рядятся «медиа». Обсуждается возможность под влиянием «медиа» изменять даже человеческую физиологию, ее органическую реальность. В новых формах, с использованием невиданных возможностей микроэлектроники и биотехнологии, в частности генной инженерии, возрождаются неоевгениче- ские идеи о «фабрикуемом человеке» (Homo sapientissimus) и даже... «биокиборге» (Machina sapiens).
Вместе с тем растет осознание — зачастую, как это уже отмечалось, в абстрактно-утопической форме — необходимости «высокого соприкосновения» новой технологии с человеком и гуманистическими ценностями нового типа, такими, которые не дает и не может дать капитализм, но которые составляют основу коммунистической цивилизации, Так, подчеркива¬
370


ется значение социально-психологических й культурно-нравственных проблем, связанных с процессом роботизации, причем, хотя само понятие «высокое соприкосновение» («касание») в узком его значении характеризует именно взаимодействие «человек — машина», в котором компьютер как «деликатная» машина «требует» многого от человека, включая отказ от ряда привычек (курение и пр.), речь идет зачастую и о таких необходимых явлениях, как рост профессиональных знаний, общей культуры человека, его нравственных качеств. Это было также предметом постоянных обсуждений и на уже упоминавшемся симпозиуме «Коэволюция и век роботов». При этом ставится даже вопрос о создании новой области так называемой «прикладной философии» — «компьютерной этики», которой уже сегодня посвящаются различного рода конференции, симпозиумы, открываются исследовательские центры, организуются курсы лекций во многих институтах Запада 1.
1 О том, что такое «компьютерная этика», можно судить, например, по подборке материалов на эту тему в январском номере журнала «Метафилософия» (Meta- philosophy, 1984, vol. 15, № 1, р. 64—76). Сюда включаются вопросы преступлений, осуществляемых с помощью компьютеров, сохранения личных свобод и ответственности ученых и техников, занятых разработкой и применением ЭВМ, и т. п. Вопросы эти остро возникли, в частности, в США в связи с проектами создания единого банка данных, содержащего различного рода информацию о каждом гражданине. Конгресс США вынужден был отклонить этот проект, вызвавший широкий протест общественности. Однако практически все это используется, например, в ходе полицейской слежки, включая политическую.
13*
371


У многих проницательных ученых Запада растет убеждение, что существующие экономические модели не могут отразить ситуацию во всей ее сложности, что модель нового типа должна включать не только нематериальный информационный сектор, но и другие нематериальные стороны человеческой деятельности, как и ее взаимодействие с окружающей средой К
На это обращает внимание и американский социолог А. Тоффлер в книге «Третья волна» 1 2, а в особенности авторы доклада Римскому клубу «Микроэлектроника и общество», когда они говорят о человеческих аспектах внедрения новой технологии, отмечая здесь не только плюсы, но и минусы (контроль и наблюдение не только за поведением, но и за мыслями людей; возможность появления новой технократической элиты; изоляция и отчуждение индивидов «с утратой человеческого достоинства и самоуважения» и т. д.3 Авторы пытаются противопоставить этому нарисованную ими «прекрасную утопию», однако они и сами понимают, что существует сомнение, сможет ли человек как существо творческое и дальше развиваться и противостоять вырождению без необходимости трудиться. А именно последнее, по их мнению, окажется лишь «привилегией для избранных» в связи с роботизацией производства.
Конечно, все это действительно утопия, только не такая прекрасная, как думают авторы, если учесть реальности капиталистического общества. Только глубокие социальные преобразования его в направлении социализма и коммунизма как «истинно человеческого»
1 Piaties A. Innovation, information and long-term growth.— Futures, 1981, vol. 13, № 15.
2 Toffler A. The Third Wave. N. Y., 1980.
3 Microelectronics and Society: For Better or for Worse. A Report to the Club of Rome. Oxford, 1982, p. 29.
372


(К. Маркс) общества могут решить гуманистические проблемы, обостряющиеся в связи с широким внедрением в производство новой технологии.
Человек в этом обществе вступает в «век человека», и он не «вытесняется» из производства как «ненужный» для него элемент, пополняя армию безработных, а получает все большую возможность творчески включаться в него и в подлинном смысле слова подчинять его своим материальным и духовным потребностям, развивать свои способности, в том числе и за пределами производства, которое переходит к машинам. Такая творческая деятельность целостного, гармонически развитого человека позволяет ему полноценно осуществлять и «высокое соприкосновение» с любой новой или новейшей технологией, а следовательно, на этой основе и с природной средой.
Учитывая все сказанное, мы не вправе говорить о том, что этические проблемы являются достоянием лишь отдельных областей науки, что их возникновение есть нечто исключительное и преходящее, внешнее и случайное для развития науки. То, что они становятся неотъемлемой и весьма заметной стороной современной научной деятельности, является, помимо всего прочего, одним из свидетельств развития самой науки как социального института, ее все более возрастающей и все более многогранной роли в жизни общества и вместе с тем одним из показателей развитости общества. Отсюда и глубокое различие в содержании дискуссий по этим проблемам: общество, находящееся на более высокой стадии развития, подходит к науке совсем с другими нравственно-этическими
373


