щмттШШтт&'
Шт
Ш

* 1

ш

i
ni
IШ » I

д о м я в

Ш Ж Ж '

w im m m
т

M

l p

ш

i l
•4

-1 §

1ш
А
и
И
р
| 1-.с-.'-' "' ■■:■:
да.'-О1' "
ЩШё

щ®

v ssa#Ч-.1■'•'«••
-

i ,

шищ

(Bls^SsiSSi
I? v Ш

P
it
ИЯ®

■■

s

" ■ '■

Ш Ш Ш

Портрет В. В. Каменского работы Юрия Анненкова. 1920 годы.
Тушь, перо. Оригинал в Государственном литературном музее
в Москве.

САВВАТИЙ

ГИНЦ

ВАСИЛИЙ

ШИШ!
1974

ПЕРМСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

Поэту,
прозаику,
актеру,
авиатору,
живописцу
Василию Каменскому
посвящена эта книга.
Ее автор —
пермский журналист
Савватий Гинц—
рассказывает о жизни поэта
и о сложном пути,
пройденном им в литературе.

Каменский известен
как создатель ярких исторических поэм
о вождях крестьянских восстаний,
как певец-энтузиаст советской жизни.
Родившись на Каме,
он с детства впитал вольность могучей реки,
красоту сурового края
и навсегда остался верен Уралу.

Книга о Василии Каменском
построена на основе литературных,
архивных материалов
и личных воспоминаний автора,
которого связывали с поэтом
многие годы дружбы.

©

Пермское книжное издательство, 1974 г.

ОТ А В Т О Р А

Г
С п у с т я год после смерти Василия Каменского в Мо­
скве в Центральном доме литераторов состоялся вечер,
посвященный памяти поэта. Семен Кирсанов начал вос­
поминания о нем словами: «Высокий, с вьющимися русы­
ми волосами, полный незабываемых ощущений Волги и
Камы, он вошел в поэзию, словно спрыгнул с разинского
струга...»
Михаил Светлов говорил о Каменском: «Я учился у
него отношению к жизни, подражая его жизнелюбию...»
«Певец былинных богатырей, и сам богатырь, задор­
ный по нраву, но добрый и чуткий к людям, — таким я
вижу своего ровесника по эпохе и соседа по творчест­
ву...»— писал о Каменском поэт Сергей Городецкий.
Самые разные собратья Каменского по поэтическому
цеху, самые разные по профессии и жизненным интере­
сам люди одинаково тепло и с восхищением вспоминали
и вспоминают о нем, считая его поэтом талантливым,
человеком добрейшей души, широчайших интересов и
энтузиастического отношения к нашей советской жизни.
Произведения Каменского печатаются. Книги его рас­
ходятся быстро, потому что находят себе благодарных
читателей. Между тем о самом Каменском, его жизни
и творчестве, его пути в литературе, кроме разве самых
3

1*

общих сведений да утверждений, что он был футуристом,
широкий читатель знает очень мало.
Своеобразный, самобытный, оптимистический писа­
тель, у которого вышло более пятидесяти книг, Камен­
ский проходит стороной в истории нашей литературы, на­
шей поэзии. Верно, конечно, что он был одним из наибо­
лее «правоверных», если можно так сказать, сторонни­
ков и представителей русского футуризма с момента
его зарождения и дольше других держался футуризма.
Верно, что он называл себя когда-то футуристом-песнебойцом. Однако, перестав быть футуристом, Каменский
остался великолепным и звонким советским поэтом и
сам считал, что основным у него было послеоктябрьское
творчество.
Это часто забывается.
До сих пор о Каменском нет ни одной книги — ни
литературоведческого, ни даже просто биографического
характера. То, что написано о нем, это либо газетные
статьи, связанные с юбилейными датами, либо предисло­
вия или послесловия к сборникам его произведений. Те
и другие дают, конечно, лишь очень общее представле­
ние о писателе.
Фигура Каменского сложная, во многом противоре­
чивая.
Жизненный путь его, особенно в начале, был пест­
рым. Самостоятельно работать он стал конторщиком;
побывал в провинциальных актерах; работал на железно­
дорожной станции таксировщиком и активно участвовал
в революционных событиях 1905 года; учился, чтобы стать
агрономом; был секретарем редакции небольшого пе­
тербургского журнала; немало времени отдал живописи;
рано, со студенческой скамьи, выступил в качестве лек­
тора и читал лекции многие годы; увлекшись авиацией,
нетал профессиональным дипломированным летчиком на
4

заре русской авиации. И все это время был увлечен
поэзией, литературным творчеством.
Негладким, неровным был литературный путь Камен­
ского. Начав с подражательных стихов, отмеченных сим­
волистическими влияниями, он затем с бушующей стра­
стностью и энтузиазмом участвовал в поисках новых ли­
тературных форм, новых средств поэтической выразитель­
ности, в создании русского футуризма, а впоследствии
стал большим советским поэтом. В его литературном
наследии много художественно отточенных, выдающихся
произведений, в первую очередь таких, как поэмы о кре­
стьянских восстаниях в России и их вождях— «Степан
Разин», «Емельян Пугачев», «Иван Болотников», — и вещи
слабые, наскоро сделанные.
Все это требует серьезного исследования творчества
Каменского, установления его места в истории совет­
ской литературы. Поначалу же необходимо собрать хотя
бы материалы для будущей литературной биографии
поэта.
Это кажется нужным и важным потому, что упомина­
ния о Каменском, если не считать множества добрых
слов в многочисленных воспоминаниях его друзей, как
правило, делаются в работах по литературе вскользь,
сведения о нем чрезвычайно разбросаны, случайны, час­
то неточны *.
Автор этой книги стремился рассказать читателю, ин­
тересующемуся творчеством Каменского, о его жизнен­
ном пути, представить, помимо общеизвестных, мало
либо вовсе неизвестные факты его биографии, расска­
зать о его приходе в литературу, о его литературных
встречах и интересах, об обстоятельствах возникновения
основных произведений и их характере.
Естественно, конечно, что при этом автор пользовал­
ся свидетельствами самого Каменского в его дневниках,
5

в автобиографических и мемуарных книгах — «Его-моя
биография великого футуриста», «Путь энтузиаста»,
«Юность Маяковского», «Жизнь с Маяковским», учиты­
вая, что все эти книги говорят о жизни и творчестве
поэта лишь до начала Октябрьской революции. Пользо­
вался автор также письмами Каменского, находящимися
в некоторых частных собраниях, рассказами современни­
ков и материалами ряда архивов страны.

Глава I. В ПЕРМИ НА СЛУДКЕ

Рождение. — На берегу Камы.— Глав­
ное увлечение детства. — Стихи. —
Детство кончилось.

р
1 одился

Василий Васильевич Каменский 17 апреля
(5 апреля по старому стилю) 1884 года в поселке Боров­
ское, в центре Урала, на границе между нынешними
Пермской и Свердловской областями2.
Родителей своих помнил очень смутно.
Мать Евстолия Гаврииловна происходила из семьи кам­
ских речников, ее отец Гавриил Серебренников ходил
по Каме на пароходах капитаном. Красивая, голубогла­
зая, со светлыми вьющимися волосами, очень женствен­
ная и кроткая нравом, Евстолия Гаврииловна была чело­
веком интересным, многосторонне одаренным. Чудесно
пела русские протяжные песни, с ученических лет (она
окончила пермскую гимназию) хорошо рисовала. От ма­
тери унаследовал будущий поэт черты художнической
натуры.
Вот она на фотографии (ил. 1) вместе с мужем, в тра­
диционной для своего времени позе: муж сидит, а жена
стоит возле него, положив руку ему на плечо. Оба они
молоды, стройны...
Отец Василий Филиппович, один из четырех сыновей
пермского врача, после женитьбы уехал с женой в посе­
7

лок Боровское, получив там место штейгера, а затем
стал смотрителем на золотых приисках графа Шува­
лова 3.
Это был энергичный, жизнерадостный человек, весе­
лый и остроумный, да еще и удачливый охотник на мед­
ведей. Он души не чаял в своей молодой жене. Но сча­
стье их жизни было недолгим. Больная чахоткой, Евстолия Гаврииловна рано умерла, оставив троих детей,—
старшую дочку семилетнюю Марусю, трехлетнего буду­
щего поэта Васю и годовалого Гришу. Было ей едва ли
больше тридцати лет. Василий Филиппович, не прожив­
ший с женой и десяти лет, затосковал, без конца вспоми­
нал любимую женщину, почти совсем забросил охоту,
а спустя два года умер от болезни сердца.
Дети, ставшие круглыми сиротами, попали в разные
семьи дядей и теток. Пятилетний Вася — в Пермь, в се­
мью родной тетки Александры Гаврииловны, что была
замужем за Григорием Семеновичем Трущовым.
Из самого центра Урала, из глухого поселка, распо­
ложенного невдалеке от гор Качканара и Теплой, — пря­
мо на самый берег огромной Камы, в совершенно новую
обстановку, в новые условия жизни, строгие и вольные,
веселые и трудные.
Удивительна и привлекательна суровая и нежная, то
грозная, то ласковая красавица Кама. Широко камское
раздолье. Глубоки и темны камские воды. Чаруют глаз и
высокие ее берега, и гордые скалы, и дремучие сосно­
вые леса, которые то подступают к самой воде, то отхо­
дят к горизонту. И возле стоящего на берегу дома, в ко­
тором жили Трущовы, Кама пленяет всеми своими вели­
колепными чудесами. Хороши восходы солнца, встаю­
щего из-за высокого берега, откуда-то из-за города, ко­
торый раскинулся далеко за домом. Изумительны зака­
ты, когда солнце, то ослепительно золотое, то зловеще
8

багровое, но всегда прекрасное, переваливает за Каму
на правый берег и там, дальше, вниз по течению, скаты­
вается в закамские леса. Прекрасны песни, что свободно
несутся по водному простору и тянут вдаль. И почти всег­
да перед глазами пароходы и баржи, плоты и вечно сну­
ющие лодки.
Это та самая Кама, которая сразу заворожила ма­
ленького Васю, да так и держала его в очаровании всю
жизнь.
«Кама, — писал позже уже взрослый Каменский в
своей автобиографической книге «Путь энтузиаста»4, —
вещь непостижимо чудесная, таинственная, многорыбная,
богатейшая великая река, которая не выносит шалостей,
и, стало быть, надо глубоко уважать ее торжественное
теченье.
Вот с этой поры всю силу любви отдал Каме и так
горячо сдружился с ней, что дороже Камы ничего не
было у меня на свете.
Как бурный приток, я втекал в ее воды, и это стало
теченьем счастья.
Это наполнило берега моей жизни несказанным вели­
чием бодрости и слиянием с окружающим миром.
Ах, эта Кама!
Единственная, как солнце, любимая река, мою мать
заменившая: она светила, грела, утешала, призывала, да­
рила, забавляла, катала, волновала, купала, учила.
И маленькому сыну своему обещала гуще прибавить
крепких, здоровых, привольных дней, чтобы вырос он
ядреным, толковым парнем».
Жили Трущовы на верхнем этаже двухэтажного руб­
леного деревянного дома (что на фотографии справа,
ил. 2), с крыльцом, выходившим на Каму. В этом доме ь*
9

вокруг него, и на берегу Камы, у пристани, на плотах
проходили детские годы Васи Каменского.
Дядя — Григорий Семенович, управлявший буксирным
пароходством пермского богача Любимова, был челове­
ком суровым, строгим. Все в доме боялись его. Боялись
и дети, которые всегда чувствовали себя легко, когда
дядя уходил на пристань — «служить». Тогда весь дом, со
всеми его службами, с сараями и конюшнями, с огоро­
дом и высокой горой, с избушкой, в которой стоял ог­
ромный чан с холодной вкусной ключевой водой, бившей
«дивным ключом» прямо из горы, — все, все оживало и
оказывалось во власти ребят. Их у тети Саши пятеро
вместе с Васей. Ребята маленькие, они заняты бесконечны­
ми играми, все привлекает их внимание. И не только
двор с его закоулками, но и деревья, и тропки, что ведут
к Каме, и плоты у берега, и манящие лодки, и раздаю­
щиеся рано утром гудки Мотовилихинского завода, рас­
положенного выше по реке, и других городских заво­
дов...
«Много и густо вокруг интересного: на берегу тата­
ры-пильщики дрова пилят и непонятные тягучие песни
поют; на пристани грузчики ящики носят, на тачках товар
катают; пароходы бегают, свистят, к пристани пристают;
плоты лезут на берег; лодки снуют.
И такое всякое кругом происходит, что и понять не
поймешь».
Все, все возбуждает интерес, все захватывает, интри­
гует.
Под одной из своих фотографий (ил. 3) Каменский сде­
лал позже такую подпись: «Я — Вася — в солнцерадост­
ном детстве». Ранние детские годы, проведенные на Каме,
в новой семье, несмотря на сиротство, видимо, и вправду
были веселыми, здоровыми и привольными.
Вася — главный затейщик во всяких играх, во всяких
10

проказах, во всяком озорстве. И первый лучший его друг,
который пришелся особенно по душе, — двоюродный
брат Алеша: дружба с ним сохранилась на всю жизнь.
Все больше и больше впечатлений от нелегкой трудо­
вой жизни Камы и ее работников — матросов, плотовщи­
ков, грузчиков, ломовых — откладывается в детской па­
мяти.
Вот как возникала перед глазами маленького Камен­
ского эта жизнь по его позднейшим воспоминаниям:
«...Вдруг развороченным муравейником зашевелилась
наша буксирная пристань.
Проскрипели громадные железные двери пяти камен­
ных лабазов.
Словно ветром, срывались брезенты с длинных рядов
ящиков и бочек, лежащих под открытым небом.
С фырканьем, ржаньем потянулась к этим рядам бес­
конечная вереница ломовых лошадей с телегами, чтобы
увезти клади в город.
Грузчики, в широких штанах, в лаптях, в длинных ру­
бахах с расстегнутыми воротами, возили на тачках товар
с барж в лабазы или носили на спине, на «подушках».
Пристанские мостки стонали под тяжестью груза.
Изо дня в день, из ночи в ночь, как из года в год,
буксирная любимовская пристань жила своей грузовой,
товарной жизнью; и иной жизни не видел, не знал я.
Приходили пароходы с баржами и уходили.
Прибегали пароходы пассажирские, выгружаться или
нагружаться, и убегали.
Грузчики-крючники носились по пристани с тачками,
ломовые матерщинно ухали на лошадей со стопудовыми
возами, суетились матросы, приказчики-матерьяльные,
толпился народ около конторы, пригоняли арестантов
на работу.
11

Здесь, на пристани, болтаясь целые дни, учился я
стремительно познавать жизнь и труд людского муравей­
ника».
Семи лет Васю отдали в школу при Слудской церкви.
Называлась она так потому, что расположена была, как
говорили пермяки, на слудке, то есть на крутом берегу
реки. Поэтому и весь район, в котором жили Трущовы,
называли Слудкой.
Жизнь школы шла обычным порядком. Ученики вся­
чески отлынивали от уроков, учителя строжили ребят, на­
казывали их, домашние ругали за нераденье, а то и те­
ребили за уши, за волосы. Ученье в школе начиналось
с церковнославянского языка, первой школьной и первой
вообще книгой был Часослов, не вызывавший никакого
интереса. Скучно было учить и закон божий.
Через два года, после окончания церковной школы,
Вася был определен в городское двухклассное училище.
Алеша тогда начал учиться в реальном училище. Впро­
чем, и в двухклассном учение не очень привлекало.
В мемуарных книгах Каменский почти с отвращением
рассказывал о школе, зато с большой любовью — о сво­
их, вместе с Алешей, увлечениях птицами, о рыбной лов­
ле, о собаках Кукле и Верном, об играх и о своей глаз­
ной любви, главной тяге — к книгам. Одного только сво­
его учителя помянул Каменский добрым словом — учи­
теля русского языка из городского училища Андреева, ко­
торый хорошо говорил о творчестве и жизни великих
поэтов. И маленький Вася, чтением которого едва ли кто
руководил, читал запоем и заучивал наизусть стихи Пуш­
кина, Лермонтова, Некрасова, поэтическую прозу Гоголя.
Вопреки обыкновению значительно позже стал читать
приключенческую литературу — Майн Рида, Жюля Вер­
на, Фенимора Купера, Пржевальского: стал мечтать о
путешествиях. Но читал также — и это больше всего при­
12

влекало! — книжки про смелых и вольных разбойников,
любовь к которым пришла из народной песни.
Каменский вспоминал:
«Каждый двугривенный нес на базар и там на толчке
покупал разные книжки и давал читать матросам, точно
записывая, кому какую книжку дал.
Особенно нравилось читать про разбойников. До сих
пор помнятся три любимые (об этом Каменский писал,
когда ему было далеко за тридцать, и это же повторял,
когда ему было уже под пятьдесят.— С . Г .): «Яшка Смертенский, или Пермские леса», «Васька Балабурда», «Маркиз-вампир».
Но когда нашел на базаре «Стеньку Разина», с ума
спятил от восхищения, задыхался от приливающих вос­
торгов, во снах понизовую вольницу видел, и с той поры
все наши детские игры сводились — подряд несколько
лет — к тому, что ребята выбирали меня атаманом Стень­
кой и я со своей шайкой плавал на лодках, на бревнах
по Каме. Мы лазили, бегали по крышам огромных лаба­
зов, скрывались в ящиках, в бочках, рыли в горах пеще­
ры, влезали на вершины елок, пихт, свистели в четыре
пальца, стреляли из самодельных самострелов, налетали
на пристань, таскали орехи, конфеты, рожки, гвозди и
все это добро делили в своих норах поровну».
Еще до своего восторженного увлечения Степаном
Разиным (это увлечение осталось на всю жизнь) начал
сочинять стихи и «11-ти лет писал стихи о сиротской доле,
о горестях человеческих», об окружающем мире.
Писал:
Весна открыла Каму,
А я открыл окно.
Зачем, зачем мне сиротою
Остаться суждено.
Пароходики, возьмите вы меня,
Увезите в неизвестные края.

13

Писал:
Давай поставим
западенку.
Завтра
воскресенье —
надо
очень рано встать —
в тумане
вдруг
пароход у окна
и арбузы.

Лет через десять с лишним такая поэтическая манера,
если можно говорить о ней у одиннадцати — тринадцати­
летнего мальчугана, обернется большим циклом лириче­
ских стихов. И почти все эти стихи войдут позже состав­
ной частью в первую книгу Каменского — в «Землянку».
О них придется еще говорить, потому что стихи этого цик­
ла представляют собой самостоятельный и очень интерес­
ный раздел творчества Каменского. Он выделяется среди
других и своеобразен по характеру своему, по интонации.
А пока подросток Вася сочинял много стихов, «в школе
читал наизусть заданные стихи лучше всех и легко, отлич­
но писал школьные сочиненья...», но никому не говорил,
что сочиняет собственные стихи, потому что боялся на­
смешек...
В это же время началось увлеченье музыкой, так что
Вася даже добился, чтобы ему купили гармонику, играл
и пел песни матросам, грузчикам.
Увлекался маленький Каменский и голубями, и рыб­
ной ловлей, к чему приучил дядя Ваня, Иван Гаврилович
Волков, муж родной тетки Ольги, у которой после смер­
ти родителей воспитывалась старшая Васина сестра Ма­
руся. Дядя Ваня отдал больше тридцати лет жизни служ­
бе на Пермской железной дороге. Человек он был огра­
ниченных, как сказали бы мы сейчас, общественных ин­
14

тересов, зато бесконечной любви к природе, и этой лю­
бовью заражал всех, сталкивавшихся с ним. Был он од­
ним из самых страстных пермских голубятников и не ме­
нее страстным охотником и рыболовом. «Рыжий, лесной,
птичий, рыбацкий, общий, жизнерадостный, удивительный
человек», это именно он постоянно воспитывал в Васе
нежную любовь к природе, к лесу, к реке, к рыбной
ловле. Один только он брал иногда с собой мальчиков
на рыбалку с ночевой — а ведь это почти счастье!
Так шли детские годы жизни Каменского. Васе еще
повезло: оставшись сиротой, он, как и его сестра Маруся,
и младший брат Гриша, живший у отцова брата Петра
Филипповича, хоть и жил в строгости, но не чувствовал
ни унижений, ни попреков сиротством. Все трое росли
полноправными членами семей, в которых воспитывались.
Неожиданно наступил в жизни крутой перелом.

Глава II. КОНТОРЩИК КАМЕНСКИЙ

Новые условия.—«Посетитель - с к и й ».—
Молодой человек Каменский. — С ре­
ди пермских марксистов.

К

■^ак часто бывает, одно какое-то событие, одна ка­
кая-то неожиданность вдруг выбивает человека из при­
вычной колеи, ломает устоявшийся уклад жизни, пере­
вертывает весь быт.
Так случилось и в семье Трущовых, на которую обру­
шилась большая беда.
«В эту ночь мы за Камой рыбачили.
Не везло: дул северный ветер, рыба не клевала.
Вернулись домой, слышим плач: больной дядя Гриша,
мой воспитатель, умер.
Собрался народ, матросы, служащие пристани, все
молча хлопочут; потом — священники, панихиды, ладан,
слезы, похороны».
Тетка Александра Гаврииловна, тетя Саша, вместе со
всеми своими детьми, вместе с Васей Каменским сразу
оказалась в труднейшем положении, потому что хозяева
пароходства миллионеры Любимовы не только оставили
без средств семью человека, честно служившего им трид­
цать лет, но и потребовали освободить дом.
С обжитым домашним очагом, который так крепко
был связан с огромной рекой и связывал с ней всех его
16

обитателей, пришлось распроститься, переехать со Слудки в «город». Устроились по соседству с дядей Ваней
Волковым, властителем дум Васи Каменского, как, впро­
чем, и всей окружавшей его детворы и молодежи.
Монастырская улица в Перми (теперь улица им. Орд­
жоникидзе), на которой поселились Трущовы, находится
недалеко от берега Камы, но это уже не Слудка, это уже
город, где нет слудского простора и вольности.
Сразу кончилось беззаботное существование, овеян­
ное детскими радостями и делами. Жизнь отрезала ув­
лечение дяди Ваниными голубями и канарейками. Кончи­
лись завораживающие поездки с дядей Ваней на ночную
рыбалку.
Нелегко привыкать к новым условиям, к переходу из
юного во взрослый мир. Но жизнь берет свое. С трудом
доучившись до весны, Вася Каменский устроился на ра­
боту в главную бухгалтерию Пермской железной дороги,
по всей видимости, не без содействия дяди Вани.
В это время, когда юноша Каменский делал свои пер­
вые самостоятельные шаги на жизненном пути, произош­
ло событие, имевшее огромное значение для рабочего
движения в гогсии, — одно из первых политических вы­
ступлений русского пролетариата — знаменитая Обухов­
ская оборона в Петербурге. В ряде университетских го­
родов разлились студенческие волнения. Только что по­
явилась «Песня о Буревестнике» М. Горького. Слухи о со­
бытиях, ходившие по городу, не могли пройти мимо мо­
лодежи. И может быть, по всему этому Каменский вошел
в среду марксистски настроенной интеллигенции, а еще
позже, в 1905 году, стал участником политической стачки
в Нижнем Тагиле.
А пока что начинающий служащий почувствовал себя
чуть ли не совсем взрослым человеком. И в самом деле.
Ему уже семнадцать лет. Иные из сослуживцев начина­
2

С. Гинц

17

ют величать его Василием Васильевичем. «Я стал лично­
стью, почти человеком, к которому серьезно обращаются
люди с бородами, мне платят жалованье 20-го, как всем,
я вдруг переродился, изменился. Я стал конторщиком
Каменским».
С большим теплом и чувством признательности отзы­
вался позже Каменский о своих сослуживцах, которые
стали его приятелями и скрашивали его шаги на чиновни­
чьем поприще. Тепло вспоминал он семью своего на­
чальника Высотина, его жену и ее сестру; семью, которая
была для него «родным первым духовным уютом — теп­
лом — здесь любили писателей, много читали».
От канцелярской скуки отвлекало то, что юный Ка­
менский, как и его отец, увлекался охотой и уезжал иног­
да в глубину Урала. Рассказ об одной из таких поездок
Каменский подробно записал в сохранившейся до наших
дней общей тетради в черной по тогдашнему обыкнове­
нию клеенчатой обложке. Отпросившись в управлении
дороги на два дня, он доехал до станции Теплая Гора,
там пристроился к небольшому обозу и добрался до по­
селка Кусья, то есть в места, где жил еще младенцем.
Об этой поездке он вспоминал позже: «Раз даже
забрался с ружьем в свою родину — в Теплую Гору, и
было так странно слышать в деревнях и на золотых при­
исках рассказы о моем отце».
Через год получил повышение и перешел в службу
движения, где работал дядя Ваня. Переехал из семьи
тети Саши в отдельную комнату. Почувствовал себя впол­
не самостоятельным человеком.
Все то новое, что вошло в жизнь, не заставило, од­
нако, забыть давнишние, с детских лет увлечения. Камен­
ского по-прежнему тянет к сочинению стихов.
Вот он записывает в одну из тетрадей: «Пробил уж
условный часочек... Сердце бьется сильней и сильней...»
18

И «часочек» рифмуется у него с «дружочком», «очи» с
«ночами», «вновь» с «любовью», «соловей» с «поскорей»»
А то появляется четверостишие, в котором в совершен­
но традиционной манере, даже и отдаленно не напоминающей будущую литературную манеру поэта, подражая
множеству средних, серых поэтов начала века, он пишет;
«Дайте крепче, по-дружески руку пожать Вместо слов,
слов пустых и напрасных. Они ведь бессильны восторг
передать Звуков сердца сокрытых, но ясных. 24/1 902».
Но наряду с этим Каменского интересуют и другие темы.
Он пишет стихи о тяжелом труде и тяжелой доле кресть­
янина: «Прошло уж слишком две недели, Кузмич рабо­
тать не ходил... Он болен... он творца молил, Чтоб встать
ему с постели». И что удивительно: даже над этими бес­
помощными стихами молодой Каменский работал очень
прилежно, многое переписывал, зачеркивал, переделы­
вал. И «из железнодорожной библиотеки брал книги, чи­
тал запоем. Мечтал сделаться писателем».
А к увлечению поэзией прибавляется тяга к сочине­
нию рассказов.
Однако первым опубликованным произведением Ка­
менского было не стихотворение, не рассказ, а коррес­
понденция «В Народной столовой». Появилась она 5 де­
кабря 1901 года в газете «Пермский край», первой част­
ной газете в Перми, посвящена была непорядкам в сто­
ловой на Черном рынке (так назывался главный базар
города) и подписана «Посетитель -с к и й ». Подпись явно
означала «Посетитель Каменский».
«Однажды с невероятным волнением и двумя расска­
зами я пришел в редакцию, — писал позже Каменский об
истории появления своей первой заметки. — Меня встре­
тили заботливо, рассказы не взяли, но предложили напи­
сать статью о каких-нибудь непорядках в учреждениях
города.
19

2*

Я обследовал большую народную столовую на базаре
и написал.
Через день моя статья «В Народной столовой» по­
явилась в газете.
Я сиял краше солнца и без конца перечитывал свое
произведенье в печатном виде».
В редакции «Пермского края» Каменскому посовето­
вали не распространяться об участии в газете. Газета бы­
ла явно либерального направления. Сотрудничество в ней
могло навлечь неприятности на юного чиновника казен­
ного учреждения, каким было управление железной до­
роги. И Каменский молчал. А про себя гордился тем, что
он — никому не известный таинственный журналист.
Какие рассказы были отвергнуты в «Пермском крае»,
сказать сейчас нельзя. Можно лишь представить себе,
как Владимир Николаевич Трапезников, один из руково­
дителей марксистской Группы освобождения рабочего
класса в Перми, числившийся помощником редактора
газеты, а фактически руководивший ею, близоруко по­
глядывая сквозь очки на жаждущего печататься юношу
(сам-то он уже вполне взрослый, сложившийся человек —
ему уже под тридцать), убеждает его в том, что расска­
зы, которые он принес, слабы, что печатать их не стоит,
и тут же советует заняться газетной прозой.
Было, конечно, обидно, что рассказы так решительно
забракованы. Но Трапезников говорил очень уж убеди­
тельно. И советы опытного журналиста пошли, конечно,
на пользу начинающему автору, помогли ближе познако­
миться с реальной жизнью.
А для себя молодой «журналист» продолжал писать
рассказы и сценки, свидетельствующие, что его интере­
совали в это время социальные проблемы, хотя пытался
юн их решать достаточно наивно.
В одной из сценок, которая называлась «Интеллигент»,
20

недоучившийся студент рассказывает двум мальчишкам
историю того, как он спился. Он произносит монолог,
иронизирует по адресу богачей, а затем, перейдя на со­
вершенно серьезный тон, говорит:
«Господа, я предлагаю выпить это вино за тех людей,
которые когда-либо стремились улучшить свое положе­
ние для того, чтобы дать дорогу к свету своим собратам,
дабы шли они по ней свободно и смело, хорошо зная,
что в случае опасности к ним бросятся много людей на
помощь и спасут их от погибели...»
Каменский упорно стремится осуществить свою меч­
ту стать писателем, хотя пока это ему не удается.
А конторщик управления дороги Каменский преуспе­
вал в работе. Взгляните на него (ил. 4). Весьма юный по
возрасту, он, благодаря хорошему росту и стройной фи­
гуре, казался довольно взрослым человеком. Благород­
ный, чуть удлиненный овал лица. Высокий прямой лоб. От­
крытый взгляд светло-голубых глаз. Прямые, зачесан­
ные назад, русые, порою казавшиеся золотыми волосы.
И очень шел ему черный китель с белым стоячим крах­
мальным воротничком, который он начал носить, посту­
пив на службу.
Обаятельная внешность, живой, веселый нрав, прямо­
душный, открытый характер располагали к себе окружа­
ющих, вызывали теплое, дружеское отношение.
В это время у Каменского появляется жадный инте­
рес к познанию мира. Первым его проявлением была
поездка в Крым во время первого отпуска в 1902 году.
«И когда в Севастополе увидел море с Нахимовской го­
ры, даже не поверил, что это в самом деле бывает та к ,—
вспоминал поэт. — И море, и пароходы, и пассажиры, и
бухта, и весь кругом Севастополь свели меня с ума; и я
целые дни бродил помешанным, затуманенным, взбудораженным, натыкаясь на людей и на фонарные столбы».
21

С тех пор Каменский наряду с Уралом навсегда полюбил
юг.
Летом того же 1902 года, в конце второго года служ­
бы, Каменский вместе с другими железнодорожниками,
главным образом из службы движения, поселился в при­
городной пермской деревне Васильевке, пребыванию
в которой посвящены выразительные страницы «Пути
энтузиаста».
Каменскому повезло. С первых самостоятельных ша­
гов своей жизни он столкнулся с пермскими марксиста­
ми. Хорошо отнесся к нему Павел Александрович Мат­
веев, уже известный тогда царской охранке и познавший
тюремное заключение, которое он отбывал за противо­
правительственную пропаганду. В борьбе между народ­
никами и марксистски настроенной частью пермских ре­
волюционеров Матвеев стал на сторону марксистов и
так же, как В. Н. Трапезников, состоял в Пермской груп­
пе освобождения рабочего класса.
Матвеев внимательно приглядывался к живому, весе­
лому Каменскому, постоянно зазывал его к себе на дачу,
где устраивались собрания. Заставил слушать доклады
о роли рабочего класса в обществе, о задачах борьбы
с народничеством, обсуждать злободневные политиче­
ские вопросы. Интересно было встречаться с теми, кто
собирался у Матвеева. Бывала здесь Марина Прокопьев­
на Федорова (Екатерина Павловна Шалагинова), уже
тогда твердо стоявшая на пути к вступлению в РСДРП.
Позже Каменский называл среди тех, кто оказал на него
политическое влияние, студента Каменева, социал-демо­
крата Бусыгина...
В Васильевке, вспоминал Каменский, «собравшиеся
превосходно пели революционные и студенческие пес­
ни». Время шло к первой революции, а революционных
песен в нынешнем понимании еще не было. Чаще всего
22

пели тогда, и так, вероятно, было в Васильевне, проник­
нутые жаждой свободы, тоской по воле песни. Пели
«Солнце всходит и заходит...», пели пушкинского «Узни­
ка»— «Сижу за решеткой в темнице сырой...», языков­
ского «Пловца» — «Нелюдимо наше море...».
Васильевка и ее летние обитатели запомнились на всю
жизнь, особенно — П. А. Матвеев. И когда, спустя восемь
лет, вышла в свет первая книга начинающего писателя
Каменского повесть «Землянка», он сразу же послал
экземпляр книги своему покровителю с надписью: «Пав­
лу Александровичу Матвееву — другу славного детства
(в Васильевке). Автор. Пермь 16 дек. 910» (ил. 17)5.
И позже всегда с глубоким уважением относился к сво­
ему первому наставнику.
В Васильевке Каменский набирался если не серьезных
политических знаний и твердых убеждений, то, во вся­
ком случае, революционных настроений, которые прочно
откладывались в глубине души и сыграли свою роль в
жизни Каменского в 1905 году, а после Октября запылали
до конца его долгой жизни.

Глава III. АКТЕР В. В. ВАСИЛЬКОВСКИЙ

Прощай, управление дороги. — В путь
с Помпой-Лирским. — Встреча с ре­
жиссером Вс. Мейерхольдом.

D
® конце сентября 1902 года в Пермском городском
театре открылся зимний сезон драматической труппы
антрепренера и актера В. И. Никулина.
Труппа, как и многие театральные труппы того време­
ни, начала сезон серьезным спектаклем, поставив «Пло­
ды просвещения» Толстого. Шли на сцене театра «Гроза»,
«Бедность не порок» и «Без вины виноватые» Островско­
го, «Дядя Ваня» и «Иванов» Чехова, «Власть тьмы» Тол­
стого, «Горе от ума» Грибоедова. А наряду с этим театр
показывал и второсортные пьесы Шпажинского и Кры­
лова, дешевые, «на публику», водевили и разные драма­
тургические поделки.
Еще сильна была в то время привычка русских
актеров, особенно провинциальных, выступать под псев­
донимами, да еще обязательно как можно более звуч­
ными по тогдашним понятиям, или, как сказали бы мы,
трескучими. Считалось, что это покоряюще действует на
публику. Поэтому и в труппе Никулина наряду с актера­
ми Шеиной, Лодиной, Чекаловой, Хохловым выступали
известные в то время в провинции Кони-Стрельская и
24

Никитин-Фабианский, Лола и Петрова-Волина, Брониславский и Лирская и даже Помпа-Лирский.
Вот с этим-то Помпой-Лирским Каменский вскоре свя­
зал ненадолго свою судьбу.
Еще в Васильевке Каменский играл роли простаков в
дачном любительском театре. А когда в Перми начался
сезон, увлечение театром заслонило все остальные инте­
ресы.
«Театр, — писал позже Каменский, — стоил этого: ар­
тистический состав труппы был необычайно талантлив, и
вся Пермь неистовствовала от восхищения.
Театр лишил меня спокойствия и сна».
Увлечение было такое сильное, что весной Каменский
бросил управление дороги, чтобы целиком отдаться слу­
жению Мельпомене и Талии.
Сослуживцы в управлении дороги сокрушались по по­
воду такого решения, соболезновали, уговаривали не
бросать хорошее место ради неверного успеха, ради
эфемерной славы. Не одобряли решения Васи и родные,
пробовали отговаривать. Но что значили доводы товари­
щей по работе и всей родни в сравнении с будущим, ко­
торое рисовалось в удивительно ярких красках.
Под покровительством Помпы-Лирского новый служи­
тель искусства уехал в Москву завоевывать театральные
успехи.
Помпа-Лирский был, очевидно, видавшим уже всякие
виды актером. Он хорошо знал антрепренерские нравы и
сам решил составить на лето театральную труппу. В Мо­
скве, в театральном бюро, этой своеобразной актерской
бирже, где завязывались знакомства, заключались кон­
тракты, создавались труппы, Помпа-Лирский был «сво­
им» человеком, всех знал, со всеми был запанибрата. Он
помог бывшему конторщику Васе Каменскому вступить
25

членом в театральное бюро, и на свет божий появился
актер Василий Васильевич Васильковский.
Начались актерские скитания. На лето Помпа-Лирский
сколотил труппу и пригласил к себе Васильковского, ко­
торый с радостью принял приглашение. До лета с помо­
щью того же благодетеля с трескучей фамилией Камен­
ский устроился в Тамбов в труппу Леонова, где подвизал­
ся на вторых ролях. А дальше, уже с Помпой-Лирским,—
Новозыбков, Клинцы, Стародуб, снова Тамбов у Леонова,
весной будущего 1904 года снова Москва, труппа Дарьяловой в Севастополе, маленькие успехи и большие про­
валы подобных бабочкам-однодневкам актерских трупп.
«Имя актера Васильковского появилось в афишах,—
писал Каменский, — я возгордился.
Заказал визитные карточки, ходил в убийственном ры­
жем костюме или в сюртуке, брови, глаза подводил,
носил много брелоков, колец, гулял на публике».
Вот фотография провинциальной труппы Помпы-Лирского (ил. 5), покорявшей — увы, далеко не всегда! —
сердца южных зрителей пьесами, которые ставил, а ча­
стью и сам сочинял Помпа-Лирский, выкраивая из трех­
четырех иностранных дешевых пьес одну. Каменскому
запомнились: «30 лет жизни страшного игрока», «Граф
Монтекристо, или Кровавая башня», «Убийство на почте»,
«Притон четырех принцев». В таких пьесах приходилось
играть, чтобы прожить, прокормиться. Впрочем, Камен­
скому казалось, что с Помпой-Лирским «и голодать ве­
село, ибо не хлебом единым жив человек».
Фотография весьма характерна. Каменский, который
стоит у самых дверей, справа, всем своим видом показы­
вает, что он высоко вознесся над чиновничьей средой,
от которой уже оторвался, что он вообще выше неактер­
ской среды, окружающей его и его новых товарищей.
Он и одет так, чтобы выделяться на фоне провинциаль­
26

ной публики. И вся его поза свидетельствует о полной
независимости и актерской исключительности.
А между тем...
Актерские дела шли очень неровно, часто просто
плохо. Приходилось страдать от пустых театральных за­
лов, из-за отсутствия денег, да и попросту говоря, логоладывать, а то даже и голодать. Только молодость да
беззаветная страсть к театру, так неожиданно возникшая
в Каменском, не давали впадать в отчаяние.
Но вот нечаянно налетевшая влюбленность в севасто­
польскую гимназистку, с которой даже и встреч почти не
было, оторвала молодого актера от товарищей по труп­
пе, распавшейся и разъехавшейся из-за очередного про­
вала антрепризы.
После неудачных попыток устроиться грузчиком, но­
сильщиком, матросом Каменский нежданно-негаданно
нашел несколько уроков, один из которых у капитана
торгового корабля: учил его сына играть на гармонике.
Первая влюбленность, казавшаяся любовью, вскоре
прошла. А предложение капитана совершить с ним и его
сыном рейс на пароходе в Турцию — в Константинополь
(то есть Стамбул, бывший тогда столицей Турции) окон­
чательно выветрило казавшееся серьезным и трагиче­
ским первое мимолетное чувство.
И вот: «Когда вошли в Босфорский пролив и потом
остановились в Константинополе-Стамбуле, жизнь раз­
вернулась легендой: все сказки померкли перед дейст­
вительностью— таким в утреннем блеске предстал Стам­
бул.
Гавань Золотой Рог с множеством пароходов разных
флагов мира, сиянье полумесяцев неисчислимых мече­
тей, гул корабельной верфи, Мраморное море, пестрота
громадных зданий, европейских и азиатских, знаменитая
Ая-София, мечеть Солимана, султанские дворцы, ярко­
27

цветные базары, людское движенье, кровь турецких фе­
сок, смесь иностранцев, роскошные магазины, ковры,
шелк — вот что увидели мои восторженные глаза и ус­
лышали напряженные уши.
И опять музыка названий частей города:
Долма-Бахче, Бешикташ, Эйюб, Галата, Ильдиз-Киоск,
Пера, Кадикиой, Серай.
И нравятся имена турчанок:
Рамзиэ, Чирибан, Саадэт».
Дальнейшие актерские скитания по возвращении из
путешествия повели Каменского в Кременчуг, к антре­
пренеру Филипповскому, потом в Николаев. Здесь он
устроился в труппу будущего замечательного режиссера,
выдающегося советского театрального деятеля, а тогда —
разъезжавшего по провинции актера и режиссера, правда,
несколько сезонов до этого игравшего в Московском
Художественном театре, в труппу Всеволода Эмильеви­
ча Мейерхольда.
Мейерхольд — человек огромного интеллекта и чувст­
ва, способный увлекать окружающих своей неизмеримой
страстью к искусству, к театру. Он «первый, — гово­
рил Каменский, — за все время моей актерской карьеры
поразил меня своей интеллигентностью, культурой, вку­
сом, духовным обаяньем...» Он «первый произвел круп­
ное впечатление культурного, сведущего в делах искус­
ства мастера с обаятельным темпераментом. По скром­
ности и по своему опыту я даже не предполагал, что ре­
жиссером может быть такой замечательный, работаю­
щий, как фонтан, человек. Правда, его тогдашние поста­
новки не отличались новизной, но все играли превосход­
но».
Недаром Каменский был поражен незаурядной лич­
ностью Мейерхольда. Ведь к началу нашего века еще не
вовсе вывелись в провинции театральные труппы, в кото­
28

рые, по словам выдающейся русской актрисы П. А. Стрепетовой, «стекались преимущественно артисты «праздно­
сти и лени», тунеядцы, не находившие себе нигде дела»;
труппы, в которых, по воспоминаниям замечательного
русского актера И. Н. Певцова, «в сезон должно было
идти 180 спектаклей, и на эти 180 спектаклей, чтобы за­
полнить репертуар, нужно было найти не менее 160 наз­
ваний пьес...» 6.
Каменский, который в своей недолгой актерской жиз­
ни сталкивался до этого с театральными труппами
очень невысокой культуры, представлял себе режиссуру
такой, какой она была в среднем русском провинциаль­
ном театре конца XIX — самого начала XX века. Когда
передовые идеи в области режиссуры еще никак не за­
тронули бродячие, случайно сколоченные актерские труп­
пы. Когда роль режиссера сводилась преимущественно
к указанию актерам простейших мизансцен.
Мейерхольд на этом фоне, конечно же, был одной из
немногих примечательных фигур.
И вот, по утверждению Каменского, именно Мейер­
хольд посоветовал ему бросить театр ради литературы,
что Каменский и сделал. В результате этого, по его соб­
ственным словам, «актер Васильковский великолепно
тихо в бозе почил, бесповоротно умер. Театр и зрители
от этой тяжелой утраты выиграли. Безусловно».
Судя по этой поздней иронической самооценке, Ка­
менский уже в период своего актерства не был прочно
уверен в том, что он правильно выбрал жизненный путь,
не был уверен в своем актерском таланте. Он и тогда
продолжал заниматься литературными опытами: писал
трагическую повесть в форме дневника, посвященную
севастопольской гимназистке, сочинял стихи. Словом,
по-прежнему мечтал о литературе и уже подумывал о
том, чтобы бросить театр.
29

И вот как, спустя почти тридцать лет, в «Пути энтузи­
аста» Каменский объяснял совет Мейерхольда:
«Когда все репетировали с тетрадками под режиссер­
ством Мейерхольда и очередь дошла до меня, Всеволод
Эмильевич строго крикнул:
— Эй, Васильковский, где ваша тетрадь?
Я гордо ответил:
— Все выучил наизусть и в тетрадке не нуждаюсь.
Мейерхольд блеснул веселыми зубами:
— Вот это здорово! Молодец!
А когда я согласно роли с пафосом начал читать сти­
хи, остановил суфлер и заявил, что читаю не те стихи.
Я заявил:
— Могу прочесть и те, но они глупы, бездарны и не­
достойны передового студента.
Для доказательства прочитал и те, по пьесе.
Мейерхольд согласился:
— Да, пакость. Но чьи же эти новые стихи?
Пришлось от смущенья наврать:
— Валерия Брюсова.
Сгоряча поверили.
А когда с успехом кончился спектакль, Мейерхольд
мне сказал:
— Хорошо, но таких стихов Брюсова не помню.
Тут, краснея, сознался:
— Я сочинил сам.
Всеволод Эмильевич вдруг просиял, заинтересовался
моей судьбой и, выслушав мое решение оставить сцену,
энергично поддержал».
Каменский бросил театр.
И уехал на родину, на Урал, в Пермь.

Глава IV. 1905

Из актеров в таксировщики. — На
гребне
революционной
волны. —
Тюрьма. — На воле. — В Петербург
через Персию.

^скоре после того, как Каменский распростился с
актерской карьерой и, бросив мечты о театре, вернулся
в родные края, он оказался в Нижнем Тагиле. Попал он
туда потому, что очень непросто было найти новую ра­
боту в Перми. Спасибо прежним друзьям по службе в
управлении железной дороги: они помогли устроиться
в Нижнем Тагиле таксировщиком на железнодорожной
станции.
Трудно сейчас установить, как дался этот новый пере­
лом в жизни влюбленному в литературу, но, казалось
бы, не менее влюбленному и в театр, совсем еще моло­
дому человеку. Но, так или иначе, он отказался от на­
дежд на актерскую славу, от соблазнительной, хотя и не­
легкой актерской жизни.
Итак, «Уральский центр чугуна, медной руды, золота
и платины, громаднейший старинный демидовский завод,
лесные горы, шахты, рабочие, служащие, товарная кон­
тора, пыль, дым, трубы, домны, деревянные низкие до­
м а— вот где я находился теперь, таксируя дубликаты
31

накладных с шести часов утра до шести вечера с часовым
перерывом на обед», — писал Каменский.
Встречи с революционно настроенными рабочими,
раскаляющаяся революционная ситуация в стране, на­
пряженная обстановка в Нижнем Тагиле, где был очень
крупный по тем временам металлургический завод, на­
хлынувшие на таксировщика воспоминания о встречах
в Васильевке с пермскими революционерами — все это
настраивало Каменского на боевой лад. Он развернул ак­
тивную деятельность среди рабочих завода и же­
лезнодорожников. Устраивал литературные вечера, спек­
такли в заводском театре, читал в рабочих кружках свои
стихи.
Стихи писались разные. 14 августа в екатеринбургской
газете «Урал» было напечатано стихотворение «Юному
другу» с подписью «Вас. Каменский». Вот строки из него:
Счастливая пора, когда еще мы юны,
Когда наш пылкий ум в расцвете мощных сил,
Когда стремимся мы, в порыве вдохновенья,
Развеять тьму и мрак и сеять в мире мир...
И счастливы тогда мы сердцем и душою,
Когда наш юный труд, как факел, заблестит —
И вспламенит сердца горячею любовью,
К искусству и к добру дорогу озарит...

Интересно отметить, что уже в то время в газете, не
отличавшейся в дореволюционные годы прогрессивными
настроениями, печатались стихи, в которых прямо гово­
рилось о том, что «верим мы в свободу», что «нас не
страшат цепи» и содержались прямые призывы: «Да рух­
нет тюрьма».
У Каменского в августе 1905 года, судя по только что
приведенным строкам, был еще недостаточен и жизнен­
ный, и литературный опыт. В стихах своих он не шел даль­
ше поэтических рассуждений о борьбе с тьмой и све­
32

тильниках добра. Впрочем, скорее всего это была просто
дань распространенной в то время поэтической манере.
Ведь в написанной десятилетиями позже автобиографи­
ческой поэме «1905-й» уже зрелый поэт привел и такие
отрывки из давних своих стихов:
Стучи, наш молот,
Бей сильней.
Короче рукава.
Железо пламени красней —
Пора его ковать.
Пока железо горячо —
Раздайся, молодцы,
Во весь размах,
Во все плечо
Работай, кузнецы!

В Нижнем Тагиле Каменский был захвачен впечатле­
ниями от рабочей маевки железнодорожников, на кото­
рой он побывал.
В той же поэме «1905-й» мы читаем:
С этого дня
Будто кто-то великий
Обнял меня,
Посадил на коня...
Это — юность,
Майский день,
Это — песня,
Зелень,
Встречи,
Э т о — вихря взбубетень,
Сокрушительные речи,
Это — борьба —
Победа — нас много,
Это —
«Смело, товарищи, в ногу»,
Это — все верно стократно.
И таксировщику
Совершенно понятно.