критериями и требованиями, чем общество, еще не достигшее этой стадии.
Мы уже говорили о том, что этические основания всегда были необходимы для научной деятельности. До тех пор, однако, пока результаты этой деятельности лишь от случая к случаю оказывали влияние на жизнь общества, можно было удовольствоваться тем, что знание вообще есть благо, и поэтому сами по себе занятия наукой, имеющие целью приращение знаний, представляют собой этически оправданный вид деятельности. В современных же условиях достаточно отчетливо обнаруживается односторонность этой позиции, как и вообще абстрактность постановки вопроса о том, является ли наука изначально невинной или изначально греховной.
Было бы, конечно, заманчиво решить все этические проблемы науки раз и навсегда, разработав, например, некий всеобщий кодекс научной этики — такого рода проекты сейчас предлагаются и обсуждаются, и мы уже вскользь говорили об этом. Отметим, что наряду с разработкой подобного рода кодексов ныне часто принимаются документы и рекомендации более общего плана, определяющие исходные социально-этические установки и принципы научной деятельности (например, принятые на XVIII сессии Генеральной конференции ЮНЕСКО в 1974 г. «Рекомендации о статусе научных работников», многие документы такого рода, появляющиеся на Пагуошских конференциях и др.).
Все эти усилия ученых сами по себе весьма примечательны, поскольку они отражают растущее чувство их социальной ответственности.
374


Однако, как показывает практика, своеобразие конкретных ситуаций, в которых перед ними возникают этические проблемы, настолько значительно, что здесь едва ли возможен единый свод готовых решений. (То же самое, впрочем, относится не только к науке; никогда еще в истории не было универсальных кодексов поведения, которые освобождали бы человека от необходимости самому делать моральный выбор в разнообразных жизненных ситуациях и от ответственности за этот выбор.)
К сказанному стоит добавить, что сам прогресс науки расширяет диапазон таких проблемных ситуаций, в которых нравственный опыт, накопленный человечеством, оказывается недостаточным. Напомним хотя бы о том, с какой остротой встал вопрос об определении момента смерти донора в связи с успехами экспериментов по пересадке сердца и других органов; этот же вопрос возникает и тогда, когда у необратимо коматозного пациента с помощью технических средств поддерживается дыхание и сердцебиение. Так, в США после ряда случаев отключения с согласия родителей жизнеподдерживающих устройств у обреченных детей этим вопросом занялась комиссия по изучению этических проблем в медицине, биомедицинских и поведенческих исследованиях. Комиссия пришла к выводу, что пациентов, находящихся в постоянном коматозном состоянии, нельзя считать мертвыми и что смерть — это необратимое прекращение кровообращения или дыхания либо необратимое прекращение всех функций мозга.
Ныне под воздействием экспериментов с человеческими эмбрионами столь же острым ста¬
375


новится вопрос о том, с какого момента эмбрионального (или же постэмбрионального) развития развивающееся существо следует считать ребенком со всеми вытекающими из этого последствиями. Как отмечает французский правовед Ж. Робер, из-за отсутствия ясности в вопросе о «правовом статусе» эмбриона возникают спорные ситуации: непонятно, должен ли эмбрион рассматриваться как нечто самостоятельное либо же просто как часть организма матери К Во Франции, к примеру, закон признает за зачатым ребенком некоторые права; существуют, однако, различные мнения относительно того, с какого момента эмбрион становится субъектом права. Ссылаясь на мнение Французского национального консультативного комитета по этике в науках о жизни и здравоохранении, Ж. Робер выступает против использования эмбрионов в коммерческих или промышленных целях, а также для разного рода экспериментов.
В этой связи необходимо подчеркнуть, что при всей важности и актуальности дискуссий по социально-этическим проблемам науки, самих по себе их недостаточно для более глубокой разработки этики науки как особой области исследования. В ходе этих дискуссий, в характере их протекания обнаруживается некоторый перекос: очень часто дело ограничивается простым провозглашением собственной позиции, высказыванием тех или иных эмоцио-  11 Robert T. La révolution biologique et génétique face aux exigences du droit.— Revue du droit public et la science politique en France et à l’étranger, 1984, N 5, p. 1255—1300,
376


нальных суждений, убеждений и оценок без сколько-нибудь убедительного их обоснования.
Выдвижение различных точек зрения по проблемам этики науки, вне всякого сомнения, необходимо. Однако на сегодняшний день такого подхода, на наш взгляд, явно недостаточно, пока эти точки зрения противостоят друг другу чисто внешним образом. Для их реального и продуктивного сопоставления, для их конструктивной критики требуется другой подход — аналитическое расчленение и исследование той обширной и многообразной совокупности проблем, которую мы выделяем и обозначаем как этические проблемы науки.
После того как различные позиции заявлены и противопоставлены, т. е. задана сфера обсуждения, мы будем обречены топтаться на месте, если не попытаемся продвинуться вглубь, в направлении содержательного анализа и противоборствующих позиций, и, главное, самих проблем, на почве которых обозначились эти позиции. Но такая работа, естественно, является специализированной, так что подобное продвижение вглубь с неизбежностью влечет за собой определенное сужение круга тех, у кого это вызывает интерес и кто может достаточно квалифицированно участвовать в этом движении.
Одно из непременных условий для более конкретного, основательного изучения проблем этики науки — выявление и рассмотрение эмпирического материала, представляемого развитием науки. Изучение эмпирического материала позволит делать какие-то обобщения, отделять то, что характерно для данной конкретной ситуации и для данной конкретной
377