3

Г

Гинп

33

Ко времени огромнейшей двухмиллионной Всероссий­
ской политической стачки молодой, возбужденный, экс­
пансивный Каменский приобрел большую популярность,
среди тагильских рабочих, и не только железнодорожни­
ков. Революция втянула его в вихрь событий.
1.3 октября исполняющий должность пермского гу­
бернатора Наумов в телеграмме товарищу министра
внутренних дел заведующему полицией сообщал, что
«на станции Тагил вчера забастовали телеграфисты, се­
годня— рабочие депо. [В] Екатеринбурге сегодня — те­
леграфисты»7. 14 октября, как известно, объявили заба­
стовку екатеринбургские железнодорожники, примкнув­
шие к Всероссийской стачке. Каменский рьяно выступал на
митингах, на собраниях, участвовал в составлении резолю­
ций, наивно проповедовал, правда, без успеха, полную
автономию Нижнего Тагила на время революции. Он то
выступал у себя на станции, то уходил на завод и агити­
ровал там за объединение усилий железнодорожников и
рабочих завода. Вместе с машинистом Ф . Пекликевичем
и кондуктором А. Бессоновым входил в стачечный коми­
тет, который выдвинул политические требования. Желез­
нодорожники послали его на съезд депутатов железной
дороги в Пермь, а когда он вернулся в Тагил, избрали в
исполнительный забастовочный комитет района станции
и железнодорожных мастерских, и он стал председате­
лем комитета.
Революционная волна вздымалась все выше и выше.
К декабрю Россия кипела в бурлившем с огромной силой
котле революционных событий, которые достигли выс­
шего уровня. Это было время, когда Москва жила под
знаком вооруженного восстания, когда вооруженные
восстания вспыхивали в разных концах России, в том чис­
ле и на Урале, в частности на пермском Мотовилихин­
ском заводе, не так уж далеко от Нижнего Тагила. Круп­
34

ные события разыгрались на станции Чусовской, недале­
ко от Перми, где в середине декабря произошло воору­
женное столкновение рабочих с полицией 8.
Именно тогда тагильские железнодорожники участво­
вали в новой забастовке и именно к этому времени отно­
сятся хранящиеся в Нижнетагильском филиале Свердлов­
ского областного государственного архива любопытные
документы. Они хорошо характеризуют позицию нижне­
тагильских железнодорожников в революционных собы­
тиях (в Тагиле не было вооруженного восстания).
В телеграмме центральному забастовочному комитету
железнодорожников в Перми передана была резолюция
нижнетагильских железнодорожников:
«Пермь центральный комитет
Копия местным комитетам.
Собрание служащих и рабочих ст. Н. Тагил 2 декабря
1905 г. в ответ на приказ г. Нач. Дор. № 151 постановило
заявить полную солидарность с телеграммой Чусовского
комитета, требуя полной свободы собраний без непре­
менного участия полиции и без разрешения начальствую­
щих лиц.
Председ. собр. КаменскийТоварищ Пекликевич»*
На этом же собрании, на котором председательство­
вал Каменский, была принята еще одна резолюция. Она
также по телеграфу была передана начальнику дороги,
а копия ее — центральному (в Перми) и местным желез­
нодорожным забастовочным комитетам. В резолюции
говорилось: «Общее собрание служащих и рабочих
ст. Тагил, состоявшееся 2 декабря 1905 г., обсудив ряд
вызванных злоупотреблений, включительно до подвержения серьезной опасности наших жизней, единогласно
35

3*

Ьостановило требовать немедленного удаления со стан­
ции Н. Тагил нач. ст. Кузнецова, не допуская его к испол­
нению своих обязанностей на ст. Тагил с настоящего
момента. Копия постановления высылается за подписями
собрания. Общ. собр. служ. и рабочих Н. Тагил».
Вскоре после этого собрания началась жандармскополицейская расправа с революционными рабочими.
Были арестованы и посажены в нижнетагильскую тюрьму,
в так называемый Земский дом (ил. 6), и Каменский, и
Пекликевич, и Бессонов, и другие руководители заба­
стовки. Через три дня подошедшая к тюрьме большая
толпа рабочих освободила заключенных, но вскоре они
были вновь схвачены и увезены в далекую, глухую Нико­
лаевскую тюрьму Верхотурского уезда Пермской губер­
нии, около Нижней Туры.
Мучительно долго тянулось время пребывания в оди­
ночной камере № 16.
«Разрешили писать письма на волю, — вспоминал поз­
же Каменский, — и я стал получать ответы, в которых
половина тщательно вычеркивалась.
Медленно ползли недели и месяцы.
У меня выросла большая рыжая борода.
По субботам в бане всегда находил записки, в кото­
рых сообщалось, что в России свирепый террор, тюрьмы
переполнены, всюду действуют кровавые карательные
экспедиции.
Со скрежетом думал: а мы-то, бескровные дураки,
церемонились, нянчились, собирались для резолюций,
пели марсельезу и ни одного жандарма, ни даже стано­
вого пристава в тюрьму не посадили.
Ни единой баррикады не устроили.
Словом, ничего революционного не сделали, а ведь
власть действительно была в наших руках.
36

О себе уж молчу, ибо был только рядовым и ждал
приказаний из Перми...
Оказалось, что марсельеза без баррикад ровно ниче­
го не стоит. Тут и сорвалось.
Долгие тюремные месяцы с нестерпимой досадой и
грустью я раздумывал об этом «сорвалось», но разо­
браться не мог».
В апреле 1906 года, на пасхе, произошло радостное
событие. Приехали сестра Маруся и тетя Саша и получи­
ли разрешение на свидание. Это были пятнадцать минут
связи с родными людьми и внешним миром.
А в мае, после голодовки, которую объявили полити­
ческие заключенные в знак протеста против зверского
избиения тюремной администрацией крестьянина-депутата, Каменский был освобожден по болезни. Его выпу­
стили из тюрьмы под надзор полиции и без права выез­
да из города. Он дал подписку о невыезде из Нижнего
Тагила до суда. Но сразу же по выходе из тюрьмы, что­
бы избежать поднадзорного состояния, не заезжая в
город, уехал в Пермь, а оттуда в полюбившийся уже
раньше Севастополь.
Описывая позже живые впечатления от Севастополя,
майское безмятежное море и «кругом будто ничего не
случилось», Каменский с болью говорил:
«А восстанье на «Потемкине»? Лейтенант Шмидт? Эс­
кадра? Матросы? Революция?
Полное спокойствие, и от этой тишины — сверлящая
боль досады, обиды: как это «они» могли взять верх,
когда «их» жалкая кучка, а нас миллионы».
О только что бушевавших вихрях революции, еще не
до конца подавленной в стране, напоминало Каменскому
случайное, но удачное знакомство с бывшим лейтенан­
том Кусковым, который находился под надзором жан­
37

дармов и ждал ссылки в Сибирь. Именно этот лейтенант
устроил Каменскому поездку на пароходе в Стамбул.
Напоминаний о поражениях революции было доста­
точно.
Но Каменский был очень молод и восторжен. Ему все­
го только двадцать два года. И он — человек увлекаю­
щийся.
Капитан не только взял его с собой, но устроил еще
и поездку в Персию — в Тебриз и Тегеран. И как всего
года три назад Турция, так теперь Персия привела Ка­
менского в восторг экзотикой уличного быта, архитекту­
ры, языка.
«Странное дело: мне до такой степени нравился пер­
сидский язык, что, не изучая отдельных слов, я как-то
вдруг стал понимать их смысловое звучание и интуитив­
но точно угадывал слова.
И чувствовал: проживи я в Персии еще неделю-другую, заговорил бы.
И запел бы. Ого! Я и так многому научился, обладая
песенным слухом и восточным вкусом».
Читатель будущих стихов Каменского, в особенности
«Степана Разина», встретил в них отзвуки путешествий на
восток. Живая, энергичная, красочная восточная речь,
которой легко проникался Каменский (он помнил ее и по
первой своей поездке в Севастополь, где всегда было
много иностранцев, главным образом из Турции и Пер­
сии, и по первой своей поездке в Турцию после актер­
ских скитаний), во многом оказалась ему полезной в бу­
дущем, когда нужно было придать восточный колорит
повествованию.
Возвратившись в Россию, Каменский уехал в Петербург.

Глава V. БУДУЩИЙ АГРОНОМ!

Петербург. — С головой в науку. —
Опять стихи. — Студент-лектор.

3

был новый поворот в судьбе молодого Каменского.
Конец 1906 года.
За плечами служба мелким чиновником на железной
дороге, увлеченье театром и жизнь кочующего по стране
актера, работа таксировщиком на железнодорожной
станции, участие в революционных событиях, одиночка
^Николаевской тюрьмы, майская поездка в Турцию и Пер­
сию...
А теперь Петербург.
«Громадный, величественный, строгий, вытянутый пря­
мыми улицами Петербург.
После пышных фруктовых персидских садов и ковро­
вых караван-сараев, после плоских крыш, мечетей, ярко­
пестрой толпы, верблюдов, буйволов, осликов, чай-ханэ с
пловом и песнями далеких веков, после сказочной тысячи
и одной ночи — Петербург, полное отрезвление: стиль хо­
лодного ума, краски гранитного севера, дух департамента,
«царство дворцов и казарм, владычество церквей-собо­
ров...»
Поселившись на Васильевском острове, Каменский
усиленно, не жалея ни дней, ни ночей, готовится к тому,
^чтобы сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости.
39

Затея блестяще удается, экзамены — в Василеостровской гимназии — сданы, и Каменский поступает на толь­
ко-только открывшиеся Петербургские... высшие сельско­
хозяйственные курсы.
На одной из сохранившихся от того времени груп­
повых фотографий (ил. 7) полсотни людей очень разных
возрастов из разных концов России. И среди них— сту­
дент Василий Каменский, третий справа во втором ряду,
в белой расстегнутой рубашке, чуть ли не единственный
из всех мужчин без фуражки или шапки, светловолосый
(был он слегка рыжеват), с небольшой бородкой и уса­
ми, эдакий крепыш-богатырь...
Что привело Каменского к крутому изменению харак­
тера жизни? Как у такого, казалось бы, мало дисциплини­
рованного, разбрасывающегося человека хватило на­
стойчивости, упорства, чтобы сдать экзамены за гимнази­
ческий курс? И почему двадцатидвухлетний Каменский
оказался именно на сельскохозяйственных курсах?
Сам поэт ни в своих мемуарных книгах, ни в сохра­
нившихся автобиографиях, ни в тех письмах, с которыми
мне удалось познакомиться, не объясняет этого.
Вскользь, правда, он оговорился в «Пути энтузиаста»: «Но
здесь университет, искусство, книги, писатели, а для ме­
ня это — все».
Так или иначе, Каменский оказался в Петербурге и за
учение взялся с азартом. Курсы, основанные группой вы­
дающихся петербургских профессоров, среди которых
были Адамов, Каракаш, Генкель, Рихтер, Кравков, пред­
ставляли собой серьезное учебное заведение, хотя и
были совсем недавно созданы. А так как Каменскому и
их казалось мало, он еще слушал лекции на ес­
тественном факультете университета. И сразу окунул­
ся в студенческую жизнь, в ее кипенье и страсти, в ее
увлеченья и интересы, бывал на многочисленных студен­
40

ческих диспутах, докладах, вечеринках, политических соб­
раниях. Ведь это было время, когда действовала
частично восстановленная в 1905 году университетская
автономия. Студенты курсов выбрали Каменского стар­
шиной. Радовало то, что полиция не разыскивала его по
тагильскому делу. А может быть, не напала на его след,
так как жил он в Петербурге без прописки.
Волна революции, совсем недавно поднявшая Ка­
менского на своем гребне, еще не спала, до третьеиюньского переворота и фактического окончания первой рус­
ской революции оставался еще год. Страна продолжала
бурлить, кипеть в рабочих забастовках, в крестьянских
волнениях. А Каменский, как может показаться, с голо­
вой ушел в студенческие, учебные, литературные инте­
ресы.
Но нет. В девятой аудитории по вечерам происходили
политические собрания, читались доклады, и Камен­
ский— непременный и горячий участник всех сходок,
собраний, дебатов. Его не захлестнул мутный поток упа­
дочных настроений и отказа от революционных по­
зиций.
Чуть позже Каменский повел публичную борьбу с
упадочными настроениями.
Пока же...
Летом 1907 года вместе со всеми студентами Камен­
ский уехал в экономию Карамышево в Псковском уез­
де на летнюю практику. Работы было много, и работы
увлекательной. Студенты сами вели огромное молочное
хозяйство, сами доили коров. Продолжали и здесь, в де­
ревне, слушать лекции, работали по анатомии растений.
Группы студентов под руководством профессоров ходи­
ли по окрестным лугам и лесам, изучали растительный
и животный мир.
41

Вечный фантазер, влюбленный в природу, Каменский
многие годы спустя писал об этом времени: «Жизнь леса я изучал с такой любовью, что построил себе землян­
ку в роще и жил, иногда ночуя на кронах сосен, где
устроил себе колыбель, вспоминая жизнь предков, жив­
ших на деревьях».
С молодым талантливым профессором Лесного ин­
ститута, который едва на четыре года был старше
Каменского, участвовал в дальних экскурсиях по Псков­
скому уезду. Это была первая экспедиция Лесного ин­
ститута по изучению лесов Псковщины. А профессор
Владимир Николаевич Сукачев, который преподавал тог­
да на сельскохозяйственных курсах систематику расте­
ний,— это будущий академик, крупнейший советский уче­
ный-биолог, географ, лесовод.
Один из походов был совершен на озеро Люнево,
где студенты обнаружили, а затем изучили экземпляр
редкой водоросли. Позже, по материалам экспедиции,
В. Н. Сукачев написал одну из основных работ по. болото­
ведению— «Болота, их образование, развитие и свойст­
ва». Работы студентов, и в частности Каменского, послу­
жили основанием для составления изданной Псковским
земством «Программы для исследования лесов, лугов и
болот», автором которой также был профессор Сука­
чев 9.
Может быть, именно в псковских походах укрепилось
то чувство взволнованной любви к природе, которым
Каменский был наделен с детства и которое потом вселроникающе сказалось в его зрелых стихах. А знания,
полученные на курсах, пошли впрок и очень пригодились
позже — и на хуторе Каменке, и в селе Троице, где он
работал не только как писатель, но и как общественный
деятель, с агрономическим, хотя и не законченным об­
разованием.
42

И все время Каменский продолжал писать стихи. Пи­
сал, по его собственному признанию, потому, что не мог
иначе, писал, подстегиваемый сначала восторженной
влюбленностью в сестру одного из студентов, а потом и
разрывом с ней. Сам он позже, уже почти пятидесяти­
летним человеком, назвал эти ранние свои стихи «ночны­
ми любовными произведениями». Писались они под бес­
спорными декадентско-символистическими влияниями и
были слабыми сочинениями. В них много шаблонных по­
этических образов, которые уже в то время считались
затасканными. Большинства стихов этого периода мы не
знаем. Но некоторые из них были опубликованы, и онито дают право сделать общий суровый вывод. Скажу я
о ранних стихах Каменского дальше.
Писал Каменский стихи, покупал много книг, в то же
время «весь горел в исканиях: изобретал новую форму
писательской техники и поэзии, мастерил новые образы,
реформировал литературный склад речи, занимался
словотворчеством, неологизмами». Об этом же говорится
в хранящейся в Центральном государственном архиве
литературы и искусства неопубликованной рукописи (вре­
мя написания ее установить трудно), которая называется
«Двадцать три. Воспоминания», и на первой странице
обозначена, как «Черновик — сырье — скелет». Камен­
ский писал: «И вот что произошло со мной 23-летним.
Я начал писать стихи, прозу, статьи. Начал читать лекции
о словотворчестве и это слово впервые ввел в литерату­
ру». Это заявление Каменского очень интересно, потому
что свидетельствует о довольно ранних поисках нового
в литературе, об уверенности молодого Каменского в
том, что он творит что-то новое.
Наряду с незначительными, унылыми и упадочными
ло содержанию стихами, которые печатались, Каменский
чуть ли не в то же время начал писать совсем другие
43

стихи, те, что частью были напечатаны в сборнике «Садове
Судей», вышедшем весной 1910 года (писались они, глав­
ным образом, в 1909 году), а позднее вошли в первую,
прозаическую в основном, книгу Каменского «Землянка».
Это были стихи, которые являются украшением его твор­
чества.
В то же время Каменский занялся живописью. Впро­
чем, живопись в данном случае термин совершенно ус­
ловный. Сам Каменский считал, что это была не творче­
ская, а ремесленническая работа. Для курсов требова­
лись картины, изображающие геологические пласты,
почвенные разрезы, корни растений. И он взялся за них.
Писал довольно удачно и, как говорил, получал по десят­
ке за штуку.
Заработок, который оказался на какое-то время до­
вольно устойчивым, позволил ему ходить «по театрам на
галерку», посещать художественные выставки, музеи,
Эрмитаж.
Вероятно, именно тогда возник у Каменского интерес
к настоящей живописи, притом не «просто, вроде маля­
ра, заработка ради», а более глубокий. Художникомпрофессионалом Каменский не сделался, хотя спустя
год-два он уже не только писал картины, но даже участ­
вовал на выставках. Длилось это недолго. А любовь к
живописи сохранилась на всю жизнь.
Энергия, ключом бившая в Каменском, нашла и еще
один выход. Он неожиданно выступил в роли лектора.
Это опять-таки было связано с курсами и студенческими
интересами.
Эпоха безвременья после поражения революции
дала о себе знать: в литературе появилась про­
поведь аморализма, отказа от всяких общественных
идеалов, проповедь сексуальной распущенности. Стяжал
себе шумную и в общем-то печальную славу роман
44

Мих. Арцыбашева, главный герой которого Санин, дав­
ший название роману, стал воплощением цинического
нигилизма, а сам роман вызвал огромную критическую
литературу и нездоровый интерес в читательской, осо­
бенно в студенческой, среде. Значительная часть сту­
дентов увлеклась проблемами пола, вопросами «свобод­
ной любви». Появились в это же время воспевавший от­
кровенный эротизм Анатолий Каменский и многие, мно­
гие другие. Поток произведений, ставших выражением
литературного распада после поражения революции,
был чудовищно велик.
Среди тех, кто противостоял упадочным настроениям,
был и Каменский. Он всегда отличался жизнерадостно­
стью, жизнелюбием. Возмущенный романом Арцыбаше­
ва, Каменский по совету товарищей-студентов прочел у
себя на курсах лекцию «Проблемы пола и Отто Вейнингер». Поводом послужило то, что именно в это время,
в начале 1908 года, вышла в переводе на русский язык
книга австрийского психолога Отто Вейнингера «Пол и
характер», наделавшая много шуму. Уже известный в то
время журналист и литературный критик Корней Чуков­
ский, тогда еще совсем молодой человек (он всего на
два года старше Каменского) писал об этой книге в об­
зоре литературной жизни «1908» в петербургской газете
«Речь»: 10
«За Вейнингера вдруг с непонятной жадностью ухва­
тились все журналы и все газеты и пошли разрешать во­
прос: «можно ли женщину считать человеком?»
Одни говорили — можно, другие — нельзя. Посыпа­
лись статьи, фельетоны, брошюрки, лекции... Всюду Вей­
нингер, Вейнингер, Вейнингер».
Вот такой лекцией, но полупубличной, в масштабах
высшего учебного заведения, и была лекция молодого
Каменского, едва только начавшего приобщаться по-на­
45

стоящему к литературе. Он громил в ней «мещанскук>
пошлость и похабщину», а позже перешел к выступлени­
ям о положении в русской литературе и доказывал, чта
очень многие произведения задернуты «густой завесой'
мистики и отчаянного пессимизма леонидоандреевскога
мироощущения».
О «леонидоандреевском мироощущении» Каменский
говорил потому, что именно в те годы необычайно попу­
лярный Леонид Андреев, творчество которого была
весьма противоречиво, все чаще стал изображать
человеческую жизнь, как лишенную смысла, говорил о
бессилии разума, о власти над человеком каких-то путосторонних сил, представлял революцию, как анархист­
ский всеразрушающий бунт...
Сейчас в произведениях Андреева мы видим разные
грани, видим в них много интересного, сохранившего л
до наших дней большую литературную ценность, но тог­
да передовой молодежи больше бросались в глаза те
стороны его творчества и те его произведения, которые
говорили о пессимизме и скептицизме, фатализме и без­
действии. И Каменский в своих лекциях выступал против
подобных позиций. Полному жизненных сил Каменскому
все «было весело, все интересно», у него «все крутилось
в вихре взбудораженной юности». Мог ли он не отталки­
ваться от «леонидоандреевского мироощущения», мог ли­
не осуждать его?
Этот-то жизнерадостный молодой человек, все еще
продолжавший, думается, по инерции писать унылые
стихи, неожиданно попал в профессиональную литера­
турную среду.

Глава VI. «ВЕСНА»

Может быть, попробовать! — Ореол
Шебуева. — Стихи секретаря альма­
наха. — Встречи.

Э

было весной 1908 года.
«Однажды в вечерней «Биржёвке» (петербургской га­
зете «Биржевые ведомости», выходившей в двух выпу­
сках— утреннем и вечернем.— С .Г .) я прочитал объяв­
ление о том, что Н. Г. Шебуев (известный в то время
журналист, автор-редактор бывшего «Пулемета») орга­
низует литературный альманах «Весна» для начинающих
писателей и приглашает молодых авторов явиться к нему
с рукописями.
И я решил попробовать.
Взял ночные любовные произведения... и понес с тре­
петом к прославленному Шебуеву».
Встреча с Николаем Георгиевичем Шебуевым привела
к тому, что Каменский, который, видимо, сразу понра­
вился этому журналисту и издателю, стал секретарем ре­
дакции альманаха. А впереди, по словам и планам Ше­
буева, предстояло издание журнала «Весна».
Имя Шебуева было действительно очень известно, и
знакомство с ним и работа у него явно льстили Камен­
скому.
47

Ведь это — бывший редактор «Пулемета», одного из
самых известных сатирических журналов периода подъ­
ема революции. Это Шебуев, деятельность которого в
журнале началась с того, что первый номер был конфи­
скован за злую карикатуру, изображавшую царский ма­
нифест 17 октября с отпечатком кровавой руки нз нем
и подписью: «К сему листу свиты его величества генералмайор Трепов руку приложил», а сам Шебуев был приго­
ворен к заключению в крепости на один год. Это был тот
Шебуев, чьи слова «Царский манифест для известных
мест» знала чуть ли не вся Россия.
Как же было не восхищаться Шебуевым! Недаром
Каменский и в 1918, и в 1931 году писал о том, что «Ше­
буев сразу встретил меня чутко, широко, культурно», и
восторженно восклицал: «Вот он какой, этот Шебуев!»
Шебуев, правда, был уже не тот, что в 1905 году. И
альманах его не был похож на задиристые, боевые но­
мера «Пулемета». Но ореол шебуевского «журнала поли­
тической сатиры», как значилось в подзаголовке «Пуле­
мета», а значит, и ореол его редактора продолжал сиять
для Каменского.
И вот он сидит в редакции, помещавшейся в квартире
Шебуева, солидно разговаривает с заходящими сюда
авторами. Он пишет письма на листах бумаги с угловым
печатным штампом «Альманах «Весна». Редактор
Н. Г. Шебуев. Секретарь В. В. Каменский» и рисунком, э
явно декадентской манере изображающим женщину в
белом, изящно склонившуюся на спинку скамьи, на ко­
торой она сидит.
Наконец альманах вышел. Позже Каменский трезво
оценил его, отметив, что он «вышел красивым изданьем
альбомного формата с рисунками талантливого Ив. Грабовского, но содержимое — слабо, бледно, неуверенно».
Эту суровую оценку можно полностью отнести и к
48

стихам самого секретаря альманаха: «Сегодня — солныш­
ко!...» «Песни закатные»,
«Без ответа...»,
«Холодно
мне...», «Я устал...» и к двум коротеньким рассказам:
«Она не верит...» и «Крик сердца».
Подобного рода произведения появлялись и позже:
стихи для мелодекламации «Мы встретились случайно и
нежданно...» в сборнике «Венок», стихотворение «Один»
в альманахе «Простор», который вышел с подзаголовком
«Маленький литературный альманах для каждого».
Осенью 1908 года, когда прекратился выход альманаха
«Весна», Каменский стал уже соредактором журнала
«Весна», под которым появились такие подписи: «Изда­
тель Н. Г. Шебуев. Редактор В. В. Каменский».
Как и в альманахе, в журнале печатались стихи Камен­
ского. Они мало чем отличались от стихов в «Весне», в
«Венке», в «Просторе». В пятом номере журнала было
помещено стихотворение «В кабаке», в седьмом — «Мо­
гила». Одни эти названия дают представление о характе­
ре стихов и, можно смело утверждать, безусловно чуж­
дых Каменскому настроениях. Ведь на самом-то деле он
был жизнерадостен и весел, как сам говорил о себе.
Трудно сказать, как относился Каменский к журналу
«Весна», — он не оставил свидетельств этого. Но ему, ко­
нечно, льстило, что Шебуев благожелательно встречал
всякого рода искания, хотя скорее всего был в это время
просто всеяден. В «Весне» печатались очень многие и
очень разные писатели и поэты: и крупные, уже с имена­
ми, и только-только начинающие, и очень разные по сво­
им литературным позициям.
А позиция «Весны»? Ведь именно в «Весне» появился
рисунок обнаженной дамы, а под ним подпись: «В поли­
тике— вне партий. В литературе — вне кружков. В искус­
стве— вне направлений». Корней Чуковский, судивший
о литературных явлениях остро и остроумно, с естествен­
4

С. Гинц

49

ной беспощадностью молодости, писал в статье «Нат Пин­
кертон» (1908 год): «Скоро все журнальные витии, фи­
лософы, поэты, публицисты дружно запоют вслед за Ни­
колаем Шебуевым: Наш принцип, наш принцйп: Цыпцып-цып, цып-цып-цып». Чуковский приписывал Шебуеву
взгляды, выраженные в подписи под изображением да­
мы. Позиция журнала позволяла так делать.
Каменского же, судя по его мемуарным книгам, ма­
ло трогала позиция «его» журнала. Он был занят орга­
низационной работой, которая его очень привлекала. И
участие в работе редакции «Весны» запомнилось ему
главным образом множеством интереснейших впечатле­
ний от встреч с писателями, поэтами, даром что журнал
выходил не долго.
Позже Каменский рассказал о том, что за короткое
время познакомился с Леонидом Андреевым, Куприным,
Сологубом, Александром Блоком, Михаилом Кузминым, Алексеем Ремизовым, Корнеем Чуковским, Ски­
тальцем, Городецким, то есть, иначе говоря, со многими
весьма известными в то время литераторами. Он бывал
у многих из них дома, чтобы получать материал для жур­
нала, знакомился с ними в домашней обстановке, наблю­
дал.
Он побывал у Леонида Андреева в Финляндии на его
даче. И писатель, который казался загадочным гигантом,
какой-то «мрачной фигурой с черным пронзительным
взглядом», представился Каменскому простым, любя­
щим жизнь человеком, любителем велосипедной езды.
В нем не было ничего загадочного, мистического.
Он побывал в Гатчине у Куприна, и ему очень понра­
вились домашняя тишина и уют, и то, что оба они «были
в актерах», и то, что в связи с этим у них нашлись близ­
кие по характеру воспоминания об актерском прошлом,
хотя Куприн был лет на пятнадцать старше Каменского.
50

И очень поразило, что Куприн, у которого накануне ве­
чером еще ничего не было готового для журнала, напи­
сал за ночь рассказ и вручил его молодому представите­
лю «Весны».
В журнале печатались не только известные тогда пи­
сатели, но и совсем еще молодые. Спустя много лет Ка­
менский вспоминал Николая Асеева и Игоря Северяни­
на, Виктора Шкловского и Придворова (Д. Бедного), Ар­
кадия Бухова и Ларису Рейснер, Михаила Пришвина и Ар­
кадия Аверченко, Петра Пильского, Пимена и Николая
Карповых.
Короткий период работы в «Весне» был отмечен
встречей с Виктором Хлебниковым.
Как-то Каменский задержался в редакции «Весны».
Ожидая Шебуева, чтобы уйти в театр, он услышал на
лестнице робкие шаги. «Я тихонько спустился этажом ни­
ж е ,— вспоминал позже Каменский, — и увидел: к стене
прижался студент в университетском пальто и испуган­
но смотрел голубыми глазами на меня». Потом «студент
достал из кармана синюю тетрадку, нервно завинтил ее
винтом и подал мне как свечку:
— Вот тут что-то... вообще...
И больше ни слова.
Я расправил тетрадь: на первой странице, будто на­
писанные волосом, еле виднелись какие-то вычисленья,
цифры; на второй — вкось и вкривь начальные строки
стихов; на третьей — написано крупно «Мучоба во взо­
рах», и это зачеркнуто и написано по-другому: «Искуше­
нье грешника».
Сразу мои глаза напали на густоту новых словообра­
зований и исключительную оригинальность прозаической
формы рассказа «Искушенье грешника».
Тогда я достал из стола свою тетрадь и показал сту­
денту.
51

4 *

Там на первой странице столбиком стояли слова:
Вода небится.
Небо водится.
Ручеек-журчеек.
Солнце солнится.
Цветины.
Ветвины.
Шелесточки-листочки.
Встречаль.
Звучаль.
Укачаль.
Чурлю-журль, чурлю-журль.
Веснеяночка-птичка:
Циа-цинц,
Ций-цивий».

Каменский стремился создавать новые слова, но даль­
ше его записных книжек «новаторство» пока еще не шло,
и сам он в опубликованных своих стихах был недалек от
того, что потом назвал «старенькой литературой».
Каменский и Хлебников понравились друг другу. Так
начались знакомство и дружба двух будущих крупных
русских поэтов-новаторов.
Каменский сказал Хлебникову, что его рассказ понра­
вится Шебуеву. И сказал не зря. Шебуеву нравилось все
(необычное, вернее, он понимал, что это может заинтере­
совать читателя. «Искушенье грешника» по предложению
Каменского было напечатано в № 9 «Весны». Это было
первое произведение Хлебникова, появившееся в печати.
Интересы Каменского становились в это время все бо­
лее и более широкими.
А жизнь, как любил говорить Каменский, все больше
м больше закручивалась в это время.

Глава VII. ЖИВОПИСЬ

На выставке у Кульбина. — От «Бе­
рез» к «железобетонным поэмам». —
В это
время
вышли
«Вехи». —
Друзья. — Деревня Новоселы.

Д л я Каменского 1909 год был необыкновенно насыщен
событиями и во многом определил весь его дальнейший
жизненный путь.
Всем сердцем отдавался он тому делу, какое захва­
тывало его вот сейчас, сию минуту. Почти два года про­
шло с того времени, когда студент сельскохозяйственных
курсов рисовал геологические пласты, почвенные разре­
зы, корни растений. Сейчас, придумывая, как говорил
сам Каменский, что-то новое в поэзии, мастеря новые об­
разцы, занимаясь словотворчеством, часто бывая на ху­
дожественных выставках, в музеях, он заинтересовался и
живописью. Стал писать.
Забегая несколько вперед, я попытаюсь рассказать
в этой главе о том, что искал в живописи Каменский и
что он делал в изобразительном искусстве, начиная с
1909 года и до тех пор, пока живопись не отошла на вто­
рой план.
Петербургский врач Николай Иванович Кульбин, при­
ват-доцент Военно-медицинской академии, да еще и дей­
ствительный статский советник (это очень высокий граж­
53

данский чин, особа четвертого класса по старой табели
о рангах), был страстным поклонником нового, левого
искусства. Человек путанных теоретических взглядов, ин­
тересный художник, он многое делал для молодых та­
лантов. Прозванный, кстати сказать, в тогдашних газетах
«сумасшедшим доктором» за приверженность левым те­
чениям в искусстве, Кульбин организовал весной 1909 го­
да выставку работ левых художников — «Импрессиони­
сты».
Узнав об этой выставке, Каменский предложил свою
работу «Березы». Жюри приняло ее, она понравилась пу­
блике и была продана на вернисаже. Самому Каменско­
му картина, написанная в манере пуантилизма, нравилась,
а в одной из неопубликованных автобиографических за­
меток он утверждал: «И. Е. Репин сказал про мою карти­
ну: «Хорошая, наивная «Березовая роща» — так вот пи­
шут дети». Каменский считал слова Репина безусловной
похвалой себе.
Через год, на другой выставке—«Треугольник»,—объ­
единявшей «всех левых» художников, была представле­
на еще одна работа Каменского, теперь уже определив­
шегося футуриста, будетлянина. Она имела вызывающее
и любопытное название — «Пава Хвостава, для детской
забава» и написана была в неопримитивистской манере.
Занятно, что смертельный враг всего левого в искусстве
Н. Брешко-Брешковский, «популярный, — как писал Ка­
менский,—журналист из «Биржёвки»... элегантно Одетый,
коротенький, полненький, с глазами рака», причислил
«Паву Хвоставу...» к произведениям более правых ху­
дожников.
Чтобы не возвращаться дальше к живописи Камен­
ского, имевшей не очень большое значение для его пу­
ти в искусстве, следует сказать о том, что еще делал он
в то время в живописи и графике.
54

В 1913 году, когда было покончено с авиацией, он
устроил в Перми «Выставку современной живописи»,
привлек к участию в ней художников Москвы и Петер­
бурга и выставил ряд «детски-ярких», по его сло­
вам, работ.
В 1914 году на выставке «4» Каменский экспонировал
«железобетонные поэмы».
О том, что они представляли собой, можно судить по
«железобетонной поэме» «Константинополь», опублико­
ванной в небезызвестном сборнике «Стрелец», вышед­
шем в свет в 1915 году. Изданная первоначально в виде
отдельного листа тонкой желтой бумаги, «поэма» опре­
делялась, как «Первая миру книга поэзии», и в ней в ка­
честве эпиграфа стояли слова: «Поэзия — праздник бра­
косочетания слов». Площадь этой «поэмы», ограничен­
ная пятиугольной рамкой, разделена была на разной
формы многоугольники, а в них были набраны разными
шрифтами отдельные слова, части слов, цифры, знаки, по
каким-то ассоциациям автора, непонятным читателю или
зрителю, связанные между собой.
Перечислю любопытства ради названия некоторых
«поэм»: «Ма + 4», «Улица каруселей», «Пасхаиалия»,
«Газета 12 763 914», «Путешествие мотора», «Падение с
аэроплана», «Радиотелеграф», «Мюр и Мерилиз»...
«Поэмы» публиковались в книге Каменского «Танго с
коровами», в выпущенной совместно с А. Кравцовым
книге «Нагой среди одетых», а также в других сборниках
футуристов. Они перекликались с формалистическим эк­
спериментаторством, которым увлекались во Франции
Гийом Аполлинер, в Италии — футуристы. Каменский де­
лал попытки слить воедино литературу с изобразитель­
ным искусством. Вот почему «поэмы» выставлялись (на
выставке «4», например) наряду с живописными произ­
ведениями.
55

Всего Каменский сочинил несколько десятков «желе­
зобетонных поэм».
Один из авторов сборника «Стрелец» А. Шемшурин
пытался всерьез объяснить, истолковать «поэму» «Кон­
стантинополь». Утверждая, что он старался точно пере­
дать слова поэта, и предупреждая, что читателю выгоднее
рассматривать объяснение как приблизительное, А. Шем­
шурин рассказывал о том, что представлялось автору
«картины». Между тем ни одно из объяснений не могло
бы прийти в голову читателю, зрителю, для которого
«поэма» была явной абракадаброй.
Ни сторонников, ни подражателей у такого рода ис­
кусства ни в русской поэзии, ни в русской живописи не
нашлось.
Попытки создавать «железобетонные поэмы», как и
попытки их объяснения со стороны, были обречены на яв­
ную неудачу, и позже Каменский сам, хотя и не отка­
зался еще от теоретических обоснований права на подоб­
ное творчество, уже иронически относился к своим
опусам.
Тогда в своей мемуарной книге «Жизнь с Маяков­
ским», рассказывая о выставке «4», Каменский утверждал,
что это «была самая веселая левая выставка в сезоне
1914 года».
«Падение с аэроплана» я изобразил так: на фоне
железного листа, прицепленного к крючку этак на вер­
шок от стены, — свешивалась на проволоке пятифунто­
вая гиря с нарисованным на ней лицом. Внизу, под гирей,
в луже крови — сурика — обломки аэроплана.
Для достижения полного впечатления надо было тря­
сти за угол «картины» — тогда голова ударялась об же­
лезо, и вообще получался гром грозы.
Вот Володя (В. В. Маяковский, с которым в это время
Каменский был уже очень близок.— С. Г.) и забавлялся,
56

как ребенок, тряся «картину», и хохотал на всю выставку
вместе со зрителями.
А зрители требовали:
— Маяковский, объясните этого художника.
Маяковский объяснял:
— Во-первых, Вася Каменский не художник, а поэт. Вовторых, это не картина, а веселая игра, изображающая
гром радости по случаю того, что хотя Вася упал с аэро­
плана, но остался жив. В-третьих, эта гремящая штуко­
вина не поддается объяснению, так как это личное дело
изобретателя».
Каменский, который приводит объяснение Маяковско­
го, никак не опровергая его, тем самым соглашается с
оценкой, признает художественную несерьезность подоб­
ной «картины». Признание Каменского можно дополнить
воспоминаниями уже упоминавшегося А. Шемшурина,
который так писал позже об одной из последних футури­
стических выставок в Москве:
«На стене появился цилиндр и жилетка с подписью
«Портрет Маяковского». Еще дальше ко входу рубашка
и мочалка с подписью «Бурлюк в бане». Кто-то повесил
щетку половую, а Каменский повесил мышеловку с живой
мышью, которую, правда, пришлось убрать из-за настоя­
ний хозяйки выставочного помещения» п .
Такого рода произведения выходили уже за рамки ис­
кусства и были явными попытками «эпатировать буржуа»,
поражать его необычным поведением, скандализировать
любыми средствами...
Вернемся, однако, к живописным работам Каменского
и к его рисункам. Он выставлялся на «Последней футу­
ристической выставке картин «0,10», на «Выставке левых
течений», на выставке общества художников «Бубновый
валет», на которой показал две «стихокартины»: «Ю» и
«Четыре времени». Сделал рисунки для своего романа
57

«Стенька Разин», иногда делал рисунки для других своих
произведений, скажем, уже в начале 20-х годов для по­
эмы «Рожденье на камском пароходе» в альманахе «Воз­
рождение». Это работа пером в духе примитивного дет­
ского рисунка (ил. 21).
После очень большого перерыва Каменский обратил­
ся к рисованию уже в последние годы жизни, но об этом
речь будет в конце книги. А сейчас следует вернуться
к 1909 году.
Весной этого года, в марте, чуть ли не в то время,
когда Каменский выставлялся у «Импрессионистов», вы­
шел в свет ставший печально знаменитым сборник «Вехи».
По словам В. И. Ленина в его статье «О «Вехах», это бы­
ла «энц и кл о п е д и я либерального р е н е га тства », «сплош­
ной поток реакционных помоев, вылитых на демократию»,
и Ленин утверждал, что черносотенные публицисты из
«Нового времени» бросились целовать «Вехи». Сборник
вышел в разгар столыпинской реакции.
«Вехи» были особенно ярким выражением того тяже­
лого маразма, в каком оказалась известная часть буржу­
азной, кадетской интеллигенции, отшатнувшейся от рево­
люции, породившей литературу безвременья, в частно­
сти, проповедь аморализма и «сильного человека» в духе
антидемократических и антигуманистических идей ниц­
шеанства.
Разочарование в революции, уход от демократических
идей вели к созданию различных школ и школок в искус­
стве и в литературе, существо которых объективно сво­
дилось к стремлению оторвать демократические массы
от революции.
Каменский не был активным борцом против кадетскоинтеллигентской реакции. Мы даже не знаем, читал ли он
в то время «энциклопедию ренегатства». В «Его-моей
биографии великого футуриста» он ничего не говорил
58

о «Вехах» и свое отношение к сборнику выразил лишь
лозже в «Пути энтузиаста»:
«Громадным пессимизмом разочарования веяло от
«Вех», как и безнадежностью провидения новой интелли­
генции, более способной на решительные дела освободи­
тельного движения.
А пока — поражение, азефовщина, покаяние, бого­
искательство, угрызения совести, оторванность от народ­
ных чаяний.
И зеркало — литература».
При всем том мы знаем, что Каменский, еще учась
на сельскохозяйственных курсах, выступал с лекциями
против упадочных настроений в литературе.
А в 1909 году, на той самой выставке «Импрессиони­
сты», на которой были показаны его «Березы», Камен­
ский познакомился с группой левых художников. И как
год назад он через «Весну» приобрел широкий круг зна­
комств среди писателей, так на этот раз произошло зна­
комство с художниками. Это были Давид, Николай и Вла­
димир Бурлюки, А. В. Лентулов, Б. Д. Григорьев, Е. Г. Гуро и М. В. Матюшин, Н. И. Кульбин, Э. К. Спандиков,
И. С. Школьник, Г. Б. Якулов, О. В. Розанова, М. Ф . Лари­
онов, Н. С. Гончарова, В. Е. Татлин, К. С. Малевич,
П. Н. Филонов. Все это — художники левые, что привле­
кало Каменского, но — разных группировок, не очень-то
мирно живших между собой.
Каменский начал работать в студии Давида Бурлюка.
Отсюда — его интерес ко все более левому искусству
(куда левее импрессионизма, с которого начал Камен­
ский!) и участие в выставках, о которых уже говорилось.
А сошелся Каменский ближе всего с Давидом Бурлюком и Хлебниковым.
В это время в Каменском происходит серьезный внут­
ренний перелом. Совсем еще недавно печатались его
59

слезливые стихи в «Весне», «Венке», «Просторе». Но ведь
он давно уже «весь горел в исканиях: изобретал новую
форму писательской техники и поэзии...» и потому сбли­
зился с левыми, и начал писать стихи совсем иного скла­
да, иного характера и настроений.
Это был протест против общего положения в поэзии
и вообще в искусстве, против настроений периода без­
временья, протест, который крайне наивно проявлялся
и внешне: Каменский ходил в это время в сапогах и в
красной рубахе без пояса, иногда с сигарой...
Тесная дружба с левыми, особенно же с группой ле­
вых поэтов, не помешала Каменскому уехать на лето в
Пермь: тяга к родным местам, которая овладевала им ле­
том, пересилила, очевидно, интерес к петербургской
жизни.
Поселился он в маленькой деревушке Новоселы, не
очень далеко от Перми, с двоюродным братом Петром
Трущовым.
«С утра до вечера я уходил в луга, в лес, в простор
полей, жег костры.
Нашел где-то в глуши — на речке Ласьве — забро­
шенную землянку, уладил ее и стал там проводить вре­
мя, да как: задумал написать книгу — Землянка — в фор­
ме романа, с поэтическими сдвигами.
Но писались только стихи».
На это стоит обратить внимание: писались только
стихи.
Он много охотился в это время, играл на гармошке,
пел частушки, кутил с парнями на вечерках, а кроме то­
го, помогал крестьянам — косил траву, пилил дрова в
лесу.
Здесь, в деревне, «в эти стихийные часы писал — не
на бумаге, а в голове, — сочинял песни о Степане Ра­
зине:
60

Сарынь на кичку!
Ядреный лапоть
Пошел шататься по берегам».

Очень вероятно, что и мысль о будущем «Стеньке
Разине», как поэме, скорей всего еще не осознанная,
появилась именно в Новоселах. И именно здесь Камен­
ский начал писать те стихи, какие вошли в сборник «Садок
Судей», появившийся на свет в первой половине
1910 года.

Глава VIII. РОЖДЕНЬЕ ПОЭТА

Лекция «О молодой литературе». —
«Агрономическая
наука останови­
лась...» — «Садок Судей». — Рожденье
настоящего поэта.

н

*®езадолго до отъезда Каменского из Перми в Петер­
бург в газете «Пермские губернские ведомости» появи­
лась 12 августа 1909 года небольшая хроникерская за­
метка:
«— Лекция «о молодой литературе». В двадцатых
числах августа, как мы слышали, в пермском музее
В. В. Каменский предполагает прочитать лекцию на тему
«о молодой литературе» (от А. Чехова до наших дней).
Небезынтересно то, что лектор В. В. Каменский — боль­
шой сторонник новейшей литературы».
20 августа появилась еще одна заметка в хронике,
почти целиком повторившая первую.
Это были первые печатные сообщения о первом пуб­
личном выступлении Каменского, о первой платной лек­
ции. И Каменский вспоминал позже о расклеенных по го­
роду зеленых афишах с оригинальной конструкцией
шрифтов, о том, что острые тезисы лекции собрали пол­
ный зал публики. Это был первый успех на родине.
А примерно через неделю в «Ведомостях» (28 авгу­
62

ста 1909 года) появилась большая статья-отчет «Молодая
литература». Из нее мы узнаем, что публики на лекции
присутствовало много, что начал Каменский свою лек­
цию с Чехова. Вопреки распространенному тогда и долго
еще державшемуся мнению о Чехове, как «певце суме­
рек», певце так называемых «чеховских настроений», Ка­
менский иначе воспринимал и оценивал его творчество.
Вот как пересказывал рецензент позицию Каменского:
«Надо взять себя в руки, сбросить с себя апатию. Не на­
до ныть, надо бороться. Смысл жизни в борьбе, говорит
Чехов. Нужно бороться со всей той пошлостью, какая
окружает человека. Наступить смело ногой на голову под­
лой змеи и раздавить ее. И зажить разумной плодотвор­
ной жизнью. Все свои силы отдать на служение челове­
честву, на борьбу за его счастье. Жить для себя, для лич­
ности — нет смысла».
Из рецензии следовало, что Каменский восторженно
отзывался о Горьком, который, по его словам, требо­
вал: «Дерзайте!» А дальше Каменский утверждал, что
появились «дерзкие новаторы» и, «как реалисты откры­
ли новый путь в старой литературе, так и декаденты от­
крыли его в новой». Декадентами Каменский называл
Леонида Андреева, Ивана Бунина, Бориса Зайцева, кото­
рые, по его мнению, были крупнейшими представителя­
ми молодой литературы.
Утверждал также Каменский, что у декадентов «стал
вырабатываться новый язык. Расширяется смысл новых
слов. Слово перестает быть орудием для выражения
мысли. Оно одухотворено, живет само». Таким образом,
уже в этих высказываниях содержались мысли, которые
потом яростно развивались футуристами.
Хочется напомнить, что в своей студенческой лекции
Каменский выступал против «леонидоандреевских наст­
роений» (это было всего года за полтора до пермской
63

лекции), а теперь очень высоко оценивал творчество
Андреева, и именно в плане общественном. Это свиде­
тельствовало о неустойчивости взглядов Каменского в
искусстве, о неустойчивости его в оценках, да и о том,
что он обращался к разным произведениям Андреева.
А вскоре после этого Каменский вместе с товарищами,
с которыми незадолго до того познакомился в Петер­
бурге, задумал и осуществил издание сборника «Садок
Судей». Задуман был сборник в начале 1910 года, а уже
в марте появился в свет. С него, в сущности, началось
«ниспровержение» всех и всяческих канонов, всех и вся­
ческих основ в литературе, то есть было положено на­
чало русскому футуризму.
Группа футуристов, да и то неоднородная, оформи­
лась позже, но начало этой группе положил именно
сборник «Садок Судей». Уже само название было не­
обычным, вызывающим, даже ошеломляющим, оно как
бы утверждало, что сборник — садок, в котором вместо
рыб — судьи современной литературы. В 1913 году вы­
шел второй «Садок Судей», но в нем Каменский, отор­
вавшийся тогда на некоторое время от литературы, не
участвовал.
В первом «Садке» группа поэтов своим творчеством
стремилась заявить протест против настроений симво­
лизма в поэзии, против ущербных сторон символизма,
стоявшего уже перед кризисом, который стал явным в
1910 году. Бунт начался, главным образом, в области
формы, по содержанию же в «Садке» продолжались
традиции символизма, против которого выступали участ­
ники сборника.
Позже Каменский говорил о том, что «книга «Садок
Судей» сразу взметнулась яркоцветной ракетой на сером
небе старенькой литературы», изображал «Садок» как
«общую книгу», как «бомбу, начиненную динамитом пер­
64

вого литературного выступления». Это были сверхвостор­
женные, гиперболические утверждения. Но книга и на
самом деле выделялась на общем фоне главенствовав­
шего тогда в поэзии символизма, действительно надела­
ла много шума и вызвала злейшую критику, даже ругань
в печати.
Очень известный в то время литературный критик и
пародист, решительный противник новых веяний в искус­
стве А. Измайлов напечатал в «Биржевых ведомостях»
злой фельетон «Усмейные смехачи, или курам на смех»,
пародируя заголовком стихотворение В. Хлебникова
«Заклятие смехом», в котором варьировались слова, про­
изведенные от корня «смех».
Ругали сборник всячески. Каменский с удоволь­
ствием вспоминал позже о том, что «рыцарей исканий
называли в газетах — Обойные Поэты (книга была напе­
чатана на оборотной стороне дешевых обоев.— С . Г .) —
анархисты — сверхдекаденты — кучка желающих просла­
виться — футуристы — клоуны-американцы». Последнюю
кличку участники «Садка» получили потому, что на язык
критиков подвернулась гастролировавшая в то время
в России группа американских клоунов.
Открывали книгу двенадцать стихотворений Камен­
ского. Это были удивительные для того времени стихи.
Основной тон абсолютного большинства их жизнерадо­
стен, жизнелюбив, светел, оптимистичен.
В самом первом стихотворении «Жить чудесно» чи­
таем:
Жить чудесно! Подумай:
Утром рано с песнями
Тебя разбудят птицы —
О, не жалей недовиденного сна —
И вытащат взглянуть
На розовое солнечное утро.
Радуйся! Оно для тебя!
5

С. Гинц

65

Последняя строка — рефрен, и она еще более опре­
деленно звучит в самом конце стихотворения:
Радуйся! Жизнь для тебя!

Еще жизнерадостнее, еще восторженнее второе сти­
хотворение Каменского, напечатанное в этой книге.
Это — «Звенидень», которое теперь публикуется под на­
званием «Русский звенидень»:
Звени, Солнце! Копья светлые мечи,
Лей на землю жизнедатные лучи.
Звени, знойный, краснощекий,
Ясный-ясный день!
Звенидень!
Звенидень!
Пойте, птицы! Пойте, люди! Пой, Земля!
Побегу я на веселые поля.
Звени, знойный, черноземный,
Полный-полный день.
Звенидень!
Звенидень!
Сердце радуйся и пояс развяжись!
Эй, душа моя, пошире распахнись!..

В стихотворении «Чурлю-Журль» Каменский говорит
о диком лесном ручейке, сам уподобляясь этому светло­
му лесному ручейку-мальчишке:
Звенит и смеется,
Солнится, весело льется
Дикий лесной журчеек,
Своевольный мальчишка:
Чурлю-журль,
Чурлю-журль!
Звенит и смеется.
И эхо живое несется
Далеко в зеленой тиши
Корнистой глуши:
Чурлю-журль...
Чурлю-журль!..

66

И в строках стихотворения «Росстань» бьет наружу
переполняющая поэта удивительно чистая любовь к при­
роде:
Быть хочешь мудрым?
Летним утром
Встань рано-рано
(Хоть раз да встань),
Когда тумана
Седая ткань
Редеет и розовеет.
Тогда ты встань
И, не умывшись,
Иди умыться
На росстань...