области научного знания, от того, что имеет более широкий смысл, выявлять взаимосвязи и закономерности и т. п. — короче, подойти к проблематике так, как обычно это делается в науке. Именно на таком пути происходит формирование этики науки как специфической научной дисциплины.
Рассматриваемая в качестве особой научной дисциплины, этика науки не может ставить своей целью выработку пригодных для любого частного случая предписаний — ведь при этом она претендовала бы на то, чтобы решать за ученого те этические проблемы, с которыми он сталкивается. По нашему мнению, ее исходная задача — это не столько решение, сколько выявление и четкая постановка этических проблем и противоречий, возникающих в научной деятельности, обнаружение социальных истоков и корней этих проблем, не столько предписывание ученому тех или иных стандартов поведения, сколько критический анализ и обоснование этических норм, которыми реально руководствуются ученые. В конечном счете речь идет об исследовании этического содержания, пусть и не всегда выступающего в явном виде, но так или иначе наличествующего в научной деятельности.
В этом отношении этика науки сходна с методологией науки, которая давно уже отказалась от претензий на то, чтобы давать рецепты для желающих делать открытия, и ограничивает себя анализом и обоснованием методов и процедур, применяемых в науке, а также тех подчас далеко не очевидных предпосылок, которые лежат в основе той или иной стадии развития научного знания. Изучение норм на¬
378


учной деятельности, таких, как исторически изменяющиеся стандарты доказательности и обоснованности знания, образцы и парадигмы, на которые ориентируются ученые, является одной из ведущих, если не самой ведущей темой современной методологии науки. Нормативная структура научной деятельности, рассмотренная, разумеется, под специфическим углом зрения, представляет собой объект изучения и в этике науки.
Намеченная нами параллель между методологией и этикой науки может быть продолжена. Подобно методологии, этика науки становится одной из форм оценки ученым содержания, человеческого смысла и направления собственной деятельности. Как и методология, претерпевшая эволюцию от рассмотрения всеобщего, раз и навсегда заданного идеала научного знания и способа его достижения к анализу конкретных методов познания и конкретных познавательных ситуаций, этика науки уже не может сегодня ограничиваться универсальными, относящимися ко всему научному познанию в целом, констатациями типа «наука есть добро», «наука нравственна» или «наука нейтральна по отношению к нравственности» и т. д.
Вопросы этики, как и вопросы методологии, непосредственно стоят перед конкретным исследователем как таковым, а не просто как перед представителем сообщества ученых, и требуют решений без апелляций к «науке вообще», как вопросы, относящиеся к нему лично. И подобно тому как не должно вводить в заблуждение подчеркнутое, декларируемое тем или иным ученым пренебрежение к философ¬
379


ской и методологической проблематике, точно так же не следует из невнимания некоторых, пусть даже достаточно многочисленных, ученых к этическим проблемам делать вывод об отсутствии глубокой внутренней связи между наукой и нравственностью. Отметим далее, что в обеих сферах исследования определяющее значение имеет вопрос о том, как именно понимается наука, каков «образ науки», на который явно или неявно опирается тот или иной исследователь этих проблем.
Если, например, наука рассматривается только как сложившаяся к данному моменту времени система соответствующим образом обоснованных знаний, то в этом случае индивидуальный ученый выступает лишь как безликий агент, через посредство которого действует объективная логика развития науки. Этот агент — познающий субъект — осуществляет познавательное отношение к действительности, что предполагает с его стороны «чистое», совершенно незаинтересованное и бесстрастное изучение познаваемого объекта. Подобное истолкование науки позволяет, конечно, решать определенный круг познавательных и методологических проблем, но круг этот отнюдь не безграничен; дело в том, что понятие «чистого» познавательного отношения, на которое опирается такая трактовка науки и научного познания, является абстракцией и, как всякая абстракция, может давать лишь одностороннее представление о рассматриваемом при ее помощи объекте. Смысл же этой абстракции, как мы отмечали ранее, состоит в том, что она позволяет при анализе познавательной деятельности отвлечься от ее ценностных, в том
380