Каменский неожиданно и сразу заявил о себе, как о
настоящем поэте.
Мы, нынешние любители поэзии, привыкшие к чрез­
вычайному разнообразию писательских почерков, едва
ли обнаружим в стихах Каменского из «Садка» то, что
многие представляют себе как футуризм.
Стихи эти представляются глубоко лирическими, сол­
нечными, оптимистическими, в них сильны пантеистиче­
ские настроения, настроения преклонения перед приро­
дой, перед ее мудростью, перед радостями, которые она
способна дарить. Стихи идут прямо от души восхищен­
ного природой человека, в них пленяет читателя чистый
голос поэта, чистая, может быть, в какой-то степени
детски наивная, не замутненная, мягкая лирика. Почти во
всех стихах ощущается тонко чувствующий природу и ее
краски художник.
Свободный, неметрический стих, да еще иногда в сое­
динении с белым, то есть безрифменным стихом, — отли­
чительная черта поэзии Каменского, подчиненной внут­
реннему ритму, не дающему распасться стиху, превра­
титься в прозу.
67

5*

Считается, что поэтическая деятельность Каменского
началась в 1908 году, когда его стихи появились в «Вес­
не». Двадцатипятилетие его литературной работы отме­
чалось поэтому в 1933 году. Формально это, конечно,
правильно. Однако смело можно сказать, что настоящий,
большой поэт Каменский появился на свет не в 1908 го­
ду, когда были опубликованы его подражательные и сла­
бые произведения, а в 1909 году, когда он в родных ме­
стах начал писать оригинальные, новые по форме стихи.
И первое стихотворение из «Садка Судей» «Жить чу­
десно» стало, в сущности, программным не только для
выступления в сборнике, но и для всего будущего поэти­
ческого творчества Каменского. Недаром свою мемуар­
ную книгу, вышедшую незадолго до двадцатипятилетне­
го юбилея, Каменский назвал «Путь энтузиаста». Путь
этот, если исключить крайности в литературном творче­
стве, был в общественном отношении путем энтузиаста
строительства новой жизни нового общества в новых
социальных условиях.
1
А пока Каменский увлекся теоретическими построе­
ниями футуристической поэзии, борьбой против того, что
литературная молодежь его лагеря считала затхлой по­
эзией.

Глава IX. ПЕРВАЯ КНИГА

В Зеленом Мысу. — «Жить чудес­
но!» — Куда тянутся нити от «Зем­
лянки». — Книга разошлась.

^ о с л е выхода в свет «Садка Судей» Каменский уехал
в Пермь, оттуда по Каме направился на юг. Был в Тиф­
лисе (теперь Тбилиси), потом поселился на лето в Зеле­
ном Мысу на горном берегу Черного моря в семи вер­
стах от Батума (Батуми). Здесь, вспоминая свое пребы­
вание в деревне Новоселы и замыслы того времени, на­
чал работать над «Землянкой», стихи для которой боль­
шей частью были уже написаны. Работалось радостно,
споро, писать было очень интересно. Но к концу пребы­
вания у моря «Кама вдруг показалась чудеснее Зеленого
Мыса, а домашнее тепло теплее южного солнца».
В деревне на берегу Камы «Землянка» и была закон­
чена. В конце сентября Каменский отправился ненадолго
в Петербург издавать книгу. Вышла она в свет (ил. 16) в
конце 1910 года. На обложке стоял, правда, будущий,
1911 год, но это потому, что более поздняя дата на кни­
ге часто ставилась в то время, чтобы дольше сохранить
«свежесть» книги в продаже.
Каменский говорил позже о том, что в волнениях по
поводу книги его успокаивала «совершенно новая фор­
69

ма романа, со сдвигами, с переходом прозы в стихи и
обратно — в прозу». Сказалось то, что Каменский в сво­
ем творчестве с самого начала был поэтом прежде всего.
«Землянка»— книга лирической прозы, большая лири­
ческая, со слабо развитым сюжетом поэма в прозе.
Каменский не определил жанр книги. В письмах, в ав­
тобиографических произведениях он, правда, называет
«Землянку» романом, но по всему своему характеру
это все же повесть, правильнее сказать, лирическая
повесть.
Для начинающего русского футуризма было харак­
терно неприятие капиталистического города. Это непри­
ятие выражалось у разных поэтов по-разному. Хлебни­
ков, например, проявлял необычайный интерес к языку,
уходящему своими корнями в язык древней Руси, в язык
народных заговоров, заклятий. Каменский, не освободив­
шийся еще от символистических влияний, хотя и отталки­
вающийся от них, весь обращен был в это время к при­
роде и как бы нацело отвергал город.
Сюжет «Землянки» несложен. Это уход от города,
как воплощения всех зол, в природу с ее благодетель­
ным влиянием на человека.
Город в представлении героя книги во вступительной
части — это место, где люди умирают, а кругом все «шу­
мит, кричит, стучит», «где вянут и гибнут дети, как цветы,
и цветы, как дети, увеличивая безысходную людскую
скорбь и страдания...»
«Город, город!
Огромное, серое, каменное, пыльное царство тоску­
ющих людей.
Где утреннее солнце едва пробивается сквозь черный
фабричный дым.
Где уличный гул давит лучшие мысли и пугает послед­
ние надежды.
70

Где людская суетливость напоминает встревоженный
муравейник и нигде, и нигде не видно капельки счастли­
вого покоя.
Где чахнут деревья, огороженные железными колюч­
ками, и вянут цветы от пыли, как от горя люди.
Где городские глаза привычно и холодно читают в
газетах об убийствах и самоубийствах и тщетно ищут че­
го-нибудь нового, радостного...
Где из тысячи тысяч газетных слов, меняющихся каж­
дый день на каждой строке, не могут измениться три сло­
ва, только три всегдашних слова, простых и обыкновен­
ных: «...на рассвете повешены...»
Это, казалось бы, чрезвычайно активное неприятие
города нужно Каменскому для противопоставления де­
ревни городу, точнее — природы городу, для построения
сюжета. Для сюжета самое главное то, что город — это
место, где героя постигает довольно шаблонная любов­
ная неудача и он решает покончить жизнь самоубийст­
вом, долго носит с собой револьвер, но, приготовившись
уже привести приговор над собой в исполнение, встре­
чает рассвет и, почувствовав, как чудесно восходящее
солнце, как замечательна жизнь, решает уехать в де­
ревню.
Все это является содержанием небольшой вступи­
тельной части повести, а заключительная часть ее по­
священа развязыванию лирической любовной линии. О д­
нако, если бы это было сутью повести, то она не заслу­
живала бы подробного разговора. Но ее средняя, самая
большая часть, посвященная пребыванию героя в дерев­
не, в лесу, в землянке, где он устроился на жилье, стоит
неизмеримо выше и по содержанию, и по литературным
достоинствам нежели вступление, за теми исключениями,
когда в нее врываются глухие напоминания о любовной
лирике первой части.
71

Недаром Каменский в свое время писал так: «Весь
отдался весеннему гимну земли и стал усиленно работать
над «Землянкой». Значит самым важным для него в этой
книге был весенний гимн земли! Это он вызвал к жизни
повесть.
Что же происходит в средней, «деревенской», части
повести?
А вот что.
«В новой жизни, точно в светлом детстве, я пою но­
вые песни, которые рождаются сами из глубины сердца,
как вырастают цветы из земли.
Каждую песню пою на свой лад...
Как вольная птица, я пою, когда мне хочется петь, и
не жду похвалы...»
В самом деле. Стихи из «Садка Судей», вошедшие
в «Землянку», действительно идут «сами из глубины
сердца». И невозможно поверить, чтобы так, как в этих
стихах, мог думать герой начала повести.
Несколько отвлекшись от «Землянки», скажу, что ос­
новные настроения поэта в это время — настроения свет­
лой радости, и даже когда ему чуть-чуть грустилось, то
и тогда возникали такие, будто акварелью написанные
мысли-стихи (они не опубликованы, сохранились в руко­
писи 12:
Тихо. Томно. Сонно.
Но дивно, словно
в райской сказке
или как в детском светлом сне.
...Зеленый воздух чуть дымится,
чуть видимо дрожит.
Чуть солнечный просвет струится,
как поцелуй, по нежным веткам
алмазной стрелкою бежит,
алмазной пылью золотится.
Тихо. Томно. Сонно.
Но дивно, словно

72

в райской сказке
или как в детском светлом сне.

Просто удивительно, до чего непохож действительный
герой «Землянки» на героя начала повести, явно сочинен­
ного для мотивировки ухода из города в природу. Этот,
что живет теперь в деревне, бесконечно бродит по ле­
сам. Он говорит о себе: «Силач и здоровяк — я любил
работать за троих и трудился с наслаждением. Мозоли
не сходили с ладоней...» Этот, в лесу, сидит на пороге
землянки и починяет охотничьи сапоги — «сбоку у зад­
ника пришиваю дратвой заплатку». Этот, в лесу, стоит
часами на тяге вальдшнепов и великолепно описывает
охоту, потому что он чувствует и знает ее. Этот очень
умеет прислушиваться ко всему, что происходит в приро­
де, и воспроизводить говор самой природы и тех, кто ее
населяет. В нем чувствуется неистребимая жажда жизни,
любовь к жизни.
«Землянка» вышла в свет в то время, когда, по ут­
верждению Каменского, футуризм «воссолнился» уже.
Она написана несколько непривычно с точки зрения су­
ществовавших в то время литературных приемов и кано­
нов. Проза перемежается в ней со стихами, играющими
не подчиненную, а совершенно равноправную с прозой
роль. В книге сильна струя «простонародного» языка,
непривычного для лирической темы в тогдашней литера­
туре. Уже это выделяло «Землянку» среди других книг.
«Землянка» отличается спокойным, может быть, не­
сколько приподнятым тоном литературного языка, в ко­
тором, однако, чувствуется влияние символизма. Одна
из отличительных черт стиля повести — свобода языка.
Другая черта — то, что Каменский, как уже сказано, в
противовес языку символистской поэзии употребляет
здесь большое число слов из уральского и северного
народного говора: лопотйна, дранощёпина, жилянка,
73

шаньги, баской, баскущий, наберушка, баять, лонйсь,
жйвоть, черёмный, сверещать, сушйна, бесогбнить, лйко,
и другие. Он легко сочетает просторечные слова со сло­
вами, которые выдуманы им самим, чтобы ярче, сильнее
подчеркнуть лирическое восприятие мира. Их много, этих
слов, особенно в стихах из «Садка»: синезбркие василь­
ки; росйнки-радостйнки; чернолапы, журчеёк чурлйт; от­
разились грустбчки в воде; отвеснйлась весна; шелестбчки; любймочки-птички; забренькало гудйло и т. д. Встре­
чается в книге много звукоподражаний, особенно в тех
случаях, когда описывается звенящий, говорящий, шеп­
чущий, свистящий, поющий, тенькающий уральский лес.
Попробуем прислушаться к тому, как звучит отрывок
из повести, в котором изображается говор обитателей
леса:
«На верхушке ели, на солнечном пригреве сидел
дрозд и кричал:
— Чу-чи!.. Чур-чух!.. Чию-чу!.. Трчи-трчи!..
Ему звонко отвечал товарищ:
— Чух-чиу!.. У-рчи-трчи!.. рчи-чи-ча-ш!..
Рядом с елью, в листьях, мне настойчиво слышалось:
— Пциу-пциу-пциу!.. Чииц-чииц!..
И:
Цинь-ть-чррр!.. Чииц!.. Пции-пциу-циньц!..
Где-то далеко рлюикал невидимка-жаворонок:
— Рлю-ии-рлю-ии.. сюир-сюир... рлю-иль-иль...
На черемухе по быстрым движениям сразу можно
'было узнать кузнечика-синицу:
— Пинь-пинь, чирт-ри-ю! Пинь-пинь...
И еще долго я прислушивался к приветным знакомым
голосам, и было радостно различать их по песням, и бы­
ло приятно знать, с каких любимых слов начинали петь
скромные малиновки или маленькие чижики, певчие
74

дрозды или любимки-синицы, красавцы щеглы или небес­
ные жаворонки,' сизые скворушки или еловые крестонос­
ные клесты... О, да разве можно всех перечислить!»
Порою герой повести (а ведь он почти всюду говорит
то, что хочет сказать сам автор) от обычной прозаиче­
ской речи переходит к речи ритмической, готовой вотвот превратиться, а иногда и впрямь переходящей в речь
поэтическую.
Социальные мотивы не были главным в содержании
повести. Но политические настроения 1905 года часто ска­
зываются в книге. Коротко и как бы вскользь говорит ав­
тор о трех всегдашних газетных словах «на рассвете по­
вешены»— о расправах царского самодержавия с участ­
никами революции. Но вспоминает именно эти слова. До­
статочно определенны и такие мысли:
«Пускай бы те, что награбастали, принесли нам целые
крупчаточные мешки золота и попробовали купить у нас
хоть один берестяный черпак здоровья — мы с презрени­
ем послали бы их куда-нибудь в медвежье логовище. Так
мы были богаты».
С каким удовольствием говорит Каменский устами
героя повести о физическом и духовном здоровье, о ра­
достях забот, о том, как он «пропадал в полях у наших
крестьян. Потрудиться пришлось здорово. Хорошо». Ему
нравится природа, при том не природа вообще, а совер­
шенно определенная, та, что упоминается в начале кни­
ги ,— пермская, «пермяцкая» природа: «Я люблю рус­
скую, глубокую, красивую зиму, но люблю также и голу­
бую весну, люблю разудалое, праздничное лето; впро­
чем, и желтую прозрачную осень люблю я, да».
И вот как, например, изображается в повести осень:
«Дни стояли высокие, солнечные, тихие.
В лесу сквозь просветы далеко было видно, как кру­
жились в воздухе падающие желтые листья, как откуда75

нибудь пугливо пробегал заяц или с дерева на дерево
ловко перепрыгивала белка.
И кругом был слышен малейший шорох. Под ногами
шуршали свежие листья, и дорогу быстро перебегали
зеленые ящерицы.
На Извивушке была тоже осень.
По гладкой, холодно-прозрачной воде плыли желтые
продолговатые листочки ивы. Иногда к ним подбе­
гали серебряные стрелки и обклевывали их, блестя на
солнце».
Вот уж подлинно можно сказать: так писать о приро­
де, так живописно рассказывать о ней, так передавать ее
звуки, ее дыхание, так хорошо знать голоса уральского
леса, о котором идет речь в приведенном отрывке, мо­
жет только тот, кто всем существом своим чувствует
природу, кто любит каждое ее движение.
Отсюда, от «Землянки», тянутся крепкие нити к тем
стихам и поэмам о Каме и Урале, которые Каменский
будет писать много лет спустя, радуя читателя зоркостью
взгляда, восторженным, благоговейным отношением к
природе.
Мысли, ощущения, связанные с природой и выражен­
ные в повести, не были случайностью, они переходили
позже в другие произведения.
В «Землянке» Каменский писал:
«Выбрал самую высокущую сосну на опушке, низко
отвесил ей поклон и взобрался на нее.
На самом верху кроны нашел подходящее место.
В развильи двух громадных сучьев я принялся вить
себе ночное гнездо...»
Эти строки явно навеяны воспоминаниями о работе в
студенческое время на Псковщине, когда Каменский со­
орудил себе землянку и жил там, «иногда ночуя на кро­
нах сосен, где устроил себе колыбель...»
76

А позже, в первом варианте поэмы «Степан Разин»,
который назывался «Сердце Народное — Стенька Разин»,
почти десять лет спустя, писал:
Ухх и настало же времечко
Строить судьбинушку сущую —
Захвачу завтра бревен беремечко
Да построю избу ядренущую.
Выберу место в горах, что повыше,
Чтобы веселому, здоровому стать.
Нары поставлю прямо на крыше
И буду под небом спать.

Стремление ввысь, «на крышу», ближе к небу, очень
свойственно Каменскому. И невольно вспоминается тяга
Каменского к полетам, охватившая его сразу после «Зем­
лянки».
Каменский был человеком порыва...

Глава X. АВИАТОР КАМЕНСКИЙ И КАМЕНКА

«Решил летать на аэроплане». — Соб­
ственный «блерио». — Первый само­
лет в Перми. — Польские гастроли.—
Катастрофа в Ченстохове. — Изобре­
татель глиссера. — Каменка.

И
w втак, вышла в свет первая книга.
Завоеван первый успех.
И что же? Молодой писатель, вдохновленный своей
первой книгой, с еще большим энтузиазмом бросился
в плавание по литературному морю, по волнам поэзии,
которая даже в прозаической «Землянке» была для не­
го главным делом?
Нет, случилось иначе. Каменский увлекся авиацией.
Желание овладеть редчайшей в то время профессией
пилота, стать летчиком, или, как тогда говорили, авиа­
тором, заслонило и оттеснило в сторону даже поэзию.
В 1911— 1913 годах в печати появлялось очень мало сти­
хов Каменского.
Трудно сказать, что толкнуло поэта на этот новый для
него путь. Сам он писал позже в «Его-моей биографии...»
о том, что «Землянка» среди «серьезного признания де­
бютанта» встретила также рецензии, «полные острот,
насмешек» и что, лишь «расправив свою волю», он «стал
78

затевать какое-либо свершение» и «решил летать нааэроплане — дальше».
В более позднем «Пути энтузиаста» Каменский утвер­
ждал, что поддерживая разные фантастические идеи
Хлебникова в то время, когда готовился «Садок Судей»,
он поклялся стать авиатором, а затем, в будущем году,
«решил осуществить свою честную клятву».
Возможно, что Каменский прав и в том и в другом
объяснении. Но еще вернее, пожалуй, считать, что его
решение было результатом очередного увлечения чело­
века неугомонного, непоседливого, рвущегося ко всему
новому.
Авиация делала в то время свои самые ранние шаги.
Настоящие полеты аппаратов тяжелее воздуха, в сущно­
сти, только-только начались и являлись чрезвычайно
опасными, так как летательные аппараты тогда были бо­
лее чем несовершенны. Правда, люди поднимались в
воздух на аэропланах и раньше. Но до 1908 года длитель­
ность полетов составляла не больше десяти секунд, а
дальность — не более ста — двухсот метров. В 1908 году
аэроплан продержался в воздухе два часа, и это было
рекордом. Лишь в 1909 году, за год до того, как решил
летать Каменский, француз Блерио совершил сенсацион­
ный полет: за 27 минут он перескочил на аэроплане че­
рез Ла-Манш, пролетев 32 километра над морем. В ап­
реле 1910 года русский летчик бывший телеграфный
надсмотрщик М. Н. Ефимов завоевал первенство на меж­
дународных авиационных соревнованиях в Ницце. На
«Авиационной неделе» в России в том же 1910 году авиа­
тор Н. Е. Попов достиг рекордной шестисотметровой (!)
высоты. Выдающиеся по тому времени полеты совер­
шал А. А. Васильев, который приезжал позже, в июне
1912 года, на родину Каменского, в Пермь, и летал очень
удачно.
79

Но все это, конечно, было только началом развития
авиации, дела, представлявшего собой сплошной риск.
И сколько смельчаков, рвавшихся в воздух, погибало
тогда, едва оторвавшись от земли!
Нужно было быть очень мужественным человеком,
чтобы взяться за авиацию. Каменский взялся. С конца
1910 года он предпринял энергичные шаги, чтобы купить
аэроплан. Познакомился с известным тогда авиатором
Владимиром Александровичем Лебедевым, который
вскоре стал директором Петербургского товарищества
авиации. На какое-то время они сблизились, даже почти
сдружились. Лебедев помог приобрести аппарат «блерио», который нравился Каменскому, и поскольку тот в
конце года больше жил в Перми, чем в Петербурге, за­
вязалась телеграфная переписка. В ответ на запросы Ле­
бедев сообщал в ноябре из Петербурга, что он приобрел
аппарат «блерио» с мотором Анзани, что сдаст его по
прибытии в Петербург, что обучение возможно лишь при
теплой погоде (значит, не раньше, чем весной!), что по­
требуется, вероятно, около восьми недель, чтобы доста­
вить аппарат.
А в декабре, вернувшись из Парижа, Лебедев писал
Каменскому: «Я вполне понимаю Ваш благородный жар
и нетерпение обучиться как можно скорее, но, к сожале­
нию, вполне понятные причины препятствуют осущест­
влению Вашего желания». Можно себе представить, в
каком возбужденном состоянии находился Каменский,
насколько сильны были его «благородный жар и нетерпе­
ние обучиться», если Лебедев заканчивал свое письмо
такими обещаниями: «Во всяком случае будьте уверены,
уважаемый Василий Васильевич, что я приложу все мои
старания к тому, чтобы Вы в скорейшем времени стали
настоящим пилотом-авиатором» 13.
Сохранилось и еще одно письмо Лебедева, посланное
80

накануне нового, 1911 года: «Очень благодарю Вас за Ва­
ши любезные письма, а равно за присылку книг и фото­
графий. Ваши модели, которыми Вы занимаетесь, весьма
интересны. Любопытно было бы испытать модель какойнибудь новой формы, например, имеющую крылья, рас­
положенные в форме треугольника, что, по-видимому,
уменьшает лобовое сопротивление, или с концами кры­
льев, загнутыми на концах вверх и назад, как на аэро­
плане Этриха...» Из этого письма следует, что Каменский
занимался тогда постройкой моделей самолетов и, зна­
чит, всерьез интересовался авиацией.
«Принося свои поздравления с праздниками, — кончал
письмо Лебедев, — позволю себе послать Вам свою фо­
тографию, где я снят с моим учеником, итальянским во­
енным инженером Камарата, который недавно разбился
на смерть». Так буднично сообщал Лебедев об очеред­
ной жертве авиации, неуверенно еще державшейся на
своих слабых крыльях.
Это было очень печальное сообщение. Впрочем, Ка­
менский и без того знал, как порою трагически конча­
ются попытки летать. Но разве могло остановить его,
загоревшегося мечтой о небе, это очередное, одно из
многих, несчастье?
Доставка аэроплана из Парижа затянулась. Прошло
несколько месяцев, а петербургские газеты только еще
сообщали (в феврале 1911 года) о том, что «Петербург­
ское товарищество авиации продало моноплан типа
«Блерио XI» писателю В. В. Каменскому, который усердно
занимается изучением теоретического курса воздухопла­
вания».
Пока тянулась история с доставкой столь желанного
аэроплана, Каменский поехал за границу. Ненадолго за­
державшись в Берлине, отправился в Париж, бывший
главной целью его поездки. На аэродроме в Исси-ле-МуС. Гинц

81

лино под Парижем был захвачен кипучей жизнью. Его
встретили здесь аэропланные мастерские, ангары, авиа­
ционные школы, авиаторы. Было много работы в мастер­
ских, были пробные полеты в качестве ученика.
Потом в Париж приехал Лебедев, и они вместе от­
правились в Лондон, где побывали на Всемирной выстав­
ке воздухоплавания, которая не произвела на Каменского
большого впечатления — слишком много на ней было
всякого рода «лордов, герцогов, графов» и иных
джентльменов, не имевших никакого отношения к авиа­
ции. Лондон поэтому ненадолго задержал Каменского.
И снова он на континенте, в Париже, откуда, расстав­
шись с Лебедевым, уехал в Италию — в Милан, в Рим, во
Флоренцию, в Венецию, а затем через Берлин — в Пе­
тербург.
Поездка, даром что Каменский побывал во многих
странах Европы, была короткой, без каких-либо опреде­
ленных целей и мало что дала, хотя и ошеломила мно­
жеством впечатлений. Впрочем, до того ли было. Все
мысли сосредоточивались на одном: летать, летать!
Когда Каменский вернулся в Петербург из своей су­
матошной поездки по Европе, на гатчинский аэродром
пришел «блерио».
Начинающий авиатор воспринял это как огромный
праздник.
И вот Каменский, у которого не было инструктора
для «блерио», пробует свой аппарат.
«Сначала я рулировал, бегая по аэродрому с подня­
тым хвостом аэроплана, — писал об этом времени Камен­
ский.— Потом, наконец, решил взять руль на себя и вот,
разогнавшись, взял: аэроплан незаметно поднялся и пошел
неровно, то и дело норовя качнуться в роковую сторо­
ну...»
И дальше:
82

«Этот маленький мой первый полет, моя воздушная
дерзость, мой чистокровный риск и удачный спуск — это
такой величайший праздник моей жизни, такая личная по­
беда, что, право, не забыть этого никогда во веки веков.
И по тому времени первых лет авиации — чудо, если
вспомнить о том, какие были несовершенные аэропланы,
неустойчивые, жидкие «блерио».
А мой «блерио» — даже истрепанный».
И верно! Стоит взглянуть на тот самый «блерио», на
котором поначалу летал Каменский, как станут понятны­
ми и дерзость его, и риск, и праздник...
Вот он стоит возле своего аппарата вместе с Лебеде­
вым, который помогал овладевать теорией и практикой
полетов (ил. 8). Еще лежит в Гатчине на аэродроме снег,
еще Лебедев ходит в валенках, еще нельзя летать... А.
Каменский стоит в свитере и уже чуть снисходительно
смотрит на окружающий его мир.
Нам, имеющим дело с современными машинами,
«блерио» с его полотняными крыльями и велосипедными
колесами, с его хилым мотором способен внушить толь­
ко страх и недоумение: как можно летать на таком игру­
шечном сооружении?
Но Каменский был доволен. И самолет казался ему
«красавицей птицей».
Таково было время.
Продолжались тренировки. Несколько раз удавалось
не только пробегать на «блерио» по широким полянам,
но и взлетать, делать виражи и благополучно садиться.
А потом случилось, что однажды аппарат упал, правда, с
очень небольшой высоты, но так, что у него сломался
хвост, а пилот перецарапал себе ноги.
Починив аэроплан, Каменский решил ехать в родные
места. Ведь петербургские газеты, по всей вероятности,
с его слов информировали читателя в начале года, что
83

6*

он «приступит к полетам на гатчинском аэродроме, а за­
тем уедет в Пермь, где совершит публичные полеты».
Газета «Пермские губернские ведомости» сообщила
в июне 1911 года, что Василий Каменский совершит по­
леты над городом. Первый полет был назначен на 20 ию­
ля, в день Ильи-пророка.
Он должен был состояться на городском ипподроме,
на котором пока что Каменский каждый день просто ру­
лил, не поднимаясь в воздух, и давал объяснения пермя­
кам, которые толпами собирались, чтобы поглядеть нэ
«чудо».
Ипподром находился в пределах несуществующей ны­
не Солдатской слободы, там, где сейчас раскинулся ог­
ромный городской Свердловский район.
В назначенный день ипподром был переполнен жела­
ющими посмотреть первый в Перми полет невиданной
раньше машины.
Но Каменского постигла неудача, о чем интересно
рассказывает один из старожилов Перми художник-фо­
тограф Матвей Иосифович Кузнецов:
«Еще в десятые годы, когда я батрачил мальчишкой
у фотографа Якунина на Покровской улице № 15, мы с
хозяином ездили на лошади на ипподром, который на­
ходился далеко за городом (примерно там, где теперь
площадь Дворца культуры им. Я. М. Свердлова), фото­
графировать авиатора Каменского. Снимал, конечно, хо­
зяин, а я только таскал аппарат да глазел на диковинный
аэроплан... Когда он (Каменский. — С. Г.) немножко под­
нялся в воздух на ипподроме, то зацепился за забор и
поломал свой аппарат» 14.
А вот и та самая фотография (ил. 9), которую помо­
гал сделать мальчишка Кузнецов, таскавший аппаратуру.
Каменский сидит в своем одноместном «блерио», а пе­
ред аэропланом стоят представители тогдашней техниче­
84

ской интеллигенции города. Кстати сказать, третий слева
(в летней шляпе и белом пиджаке) — Алексей Григорье­
вич Трущов, двоюродный брат Каменского и его друг с
детских лет. Именно с ним через год Каменский основал
хутор Каменку.
Отремонтировав поврежденный аппарат, Каменский
не решился больше летать на маленьком конском риста­
лище и увез аэроплан в Нижнюю Курью, дачный район,
расположенный вниз по Каме.
Здесь он использовал как взлетную площадку упру­
гие от воды песчаные речные отмели и совершал поле­
ты, изумляя тем дачников. Ему удавалось не только от­
рываться от земли, но и взлетать выше колокольни го­
родского собора и тотчас же возвращаться и садиться на
пески. Впрочем, по тому времени это были настоящие
полеты, правда, рядового авиатора. Полеты-тренировки
продолжались относительно долго, пока, наконец, Ка­
менский не решил отправиться в Варшаву для подготов­
ки к экзамену на звание летчика.
В Варшаве он сдружился с инструктором авиацион­
ной школы «Авиата» уже дипломированным известным
пилотом X. Н. Славоросовым, который и помогал ему го­
товиться к экзамену. Учились здесь многие другие пило­
ты: Супневский, Кампо-Сципио, Янковский, Лерхе, Сегно — все с именами в будущем.
Сначала Каменский летал на своем хрупком «блерио»,
а потом Славоросов уговорил его перейти на «таубе» с
мотором Даймлера и на нем сдавать экзамен, потому
что «таубе» — более солидные аэропланы.
Принимать экзамены приехал спортивный комиссар
Императорского Всероссийского аэроклуба К. Е. Вейгелин. Экзаменатором он был серьезным. Когда Камен­
ский поднялся в воздух, Вейгелин сел на извозчика и,
разъезжая по аэродрому, сигнальными флажками пока­
85

зывал, что надо делать. Требований было много, и экза­
мен длился долго, но закончился удачно. Выполнив все
задачи и закончив полет с выключенным мотором, Ка­
менский хорошо спланировал — прямо к извозчику Вейгелина.
В выданном Каменскому дипломе «представитель
Международной Воздухоплавательной Федерации для
России» удостоверил, что «г. Каменский Василий Василье­
вич... получил звание пилота-авиатора 9 ноября 1911 го­
да».
Почувствовав себя настоящим пилотом, Каменский
стал много летать. Вот он на моноплане Этриха (ил. 10)
на варшавском аэродроме товарищества «Авиата» перед
очередным полетом.
Летали здесь он и Славоросов — остальные разъеха­
лись «по заграницам».
Полеты проходили удачно. И весной Каменский, за­
брав свой «блерио», отправился в турне по городам
Польши («Царство Польское» входило тогда в состав
Российской империи) читать лекции об авиации и совер­
шать полеты.
Летал Каменский после Варшавы в Петрокове, Калише, Сосновицах... Собирался потом в Сибирь.
Одна из афишек-летучек, выпущенная в Петрокове,
извещала на польском и русском языках, что «18 марта
1912 года состоится полет на аэроплане авиатора В. Ка­
менского» и «в день полета с 4 7г час. вечера будет иг­
рать хор музыки 8-го стрелкового полка». Сообщалось
также, что 17 марта в зале общества ремесленников и
торговцев состоятся две лекции: «1) «Основы авиации»
прочтет на польском языке инженер М. Круль. 2) «Сов­
ременная авиация» прочтет на русском языке пилот-ави­
атор В. Каменский».
86

А со Славоросовым связь не прерывалась. 5 мая «Ха­
ритон Никанорович Славоросов-Семененко, пилот-ин­
структор т-ва «Авиата», как пышно именовался он на
угловом штампе почтовой бумаги, усиленно просил Ка­
менского приехать в Люблин и помочь ему устроить по­
лет. В августе того же года, во время полетов в городах
Германии, Славоросов спрашивал Каменского в письме
из Мариенбада: «Напечатали ли Вы свою книгу «Жизнь
авиаторская», если да, то ради бога пришлите мне, а ес­
ли нет, то сообщите, в каком положении это дело». Книг
о летчиках в то время не было, и естествен поэтому ин­
терес известного пилота, для которого авиация стала
профессией. У нас нет никаких сведений ни о такой кни­
ге, ни даже о работе Каменского над ней. И все же пись­
мо Славоросова интересно тем, что говорит о не забы­
тых Каменским литературных интересах, о каких-то пла­
нах, связанных и с авиацией, и с литературой.
29 мая 1912 года должен был состояться полет Ка­
менского еще в одном польском городе — Ченстохове.
Этот полет закончился катастрофой.
Еще за неделю Каменский просил у Императорского
Всероссийского аэроклуба ссуду на ремонт аэроплана. Но
Совет аэроклуба, кстати сказать, даже спустя две недели
после катастрофы, о которой уже стало широко извест­
но, в заседании 13 июня 1912 года «не признал возмож­
ным удовлетворить ходатайство за неимением свободных
средств».
Каменский не был уверен в хорошем состоянии свое­
го уже порядочно изношенного «блерио». Но лететь
нужно: афиши расклеены, билеты в очень большом ко­
личестве проданы. И случилось так, что ченстоховский
полет стал последним в пилотской карьере Каменского.
А виной тому был ветер, поднявшийся в Ченстохове пе­
ред грозой и представлявший большую опасность для
87

любого тогдашнего аэроплана, не говоря уж о хилом
«блерио» Каменского. Надо было выбирать: либо лететь,
пренебрегая опасностью, либо отменить полет. Камен­
ский полетел. Сильным порывом ветра аэроплан пере­
вернуло, и он камнем упал вниз.
Счастьем было то, что упал аэроплан в болото, непо­
далеку'от места взлета. Аппарат разбился, а пилот ос­
тался жив, хотя и получил серьезные переломы костей
и много ушибов.
Печать сообщала о гибели Каменского. Но он выжил.
А когда выздоровел, то уехал в Пермь, захватив с собой
остатки аэроплана, мотор которого уцелел.
«Вообще меня, действительно потрясенного, нестер­
пимо, магически потянуло к земле, к здоровью, к солн­
цу, к зверью, к птицам, к деревне», — писал Каменский
в «Пути энтузиаста».
Вскоре, уже в середине августа 1912 года, на сред­
ства, заработанные полетами, Каменский приобрел не­
далеко от Перми участок земли, с которым надолго свя­
зал свою жизнь и литературную судьбу, основав там ху­
тор Каменку.
Летать Каменский перестал. Между тем стремление
к полетам, «охота к перемене мест», к путешествиям не
оставляла его в течение всей жизни.
Недаром в 1927 году в автобиографии, предпослан­
ной сборнику стихов «И это есть», он писал: «Особенно
тянет в Индию, в Австралию, на Камчатку и даже на Лу­
ну: когда пустят туда первый снаряд-ракету, я попро­
шусь в качестве первого корреспондента от Земли».
Да, собственно, и с авиацией, хоть и без полетов, не
все еще было покончено после аварии.
Посмотрите на фотографию (ил. 11). Пожалуй, не
сразу поймешь, что это за сооружение на воде. Но если
88

заглянешь в тогдашние журналы, то увидишь в чем дело.
В журнале «Новая иллюстрация» (1913 год, № 46)
под заголовком «Новое русское изобретение» воспроиз­
веден снимок, о котором я только что говорил. Он со­
провождался такой подписью: «Перед испытанием. На
месте пилота авиатор Каменский». А текст небольшой
заметки гласил: «В Перми, на Каме, состоялось испыта­
ние аэрохода, изобретенного русским
авиатором
В. В. Каменским. Аппарат покоится на трех металличе­
ских лодках-поплавках, сидящих в воде на четыре дюй­
ма. В передней части аэрохода работает пропеллер, в
задней же помещается пассажир. Аэроход может бегать
не только по воде, но и по снежной поверхности. Испы­
тание прошло вполне удачно».
Широко распространенный «Синий журнал» в № 39
также сообщал, что «аэроход может бегать и по воде, и
по снегу и приспособлен специально для почтовых от­
правлений. Испытание нового аппарата прошло очень
удачно». Еще один журнал указывал, что «на снимке изо­
бретатель В. В. Каменский и его пассажир редактор
«Пермских ведомостей» А. П. Перфильев».
Созданием аэрохода или водяного автомобиля, как он
называл его иногда, Каменский занимался уже в Перми
и на Каменке. В конструировании новой машины очень
помог ему А. А. Потапов, «Саша Потапов, друг детства»,
впоследствии, в советские годы, камский инженер, а в то
время — старший чертежник судостроительного завода.
В постройке же невиданного дотоле аппарата помог
И. Д. Иртегов, управлявший этим заводом и великолепно
строивший моторные лодки.
Не был ли аэроход Каменского первым русским глис­
сером? К сожалению, дореволюционная русская действи­
тельность была такова, что глиссером никто всерьез не
заинтересовался. А ведь создание его прекрасно пока­
89

зывало, что и в области техники Каменский обнаружил
недюжинную талантливость.
Способность отдаваться целиком новому делу и де­
лать его интересно, талантливо проявилась сразу же на
Каменке.
Поселившись в ближайшей к будущему хутору дерев­
не Шардино, Каменский с головой ушел в хозяйственно­
строительные дела. Он сам руководил стройкой по сво­
им чертежам, выступал в роли архитектора и строителя
одновременно. И так увлекся, что, казалось, все, кроме
овладевшей им идеи построить жизнь в деревне, в лесу,
было забыто.
К лету 1913 года хутор был готов. Устроен он был в
сорока верстах от Перми, по Насадскому тракту, который
ответвляется от проходящего через Пермь Сибирского
тракта, на очень удачном участке земли.
Спустя пять лет после завершения постройки дома
Каменский писал о своем хуторе:
«Если ехать из Перми (на лошадях трактом 4 часа),
увидишь, недоезжая с версту: на южносолнечной сторо­
не— амфитеатром изогнутая Каменная гора с сосновымеловым лесом сплошной стеной, а этак в вершине (теперь
построенный) впаян высокий бревенчатый дом — двух­
этажный, с балконом, крутой, по-норвежски срезанной
крышей, у подножья домик с сельскохозяйственными
службами и возле речка Каменка с лугами.
За Каменкой поднимаются наши поля и снова наш
лес».
К тому времени, когда хутор был устроен, Камен­
ский уговорил приехавшего к нему погостить двоюродно­
го брата Алешу, Алексея Григорьевича Трущова, посе­
литься на Каменке, чтобы вести совместное хозяйство.
Алеша совсем отказался от Петербурга, где он работал
в это время в одной из аптек, и поселился на хуторе: его
90

увлекли уговоры брата. Вскоре почти все деревенские
дела легли на плечи Алеши и его молодой жены Маруси,
потому что Каменский часто уезжал в Москву или Пе­
тербург по своим литературным делам.
Хутор, который на долгие годы стал надежным при­
станищем для Каменского (он обязательно проводил
здесь каждую весну и лето), радовал всеми своими чу­
десными качествами.
Дом обступали со всех сторон сосны, ели, пихты, бе­
резы, липы, осины, рябины, ольха, а внизу, под окнами,
извивалась блестящая, как серебро, речка Каменка.
Каменский охотился, рыбачил, а то и просто бродил
по лесу, наслаждаясь «чудесным, смоляным, солнечным,
утешительным, звонким» воздухом лесных полян. Он
«по-приятельски горячо» разговаривал с солнцем, «ды­
шал землей».
В 1925 году в стихотворении «Каменка», на хуторе на­
писанном, размышлял:
Так вот, раздумывая
У костра,
Пишу я другу:
Да, жизнь пестра,
Но Каменка —
Мой философский
Угол.
Что — Каменка?
Еловый дом.
Еловая и крыша.
Но гордость мудрости тут в том,
Что под еловой кровлей,
Под этой деревенской крышей
Живет
Американских небоскребов выше
Организованная бодрость бытия.

К таким размышлениям поэт приходил после того,
как с радостным чувством признавался, что «уважает ры­
91

бачить с толковым усердием мастера», что «раз — охота,
черт возьми, тут — жизнь!», что хорошо сидеть у костра
на берегу озера. Размышления о Каменке — это те мыс­
ли, которые позже пронизывали многие стихи-раздумья
о жизни, старости, о мудрости, о радости жить в Совет­
ской стране.
Каменский устроил на хуторе нечто вроде музея. Тут
были разные интересные ему вещи, произведения искус­
ства, собранные всюду, где он бывал: в Архангельске
и Милане, в Тифлисе и Тегеране, в Париже и разных го­
родах России, в Лондоне и Берлине... Была у него всякая
утварь и живопись, чугунное литье и кистени, иранская
кукла и кальяны... А позже появился самурайский ко­
стюм. Он даже как-то составил список картин и рисун­
ков, бывших у него в то время. «Разных известных худож­
ников я собрал 37. Картин всего 114, а рисунков 187.
Плюс разные вышивки и платки. Хватит на хорошую вы­
ставку» 15.
Здесь, на Каменке, было два рабочих кабинета:
один—-домашний, другой — посредине горы, что возвы­
шается за домом, — «сосновый», с большим пнем, заме­
нявшим кресло, с самодельным рабочим столом, вкопан­
ным возле пня.
Здесь Каменский писал. И многие произведения уже
послереволюционного периода создавались именно
здесь, чаще всего в «сосновом» кабинете.
Устройство хутора, постройка аэрохода не помешали
выступить в Перми с лекцией «О путях молодой литера­
туры». Решительно восставая против «отрицателей», как
называл он литераторов, способных замечать только бе­
зобразия жизни и проходящих мимо красоты, Каменский
говорил о «черной» прозе Арцыбашева, о «черной» по­
эзии Сологуба и восставал против преувеличений ужасов
жизни Леонидом Андреевым. Как и прежде, высоко оце­
92

нивал Бальмонта, Бунина, Зайцева, но в то же время (об
этом говорилось в отчете, напечатанном в «Пермских ве­
домостях» 27 мая 1911 года) считал, что «апофеозом мо­
лодой литературы является стремление... идти от содер­
жания к форме. Лозунг футуристов— да здравствует
самовитое, самоценное, самоцветное слово! Вождь ф у­
туристов Виктор Хлебников (в литературе он более извес­
тен как Велимир. — С. Г.) священнодействует в лаборато­
рии художественности слова. Фермент брожения уже на­
лицо, врата в новый храм искусства только что открыты—
ждите чуда!»
Это была подготовка к выступлениям, которые нача­
лись через несколько месяцев в Москве, а затем и в
других городах России. Каменский совсем отказался от
положительных оценок символистской поэзии и прозы...
Связи с друзьями, с которыми предстояло начать
поездку по стране, были все же ослаблены в это время.
«Садок Судей» вышел в начале, «Землянка» — в конце
1910 года. А следующая книга Каменского, «Танго с ко­
ровами»,— уже явно футуристическая! — появилась в
1914 году. Перерыв немалый. Такой же перерыв был и
в живописи.
Между тем за эти годы произошли события, которые,
казалось бы, должны были глубоко затрагивать Камен­
ского, интересовать его.
В 1912 году, в декабре, был выпущен сбор­
ник «Пощечина общественному вкусу» с манифестом,
подписанным Бурлюком, Крученых, Маяковским и Хлеб­
никовым и провозглашавшим футуризм. В феврале
1913 года вышел в свет второй сборник «Садок Судей»,
в марте — «Требник троих», в августе—сборник «Дохлая
пуна». Ни в одном из них Каменского нет...
Но вот осенью 1913 года Каменский приехал в Моск­
ву и сразу же бросился в горячие литературные бои.

Глава XI. ФУТУРИСТЫ

Футуризм и футуристы. — Формулы
и жизнь. — Поездка по стране.

^оворя о предоктябрьском периоде развития России,
В. И. Ленин в книге «Детская болезнь «левизны» в комму­
низме» указывал: «Ни в одной стране не было скон­
центрировано на таком коротком помежутке времени
такого богатства форм, оттенков, методов борьбы всех
классов современного общества, притом борьбы, кото­
рая, в силу отсталости страны и тяжести гнета царизма,
особенно быстро созревала...» (В. И. Ленин. Полн. собр.
соч., изд. 5, т. 41, с. 8).
«Такой же ускоренностью, — говорится в коллективном
труде «Русская литература конца XIX — начала XX в.
1908— 1917» (М., 1972), — и таким же богатством форм,
оттенков, методов отличалась и та борьба, которая шла
тогда в русской литературе. Нельзя считать случайно­
стью, что на этом коротком промежутке времени в рус­
ском искусстве родились и самый передовой творческий
метод нашей эпохи — социалистический реализм, и са­
мые крайние формы модернизма, вплоть до абстракци­
онизма, что все они выдвинули свои идейно-теоретиче­
ские программы, что этот промежуток времени был оз­
наменован и новым развитием марксистской эстетической
мысли, и появлением различных школ и школок, стремя­
94

щихся к деидеологизации художественного творчества,
в частности формальной школы».
Одной из таких школ, появившихся незадолго до Ок­
тября, был и русский футуризм, начало которому поло­
жил «Садок Судей». Когда появился этот сборник, который
Каменский считал «яркоцветной ракетой» и «бомбой, на­
чиненной динамитом первого литературного выступле­
ния», он и в самом деле являл собой взрыв возмущения
против господства в русской поэзии символизма, хотя в
первых своих произведениях футуристы во многом еще
зависели именно от этого течения. В творчестве симво­
листов были сильны декадентские, ущербные настроения.
Символисты исповедовали культ изысканных поэтических
форм, культ эстетизма. Их поэзия всегда стремилась
возвыситься над толпой, над читателем. А «Садок Судей»
уже содержал в себе зерно будущего русского футу­
ризма, проповедовавшего антиэстетизм и пытавшегося
не стоять над читателем, а быть с ним.
Футуризм был мелкобуржуазным формалистическим
направлением в искусстве, распространившимся почти
одновременно во многих странах Европы, однако про­
никнутым самыми разными политическими тенденциями.
Появился футуризм в Италии (в 1909 году), где и по­
лучил свое название. Русский футуризм, шедший своими
путями, первоначально назывался, по слову Хлебникова,
«будетлянством» (от слова «будет»). Вскоре он тоже при­
нял название футуризма.
Однако между итальянскими и русскими футуриста­
ми была существеннейшая разница. Как и везде, ф уту­
ризм в Италии стремился к разрушению, низвержению
всей прошлой культуры, к утверждению «красоты быст­
роты», «красоты гоночного автомобиля», к воспеванию
«человека, держащего руль...» Но наряду с этим италь­
янский футуризм уже в первом своем манифесте, под­
95

писанном его создателем и главой Ф . Т. Маринетти, сре­
ди иных своих принципов провозглашал: «Мы хотим пре­
возносить агрессивное движение, лихорадочную бессон­
ницу, быструю ходьбу, опасные прыжки, пощечину и
удар кулака»; «Мы хотим прославлять войну — единствен­
ную гигиену мира — милитаризм, патриотизм, разруши­
тельный жест анархистов, прекрасные идеи, которые
убивают, и презренье к женщине...» 16. А несколько поз­
же, в 1913 году, тот же Маринетти проповедовал в «Про­
грамме футуристической политики», что Италия должна
быть верховной властительницей, а слово Италия — пре­
обладать над словом свобода. Он прославлял агрессив­
ную внешнюю политику, колониальное распространение,
антисоциализм. Эти человеконенавистнические лозунги
стали одним из идейных источников итальянского фашиз­
ма. Не зря же после муссолиниевского переворота и за­
хвата власти итальянские футуристы безоговорочно пере­
шли на сторону фашизма, а сам Маринетти стал фашист­
ским академиком.
У русских футуристов, у группы «Гилея», или гилейцев, или кубофутуристов, как назвали их позже за бли­
зость их позиций к позиции кубистов в живописи, в про­
тивоположность итальянским футуристам были сильны
демократические, антиимпериалистические тенденции.
Как справедливо отмечал в предисловии к книге «Ва­
силий Каменский. Стихотворения и поэмы» Н. Л. Степа­
нов, наиболее ярким представителем и носителем этих
тенденций в футуризме был прежде всего молодой Мая­
ковский, а нигилистическую и формалистическую струю
наиболее последовательно представлял поэт и теоретик
кубофутуризма Алексей Крученых. Каменский же «пы­
тался в своем творчестве примирить обе эти тенденции...»
Такое утверждение Н. Л. Степанова в значительной сте­
пени верно.
96

Выше товарищей по искусству с самого начала твор­
ческой жизни был В. Маяковский. Антикапиталистическая,
антимилитаристская сущность произведений Маяковского
проявилась очень рано и очень четко. Он был среди ф у­
туристов наиболее демократичным в социальном и поли­
тическом смысле поэтом. И решительное отрицание со­
временной жизни в предощущении грядущих революцион­
ных взрывов, отрицание мелкого, торгашеского мира
выдвигало его на первый план. И это признавалось его
друзьями кубофутуристами, о чем хорошо говорил в сво­
их мемуарных книгах Каменский.
Вследствие демократических и антимилитаристских
тенденций русские футуристы резко
отрицательно
отнеслись к приезду в Россию Маринетти и к его выступ­
лениям в Москве и Петербурге в конце января — сере­
дине февраля 1914 года. И недаром после Октябрьской
революции русские кубофутуристы целиком стали на сто­
рону победившего пролетариата, победившего нового
общественного строя, не отказавшись, однако, от своих
теоретических позиций и стремясь к тому, чтобы взять
на себя руководство всем искусством и всей литерату­
рой в молодой республике.
Футуризм в России был очень неоднороден, но, если
говорить в общем о его программе, о его идеях, то сле­
дует сказать, что он с позиций мелкобуржуазного бун­
тарства утверждал первенствующее значение творчества
и главенство его над самой действительностью; нигили­
стически восставал против прошлого вообще и против
прошлой культуры и отрицал прошлое во имя будущего;
призывал к восстанию против мещанства, против засто­
явшегося быта, к восстанию против капиталистического
строя, а в области формы — к революции в поэтическом
языке, к раскрепощению языка, к утверждению права
на создание новой поэзии и нового языка. Уже после
7

С. Гинц

97

революции какими-то своими взглядами на искусство
смыкались с футуристами пролеткультовцы, провозгла­
шавшие: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля...»
Манифест кубофутуристов из «Пощечины обществен­
ному вкусу» содержал совершенно определенный при­
зыв: «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч*
и проч. с Парохода Современности»; он призывал чтить
права поэтов «на увеличение словаря в его объеме про­
извольными и производными словами (Словоновшество)»; звал к тому, чтобы «стоять на глыбе слова «мы»
среди моря свиста и негодования»; приветствовал «Зар­
ницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова».
Именно в это время, в 1913 году, Каменский начал
писать стихи на зауми, или заумном языке. Термин заумь
ввели в литературу кубофутуристы, причем особенно на­
стойчиво проповедовал заумь Алексей Крученых. Футу­
ристы считали, что заумь, то есть язык звуков, не орга­
низованных в слова человеческой речи, имеет эстетиче­
ское значение, что с ее помощью можно передавать ин­
дивидуальное настроение пищущего. В то же время Ка­
менский стал сочинять «творческие опыты постройки же­
лезобетонных поэм», определив первую из опубликован­
ных («Константинополь»), как «первую миру книгу по­
эзии». Все это были стихи, которые вскоре вошли в
сборник Каменского «Танго с коровами», вышедший в
1914 году, и в «Первый журнал русских футуристов» (то­
же 1914 год).
Словом, Каменский был среди тех, кто провозглашал
«свободу» творчества от идейной направленности, «сво­
боду» от смысла, среди тех, кто стремился к созданию
«самовитого слова».
Но творческая практика футуристов стояла в противо­
речии с большей частью теоретических положений футу­
98

ризма. И это хорошо выразил К. И. Чуковский в статье
«Маяковский», написанной в 1940 году:
«Отношение мое к футуристам было в ту пору (рсечь
идет о 1913 годе, когда Чуковский писал резко отрица­
тельную статью «Футуристы».— С. Г .) сложное: я нена­
видел их проповедь, но любил их самих, их таланты.
В моих глазах они были носителями ненавистных мне
нигилистических тенденций в поэзии, направленных к пол­
ному уничтожению той проникновенной, гениально утон­
ченной лирики, которой русская литература вправе гор­
диться перед всеми литературами мира. В то же время
многие отдельные вещи Елены Гуро, Василия Каменско­
го, Хлебникова, Давида Бурлюка и других были в моих
глазах зачастую подлинными произведениями искусства,
и я не мог чувствовать себя солидарным с беспардонны­
ми газетными критиками, предававшими анафеме не
только «будетлянство», но и самих «будетлян».
Дальше Чуковский говорил и о том, что, несмотря на
«свое неуважение к парфюмерной тематике Игоря Севе­
рянина», он «высоко ценил его неотразимо лиричную песенность...» А о Маяковском говорил особо: «В немногих
стихах, которые он публиковал к тому времени, он пред­
ставлялся мне совершенно иным, чем вся группа его со­
товарищей: сквозь эксцентрику футуристических образов
мне чудилась подлинная человеческая тоска, несовме­
стимая с шумной бравадой его эстрадных высказы­
ваний».
И в самом деле. Маяковский утверждал в 1913 году
(в тезисах доклада «Пришедший сам»), в полном соот­
ветствии с манифестом из «Пощечины общественному
вкусу», что «слово — самоцель поэзии», а в 1914 году
в статье «Два Чехова» заявил даже, что Пушкин «был ве­
селым хозяином на великом празднике бракосочетания
слов». И что же? В творчестве своем Маяковский почти
99

7*

никогда не становился на позиции отрицания слова-смыс­
ла, слова-средства.
Каменский, отдавший очень большую дань практиче­
скому осуществлению футуристических заповедей, соз­
дававший поэтические произведения «заумного» харак­
тера, работал в то же время над романом «Стенька Ра­
зин». Каменский пытался противопоставить Разина образу
разбойника, каким представляла крестьянского вожака
русская историография, русская художественная доок­
тябрьская литература. (Хочу напомнить, что роман вышел
в свет до революции, в конце 1915 года). Роман этот
в целом куда как далек и от «слова как такового», лозун­
га, провозглашенного в декларации Хлебникова и Круче­
ных в 1913 году, и от утверждений самого Каменского.
Вернемся все же к приезду Каменского в Москву.
С Бурлюком он был знаком и дружил еще со встречи
на выставке «Импрессионисты» в 1909 году и с издания
«Садка Судей». С Маяковским же познакомился только
сейчас, осенью 1913 года.
Маяковский сразу же после первой встречи на квар­
тире у Бурлюка покорил Каменского.
Московская встреча привела к совместным выступле­
ниям, начавшимся в Москве и продолжавшимся потом и
по стране.
Главным было выступление на вечере 11 ноября
1913 года в Политехническом музее в Москве. Этот ве­
чер назывался «Утверждение российского футуризма».
Маяковский выступил на нем с докладом «Достижения
футуризма», Бурлюк — с докладом «Пушкин и Хлебни­
ков».
Потом, после докладов, Давид и Николай Бурлюки,
Маяковский, Хлебников и Каменский читали свои стихи.
Выступления Хлебникова на этом прекратились, и в по­
ездке по стране он не участвовал: читал так, что его не
100

слышали даже в первых рядах, а иногда, не закончив
чтения, уходил с эстрады.
Поездка по стране, которая стала известна как «тур­
не футуристов», началась с середины декабря 1913 года*
Первое выступление состоялось 14 декабря в Харькове.
Доклад Каменского — «Смехачам наш ответ» — был
полемически направлен против резких, а порой и грубых
выступлений газетных критиков в адрес поэтического
творчества футуристов.
Харьковская газета «Утро» дала подробный и непре­
дубежденный отчет, выдержанный в спокойных тонах,
чего нельзя сказать о других газетах. Большинство их пе­
чатало просто ругательские рецензии либо фельетоны,
называло выступавших и шарлатанами, и рыцарями ос­
линого хвоста, и рыцарями зеленого хвоста, и психопа­
тами искусства, и т. д. и т. п. «Утро» же дало просто
отчет о вечере. По поводу выступления Каменского газе­
та писала:
«Он сравнил роль критиков в искусстве с ролью яко­
рей, цепей, тормозов и канатов. Референт очень обижен
критиками, задерживающими, по его мнению, ход разви­
тия искусства... Докладчик сравнил их с людьми, держа­
щимися за хвост бегущего коня и не отпускающими
хвоста, чтобы забежать вперед и взглянуть в солнечный
его лик, лик искусства... Докладчик устанавливает три
элемента футуристического творчества: 1) интуитивное
начало, 2) личную свободу и 3) абстрактное творчество
и утверждает, что... слово — самоцель поэзии. «Поэзия —
есть праздник бракосочетания слов» ...Заканчивает док­
ладчик тем, что муза скоро убежит из наших музеев в
футуристические города будущего» 17.
Вот с этого доклада Каменского и пошла в ход зна­
менитая футуристическая формула «Поэзия — праздник
101

бракосочетания слов», то есть формула, проповедовавшая чистое искусство, искусство для искусства.
Турне после небольшого перерыва продолжалось.
Но Каменский в начале января не выступал ни в Симфе­
рополе, ни в Севастополе, ни в Керчи (он был в это вре­
мя в Москве) и присоединился к товарищам только
15 января в Одессе. Видимо, по этому поводу Маяков­
ский писал в автобиографии «Я сам» (в главке «Веселый
год»): «Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство
настораживалось. В Николаеве нам предложили не ка­
саться ни начальства, ни Пушкина. Часто обрывались по­
лицией на полуслове доклада. К ватаге присоединился
Вася Каменский. Старейший футурист».
Слово «ватага» Маяковский вспомнил, очевидно, по­
тому, что мысль о Каменском всегда связывалась у него
с Разиным, с ватагой разинцев. Больше всего у Камен­
ского Маяковский любил отрывок из «Разина» — «Сарынь
на кичку!», о чем писала в своих воспоминаниях
Л. Ю. Брик.
Трудно сказать, что читал Каменский во время турне.
Бесспорно, читал он свое «Сарынь на кичку!». Этот отры­
вок из будущего романа и поэмы таил в себе большую
взрывчатую силу. И оппозиционно настроенный по отно­
шению к царскому режиму молодой слушатель воспри­
нимал его как призыв к ниспровержению существую­
щего строя. Вероятно, читал Каменский и другие отрывки
из «Разина» и стихи, опубликованные чуть позже в «Пер­
вом журнале русских футуристов» — «Футуристы», в
сборнике «Танго с коровами» и, возможно, стихи из
«Землянки», чтобы показать лирическую сторону своего
дарования.
Впрочем, внимание на вечерах сосредоточивалось
главным образом на докладах выступавших, а не на их
творчестве.
102

Каменский продолжал читать свой полемический
доклад. С выступления в Казани, 20 февраля 1914 года,
доклад Каменского стал называться «Аэропланы и поэзия
футуристов». В сущности, изменилось лишь его начало.
В афише стояло всего три тезиса: «О влиянии техниче­
ских изобретений на современную поэзию. Пробеги ав­
томобилей и пролеты аэропланов, сокращая землю, да­
ют новое мироощущение. Новые понятия о красоте».
Дальше в докладе шло то, что не было отмечено в тези­
сах, но что было в первом докладе. А в афише выступ­
ления Каменского и Бурлюка 8 марта в Самаре (теперь
Куйбышев) были уже и тезисы о технике, аэропланах и
прочем, и полемические тезисы из харьковского док­
лада.
Вероятно, то, что доклад Каменского стал называться
«Аэропланы и поэзия футуристов», дало основание Мая­
ковскому говорить позже о Каменском как о летчике.
Поэт Сергей Спасский в книге «Маяковский и его спут­
ники» вспоминал слова Маяковского из его доклада в
Тифлисе:
«Вы можете не заметить на улице меня, вы пройдете
мимо любого из нас, но если над городом зарокочет
аэроплан, вы остановитесь и поднимете головы.
Так говорил он о Каменском...»
Слова Маяковского связаны и с докладом Каменско­
го, и с тем, что после докладов он читал наряду с дру­
гими стихи о полетах, об аэроплане, об ощущениях
авиатора.
То, что Каменский был летчиком, помогало получать
разрешения на вечера. На иных полицмейстеров и губер­
наторов действовал авиаторский диплом, который Камен­
ский возил с собой. Действовал, правда, не всегда. Неко­
торые полицмейстеры боялись скандалов. В результате
103

этого не были разрешены выступления в Екатеринославе
(ныне Днепропетровск), в Гродно, в Белостоке.
Но и там, где вечера состоялись, не все шло гладко.
Вечера вызывали беспокойное внимание полиции. О пер­
вом выступлении в Харькове Каменский вспоминал:
«Я читал своего «Степана Разина», и после окончания
вечера меня потребовали в полицейский участок, где и
был составлен протокол «о восхвалении атамана разбой­
ников». От меня взяли подписку, чтобы впредь я не чи­
тал подобных вещей». В Николаеве, по свидетельству
петербургской газеты, «публика большими массами хо­
дила за футуристами, и немало трудов стоило полицей­
ской власти разогнать толпу... Во время вечера наряд
полиции дежурил в театре, не допуская скандала...»
В Казани, вспоминал позже Каменский, «в огромном зале
«дворянского собрания» казанские студенты, запрудив­
шие проходы и окна, так нас горячо приветствовали, что
полицмейстер шесть раз прерывал наше выступление: —
Пока не прекратится скандал — не позволю продолжать!»
И так далее, и так далее.
Несмотря на все и всякие препятствия, несмотря на
полицейские придирки, а порою и враждебность публи­
ки, турне успешно продолжалось.
Футуристы «эпатировали буржуа» даже и внешним
своим видом. Они наряжались в костюмы, вызывавшие
насмешки и издевательства «приличной» публики. Еще на
первом выступлении в провинции, в Харькове, по словам
газеты «Утро», все трое появились на эстраде «с разри­
сованными лицами... У каждого в петлице странные
длинные цветы. Привлекла внимание публики и знамени­
тая «желтая кофта» Маяковского. «Желтая кофта» ока­
залась обыкновенной блузой без пояса, типа парижских
рабочих блуз, с отложным воротничком и галстуком...»
В Тифлисе, по свидетельству газеты «Тифлисский листок»,
104

на выступлении в Казенном театре поэты «при поднятии»
занавеса сидели за длинным столом. В середине — Мая­
ковский в желтой кофте, по одну сторону — Каменский
в черном плаще с блестящими звездами, по другую сто­
рону— Бурлюк в грязно-розовом пиджаке...»
Участники поездки любыми средствами хотели при­
влечь внимание читающей публики к творчеству предста­
вителей нового направления в поэзии, в искусстве.
В Москве и Петербурге творчество молодых было в ка­
кой-то степени известно, хотя, главным образом, по вы­
ступлениям, а не по книгам. В провинции же о нем знали
лишь по информации желтой прессы. Тиражи книг в
Москве и Петербурге были ничтожно малы, а с ны­
нешней точки зрения (скажем, тираж книги — 300—400—
1000 экземпляров) — и вовсе смехотворны.
По всему этому и рояль подвешивали на эстраде
вверх ножками, и кричаще наряжались, хотя ни рояль
«вверх ногами», ни черный со звездами плащ Каменско­
го не имели никакого отношения к поэзии.
Турне закончилось в последних числах марта прошед­
шим с огромным успехом вечером в Тифлисе и вечером
в Баку.
Каменскому не очень везло. Он выступал меньше
своих товарищей. В начале января был в Москве. В Мин­
ске болел, и его доклад читал Маяковский. Не выступал
он и в Ростове-на-Дону, и Саратове. Несмотря на все это,
Каменский появлялся на эстрадах и сценах не меньше
двенадцати раз.
С удовлетворением оценивал Каменский результаты^
поездки и уверенно писал в «Пути энтузиаста»: «Весь это г
рейд убедил нас продолжать завоеванья дальше...»
С таким настроением он возвращался в Москву.

Глава XII. ВСТРЕЧИ

Снова Каменка. — «Вот как надо жить
в...» — Иван Заикин. — «Стрелец». —
Знакомство с Репиным и Горьким.—
Каменский и Маяковский.

В

скор . „орле олонлани, , ур„е К а б е л и * уе,ал „а
свою Каменку.
Только что кипел он в бурных страстях выступлений,
весь целиком, с головой уходил в доставлявший ему иск­
реннее удовлетворение «эпатаж» буржуазии, в полемику
с публикой, в чтение своих стихов.
Но стоило ему уехать в деревню, как Каменка, приро­
да захватили его, поглотили все его внимание.
«Тут, — писал он в «Пути энтузиаста», — берложная,
хвойная глушь, закутанная в кисею заката, насторожи­
лась в тишине и слушала допевающих птиц и кукованье
кукушек.
Майские жуки жужжали и хлопались об сучья берез.
Хоркали отсырелыми голосами вальдшнепы по-над ле­
сом.
Верещала далекая сова.
Рябчики пересвистывались, спать укладывались в ел­
ках.
Зайцы боботали на полянах.
Пахло смоляными первыми листьями.
106

Земля дышала сочной благодатью молодости, рас­
цветающим здоровьем, стихийными силами недр.
Все это земляное, травяное, звериное, птичье, жучье,
червячье, вся эта мощь потайная, таежная, корнелапая
вливалась в грудь восторженным хаосом и пьянила, бу­
д о р а ж и л а , задаривала неисчерпаемыми щедростями».
Здесь, на Каменке, в располагавшей к творчеству об­
становке своего дома-музея, в своем «сосновом кабине­
те» Каменский начал писать роман «Стенька Разин» и
сделал многое. Этим же летом написал пьесу «Здесь сла­
вят разум» и прозаическую «Поэмию о Хатсу». Писались,
конечно, и стихи.
Здесь, на Каменке, застала Каменского первая миро­
вая война. Она не отразилась как-то по-особенному на
образе его жизни, но укрепила уверенность в том, что
надо обязательно писать «Разина».
И он писал. Л позже вновь ненадолго вернулся к жи­
вописи, близкой «железобетонным поэмам», и, по насто­
янию Кульбина, показывал свои работы на нескольких
выставках.
Потом разъезжал по стране, читал лекции «Вот как
надо жить в Крыму», «Вот как надо жить в Батуме», про­
поведуя «творческие радости жизни». Поездки продол­
жались и в следующие годы.
Все это было уже после выхода в свет «Стеньки Рази­
на».
Россия переживала тяжелое время. Шел третий год
изнурительной войны. А Каменский в лекциях мечтал
о «лучшей и творчески радостной жизни».
Он выступал в это время даже в цирке и подружился
со знаменитым борцом Иваном Заикиным, стяжавшим
себе мировую славу. Дружба их осталась навсегда.
Заикин, много скитавшийся по миру, но вернувшийся на
родину, с теплым чувством вспоминал много лет спустя
107

в письме 1947 года: «Я тебя уважал искренне и глубоко,
а ты в своих стихотворениях называл меня чуть ли не
Стенькой Разиным...»
И в самом деле, в стихотворении «Иван Заикин» Ка­
менский писал:
Ты весь — рассейский парень ясный,
Своим могуществом ты пьян,
Своей стихийностью прекрасный,
Как Стенька Разин, атаман.
И я Поэт Каменский с Камы
Тебя, волжанина, благодарю...

Это стихотворение, говорил в упомянутом уже пись­
ме Заикин, «ты читал под куполом цирка Есиковского.
У нас в те времена были с тобой самые добрые друг
другу пожелания, все в нас клокотало, и мечты были
большие».
Заикин верно определил настроение Каменского, ко­
торый, действительно, «клокотал» и мечтал «о жизни
творческой и радостной», как писал он в наброске одной
из лекций 1916 года.
В это время — в годы войны, предреволюционные го­
д ы — Каменский наряду со «Стенькой» писал стихи футу­
ристического плана. Иные из них смыкаются по своей то­
нальности, даже по языку со стихами Северянина, кото­
рый столь далек по своему характеру от Каменского.
В стихотворении «Моя карьера» поэт утверждает по-северянински: «Поэт-мудрец и авиатор, Художник, лектор
и мужик, Я весь изысканный оратор, Я весь последний
модный шик». Оратором Каменский был хорошим, но
отнюдь не «изысканным». И, конечно же, «последнего
модного шика», близкого Северянину, в Каменском не
было нисколько. Реалистическое нутро побеждало даже
здесь. В финале стихотворения он говорил: «А кончу
тем, что для примера Я от людей уйду рыбачить. И где108

нибудь в шатре на Каме Я буду сам варить картошку,
>И, засыпая с рыбаками, Вертеть махорочную ножку».
И настроения Каменского были совершенно опреде­
ленными. Поэтому он порою вспоминал в стихах: «Смот­
ри и смей, За поясом кистень Из Жигулей. За голенищем
нож — Ржавое наследство Стеньки Разина».
И к войне отношение сложилось к этому времени
тоже совершенно определенное.
Вот как в очерке «О Маяковском» вспоминал Виктор
Шкловский о встрече нового, 1916 года у О. М. и
Л. Ю. Брик, у которых бывали в это время Маяковский и
Каменский:
«Я был одет в матросскую блузу, и губы у меня бы­
ли накрашены. Брик — неаполитанец. У Василия Камен­
ского пиджак обшит широкой полосой цветной материи,
одна бровь была сделана выше другой, на щеке птичка.
Это был грим уже архаический, грим ранних футури­
стов.
Белокурый Вася при свете свечей был красив. Он под­
нял бокал и сказал:
— Да будет проклята эта война! Мы виноваты, что не
поняли ее, нам стыдно, что мы держались за хвост ло­
шади генерала Скобелева».
В первое время войны были сильны шапкозакидательские настроения, которым поддались и многие литера­
торы, начавшие прославлять войну. Далеко не все пони­
мали ее захватнический, империалистический характер.
Каменский именно это и имел в виду, произнося свой
тост-проклятие. И только что вышедший перед встречей
нового, 1916 года, роман Каменского «Стенька Разин»,
хоть и в прикрытом в какой-то степени виде, противо­
стоял, однако, ура-патриотическим, шовинистическим на­
строениям и призывал к борьбе за волю народную.
Впрочем, о романе речь еще впереди.
109

Написанная прозой «Поэмия о Хатсу» появилась в на­
чале 1915 года в сборнике «Стрелец». Примечательна;
она, пожалуй, единственно тем, что в ней, как часто у Ка­
менского, сквозь фантастическое содержание прорыва­
ются вдруг высказывания о том, что писатель останется
поэтом чернозема, что ему надо остаться пихтой на се­
вере, что он любит свое «имение» на Каменке, на Ура­
ле. А сборник «Стрелец» был интересен тем, что в нем
неожиданно для читающей публики объединились футу­
ристы и символисты и произошло как бы их примирение:
Маяковский, Каменский, Хлебников, Бурлюк и Крученых
оказались рядом с Блоком, Сологубом, Кузминым и Ре­
мизовым...
Это временное объединение произошло потому, что
«старшие» — символисты — стали больше приглядываться
к наступавшим напористо и не безрезультатно «млад­
шим» — футуристам.
Очень разные люди присматривались по-разному.
Многие — с интересом. Появились в это время выступ­
ления противников футуризма, которые, отвергая футу­
ризм как литературное течение, признавали талантли­
вость отдельных его представителей.
У К. И. Чуковского еще в 1913 году отношение к фу­
туристам было сложное, о чем уже говорилось. А осенью
1914 года он близко сошелся с некоторыми из них. В это
время, по воспоминаниям того же Шкловского в мему­
арных записях «Жили-были», «Корней Иванович дружил
с футуристами, интересовался Маяковским, Хлебнико­
вым, водил Василия Каменского на дачу к Репину, в Пе­
наты...»
Каменский легко сходился с людьми самых разных
слоев общества, профессий, уровня образования, разви­
тия. Он встречался с Репиным и Горьким, был дружен
с Маяковским. Но, помимо этого, сколько разных людей,
110

хотя бы однажды встретивших Каменского, уже не забы­
вали его! Это были крестьяне с Каменки, летчики из Пе­
тербурга, писатели разных рангов, а позже, уже в совет­
ское время, — колхозники, советские работники и пионе­
ры из села Троицы, крупнейшие писатели, поэты, актеры,
режиссеры.
Вернемся все же к воспоминаниям Шкловского:
«Василий Каменский — тогда молодой — читал стихи
о том, как засыпает младенец. Путаются в колыбельной
слова, как бы налегая друг на друга, друг сквозь друга
просвечивая.
Репину стихи нравились, и он, как бы оправдываясь,
самому себе сказал: «Мальчик засыпает — это можно».
Репин заинтересовался Каменским и вскоре за пять
сеансов сделал маслом большой портрет поэта, изобра­
зив его читающим стихи. Портрет этот затерялся где-то
за границей.
А Каменский полюбил Репинас первой встречи. В сти­
хотворении «Великое — простое» он писал, что
...вечером совсем нечаянно
Встретил простого старика, —
За столиком сидел он чайным,
И запомнилась у стакана его рука.
Все было просто-нестерпимо,
И в простоте великолепен,
Сидел Илья Ефимо­
вич Великий Репин.

Каменский был человеком веселым и остроумным.
В 1940 году, много лет спустя, вспомнив, очевидно, св'
давние стихи, он советовал в одном из писем, связаг
с опубликованием его статьи о Репине в пермской г с
те «Звезда»: «Вместо затертого слова «великолепно», ь
до бы говорить «великорепно» (от Великий Репин)» 18.
К. Чуковский в очерке «Илья Репин» красочно и вы­
111

разительно рассказал о своих впечатлениях от поэта и
о том, как Репин рисовал Каменского для знаменитого
альбома «Чукоккала» 1э:
«1 октября того же года (1914-го.— С. Г .) Илья Ефи­
мович нарисовал «пилота-авиатора» Василия Каменского.
...Когда в Куоккале появился голубоглазый летчик
Василий Каменский, он сразу сделался заметной фигу­
рой в нашей артистической среде... Но вскоре все поче­
му-то забыли, что он «авиатор». Обнаружилось, что он
поэт-футурист и что, кроме того, он чудесно вырезывает
из разноцветной бумаги разные фигурки и узоры. В этой
области у него был природный талант: наклеит на огром­
ный зеленый картон десяток фантастических драконов,
вырезанных из оранжевой и пунцовой бумаги, вперемеж­
ку с фиолетовыми звездами, и получится чудесный орна­
мент, исполненный какой-то буйной и жизнерадостной
музыки... Казалось, что и стихи свои он тоже вырезывает
из разноцветной бумаги: такие они были пестрые, наряд­
ные, веселые.
Вскоре на стенах моей комнатки появилось несколько
его «абстрактных гобеленов». Репин отнесся к ним до­
вольно сочувственно, хотя, насколько я могу судить, был
не слишком чувствителен к графической ритмике.
...Художник охотно рисовал «авиатора» и в своих
альбомах, и в «Чукоккале».
К сожалению, на рисунке в «Чукоккале» Каменский
вышел значительно старше своего тогдашнего возраста.
Не передана детскость его румяного и круглого лица».
Рассказ о своих впечатлениях от молодого Каменского
К. И. Чуковский повторил в документальном фильме
Пермской студии
телевидения «Поэт Василий Ка­
менский», выпущенном на телевизионный экран в 1964
году.
Каменский на самом деле и в жизни и в стихах был
112

молод, кипуч, страстен. Во внешнем облике чувствова­
лась отмеченная Чуковским в тридцатилетием Каменском
молодость, которую не он один называл детскостью.
Недаром Николай Асеев в поэме «Маяковский начи­
нается», рассказывая о друзьях поэта, вспоминает «пест­
рую вязь Пастернака», «хлебниковскую росу», отряхива­
ющего лапки, точно котенок, Крученых, «яростную улыб­
ку» Шкловского, но о Каменском говорит, что он «пожа­
ром пылал».
Да и все, кто знал Каменского, кто писал о нем, ви­
дели его неизменно молодым.
Я познакомился с поэтом в его родных местах, в Пер­
ми, уже в первые годы революции, и, как один из мно­
гих встречавшихся с ним, могу сказать, что и в это время,
и в более позднее Каменский поражал всех знавших его
энергией неувядаемой молодости.
Несколько позже, чем с Репиным, познакомились
Маяковский, Каменский и Бурлюк с Горьким. Первым по­
бывал у Горького Каменский, а потом и все трое были
у него. Таким образом, Горький имел представление об
этих поэтах не только по выступлениям газет и журналов,
но и по личным встречам. Может быть, именно поэтому
он принял приглашение футуристов и был в феврале
1915 года на вечере в артистическом подвале «Бродячая
собака», когда там отмечался выход сборника «Стре­
лец».
Все газеты писали о том, что Горький отозвался о ф у­
туристах доброжелательно, хотя, собственно, говорил он
не о футуризме, а о поэтах, называвших себя футуриста­
ми. Он говорил (отчет в газете «Биржевые ведомости»)
о «молодом» в жизни, о ценности этого «молодого» и
значении «активности» — все это Горький увидел в футу­
ристах. Он говорил (отчет в газете «День») о том, что
«футуристы — скрипки... хорошие скрипки, только жизнь
8

С. Гинц

113

еще не сыграла на них скорбных напевов. Талант у них,
кажется, есть, — запоют еще хорошо... У футуристов
есть одно бесспорное преимущество — молодость... Мно­
го лишнего, ненужного у футуристов, они кричат, руга­
ются, но что же им делать, если их хватают за горло!
Надо же отбиваться». Конечный вывод Максима Горько­
го: «В футуристах все-таки что-то есть!»
Такое выступление Горького, властителя дум передо­
вого русского общества, оппозиционной по отношению
к царскому режиму и революционно настроенной моло­
дежи, естественно, обратило на себя удивленное внима­
ние и вызвало то недоумевающие, то возмущенные,
чрезвычайно разноречивые отклики в печати и в литера­
турной среде.
А вскоре в апрельском номере «Журнала Журналов»
(1915 год) появилась наделавшая много шуму статья
Горького «О футуризме». Статье было предпослано не­
сколько строк от редакции: «Ввиду путаницы, созданной
газетными известиями о выступлении Максима Горького
на вечере футуристов, редакция «Журнала Журналов»
обратилась к знаменитому писателю с просьбой выяснить
его точку зрения».
Горький писал:
«Русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северя­
нин, Маяковский, Бурлюк, В. Каменский. Среди них есть
несомненно талантливые люди, которые в будущем, от­
бросив плевелы, вырастут в определенную величину. Они
мало знают, мало видели, но они, несомненно, возьмутся
за разум, начнут работать, учиться...
И все они, этот хоровод галдящих, кричащих и име­
нующих себя почему-то футуристами, сделают свое ма­
ленькое, — а может, и большое! — дело, которое очевид­
но даст всходы. Пусть крик, пусть ругань, пусть угар, но
только не молчание, мертвое леденящее молчание.
114

Трудно сказать, во что они выльются, но хочется ве­
рить, что это будут новые, молодые свежие голоса. Мы
их ждем, мы их хотим.
Их породила сама жизнь, наши современные условия.
Они не выкидыши, они вовремя рожденные ребята».
И Горький, говоря о том, что лишь недавно увидел
футуристов живыми, настоящими, особенно выделяет
среди них Маяковского.
«Вот, — говорит он, — возьмите для примера Маяков­
ского— он молод, ему всего 20 лет, он криклив, необуз­
дан, но у него несомненно где-то под спудом есть даро­
вание. Ему надо работать, надо учиться, и он будет пи­
сать хорошие, настоящие стихи. Я читал его книжку сти­
хов. Какое-то меня остановило. Оно написано настоящи­
ми словами».
Фраза Горького «В футуристах все-таки что-то есть»,
укоротившаяся до крылатого выражения «В них что-то
есть», его упование на таланты футуристов, на то, что они
«активны», у них нет застоя, на то, что они несут искус­
ство «в народ, в толпу», было с радостью воспринято и
подхвачено футуристами.
Между тем в выступлениях Горького было больше
критических замечаний и осуждения, чем похвал. И сов­
сем не случайно то, что его статья начиналась недвусмы­
сленным утверждением, что «русского футуризма нет.
Есть просто Игорь Северянин,
Маяковский,
Бурлюк,
В. Каменский».
При всем этом нельзя забывать, что принесли с собой
в поэзию Хлебников, Каменский и особенно, конечно,
Маяковский в области новаторства формы, привлечения
живого разговорного языка, «языка улицы», не говоря
уж о революционных мотивах, революционном направ­
лении их творчества. Это раздвигало рамки поэзии, влива­
ло в нее новую, живую струю.
115

8*

Горький это понял, а Каменский глубоко и благодар­
но оценил.
«Горьковское обаяние известно, — признавался позже
Каменский, — как и все его превосходные качества боль­
шого человека.
Я лично влюбился в Алексея Максимовича сразу и
навсегда».
Связь с Горьким не прерывалась и в более поздние,
уже советские времена.
15 мая 1926 года, отвечая Каменскому на его письмо,
Горький, живший в то время в Италии, писал:
«Дорогой Василий Васильевич,
очень обрадован Вашим письмом, столь же приятным
мне, как и неожиданным.
«Приключен [ия] Харта-Джойс» 20— не получил; жа­
лею, мне писали, что книга — интересная. Вообще Ваших
работ за последние года я не видел и был бы весьма
благодарен, если б Вы прислали «Пугачева», «Козий за­
гон» и — стихи21. Стихи Ваши кое-где я встречал, некото­
рые— отличны. Вообще Вы — своеобразнейший писа­
тель.
Пишете роман?22 Это — хорошо. Очень характерно,
что теперь на Руси многих тянет делать большие кни­
ги ,— добрый признак!
Жду Ваших книг — можно ждать?
Крепко жму руку.
Всего доброго.
А. Пешков»23.
Известно и еще одно письмо Горького, написанное
•ровно через три года (в мае 1929 года) в ответ на при­
сылку Каменским нескольких его книг:
116

«Дорогой Василий Васильевич —
все Ваши книжки своевременно получил, также и послед­
нюю24, сердечно благодарен!
...Хвалить Вас— не буду, мы с Вами — старые писа­
тели и в похвалах уже не нуждаемся, к тому же Вы хо­
рошо знаете себя как литератора оригинальнейшего, че­
ловека со «своим лицом».
А вот современная молодежь жадна, даже как будто
болезненно жадна на хвалу, и если молодому автору не
сказать, что он почти Гоголь или без малого Чехов, так
он обижается.
Ну — ничего! Это — пройдет. Я слежу за ростом ли­
тературы нашей внимательно, с радостью и жду от нее
миру «великих и богатых милостей».
Крепко жму Вашу бодрую, веселую руку.
Не увидимся ли летом? Я на-днях еду в Москву и «во­
обще» до октября.
Всего доброго.
А. Пешков» 2\
Увидеться Каменскому с Горьким после первых
встреч, еще до революции, больше не удалось. В одном
из сохранившихся черновиков писем Каменского Горь­
кому (были ли они отправлены, неизвестно) поэт сето­
вал: «За оба ваши приезда в СССР мне никак не уда­
лось с Вами встретиться, т. к. в это время меня в Москве
не было»26. В черновике другого письма Каменский го­
ворит о том, что ему хочется прочесть Горькому ряд
поэм, рассказать «о своем изумительном путешествии
по Печоре, Сибири, Уралу и т. д.». В год смерти писате­
ля Каменский создал поэму «Горький». На всю жизнь
осталось у него чувство глубокого уважения и любви к
великому писателю.
Вернемся все же ко времени более раннему. Турне
1913/14 года по России не только прочно закрепило зна­
117

комство Каменского с Маяковским, но и свело их в креп­
ком товариществе. До самой смерти Маяковского Ка­
менский был с ним в доброй дружбе.
Еще в самые ранние встречи, когда Маяковский толь­
ко начинал поэтический путь, Каменский отзывался о нем,
как о поэте огромной силы: «Когда поэт Маяковский тво­
рит, то кажется, что каждое сказанное им слово вылито
из чугуна или выбито из гранита. Размах его поэзии огро­
мен, как мировое событие».
Сблизило Каменского с Маяковским и их не так дале­
кое прошлое, хотя Маяковскому было в то время всего
двадцать лет, а Каменскому уже тридцать. Каменский
вспоминал позже:
«Узнав, что в 1905 году я был председателем револю­
ционно-забастовочного комитета в Нижнем Тагиле, что
почти год сидел в одиночном заключении в «николаев­
ских ротах» страшной тюрьмы Верхотурского уезда, Мая­
ковский с гордостью рассказал о своем участии в рево­
люции, об одиночной камере в Бутырках, где он много
читал и много писал «плаксиво-народных» (так он опре­
делил сам) стихов, отобранных надзирателями при выхо­
де из тюрьмы.
Все это нас как-то сразу сблизило. Мы поняли друг
друга и то, к чему будем стремиться дальше».
В конце поездки по стране — это было в марте
1914 года, между выступлениями в Тифлисе и Баку —
Маяковский, которому очень захотелось съездить в Кутаис
(теперь Кутаиси), город его детства, где он учился в гим­
назии, упросил Каменского сопутствовать ему.
Незадолго до десятой годовщины смерти Маяковско­
го Каменский вспоминал об этой поездке в «Правде»
(31 марта 1940 года): «Володя, по-детски радуясь, водил
меня по выложенным огромными плитами тротуарам.
— Вот она, моя гимназия, ура! — весело кричал 6 ы б 118

ший гимназист. — Смотри, вот из этого окна я не раз вы­
прыгивал в перемену на улицу...
...Маяковский показал квартиру, где он жил в своей
семье, много рассказывал о детстве в селении Багдади,
в Кутаиси...
...Всюду, помню, на улицах Володя встречал молодых
людей — друзей детства, обнимался, целовался с ними,
говорил по-грузински и острил так, что вокруг грохотал
сочный смех.
Это было 26 лет тому назад...»
После турне были и совместные выступления в аль­
манахах и сборниках, и встречи с Репиным и Горьким, и
посвященное Маяковскому, проникнутое пониманием его
внутренней силы, энергичное, экспрессивное стихотворе­
ние «Крестьянская». Теперь оно печатается с коротким
посвящением «В. Маяковскому». Но впервые опублико­
вано в альманахе «Взял. Барабан футуристов» с более
полным: «В. Маяковскому — автору поэмы «Человек»,
а затем в сборнике стихов «Звучаль веснеянки» с еще
более выразительным посвящением: «В. Маяковскому —
Твой «Человек» пронзил до Смерча Слов». Эта поэма
произвела на Каменского сильнейшее впечатление, и он
писал в «Крестьянской», обращаясь к другу:
Дай бог здоровья себе да коням!
Я научу тебя землю пахать.
Знай, брат, держись, как мы погоним,
И недосуг нам будет издыхать.
Дай бог здоровья себе да коням!
Мы на работе загрызем хоть кого!
Мы не сгорим, на воде не утонем,
Станем — два быка — вво!

Позже появилось стихотворение «Маяковский», про­
никнутое восторженным отношением к молодому това­
рищу. С другой же стороны, думается, в стихотворении
119

дана интересная и верная характеристика Маяковского.
Мне хочется поэтому привести это небольшое стихотво­
рение целиком:
Радиотелеграфный столб гудящий,
Встолбленный на материке,
Опасный — динамитный ящик,
Пятипудовка— в пятерике.
И он ж е — девушка расстроенная
Пред объясненьем с женихом,
И нервноколкая, и гибкостройная,
Воспетая в любви стихом.
Или капризный вдруг ребенок,
Сын современности — сверх-неврастеник,
И жрущий — ржущий жеребенок,
Когда в кармане много денег.
И он — Поэт, и Принц, и Нищий,
Колумб, Острило и Апаш,
Кто в Бунте Духа смысла ищет —
Владимир Маяковский наш.

Каменский отлично чувствовал в Маяковском тонкость
его нервной организации, его «гибкостройность», черты
детскости, даже какой-то беззащитности наряду со спо­
собностью к Бунту Духа, к борьбе. И он ясно представ­
лял себе динамичнрсть, взрывную силу выступлений
своего молодого друга.
Это понимание характера Маяковского проявилось в
его акварельном портрете, сделанном Каменским, види­
мо, в 1915 году, когда Маяковский закончил поэму «Об­
лако в штанах». Маяковский написан в профиль, его вы­
разительный взгляд, его тогдашнее настроение и состо­
яние хорошо были переданы Каменским. Это один из
редких портретов раннего Маяковского, хранящийся сей­
час в Государственном Литературном музее.
120

4 Через несколько лет, вскоре после того, как было
написано стихотворение «Маяковский», в те времена,
когда друзья выступали в Кафе поэтов, Маяковский сде­
лал очень верный рисунок — портрет Каменского, надпи­
сав на нем: «Маяковский — Ваське» (ил. 15), и примерно
в то же время еще один рисунок-портрет (ил. 14), сопро­
вожденный дружески иронической надписью: «Поди и
осиль ее, рожу, принадлежащую Каменскому Василию.
В. Мая+».
В 1918 году они вместе выступали в «Газете футури­
стов». В марте этого же года читали стихи в Политехни­
ческом музее на утреннике, посвященном революцион­
ной поэзии. Продолжались совместные выступления поэ­
тов и дальше. Печатались они вместе в альманахах и
сборниках: в «Ржаном слове» — «Революционной хресто­
матии футуристов», позже в журнале Маяковского
«ЛЕФ».
Об этом времени, о самых первых годах революции
и об отношении Маяковского к Каменскому писал
А. В. Луначарский в 1933 году в статье, посвященной
юбилею Каменского:
«Я помню тот зимний вечер, когда мы по сугробам —
я, в то время нарком по просвещению, и Маяковский,
развернувшийся как любимый поэт тогдашних веселых
и громких литературно-политических митингов, — шли с
одного из таких собраний, где Маяковский, Бурлюк, Ка­
менский и некоторые другие с успехом читали свои
стихи.
— Мне очень понравились стихи Каменского, — ска­
зал я.
— Вася — чудесный парень, — ответил Маяковский,—
я считаю его лучшим современным поэтом (помолчал).
После себя, конечно. (Опять помолчал и прошел по снегу
несколько шагов своими длинными ногами). Только он
121

другой. Весельчак, гармонист, песельник (новая малень­
кая пауза). Но конечно — будетлянин» 27.
Слова Маяковского подтверждают отмечавшиеся
уже современниками различия поэтов, разных и по твор­
ческим манерам, и по темам творчества, и одновременно
как бы предваряют то, как характеризовал Каменского
спустя пятнадцать лет тот же А. В. Луначарский, утверж­
давший, что «Василий Каменский прежде всего энтузиаст.
Его талант, его культурное значение, его личное обаяние
сводятся прежде всего к тому, что он энтузиаст, что он
вечно и прекрасно взволнован: живописно, эмоциональ­
но, музыкально взволнован, вечно вибрирует и со сти­
хийной силой стремится заставить всех окружающих виб­
рировать в унисон с собой.
Этот жизненный энтузиазм и это стремление заразить
им составляют большую долю каждого жизнерадостно­
го, оптимистического поэта. В силу своего энтузиазма
и Василий Каменский стал жизнерадостным, оптимисти­
ческим поэтом. Для своих напряженных, веселых и буй­
ных эмоций, для своей радости жизни Каменский сумел
найти оригинальную, глубоко личную внешнюю форму».
В самом конце апреля 1921 года вышла в свет, без
фамилии автора, поэма Маяковского «150.000.000».
А 22 мая Маяковский подарил эту книгу Каменскому с
надписью: «Дорогому Васе Любящий Вол. Москва
22/V 21 г.» (ил. 20). Так Маяковский подписывался только
при обращении к очень близким ему людям.
В 1925 году было издано в Нью-Йорке отдельной ма­
ленькой книжечкой стихотворение Маяковского «Необы­
чайное приключение, бывшее с Владимиром Маяков­
ским...». И сразу же, как только Маяковский получил при­
сланные ему книжки, он дарит Каменскому одну из них
с надписью: «Дорогому Васичке Володя».
В выступлениях своих Маяковский всегда упоминал
122

Каменского. В январе 1927 года в Казани, в докладе «Ли­
цо левой литературы», он напомнил слушателям о том,
что выступал уже здесь тринадцать лет назад вместе
со своими соратниками по искусству. А спустя три меся­
ца, уже в Праге, «Маяковский сделал доклад на тему
«10 лет 10-ти поэтов», иллюстрируя его — как можно уз­
нать из газетных вырезок, — чтением стихов Николая
Асеева, Василия Каменского, Алексея Крученых, Сергея
Третьякова, Семена Кирсанова, Бориса Пастернака, Ми­
хаила Светлова («Гренада») и других, а под конец и
своих стихов» 28.
В 1928 году на творческом вечере Каменского в По­
литехническом музее произошел любопытный эпизод,
характеризующий отношения между Каменским и Мая­
ковским. Рассказал о нем в книге «Маяковский едет по
Союзу» П. И. Лавут, бессменный организатор выступле­
ний Маяковского:
«Я сижу высоко (если учесть, что там ступенчатый
зал). Внезапно во время чтения «Степана Разина» в
крайнюю дверь входит на цыпочках, сгорбившись, рос­
лый мужчина и садится в последнем ряду. Это — Мая­
ковский.
Каменский темпераментно вонзает в зал:
С а р ы н ь на к и ч к у !
Ядреный лапоть
Пошел шататься
По берегам.

В зале дружно зааплодировали. Мощный бас пере­
крыл аплодисменты:
— Бра-во, Ва-ся!
Поначалу Каменский растерялся. Но потом быстро
сообразил:
— Володичка, дорогой! Ну что ты так высоко забрал­
ся. Спускайся вниз!
123

Маяковский в ответ:
— Я и здесь услышу! Работай дальше!»
В конце 1929 года близкие друзья Маяковского от­
мечали у него дома в Гендриковом переулке двадцати­
летие его литературной работы.
Сам он не любил и не хотел официальных юбилеев,
ему просто интересно было посмотреть, что он сделал
за двадцать лет. Дома двадцатилетие было превращено
в шуточный юбилей. И, конечно же, был здесь Камен­
ский, как всегда, оживленный и заражавший всех своим
оптимизмом. Он сидел на низком диване, вспоминал о
вечере Лев Кассиль, в маленькой столовой, из которой
вынесли стол, чтобы было просторнее, играл на гармош­
ке и в нужный момент исполнял туш.
А в апреле следующего, 1930 года Маяковского не
стало. В клубе Федерации писателей для прощания с ве­
ликим поэтом был установлен гроб с его телом. И Ка­
менский вместе с Семеном Кирсановым стоял в послед­
нем почетном карауле.
В первую годовщину смерти Маяковского, 14 апреля
1931 года, в тифлисской газете «Заря Востока» впервые
была опубликована поэма Каменского «Юность Маяков­
ского», глубоко лирическое и в то же время политически
заостренное произведение.
С первых дней Февральской революции, — писал Ка­
менский,—
И потом до конца,
Когда шторм
Октября прозвучал,
Жизнь не знала
Певца-кузнеца
Такого, как он,
Силача.
Гигантом вошел он
В открытые двери

124

Пролетарского мира
Во славу побед.
И каждый, кто видел, —
Почуял, поверил,
Что Маяковский —
Бессмертный поэт.
Такие приходят
Однажды в эпоху...

В том же году и под тем же названием, что и поэма,
вышла в Тифлисе книжка воспоминаний о ранних годах
близости двух поэтов, о Маяковском, значение которого
всегда отчетливо представлял себе Каменский. Многое
из этого небольшого томика вошло в книгу «Жизнь с
Маяковским», изданную к десятой годовщине смерти
великого поэта.
О связи Каменского с Маяковским и со всеми близ­
кими ему литераторами говорит и такой факт. Сразу же
по выходе в свет книги «Маяковский начинается» автор
ее, Николай Асеев, сделал дарственную надпись на
экземпляре книги, предназначенном Каменскому: «До­
рогому и единственному Василию Васильевичу Камен­
скому, капитану корабля, на котором адмиралом эскад­
ры поэзии прошел сквозь жизнь Велимир Хлебников, где
дальнобойным орудием поворачивался Володя Маяков­
ский, на котором я взбирался юнгой на мачты. Н. Асеев».
До самых последних дней своих Каменский хранил
чувство огромной любви и привязанности к Маяковскому,
часто делал о нем доклады, читал лекции. В десятую го­
довщину смерти друга выступал на открытии памятника
на родине великого поэта, в селе Багдади, переименован­
ном в село Маяковски, читал стихи школьникам села
(ил. 29).
А когда, безнадежно больной, он мог уже только
рисовать, то вплетал в свои рисунки слово «Маяковский».

Глава XIII. СТЕПАН РАЗИН

«А сам был Стенькой Разиным». —
Носилось в воздухе «Сарынь на кич­
ку!» — История романа. — Два вари­
анта поэмы. — Разин на сцене.

^^браз Степана Разина с детства завладел помыслами
Каменского, захватил, зачаровал его бесшабашностью,
удалью, бойцовским темпераментом. Это началось еще в
те времена, когда маленького Васю Каменского увлекла
страсть к чтению, а самым любимым героем был Стенька
Разин из лубочной литературы. Стал он главным героем
и в детских играх. «А сам был Стенькой Разиным, разда­
вая все свои богатства и складывая голову за друзей сво­
их— за народную понизовую вольницу. Игры в Стеньку
Разина продолжались целые годы, как только подходил
случай развернуть свою удаль».
В воспоминаниях о детских годах Каменский ни разу
не упоминает народную песню «Из-за острова на стре­
жень...». Это понятно. Тогда, в начале девяностых годов
прошлого столетия, в детские годы, он мог и не знать
песню, которой стало стихотворение известного фоль­
клориста Д. Н. Садовникова. Но, конечно, Каменский не
мог уже не знать ее в то время, когда писался роман.
Между тем, песня не очень сильно повлияла на создание
романа и будущей поэмы. В том, что касается легенды
126

о любви Степана к персидской княжне, а ведь именно
эта легенда является основой песни, и роман («Стенька
Разин»), и первый вариант поэмы («Сердце Народное —
Стенька Разин») существенно отличаются от песни. Я уж
не говорю о том, что охват событий и в романе, и в поэ­
ме куда шире. В романе и в первом варианте поэмы Сте­
пан топит княжну в Волге по ее просьбе. Лишь во втором
варианте поэмы («Степан Разин», 1929 год) Каменский
поступает с княжной так, как говорит об этом песня. По
требованию разинцев: «А ну ее — к рожну Персидскую
княжну! В Волгу дунь ее Колдунью» — Степан кидает ее
в Волгу.
Каменский знал, конечно, и много других распростра­
ненных тогда песен, легенд и сказов о Разине, да знал
и исторические материалы о разинском движении, о кре­
стьянской войне 1667— 1671 годов, доступные в то вре­
мя. Об этом говорят главы, рисующие историческую об­
становку в России и положение крепостных и работных
людей в период разинского восстания, хотя в своей ли­
рико-драматической поэме, а до того и в романе, Ка­
менский не всегда считался с историческими фактами.
Собственные словотворческие занятия, знакомство с
футуристами сыграли значительную роль в создании од­
ного из определяющих и едва ли не первых по времени
фрагментов будущего творения Каменского (он еще не
знал, что это будет — стихи или проза). Я говорю о ши­
роко известном, принесшем особенно большую славу
Каменскому отрывке «Сарынь на кичку!»29.
С а р ы н ь на кичку!
Ядреный лапоть
Пошел шататься
По берегам.
Сарынь на кичку!
В Казань!
В Саратов!

127

В дружину дружную
На перекличку,
. На лихо лишное
Врагам!
Сарынь на кичку!
Бочонок с брагой
Мы разопьем
У трех костров
И на приволье
Волжском вагой
Зарядим пир
У островов.

Сарынь
на
кичку!

Ядреный лапоть,
Чеши затылок
У подлеца.
Зачнем
С низовья
Хватать,
Царапать
И шкуру драть —
Парчу с купца.
Сарынь
на
кичку!
Кистень за пояс,
В башке зудит
Разгул до дна.
Свисти!
Глуши!
Зевай!
Раздайся!
Слепая стерва,
Не попадайся! Вва!

Возможно, что этот полный бунтарских призывов от­
рывок, вошедший в роман, а потом и в поэму, написан был
в 1909— 1910 годах, когда еще печатались слабые стихи
Каменского в «Весне» и других альманахах.
128

Отдельные стихотворные фрагменты будущего рома­
на создавались раньше 1914 года, когда Каменский на­
чал всерьез работать над романом. «Сарынь на кичку!»
неизменно пользовалось успехом у публики во время
«турне футуристов», да и вообще во всех выступлениях
Каменского, начиная с того времени.
Мысль о романе начала созревать, вероятно, году в
1912-м, когда Каменский поселился на хуторе Каменке.
Он даже утверждал, что именно в это время начал пи­
сать роман и снова взялся за стихи. Вернее, все же, что
лишь постепенно отдельные стихи «стенькинского» харак­
тера наталкивали на мысль о чем-то большом, посвя­
щенном Разину, а роман был начат в 1914-м и завершен
в 1915 году, в конце которого и был издан.
Важное свидетельство дает сам Каменский. К лету
1914 года за плечами его было уже много стихов, кото­
рые составили самый ярый, пожалуй, футуристический
сборник его произведений «Танго с коровами». За плеча­
ми его была уже и большая поездка по стране, принес­
шая шумную известность. Об этом времени он писал:
«Одержимый энтузиазмом, я мечтал перекинуть мост от
деревни к футуризму, как Степана Тимофеевича Рази­
на— к современности...»
«А когда в это лето (1914 года.— С. Г .) вспыхнула ми­
ровая война, когда вся жизнь России взбудоражилась
вдруг, когда началась стихийная раскачка умов и сердец,
уверенность в том, что надо работать над Разиным, воз­
росла вдвое, как и волна величественных предчувствий.
...И, как никогда, носилось в воздухе «Сарынь на кичку!».
В этих рассуждениях, особенно в высказывании о ре­
волюционной «стихийной раскачке умов и сердец» в са­
мом начале войны есть безусловное преувеличение. Ка­
менский упускает из виду неоднородность настроений
русского общества, народных масс России в начальный
Q

-

129

период первой мировой войны, войны империалистиче­
ской. Он упускает из виду, что в это время высоко под­
нялась мутная волна выплеснувшегося на поверхность
жизни потока ура-патриотизма, «царско-монархического
шовинизма», как говорил В. И. Ленин30.
В «Стеньке Разине», хоть и в прикрытой форме, ска­
зались ниспровергательские, революционные настроения
автора.
Писался роман быстро, взахлеб.
Писался так потому, что иначе работать Каменский не
умел.
Недаром несколькими годами позднее он признавал­
ся самому себе в «Лете на Каменке» — дневнике 1922
года: *
«Собственно, каждое произведение можно разделы­
вать, совершенствовать до бесконечности и можно оста­
новить в любой момент, наиболее для этого случая под­
ходящий.
Я не умею долго возиться с отделкой, а работаю сра­
зу наверняка, воображая себя не столь совершенным ге­
нием, сколько мастером с темпераментом.
Сделал с огнем и кончено.
Ставь точку. Закуривай».
К середине 1915 года роман был готов, а к концу го­
да с помощью знакомого Г. И. Золотухина, причастного
к поэзии и к изобразительным искусствам, книжка выш­
ла под маркой книгоиздательства «К», названного так,
может быть, по типографии «Культура», в которой печа­
тался роман, а, может быть, по первой букве фамилии
автора.