числе от этических, моментов. Благодаря этому мы получаем упрощенную картину науки, которую можно сравнить с проекцией объемной фигуры на плоскость. Но отождествлять эту проекцию с самой фигурой может лишь тот, кто знает науку только по гладкому изложению в учебнике или по сухим формулам современной научной статьи.
Если абстракция познавательного отношения начинает рассматриваться как выражающая специфику научного познания мира, что характерно, например, для неопозитивизма, то мы, естественно, лишаемся основания апеллировать при анализе пауки к нравственным критериям. Очевидно, что при таком понимании науки вопрос о социальной ответственности ученого в значительной степени устраняется — место социальной ответственности занимает логика развертывания безличного познавательного отношения. Эта логика оказывается неким неумолимым и слепым механизмом, однозначно обусловливающим познавательную деятельность ученого; на нее, а не на него (и, следовательно, ни на кого конкретно) в таком случае возлагается и вся мера ответственности.
Сказанное не означает, что процесс развития науки не обладает своей внутренней логикой или что получение объективного знания о мире не является одной из главных ценностей, ориентирующих познавательную деятельность ученого. Речь идет о том, что эта логика реализуется не вне ученого, не где-то над ним, а именно в его деятельности. Каждое значительное научное достижение, как правило, открывает целый спектр новых путей исследования, о которых до него едва ли можно было дога¬
381


дываться, стало быть, логика развития науки не так прямолинейна и очевидна, и уж, во всяком случае, она не является однозначной. Она задает предпосылки и условия протекания творческой деятельности ученого, но никоим образом не отменяет ее. В конце концов, подчеркнем еще раз, научное знание порождается не самой по себе абстракцией «познавательного отношения», а вполне конкретной научной деятельностью, которую осуществляют реальные исследователи и исследовательские коллективы. А эта деятельность, будучи деятельностью человеческой, является тем самым и объектом этической оценки.
Таким образом, дилемма «объективная логика развития науки или социальная ответственность ученого» оказывается некорректно поставленной — ни один из членов этой оппозиции не отменяет другого. Аргументы, с помощью которых они противопоставляются друг другу и на место социальной ответственности ставится объективная логика, при всей их видимой естественности опираются не столько на само по себе реальное положение дел, сколько на определенное — и притом, как мы видели, одностороннее — истолкование науки и научного познания. Но тем самым теряют убедительность и расхожие доводы такого, например, характера: «Если этого не сделаю я, то сделает кто-то другой»; ведь если все-таки это сделаю я, то именно я (а не объективная логика и не кто-то другой) буду и ответственным за это.
Характерно, кстати, что подобные доводы едва ли будут сочтены оправданием в том случае, когда речь идет об ошибках в методике проведения эксперимента или в доказательстве. Ко¬
382


нечно же всегда существует возможность ошибок; это, однако, не освобождает от критики того, кто совершает ошибку. Более того, нормы, которые функционируют внутри научного сообщества и определяют профессиональные взаимоотношения между учеными, идут в этом смысле еще дальше: «Говорится, что «ученый —это человек, проявляющий склочный интерес к работе соседа». Отсюда вытекает также полная личная ответственность, лежащая на каждом ученом: он не может оправдать ошибку в своей работе, сославшись на то, что позаимствовал ее у другого, поскольку с самого начала он должен был быть надлежащим образом скептически настроен по отношению к чужой работе» К
Наряду с только что рассмотренной дилеммой в современных дискуссиях по этике науки, в чем мы уже имели немало возможностей убедиться, часто встречается и другая. В этом случае место объективной логики занимают столь же анонимные социальные силы. Утверждается, что наука сама по себе этически нейтральна, а антигуманное использование ее достижений целиком и полностью обусловлено теми или иными социальными силами. Конечно, в значительной мере эта аргументация справедлива, однако и в этом случае, на наш взгляд, вопрос о социальной ответственности науки и ученого нельзя сбрасывать со счетов.
Обратимся к конкретному примеру, который приводился ранее. В конце 1978 г. в печати сообщалось о том, что в Англии родился первый
1 Парсонс Т., Сторер Н. Научная дисциплина и диф¬
ференциация науки.— В кн.: Научная деятельность:
структура и институты, с. 39.
383


в мире «пробирочный» ребенок. Процесс оплодотворения был совершен в пробирке, а затем начавший развиваться зародыш был имплантирован в утробу женщины, которая из-за дефекта половых путей не могла иметь естественной беременности. Насколько известно, зачатая в пробирке девочка Луиза Браун пока развивается нормально, и группу английских ученых, проводящих этот эксперимент, можно было бы поздравить с удачным результатом их многолетней работы. Тем не менее на протяжении многих лет это исследование сопровождалось острыми дискуссиями о том, насколько этически оправданы цели и методы проведения экспериментов; дискуссии не утихли и сегодня К Достаточно представить себе, например, в каком щекотливом положении окажутся исследователи, если с течением времени у ребенка вдруг обнаружатся какие-либо серьезные дефекты или расстройства, связанные, возможно, со столь необычным ходом его эмбрионального развития.
На конференции «Последние достижения биологии и медицины: их социальные и этические последствия» (Париж, 1972 г.) с докладом о проводимых им и его коллегами экспериментах такого рода выступил английский биолог Р. Остин. Мы не будем разбирать все доводы, выдвинутые Остином и .его многочисленными оппонентами, остановимся лишь на одной линии в его аргументации. Он считает, что опасности злоупотребления научными достижениями исходят не от науки, а от эксплуатации науки промышленностью, ориентирующейся на получение  11 Science and Moralitv. New Directions in Bioethics. Lexington « Toronto, 1982.
384