* Об этом дневнике см. примечание 15.

130

Роман явно проповедовал идеи борьбы за свободу
народа, за вольность, хотя идеи эти не всегда были четко
выражены.
Сразу после заглавного листа книги на отдельной
странице стояло посвящение:
«Великому Народу Русскому — Матёрый сын».
Слова эти давали повод думать, что книга — еще од­
но ура-патриотическое литературное изделие, какие ог­
ромным потоком все еще заливали тогда книжный ры­
нок. Да и сравнительно большое авторское вступление
к роману позволяло предполагать то же самое.
Однако, почитаем это вступление:
«Богатырский Русский Народ.
Тебе — мое молитвенное удивление перед жизнью
твоей великомученской.
Тебе — мои до родной сырой земли земные поклоны
за неизменную мудрую любовь твою к Русской Земле,
и благами, и печалями, и красотой которой ты благодаря
но живешь.
Тебе — мои гордые, молодецкие радости — во имя
твое могучее, кондовое, доблестное, коренное — рус­
ское...»
Спустя годы, Каменский, осмысливая и объясняя свою
позицию, писал о романе:
«О, будь иное время, я сделал бы книгу по-иному,
по-настоящему, как надо, а то, сгорая нестерпимым же­
ланием скорей выпустить труд, мне пришлось (по усло­
виям цензуры) сработать роман в чересчур «русском
духе» относительной приемлемости.
Кстати, следует иметь в виду и то обстоятельство, что
в русской истории, как известно, Степан Разин подавался
в качестве злодея-разбойника.
И, значит, тем менее надежд было у меня увидеть
«Разина» напечатанным.
131

9*

Однако я закончил книгу...»
Действительно, роман был в какой-то степени камуф­
лирован в том плане, о каком Каменский говорил пят­
надцать-шестнадцать лет спустя после выхода книги в
свет.
Но давайте посмотрим дальше авторское вступление:
«Тебе — мои силы все без остатку — твоей от­
даю вечной борьбе за вечную волю.
Я чую, я верю, я жду — скоро грянет победный час...»
Такое обращение могло быть понято, да и понима­
лось не столько как пожелание победы над «немцем»,
напавшим на русскую землю, сколько иначе — гораздо
шире!
Каменский провозглашал:
«...и совершится великое чудо: богатырский Русский
Народ пасхальнозвонными, семицветными радугами рас­
кинет свои вольные дни по Русской Земле и сотворит
жизнь, полную невиданно-неслыханных чудес.
Я жду и готовлюсь».
За этими достаточно высокопарными словами многие
читатели, особенно из молодых, видели и чуяли то, что
хотел выкрикнуть автор. Те, кто слышали на частых и
шумных литературных вечерах сердитое, распахивающее
душу автора, зовущее к бунту «Сарынь на кичку!», да и
другие стихотворные отрывки из будущего романа, чув­
ствовали, конечно, призыв к свершению чуда, к тому, что­
бы раскинуть «вольные дни по Русской Земле».
Лаконично и исчерпывающе Каменский выразил свою
позицию в письме к известному в то время критику
А. А. Измайлову, посылая ему роман на отзыв: «Творил
буйным вихрем души своей мятежной... И мне даже ка­
жется, что книга моя — кровь моя, воля без берегов, ог­
ромная книга — всем сейчас нужна»31.
Вышел роман в свет на втором году войны, когда шо­
132

винистический угар стал уже спадать, когда начали под­
спудно нарастать революционные настроения. Разошел­
ся роман очень быстро и пользовался таким большим
успехом среди революционно настроенной молодежи,
что царская цензура не разрешила его второе издание.
А реакционные и просто черносотенные газеты требова­
ли для автора чуть ли не такой же участи, что постигла
на Лобном месте на Красной площади в Москве героя
романа.
Дореволюционная — и официальная и официозная —
историография уговаривала своего читателя, что Стень­
ка Разин — обыкновенный разбойник с большой дороги,
что отличие его от других только в масштабах разбоя.
Да и в исторической беллетристике Разин всегда изобра­
жался лишь как удалой ушкуйник. Каменский же едва ли
не первый в нашей художественной литературе рисовал
Разина как борца за народную волю.
Футуристические установки, которых, конечно, при­
держивался Каменский, сказались на романе. Особенно
в формальном отношении, в языке героев и автора, в
стремлении выразить словесно-звуковыми средствами
стихию крестьянского восстания, бурю бунта, что было
главным для Каменского и что в известной степени пере­
шло в его поэмы о вождях крестьянских восстаний — о
том же Разине, о Пугачеве, о Болотникове.
Но, вчитываясь в роман и ощущая взбудораженность
чувств автора, читатель обнаруживает, что общий стиль,
общий характер романа далек от футуризма пятиуголь­
ной книги — от «Танго с коровами».
Каменский сознательно архаизирует язык, вводит лек­
сику XVII—XVIII веков, обнаруживая богатое знание язы­
ка прошлого и умение пользоваться им. И когда встре­
чаются в романе такие слова, как обруснёт, взгорён, ок­
лемался, пошел пересылаться, взгарабается и многие
133

другие, не нужно думать, что это выдуманные слова, хо­
тя Каменский вводит в роман и много им самим создан­
ных слов, плотно входящих в общую языковую ткань по­
вествования.
В 1928 году роман, значительно переработанный авто­
ром, был переиздан. Назывался он теперь так: «Степан
Разин. Привольный роман». (На него я ссылаюсь в даль­
нейшем при цитировании)32. Это роман лирический, вы­
ражающий отношение автора к миру, к истории, к дей­
ствительности. Автор неотделим от героев романа, он
чувствуется во всем. Его речь — в речах героев. Его мыс­
ли — в мыслях героев. Его отношение к миру — в отно­
шении к миру героев.
Прочтите несколько строк из большого лирического
монолога Степана Разина, посвященного Волге:
«Волга, Волга! Ты сама, мать наша ядрёная, видишь,
кормилица, что все мы — кумачевые дети, ребята твои,
сермяжники крылатые, в молодости, в разгуле своем не­
початую затею несем для блага народного-крестьянского-холопского-рабьего. И ты, Волга, храни, береги нашу
буйную молодость, ты, сердешная, научи нас богатыря­
ми расти, чтобы крепли победушки наши на матёрой гру­
ди твоей, чтобы жизнь на песню походила, как голубь на
голубя».
Каменский даже не скрывает, что Разин говорит не
своим языком, а языком автора, знакомым читателю по
другим его произведениям.
Прочтите еще строки о том, как Васька Ус, сподвиж­
ник Разина и сам лихой атаман, «запел густым, лесным,
широким, горячим голосом:
А и славен русский край речной —
Крылья лебединые.
А и крепки богатырские —
Силы лошадиные.

134

А и славны наши парни звонкие —
Головы бурлацкие.
А и буйны кистени нещадные —
Рученьки казацкие», —

и вы явственно почувствуете зависимость их от русского
былинного сказа, от русского фольклора, русской народ­
ной песни.
Весь строй «привольного романа» таков, что всякого
рода лирические отступления, всякого рода песни и мыс­
ли, приписанные героям, но явно авторские, воспринима­
ются как нечто совершенно естественное, как должное.
И тогда читателю начинает казаться, что это не автор, а
Степан Разин или Васька Ус говорят, думают, поют, дей­
ствуют. Это потому, что весь роман написан в одном
ключе, в лирически восторженном плане. Исключением
являются лишь некоторые главки исторического характе­
ра, цель которых дать представление о действительной
обстановке в стране во время действия романа. Стиль
этих главок («Считали бедноту за скотов», «На Дон по
дороге сиротской») приближается по характеру к исто­
рическому комментарию.
В лирически приподнятом плане рисуется в романе
образ Степана Разина. «Степан богатырским сложением
и удалым умом походил на отца, да и отменные песни
выдумывал, распевая про волю молодецкую». Таков он
на протяжении всего романа. Богатырь, бунтарь-анар­
хист, певец и гусляр, мститель за отца, вздернутого на ви­
селицу князем Долгоруким, борец за волю народную, за
то, чтобы освободить из-под гнета закабаленный русский
народ, Степан Разин предстает перед читателем как ге­
рой народных песен, герой русского фольклора.
Каменский уже в романе — позже это особенно силь­
но и более убедительно проявилось в его исторических
поэмах — блестяще изображает стихию крестьянского
135

восстания. В значительной степени он рисует ее словес­
ными, а то и звуковыми средствами. Стремясь показать,
как бурлит «понизовая вольница», как идет она за Рази­
ным, как идет на господ за волю народную, Каменский
привлекает свои специфические средства — язык выкри­
ков в толпе, в боевой ватаге, язык грубый, во многом
натуралистический. Вспомним, впрочем, близкий по ха­
рактеру язык значительно более поздних романов о Ра­
зине, хотя бы А. Чапыгина в его трилогии «Разин Степан»
(1926— 1927 годы) или С. Злобина «Степан Разин»
(1951 год).
«— Тащи бревна! Бревна! Бревна!
— Ббах!
— У-у-у-у!
— Где Васька Ус — Ваську надо!
— Алешка, крепи!
— Понужай за Петькой!
— Руби!
— Айда!
— Волоки срамину!
— Чуван-талма!
— Ташши! Ташши! Ташши!..»
Так описывает Каменский бой под Симбирском, обло­
женным разницами.
Такими же средствами изображает он вольнолюби­
вый дух разинцев, расположившихся на отдых. И тут он
пользуется языком шумящей, гудящей, орущей, вопя­
щей толпы:
«— День прожить и то — удивленье.
— А мы — гляди — обожрались днями.
—• И-эх, жизнь-малина!
— Выходи! Ешь!
— Кто шире меня размахнется, кто?
— Рразз — в гриву!
136

— Бар-мара!
— Кто выворотит этот сосновый пень?
— Коленом. Жми. Крепче.
— Ид-ид-ид-ид.
— Рыжую пнёвую пыль глотай».
Не только стихийность, но и нечеловеческую силу
видит Каменский в движении разинцев, и эта сила
прельщает его, и он с удовольствием ее описывает.
Стремясь нарисовать локальную
картину,
притом
близкую к эпохе, Каменский насыщает речь героев гру­
быми натуралистическими выражениями, вульгаризмами,
областной лексикой. Сказывается здесь, конечно, и футу­
ристическая борьба против «красивости» в литературе.
Все же непосредственность, искренность чувств, горячая
любовь к героям романа, к Разину привлекают на их сто­
рону читателей, вызывают чувство симпатии ко всем
этим молодцам-удальцам.
Роман далек от исторической точности. Да Камен­
ский вовсе и не гнался за ней. Он выговаривал, выкрики­
вал в романе свои чувства, свою жажду воли народной.
И подобно тому, как в «Землянке», так в «Степане
Разине» прозаическая, основная ткань романа прониза­
на стихами, органично входящими в прозаический рас­
сказ.
Совершенно естественным кажется мне, что после
успеха романа Каменский, для которого главным делом
в литературе была все же поэзия, задумал перевести сво­
его Стеньку Разина в область поэзии. Каменский уже на­
щупывал основную тему своего творчества — тему воль­
нолюбивого бунта, тему крестьянских восстаний. Он ис­
пользовал стихи, вошедшие в роман, писал новые и, за­
вершив поэму, назвал ее «Сердце Народное — Стенька
Разин». Это была первая редакция первой из поэм о
вождях крестьянских восстаний. Заканчивал Каменский'
137

поэму, находясь под огромным воодушевляющим влия­
нием вошедшей в его жизнь, ставшей его жизнью Ок­
тябрьской революции. В поэме, появившейся на свет в
начале 1918 года, отразились не очень-то четкие пред­
ставления о будущем обществе, к которому вела социа­
листическая революция. Но в ней ощущаются сложив­
шиеся еще до Октября настроения, буйный, полуанархический стихийный протест против старого мира и его
мерзостей, дыхание горячего вихря пролетарской рево­
люции. На оборотной стороне обложки отдельного из­
дания поэмы Каменский указал: «Правом издания этой
поэмы может пользоваться кто угодно бесплатно». Этим
он выразил переполнявшие его чувства.
Как и в романе, Разин в поэме — это вождь голыть­
бы, вождь стихийно подымающихся народных масс, до­
веденных до отчаянности непереносимым царско-поме­
щичьим гнетом.
В песенно-восторженном финале первой редакции
поэмы Каменский порою наивными, но в то же время
глубоко проникновенными словами, которые чудесно
передают настроения передовой молодежи начала рево­
люции, выражает стремления уже победивших в Ок­
тябре 1917-го народных масс:
А сегодня — когда молодецкая
Наша жизнь океанским крылом
Разлилась просто — чудо — простецкая —
Мы летим на Великий Пролом.
И сегодня — в полете волнений
Вспоминая Степана привычку —
Станем праздновать тризну гонений
Распевая:
Сарынь эй на кичку.
Станем сердцем заклятвенным биться
За весеннюю долю —

138

Если пить— никогда не напиться
За народную волю.
Весело. Вольно. И молодо.
Все Мир Новый рожаем.
С солнца червонное золото
Падает урожаем.
Звеним. Торжествуем. Беспечны.
Будто дети — великие дети
У которых сердца человечны
А глаза на весеннем расцвете.
Станем жить. Создавать. Вспоминая
Эту песню мою бирюзовую —
В дни чудесного волжского мая
Долю Разина — быль понизовую.

Написанный разливно-песенным стихом финал не был
взят автором в окончательный вариант поэмы, опублико­
ванный в 1929 году. Два варианта поэмы— это как бы
два разных произведения, отражающих взгляды поэта, в
разное время по-разному воспринимающего историче­
ские события.
Естественно, конечно, что многое понявший, многое
усвоивший, поэт по-иному взглянул на свое детище и на
мысли, высказанные раньше в оправданной временем
поэтической запальчивости. Первый вариант был поэмой
преимущественно лирической. Второй, окончательный ва­
риант,— произведение более зрелое и преимуществен­
но историческое. В нем нет фрагментарности, которая
отличала первую редакцию. И именно этот вариант, а по
существу заново написанная поэма, вошел в историю
советской поэзии. Жаль все же, что поэма лишилась тако­
го замечательного фрагмента, каким является песенный,
раздольный, на каком-то одном дыхании написанный фи­
нал. Жаль, что с момента появления второго варианта ф и­
нал лишь однажды (в 1945 году в маленьком пермском
139

сборнике) был напечатан, как самостоятельное произве­
дение.
Каменский всегда обладал способностью сливаться
со стихией — со стихией природы, со стихией «гульливой
бродячей крестьянской Руси», как писал о нем А. В. Лу­
начарский,— и почти анархически, самозабвенно бунто­
вать против всего, что ставится поперек народной воле.
Может быть, с еще большей силой, чем в романе,
эта способность сказывается в поэме «Степан Разин».
Уже с первых строк второго варианта поэмы автор зна­
комит читателя со своими взглядами на разинское вос­
стание, с тем, что предстоит читателю узнать: «Дрожат
берега, Берегут берега, Стерегут рога врага. Ага. Чу.
У врагов — Купцов, князей, бояр — Мы добудем парчу...»
И сразу охватывает читателя атмосфера жгучей ненави­
сти к врагу, ощущение напряженных, то глухих, подспуд­
ных, то звонких, но всегда четких ритмов:
Ночь — темна.
Кровь — хмельна.
Жизнь — вольна,
Да неволит на Волге
Волна:
Эй, сермяжники,
Беритесь за привычку —
Дорогих гостей встречать.
Эй, гуляй, —
С а р ы н ь на к и ч к у !
Наворачивай с плеча.
Драли,
Жали
Бары
Долго
Крепостную голытьбу.
А теперь —
Бунтует Волга
За сермяжную судьбу.

140

А наряду с такими строками, наряду с ушкуйничьими
выкриками:
Сарынь на кичку!
Мрази, на!
Разуваживай гостей,
Эй, глуши,
Свисти
Кистень
По царевым медным лбам.
Бам!
Бам!
Бам! —

нежно звучат лирические строки задушевной атамановой
песни:
Сад твой зеленый,
Сад апельсиновый.
И в этом саду
Я — туман.
Хмельной
Да мудреный,
Ядреный,
Осиновый,
Сам — не свой,
И зову:
Эй, Мейран,
Чуду приспело
Родиться недолго —
Струги легки
И быстры.
Со славой-победой
Увезу я на Волгу
Зажигать удалые
Костры.

В первой редакции — в «Сердце Народном — Стень­
ке Разине» — особенно сильно ощущалась анархическая
стихия восстания. Многое в ней было от распахнутой на­
встречу революции души поэта. Он воспевал уже и по­
141

беду народную: «Весело. Вольно. И молодо. Все Мир
Новый рожаем». И он готов всех собрать в одни объятия:
Будет день — и закружатся кружно
В хороводах навеки друзья —
И сплетутся все руки задружно
Бедняки — и купцы — и князья.
Будет день — все в семью соберутся...

Во второй редакции — в «Степане Разине» — иллюзии
единой семьи были отброшены. Взгляды автора стали яс­
нее, точнее, вернее. И восстание понизовой вольницыс
хоть и изображается как раньше, стихийно-бунтарским,
но воспринимается уже автором как осмысленное, на­
правленное против «боярских пуз», «разжиревших на хо­
лопских хлебах». Перед читателем возникает картина ус­
ловий, в которых «бунтует холопский низ». Автор же,
бросая ретроспективный взгляд на события крестьян­
ской войны, остается на лирических позициях.
Вскоре после выхода в свет первой редакции поэмы,
а может быть, даже и раньше, чем поэма появилась,
Каменского увлекла мысль о пьесе, в результате чего
появился «Стенька Разин» — коллективное представле­
ние в 9-ти картинах.
Страна, шагнувшая из одного социального строя в
другой, страна с новыми культурными потребностями
остро нуждалась и в новом содержании искусства, дра­
матургии. Новому зрителю хотелось, ему было нужно и
важно увидеть и услышать рассказ со сцены о своей
борьбе за лучшее будущее, за осуществление великих
народных надежд. Большинство писателей-драматургов
молчало. Естественно, что пьеса Каменского, одна из
первых революционных пьес после Октября, эмоциональ­
ная, насыщенная порывом в будущее, вызвала внимание
театров чуть ли не всей страны.
В первую годовщину Октября «Стеньку Разина» уви­
142

дели
москвичи во Введенском народном доме.
В 1919 году пьеса была показана в Киеве накануне тога
как город захватили деникинцы. Шла она в постановке за*
мечательного советского режиссера и театрального деяте­
ля Константина Марджанова (Котэ Марджанишвили). Уже
в следующем году он поставил «Стеньку Разина» в Пет­
рограде, где руководил в то время Вольным театром.
В начале двадцатых годов пьеса была поставлена в Ниж­
нем Новгороде (теперь Горький). Известный позже как
крупный советский пейзажист, а тогда увлекавшийся
экспериментированием художник А. В. Куприн писал для
спектакля кубофутуристические декорации33. Шла пьеса
и в Перми в 1920 году в дни третьей годовщины Октяб­
ря, а Каменский однажды сам выступил в ней в заглаз­
ной роли. Еще позже, в 1924 году, «Стенька Разин» ста­
вился в молодом тогда Московском театре Революции в
варианте, определявшемся как «былинный сказ». Поль­
зовался «Стенька Разин» успехом и в других городах.
Старый друг Каменского Н. Н. Евреинов, с которым
они были близки еще с дореволюционных времен, опуб­
ликовавший в 1922 году статью-книжку о Каменском
«Поэт, театрализующий жизнь», в конце декабря 1921 го­
да критически и нелицеприятно писал ему: «Пьеса, помоему, технически никак не сделана. И в этом вся бе­
да».— Но тут же прибавлял: — «Ваш «Стенька Разин» —
сцены и как таковые (а не пьеса в формальном смысле)
хороши, тем более, что герой — любимец народа и фа­
була и так известна... Вам надо серьезно приналечь на
изучение техники драмы...»
Пьеса имела явный успех. И успех повсеместный, хо­
тя и вызывала много критики в печати.
Маяковский в заседании коллегии политпросветсектора Наркомпроса 9 сентября 1920 года при обсуждении
вопроса о праздничных спектаклях в театрах в дни Ок­
143

тябрьской годовщины (он был на заседании как предста­
витель Роста) предлагал, как записано в протоколе засе­
дания, «поставить новые пьесы исключительно револю­
ционного характера: пьесу Блока «Двенадцать», Камен­
ского «Стенька Разин» и Маяковского «Мистериябуфф» 34.
Слава «Стеньки Разина» не могла не льстить Камен­
скому. В книге «И это есть» он обмолвился в автобио­
графии о том, что мечтает «поехать в Нью-Йорк, где же­
лают поставить (на англ, яз.) «Степана Разина» и еще
другие мои пьесы». Эта, казалось бы, неожиданно вы­
плеснувшаяся мысль, совершенно очевидно возникла
как реакция на полученное в 1926 году письмо: «Дорогой
Василий Васильевич, мой перевод «Стеньки Разина» на­
ходится сейчас у моего секретаря в Америке... В данный
момент один экземпляр «Стеньки» находится у Дуг­
ласа Фэрбэнкса в Калифорнии. Мне передавали, что он
им интересовался...» Никаких сведений о постановке
«Степана Разина» в Америке или вообще где-то за ру­
бежом у нас нет. Слова о возможной постановке пьесы
в Америке свидетельствовали о том, что автор письма —
человек, хорошо настроенный по отношению к Камен­
скому и к Советской стране. А Каменский со свойствен­
ной ему экспансивностью и легкой возбудимостью увлек­
ся мыслью о такой перспективе, тем более, что, по сооб­
щению автора письма Веры Вильямс, интересовался
пьесой Дуглас Фербенкс, американский киноактер с ми­
ровым именем. Естественно, что Каменский загорелся
идеей поездки за океан. Поездка по разным причинам не
состоялась.
На этом, собственно, можно закончить короткий рас­
сказ о пути, который прошел в творчестве Каменского
Степан Разин, и сказать об этом лишь еще несколько об­
щих слов.
144

Если в стихах из «Садка Судей», перешедших позже
в «Землянку», Каменский выступал как тонкий лирик, как
восторженный певец природы, увлекающий читателя не­
посредственностью своих чувств, то в «Стеньке Разине» —
«Степане Разине» он зажигает «удалые костры» в поэзии,
становится на позиции бунтаря, воспевающего стихию
крестьянского восстания. И это стало главным делом Ка­
менского в творчестве. Но и певцом природы, тонким
лириком он оставался до конца своих дней.

Глава XIV. В ПЕРВЫЕ ГОДЫ РЕВОЛЮЦИИ

Митинги вместо лекций. — Октябрь
встретил в Москве. — Энтузиазм без
берегов. — Встреча
с Лениным. —
В кипении пламенных лет. — Несколь­
ко десятков пьес.

D
^ есной 1917 года Каменский разъезжал по югу России.
Он выступал с «лекциями-стихами» в Кутаисе, Батуме,
Поти, Сочи, Новороссийске, Сухуме. В центре его вы­
ступлений по-прежнему были стихи о Разине, и они попрежнему пользовались успехом. Потом он побывал в
Екатеринодаре (теперь Краснодар), в Армавире.
В Ростове его застало известие о Февральской рево­
люции. И вот вместо предполагавшейся футуристической
лекции «Творческая воля жизни» устраивается револю­
ционный митинг. То же происходит в Новочеркасске. Лег­
ко можно себе представить те высокие и восторженные
слова, какие выражали чувства поэта в связи со сверже­
нием царизма и в этих двух городах, и в Харькове— на
«митинге революционного футуризма».
Каменский еще не ясно представлял себе буржуазный
характер Февральской революции. Он был захвачен
первоощущениями вольности, раскованности. В стихотво­
рении «Чудо — Республика — Россия» писал: «Да строит­
ся новая Русь Человеческая Чудо — Республика... Какое
146

счастье быть Поэтом И сердцем чуять солнцевсход».
Этот солнцевсход он понял позже, когда почувствовал
приближение рабочей, пролетарской революции.
Вернувшись в Москву, Каменский со свойственной
ему энергией устроил 26 марта (8 апреля по новому сти­
лю) в театре «Эрмитаж» «Первый республиканский ве­
чер искусств». Вместе с Владимиром Маяковским и други­
ми левыми поэтами и художниками, среди которых были
Аристарх Лентулов и Владимир Татлин, Георгий Якулов
и Казимир Малевич, Каменский выступал за то, чтобы
«вынести искусство на улицу», любыми средствами сде­
лать и поэзию, и живопись доступными уличной толпе.
Практически, однако, эти намерения футуристы начали
осуществлять уже после Октябрьской революции.
Замечательный грузинский поэт Тициан Табидзе, вспо­
миная спустя двадцать лет об этом вечере и выступле­
ниях на нем Маяковского и Каменского, писал, что «эго
было первое пламенное поэтическое приветствие народу
по поводу падения царского правительства».
Вскоре Каменский, которому хотелось общаться не
только с учащейся молодежью, составлявшей большин­
ство слушателей на литературных вечерах, но и со своими
земляками-рабочими, уехал на родной Урал. Он высту­
пал в Невьянске, в Нижнем Тагиле, памятном по 1905 го­
ду, потом в Екатеринбурге и Перми, после чего, на лето
глядя, уехал все-таки к себе на Каменку. А к осени, заря­
женный бодростью и энергией от пребывания в родных
местах, он решительно и со всей страстью окунулся в ки­
пящую атмосферу предоктябрьской Москвы.
Интересны воспоминания поэта Сергея Спасского о
вечере, устроенном Каменским в Политехническом му­
зее. В книге «Маяковский и его спутники», которую я уже
цитировал, Спасский писал о Каменском: «Выглядел он
бодро и весело. Напрямик заявил о своем сочувствии
147

10 *

большевикам. Разумеется, в его формулировках многое
отдавало анархическим бунтарством. Но в тот период
у большинства деятелей искусства политическое миро­
воззрение только начало определяться. И часто важен
был непосредственный отклик на события. За что ты
стоишь? За кадетскую программу, за керенщину? Или
против временного правительства, за свержение буржу­
азии, за немедленный мир?
Каменский читал «Стеньку Разина», приобрёвшего
теперь новый смысл. Надо уничтожить социальное нера­
венство. Долой богатых, да здравствует власть бедня­
ков!»
В Москве Каменский встретил Октябрьскую револю­
цию, которую воспринял удивительно сходно с Маяков­
ским, писавшим в автобиографии «Я сам»: «Принимать
или не принимать? Такого вопроса для меня (и для дру­
гих москвичей-футуристов) не было. Моя революция.
Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось...»
Едва лишь Советы утвердились в Москве, едва лишь
появились расклеенные на стенах домов первые декреты
Советской власти, подписанные В. И. Лениным, Камен­
ский начал свое активное служение революции, как поэт
и гражданин, выступая не только в Москве, но и во мно­
гих других городах страны.
Безоговорочный переход на сторону Советской вла­
сти требовал в то время решительности, гражданского
мужества. Ведь часть русской интеллигенции, в том числе
и часть писателей, стала на путь саботажа любых меро­
приятий Советов, а многие просто ушли в эмиграцию.
О том же, что делал в это время Каменский, точно
сказал Всеволод Вишневский в письме поэту по случаю
двадцатипятилетия его литературной деятельности.
«Дорогой поэт и боец! — писал он 24 мая 1933 года
из Тбилиси. — Я хочу, приветствуя тебя сегодня, вспом­
148

нить твое участие в октябрьских днях. Надо было иметь
много мужества, чтобы выступить в литературе в ночь на
25-е Октября на стороне большевиков. Ты выступил —
схватился вместе с Маяковским со всеми врагами рево­
люции, отдав себя и свой талант поднявшемуся народу.
Я, как и мои товарищи в Красной Армии, помню твою
работу в 1918, 1919, 1920 и 1921 годах, преследования и
опасности, которые ты пересилил. Ты шел с нами. Ты нам
помог. Спасибо тебе, товарищ. Прими крепкое рукопо­
жатие!»
Еще до Октябрьской революции в большой степени
стараниями Каменского в Москве в помещении бывшей
прачечной в одноэтажном доме на Тверской улице (ныне
улица Горького) в Настасьинском переулке было открыто
Кафе поэтов. Выступавшие в нем Каменский и его друзья
горячо приветствовали победу рабочего класса. И «то, что
футуристы первые признали Советскую власть, — как
писал позже Каменский, — отшатнуло от нас многих».
А сам поэт в числе «других москвичей-футуристов» все
больше стремился к сближению с новой рабочей вла­
стью и к служению ей, хотя формы этого служения были
необычными, эксцентрическими.
Каменский сочинил «Декрет о заборной литературе,
о росписи улиц, о балконах с музыкой, о карнавалах ис­
кусств». Этот «Декрет...», написанный стихами, призы­
вал поэтов расклеивать на улицах свои стихи, ху­
дожников— прибивать к домам картины, музыкантоз —
ходить по улицам, влезать на балконы и играть
перед народом. Публикуя позже «Декрет...» в сборнике
своих стихов, Каменский с гордостью утверждал, что в
первые дни советской власти его «Декрет...» был раскле­
ен на заборах по всей Москве.
После призывов к поэтам, художникам, музыкантам
Каменский возглашал:
149

Требуется устроить жизнь
Раздольницу,
Солнцевейную, ветрокудрую,
Чтобы на песню походила,
На Творческую Вольницу,
На песню артельную, мудрую.

С «Декретом...» Каменского были связаны коллектив­
ные декларации футуристов — «Декрет № 1 о демокра­
тизации искусства», «Манифест летучей федерации футу­
ристов»— и написанное Маяковским «Открытое письмо
рабочим». Все они были помещены в «Газете футури­
стов», первый и единственный номер которой вышел
15 марта 1918 года под редакцией Маяковского, Бурлюка
и Каменского. Эти трое подписали и «Декрет N2 1...» об
отмене «проживания искусства в кладовых сараях чело­
веческого гения — дворцах, галереях, салонах, библиоте­
ках, театрах... Пусть улицы будут праздником искусства
для всех...». Слова Маяковского «Великого сева ждет
народная душа» из его «Письма» также перекликались
с «Декретом...» Каменского.
А в отделе объявлений «Газеты футуристов» было на­
печатано: «Летучая федерация футуристов ораторов,
поэтов, живописцев объявляет: бесплатно выступаем ре­
чами, стихами, картинами во всех рабочих аудиториях,
жаждущих революционного творчества». Хочется напом­
нить, что Каменский бесплатно предоставлял право изда­
ния «Стеньки Разина» кому угодно.
Все это было тем проявлением души нараспашку и
духовной раскованности, какую социальный переворот
принес Маяковскому, Каменскому и их товарищам по ис­
кусству.
Конечно, во всех призывах «Декрета...» много наив­
ного. Недаром, вспоминая о предоктябрьских днях, Ка­
менский признавался: «Вышедшие из разночинцев, мы
150

никогда не были пролетарскими поэтами, и пусть мало
разбирались в идеологии научного марксизма, но мы
всегда действовали в интересах революционного проле­
тариата, начиная с 1905 года».
В «Декрете...» содержались и такие мысли, которые
сейчас, спустя многие годы, находят воплощение в ар­
хитектуре, гражданском строительстве, скажем, в рос­
писи фасадов, стен домов.
Выступления Каменского после Октября значительно
отличались от дореволюционных. Уже не было надоб­
ности и не стало желания эпатировать буржуа, проби­
ваться сквозь строй «старенькой литературы», уже ста­
новилось осознанным, совершенно сознательным стрем­
ление служить революции.
Простодушие, прямота, искренность в отношении к
людям, к искусству — все эти свойства Каменского сказа­
лись и в «Декрете...» с его футуристическими лозунгами,
с попытками по-своему, по-футуристически демократи­
зировать искусство и в то же время вновь провозгла­
сить отрицание великого прошлого в искусстве: «Вчера
нас учили Толстые да Канты, сегодня — звенит Своя Го­
лова». Позиция искренняя, но, разумеется, глубоко не­
верная...
В это время Каменский много выступал вместе с Бурлюком и Маяковским, приехавшим в декабре в Москву,
и в Политехническом музее, и в Кафе поэтов в Настась­
инском переулке. Газеты и журналы, главным образом
связанные с искусством, воспринимали выступления мос­
ковских футуристов как близкие большевикам. Они пи­
сали о том, что в Кафе поэтов «дредноуты современного
искусства рассекают мертвое море традиций...»; что
«близость футуристов к большевикам еще более подчер­
кивается их восприятием современности»; что «в Кафе
поэтов слишком уж нападают на буржуя, кушающего
151

рябчиков и жующего ананас. И вот буржуй сбежал от
футуристов в кафе «Питтореск».
В Кафе поэтов, кафе богемного типа, которое, кстати
сказать, просуществовало лишь до апреля 1918 года, со­
биралась в то время очень разная публика.
Сам Каменский вспоминал, что в кафе появились тог­
да новые гости — «большевики в кожаных пиджаках, сре­
ди которых часто бывали Муралов, Мандельштам, Аросев, Тихомирнов...»
По рассказу писателя Рюрика Ивнева, бывшего в то
время секретарем А. В. Луначарского, «в те короткие
приезды в Москву, которые совершал иногда Луначар­
ский (Советское правительство еще не переехало в Моск­
ву из Петрограда. — С. Г.), он не раз бывал в этом кафе».
Это было время, о котором Лев Никулин писал так:
«Здесь по ночам собиралась разношерстная публика:
угрюмые личности в офицерских кителях без погон, на­
рядные дамы и их кавалеры, еще не успевшие сбежать
из Москвы в державу гетмана Скоропадского. Но боль­
ше всего здесь было солдат, матросов, красногвардей­
цев... Много лет спустя мне случалось встречать видных
политических деятелей, военных, инженеров — в прошлом
это были солдаты старой армии, рабочие. Вспоминая
Москву 1918— 1920 годов и выступления поэтов, они го­
ворили, что именно «устная» поэзия, в особенности стихи
Маяковского, Есенина, Каменского, пробудила в них ин­
терес к поэзии, к литературе».
Это было время, по словам В. Перцова, когда «мат­
росы, красногвардейцы, рабочие, делегаты с фронта и
от комитетов бедноты в деревне наполнили битком наби­
тые аудитории, в которых проходили митинги и читались
лекции о задачах Советской власти и судьбах революции,
о строительстве новой пролетарской культуры и револю­
ционном искусстве. В Кафе поэтов на Тверской, где вы­
152

ступали Д. Бурлюк и В. Каменский, тоже можно было
встретить эту новую, демократическую публику в странном соседстве с завсегдатаями кафе — «бывшими людь­
ми» 35.
Разные писатели и литературоведы говорят о том, что
уже в самые первые месяцы после победы социалисти­
ческой революции у людей труда неслыханно вырос ин­
терес к литературе, к поэзии. Они, эти люди, тянулись ко
всему новому. А футуристы пытались своими произведе­
ниями дать это новое.
Самое начало двадцатых годов было отмечено в лите­
ратуре, в частности в поэзии, борьбой множества быстро
возникавших и очень недолго существовавших групп,
школ, школок.
В одном из вечеров, который назывался «Вечер всех
поэтических школ и групп» и состоялся в октябре 1920 го­
да, участвовали: неоклассики, неоромантики, символисты,
неоакмеисты, футуристы, имажинисты, экспрессионисты,
презантисты, ничевоки, эклектики... А были еще реалисты,
просто классики, просто акмеисты, иллюзионисты, инст­
рументалисты... Один этот список дает представление
о том, что происходило в то время в поэзии. Лишь не­
которые из этих «школ и групп» числили за собой какието годы существования (символисты, футуристы, имажи­
нисты), остальные были подобны пузырям, возникающим
на воде во время дождя. «Маяковский смеялся, — вспо­
минал значительно позже Каменский: — Каждая груп­
па — три трупа».
Футуризм в ряду других течений существовал срав­
нительно долго, а Каменский, как говорилось уже, доль­
ше других держался его. В конце своей книги «Путь эн­
тузиаста» он утверждал, что «с приходом Октября роль
футуризма как активного литературного течения кончи­
лась— это было ясно. Мы сделали свое дело. Отныне все
153

переиначилось». Но это было лишь позднейшее осмыс­
ливание процесса, тянувшегося еще довольно долго.
В первое время после Октября футуризм, наоборот,
стремился еще больше активизироваться, взять в свои
руки руководство всей художественной жизнью страны.
Продолжалось футуристическое экспериментирова­
ние, которое вызывало партийное осуждение, в частно­
сти в обращении Центрального Комитета партии по воп­
росам искусства, резко направленном против футуризма,
по поводу чего А. В. Луначарский писал: «Думаю, что
здесь была большая капля меду Владимира Ильича...»
В. И. Ленин и прямо высказывал свое отношение
к футуризму. В записке М. Н. Покровскому, бывшему
тогда заместителем наркома просвещения РСФСР, он
просил «помочь в борьбе с футуризмом», спрашивал:
«Нельзя ли найти надежных антифутуристов?»
Футуризм уже изживал себя, но какое-то время еще
держался своих позиций.
В 1920 году в Тбилиси появилась отдельной книжеч­
кой поэма «Цувамма», которую позже Каменский напе­
чатал в единственном номере «Моего Журнала — Васи­
лия Каменского», вышедшем в феврале 1922 года.
В 1923 году в первом номере журнала Маяковского
«ЛЕФ» были напечатаны стихотворения «Жонглер» и
«Прибой в Сухуме». Все эти стихи формально блестяще
написаны. Они представляют собой как бы поэтико-му­
зыкальные упражнения, словесно-звуковые произведения
на манер музыкальных. Я очень хорошо помню, что, ког­
да Каменский читал «Цувамму» и «Жонглера», его чте­
ние просто завораживало, потому что он читал и как бы
пел, и стихи воспринимались, как музыка. Недаром по
аналогии со словом музыкант Каменский придумал новое
слово и назвал поэта словокантом. И утверждал, что оч,
154

словокант, провидит «грань вселен грядущей гениэмы,
когда весной в цветах зелен взойдут без слов поэмы».
Поэмы без слов, однако, не всходили вообще, не всхо­
дили они и у Каменского. Примат формы над содержа­
нием, точнее — при отсутствии содержания, никак не по­
лучался.
А. В. Луначарский отмечал, что у Каменского «самая
ценная служба поэта Октября была именно поэтическая
служба. Он чрезвычайно много выступал на широких на­
родных собраниях и украшал их своим узорным, лету­
чим, звенящим словом». Каменского, писал Луначарский,
«сразу и сильно полюбили. Он стал известен и Владими­
ру Ильичу, которому его поэзия нравилась, хотя, как из­
вестно, вообще к «гражданам будетлянам» Ленин отно­
сился критически и даже у самого Маяковского ему нра­
вилось немногое». И Луначарский рассказал об одном
эпизоде, показавшем отношение В. И. Ленина к Камен­
скому:
«Как-то раз Василий Васильевич шел по лестнице в
какой-то театр, где он должен был выступить со стихами.
Оказывается, что там должен был выступить и Ильич.
Оба встретились на лестнице. Владимир Ильич ласково
глянул на поэта и сказал: «Здравствуйте, середнячок».
Сказал и прошел мимо... А поэт остолбенел. Он стоял
с выкатившимися глазами и беззвучно шевелил языком
во рту: «Середнячок? За что же он меня эдак-то?»
Весь вечер Каменский был не в духе. Но ему повезло.
При разборе шапок опять встретился с вождем и бро­
сился к нему: «Владимир Ильич, как же это вы? За что
же это вы? Что же я за середняк? Разве я застрял между
меньшевиками и большевиками? Или вы думаете— я
болтаюсь между революционерами и обывателями? Я —
человек твердых убеждений, я советский человек, я —
бунтарь, я подлинный левый. Мне хочется, чтобы вы ни­
155

когда не сомневались в этом». Теперь уж Ильич смотрел
на поэта удивленными глазами. Наконец он понял и за­
хохотал: «Так разве ж я про ваши убеждения? Это мне
товарищ Свердлов сказал, что у вас хозяйство середняц­
кое на Урале». Каменский хлопнул себя по лбу: «Вот оно
что! А мне невдомек. Никто меня не называл так».
И разошлись, крепко пожав друг другу руки».
Эта встреча и эти слова Владимира Ильича навсегда
запали в душу Каменского, который, хотя и не отличался
особой скромностью, не хвастал ни знакомством, ни опи­
санной Луначарским встречей с Лениным. Память о
встрече держалась где-то в глубине сердца, для себя,
в себе...
А. В. Луначарский, так интересно рассказавший об от­
ношении к Каменскому В. И. Ленина, и сам относился
к нему с большой теплотой, о чем вспоминает в своей
книге «Память сердца» Н. А. Луначарская-Розенель:
«Василий Каменский с его простотой и обаянием както очень легко стал «своим» у нас в семье. Его колорит­
ное чтение и его игра на баяне доставили немало хоро­
ших часов Анатолию Васильевичу и нашим близким...»
В начале 1918 года вышла в свет вторая после «Танго
с коровами» (первой была «Девушки босиком») книга
стихов «Звучаль веснеянки». Это был сборник футуристи­
ческий, с лозунгом, напечатанным крупным шрифтом
на обороте обложки: «Колоколь в свою молодость»,
сборник, в котором были очень разные и по содержа­
нию и по мастерству стихи.
В книге есть и формальные поиски, и словотворчест­
во как таковое. Это, когда, продолжая стоять на своих
прежних позициях, Каменский писал в стихотворении «Бе­
рег»: «Утроберегобор. И берегокама. И береговал. И берегонебо. И берегогоры. И берегоборы. И береговечер.
156

И берегодень». Это, когда он писал в стихотворении
«Ночь — Утро — День — Вечер»:
«Ф — Иолн — печаль­
ность. Ф —Иолн — венчальность. Ф — Иолн — прощальность. Ф — Иолн — ток». Это, когда он обращался к «Колумбам-Открывателям» с призывом воспевать «Карна­
вал Аэронц». Все это — формалистические выдумки.
Наряду со стихами словотворческого, формального
плана есть в книге стихи, идущие от уральского, кресть­
янского говора, стихи вроде раньше цитированных
«Крестьянской», посвященной Маяковскому, и ему же
посвященного стихотворения «Маяковский». Еще дальше
от увлеченности футуристическими построениями сти­
хи, исполненные чистой, ясной лирики, нежности и про­
стоты, в которых сквозь свое, «камёнское», проглядыва­
ют интонации народной песни. В «Косарской», посвящен­
ной двоюродному брату Петру («Пете. Мы еще с тобой
покосим на Каменке»), говорится: «Утровые травы косят­
ся Косарями по росе. Песни алые разносятся О девиче­
ской красе». Или в стихотворении «Жду»: «Я стою на
снежно-солнечной На высокой бор-горе, Улыбаюсь серд­
цем радостным Раннеутренней заре».
Здесь, в «Звучали веснеянки», есть и далекие от вся­
кого словотворчества стихи о родном крае, о судьбе
поэта.
В стихотворении «Пермь»:
И я предсказываю, вольный,
Благословляющий поэт,
Что расцветет наш край раздольный.
У всех в предчувствии расцвет.

И в стихотворении «На камском пароходе»:
Ведь все равно, сколь ни проси я, —
Судьба случайностям верна.
Кругом мой дом — моя Россия,
Моя стихийная страна.

157

В этом же сборнике первый вариант поэмы о Степане
Разине — «Сердце Народное — Стенька Разин», «Декрет
о заборной литературе...» Здесь много стихов, о которых
блестяще написал А. В. Луначарский, удивительно верно
характеризовавший творчество поэта:
«Каменский творит большей частью с гармошкой в
руках и напевая или во время прогулки, на охоте, на
гребле, на рыбной ловле. Его то и дело от солнца, от
далей, от человеческого труда или человеческого веселья
охватывает восторг, вся его нервная система начинает
трепетать, как многострунный инструмент, и льется им­
провизация. Конечно, потом Василий Васильевич свою
импровизацию чистит, полирует, заостряет, гармонизи­
рует, инструментует и записывает.
...Содержанием поэзии Каменского являются здоро­
вые солнечные или, как он иногда говорит, «чугунные»
переживания — житье человекозверья , всеми жилами,
мускулами, костями, в огромном единении с природой,
которую Каменский чувствует как ничем от него не от­
деленную родную стихию. Это поэзия человека природы,
больше всего крестьянина, и притом не прикованного к
пашне, а более или менее бродячего крестьянина, отход­
ника, охотника, бурлака, барочника, полубосяка иногда.
Именно этот элемент — гульливая бродячая кресть­
янская Русь — привлекает его внимание и в истории, и в
особенности в те моменты, когда прекращается «песнястон» мужика и когда вырывается из его могучей глотки
«сарынь на кичку!»
В сочетании вольнолюбивого, жизнеутверждающего
содержания поэзии с почти непроизвольно, но мастерски
выраженной формой заключается своеобразие поэзии
Каменского.
Одновременно со «Звучалью веснеянки» вышла книга
«Его-моя биография великого футуриста».

158

В начале 1918 года Каменский вместе с Бурлюком уча­
ствовал в съемках фильма «Не для денег родившийся»
(ил. 19). Сценарий был написан по роману Джека Лондо­
на «Мартин Иден» Маяковским, который и сам играл
в фильме — главную роль поэта-футуриста Ивана Нова.
«В этом фильме были показаны друзья Ивана Нова —
футуристы, — вспоминал В. Шкловский. — Смущался на
экране Давид Бурлюк с лорнетом. Василий Каменский,
тогда еще молодой, улыбался публике».
И Каменский и Бурлюк, выступая в фильме, изобра­
жали самих себя.
В воспоминаниях, которые Каменский готовил для
второго, не состоявшегося издания «Жизни с Маяков­
ским»36, он писал о Маяковском так:
«В качестве своих друзей (по кинороману) он при­
гласил нас (Д. Бурлюка и В. Каменского.— С. Г.). Для это­
го он ввел сцену «В кафе поэтов», где мы должны были
писать свои стихи мелом на черной стене. Я был одет в
длинную полосатую бухарскую блузу. Читал стихи и пи­
сал мелом на стене из поэмы «Степан Разин»:
С а р ы н ь на ки чку ...»
То, что поэты писали свои стихи на стене, отнюдь не
было эксцентрикой кино. Просто съемки производились
задолго до появления звуковых фильмов. И «актеры»
писали стихи, заменяя этим титры, которые воспроизво­
дили бы отсутствующую речь.
Однако не только поэтическая работа и пестрая
жизнь, но и общественная деятельность Каменского ки­
пуче и бурно развивалась в то время.
Первым из московских писателей он был избран
в 1918 году в Московский Совет рабочих и солдатских
депутатов.
В это же время он стал организатором Союза поэтов,
или, как его иногда называли еще, — Всероссийского
159

союза поэтов. Союз этот существовал с 1918 по 1929 год.
Каменский был его первым энергичным председателем.
В 1920 году его сменил на этом посту В. Я. Брюсов.
В 1919 году стал работать в Высшей военной инспек­
ции, которую возглавил Николай Ильич Подвойский.
И именно в это время косвенно участвовал в укра­
шении Москвы к первой годовщине создания Красной
Армии.
В самом начале 1919 года Каменскому было поруче^но найти художника — организатора украшения Москвы
художественными плакатами и картинами-панно ко дню го­
довщины. Он предложил (и предложение было принято)
поручить проект украшения талантливому художнику
П. И. Субботину-Пермяку, который привлек к работе
крупных московских художников и учеников Строганов­
ского художественного училища.
Каменский писал спустя много лет двоюродной се­
стре:
«Уж на следующие дни все коридоры и полы учили­
ща были затянуты растянутыми белыми огромными по­
лотнами. Ученики, как пчелиный рой, всюду шумели и
писали красками с эскизов разных художников...
Петр Иванович заставил меня для вдохновения рабо­
тающих читать стихи. И я с азартом читал, переходя из
мастерской в мастерскую. Мне не аплодировали, а сту­
чали кистями по горшкам с красками»37.
Характер Каменского сказался в этом эпизоде:
в нем отразились и буйная энергия поэта, и способ­
ность вдохновлять окружающих, и восторженное отно­
шение к новой, уже советской жизни.
Нечто подобное произошло позже в Перми. В 1921 го­
ду к третьей годовщине Октября здесь поставили не­
сколько памятников. Один из них, работы тогдашнего сле­
саря-железнодорожника Леонида Старкова — «За власть
160

Советов», был установлен в центре города, у городского
театра. «Старкову помогали выходившие на субботники
его товарищи из железнодорожных мастерских. Прихо­
дил к памятнику и воодушевлял его создателей чтением
своих стихов Василий Васильевич Каменский», — писал
пермский журналист и краевед Б. Н. Назаровский.
Каменский читал свои стихи несмотря на дождь и хо­
лод. Впрочем, условия, в каких приходилось читать, его
никогда не смущали...
В 1919 году Каменский отправился на Южный фронт
Красной Армии в качестве культработника. Попал в плен
к белым и был посажен в ялтинскую тюрьму. После осво­
бождения Крыма красными войсками уехал на Кавказ,
жил в Тифлисе, работал где-то бухгалтером, однако
продолжал там, в Грузии, где у власти стояли тогда мень­
шевики, свои очень левые выступления.
Об этом коротком и малоизвестном периоде жизни
Каменского есть интересное свидетельство в воспомина­
ниях А. И. Микояна:
«...Как-то, месяца через два после выступления Луна­
чарского на сессии ВЦИК, в декабре 1920 года, я встре­
тился с ним и впервые с Максимом Горьким в интимной,
домашней обстановке. Было это в Москве, на квартире
вдовы Степана Шаумяна — Екатерины Сергеевны.
...Алексей Максимович и Анатолий Васильевйч сидели
в комнате и оживленно беседовали. Тут же были Лев
Шаумян и я.
...В их разговоре я не участвовал, пока ко мне не об­
ратился с вопросом Горький:
— Вы, кажется, недавно с Кавказа? Что там происхо­
дит в литературной жизни?
Откровенно говоря, я смутился, так как ничего не мог
ему ответить: мне тогда не приходилось близко сталки­
ваться с литераторами. Выручил Лева Шаумян, рассказав
И

С. Гинц

161

о Василии Каменском, Сергее Городецком, Рюрике Ивневе, с которыми он недавно встречался в Тифлисе, где
тогда еще хозяйничали меньшевики. Шаумян говорил,
что эти поэты честно выступают с лекциями, читают свои
стихи — в общем, ведут себя очень достойно и, судя по
всему, настроены вполне просоветски»38.
Следует сказать, что все трое были настроены не
только «просоветски», но и просто советски, и вскоре
вернулись в Советскую Россию.
Приехав с Кавказа, Каменский вновь с головой ушел
в литературные дела, встречи, выступления, разъезды по
стране.
В эти годы он совершил большую поездку на Север.
Путешествовал по берегам Северного Ледовитого оке­
ана, по Мурманскому краю, ездил в Архангельск, потом
в Норвегию.
Упоминал Каменский о поездке в своих автобиогра­
фиях, собирался рассказать о ней А. М. Горькому да вот
еще в дневнике 1922 года писал:
«30 мая.
Дорогой я рассказывал двоюродному брату (А. Г. Трущову.— С. Г .) о своем путешествии по Сев. Ледовитому
океану, о Мурманске, об озерах Карелии, о Сев. Норве­
гии, о Белом море, об Архангельске.
О том, как в Александровске — воротах Ледовитого
океана — был на биологической станции у профессора
А. К. Книгге, исследователя Кольского залива и океана до
75° с. широты.
Видел там только что пойманного молодого кита-полосатика».
Спустя много лет, в 1942 году, уже больной, Камен­
ский писал племяннику: «Дорогой мой Витя, на днях по­
лучил твое восторженное письмо путешественника по
162

Иртышу. Действительно, Иртыш великолепен. Я видал эту
славную реку в Омске, едал много рыбы из Иртыша.
И всю картину вашего путешествия представляю ясно, ибо
в Карелии и Мурманске видал облака дичи и на скалах,
в фиордах у нас и в Норвегии миллионы гусей. И на Чу­
совском озере с Лелей видали уйму всякой дичи. И в ок­
рестностях Тихого океана видал чудеса природы, как и на
Каспии, на Черном...»39.
Память хранила яркие впечатления и от этих давних
поездок по северу, и от поездок по Дальнему Востоку,
по Сибири, по югу, но в творчестве отразились все ж е
только впечатления от юношеских поездок в «экзотиче­
ские» Турцию и Персию. Они пригодились Каменскому
в «Степане Разине», в «Иване Болотникове» и в ряде
лирических стихов, когда оказывался нужным восточный
колорит. Об остальных же путешествиях есть лишь корот­
кие упоминания в автобиографических книгах.
Почему же Каменский прошел мимо своих «туристи­
ческих» впечатлений? Думается, потому, что он — поэт
и писатель уральский. Подобно тому, как иным пи­
сателям ближе всего, скажем, природа средней полосы
России, так Каменскому, навсегда зачарованному ураль­
ской, прикамской природой, «лес уральский — лес леснущий, лесовущий, лес лихой» и «Кама, Кама, Камушка,
родимая, как мамушка», ближе, чем любая заграница...
В первое десятилетие после революции Каменский
много сил отдал драматургии. Именно в это десятилетие
укладывается в основном его увлечение работой для
театра.
Драматургия не была сильной стороной в творчестве
писателя. Не была потому, что требовала большой дис­
циплины, строгой построенности произведения. Между
тем Каменскому всегда было свойственно вольное тече­
ние мысли. Он даже самому себе признавался (в днев­
163

11*

нике 1922 года), что «драматургическое творчество —
дело темперамента. Вряд ли такому бешеному драма­
тургу, как я, поможет медленность... Медленность студит
кровь». Но поспешность, которая часто сказывалась в дра­
матургическом творчестве Каменского, еще меньше по­
могала...
И все же ряд пьес Каменского представляет большой
интерес.
Первой поставленной (и первой изданной) пьесой Ка­
менского и одной из самых первых советских революци­
онных пьес после Октября вообще была именно его
пьеса — «Стенька Разин», о которой я уже говорил в пре­
дыдущей главе.
Первым среди драматургов Каменский обратился и к
производственной теме, игравшей одно время зна­
чительную роль в советской драматургии. В 1920 году он
написал «Паровозную обедню», которая шла в рабочих
театрах Саратова, Баку и на клубных сценах других горо­
дов. Пьеса эта, не блиставшая литературными достоин­
ствами, целиком не была опубликована, а отдель­
ные песни-стихи из нее, составившие цикл «Паровоз Ок­
тября», Каменский часто и с большим успехом читал на
литературных вечерах, и они были широко известны
среди молодежи. С особенным воодушевлением и успе­
хом у слушателей читал Каменский стихотворение-песню
«Шпалы», в котором со свойственной ему энергичностью
подчеркнуто четко отбивал ритм:
Пролетарские амбалы,
Наши массы — впереди.
Все мы, вкопанные шпалы,
Держим рельсы на груди.
Шпалы-шпалы,
Шпалы-шпалы,
Шпалы-шпалы,
Шпалы — Мы.

164

В самой пьесе, во многом наивной, плакатной, рито­
рической, восславлялось близкое будущее, где «все
мы — братья разных пролетарских штатов, но у нас
Единое Социалистическое Сердце», где «Социализм, ох­
ватил весь братский мир. Пролетарии всех стран навеки
соединились в одну великую семью под общим знаме*
нем — Всемирные трудовые штаты». Заклепки, гайки,
шпалы, стрелки, уголь, рельсы поют в пьесе производст­
венные гимны, прославляют производство, промышлен­
ный прогресс. Вся «Паровозная обедня» написана была
как агитпьеса, которые стали тогда распространяться в те­
атре и какое-то время держались в репертуаре.
В 1922— 1924 годах Каменский написал пьесы «Здесь
славят разум», шедшую в театре бывшем Корша, и «Актерию», поставленную в «Кривом зеркале». Обе они име­
ли довольно шумный, но кратковременный успех.
В Замоскворецком театре шла цирковая негритян­
ская мелодрама «Гений случая или Роковая наездница»,
которая в других театрах называлась «Гений случая или
Любовь наездницы», например, в Оренбурге в 1924 году.
Это была пьеса, пытавшаяся решать философский вопрос
о связи случайности и необходимости.
Тем же летом 1922 года, когда Каменский писал «Ге­
ний случая», он работал над пьесой-драмой «Пушкин и
Дантес». Работал с увлечением, с удовольствием. В это
время уже не было речи о «сбрасывании Пушкина с па­
рохода современности». Каменский преисполнен огром­
ного уважения к великому поэту. Для работы над пьесой
он читает воспоминания Павлищева, сочинения Майкова,
Полевого, Анненкова, Скабичевского, Модзалевского, Ще­
голева. В дневнике появляется такая запись: «Мой Пушкин
будет на 70% биографическим и 3 0 % — в преломлении
лучей советской современности». Каменский так раскаляет
свое отношение к героям будущей пьесы, что устраивает
165

себе развлечение: «Алеша на дверях погреба нарисовал
углем Дантеса, а я с крыльца стрелял в него из пистолета
и прямо в брюхо. Трах-тарарах!»
в пьесе было много исторических вольностей. В Ле­
нинградском государственном академическом театре
драмы она ставилась в редакции, в которой Пушкин уби­
вает Дантеса. Этого очень хотелось Каменскому, но, ес­
тественно, вызывало негодование критики, возмущенной
искажением исторического факта. Ставили «Пушкина и
Дантеса» и в ряде периферийных театров, например,
в городах Сибири, где разъезжавший в это время по
стране Каменский выступал со вступительным словом к
постановкам своих пьес.
Очень шумно прошла в 1928 году пьеса «Скандаль­
ный мертвец» в ленинградском театре «Комедия». Газеты
в один голос ругали автора, обвиняли его в том, что он
написал, дескать, старый, даже не подновленный анек­
дот, в том, что пьеса бессодержательна. Отмечалась все
же интересная работа театра. А пьеса, очень живая, ост­
роумно написанная, поднимавшая вопрос о том, как и
когда приходит признание таланта, как и когда приходит
слава, была горячо встречена публикой, которой импо­
нировало уже одно то, что это была веселая комедия.
В течение своей литературной жизни, главным обра­
зом, до тридцатых годов, Каменский написал около со­
рока пьес и больше десяти киносценариев. В 1934 году,
когда он был директором Центрального театра водного
транспорта и когда выступил с проектом постройки спе­
циального плавучего театра (затейник и выдумщик, Ка­
менский и тут оставался верен себе), он написал проник­
нутую радостью жизни и борьбы пьесу «Счастливый лоц­
ман». Однако лишь небольшое число пьес Каменского
дошло до сцены. Очень многие остались в рукописях и
не были поставлены...
166

В 1922 году, весьма плодотворном в творчестве Ка­
менского, и не только в отношении драматургии, особен­
но продуктивными были те три месяца, которые Камен­
ский по обыкновению провел на Каменке.
Начался год с того, что еще зимой, в феврале, Камен­
ский выпустил единственный номер своего «тонкого»
журнала «Мой журнал — Василия Каменского». Номер был
почти целиком посвящен самому поэту: его стихи и его
статьи о себе самом, статьи о нем. Сказались в этом
номере вкусы, влечения, пристрастия самого поэта, и это
представляет безусловный интерес.
В журнале были напечатаны «Последние новости ави­
ации за границей и в России», фотографии, посвященные
авиации, приверженность к которой у поэта не иссякла. По­
мещена большая беседа «Помните о голодных!» — ведь
в стране в это время было 13 миллионов «абсолютно го­
лодающих». Под рубрикой «Что увлекает вас сегодня?»
опубликованы ответы на анкету, которые дали многие
литераторы, художники, деятели театра, культуры. Свои
ответы и ответы Маяковского Каменский напечатал ря­
дом. Они совпадали по существу. Только Маяковский
заявил лаконично и энергически: «Увлекаюсь всем. В дан­
ную секунду ищу рифму к Фотиевой». (И верно. В чер­
новом наброске к «Пятому Интернационалу», над которым
Маяковский тогда работал, есть рифма: «пороть его —
Фотиева»). А Каменский ответил подробным перечисле­
нием: «Революция. Жизнь. Солнце. Любовь. Море. Стихи.
Друзья. Собаки. Фрукты. Сигары. Совершенство. Авиа­
ция. Цирк. Книги». Иначе говоря, и Каменского увлекало
«все», ибо жадность, любовь его к жизни были необы­
чайны.
Очень любопытен материал «Мои учителя». В нем
дается довольно большой перечень «учителей»: «По сти­
хийности— Природа. По свободе — тюрьма 1905 г. По
167

разливности — Кама. По рыболовству — дядя Ваня Волч­
ков. По охоте — он же. По путешествиям — Купер, Майн
Рид, Жюль Верн. По агрономии — Адамов, Каракаш, Рих­
тер..- По живописи — Давид Бурлкж. По авиации —
X. Н. Славоросов. По размаху — Стенька Разин. По театрарии — К. С. Станиславский, Н. Н. Евреинов, В. Э. Мей­
ерхольд... По романтизму — Пушкин. По энергии — солн­
це... По вообще — жизнь». Думается, что все эти утверж­
дения дают интересную и в большой степени верную
автохарактеристику Каменского.
Интересы Каменского в самых различных областях
жизни и творчества были широки и многообразны. Было
у Каменского много и друзей по искусству. Он способен
был от души восхищаться творчеством товарищей по
поэзии.

Глава XV. ГОДЫ ПОДЪЕМА

«Ленин — наше бессмертие». — Фан­
тастический роман. — Рассказы, очер­
ки и «Лето на Каменке». — «Емель­
ян Пугачев». — Третья историческая
поэма.— О «Ермаке Тимофеевиче».—
Мемуарные книги. — Юбилей поэта.

Л ютой зимой 1924 года, когда умер Ленин, когда случив
лась эта огромная беда для всего советского народа, для^
всего человечества, Каменский, как и все тяжко пережи­
вавший потерю, сразу отозвался на нее.
Уже 24 января в «Известиях» печатались скорбные,
но полные веры в осуществление ленинских планов, ле­
нинских идей поэтические отклики на смерть любимого
вождя.
Без подписи было опубликовано стихотворение Ни­
колая Асеева «Реквием»:
...Если умолк один.
Даже и самый живой,
Тысячами родин,
Жизнь, отомсти за него!
С горем наперевес,
Зубы тоской сжав,
Фабрик и деревень
Ширься, сплошной шаг!

169

В этом же номере «Известий» было напечатано стихо­
творение Каменского «Ленин — наше бессмертие»:
Нет, не верим и верить не можем, —
Слишком наша организована мощь, —
Что перед нами — смертное ложе,
И на ложе на том —
Наш любимейший вождь.
Нет, не верим и верить не смеем:
Наше красное солнце никогда не умрет.
И отныне мы только теснее,
Горячее и крепче
Устремимся единой дорогой вперед.
Нет, не верим и верить не вправе:
Ленин здесь — Ленин в нас, Ленин жив!
Это его рука человечеством правит,
Всем указывая
Коммунистические межи.
Нет, не верим и верить нельзя нам,
Кто по-ленински любит трудовое усердие.
Ленин — вечная помощь
Рабочим, крестьянам.
Ленин — наше бессмертие.

Горячими словами о том, что Ленин жив в советских
людях, что «Ленин — наше бессмертие», Каменский ут­
верждал и великую силу сплочения народа, и свою лич­
ную глубочайшую веру в ленинский гений, указывающий
«коммунистические межи».
Вскоре были напечатаны стихи Валерия Брюсова, Сер­
гея Третьякова, Веры Инбер, Н. Полетаева, Ал. Жарова,
А. Безыменского и многих, многих других поэтов.
31 марта удивительной поэтической и политической
силы стихотворение «Комсомольская» написал Маяков­
ский, поставив эпиграфом к нему слова: «Смерть — не
сметь!» Как и другие поэты, Маяковский был охвачен
общей мыслью:
170

Залили горем.
Свезли в мавзолей
частицу Ленина —
тело.
Но тленью не взять —
ни земле,
ни золе —
первейшее в Ленине —
дело.

Получивший огромное распространение
шую известность рефрен стихотворения:

и широчай­

Ленин —
жил.
Ленин —
жив.
Ленин —
будет жить, —

перекликается с главной строкой стихотворения Камен­
ского: «Ленин здесь — Ленин в нас, Ленин жив!»
Тяжело начался для советского народа 1924 год. Но
жизнь продолжалась. Продолжалось и творчество, у Ка­
менского— разнообразное и разноцветное.
Вышел в свет роман «27 приключений Хорта Джойс».
За год до этого поразил читателей свежестью, чистотой
чувств замечательный роман Александра Грина «Алые
паруса» — о человеческой нежности и ясности, о всепо­
глощающей любви, роман, лишенный черт национальной
принадлежности героев, фантастический по сюжету, но
весь пронизанный гуманизмом русской литературы.
Каменский не мог, конечно, не знать «Алых парусов»,
и они, очевидно, наложили свой отпечаток на «27 при­
ключений...». Подобно героям «Алых парусов» большая
часть героев романа Каменского лишена национальных
черт. Сюжет в романе Каменского, как и сюжет «Алых
парусов» Грина, фантастический. Но на этом кончается
171

сходство. Каменскому были интересны приключения ге­
роев, в частности главного, искавшего давно потерянную
дочь; его интересовали и он пытался привлечь внимание
читателя к теориям магнетизма, передачи мыслей на
расстоянии, к теории «радио-мысли», представляющей
собой, как говорил один из героев романа, «полную па­
раллель» с работой радиотелеграфа. Словом, речь шла
в романе о телепатии, которая с конца прошлого века
нет-нет да и снова вызовет к себе внимание на какое-то
время. Однако Каменский, несмотря на фантастический
сюжет, не мог оторваться от окружающей действитель­
ности, от реальности и вложил в биографии геро­
ев некоторые черты своей жизни. Хорт Джойс, подобно
автору, начал свою юность с работы конторщиком на же­
лезной дороге, подобно ему, попав к морю, «застыл в
чуде, обомлел, ошалел». Подобно Каменскому, герой
поселяется на какое-то время в землянке. То, что другой
герой романа, проповедник «радио-мысли», писатель
Рэй-Шуа в конце романа вспоминает о своем друге...
Бурлюке и говорит о романе, который называется
«Цунта», — все это тоже черты биографии Каменского.
«Мой приятель художник Бурлюк, — высказывается в ро­
мане Рэй-Шуа, — говорил, что спать спокойно имеет пра­
во только фабрикант, у которого и ночью работает фаб­
рика, а нам — беднякам сон приносит лишь огромные
убытки». А роман «Цунта» — о чудесной птице — это на­
поминание о поэме Каменского «Цувамма».
«27 приключений...» не оставили заметного следа в
нашей литературе, но роман интересен своей идеей: за
счастье надо бороться.
В середине двадцатых годов появилась у Каменского
мысль о том, чтобы написать книгу, которая рассказывала
бы о том новом, что рождалось в русской деревне
после социалистической революции. Полностью замысел
172

книги был осуществлен значительно позднее. Но уже на­
чиная с 1924 года, в пермской газете «Звезда» и выходив­
шем тогда ее литературном приложении, а затем и в
других газетах и журналах печаталось довольно много
рассказов, очерков, почти целиком посвященных жизни
уральской деревни. Среди них были и такие, которые
Каменский уже в это время называл главами из «Записок
охотника» (такой подзаголовок дал Каменский будущей
своей книге «Лето на Каменке»), например «Ярмарка в
Насадке», «Большой масштаб». Печатались и другие рас­
сказы: «Был в гумне», «Золото на подметках», «Письма
двух братьев».
«Большой масштаб» — это рассказ о годах борьбы с
белогвардейцами за освобождение захваченного колча­
ковцами Урала. Это монолог «знакомого крестьянина
Степана», нахватавшегося «городских слов», старающе­
гося говорить «по-городскому». Это рассказ о том, как
просыпалось сознание крестьянина, занятого раньше сво­
им узким мирком, интересами своей избы, своим благо­
получием. Рассказ о том, как во время гражданской
войны он, Степан, «с полным сознательным сочувствием
сбежал в лес от белой мобилизации, понимая суть дела
по своему крестьянскому толку тяжелой работы борь­
бы пролетариатской», о том, как... «мы, друзья мои,
встретились с бабой и на радостях заревели от пришест­
вия нашей непобедимой центральной советской власти в
большом масштабе».
И «Ярмарка в Насадке», и «Бал в гумне», и многие
другие рассказы — это сочно написанные картинки, в ко­
торых с художнической точностью подмечаются новые
черты жизни и быта деревни.
С глубоким интересом ко всему происходящему Ка­
менский пишет о появлении первого трактора — «Боль­
шевика»— в деревне Мураши и о том, какой переворот
173

производит это в умах мужиков («Железная кобыла»};
о том, как сборища-вечеринки не в избе, а на гумне, пре­
вращаются в зародыш деревенского клуба («Бал в гум­
не»); о проникновении новых отношений между людьми
в среду школьников («Яшка — председатель школьни­
ков»); о трудной работе и опасностях, подстерегавших
сельских корреспондентов («Селькор № 1»)...
Рассказы и очерки, часто появлявшиеся в газетах
в 1924— 1927 годах, были, несомненно, серьезным под­
ступом и подготовкой к книге «Лето на Каменке. Записки
охотника», вышедшей в свет в том же 1929 году, что и
поэма «Степан Разин», и в том же Тифлисе, городе, где
высоко ценили и любили поэзию и писательскую дея­
тельность Каменского и где его охотно издавали. Книге
явилась результатом наблюдений зоркого и острого взгля­
да писателя. Период восстановления народного хозяй­
ства закончился, страна готовилась к выполнению перво­
го пятилетнего плана развития народного хозяйства, при­
нятого в 1928 году. Каменский был не только привязан
к природе, к лесу, к Каме. Он хорошо знал деревню,
у него было множество знакомых крестьян, среди кото­
рых он пользовался известностью и авторитетом, как че­
ловек, знающий жизнь и сельское хозяйство.
В «Лете на Каменке» Каменский обнаружил точное
видение современной советской действительности и не
только передавал свои наблюдения, но и говорил о серь­
езных проблемах, возникавших в то время в деревне,—
о завязывании новых общественных и семейных отноше­
ний; о новых отношениях деревенского жителя с властью;
о том, какими путями новое, советское мировоззрение
и мироощущение входило в личную и общественную
жизнь крестьянина.
«Лето на Каменке» была также книгой о природе.
Есть в ней главы, в которых красочно описывается то
174

охота на вальдшнепов или глухарей, то рыбная ловля... Но
Каменский рисует не спокойный, тихий пейзаж. Природа
у него всегда в движении, в звучании. «Зайцы где-то бобочут... Птицы по-вечернему допевают... Майские жуки
жужжат, будто дьякон на кладбище, если издали вни­
мать... Бурундук с бурундуком на ольхе разодрались...
Коростели заскрипели... Ночники-ястребки заверещали...
Туман над рекой возник... Опаловые туманы всплыли
над озером... Филины кричат в соснах...» Все здесь бобочет, летит, свистит, дерется, жужжит, фыркает, поет,
кряхтит. И под эти лесные звуки обязательно возникают
размышления или разговоры автора о том, что творится
в неспокойной, не тихой деревне. Почти через всю
книгу проходит едва не кончившаяся трагически семей­
ная история, история деревенского треугольника. Но за­
вершается она, показывает автор, благополучно, потому
что в деревне возникают новые взгляды людей на жизнь,
новые черты в их характерах, новое в их взаимоотноше­
ниях. Помимо этой, основной, автор рассказывает много
других историй, коротких, но ярких, выразительных.
Повествование в «Лете на Каменке» ведется от пер­
вого лица, от рассказчика — Василия Васильевича Камен­
ского, который не только великолепно рисует картины
природы, жизни и быта, но и точно передает экспрессив­
ную речь деревенского активиста, гладкую, скользкую
речь подкулачника, глухую речь совсем темной кресть­
янки. Это придает особую достоверность повествованию,
создает убедительный образ деревни того времени, ког­
да писалась книга.
1931 год был очень урожайным для Каменского.
В этом году вышли: автобиографическая книга «Путь
энтузиаста», которую мне уже не раз приходилось цити­
ровать и о которой, как и о других мемуарных книгах,
я скажу несколько позже; поэма «Юность Маяковского»,
175

опубликованная тифлисской газетой «Заря Востока» в
первую годовщину гибели поэта; небольшая книга вос­
поминаний о Маяковском также под названием «Юность
Маяковского»; наконец, большая поэма «Емельян Пуга­
чев» с колоритнейшими гравюрами на дереве художни­
ка Н. П. Дмитревского, которые чудесно сочетаются с
поэтическим содержанием книги и говорят о том, что
художник глубоко проник в замысел поэта, почувствовал
-его.
«Емельян Пугачев» — вторая поэма периода зрелого
творчества Каменского, когда с огромной силой прояви­
лось его мастерство, особенности его оригинального, не­
повторимого стиля. Недаром А. В. Луначарский писал об
этой поэме: «Такой узорный, буйный, опьяненный отвагой,
такой по-настоящему народно-русский и такой в то же
время революционно-общечеловеческий «Емельян Пуга­
чев».
Еще не был написан «окончательный» «Степан Разин»,
когда в 1925 году появилась в печати одна из самых яр­
ких, взволнованных и выразительных глав «Емельяна Пу­
гачева». Она была напечатана в давно уже забытом
уральском рабочем литературном журнале «Товарищ
Терентий» 40. Это глава «Пожар», опубликованная как са­
мостоятельное произведение под названием «Пожар пу­
гачевский». Тогда же эту главу напечатал и журнал «Крас­
ная нива», а Московское театральное издательство, тоже
в 1925 году, выпустило сборник пьес Каменского, в кото­
рый вошли «Емельян Пугачев» и «Степан Разин». Пьеса
о Пугачеве была, в сущности, лишь подступом к поэме,
вышедшей в свет в 1931 году.
И «Степан Разин» (о восстании 1667— 1671 годов), и
«Емельян Пугачев» (о восстании 1773— 1776 годов) — про­
изведения эпические, исторические; речь в них идет о
крестьянских восстаниях, о движении крестьянских масс,
176

о борьбе с угнетателями народа — боярами, воеводами,
барами, дворянством. Лирическая линия играет в поэмах
хотя и очень красочную, но второстепенную роль. Меж­
ду тем и в этих поэмах, как почти во всем своем твор­
честве, Каменский глубоко лиричен.
Обычно считается, что самой сильной поэмой, наибо­
лее выражающей стихию восстаний, является «Степан
Разин». Именно эту поэму вспоминают в первую оче­
редь, когда хотят сказать о главном произведении Ка­
менского, о том, что определяет все его творчество. Мне
кажется, однако же, что «Емельян Пугачев» — произведе­
ние не менее высокого уровня и по поэтическому охвату
событий, и по литературному мастерству.
Я уже говорил, что первая публикация из «Емельяна
Пугачева» относится к 1925 году. Это было за четыре
года до того, как Каменский окончил вторую редакцию
«Разина», и спустя четыре года после того, как Сергей
Есенин написал свою драматическую поэму «Пугачев».
Значит, мысль о произведении, посвященном еще одно­
му вождю крестьянского восстания, возникла у Камен­
ского достаточно рано.
Естественна разница в подходе к героям и в оценке
их у Есенина и Каменского. Есенина больше всего зани­
мала психология самого Пугачева и его окружения. Ка­
менского же интересовала в пугачевщине деятельность
масс, движение психологии масс. На первый план в поэме
выступают те силы, что стоят за Пугачевым, те, кто по­
шел за ним.
Есть разница и в другом. «Пугачев» Есенина был на­
писан в то время, когда поэт состоял в литературной
группе имажинистов, что сказалось на образном строе
поэмы. Пугачев и Кирпичников, Хлопуша и Торнов, Кара­
ваев и другие герои говорят у Есенина «по-имажи­
нистски», сложными образными системами. Вот как гово­
12

с. Гинц

177

рят герои поэмы. Пугачев: «Луна, как желтый медведь,
В мокрой траве ворочается», «Так же ль здесь, сломав
зари застенок, Гонится овес на водопой рысцой»; «Мне
нравится запах травы, холодом подожженной, И сентя­
брьского пистолета протяжный свист». Караваев: «Скорей
бы, скорей в побег, в побег От этих кровью выдоенных
стран». Кирпичников: «Наши б кони, длинно выгнув шеи,
Стадом черных лебедей По водам ржи Понесли нас,
буйно хорошея, В новый край, чтоб новой жизнью жить»*
Хлопуша: «Оренбургская заря красношерстной верблю­
дицей Рассветное роняла мне в рот молоко». «Каплет
гноем смола прогорклая Из разодранных ребер изб»...
Такой язык сближает в какой-то мере есенинского Пу­
гачева с Разиным Каменского, о языке которого я уже
говорил, хотя и нисколько не умаляет силы воздействия
на читателя есенинского стиха. А Пугачев Каменского
иной. Он в большой степени идет от фольклора, от на­
родного говора, во многом уральского. В этом разница
также между Пугачевым и Разиным у самого Камен­
ского.
Разин у Каменского — фигура чрезвычайно яркая,
много говорящая сердцу читателя или слушателя, убе­
дительная своей внутренней накаленностью, символиче­
ская в прямом смысле. В нем меньше жизненной плоти,
чем в образе Пугачева. Пугачев ощутимее воспринима­
ется, как реальное, действительно существующее лицо.
Вся поэма привлекает глубокой народностью, красочно­
стью образов, своей песенностью, своим горячим, бое­
вым духом.
В «^Пугачеве» особенно сильно сказалось то, что исто­
ком творчества Каменского, главным образом, в его эпиче­
ских, исторических поэмах, является русское народное
искусство и, пожалуй, не только литературное— песен­
ное, сказочное, повествовательное, — но и изобразитель­
178

н о е , о т к о т о р о г о тя н у тс я НИТИ К ЖИВОПИСНОСТИ, СОЧНОСТИ,
в ы р а з и т е л ь н о с т и я зы ка .

Как и в «Степане Разине», Каменский в «Емельяне
Пугачеве» часто отступает от исторической правды, исто­
рической точности, но в обрисовке общего характера
движения «Пугачев» гораздо более реалистическое «про­
изведение. В нем ощущается не только стихия крестьян­
ской вольницы, но и конкретная историческая обстанов­
ка, в нем хорошо видны отдельные, социальные и наци­
ональные, группы, примкнувшие к движению, поддержи­
вавшие его и дававшие ему силу.
Пугачев — одна из примечательных фигур в русской
истории. В ходе восстания развилось военное дарование
Пугачева. Это почувствовали на себе выступившие на
подавление «бунта» екатерининские вельможи и воена­
чальники. Пугачев отличался острым умом, большой сме­
лостью, энергией, организаторскими способностями. Он
хорошо знал жизнь и настроения народных низов. Глав­
нейшей чертой его было необыкновенное свободолюбие.
Он постоянно был охвачен мыслью о том, что нужно
сделать свободным подневольный народ.
В главе «Заводы» Каменский говорит о том, что «при­
писных рабов заводских — Наш спаситель Пугачев», что
просыпается спящий «Урал-векун», что уральские заводы
«пушки-ядра лили пугачам». Он говорит о том, как лед
«пошел и пошел. Захватил берега. Двинулась гущей Люд­
ская река...» и как «будто ливень-дождь, Хлынул бунт
рабочих». В главе «Степи» говорит Каменский и о захва­
ченных бурей восстания башкирах, киргизах и других на­
родностях, которые перестали класть «на оброчью угоду»
богатства своего края.
Но, рисуя картину бунта низов, Каменский показывает
и разобщенность крестьянского движения, и его стихий­
ность, и его обреченность в условиях феодализма.
179

12*

В поэме даются очень короткие, но выразительные и
острые оценки сподвижников Пугачева.
Характеристика Хлопуши:
Похаживал Хлопуша
С завода на завод.
Вот.
Работал он по части
Медноплавильных работ.
Вот.
Подбивал к бунтам речами
Всех рабочих для забот.
Вот.
Чтобы разом взбунтовался
Ядро-пушечный завод.
Вот.
Чтобы пушки ныне лить
На помещиков-господ.
Вот...

Характеристика Белобородова:
С уральских заводов
Двинулся с пушками в риск
Литейщик Белобородов —
Артиллерист.
Этот докажет в лоб —
На отбой скуп —
Как стреляет холоп
По генеральскому войску...

Наконец характеристика Зарубина-Чики словами из
речи Пугачева:
У Чики — могучая рука.
У Чики — мозгущая башка:
Что ни слово — золото.
Что ни дело — смолото.
Генерал не плох —
Намолол голов.

Вместе с тем при всей драматической насыщенности
поэмы, при всем ее эпическом складе, она, как и «Сте­
180

пан Разин», выражает чувства самого поэта, его индивидуальность, его отношение к народному герою:
Пожар — в разгаре.
Люди — в угаре.
Воля — в ударе.
Берегитесь, баре:
По почину Пугача
Начинаем мы с плеча.
Тррахх —
Тарарахх!
Ой, мамоньки, что делаем,
И сами не знаем:
Будет стужа —
Станет хуже,
А пока тепло, светло,
Засупонивай потуже.
Наше дело —
Конь. Седло.
Айда!
Гей!
Эй!
Поехали — так рразъехались!
Не остановишь!
Жарь!
Грей коня!
Эх, широки дворянские окрестности.
Идет мужицкая гроза.
Нам довольно крест нести.
Жги.
Бунтуйся.
Бей.
Кромсай.
(Глава «Пожар»)

Не трудно заметить, что в этом хоровом монологе,
который произносится, вернее, выкрикивается от имени
«аржаных голосов», то есть от имени угнетенного, забито­
го крепостного крестьянства, отлично передан дух буй­
ной народной вольницы, размах надежд, неостановимая
готовность к «злому походу», стихийность, анархичностьа
181

неудержимость бунта-восстания, с вилами, косами, то­
порами...
У Пугачева гораздо более четкая программа дейст­
вий, чем у Разина, у которого часто звучит такого рода
клич: «Эй, гуляй — сарынь на кичку!» Пугачев чаще вы­
ступает в поэме с определенной программой, он при­
зывает к свержению самодержавия, хотя в действитель­
ности выступал под знаменем и под именем царя Пет­
ра III. Каменский отрицает это в своей поэме. В ответ на
толки пугачевцев о том, кто он: «Петр ал и не Петр», Пу­
гачев прямо утверждает: «Я — не царь, а донской ка­
зак...» Вот почему так категорична программа, которую
Пугачев провозглашает в Яицком городке на своей свадь­
бе с Устиньей Фомичевой (такую фамилию дал Камен­
ский реально существовавшей Устинье Кузнецовой):
— Грей коня!
Бардадым!
По земле — огонь да дым.
А нам
Жарко на огне
Свадьбу
Править на коне.
Пир — сегодня.
Завтра — кровь.
Катька-сводня
Хмурит бровь:
Разбунтовались
Казаки,
Рудокопы,
Мужики.
Катька,
Глядь-ко:
Пареньё —
Стало
Черным
Вороньё.
Над престолом
Каркают, —

182

Заклюют вориху.
Ох, господи,
Благослови цариху
Дубиной по лбу!
(Глава «Свадьба»)

Н. Л. Степанов в статье о Каменском верно заметил,
что «Пугачеву» Каменского близка историческая песня
«Как за барами житье было привольное...»41 с ее кон­
цом, призывавшим к бунту, к тому, чтобы «царицу, шлю­
ху поганую... с трона спихивать», к тому, чтобы дворянгоспод, дьяков, ярыг и заводчиков вешать, «а честных
крестьян на волю вольную».
Знал ли Каменский именно эту песню, сказать сейчас
трудно. Но бесспорно, что всему складу поэмы, всему ее
пафосу бунтовская песня очень близка. А призыв Пуга­
чева в поэме «Ох, господи, благослови царицу дубиной
по лбу!», конечно, перекликается с призывами песни ве­
шать ненавистных «честным крестьянам», их извечных
врагов.
Оригинален, самобытен, своеобычен стиль Каменско­
го, форма, в которую он облекает свои произведения.
«Емельян Пугачев» полон напряженных боевых ритмоз,
интонации поэмы во многом близки народным песням,
причитаниям, сказам. Удивительно точно, не по заимст­
вованиям (их почти совсем нет), а по общему складу и
характеру речи передается в поэме народный говор, го­
вор уральский, насыщенный множеством уральских и се­
верных диалектизмов. Особенно сильно чувствуется это
в главе «Свадьба». Она написана как драматическая поэ­
ма, и это сближает ее с есенинским «Пугачевым». Но как
лирически, как задушевно звучит, например, речь свах,
обращенная к невесте: «Емельян Иваныч Так он тебя лю­
бит, Невесту-красавушку, Как жалеют люди Помять свою
травушку». И вот что говорит Устинья: «Прощай грудь
183

моей мамоньки, Лазоревые веселья: Где-то буду тамоньки, Не увидишь отселе». А вот как причитают «кумушки,
вдовушки, свахи-бедовушки, девки-запевки»:
Ой, мы не зря стоим,
Голосим не зря:
Едет к нам невестушка —
Красная заря.
Ой, плывет лебедушка
На синие моря.
Ох, да ох, да охоньки,
Ее стан белехонький.
Очи затуманены,
Щеки нарумянены.
А нам жалко, кумушкам,
Проживать голубушку,
Ох, как жалко, бабоньки,
Как волчат волчице:
Попадется в лапоньки —
С нами разлучится.
Ты прощай, вестиньюшка,
Невестушка, Устиньюшка.
Со слезами на славушку
Глядим на девчонушку:
Жалко красавушку
Выдавать на сторонушку.
Лебедь белую на суд
Везут, бабоньки, везут.

В этом причитанье ощущается глубокая народная ос­
нова, оно может показаться подлинно народным, между
тем как это — поэтическая песня-причитанье, блестящий
образец творчества Каменского.
Нежной лирической картиной ночной степи с ее тиши­
ной, картиной, с которой резко контрастирует последую­
щее развитие событий, начинается глава «Предатель­
ство»:
Ночь степная
На Узени —

184

В небе
Тихая вода,
Не вода, а сон осенний —
Сети, невода.
В сетях рыба серебрится —
Плещется звездой.
Полумесяц серой птицей
Сторожит гнездо.
Ночь калмыцкая не сгонит
Тишины густой.
Где-то ржут, не видно, кони, —
Стали на постой.
Звезды шепотом осенним
Тянут хором нить:
Ночь привыкла на Узени
Тайны хоронить.

Каменский был так увлечен своим новым героем, чта
иногда, спустя даже годы, в письмах своих подписывался:
«Ваш Пугачев — В. Каменский»42.
Последней из трех поэм о прославленных вождях
крестьянских восстаний XVII—XVIII веков была вышедшая
в свет в 1934 году поэма «Иван Болотников», над кото­
рой Каменский работал, вдохновленный ярко и радостно
прошедшим двадцатипятилетием литературной деятель­
ности.
Крестьянское восстание, которому посвящена поэма,
было первым по времени из тех, о которых писал Камен­
ский, и самым коротким— оно захватило лишь 1606—
1607 годы. И в нем Каменского, в первую очередь, при­
влекала стихия, дух непокорства, готовности на все ради
воли.
Отличительней особенностью поэмы является то, что
в ней очень большое внимание сосредоточено на удиви­
тельно пестрой, почти фантастической жизни самого Бо­
лотникова, бросавшей его не только в разные концы род­
ной страны, но и по странам Азии и Европы. Он побывал
185

в татарском плену; продан был в Турцию; освободившись
от рабства в Турции, попал в Венецию.
Вернувшись оттуда через Польшу на родину, свободо­
любивый, страстно ненавидевший угнетателей народа, че­
ловек большого ума и личной храбрости, Болотников
вскоре стал вождем и организатором крестьянской вой­
ны, охватившей и с лета 1606 года до глубокой осени 1607
года потрясавшей огромную территорию Русского госу­
дарства.
Увлеченный чрезвычайно пестрой судьбой Болотни­
кова, Каменский много внимания уделил невероятным
приключениям своего героя во время его невольных
странствий по миру. Это в какой-то степени увело поэта
в сторону от главной темы — борьбы крестьянских и хо­
лопских низов против усилившегося при Василии Шуйском
феодального гнета и невыносимого положения этих ни­
зов.
В поэме, к сожалению, недостаточно показано, как Бо­
лотников собирал свое войско, как шли сражения. Мно­
гое из того, что должно было быть показано, лишь упо­
минается, в то же время поэма очень сильно растянута.
В ней нет той цельности, какая есть, скажем, в «Емелья­
не Пугачеве».
Однако и в этой поэме, несмотря на явные просчеты,
Каменский блистает своим поэтическим мастерством.
С чрезвычайной выразительностью и убедительностью
рисуется образ самого Болотникова. Э то — народный ге­
рой с легендарными чертами, о котором комаринские
мужики «орут»:
Пригнал
Иван Исаич
Солнце на груди.
Ишь, какой

186

Осанистый,
Строен да высок,
В пояс ему
Все кусты,
В уровень лесок.
Волосы
Златее льна,
Кудри —
Ветер лих.
Грудь
Сырой землей сильна,
Восходом
Светит лик.
Ишь, какой
Детинушка —
Крестьянская краса.

Необычайная гиперболизация в обрисовке облика
вождя — детинушки,
крестьянской
красы — вызвана
стремлением представить Болотникова как можно ярче,
выделить среди тех, кто шел за ним, убедить в его ис­
ключительности, рассказать, как Ванька Болотников стал
признанным вождем восставших Иваном Болотниковым.
Одной из сильнейших в поэме является глава «Комаринские мужики». Ее задача — показать тот разгул сти­
хии, который и в болотниковском восстании так прель­
стил Каменского. Ее задача — живописать идущих за Бо­
лотниковым, кого Каменский воплощает в образах
комаринских мужиков, тех самых, из известной плясовой
песни, жителей Комарицкой волости, что была на грани­
це Русского государства, мужиков, игравших крупную
роль в восстании.
Каменский восхищенно описывает их:
Ишь, она,
Полянушка, —
Расейская река,

187

Кровавая
Гулянушка —
Буйны берега.
Ишь, она,
Мятежница —
Гуляют вожаки,
Гуляют,
Пируют,
Страдают мужики.
Топ-топ-топоток!
Каблуками стукоток.
Расширяй межи,
Доставай ножи.

Болотникова Каменский показывает в резком проти­
вопоставлении «шубному купцу» царю Василию Шуй­
скому.
Об Иване Исаиче Болотникове поют: «Уж как светел
Золот месяц у окна...», зато о царе в главе «Царская
баня» (она, как и «Комаринские мужики», одна из самых
выразительных в поэме) говорится явно нелецелриятно:
Ой, и любил же
Вася париться в бане,
А Вася не кто-нибудь —
Царь всея Руси.
Сколь он скупущий,
Столь пуще мордаст.
Что твоей душеньке
Угодно проси —
Царь всея Руси
Ни хрена не даст.
Скуп без колебаний.
Хитёр на левый глаз,
Правым смотрит к богу.
Разве после бани
Что-либо отпустит,
Да и то немного.
Лишку, спаси бог,
На пуп не передаст.

188

Для Шуйского Каменский не жалеет грубых, резких,
крутых слов. Шуйский ему противен и потому изобража­
ется гротесковыми средствами.
Болотников гибнет, как гибнут позже и другие вожди
крестьянских восстаний, обреченность которых была
исторически предопределена. Но все равно — общий ха­
рактер, общий тон поэмы — оптимистичный, жизнеут­
верждающий. Ведь она воспевает беззаветное, радостное
чувство борьбы за свободу.
Кончается «Иван Болотников» печальными строками:
«Ночь, как Русь, в диком сне, Горе тягостных лет Заме­
тала опричнины след», но все равно ведь, как раньше,
когда Болотников стоял еще во главе восставших, так и
после его смерти «Перелетным огнем Слава ходит о нем,
Об Иване Исаиче, По Руси Солнцевсходом блистаючи».
Поскольку в этой главе речь идет об исторических
поэмах, то, забегая вперед, скажу еще об одной поэме,
о «Ермаке Тимофеевиче».
Болотников, Разин, Пугачев — это народные герои,
вожди освободительных движений, богатыри, сильные
духом люди. Они по сердцу Каменскому. Он восхища­
ется ими. Естественно, что писательская мысль Камен­
ского обратилась к Ермаку. Хотя это человек другого пла­
на и роль его в русской истории совсем иная, он тоже
снискал себе огромную народную славу, стал героем
многих легенд и песен, слыл в народном эпосе «покори­
телем Сибири».
Каменский начал работать над поэмой в самом нача­
ле сороковых годов, уже во время войны. В 1943 году в
вышедшей в Перми однодневной газете «Литературный
Урал»43 был впервые напечатан отрывок «Песня дружи­
ны». В подзаголовке указывалось, что это отрывок из
«уральской поэмы».
Дружина поет о Ермаке:
189

За уральскими горами,
За медвежьими лесами,
Во степях стоит курган.
Под жемчужными коврами.
Под святыми небесами
Лежит русский великан.
К нему ворон не летает,
Волк обходит его холм,
Буря в гости не бывает,
Не тревожит его дом.
Тишина, покой кругом.
Стрелы меткие визжали,
За ударом шел удар.
Сабли, пики и пищали
Поражали злых татар.
Среди русских был детина,
С Камы грозный великан,
Он налетом брал орлиным —
Устрашал издалека:
Как влетит в орду большую
И покажет свою быль,
Будто буря забушует —
Лишь взовьется шерсть да пыль.
Свою буйную головушку
Здесь оставил великан,
Да оставил память-вдовушку —
Золотой в степи курган!

Каменскому хотелось показать человека из легенды»,
человека отчаянной храбрости, патриота Руси.
Работал Каменский над поэмой и в 1944— 1945 годах.
Теперь для него определилось уже, что это будет дра­
матическая поэма. И рассчитывал он на то, что сделает
оперное либретто, написать которое предложил ему Перм­
ский театр оперы и балета, предполагавший поставить но­
вую оперу после «Емельяна Пугачева». Театр хотел, что­
бы писал «Ермака» М. В. Коваль. 7 февраля 1945 годэ
в больничной палате, где лежал Каменский, состоялось
190

обсуждение либретто. Но света рампы опера не увиде­
ла, потому что М. В. Коваль не написал ее, а другого
композитора не нашлось.
В те дни, когда либретто обсуждалось в больнице,
газета пермского театра «Наш театр» поместила статью
Каменского под названием «О своей «новой работе».
Поэт писал, что ему казалось «делом исключительной
важности... воскресить в памяти прекрасный образ муд­
рого атамана-полководца, его прославленного сподвиж­
ника— атамана Ивана Кольцо, его вольную, могучую ка­
зачью дружину...» Каменского привлекала фигура Ерма­
ка, о котором дружина в одном из вариантов поэмылибретто говорит: «Наш Ермак удалой, С золотой голо­
вой. Он не молод, не стар, Воевать не устал». Таким
стремился Каменский показать Ермака. К сожалению,
поэма не была литературно завершена, несмотря на то,
что Каменский занят был ею еще и следующие два года,
а в 1947 году писал, что закончил «громадную драм, по­
эму «Ермак Тимофеевич» (350 страниц) — три года ра­
ботал...»44.
Работа над «Ермаком» относится, однако, к более
позднему времени. А в те годы (конец двадцатых и трид­
цатые), которые можно с уверенностью назвать годами
взлета творчества, годами подъема, Каменский создал
свои лучшие поэмы, интереснейшее «Лето на Каменке»
и ряд автобиографических и мемуарных книг, которые
все, за исключением первой, были написаны в тридцатые
годы.
Мемуарные книги представляют большой интерес по­
тому, во-первых, что сообщают много фактов из биогра­
фии поэта, а во-вторых, потому, что содержат любопыт­
нейшие сведения о времени, когда Каменский входил в
литературу.
В автобиографической книге «Его-моя биография
191

великого футуриста», вышедшей в свет в 1918 году, Ка­
менский параллельно писал о себе-поэте (в третьем ли­
це — «его» биография) и о себе-человеке (в первом
лице— «моя» биография). В книге, в которой много
вычурностей, Каменский пытался соединить рассказ
о своей жизни, начиная от рождения и до Октябрь­
ской революции, с попытками изложить футуристиче­
ские взгляды на литературу, на поэзию. В коротень­
ких вступительных главках (они названы «7 дней пре­
дисловий») автор доказывал, что нужно отбросить
«к черту выдуманную ерунду романов и всяческих пове­
стей» и утвердить жанр биографий, так как «любая био­
графия незаметного архивариуса — пускай коряво напи­
санная— в мильон раз интереснее сочиненной похабщи­
ны на романической подкладке...» В отдельных главах
книги, между главами биографическими, излагались
взгляды на значение звука в поэзии, на языковое нова­
торство, на поэтическое творчество.
Подобно тому, как Бальмонт, который безнадежно
старался в своей книге «Поэзия как волшебство» пост­
роить мистическую теорию значения звуков в языке, ут­
верждая, что «У — музыка шумов и... вскликов ужаса»,
что «О — звук восторга», и т. п., так и Каменский столь
же безнадежно пытался доказать, что «буква О — коле­
со, простор, воздух...», что «М — зов животных» и так
далее.
С точки зрения фактов и их точности биографическая
часть книги представляет собой несравненно и несомнен­
но больший интерес, чем часть «теоретическая». «Егомоя биография...», хотя фактов в ней меньше, ценнее
даже, чем «Путь энтузиаста», книга, вышедшая спустя
тринадцать лет.
«Путь энтузиаста» обнимает собой несколько боль­
ший период времени, так как в последних главах гово­
192

рится в ней уже и об Октябрьском перевороте, о его
восприятии Каменским и о первых месяцах социалисти­
ческой революции. «Путь энтузиаста» написан с какого-то
отдаления во времени и потому более верен в политиче­
ских оценках событий. В то же время эта книга шире,
писательски свободнее, чем «Его-моя биография...»,
рассказывает о литературных кругах, в которых вращал­
ся Каменский, о зарождении футуризма, о создании и
выходе в свет первой футуристической книги — «Садка
Судей»...
Неизбежно повторяя многие факты, о которых гово­
рилось в первых автобиографических книгах, небольшая
мемуарная книжка «Юность Маяковского» представля­
ет и самостоятельный интерес. Она ценна тем, что дает
множество личных свидетельств Каменского о жизни
Маяковского, его характере, вкусах, привычках, о его
становлении как поэта, притом поэта-трибуна, револю­
ционера.
Еще более богатый материал о литературной среде и
погоде того времени, когда широкими шагами входил
в литературу Маяковский, о его литературных связях,
о его жизни и деятельности дает написанная в конце
тридцатых годов и вышедшая в свет в 1940 году значи­
тельно более подробная, чем «Юность Маяковского»,
книга «Жизнь с Маяковским».
Книга охватывает период с 1912 по конец 1918 года.
О первой встрече с Маяковским, о том впечатлении
поразительной талантливости, какое произвел совсем
юный Маяковский, Каменский писал и в «Юности Мая­
ковского» и в «Пути энтузиаста». А в «Жизни с Маяков­
ским» особенно подробно и необычайно интересно, со
множеством ссылок на газетные высказывания, даже на
газетную ругань в адрес футуристов, повествует Камен­
ский об известном турне трех футуристов по России.
13

С. Гинц

193

Но это одна — фактическая сторона дела. Другая
заключается в том, что, рассказывая о различных мело­
чах и фактах повседневной жизни, Каменский рисует об­
лик Маяковского. Перед читателем возникают картины
его встреч с публикой, его остроумия и острословия,
блестящих успехов его выступлений. С каждой новой
страницей книги все отчетливее и ярче вырисовывается
обаятельный образ Маяковского, о котором Каменский
с любовью говорит в конце книги:
«Он весь горел будущим.
Легко и радостно было шагать с ним по одной жиз­
ненной дороге, ощущая его горячее, глубокое дыхание.
Отныне он стал как-то по-особому подтянутым, му­
жественным, целеустремленным.
Ему было двадцать пять лет».
Такой была последняя мемуарная книга Каменского.
Написал Каменский и большое число великолепных
стихов, страстно воспевавших советскую жизнь, советско­
го человека, радость творчества.
Об этих стихах будет сказано в следующей главе.
А сейчас я вернусь к середине тридцатых годов, точнее
к 1933 году, когда было отмечено двадцатипятилетие
литературной деятельности Каменского.
В Москве 25 марта 1933 года на торжественном засе­
дании Оргкомитета Союза писателей СССР ответствен­
ный секретарь Оргкомитета В. Я. Кирпотин отмечал, что
Каменский с честью прошел свой двадцатипятилетний
творческий путь.
Когда же слово было предоставлено юбиляру, он ска­
зал:
«По сегодняшний день... во мне живет огромная гор­
дость, что моя молодость и внутренняя насыщенность
зажжены революцией. Это является для меня неисчер­
паемым источником творческих возможностей. Еще
194

в 1905 году я знал, в каком стане мне сражаться и с кем
идти. Я прожил 50 лет, но по существу только сейчас
начинаю понимать, что такое жизнь. В течение 25 лет я
не был настоящим социалистическим поэтом, но только
стремился им стать. Теперь же я с гордостью заявляю,
что первую свою жизненную 50-летку я кончаю начина­
ющим социалистическим поэтом». («Известия», 1933,
27 марта).
А на следующий день, 26 марта, состоялся юбилей­
ный вечер в Большом зале Московской консерватории.
Он показал, что множество людей, представлявших са­
мые разные слои советского общества, любили, знали
и ценили творчество поэта, и восхищались не только
творчеством, но и человеческими качествами этой рас­
пахнутой навстречу людям души45.
Вечер начался со слова А. В. Луначарского, блестя­
щая статья которого к юбилею поэта появилась именно
в этот день. А потом выдающиеся деятели литературы и
искусства — поэзии и прозы, оперы и драмы, балета и
цирка — говорили о Каменском, отмечали высокие до­
стоинства его творчества, жизнеутверждающий тон его
искусства46.
Чествовали Каменского и в Баку, и в Тбилиси, и в Пер­
ми, где в августе состоялось торжественное заседание и
где он выступал на рабочих собраниях.
В это же время по ходатайству пермских речных орга­
низаций одному из камских пароходов дали название
«Василий Каменский», а спустя несколько лет переимено­
вали, и как «Поэт В. Каменский» он долго еще ходил по
Каме и Волге. Каменский очень гордился этим и долго
носил форму речника, которую ему подарили водники
Камы.