прибыли. Поэтому ни наука в целом, ни отдельные ученые не несут ответственности за негативные последствия своей работы и не должны руководствоваться в ней этическими соображениями. Эти соображения затрагивают не сферу исследований, а сферу приложений науки.
Верно, конечно, что эксплуатация науки в погоне за прибылью, так же как и использование ее в интересах милитаристских кругов, определяется не самой наукой, а господствующей в буржуазном обществе системой социально-экономических и политических отношений. Но из этого не следует, что с ученого снимается всякая ответственность за то, каким образом и кому служат результаты его исследований. Ведь в конце концов сам Остин живет и работает именно в таком мире, в котором погоня за прибылью ведет к антигуманному использованию достижений науки, и сам он отлично понимает, какие социальные силы могут воспользоваться результатами его научной работы. И в подобных условиях отрицание ответственности пауки перед обществом, как и личной ответственности ученого, фактически оборачивается пособничеством этим силам. Тот, кто отказывается рассматривать вопрос о социальной ответственности, ссылаясь на действие анонимных социальных сил, не в состоянии тем самым переложить бремя нравственного выбора и ответственности за выбор на эти силы — ведь самим своим отказом он уже производит выбор, и этот-то акт выбора и подлежит этической оценке. В конечном счете каждый научный результат — независимо от того, какое практическое применение он получает,— представляет собой вклад конкретного ученого, конкретного коллектива, да и сами соци¬
385


альные силы действуют через посредство Конкретных людей.
Здесь полезно будет еще раз вспомнить о том, что Нюрнбергский трибунал признал ответственными тех врачей и ученых, которые «во имя прогресса науки» проводили бесчеловечные эксперименты над узниками гитлеровских концлагерей. Не освободило их от ответственности и то, что они называли себя только орудием в руках нацистского режима. Разумеется, в данном случае речь шла о юридической, а не моральной ответственности, но значит ли это, что их эксперименты были нейтральными с этической точки зрения?
Образ науки, лежащий в основе аргументации того типа, которую приводит Р. Остин, во многом, по-видимому, сходен с рассмотренным нами ранее. И при таком подходе познавательный момент в научной деятельности противопоставляется ценностно-этическим моментам, хотя здесь больше подчеркивается инструментальная, прагматическая, а не истинностная сторона научного знания. В результате же, если эту линию рассуждений провести последовательно, научная деятельность выступает как деятельность несамостоятельная, служебная, вторичная. Что касается ученого, то в этом случае он не может быть ответственной pi суверенной в своих действиях личностью, а превращается в пособника социальных сил. Впрочем, до такого вывода сторонники этой позиции обычно не доходят, поскольку он явно противоречит не только внешней, но и внутренней этике науки. Действительно, статус и авторитет ученого в пределах научного сообщества определяются прежде всего именно его лр1чным вкладом в развитие той или иной
386


дисциплины — он, таким образом, оказывается ответственным за то, что им сделано. И, как хорошо известно, эта норма является мощным стимулом в деятельности ученого.
Итак, мы можем сделать вывод, что и в дилемме «социальные силы или ответственность ученого» обе возможности не исключают друг друга. И в этом случае их резкое противопоставление опирается на вполне определенное и опять-таки одностороннее истолкование науки и научного познания. Говоря об этом, мы не имеем ни оснований, ни намерения абсолютизировать или считать всемогущим чувство социальной ответственности ученых — ведь такая абсолютизация была бы чревата той же самой односторонностью. Речь идет лишь о том, что социальная ответственность представляет собой одну из внутренних, исконных реалий мира науки, из чего вытекает обоснованность этики науки как специфической научной дисциплины.
Хотелось бы в этой связи привести слова одного из видных деятелей современной науки, обладавшего особенной чуткостью по отношению к этической и гуманистической проблематике, академика В. А. Энгельгардта. «Нет сомнения,— писал он,— что в случае глобальных проблем, кризисов ученым не раз придется обращаться к своей совести, призывать чувство ответственности, чтобы найти правильный путь преодоления возникающих угроз. И, разумеется, дело общественной совести ученых мира, общей ответственности — всемерно бороться с причинами, вызывающими вредные, губительные последствия, направлять научные поиски на исправление вреда, который сама наука, не взвесив и не учтя возможных последствий, могла принести и тем
387


самым оказаться причастной к возникновению тех или иных глобальных проблем. И не чем иным, как капитуляцией, следует считать встречающуюся в последнее время своеобразную форму реакции на возникающие перед ответственностью ученого трудные решения. Это находит свое выражение в выдвижении лозунгов «контрнауки» («counter science») и «контркультуры» с призывом приостановить поступательное движение научного исследования.
Можно признать, что в язвах, поражающих и разъедающих тело современного западного общества, повинны в определенной степени и ученые, даже если это выражается в их неучастии, в стремлении уйти от ответственности, так сказать, в новой форме «невмешательства» сочленов мирового сообщества ученых. Многие из нас, старшей возрастной прослойки, помнят, какие плачевные плоды принес злополучный принцип невмешательства в области международной политики, который привел в дни Мюнхена к пожару второй мировой войны. Он несет в себе дурные семена, когда становится нормой поведения ученого.
Надо приветствовать движение за коллективную ответственность ученых... В развитии этого движения мы видим важную форму проявления учеными своей ответственности в периоды, характеризующиеся особенно широкими, достигающими глобальных масштабов проблемами, затрагивающими различные стороны современного общества» К
Мы позволили себе привести столь объеми-  11 Энгельгардт В. А. Наука, техника, гуманизм.— Вопросы философии, 1980, № 7, с. 88.
388


етую выдержку потому, что она, на наш взгляд, с предельной четкостью ставит проблему социальной ответственности ученых.
Остановимся, наконец, еще на одной дилемме, оживленно обсуждаемой в дискуссиях по этике науки. В этих дискуссиях нередко высказывается мнение о том, что вопрос о социальной ответственности касается только прикладных исследований и не распространяется на исследования фундаментальные. Доводы, приводимые в пользу такой точки зрения, сводятся к тому, что, во-первых, результаты, а тем более возможные области практического приложения фундаментальных исследований непредсказуемы и, во-вторых, всякое вмешательство, затрагивающее их направление и методы, нарушает принцип свободы исследования.
Вот каковы, например, взгляды одного из сторонников этой позиции —- американского биохимика Э. Чейна: «Прежде всего я утверждаю, что наука, поскольку она ограничивается... рьзучени- ем законов природы, не имеет морального или этического качества. Моральные и этические трудности, вопросы о том, что правильно или неверно, возникают только тогда, когда научное исследование ставит задачу воздействия па природу, а эта задача, конечно, встает после описания природы, главной цели науки. В обсуждении моральных проблем... мы поэтому имеем дело не с описательной, а с прикладной наукой» 1.
Такая созерцательная трактовка науки выглядит сегодня устаревшей. И вполне резонно английский специалист по этике науки А. Белеи  11 Chain Е. Social responsibility and the scientist. — New Scientist, 1970, vol. 48, p. 166.
389


характеризует ее как сверхупрощенную, «поскольку ученые не могут проводить «изучение законов природы», в то же самое время не «воздействуя на природу». Ученые работают в мире, активно манипулируя как с неорганическим, так и с органическим веществом. И эта деятельность, пусть даже она будет сколь угодно чистой... может требовать моральной оценки» К
Что можно было бы сказать в этой связи? Действительно, результаты и приложения фундаментальных исследований, как правило, непредсказуемы. Тем не менее мы с большой долей уверенности можем предполагать, что результаты сегодняшних фундаментальных исследований довольно быстро найдут самые разнообразные применения, причем эти применения не обязательно будут лишены негативных сторон. И хотя мы можем не знать, каковы будут практические последствия того или иного открытия, мы слишком хорошо знаем, что «знание — это сила», и должны стремиться к тому, чтобы предвидеть, что принесет человеку и обществу то или иное открытие. Ведь при наличии такого стремления больше шансов вовремя распознать возможные нежелательные эффекты.
Что касается вопроса о свободе исследования, то здесь прежде всего необходимо отметить следующее. Хорошо известно, что современные фундаментальные исследования, как правило, требуют совместного труда больших научных коллективов и сопряжены с внушительными материальными затратами. Уже одно это, хотим мы того или не хотим, накладывает неизбежные ог-  11 Belsey А. Scientific research and morality.—In: 6th International Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Science. Hannover, 1979, p. 212,
390


раничения на свободу исследования. Но не менее существенно и то, что нынешняя наука — вполне сформировавшийся и достаточно зрелый социальный институт, оказывающий серьезное воздействие на жизнь общества. Поэтому идея неограниченной свободы исследования, которая была прогрессивной в те времена, когда наука боролась против интеллектуального господства теологии, ныне уже не может приниматься безоговорочно, без учета той социальной ответственности, с которой должна быть неразрывно связана эта свобода. Есть ведь ответственная свобода, и есть сильно отличающаяся от нее свободная безответственность.
Отсюда едва ли можно без всяких оговорок согласиться сегодня с такой точкой зрения: «Я хотел бы сказать, что право на свободное исследование должно рассматриваться как первостепенный общий принцип, который мы обязаны уважать всегда, если нет исключительных обстоятельств... Поскольку некоторые формы моральной оппозиции могут стать столь же тираническими и фанатичными в разрушении свободного исследования, как религиозные или идеологические возражения, я хотел бы сказать, что бремя доказательства всегда должно ложиться на тех, кто хотел бы ограничить исследования. Оправдания требуют исключения из этого принципа, а не сам принцип» К Представляется несомненным, что, например, в тех случаях, когда дело касается экспериментов на человеке, такой подход совершенно неприемлем.
1 Kurtz Р. The ethics of free inquiry.— In: The Ethics of Teaching and Scientific Research. Buffalo — N. Y., 1977, p. 206.
391