Глава XVI. ...И ГРАЖДАНИН СССР

Троица. — Дом-музей. — Фантазер и
затейник. — «Мексиканский марш». —
Стихи и лирические поэмы. — «По­
эт, рыбак, охотник и гражданин
СССР».

П уб ликуя в «Избранных стихах» 1934 года стихотворе­
ние «Каменка», Каменский указал в постскриптуме:
«С 1931 года мы с Каменкой в колхозе».
Вскоре, однако, Каменский передал свою Каменку, в
которой прожил без малого двадцать лет, — дом, землю,
лес, машины — сельпо, колхозу. Взамен получил пусто­
вавший дом в селе Троице Пермско-Сергинского (теперь
Пермского) района, на берегу притока Камы красивой,
извилистой Сылвы.
И так же как раньше Каменка, так теперь Троица
почти на двадцать лет стала основным пристанищем Ка­
менского. Он обычно приезжал сюда весной и жил до
поздней осени. А по зимам у него, в сущности, никогда
не было постоянного дома. Он жил то в Москве, то в
Тбилиси, то еще где-нибудь, иногда в Перми.
Троицу он полюбил. Полюбил за дом, который ему
>нравился, за Сылву, за рыбную ловлю и охоту, которым
отдавал почти все свободное время.
196

Сейчас, после постройки Камской ГЭС (а тому уже
много лет!), широко разлившаяся Сылва близко подхо­
дит к дому. Тогда же, когда Каменский переехал сюда,
дом стоял на высоком берегу. Впрочем, с верхнего эта­
жа, а еще больше с площадки на крыше дома, и сейчас
открывается замечательная панорама сылвенского раз­
лива и окрестных далей.
Поселившись в Троице, Каменский быстро вошел з
жизнь села, стал популярным человеком в сельсовете.
Легко сходившийся с людьми, он приобрел множество
друзей среди крестьян, среди колхозников. В это время
вовсю шла сплошная коллективизация сельского хозяй­
ства со всеми ее сложностями и трудностями. Каменский
по мере сил помогал создавать новые колхозы. Особен­
но много сделал он для организации колхоза в деревне
Мостовой, что совсем рядом с Троицей. Мостовскому
колхозу присвоили его имя. Всячески помогал Каменский
советами, своими агрономическими знаниями, книгами
сельской школе колхозной молодежи. Она тоже получи­
ла имя поэта и стала называться Троицкой школой кол­
хозной молодежи (ШКМ ) имени поэта В. Каменского
(ил. 25).
Писательская, поэтическая работа не заслоняла у Ва­
силия Васильевича большую общественную работу, кото­
рую он вел в деревне. Было ее, естественно, много: в де­
кабре 1933 года он стал членом президиума Троицкого
сельсовета Пермско-Сергинского района Уральской об­
ласти и очень серьезно относился к депутатским обя­
занностям.
Сергинские и троицкие общественные организации так
же, как Москвы и Тбилиси, Перми и многих других горо­
дов, отметили двадцатипятилетний юбилей литературной
деятельности поэта. Газета «Колхозный клич», выходив­
шая в центре района, в селе Серге, посвятила чуть ли не
197

целый номер юбилею земляка. Одна из заметок в номе­
ре называлась «Клуб имени В. В. Каменского». Она ко­
ротко сообщала: «По постановлению районной юбилей­
ной комиссии Сергинскому клубу присвоено имя юбиля­
ра, поэта-писателя В. В. Каменского».
Каменскому нравилась его деревенская жизнь, он
увлеченно занимался поэтическим ремеслом и общест­
венной работой.
Жить хотелось весело, светло, красиво, уютно, широ­
ко. И вот, фантазер и затейник, он переделал, перестроил
дом по своему вкусу (ил. 28). Расширил и надстроил его.
Пристроил оранжерею, в которой с огромным увлече­
нием выращивал самые разные цветы и растения. На
крыше соорудил балкон-площадку, с которой открывал­
ся прелестнейший вид на окрестные места. Ярко, в ма­
жорных тонах расписал ворота усадьбы, пестро изукра­
сил резьбой и росписью фасад дома, баню, овощную
яму и другие службы.
Несколько раз я был у Василия Васильевича в Троице.
И подобно тому, как дом на Каменке, который я помню
смутно, так как был в нем лишь однажды, и то в спешке,
по срочным газетным делам (я работал многие годы в
редакции пермской газеты «Звезда»), так и дом в Троице
представлялся мне своеобразным музеем. Да, собствен­
но, он и был им.
На втором этаже находился кабинет, в котором не
было ничего специфически «кабинетного», да и обста­
новка была, что называется, с бору да с сосенки. Но она
свидетельствовала о большом разнообразии интересов
хозяина, об оригинальности его вкусов. Посреди комна­
т ы — большая, круглая, обитая железом черная печь,
расписанная московским художником, оставившим под
росписью слова: «Художнику жизни В. Каменскому —
Ю. Сланевский». На стене висел портрет Каменского
198

работы Д. Бурлюка, пейзаж самого Василия Васильевича
«Озеро». Украшением кабинета, на которое все гости,
все посетители обязательно обращали внимание, было
стоявшее у рабочего стола тяжелое кресло с высокой
спинкой затейливой резьбы, принадлежавшее прежде ка­
кому-то архиерею. Оно стояло ранвше внизу, в столовой,
но потом Каменский перенес его к себе в кабинет, и оно
стало его рабочим креслом.
В большой столовой нижнего этажа висели картины
самого Каменского, работы Давида Бурлюка, Бориса Гри­
горьева, Филиппа Малявина и других художников, с кото­
рыми он был дружески связан. У внутренней стены, на
небольшом буфете, располагалась солидных размеров
модель парохода «Василий Каменский», подаренная поэ­
ту камскими речниками. А в углу зала на дощатой под­
ставке стоял надетый на деревянный каркас костюм
японского самурая.
Здесь, в Троице, у него подолгу, главным образом
летом, жили сыновья. Каменский много любил, любовь
его всегда была восторженна, а к детям своим он отно­
сился с удивительной нежностью и постоянной заботой:
и к старшему Василию, и к Алексею, и к Глебу.
С чувством большого удовлетворения писал поэт
в 1940 году двоюродной сестре Е. И. Субботиной: «Не­
давно я, Тарас Бульба, с двумя сыновьями ездил на па­
роходе «Поэт В. Каменский» по Каме — Волге». Спустя
шесть лет в письме к той же сестре он с отцовской гор­
достью сообщал, что «сын Вася — студент 3-го курса
института живописи в Москве. Там же и 2-й сын Алеша,
на 2-м курсе. В Москве же и 3-й сын Глеб, в 9-м классе
школы». И о том писал, что «со всеми, конечно, без­
упречно дружен».
Это характерно для отношения Каменского к детям.
И очень шло к его жизнерадостности, к его доброте.
199

Он был поразительно веселым, радушным, гостепри­
имным хозяином. Когда приезжали друзья из Москвы, из
Перми, из Тбилиси, да откуда угодно — друзей у него
было много! — он весь отдавался их приему. И казалось,
что самым главным для него в это время было так занять
собравшихся, так все сделать, так угостить, чтобы было
интересно, весело, хорошо, чтобы понравился дом, и се­
ло, и Сылва.
Каменскому с его крупной фигурой было как будто
даже тесно в зале-столовой. И все же удивительно легко
двигался этот широкоплечий человек, с большой, необык­
новенно изящного овала головой, с курчавящимися свет­
лыми волосами, с крупными чертами лица, с привлека­
тельными глазами, в углах которых так часто гостила сер­
дечнейшая улыбка.
Он водил приезжих по дому, показывал картины, го­
ворил о их авторах, своих друзьях. Заметив, что кто-ни­
будь из гостей обратил внимание на интересную, редкую
вещь, увлеченно рассказывал о путешествии, в котором
приобрел ее.
И постепенно становился понятным этот человек боль­
шой души, веселый, умный и остроумный собеседник,
человек необычайно доброжелательный, прекрасный
знаток искусства и литературы, располагающий к себе
всем своим внешним и внутренним обликом.
Когда бы и где бы он ни появился, сразу же созда­
валась вокруг него и от него исходившая атмосфера
добросердечия, дружелюбия, шутки, светлого отноше­
ния к окружающему миру. Я хорошо помню его много­
численные посещения редакции пермской газеты, осо­
бенно в середине тридцатых годов, когда он приезжал из
Троицы с новой поэмой, либо очерком или рассказом.
И когда привозил новую вещь, говорил, улыбаясь:
— Берите, хватайте немедленно, а то просят и в Мо­
200

скву и в Свердловск. А я ведь патриот Урала, Перми и
хочу печататься в нашей «Звезде». Только вот я не знаю,
хочет ли «Звезда» завладеть моими новыми поэмами.
«Звезда» обычно хотела.
И столько видел Каменский на своем веку, столько
встречал людей в своей пестрой жизни! Столько было
в этой жизни событий и невероятнейших приключений и
положений, что рассказы его о том, что было, представ­
лялись часто литературным вымыслом. Такому впечатле­
нию содействовало и то, что мастерский рассказ приоб­
ретал в устах Каменского сюжетный характер и украшал­
ся множеством подробностей. И сам он, с его нескрыва­
емой хитрецой в тоне, легкой-легкой иронией по отноше­
нию к самому себе придавал повествованию черты некой
фантастичности.
Был у него интереснейший рассказ о том, как однаж­
ды вызвали его в первые годы революции в Реввоенсо­
вет Республики, заставили поехать в одну из крупных
воинских частей, где затеялся шум, грозивший перейти
в бунт; как предложили ему читать стихи, как отговари­
вался он тем, что едва ли, дескать, могут подействовать
стихи, и как после «Стеньки Разина» и даже заумной
«Цуваммы» возбужденная флотская часть успокоилась,
и матросы внимательно стали слушать увещания полит­
работников. Рассказ был необычайно захватывающим,
но казался с начала до конца фантастическим, сплошь
выдуманным...
Рассказывал Каменский, да и писал о том, как во вре­
мя турне футуристов по городам России ему удавалось
уговаривать губернаторов и полицмейстеров разрешать
литературные выступления: помогал исключительный
ораторский натиск да еще диплом авиатора, который
всегда был у Каменского с собой... А рассказ о том, как
201

Каменский собирался ехать в Америку, потому что там
заинтересовались переводом его «Стеньки Разина» и хо­
тят поставить пьесу!
Потом когда-нибудь, совсем случайно, обнаружива­
лось, что казавшийся сплошной выдумкой рассказ был
рассказом о действительных событиях. Ведь нашел я в
Центральном Государственном архиве литературы и ис­
кусства письмо некой Веры Вильямс по поводу «Стеньки
Разина» и того, что им заинтересовался знаменитый кино­
актер Дуглас Фербенкс, письмо, о котором я рассказал
в главе «Степан Разин».
Все это я говорю вовсе не к тому, чтобы защитить
Каменского от подозрений и обвинений в выдумках, он
в такой защите не нуждается, а к тому, чтобы сказать:
фантазировал Каменский на основе реальности, фанта­
зировал, чтобы расцветить, сделать действительность бо­
лее привлекательной, живой, веселой. Он не мог без
этого жить.
И недаром были расписаны у Василия Васильевича не
только дом и его фасад, а и ворота, <и баня... Все должно
быть ярко, живописно, пестро, все должно радовать
глаз человека.
В свое время меня поразил внешний вид книги «Де­
вушки босиком»: на темно-сиреневом фоне плотной об­
ложки— большой прямоугольник «золотой» бумаги, и
уже на этом, втором фоне — квадрат белой бумаги с
крупным синим шрифтом названия. Обложку эту приду­
мал сам Каменский. А какой яркий переплет у первого
издания поэмы «Емельян Пугачев», в котором сочета­
ется густо-кумачовый фон с серебром и золотом и чер­
ным орнаментом! Переплет этот сделан замечательным
художником книги Н. В. Ильиным, но в нем явно чувству­
ется вкус самого поэта.
Любовь ко всему красочному, живописному Камен­
202

ский сохранял в течение всей своей долгой жизни. Она
сказалась и в его рисунках самых последних лет.
Радушным, веселым, гостеприимным хозяином был
Басилий Васильевич и тогда, когда приходили по делу или
просто собирались у него соседи по троицкому житью.
Особенно тесной была у него дружба с молодежью, с
комсомольцами, с пионерами. И это тоже его отличи­
тельная черта. Недаром он любил говорить, что с моло­
дежью чувствует себя свободнее, легче, живее, чем со
взрослыми.
Он был легок на подъем. Позовут его на школьный
пионерский спектакль — и он охотно идет и читает после
представления свои стихи. Пригласят на пионерский ко­
стер— и туда он идет с удовольствием и становится не
только первейшим и желанным гостем, но и активным
участником: рассказывает ребятам о Маяковском, о Пуш­
кине, читает стихи — свои и Маяковского.
Читал Каменский необыкновенно хорошо. Одной из
отличительных черт его стихов, начиная с ранних, было
то, что они по самой своей «установке» как бы просились,
чтобы их пели или хотя бы напевали. И сам поэт так и
читал.
Есть у Каменского стихотворение «На Великий Про­
лом», написанное перед самой революцией. Очень из­
вестное в свое время, оно начиналось словами: «На
крыльях рубиновых, Оправленных золотом, Я разлетелся
Уральским орлом. В песнях долиновых Сердцем проко­
лотым Я лечу на Великий Пролом». Не буду говорить
о том, что уже самый поэтический размер стихотворения
подсказывает напевность чтения. Скажу лишь, что Камен­
ский не только напевал, читая, но еще сильно растягивал
некоторые слова, а последнюю строку читал, к тому же,
с большими паузами после каждого слова, особенно
подчеркивая интонационную основу стиха.
203

А вот другое стихотворение — «Солнцень-ярцень»,—
с подзаголовком «Застольная», тоже из ранних. В нем
есть такие слова: «Славьте жизнь Привольно вольную,
Голубиную приволь. Пойте здравицу застольную, Бесша­
башную раздоль!» И тут ритм стиха подсказывает мело­
дичность чтения. Но этого читающему Каменскому было
мало, и он раскачивал голос, еще сильнее напевая:
«Солнцень в Солнцень. Ярцень в Ярцень. В песнях,
пьяных без вина, Разгадайте смысл чудесный: Нам ли
юность не дана?»
В своей статье, блистающей остроумием, искрящейся
меткими определениями и серьезным проникновением в
суть творчества Каменского, А. В. Луначарский писал:
«Василий Каменский — поэт из породы мейстерзинге­
ров, на манер французских недавних шансонье. Это —
полудраматический, полумузыкальный исполнитель своих
собственных «песен». Поэты часто говорят о своих «пес­
нях», но иногда это бывает совсем облыжно, ибо их мни­
мых песен не только они сами не поют, но и никто петь
не может. Стихи же Каменского — подлинные песни, им
даже не очень нужно, чтобы кто-нибудь написал для них
аккомпанемент или определил их мелодию. Сам автор
уже создает их почти как композитор».
Но чем дальше, тем больше основные произведения
Каменского насыщаются духом народного творчества,
которое всегда было ему близко, и все усиливающимися
элементами разговорной речи, не теряя, однако, своей
музыкальности.
Художественная манера Каменского включает в себя
напряженность поэтических чувств, пафос восприятия
революционной действительности, резкость контрастов,
яркость поэтических образов, переходы от одних ритмов
к другим, от метрического стиха к стиху свободному,
204

иногда белому, близость к народному творчеству не
только по характеру языка, но часто и синтаксиса.
Все эти качества были свойственны и манере чтения
поэтом своих стихов. Каменского можно назвать если не
создателем, то, бесспорно, одним из создателей русского
слухового стиха, то есть стиха, рассчитанного не только,
а, может быть, даже и не столько на то, что он будет
читаться «про себя», сколько на то, что будет произно­
ситься громко, вслух, будет обращен к слушателю, к ау­
дитории, как бывает обращена к ней речь оратора. Это
тот стих и та позиция, какую Маяковский определял как
позицию «агитатора, горлана, главаря». А свободный
переход от прямой речи почти к пению, а иногда и просто
к пению на собственные мотивы, неподражаемо
индивидуальные интонации и великолепный по тембру
голос завораживали, увлекали слушателя.
В течение многих лет я с огромным наслаждением и
радостью испытывал на себе способность Каменского
завораживать чтением. Мне везло. Я не раз слышал,
как он читал, и могу утверждать, что чтение это
не могло оставить слушателя равнодушным. Навсегда
врезалось в память, как читал он финал своего «Стеньки
Разина», первой редакции поэмы. Кстати сказать, он очень
любил этот финал глубокого дыхания и великолепного
ощущения революционного размаха начала Октябрьской
революции и любил читать его.
Читая, а кое-где и полураспевая «Стеньку Разина», Ка­
менский медленно выговаривал, нарочито при этом силь­
но окал и вставлял иной раз словечко, какого нет в пе­
чатном тексте: «Выберу место в горах, что повыше, Что­
бы, значит, веселому, здоровому стать. А нары поставлю
прямо на крыше И буду под небом за-сы-пать...» И сло­
вечко «значит», и слово «А» перед словом «нары», уси­
ливающие задушевный, разговорный тон обращения к
205

слушателю, и вместо «спать» слово «за-сы-пать», которое
он сильно растягивал в чтении, все это по особому наст­
раивало слушателя...
С исключительным мастерством читал Каменский
«Пугачева». Что ни глава, то, казалось всегда, это закон­
ченное музыкально-драматическое произведение. И если
можно выделить какие-то главы, то следует сказать о
«Пожаре» и «Свадьбе».
В «Пожаре» Каменский необыкновенно точно и убе­
дительно переходил от призывных криков «Хо-хо-хо!
Дождались поры, Хватай топоры, Колья, вилы, дубины.
Правь именины. Запевай-затевай» к прямому пению:
Ой да ой-её.
Да ты не тронь её,
Не тронь долю жгучую,
А ты тронь того,
Кто нас мучает!
И-эхх1

Эти строки он напевал на собственный, хватающий за
душу мотив, соединявший в себе боль и скорбь забитых
холопьев с пробуждающимся чувством злой мести...
В конце этой главы Каменский в звукоподражательных
строках
«Арымар — хары-мар,
Перегары — бар-быр.
Шпарь-да, жги-да...» передавал переливы гармошки и
снова переходил к пению «Ой да ой-её...», которым кончал
главу.
А когда он читал «Свадьбу», то казалось, что поют
свахи, поет невеста Устинья; казалось, что перед слуша­
телем развертывается музыкально-речевой обряд дере­
венской свадьбы...
Каменский вообще был очень музыкален. Еще с дет­
ства он увлекался русской гармонью и прекрасно играл
на ней.
206

В упоминавшейся уже книге воспоминаний Н. А. Луначарская-Розенель писала о том, как у них, Луначарских,
дома встретился известный режиссер К. А. Марджанов
с Каменским, как Марджанов «очень обрадовался Васи­
лию Каменскому, с которым был на «ты». Каменский при­
нес с собой свой знаменитый баян, на котором он совер­
шенно виртуозно играл».
Эту виртуозность, это мастерство отмечали все, кто
хоть раз слышал гармонь Василия Васильевича. Слышал
и я, как играл Каменский — реже в Троице, чаще — в Пер­
ми, — и всегда это было великолепно и действительно
виртуозно. И любил он играть не для себя, а для окру­
жающих. Поэтому никогда не отказывался от участия в
деревенских вечерках. Бывало и так, что придут к нему
ходоки-знакомые и скажут: «Ты бы, Василь Василич, до­
шел бы до нас в Мостовую (а то в Орю или еще в какую
другую деревню. — С. Г.), свадьба у нас. И гармошку
свою захватил бы: больно хорошо играешь!» И Камен­
ский шел и выполнял эту, как он считал, общественную
работу. Да и сам воспламенялся, беря в руки гармошку.
Играл Василий Васильевич и на рояле, о чем он писал
как-то в своем дневнике «Лего на Каменке», но, очевид­
но, любительски и даже в мало-мальски публичной об­
становке к инструменту не подходил.
Он и сочинял музыку. Большое впечатление произво­
дил его «Мексиканский марш». Он начинался с бодрого,
на высокой ноте, не повторяющегося потом выкрика:
«А хавэнта ва!..» — и развивался в чудесном мажоре. Это
была искрометная, брызжущая весельем, жизнеутверж­
дающая и оптимистическая, как сам автор, удивительно
ритмически четкая, написанная в весьма быстром темпе,
легкая в самом добром значении этого слова, музыка.
Был еще у него очень лиричный «Лунный вальс». Это
только те вещи, названия которых запомнились. Есть еще
2 07

одно более или менее конкретное свидетельство о му­
зыкальном творчестве Каменского в дневнике Велимира
Хлебникова, в такой лаконичной записи: «10 — XII — 1917
Полька Каменского»47. Ничего больше у Хлебникова по
этому поводу нет, но ясно, что именно в это время Хлеб­
ников где-то слышал исполнявшуюся Каменским польку
и она произвела на него большое впечатление.
Вернемся, однако, к стихам, отметив еще раз, что му­
зыкальность пронизывает не только те, о которых уже
шла речь, но и гораздо более поздние стихи и поэмы, те,
что носили, если можно воспользоваться таким условным
термином, лирико-созерцательный характер, вернемся к
стихам, посвященным размаху социалистического строи­
тельства.
Это те стихи, которые писались и в годы восстановле­
ния, и в годы, когда выполнялись первые пятилетние пла­
ны развития народного хозяйства.
Все большее место занимает в это время в творчест­
ве Каменского по-своему преломленная им советская
тема, разговор по душам с читателем о строительстве но­
вой жизни. Это стихи-размышления и о жизни, и о строй­
ке, и, конечно, стихи о родном, близком Каменскому
крае, об Урале и Каме, его всегдашней горячей привязан­
ности. При этом сразу же следует сказать, что Урал и
Кама — не местническая, не областническая привязан­
ность поэта. Они — поэтические символы всей советской
Родины, говоря о них, поэт показывает советскую нозь,
новое светлое восприятие жизни.
Программным произведением стала у Каменского
«Поэма о Каме», написанная в начале тридцатых годов.
Недаром в год двадцатипятилетнего юбилея поэта поэма
была целиком напечатана в программе состоявшегося
в Перми в августе 1933 года юбилейного вечера, а впер­
вые Каменский прочитал свою новую поэму 25 марта
208

в Оргкомитете Союза советских писателей на торжест­
венном заседании, посвященном юбиляру.
В поэме, проникнутой любовью к родному краю, вос­
хищением перед красотой его природы, поэт в самом на­
чале признается:
Еще в далеком детстве
Полюбил я Каму,
Полюбил крутые лесные берега.
И с тех пор в лугах приветствий
Мой привет —
Тебе, красавица река.
Не знаю, сколько лет
На свете мне прожить дано,
Но не забуду я одно —
Давно хочу признаться в этом —
Кама, Кама, Камушка,
Не знаю, право, сам уж как,
Сделала меня поэтом.

А дальше, вспоминая, очевидно, свои первые шаги на
литературном поприще, он говорит о том, что его «луже­
ную забористую глотку хранит бывалая в боях словесных
медь», и утверждает, что «не затихли песни ярости, рож­
денные на Каме».
Верный любви к милой его сердцу реке, к охоте, к
«рыбагству», Каменский восклицает:
*

Эх, Кама, Кама, Камушка,
Крутые берега,
Спасибо тебе, мамушка,
Сердечная река.

Но, посвящая много строк самой реке, восторгаясь
природой, он не может не сказать:
Эй вы, пароходы,
Свистите соловьями,
Сверкайте лебединой белизной.
Камушка, гордись
Лихими сыновьями —

14

с . Гинц

2 09

Матросами, рабочими
Страны, реки лесной.
А если так, — дороженькой зеркальной
Ты, Кама, приведи пристать туда,
Где пристань новая
Красуется сверкально —
Где торжество труда.
О, мы горды настойчивостью дружной,
Напором строящих великих масс,
И ничто на свете
Рати всеоружной
Не собьет с пути
Собратий нас.

В этом — позиция поэта: и восхищенного наблюдате­
ля, и человека, который «к труду рабочих блуз» прибав­
ляет «свою песню — радостный свой груз».
И в другой поэме — «Встреча с Миром» (1934 год) —
Каменский поначалу рисует картину природы, картину
тихой ночи на берегу озера, находя для этого точные,
нежные слова.
Слышен
В листьях
Шорох, лепет.
Виден
В небе
Месяц-лебедь.
Сочен
Запах
Росных трав.
Ч уток

Уток
Мокрый нрав.
Прислушиваюсь.
Ночь.
Чай.
Дым
Дум.

210

А думы поэта —
Думы страны.

Потом, после этих строк, поэт переходит к размышле­
ниям о месте человека в мире. Он сталкивает поэта с Ми­
ром, который является в образе старого «удивительного
деда». Но Каменский не был бы самим собой, если бы
не повернул по-своему такую встречу. Он, поэт, стано­
вится в положение поучающего, он обещает Миру сде­
лать его юношей, и Мир, убежденный доводами поэт^
в свою очередь, обещает «стать юным».
И Мир зашагал.
Двинул громадой
К заре, чтобы солнце
Для нас подымать.
Я только крикнул:
Работаем, значит!
И дал ему выстрел
Салютный вослед.
Пусть он запомнит,
Что путь этот начат
На многие
Тысячи лет.

Путь на тысячи лет — это путь в новое обществе,
в строительство которого поэт вовлекает Мир. И
Мир не замедлил:
Из горна зари
Вытащил солнце
С невиданным глянцем.
Зазвенели лучи,
Как в лугах косари.
Вся земля
Заиграла румянцем.
Ну, и жизнь началась!

Каменскому в этих стихах была еще свойственна чрез­
вычайно распространенная в поэзии первых лет револю­
ции манера планетарного мышления, манера экстраорди211

14*

Варной гиперболизации, как, скажем, у Маяковского
в его «Необычайном приключении...», где «в сто сорок
Солнц закат пылал», где солнце приходит в гости к Мая­
ковскому... Но подобно тому, как у Маяковского встреча
с Солнцем органически входит в стих, так и у Каменского
встреча с Миром органична и превосходно выражает ми­
ровоззрение поэта. А наряду с этим Каменский пишет
много и таких стихов, которые прямо говорят о его го­
рячей привязанности к родной земле, к родным, почти
вовсе конкретным местам, к советской нови.
В книге «Лето на Каменке» Каменский попробовал (и
не в первый раз) рассказать, как у него пишутся стихи
и почему они у него такие, а не иные:
«Как вы сочиняете стихи? Где?
Этот вопрос мне часто задают.
Отвечаю: по-разному, при разных условиях.
Иногда в ответ читаю стихи: «Я уж так птицей и сде­
лан».
Но тут больше иронии, чем объясненья.
Впрочем, объяснить точно нельзя: каждое мое сти­
хотворенье— следствие исключительного подъема.
Поэтому «печальных песен» не пою, это — профес­
сия пессимистов.
А я — непромокаемый оптимист.
Люблю жизнь!
Аэроплан, мотор, техника, изобретенья, наука, рево­
люционная мысль, борьба классов, строительство соци­
ализма, индустриализация СССР, культурная революция,
радио, деревня, любовь к природе, спорт, охота, путе­
шествия, знания — вот что насыщает мою деятельность
Писателя.
Как же тут не быть энтузиастом!
212

Как пишу стихи?
Я не пишу, а сочиняю-изобретаю: всю черновую и
беловую работу произвожу в лаборатории головы.
Одно и то же стихотворенье делаю в трех-четырех
вариациях и, которую найду удачнее, записываю набело
сразу или держу в памяти, если лень записывать».
Как пример Каменский привел свой в высшей степени
оптимистический «Охотничий марш».
С большой непосредственностью и влюбленностью
в природу он пишет о том, что
Лешачий путь охотника
Колюч,
свиреп,
суров.
Того гляди, того гляди,
во рвах глухих, не метя,
Напорешься,
наскочишь,
нарвешься на медведя.
И если — бах, — да мимо:
сожрет неутомимо.
Но ведь...
Все-таки приятно,
Когда встретится медведь.
Пока ты цел,
Бери прицел
и меткостью ответь.

И вот от описанья охотничьих радостей, удач, волне­
ний и переживаний Каменский естественно переходит к
бодрому и деятельному концу, утверждающему:
Бух!
Бах!
Мимо!
И не мимо.
Неутомимо
Жизнь возьмем живьем
с ружьем!

213

Жизнерадостность — всеобщее свойство стихов Ка­
менского. Он ведь недаром провозглашает жизнерадост­
ность и оптимизм как свое кредо, как основ/ своего ми­
ровоззрения. Ясный взгляд на мир, стремление участво­
вать в его переделке, ощущение себя молодым присущи
ему даже в стихах о грузе лет, все больше ложащемся
на плечи человека.
Каменский не раз обращался к мысли о том, что че­
ловек всегда должен быть молод. Еще когда ему было
под сорок, он писал в стихотворении «Зажигатель пла­
нет», имеющем подзаголовок «Мысли о своей старости»:
Жизнь такова!
Жизнь не любит возврата.
И седая моя голова —
Не утрата.
О, нет!
Я — поэт,
зажигатель планет!
Я и здесь
в ногу с временем следую.
Я и здесь
был и есть
животворная весть,
И горжусь
своей жизнью-победою.

А в «Гимне 40-летним юношам» Каменский отдает
дань стихийной увлеченности жизнью и этакой бесшабаш­
ности:
Мы в 40 лет —
Бам-бум —
Веселые ребята:
С опасностями наобум
Шалим с судьбой — огнем.
Куда и где нас ни запрятай,
Мы все равно не пропадем.
Нам молодость
Дана была недаром

214

И не зря была нам дорога:
Мы ее схватили за рога
И разожгли отчаянным пожаром.
Нна1
Ххо!
Да!
Наделали делов!
Заворотили кашу
Всяческих затей.
Вздыбили на дыбы
Расею нашу.
Ешь!
Пей!
Смотри!
И удивляйся!..

Стихотворение это проникнуто солнечным, светлым,
радостным настроением, в нем энергичный ритм, звон­
кие, крепкие рифмы, на которые Каменский вообще был
великий мастер.
В более позднем стихотворении — «Осень червон­
ная»— он снова утверждает молодость советского чело­
века, его устремленность в будущее.
Уж, кажется,
довольно:
минуло 42.
Книг сочинил —
целая поленница!
А я от проектов
держусь едва:
Все куда-то
бежать хочется,
ерепениться!
И во всем этом
виновата
советская власть,
Раскудрявая
огневейными кольцами:
Такая вот
линия

215

у всех
повелась
Чувствовать
себя
комсомольцами.

Отсюда поэт делает вывод:
Я вижу,
умирать
никому
не хочется —
Всем интересно,
что
дальше
будет!
Право же,
никогда
так здорово не жили.
Знай
загибаем
строительства
балку.
Пожалуй,
прибавить мне
еще 40 лет ежели, —
Я и в 80
устрою свалку.
Жить — так жить!

И в пятьдесят лет в стихотворении «Непромокаемый
поэт» (он ведь и в прозаическом «Лете на Каменке» пи­
сал, что он «непромокаемый оптимист») Каменский в са­
мом начале заявлял:
Что мне скрывать —
дело идет к старости:
К полсотне подъезжаю
на судьбе-кобыле,
Но не перестанут
уста расти
И расцветать для песен
о советской были.

216

Во многих своих стихах Каменский настойчиво утвер­
ждал и молодость советского человека вообще, и>
юность поэта, несущего «охапку восторгов» перед жиз­
нью, поэта, которому «молодость дана была недаром».
И все это сквозь светлое, восхищенное восприятие при­
роды. Далеко не все радует в литературном наследии
Каменского. Он грешил иногда спешкой, недостаточно
самокритической оценкой написанного, позволял себе
легкое отношение к творчеству, рассчитывая на то, что*
задуманное так или иначе должно у него получиться.
Порою Каменский излишне прокламативен, прямо­
линеен. Таков он в стихах «Электричествуем!», «Сияй!»,
«Топор», «Родина счастья», «Юность советская», «Урал»,
да и во многих других. Таким стихам свойствен, к сожа­
лению, серьезный недостаток. В них чувствуется декла­
ративность, риторичность: «Ведь в эти дни Стремительных
побед Урал весь заново одет. Весь дышит новизной, вес­
ной И легендарностью страны лесной» или «Урал! Урал!
Вот скажешь это слово — Как будто праздником Оденешь
жизнь свою» («Урал»); «Это будет! Гозорливые Волны
плещутся в кустах. Это будет! Все счастливые Улыбаются
уста. Это будет! Рать рабочая Солнцу силою равна. Это
будет! Вся охочая КамГЭС строит Вся страна» («Камстрой»). Даже в тех строках, какие я приводил из «Встре­
чи с Миром», видна порой чрезмерная приподнятость,
тона, что снижает впечатление от ярких и интересных в
целом стихов, заслоняет порой живое поэтическое чув­
ство. А ведь оно есть и в таких стихах, как «Юность со­
ветская», когда читателя останавливают вдруг нежные,
теплые слова: «Товарищи! Ах, милые! Сколь горд наш
звонкий след! Друзья мои, весенние! Нам только двад­
цать лет!..» (Это стихотворение было написано к двадцати­
летию советской власти).
Несколько позже — уже в 1939 году — Каменский.
217

опубликовал посвященный советским летчикам роман
в стихах «Могущество». Николай Асеев писал по его по­
воду: «Это — вещь очень значительная, полная жаркого
жизненного пафоса, настоящего аппетита, задора, страс­
ти, как и все, что выходит из-под пера В. Каменского.
Но хватить этого задора и страсти на десять тысяч строк —
не может даже у гениального мастера». И дальше, от­
метив еще ряд недостатков, особенно во второй полови­
не романа, Асеев пишет о пользе сокращения, хотя и
указывает, что «ни в коем случае сокращения не должны
касаться описаний природы и бытовых — это сделано
превосходно! ...Давно не пахло в поэзии такой свежестью
и бодрым уральским воздухом» 48.
Асеев был прав. При всех недостатках, при оставшей­
ся растянутости и вместе с тем схематизме в развитии
лирической линии романа отдельные его места, особенно
посвященные природе Урала, воспринимаются, как само­
стоятельные произведения превосходной поэзии. Таковы
несколько глав, которые под названиями «Поезд по Ура­
лу», «Ночь лесная», «Охота с острогой», «По чарующей
Каме», «На камском пароходе», «Зима», напечатаны в
пермском сборнике «Поэмы об Урале и Каме» в 1947 году.
Попробуйте прислушаться к началу «Ночи лесной»,
где говорится об угре:
Серебряным лебедем
Солнце всплывало
По глубокому озеру
Синих небес.
Утро,
Туманное сняв покрывало,
Шло гулять на поля
И в проснувшийся лес,
В зелень — блеск.
А в лесу птичий свист
Переливно-лучист.

218

И в алмазах росы
Блестит трепетный лист
Изумрудной
Прозрачной красы.

Или к описанию картины ночного леса:
Там, где мышки
Днем играли —
Ночью
Шкуру береги.
Там, где утром
Пели птицы —
Филин перья
Рвет синицы.
Там,
Где бегали зайчата —
Землю роет
Лапа чья-то.
И опять — чу,
Треск сухой:
Кто-то
Крадется лихой...

Попробуйте вслушаться в эти описания, и вас захватят
чутко уловленные поэтом лесные звуки и движения, по­
разит знание леса и всех его жизненных проявлений.
Хочется, кстати, заметить, что стихи Каменского, при
всей их лиричности, отличаются обязательной опреде­
ленностью. Поэт конкретен и ясен в своем поэтическом
мышлении. Говорит об этом такой любопытный факт.
У Каменского нет ни одного опубликованного произве­
дения, которое не имело бы названия. Трудно, невозмож­
но представить себе стихотворение Каменского, которое
было бы «озаглавлено» тремя звездочками. В 1944 году
в Перми в связи с шестидесятилетием поэта составлялся не­
большой (время было трудное, военное) сборник избран­
ных произведений. Считая, что его нужно сделать «очень
разнообразным» и предлагая включить отрывки из ряда
219

больших вещей, Василий Васильевич писал в феврале из
Тбилиси мне, как составителю и редактору этого сбор­
ника, что надо «все отрывки взять под особые заглавия*
(из текста) и разместить как угодно... Но все стихи и от­
рывки должны иметь имена, как люди». Это пожелание
было, конечно, выполнено.
Каменский умел сочетать свою страсть к природе,
свои гимны ей с прославлением людей нашей советской
действительности, «Влюбленных В жизнь Страны восхода,
В могущество Цветущего, Счастливого народа, В живо­
творящую Раздольность Сил земли, Где люди — Выплы­
вающие Корабли».
Возвращаясь назад, давайте вспомним, как еще в ав­
тобиографической «Каменке» Каменский утверждал, что
....гордость мудрости тут в том,
Что под еловой кровлей,
Под этой деревенской крышей
Живет
Американских небоскребов выше
Организованная бодрость бытия, —

и радовался, что он был «поэтом, рыбаком, охотником
и гражданином СССР».

Глава XVII. В конце пути

«Что мне надо!» — Уже подбиралась
страшная болезнь.— В годы войны. —
Неиссякаемое
жизнелюбие. — «Без
поэзии нет души в человеке». — До
конца жизни.

К
■^огда-то,

в начале двадцатых годов, Каменский писал
в своем дневнике:
«Что мне надо? Вообще?
Все.
Что мне надо? Всерьез?
Ничего.
Размах от всего до ничего — вот в чем мое философ­
ское счастье».
А что такое было для него «все»? Конечно же, после
Великого Октября это было стремление служить своей
поэзией борьбе за социализм, служить утверждению но­
вой жизни. Именно этому и посвятил Каменский свой
путь энтузиаста.
Ему нужно было все и — ничего. И он всегда несся
к чему-то новому, что нестерпимо влекло его к себе. Он
всегда был мало требователен к жизненным благам,
хотя и питал к ним большую слабость. Всегда он тянулся
к своему деревенскому гнезду, к природе— на Камен­
ке, а потом в Троице. И всегда ему не сиделось на месте.
221

Где только не побывал он за многие годы поездок па
стране!
Между тем уже во второй половине тридцатых годов,
подбиралась к нему тяжелая болезнь, первые серьезные
признаки которой появились в конце 1937 года.
Едва оправившись от жестокого тромбофлебита, про­
державшего его два месяца в московской больнице,
Каменский уехал в Тбилиси, а летом снова в Троицу — ра­
ботать, писать, рыбачить, охотиться.
Годы 1937— 1938 были заняты в основном работой
над романом в стихах «Могущество», год 1939 — кни­
гой воспоминаний о Маяковском. И вот «Могущество»
вышло в свет в 1939, а в 1940 году — еще одна мему­
арная вещь Каменского — «Жизнь с Маяковским».
В начале 1941 года — это было после воссоединения
Западной Украины с Украинской ССР и незадолго до Ве­
ликой Отечественной войны — Каменского, который чув­
ствовал себя к этому времени относительно здоровым,
неудержимо потянуло на новые места. И он совершил
большую поездку по Украине, в частности по Западной.
«В Киеве, — писал мне Василий Васильевич 13 марта
1941 года из Львова, — я дал 17 вечеров своей поэзии.
В Каменец-Подольской обл. около 30-ти за месяц. При
этом 4 раза выступил в клубах колхозов. Затем уехал
в Зап. Украину. В Станиславе было 12 вечеров. Во Львове
пока 8. Сегодня выступаю в знаменитом Львовском уни­
верситете...
Интересно, что больше всего нравится «Поэма о Ка­
ме», «Пугачев», «Разин» и «Любовь»...
Львов прекрасен! Но наша великая соц. культура
только начинает развертываться. Именно этой культуры
не достает Львову, чтобы этот великолепный, историче­
ский город стал еще выше и прекраснее...
222

Славная, взволнованная, рвущаяся к нам молодежь
всюду производит блестящее впечатление.
И опять (и так всю жизнь) я с этой молодежью креп­
ко и давно связан, будто и самому 18 лет, хотя и впрямь
моей душе не больше.
И это все чувствуют, И мне легко с молодежью, а со
взрослыми тяжелее. Ибо взрослые не разделяют моей
внутренней резвости и моих безумных увлечений».
Может быть, следует напомнить, что Каменскому
было в это время уже под шестьдесят. Однако он и до
конца жизни не терял постоянного ощущения моло­
дости.
Но вот разразилась самая жестокая в истории вообще
и в истории нашей Родины — Великая Отечественная
война...
И сразу же, как боевой советский поэт, Каменский
стал в ряды активно борющихся с фашизмом. Уже
27 июня в пермской газете «Звезда» появилось его сти­
хотворение «Победа будет за нами». В начале июля он
выступал с сыном Василием на антифашистских вечерах.
Чуть ли не с самых первых дней войны взялся за по­
эму «Отечественная война. Партизаны», уже в ноябре
1941 года вышедшую в свет. И хотя еще в августе он хо­
дил скверно, чувствовал себя плохо, именно в это время
он упорно кончал поэму, работая на будущую победу, в
которую безоговорочно верил. Поэма, к сожалению, не
удалась, так как была схематична, растянута. Писалась
она наспех, поэт торопился скорее выплеснуть на бума­
гу обуревавшие его чувства, и это сказалось на ее лите­
ратурных достоинствах.
В 1942 году Каменский сочинил боевую, энергичную
военную песню «Строевая истребительная». Написана
она была в мало свойственной ему манере — классиче­
ским хореем: «Пулей без промаха, Сокрушай врага.
223

Слава наша громкая. Верная рука. Раз, два, левой, Сок­
рушай врага! Слава наша громкая. Верная рука». Поэт
великолепно понимал: в военной маршевой песне нужен
предельно четкий ритм, нужна наибольшая ясность мыс­
ли, наибольшая простота.
Вместе с М. В. Ковалем Каменский заканчивал работу
над оперой «Емельян Пугачев», либретто которой было
написано раньше, а ставилась опера только в этом,
1942 году.
Еще в 1934 году, когда М. В. Коваль впервые прочел
поэму «Емельян Пугачев», она произвела на него боль­
шое впечатление. А в 1942 году, уже заканчивая работу
над оперой, композитор рассказывал мне, что поэме за­
интересовала его красочностью, музыкальностью стихов
и что уже восемь лет назад он написал несколько музы­
кальных отрывков на темы «Пугачева». Длительная ра­
бота привела вначале к созданию оратории на текст
поэмы. В 1939 году оратория впервые была исполнена
на декаде советской музыки в Москве и имела большой
успех.
А потом была написана опера. По рассказу М. В. Ко­
валя, поездка по Каме с Каменским, совместная работа
в Троице сыграли большую роль в создании оперы. Ка­
менский много и удачно работал над литературным язы­
ком либретто. Либретто, — говорил Коваль, — «на мои
взгляд, и самостоятельно представляет большой худо­
жественный интерес».
Премьера «Емельяна Пугачева» состоялась уже во
время войны, в Перми, в двадцать пятую годовщину Ок­
тябрьской революции, в постановке находившегося в эва­
куации Ленинградского театра имени С. М. Кирова и про­
шла с большим успехом.
Спустя годы М. В. Коваль снова обратился к опере,
и в новой редакции она была поставлена театром имени
224

1.
Евстолия Гаврииловна и Василий Филиппович Каменские,
родители поэта.

2.
Дом в Перми, на берегу Камы, на Слудке, где В. В. Каменский
жил в детстве.

3.
В. Каменский в раннем детстве.

А.
В. В. Каменский. Пермь, 1901— 1902 годы.

5.
В. В. Каменский (стоит у дверей справа, в черной шляпе)
в театральной труппе актера Помпы-Лирского (сидит перед
Каменским, опершись на трость). 1903 год. Публикуется
впервые.

6.

Тюрьма для политических заключенных в Нижнем Тагиле, так на
зываемый Земский дом, в который были заключены члены забасто
вочного комитета железнодорожников. Публикуется впервые.

7.
В. В. Каменский (третий справа во втором ряду) в группе студен­
тов Петербургских Высших сельскохозяйственных курсов. Не ранее
лета 1907 года. Публикуется впервые.

.

8

Авиатор В. А. Лебедев и В. В. Каменский. Петербург, 1911 год.

9.
В. В. Каменский на своем «блерио» в Перми. Третий слева — его
двоюродный брат А. Г. Трущов. Пермь, июнь 1911 года. Публи­
куется впервые.

10.

В. В. Каменский на аэроплане Этриха. Варшава, 1912 год.

11.

Испытание аэрохода В. В. Каменского на Каме в Перми. Сам Ка­
менский сидит за рулем; крайний справа — редактор «Пермских
ведомостей» А. И. Перфильев; четвертый справа — А. А. Потапов,
помогавший в постройке аэрохода. Сентябрь 1913 года.

12.
В. В. Маяковский. Казань, 1914 год.

13.
В. В. Каменский. Казань, 1914 год.

i

*

\

tjj
( Ъ м
l &u
Cjl.

iZ ^ A

] J U i.

'K w

i& M 'i

14.
Портрет В. В. Каменского работы В. В. Маяковского. Москва,
1918 год. Местонахождение оригинала неизвестно.

15.
Портрет В. В. Каменского работы В. В. Маяковского. Бумага
на картоне, графитный итальянский карандаш. Москва, 1918 год.
Оригинал в Пермской государственной художественной
галерее.

ВАШИ JteKWWKA
КА/ШЮЙ

1

щ

\
f o U

'v

~ 1 СЛ«- ни»

1 $
й и 4/t
1

f

кi t t f c t n
Xи 4 « а г о

У

РАСИЛ1Й

whCtn*&fbt4у
ft

1 14тс
Ш м «к
Г
И^иЛ fbfri / а?.

НАП ЕИ СН 1Й .

,

16.
Обложка пергой кни­
ги В. В. Каменского.

ЗЕМЛЯНКА
17.
Дарственная надпись П. А. Матвееву на титуль­
ном листе первой книги В. В. Каменского. Пуб­
ликуется впервые.

18.
В. В. Каменский. 1917— 1918 годы,

19.
6. В. Каменский на съемках фильма В. В. Маяковского «Не для
денег родившийся». Москва, начало 1918 года.

P ic tiitm С ш и м ш м ш I m f ii in i Сомтсш PicijSiih
Пролетарии всех стран, соединяйтесь/

15O.Q0Q.00

ГОСУДАРСТВЕ!

ел ьство

20.
Обложка книги В. В. Маяковского с дарственной надписью
В. В. Каленскому. Москва, 1921 год.

21.
Иллюстрация работы В. В. Каменского
к его поэме «Рождение на камском пароходе»
в альманахе «Возрождение».
Начало 1920-х годов.

22.
В. В. Каменский. 1928— 1929 годы. Публикуется впервые.

23.
В. В. Каменский. Не позднее августа 1933 года.

24.
С. М. Эйзенштейн (первый слева), В. В. Каменский (второй слева),
В. Э. Мейерхольд (четвертый слева). 1930 годы. Публикуется
впервые.

25.

В. В. Каменский (на снимке слева) на крыльце школы в селе Троице.
Ноябрь 1933 года. Публикуется впервые.

26.

В. В. Каменский и автор книги в редакции газеты «Звезда».
Пермь, 1933 год. Публикуется впервые.