Само противопоставление свободы исследования как требования, идущего изнутри научной деятельности, и социальной ответственности как того, что налагается на эту деятельность извне, опять же опирается на чрезмерно узкое понимание научной деятельности, ее мотивов и способов ее осуществления. Конечно, нельзя не согласиться с тем, что наука есть искание истины; но это именно искание, процесс, требующий усилий, а не простого созерцания. Потому и путь к истине есть научная, но вместе с тем и человеческая деятельность, которую осуществляет человек как целое, а не те или иные абстрагированные от него способности или интересы.
Вопрос о свободе исследования, о том, как она должна пониматься, был, как мы видели, одним из центральных в ходе дискуссий по социальноэтическим аспектам экспериментов с рекомбинантной ДНК. Наряду с защитой абсолютно ничем не ограничиваемой свободы исследования была представлена и диаметрально противоположная точка зрения — предлагалось регулировать науку так же, как регулируется движение на железных дорогах. Между этими крайними точками находится широкий диапазон мнений о возможности и желательности регулирования исследований, о том, кому должно принадлежать здесь решающее слово — самому исследователю, научному сообществу или общественности в целом.
Так, на взгляд американского биолога Р. Синшейме- ра, ныне существуют такие области исследований, которые обладают «сомнительными достоинствами», так что их вообще лучше было бы не развивать с точки зрения будущего человечества. К их числу Синшеймер относит работы по лазерному разделению изотопов, которое может сделать ядерное оружие легко доступным
392


для террористов; попытки установить контакты с внеземными цивилизациями, поскольку контакт с более развитой цивилизацией, чем земная, может оказать разрушительное воздействие на наши системы ценностей; исследования в области геронтологии, результатом которых может стать значительное постарение населения и вообще перенаселенность нашей планеты *.
По мнению Синшеймера, развитие науки до сих пор опиралось на скрытую предпосылку — веру в то, что природа достаточно эластична и благожелательна по отношению к нашим попыткам ее исследования и анатомирования, что мы не сможем разрушить некоторые ключевые элементы защищающей нас среды, нашу экологическую нишу. Ныне, считает он, эта предпосылка должна быть поставлена под сомнение и пересмотрена.
Рассматривая тезис о непредсказуемости результатов исследований, Синшеймер высказывает здравую и интересную мысль о том, что эта непредсказуемость — «не абсолют, а количественная и качественная переменная». В целом, однако, точка зрения Синшеймера встречена учеными критически. Отмечается, например, что запрет исследований в названных им трех областях заставил бы отказаться от проведения чрезвычайно большого количества изысканий, так или иначе связанных с ними. Действительно, Синшеймер недооценивает или игнорирует наличие широкой сети взаимосвязей между различными областями и направлениями науки.
По данным опроса, проведенного в начале 70-х годов среди 800 ученых, 77% из них согласились с тем, что «занятия наукой лучше всего организованы тогда, когда всем ученым предоставляется как можно больше свободы». При этом высказывались и такие воззрения: «Чистый ученый не должен отказываться от открытия из-за беспокойства о социальных последствиях»; «Я настаиваю, что ни одна область исследований не
1 Sinsheimer R. L. The presumptions of science.— In: Limits of Scientific Inquiry, p. 23—35.
393


должна быть закрытой из-за того, что кого-либо общество считает неспособным обращаться с ней».
В настоящее время все больше ученых начинают рассматривать свободу исследования не как абсолютное право, а как своего рода контракт, соглашение между учеными и обществом, причем условия этого контракта могут подвергаться пересмотру в связи с изменениями общей ситуации. Наряду с этим часто говорится и о том, что свобода исследования фактически включает в себя не только свободу мысли и речи, но и свободу действия, в том числе воздействия на природу и на человеческие существа.
Мы видим, что неисторический подход к принципу свободы исследования, его абсолютизация связаны с созерцательной трактовкой науки в целом. Вместе с тем вопрос о свободе исследования и о тех обязательствах, которые в этой связи налагаются на ученых, далек от окончательного решения.
Само существование и развитие науки попросту невозможно без тех или иных форм и норм регулирования исследований и вообще научной деятельности. И вполне естественно, что в период бурного развития науки, усиления ее взаимодействия с обществом вопросы саморегуляции и регулирования, вопросы этики науки и социальной ответственности ученых выходят на передний план. Отсюда необходимо и учитывать, и совершенствовать имеющиеся в науке механизмы саморегуляции исследований. Важно, чтобы сами исследователи были убеждены в продуманности и обоснованности любых попыток регулирования науки. Следовательно, взаимосвязи здесь являются двусторонними, подлинное и успеш¬
394


ное регулирование научной деятельности, при котором свобода поиска и социальная ответственность ученых будут находиться в единстве, возможно лишь в таких социальных условиях, где интересы общества и интересы науки не противоречат друг другу. Однако и до достижения этого состояния человеческой цивилизации возможна реализация принципов демократического контроля во имя глобальных интересов всего человечества, его выживания и развития.
Это — конкретная, практическая задача, которая встала во весь рост перед мировым сообществом. Ее реализация предполагает международные соглашения, касающиеся всего спектра проблем современной науки и ее практических применений, начиная от мирного использования энергии атома, генной инженерии и биотехнологии и кончая решением глобальных проблем человечества, формами и методами комплексного познания самого человека. Начало этому положено, в частности, разработанной СССР программой создания международного режима безопасного развития ядерпой энергетики, которая была предложена специальной сессии Генеральной конференции Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), состоявшейся в сентябре 1986 г. Конференция одобрила конвенции об оповещении и о помощи в случае ядерных аварий. Так общие проблемы этики науки смыкаются с практикой, живой жизнью. А впереди —- дальнейшая работа в этом направлении, которая должна способствовать утверждению нового этоса науки, нового мышления и нового, реального гуманизма.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таковы сложные и острые проблемы, стоящие перед этикой науки как формирующейся исследовательской областью. Мы видели, что они тесно связаны как с развитием самой науки, так и с ее взаимодействием с обществом. Та или иная трактовка науки в значительной степени определяет и характер постановки этических вопросов науки, и способы их изучения.
Стержневой для этики науки, на наш взгляд, является проблема социальной ответственности ученого, оснований и механизмов этой ответственности. Мы пытались показать, что она ни в коей мере не навязывается науке извне, а имеет свои основания в природе научной деятельности.
Сама по себе социальная ответственность ученых — условие хотя и необходимое, но отнюдь не достаточное для того, чтобы полностью исключить возможности злоупотребления достижениями науки. Эта проблема может быть решена лишь всем ходом прогрессивного социального развития. Было бы в высшей степени неразумно
396


преувеличивать возможности науки и ученых в гуманизации прогресса науки и техники. Но еще более неразумным и, по сути дела, безответственным будет и игнорирование активной социально-этической гуманистической позиции научной общественности.
Впереди — новые проблемы и новые дискуссии в этой новой, развивающейся сфере исследований, какой, несомненно, является этика науки. В ее орбиту во все большей степени будут втягиваться не только те конкретные пауки, о которых шла речь выше, но и социально-психологические, общественные и поведенческие науки, педагогика и науки о культуре и человеке как личности, путях ее формирования и развития. Ведь этика науки как относительно самостоятельная социально-философская дисциплина может иметь перспективу только на основе исследования конкретных ситуаций, которые возникают во всем комплексе наук, рассмотрения их в тесной связи с развитием человеческой культуры в целом. А это значит, что будет не только возрастать комплекс новых проблем, но и увеличиваться трудности их научного разрешения. Наверное, это хорошая перспектива для философов: есть над чем напряженно работать и горячо, заинтересованно спорить.


Содержание
Введение 3 Глава 1
Системно-исторический подход к науке: социальный и культурно-мировоззренческий потенциал и функции научного знания вчера и сегодня 15
Глава 2
Научное познание и ценности: человек как субъект и объект науки; гуманистическое «измерение» и социально-этические принципы (регулятивы) познания 59
Глава 3
Наука и этика: альтернатива или взаимозависимость? Гуманистические идеалы и сциентистско-технократические идолы; этика науки и общие социально-этические и гуманистические ценности человечества  111398


Глава 4
Физические проблемы и нравственные дилеммы: на грани ядерной катастрофы? Наука и глобальные проблемы настоящего и будущего человеческой цивилизации: необходимость нового мышления и нового (реального) гуманизма 169
Глава 5
Этика в контексте современной биологии: эволюционно-генетические основы этики? Гены — интеллект — этика; социал-биологизм — это элитаризм и расизм 225
Глава 6
Этические проблемы генетики человека: генная инженерия — неограниченные возможности и возможные ограничения; свобода исследования и социально-этическая ответственность ученых 284
Глава 7
Генетика человека и дискуссии об этике генетического контроля; социально-этическое регулирование научных исследований 323
Глава 8
Обобщения и выводы. Этика науки как новая сфера исследований; новые проблемы и новые дискуссии 357
Заключение 396


Иван Тимофеевич Фролову Борис Григорьевич Юдин
ЭТИКА НАУКИ
Проблемы и дискуссии
Заведующая редакцией Р. И. Медведева Редактор А. И. Голубев
Младшие редакторы Ж 11. Крючкова и Е С. Молчанова Художественный редактор Г. Ф. Семиреченко Технический редактор Е. Ю Тихомирова
ИВ № 5324
Сдано в набор 02.07.86. Подписано в печать 04.10.86. Формат 70 X ЭО'/зг- Бумага типографская № I. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Уел. печ. л. 14,63. Уел. кр.-отт. 14,92. Уч.-изд. л. 16,43. Тираж 75 000 (25 001— 75 000) экз. Заказ «Ne 6185. Цена в обложке 60 коп., в переплете 75 коп.
Политиздат. 125811, ГСП. Москва. А-47, Миусская пл., 7«
Ордена Трудового Красного Знамени типография издательства «Звезда».
614600, г. Пермь, ГСП-131, ул. Дружбы, 34.