27.
В. В. Каменский читает свои стихи. 1938— 1939 годы,

28.
Дом В. В. Каменского в селе Троице, перестроенный по его проекту.
Середина 1930-х годов. Публикуется впервые.

29.
В. В. Каменский в селе Багдади в день открытия памятника
В. В. Маяковскому. Кадр из киножурнала, 1940 год. Публикуется
впервые.

30.
В. В. Каменский. После апреля 1944 года.

31.
Рисунок В. В. Каменского из его альбома. 1950 годы.
Публикуется впервые.

3 ?.
Портрет В. В. Каменского работы Натана Альтмана. Бумага, гра­
фитный карандаш. Пермь, 1944 год. Оригинал в Пермской государственной художественной галерее. Публикуется впервые.

^

33.
В. В. Каменский в Новом Афоне. 7 апреля 1946 года.
Публикуется впервые.

К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко в
1959 году. Каменский в это время уже очень тяжело болел,
поэтому тексты для ряда сцен новой редакции написал
большой его друг Николай Асеев. Известный музыковед
Ин. Попов писал: «Текст Василия Каменского и Николая
Асеева отличается поэтической силой, весомостью каж­
дого слова, что так важно в оперном либретто и, увы,
редко можно встретить в нем». Впрочем, по словам сына
поэта, художника В. В. Каменского, сам Асеев говорил:
«Трудно написать лучше, чем Василий Васильевич».
Летом 1943 года Каменский работал над не закончен­
ным еще «Ермаком Тимофеевичем», написал поэмы «Чка­
лов» и «Воздушный бой». Это было продолжением рабо­
ты над темой великого военного труда и героизма совет­
ского народа, истоки которого поэт видел в прошлом
своей страны и том чувстве патриотизма, какое воспита­
лось в советских людях эпохой Октября.
Под осень 1943 года Каменский с сыном Василием с
трудом добрался до Тбилиси, а в конце года оказался
в тбилисской больнице. Развивалась гангрена.
Каменский тяжко страдал, но, несмотря на это, в мар­
те 1944 года, спустя месяц после ампутации левой ноги,
еще не оправившись как следует после операции, писал
мне из больницы:
«Коренной сын Урала и Камы, я всегда в творчестве
стремился к утверждению нашей новой жизни, оправлен­
ной в золото любви к родимому краю, к великой родине.
И всегда был энтузиастом-патриотом, искренним, жиз­
нерадостным поэтом СССР и таким останусь до конца.
Ах, только бы хватило здоровья и сил для новых тру­
дов, задуманных здесь.
Хочется верить — хватит!»
Через несколько дней, в другом письме ко мне, в
ожидании шестидесятилетнего юбилея, «прикованный к
15

с. Г инц

225

своей койке кандалами недуга», он снова пишет: «Быть
может, за время пути письма, прибавится счастья к оз­
доровлению (я верю, надеюсь, жду чуда), но пока вот
так — весь в ожидании, в мечтах, в волнении. Глаза об­
ращены в сторону родного края — очень тянет домой,
особенно в эти дни, мои дни. Хочется всех вас видеть и
чувствовать тепло дружбы, забот, внимания и просто об­
щего интереса во имя жизни.
Да и весна тут же — на нашей поляне желанных дней.
Эх, досадно, право, что так все неладно, печально
случилось и я в эти именинные дни не с вами, не в род­
ном городе, не с Камой, а тут, лежу на койке больнич­
ной и только дышу мечтами, призывая жизнь к справед­
ливости, как узник, невинноосужденный.
Какая боль души —
Таить мучения в тиши
И ждать спасения...

Что ж поделаешь? Терплю. Молчу. А высота духа,
мечты, молодые надежды энтузиаста, сердце поэта, взо­
ры жителя Камы и Сылвы, — все это дивное состояние
внутренних сил опережает грустную действительность
больного и потому мне трудно реально переживать свою
болезнь, да еще с осложнениями. Изнурительно. И все
же силы духа спасают.
Дело теперь только во времени».
В больнице Василий Васильевич встретил свое шести­
десятилетие. 18 апреля в тбилисском Дворце писателей
был устроен литературный вечер, посвященный поэту.
Старейший грузинский советский писатель и театральный
деятель, семидесятилетний Шалва Дадиани открыл вечер
словом о значении Каменского в современной советской
поэзии, а поэт В. Горгадзе говорил о том, что Каменский
связан с Грузией, с Кавказом узами давнишней любви,
226

многими стихами о Кавказе, да и началом своей поэтиче­
ской деятельности.
В самом деле. Первой книгой стихов поэта, если не
считать сборника «Танго с коровами», большую часть ко­
торого составляли «железобетонные поэмы», был сбор­
ник «Девушки босиком», вышедший в 1916 году в Тифли­
се- Здесь же печатались «Юность Маяковского», «Степан
Разин», «Лето на Каменке», «Стихи о Закавказьи» и дру­
гие книги. А тема Урала в творчестве Каменского давно
и часто переплеталась с темой Кавказа:
Урал, Кавказ —
Родные братья
Одной чудеснейшей страны, —

писал он еще в юные годы и остался верен этой
мысли.
Но связь была не только литературной. Каменский ча­
сто делил свой год между Пермью и Тбилиси...
За большие заслуги в области литературы поэт был
награжден орденом Трудового Красного Знамени. Это
второй полученный им орден. Первый — «Знак Поче­
та» — он получил еще в 1939 году.
Вскоре после вечера в тбилисском Дворце писателей,
на котором Каменский, конечно, не мог быть, его чество­
вали в больнице.
Он радовался тому, что и здесь его нашло большое
признание. И здесь, навсегда, казалось бы, обреченный
на невозможность двигаться (это он-то — рыбак, охотник,
путешественник — непоседа!), Каменский находит в себе
много сил и мужества, чтобы преодолевать трудные, тяж­
кие мысли о будущем. В письме ко мне 24 апреля 1944
года он писал:
«Дорогой Саввочка, поздравляю с Камой, с парохода­
ми- Замечательная пора!
16

с. Гинц

227

А я, брат, лежу и страдаю. И мало определенного —
когда выйду из больницы. Болеет вторая нога, т. е. це­
лая. В этом и жуть. Но, возможно, и пройдет скоро.
Юбилей встретил и провел на койке».
И после этих печальных и горестных строк Каменский,,
отвлекаясь от боли, писал о том, как приятны и дороги*
ему были многочисленные поздравления, полученные из
разных концов страны. И еще писал:
«23 апр. здесь, в бол. зале больницы состоялся пов­
торный вечер грузинских писателей. Меня привезли в ко­
ляске, как ребенка. Было очень много народу. Были де­
легации. Я сказал слово и читал «Пугачева». Мне поднес­
ли несколько корзин цветов с шампанским внутри. Я ска­
зал: если вскрыть шампанское, получится моя душа. И
назначил себе 39 лет. Не больше. Ибо уж 40 — это мно­
го, ибо идет к 50-ти...»
Каким жизнестойким человеком нужно было быть,
чтобы так писать через два месяца после жестокой опе­
рации!
А в письме ко мне от 8 мая из той же больницы Ка­
менский шлет восторженные слова о главной страсти
своей жизни — поэзии, о ее назначении в жизни челове­
ка, и о второй своей страсти — природе:
«...Сколько сил ушло. Сколько терпенья.
Трудно все это даже вообразить.
Но дух поэта Камы и Урала крепок и сломить злому^
недугу волю мою к жизни — сложное дело. Борьба шла.
и идет как на фронте, где побеждают советские воины.
Я и пострадал довольно, лишившись в борьбе ноги, но
ничего — истина смиряет. Не унываю, не ропщу, не злюсь.
А уж как есть, так оно и есть».
Дальше, развивая мысль о том, какое великое значе­
ние имеет «дружба во имя родного искусства русской
228

поэзии, чья сила в жизни — алмазная струя отрады», Ка­
менский продолжал:
«Без поэзии — нет души в человеке, нет утешения и
святого тепла. Я счастлив тем, что отдал жизнь поэзии
для народа. И сам на седьмом небе от удовольствия.
Правда, не легко быть большим певцом, чтобы слышали
все гимн духа, но зато, когда становишься, как живопис­
ная гора, бывает приятно жить и творить. И сознавать
свою пользу.
Конечно, очень досадно, что жуткая болезнь ног за
эти последние годы много отняла у меня здоровья, мно­
го причинила мне горя, но все же остался я верным поэ­
том радостей жизни. И таким пребуду. Мое дело — при­
носить людям счастье. И я это делаю — ободряю, окры­
ляю, веселю, помогаю жить песней.
Почему я это пишу? Ты вот устал, и я тебе, как птица,
пою. Вот и все. Отдохни душой. Посмотри на Каму за ме­
ня. Сделай это — мне будет легче. И тебе будет легче.
Кама возвращает к юности. Почаще ходи и смотри. По­
может. Особенно дивно смотреть на Каму в белые ночи
и слушать кругом тишину.
Зато спать ляжешь, как на крыльях.
Это время у нас, на Каме, самое замечательное, и
нельзя его пропускать».
Летом, когда Каменский почувствовал себя несколь­
ко лучше, он добился переезда в Троицу, где, казалось
ему, он ощутит себя несказанно лучше, потому что он
верил в целительную силу родных краев, в уральские,
лрикамские места, в уральскую, прикамскую природу.
Но болезнь продолжала развиваться. И в августе
1944 года, когда дело близилось уже ко второй опера­
ции, Каменский писал из Троицы двоюродной сестре
С . Г. Трущовой: «Особенно трудно не спать по долгим
ночам. Но все же на природе не спать легче, чем в боль229

16*

нице. Ночь, как музыку, слушаешь — в таежной тишине
черноты, освещенной звездами, есть своя поэма молча­
ния. Знай наблюдай. Далекий лай собаки, переклик пе­
тухов, крик ночных птиц — все симфония. У меня дверь
на балкон немного открыта, и я слушаю ночь. Так до ут­
ра. А иногда и засыпаю на час».
Именно в это время большой советский художник
Натан Альтман сделал графитным карандашом портрет
Каменского (ил. 32). Лицо его, изборожденное морщи­
нами, носит на себе следы не только возраста, а и глубо­
ких страданий, вызванных болезнью. Но удивительно жи­
вут глаза — скорбные и вперенные в будущее, грустные
и полные надежд. И это, самое важное, понял и выразил
художник.
Таким был Василий Васильевич и таким жил он еще
многие годы, даже и тогда, когда окончательно потерял
способность двигаться...
Атака болезни продолжалась. В январе 1945 года ам­
путировали вторую ногу.
И все-таки годы войны были для Каменского не толь­
ко годами великой тревоги за судьбы Родины, не только
годами испытания всех его физических и моральных сил
в борьбе против болезни, обрушившейся на него всей
своей тяжестью, но и годами творчества.
Помимо тех произведений, о которых я уже говорил,
Каменский в годы войны начал писать глубоко патриоти­
ческую драматическую поэму «Ермак Тимофеевич», кото­
рую ему не удалось закончить полностью, писал много
стихов.
Подошел май 1945 года, месяц окончательного раз­
грома германского фашизма. И Каменский сразу же от­
кликнулся на великое радостное событие горячими стро­
ками стихов о победе.
Передышку, которую дала ему вторая операция, Ка-

230

менский продолжал использовать и после войны. Он все
еще работал над «Ермаком Тимофеевичем», затеяв пре­
вратить драматическую поэму в либретто новой оперы,
о чем говорилось уже. Собирался писать роман о ста­
рой и новой Перми и начал было собирать для него ма­
териалы, написал в 1947 году пьесу «Мы стали другими».
Еще весной 1946 года он жил в Новом Афоне (ил. 33);
зимой 1947 года ездил в Харьков к другу-актеру; ходил на
протезах, хотя и с огромным трудом; летом снова был в
Троице; в Москве встречал новый, 1948 год.
14 апреля в Москве, на вечере, посвященном памяти
Маяковского, Каменский выступал с воспоминаниями, го­
рячо и взволнованно говорил о своем друге и, как всег­
да, взбудоражил и заинтересовал аудиторию колоритным
рассказом.
Но это было последнее выступление. Через пять дней
его постиг тяжелейший инсульт.
И опять...
Сколько раз вспоминалось уже это слово!
И опять, даже потерявший речь, парализованный, Ка­
менский не сдался, упорно и героически продолжал дер­
жаться за жизнь. Не оставляла его и жажда движения.
В начале пятидесятых годов он страстно захотел на
юг, который всегда привлекал его, и, несмотря на тяже­
лое состояние, настоял на переезде.
Перебрались в Сухуми, и там жили втроем — он, сын
Василий и жена Валентина Николаевна Козлова, безот­
лучно находившаяся при Каменском все самые жестокие
последние годы его жизни. В Сухуми жили до 1956 года,
когда вернулись в Москву.
Каменский мог еще сидеть. Он еще владел левой ру­
кой. И увлеченно рисовал цветными карандашами. Не­
сколько альбомов с рисунками этого времени говорят об
оригинальном и интереснейшем таланте его как худож­
231

ника. Рисовал он главным образом пейзажи, насыщенные
цветом, близкие по манере исполнения к работам народ­
ных художников, к работам примитивистов, а часто и к
рисункам детей. Ведь еще в далекие времена занятий жи­
вописью он тяготел к детскому рисунку и пропагандиро­
вал его.
В рисунки свои Каменский часто вписывал какие-то
слова, фамилии, и это было реминисценциями из произ­
ведений его давнего художественного прошлого.
Один из рисунков изображает два дерева и красную
птицу, а в качестве фона, заполняющего пространство
между деревьями, выступают слова «В океанах зов при­
зывен кораблей». В другой рисунок, также пейзажный,
крупно вписано слово «Ленин», которое так дорого было
поэту, называвшему себя энтузиастом советской жизни.
Еще на одном рисунке (ил. 31)—пейзаж: красные и зеле­
ные деревья и фигура зеленой птицы на одном из них. В
рисунок на фоне неба вписано слово «Маяковский», а в
нижнем правом углу слово «Каменский». На многих ри­
сунках— птицы. Они либо сидят на вершинах деревьев,
либо летят, и тогда они похожи на самолеты. И всегда
птица в рисунке Каменского, изображенная условно и
обобщенно, говорит зрителю о душевном состоянии художника-поэта-человека, мечтающего о том, чего он ли­
шен, — о высоте, о небе, о полете, о движении...
Каменский очень радовался посещениям родных, дру­
зей.
Подолгу смотрел телевизионные передачи, слушал ра­
дио. До самого конца всеми силами своей недюжинной
натуры старался не выключиться из окружающей его дей­
ствительности.
Так прошли тринадцать последних лет жизни.
Одиннадцатого ноября 1961 года Каменский умер в
Москве. Урна с его прахом замурована в стене Ново-Де­
232

вичьего кладбища. На коричнево-красном камне — кон­
турный профиль поэта и слова:
Василий Каменский
поэт
авиатор
1884— 1961

В селе Троице Пермской области восстановлен и в девя­
ностую годовщину со дня рождения В. В. Каменского от­
крыт для посетителей дом, в котором он жил и работал
*
многие годы.
Дом принял сейчас тот интересный, своеобразный
вид,, какой придал ему Василий Васильевич, обладавший
фантазией не только поэта и художника, но и архитектора-строителя.
«Дом поэта В. В. Каменского» передан Троицкой сель­
ской библиотеке. Часть первого этажа занята постоянной
экспозицией, посвященной жизни и творчеству поэта. А
на втором этаже восстановлен кабинет Василия Васильеви­
ча в том виде, в каком он был при его жизни. Как преж­
де, пестра и разнообразна обстановка. Как прежде, стел­
лажи с книгами, портрет поэта, а посредине комнаты —
ярко раскрашенная печь. Здесь же простой рабочий стол.
Нет, правда, самого Василия Васильевича, но все рав­
но каждого входящего как бы встречают мысли и слова
Каменского, любившего повторять, что чувствовать се­
бя сыном великого времени — упоительное счастье.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 В четырехтомной «Истории русской советской литературы»
(вышло уже два издания) о В. В. Каменском говорится вскользь
и то лишь в связи с периодом становления нашей литературы,
в связи с футуризмом и его ролью, а не о самом писателе и его
творчестве. Только в вышедшей в 1972 году книге «Русская лите­
ратура конца XIX — начала XX в. 1908— 1917» даны некоторые
сведения о творчестве Каменского и его оценка, но, естественно,
о периоде до 1917 года. В небольшой биографической справке о
Каменском в 3-м издании Большой Советской Энциклопедии (во
2-м издании сведений о Каменском вообще нет, хотя в 1-м издании
была краткая справка) роман «Стенька Разин», вышедший в свет
в 1915 году, назван «Привольным романом», но такой подзаголо­
вок появился лишь во 2-м издании романа в 1928 году. Переизда­
ние книги «Путь энтузиаста» 1968 года (1-е издание вышло в
1931 году) обозначено, как «Автобиографическая повесть», между
тем как подзаголовок переиздания — «Автобиографическая кни­
га». И т. д.
2 В своей первой автобиографической книге («Его-моя био­
графия великого футуриста». М., 1918) В. В. Каменский так начал
главу «Рожденье»: «Я родился 1884 в 5-й день Апреля— в центре
Урала — в 35 верстах от Теплой Горы в поселке Боровское, на зо­
лотых приисках». Каменский действительно родился 5 апреля по
старому стилю, но не 18 апреля по новому стилю, как ошибочно
указывал он сам в более поздних автобиографиях, а 17 апреля.
Что касается места рождения, то и тут поэт внес известную пута­
ницу. Дело в том, что в «Автобиографии», предпосланной книге
«И это есть» (1927), Каменский утверждал: «Родился 5 апреля
1884 г., на пароходе, на р. Каме, меж Пермью и Сарапулем». То
же говорится и во второй автобиографической книге «Путь энту­
зиаста» (М., 1931): «В 18-й день апреля (17-й! — С. Г.) 1884 года
я родился в пароходской каюте д ед а — на Каме, меж Пермью и
Сарапулом». Вернее, конечно, утверждение «Его-моей биогра­
фии...». Дело в том, что в 1884 году было одно из самых поздних
вскрытий Камы, и 5 апреля пароходы по Каме еще не ходили.
Таким образом приходится считать, что Каменский не мог родиться

234

на пароходе и что верно первое утверждение поэта. Второе было
версией литературной.
3 См. об этом в автобиографии, хранящейся в Центральном
государственного архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ). Эти
и многие другие сведения, упоминаемые дальше, взяты из фонда
1497, описи 1 и 2.
4 Здесь и далее цитаты из книги «Путь энтузиаста» даются по
второму изданию: В а с и л и й
Каменский.
Путь энтузиаста.
Автобиографическая книга. Пермь, 1968.
5 Книга хранится в собрании дочери П. А. Матвеева С. П. Мат­
веевой.
6 Цит. по кн.: С. С. Д а н и л о в . Очерки по истории русского
драматического театра. М. — Л., 1948, с. 414, 415.
7 Революция 1905— 1907 гг.
риалы. Пермь, 1955, с. 129.
8 См. об этом: « И с т о р и я

в Прикамье.

Документы и мате­

У р а л а » . Т. I. Пермь, 1963, с. 391.

9 Сведения эти опубликованы в газете Ленинградской лесотех­
нической академии «Лесная правда» 21 ноября 1968 года в статье
В. Бондаренко «Новая страница биографии ученого».
10 Цит. по кн.: К. Ч у к о в с к и й .
М., 1969, с. 375— 376.

Собр. соч.

в 6-ти т. Т. 6.

11 Государственная публичная библиотека им. В. И. Ленина.
Рукописный отдел, фонд Шемшурина А. А., единица хранения VI,
II, лист 9 оборот. Цит. по кн.: Л. Ф. Д ь я к о н и ц ын. Идейные
противоречия в эстетике русской живописи конца 19 — начала
20 вв. Пермь, 1966, с. 48.
12 Отдел
фондов
Государственного
оф. 5904. Стихотворение «Лесная лань».

литературного

музея,

13 См. об этом: ЦГАЛИ, фонд 1497, опись 1, единица хране­
ния 180, лист 1; единица хранения 204, листы 1, 2, 3, 4— 4 оборот.
14 Из письма М. И. Кузнецова С. М. Гинцу.
15 ЦГАЛИ, ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 173, л. 91. Запись 27 августа
в дневнике 1922 года, носящем у самого Каменского название «Ле­
то на Каменке». Это название никак не связано с будущей книгой
очерков Каменского о советской деревне «Лето на Каменке»,
опубликованной в 1929 году. Дневник, который поэт вел в июне —

235

августе 1922 года во время очередного летнего пребывания на Ка­
менке, носил личный характер. Тем не менее Каменский собирался
издать его. В одной из книг тогдашнего издательства «Макиз»
(Московское академическое издательство) печаталось объявление:
«Готовятся к печати:
«Василий Каменский. Лето на Каменке.
Романический дневник». (ЦГАЛИ, ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 232, л. 29).
Дневник этот не был издан.
16 Цит. по кн.: Г е н р и х
с. 6 и 7 «Приложения».

Тастевен.

Футуризм.

М.,

1914,

17 Газ. «Утро» (Харьков), 1913, 16 декабря, № 2171. Цитируется,
как и некоторые другие газетные высказывания того времени, по
статье Н. Харджиева «Турне кубо-футуристов 1913— 1914 гг. в кн.:
М а я к о в с к и й . Материалы и исследования. М., 1940.
18 Письмо В. Каменского С. М. Гинцу от 20 сентября 1940 года.
19 «Чукоккала»— слово, составленное из начальных букв фами­
лии К. И. Чуковского и из последних букв названия дачного посел­
ка Куоккала, в котором он жил. Этим словом назван альбом, за­
веденный Чуковским, заполнявшийся рисунками, стихами, экспром­
тами людей искусства, бывавших у него, и сохранившийся до
сих пор.
20 Роман Каменского «27 приключений Хорта Джойс», опубли­
кованный в 1924 году.
21 «Пугачев» — это,
очевидно, пьеса «Емельян
Пугачев» в
«Сборнике пьес» Каменского 1925 года. Может быть, и отрывок
из будущей поэмы, опубликованный под названием «Пожар пуга­
чевский» в журн. «Красная нива», 1925, № 4, и в журн. «Товарищ
Терентий», 1925, № 3. «Козий загон» — пьеса Каменского, вышед­
шая в 1926 году.
22 Возможно, что речь идет о незаконченном романе «Ушед­
ший из мира», над которым Каменский работал в это время.
23 М. Г о р ь к и й . Собр. соч. в 30-ти т. Т. 29. М., 1954, с. 465—
466.
24 Скорее всего, это была книга «Лето на
охотника», вышедшая в 1929 году в Тифлисе.

Каменке. Записки

25 М. Г о р ь к и й . Собр. соч. в 30-ти т. Т. 30. М., 1955, с. 139.
26 ЦГАЛИ, ф. 1497, оп. 1, ед. хр. 178, л. 1. Речь идет о при­
ездах А. М. Горького в С СС Р в 1928 и 1929 годах из Сорренто.

236

27 А. В. Л у н а ч а р с к и й . В. В. Каменский. К 25-летию лите­
ратурной деятельности. Газ. «Известия», 1933, 26 марта, № 81
(5012). Другие высказывания А. В. Луначарского, которые приво­
дятся в книге, взяты из этой же статьи.
28 И р ж и Т а у ф е р . Маяковский
зета, 1972, 26 января, № 4.

в Праге.

Литературная

га­

29 В. И. Даль в своем «Толковом словаре живого великорус­
ского языка» в качестве одного из объяснений слова «кичка» при­
водит такое: «Перед или нос судна. Сарынь на кичку! бурлаки на
нос, прочь; обычный приказ бывших волжских разбойников». То
же говорит В. И. Даль и в другом месте: «Сарынь... толпа, ва­
тага черного народа. Сарынь на кичку! бурлаки на нос судна!
по преданию, приказ волжских разбойников, завладевших суд­
ном».
30 В. И. Л е н и н . Задачи революционной социал-демократии в
европейской войне. Поли. собр. соч., изд. 5-е, т. 26, с. 6.
31
фонд
нова
рения

Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР,
А. А. Измайлова. Цитируется по вступ. статье Н. Л. С т е п а ­
«Василий Каменский» в кн.: Василий Каменский. Стихотво­
и поэмы, 1966, с. 24.

32 В а с и л и й К а м е н с к и й .
Степан Разин. Привольный ро­
ман. М. — Л., 1928. После 1928 года роман полностью не переиз­
давался. Лишь в 196t году в Перми в книге избранной прозы Камен­
ского «Лето на Каменке» напечатаны с некоторыми сокращения­
ми 23 из 28 глав книги.
33 См. об этом в кн.: В. П о л е в о й . Куприн. М., 1962, с. 14.
34 См. об этом в кн.: В. К а т а н я н .
хроника. М., 1948, с. 131.

Маяковский. Литературная

35 Л. Н и к у л и н . Люди и события. М., 1962, с. 50, 54. В. П е р ­
цо в . Маяковский. Жизнь и творчество. После Великой Октябрь­
ской социалистической революции. М., 1956, с. 23. В обоих вы­
сказываниях не упоминается В. В. Маяковский, так как относятся
они ко времени до приезда Маяковского в Москву в декабре
1918 года.
36 В а с и л и й
Каменский.
О Маяковском. «Литературная
газета», 1974, 3 апр. №14.
37 Письмо от декабря 1944 года двоюродной сестре Евстолии
Ивановне Субботиной, вдове Петра Ивановича Субботина-Пермяка,
17

с. Гинц

237

художника, искусствоведа, создателя музея в городе Кудымкаре,
(тогда село Кудымкор), откуда он, коми-пермяк по национально­
сти, родом.
Хранится в собрании И. П. Субботиной, дочери
Е. И. Субботиной.
38 А. И. М и к о я н .
1972, № 9.

В

Нижнем

Новгороде.

«Новый

мир»,

39 Письмо племяннику поэта Виктору Семеновичу Пьянкову
от 14 октября 1942 года. Хранится в собрании адресата в Курске.
40 «Товарищ Терентий». Приложение к газетам: «Уральский,
рабочий» (Екатеринбург), «Звезда» (Пермь), «Трудовой набат»
(Тюмень). Журнал издавался в Екатеринбурге.
41 Песня опубликована в кн.: Пугачев в Среднем Поволжье и
Заволжье. Народное творчество, отрывки из литературных произ­
ведений, исторические документы. Составила А. Н. Лозанова. Куй­
бышев, 1947, с. 32.
42 Письмо от 14 августа 1933 года С. М. Гинцу.
43 «Литературный Урал». Однодневная газета, посвященная
Уральской межобластной научной конференции «Настоящее и про­
шлое Урала в художественной литературе», 1943, 12 июня.
44 Письмо племяннику поэта В. С. Пьянкову от начала февраля
1947 года. Хранится в собрании В. С. Пьянкова. О том же писал
Каменский 19 февраля 1947 года двоюродной сестре Е. И. Суббо­
тиной. Письмо хранится в собрании ее дочери И. П. Субботиной.
45 В «Программе юбилейного вечера 25-летия творчества поэта
Василия Каменского 26 марта 1933 года» указан состав Почетного
президиума Общественного комитета деятелей искусств по чест­
вованию. В него входили: тогдашний нарком просвещения РСФСР
A. С. Бубнов, Я. Б. Гамарник, А. М. Горький, Ф. Я. Кон, А. В. Лу­
начарский, А. С. Серафимович, К. С. Станиславский, Н. М. Швер­
ник. Председателем президиума был А. В. Луначарский, его заме­
стителями— В. И. Качалов и Л. В. Собинов, членами президиума —
B. Э. Мейерхольд, А. Я. Таиров...
46 «Советская общественность тепло и задушевно чествовала...
юбилей Каменского. Все виды искусства: цирк (Лазаренко, Пат
и Паташон), драма (Райх, Нароков и др.), балет (А. Редель и
М. Хрусталев), опера (Нежданова, Козловский), поэзия (Безымен­
ский, Асеев) сказали свое слово о поэте, все подчеркивали сме­
лость мысли, богатство рифмы, радостный тон его творчества.

238

Артисты Н. Першин и Н. М. Третьякова прочли отрывки из неи&>
данных поэм В. Каменского...» («Правда», 28 марта 1933, № 86).
47 Собрание произведений Велимира Хлебникова. Т. V. Л., 1933,
с. 334.
48 ЦГАЛИ, ф. 1497, on. 1, ед. хр. 254, л. 1. Письмо Н. Н. Асе­
ева от 12 октября 1938 года С. А. Лозовскому, который был то**
гда руководителем Гослитиздата.

БИБЛИОГРАФИЯ
Отдельные издания произведений В. Каменского

Землянка. [Повесть]. Обложка и рисунки Б. Григорьева. Спб.г
[издание автора], 1911 (фактически в конце 1910), 172 с.
Танго с коровами. Железобетонные поэмы. Рис. В. и Д. Бурлюков. М., изд. Д. Д. Бурлюка, 1914, 36 с. с ил.
Содержание:
Железобетонная
поэма. — Заумь:
Телефон
N2 2в-128.— Танго с коровами. — Вызов. — Босиком по крапиве.—
Кинематограф. — Первая миру книга поэзии. Железобетонные поэ­
мы. (Три поэмы.) — Полет Василия Каменского на аэроплане в Вар­
шаве.
Нагой среди одетых. М., изд. рос. футуристов, 1914, 36 с.
Книга двух авторов: В. Каменского и А. Кравцова.
Стенька Разин. Роман. С рис. Аристарха Лентулова, Василия
Каменского. М., изд. «К», 1916 (фактически в конце 1915), 194 с.
Книга о Евреинове. Силуэт на обложке и фронтиспис (портрет
Н. Н. Евреинова) работы А. К. Шервашидзе. Птг., «Современное
искусство», 1917, 103 с.
Монография о режиссере и драматурге, критике и теоретике
искусства Николае Николаевиче Евреинове (1879— 1953).
Девушки босиком. Стихи. [Тифлис, изд. автора], 1917 (напечата­
но в 1916), 144 с., 1 портрет. (Библиография-реклама: с. 144).
Содержание: На Великий Пролом. — Четыре Времени. — Пью
за Кавказию. — С ер д к о .— Девичья. — Любовь поэта. — Письмо до­
мой. — Я
в Индии. — Ю. — Золотороссыпьювиночь. — Рекач
качайка. — Морская. — Поэмия о соловье. — Сквозь
соснострой. —
Солнцень-ярцень.
(Застольная). — Прощаль
лебединая. — Вино. —
Ниночка. — Успокойся. — Мементо. — Полет на аэроплане. — Вызов
авиатора. — Полет на высоту. — Блондинка. — Весна в Крыму. — Из
Симеиза в Алупку. — Нини. — Цветет к нему. — Я весь в Крыму. —
На кораблях Цейлона. — Сердце детское. — Колыбайка. — Глубже
неба Кавказии. — Тифлис. — Персия. (Гаремная из романа «Стень­
ка Разин»). — О Пятигорск, где Лермонтов. — Тост Илье Репину.—
Странник. — Моя молитва. — Памяти Елены Гуро.— Русская зем­

240

ля. — Цыганка. — Танго с коровами. — Из поэмии — Моя Карье­
р а . — Три Чайки. — Я поцелую по-цейлонски. — Кутаис. — Баку. — Во
Владикавказе
на
треке. — Кисловодск. — Ессентуки. — Железноводск. — На встрече Камы — Волги. (Из романа «Стенька Разин»).-*
Чугунное житье. (Из романа «Стенька Разин»), — Сарынь на .кичку*
(Из романа «Стенька Разин»). — Зачурание. (Из романа «Стенька
Разин»). — Река Камушка. (Частушка). — Весенняя. — Девушки боси­
ком .— Кипиановская
8. — Я — в цирке. — Иван
Заикин.— Тосты
друзьям.
Звучаль веснеянки. Стихи. М., «Китоврас», 1918, 160 с. (Биб­
лиография-реклама: с. 3-я обложки).
Содержание: Заячья мистерия. — Один + ночую. — Водотражали. — Карнавал Аэронц. — Камень. — Покурим что ли. — На пляже в
Симеизе. — У реки на песке. — Небо + озеро + омут. — Плен изу­
мрудный. — Вечер на Каме. — Кто я. — В Крыму кофе. — 3 вез до­
лины.— Пью. — Василий
Каменский— Живой
памятник. — Таится
зо в .— Слова и слова. — Крестьянская. — Эмигрант качается изы­
сканно. — И
вдруг. — Пермь. — Лечу. — Развесенье. — Великое —
простое. — Моя карьера. — Наследство ржавое. — На Массандре. —
П ою .— Ночка. — Карусель. — Над Грустинией. — Акафист. — Во Имя
океанское Н. Н. Евреинова. — Косарская. — Смотрите ясно. — Бур­
ли Журчей. — Не.— Зимний соснострой. — Смена событий. — Пе­
чаль творит красоту. — Ч — знак мистический. — Память о Елене
Гуро. — На
Камском
пароходе. — Колыбайка. — Грустинница. —
Странное. — На корабле к Давиду Бурлюку. — Каторжная. — Ясно­
крылый. — Метель. — Берег. — Овечка у домика. — Счастье. — Ни­
колай Филиппов. — Еду домой. — Помещик упрощенный. — Воль­
ный
рыбак. — Стерегу. — Персидская. — Звени. — В
Дельфине. —
Улыбнись. — Вода вечерняя. — Жду. — Осенью. — Приехал
в Ял­
ту. — Солнцегреюсь. — Жду. — Циацинть. — Ночь — Утро — День —
Вечер. — Не надо плакать. — Именины. — Гостям крымским. — Чурлю-журль. — Маяковский. — Весна
народная. — Лампада. — Колы­
байка ослику. — Детство мое. — Дарю. — Перс с коврами. — При­
зрак. — Чудо — Республика — Россия. — Сердце Народное Стенька
Разин. (Поэма). — Любовь поэта.— На Великий Пролом. — Я — в Ин­
дии. — Пью за
Кавказию. — Морская. — Девичья. — На кораблях
Цейлона. — Из Симеиза в Алупку. — Блондинка. — Полет на аэро­
плане.— Полет на высоту. — Весна в Крыму. — Солнцень-ярцень.—
Декрет о заборной литературе — О росписи улиц — О балконах с
музыкой — О карнавалах искусств. — Я прилечу. — Сердце дет­
ское. — Весенняя. — Глубже
Неба Поэзии. — Цыганка. — Железноводск.— Тифлис.— Я поцелую по-цейлонски.

241

Его-Моя биография Великого Футуриста. 7 дней предисловий.
3 портрета. М., «Китоврас», 1918, 228 с. (Библиография-реклама:
с. 3-я обложки).
Автобиографическая книга, охватывающая период жизни авто­
ра от рождения до 1918 года.
Сердце Народное — Стенька Разин. Поэма. М., 1918, 32 с.
Стенька Разин. Коллективное представление в 9-ти картинах.
П тг.— М.# изд. Театр, отд. при Нар. ком. по проев., 1919, 92 с.
(На обложке: «Русский театр»).
Цувамма. Поэма. Тифлис, «Куранты», 1912, 10 с.
Мой ж урн ал— Василия Каменского. № 1. Редактор-издатель
В. Каменский. Обложка работы Павла Кузнецова и Е. Бебутовой.
М., 1922, 16 с.
Большую часть материалов «Журнала» составляют статьи Васи­
лия Каменского: Сияй!; Рождение «Моего журнала»; Вхутемасцы!;
Восприятие слова; Примечание В. В. Каменского к статье Н. Н. Евреинова о Василье Каменском; Что такое буква?; Письмо в Пермь
(Юноше Вите Пьянкову); Мои учителя; Стихи Василия Каменского:
Цувамма.
Стенька Разин. Пьеса в 9-ти картинах. Обложка худ. А. Стра­
хова. Харьков, Гос. изд. Украины, 1923, 96 с. (Напечатано в Симфе­
рополе).
27 приключений Хорта Джойс. Роман. Обложка П. А. Алякрин­
ского. М. — Птг., «Макиз», 1924, 126 с.
Сборник пьес. (Емельян Пугачев. — Степан Разин). [М.], Моек,
театр, изд-во, 1925, 119 с. (Напечатано в Ленинграде).
Козий загон. Пьеса в 3-х д. М. — Л., «Долой неграмотность»,
1926, 48 с. (Главполитпросвет. Художественный отдел. Серия «Де­
ревенский театр». Под общей редакцией О. М. Бескина).
И это есть. Автобиография. Поэмы. Стихи. (Сборник). Тифлис,
«Заккнига», 1927, 64 с. (Библиография: с. 3-я обложки).
Содержание: Автобиография. — Пожар пугачевский. — Паровоз
Октября. — Стенька Разин. — Волховстрою и Загэсу. — Топор. — Го­
род 26. Ворота
Востока. — Алый звон. — Летчики-молодчики.—
Солнцачи. — Гимн 40-летним юношам. — Осень червонная. — Пио­
нерский марш. — Весна деревенская. — Сад апельсиновый (Из «Сте­
пана Разина»).

242

Селькор. Ггьеса. М., «Долой неграмотность», 1927.
На посту. Пьеса в 3-х д. М .— Л., «Долой неграмотность», 1927,
40 с. (Главполитпросвет. Худож. отдел. Серия «Деревенский те­
атр». Под общ. ред. О. М. Бескина).
Пушкин и Дантес. Роман. Тифлис, «Заккнига», 1928, 314 с. (Биб­
лиография: с. 314).
Степан Разин. Привольный роман. Обложка художников Л. Во­
ронова и М. Евстафьева. М. — Л., «Земля и фабрика», 1928, 159 с.
Второе, значительно переработанное издание романа, вышед­
шего в 1916 (1915) году под названием «Стенька Разин».
Лето на Каменке. Записки охотника. Тифлис, «Заккнига», 1929,
192 с.
Содержание: Если взглянуть. Музей в лесу. Вальдшнепы. До­
люшка бабья. За щуками. На вершине Цингала. Кузьма и Демид.
Адам без Евы. В шалаше хорошо. Крестьяне и писатель. Скошен­
ная трава. Серга. Темное дело. Утиный сброд. Радио. Модницы.
В день праздничный. Листья шелестят. Напролом. Вспаханная новь.
Снопы на полях. Кого что беспокоит. Охотничий марш. Диспут за
самоваром. В приозерных туманах. Пахнет апельсинами. На глуха­
рей по слуху. Из блокнота. Неожиданность. Александр Петрович.
В раздоль.
Степан Разин. Поэма. Обложка работы худ. Е. Белухи. [Тиф­
лис], «Заккнига», 1929, 47 с.
Второе, значительно переработанное издание поэмы, вышед­
шей в 1918 году под названием «Сердце Народное Стенька Ра­
зин».
Путь энтузиаста. М., «Федерация», 1931, 272 с., 1 портрет.
Автобиографическая книга, охватывающая период жизни авто­
ра от рождения до 1918 года.
Юность Маяковского. [Воспоминания]. Тифлис, «Заккнига», 1931,
34 с., 1 портрет.
Емельян Пугачев. Поэма. Гравюры на дереве Н. П. Дмитрев­
ского. [Л.], «Молодая гвардия», 1931, 200 с.
Емельян Пугачев. Поэма. Рис. Бориса Титова. [М.], «Федера­
ция», 1932, 158 с. с ил.
Сарынь на кичку. Стихи избранные.
А'М.], «Федерация», 1932, 112 с.

243

Обложка

худ.

Фишера.

Содержание: Степан Разин: Дрожат берега. Свисти, кистень.
И секут господа рабов. Чугунное житье. Сарынь на кичку. В пер­
сидском саду апельсиновом. Камнем любовь залегла. Утопил княж­
ну. Вершинный завет. Палачи стерегли. Казнь Степана. — Пугачев­
ский бунт на заводах. — Пожар пугачевский.— Свадьба Пугачева.—
Паровоз Октября: Песня рабочих. Заклепки и гайки. Уголь камен­
ный. Шпалы. Машинист. — Топор. — Трактор.— Юность Маяковско­
го. — Каменка. — Охотничий марш.
Стихи о Закавказьи. [Тифлис], «Заккнига», 1932, 44 с.
Содержание: Город 26 — ворота Востока. — Баку. — Загэсу и
Волховстрою. — Письма в Сорренто. — Эривань. — Поезд мчит. (На
1929 год). — Не могу без Тифлиса. — Эривань. — Аджаристан.
Иван Болотников. Поэма. Художник Б. Шергин. М., «Сов. писа­
тель», 1934, 160 с.
Избранные стихи. Вступит, статья А. Ефремина «Творческий
путь Василия Каменского» и «Краткие биографические сведения
о В. Каменском». М., Гослитиздат, 1934, 248 с. (В конце книги: «Биб­
лиография» и «Библиография о В. В. Каменском»). (Серия «Библио­
тека современных поэтов»).
Содержание: Исторический памятник. — Полет в облаках. — На
аэроплане. — На Великий Пролом.— Сочи. — Тифлис. — Соловей.—
Анния. — Первомайский день. — Сарынь на кичку! (Главы из поэмы
«Степан Разин»). — Декрет О заборной литературе, О росписи
улиц, О балконах с музыкой, О карнавалах искусств. — Не могу без
Тифлиса.— Поезд мчит. (На 1929 год). — Эривань. — Баку. — Ворота
Востока. Город 26-ти. — Сенокос. — Весна деревенская. — Покурим,
что
ли? — На
тяге. — Охотник. — Летчики-молодчики. — Солнцач и .— Гимн 40-летним юношам.— Осень червонная. — Волховстрою
и Загэсу. Электричествуем! — 1917, 10 и 20. — Непромокаемый по­
эт. — Зажигатель планет. Мысли о своей старости. — Пионерский
марш. — Москва в Октябре. — Юность Маяковского. — Каменка.—
Охотничий марш. — Трактор. — Топор. — Паровоз Октября: Песня
рабочих. Заклепки и гайки. Уголь каменный. Шпалы. Машинист. —
Пугачевский бунт на заводах. Пожар пугачевский. Свадьба Пугаче­
ва. — Медвежий ров. Поэма.
Поэмы. М., Гослитиздат, 1934, 176 с.
Содержание: Пароходское детство. (Начало романа). — Океан­
ский
шторм. — Поэма
о Каме. — Матрос
Бамст.— Любовь. —
1905-й. — Встреча с М иром.— Аджаристан. — Зажигатель планет.—
Иди к нам, миллионам.

244

Три поэмы. Степан Разин. — Емельян Пугачев. — Иван Болотни­
ков. Переплет, титул и шмуцтитул художника Г. Епифанова. Л., Гос­
литиздат, 1935, 331 с.
Уральские поэмы. Обложка и рисунки А. Кикина. Свердловск,
Свердлгиз, 1935, 240 с., 1 портрет.
Содержание: Емельян Пугачев. (Избранные главы): Побег. Раз­
говоры. Заводы. Пожар. Казань.— Поэмы уральские:
1905-й.—
Встреча с Миром. — Медвежий ров. — Поэма о Каме. — Урал. —
Камстрой.
Емельян Пугачев. Поэма. Переплет худ. А. Репникова. М., Гос­
литиздат, 1937, 124 с.
Колхозная честь. [Поэма]. М., Гослитиздат, 1937, 56 с.
Родина счастья. [Стихи]. М., Гослитиздат, 1938, 96 с.
Содержание:
I.
Родина
счастья. — Юность
советская. —
II. Урал. — Камстрой. — Север. III. Юность Маяковского. — Максим
Горький. — Пушкин.
Степан Разин. Поэма. Худ. А. Радищев. М., Гослитиздат, 1939,
36 с.
Могущество. Роман в стихах. Худ. В. Смирнов. М., Гослитиздат,
1939, 268 с.
Жизнь с Маяковским.
212 с. с ил., 1 портрет.

[Воспоминания].

М.,

Гослитиздат,

Отечественная война. Партизаны. Поэма. Обложка
худ. В. Каменского. Пермь, Кн. изд-во, 1941, 64 с.

1940Р

и рисунки

Избранное. (Составление и предисловие С. Гинца, краткая био­
графическая справка и краткая библиография произведений В. Ка­
менского). Пермь, Кн. изд-во, 1945, 88 с., 1 портрет.
Содержание: I. Сталин с нами и в нас. — Предчувствие победы.
(Отрывки из поэмы). II. Стенька Разин.— Пожар пугачевский. (Гла­
ва из поэмы «Емельян Пугачев»). — Свадьба Пугачева. (Глава из
поэмы «Емельян Пугачев»). — Подметные письма. (Отрывок из
поэмы «Иван Болотников»), — Ермак Тимофеевич. (Отрывки из поэ­
м ы ).— III.
Поэма о Кам е.— Урал. — Юность советская. — Гимн
40-летним юношам. — Осень червонная. — IV. На Великий Про­
лом. — Солнцень-Ярцень. (Застольная). — Полет на высоту. — Прощаль
лебединая. — Морская. — Девичья. — Сенокос. — Охотничий
марш.

245

Стихи и поэмы. (Вступит, статья Б. Корнеева «Творческий путь
•Василия Каменского»). Тбилиси, «Заря Востока», 1945, 87 с.
Содержание: Весна сорок четвертого года: Победный май. —
Народное дело. — Севастополь.
Славлю отчизну мою: Юность советская. — Урал. — Поэма о
Каме. — Не могу без Тбилиси. — Юность Маяковского.
Из исторических поэм: Степан Разин. (Отрывки). — Емельян
Пугачев. (Отрывок). — Иван Болотников. (Отрывок из поэмы). — Ер­
мак Тимофеевич. (Отрывок из поэмы).
Коваль М. Емельян Пугачев. Опера в 4-х д. Либретто в стихах
В. Каменского. М . — Л., Музгиз, 1946, 396 с. (Клавир).
Поэмы об Урале и Каме. [Составитель С. Гинц]. Пермь, Кн.
изд-во, 1947, 232 с.
Содержание: Урал. — Камстрой. — Север. — Поэма о Каме. —
Поезд по Уралу. — Ночь лесная. — Охота с острогой. — По чарую­
щей Каме.— На камском пароходе.— Зим а.— Охотничий марш.—
Медвежий ров. — Каменка. — Встреча с Миром. — 1905-й. — Ермак
Тимофеевич. (Отрывки из поэмы). — Емельян Пугачев. Поэма: По­
бег. Разговоры. Заводы. Степи. Генералы. Беда. Казань. Засада. По­
жар. Золото. Предательство. Путь. Казнь.
(Стихотворения «Поезд по Уралу», «Ночь лесная», «Охота с
острогой», «По чарующей Каме», «На камском пароходе» и «Зима»
представляют собой отрывки из романа в стихах «Могущество»).
Избранное. Художник И. Авринский. М., «Сов. писатель», 1948,
175 с.
Содержание: Стихи и поэмы (1909— 1945): Русский звенидень. —
Росстань. — Скука старой девы. — Жить чудесно. — Вечером на
даче. — Зеленые деды. — Серебряные стрелки. — Вода вечерняя.—
Осенью. — Жду. — Чурлю-журль. — Крестьянская. — Топор. —
Уральский лес. — Юность Маяковского. — Медвежий ров. — Песня
о Каме. — Камстрой. — Севастополь.
Отрывки из исторических поэм. Степан Разин: Дрожат берега.
Вражью кожу на шест. Чугунное житье. Сарынь на кичку. Палачи
стерегли. Казнь Степана. Емельян Пугачев: Разговоры. Песня пу­
гачевцев. Предательство. Казнь. Иван Болотников: В татарском пле­
ну. Стамбул. Венеция. Комаринские мужики. Ермак Тимофеевич:
Песня дружины. Пир у Строганова. Плывет Ермак.
Поэмы. (Предисловие Н. Степанова). М., Гослитиздат,
176 с., портрет работы художника Л. Берлина.

246

1958,

Содержание: Юность Маяковского. — Поэма о Каме. — Встре­
ча с Миром. — Камстрой. — Степан Разин. — Емельян Пугачев.
То же. M.f Гослитиздат, 1961, 216 с., 1 портрет.
Лето на Каменке. Избранная проза. (Вступит, статьи «Василий
•Каменский» С. Гинца. Ил. В. С. Измайлова). Пермь, Кн. изд-во, 1961,
216 с., 1 портрет.
Содержание: Землянка. (Повесть).— Лето на Каменке. (Очер­
ки из книги).— Золото на подметках. Рассказ с Алдана вернувшегося.
'(Рассказ). — Степан Разин. Привольный роман. (Главы из книги).
Стихотворения и поэмы. Вступит, статья «Василий Каменский»
•(с. 5— 48), подготовка текста и примечания Н. Л. Степанова. М. — Л.,
«Сов. писатель», Лнгр. отделение, 1966, 500 с. («Библиотека поэта»,
Большая серия, второе издание).
Содержание: Стихотворения: 1. В кабаке. 2. Могила. 3. Жить
чудесно. 4. Зеленые деды. 5. Вечером на даче. 6. Скука старой
девы. 7. Русский звенидень. 8. Полдень. 9. Развеснилась весна!
10. Чурлю-журль. 11. Росстань. 12. Серебряные стрелки. 13. Жду.
14. На аэропланах. 15. Русская зима. 16. Ночь. 17. «Перед беремен­
ными львицами...». 18. Небовесную песнопьяный. 19. Танго с коро­
вами. 20. Тифлис. 21. Крестьянская. 22. Великое — простое. 23. Д е­
вичья. 24. Соловей. 25. Солнцень-ярцень. (Застольная). 26. Я весь
в Крыму. 27. Сердце детское. 28. Девушки босиком. 29. Цыганка.
30. Кисловодск. 31. Пью за Кавказию. 32. Моя карьера. 33. На Ве­
ликий Пролом. 34. Иронический памятник. 35. Сочи. 36. Не могу
без Тифлиса. 37. Заячья мистерия. 38. Покурим, что ли? 39. Вечер
на Каме. 40. В Крыму кофе. 41. Пью. 42. Слова и слова. 43. На­
следство ржавое. 44. Пою. 45. Косарская. 46. Бурли, журчей. 47. На
камском пароходе. 48. Грустинница. 49. Каторжная. 50. Овечка у
домика. 51. Персидская. 52. Циа-цинть. 53. Маяковский. 54. Чудореспублика — Россия. 55. Декрет о заборной литературе, о роспи­
си улиц, о балконах с музыкой, о карнавалах искусств. 56. Встре­
чайте утро Революции. 57. Раскачивай дальше. 58. Волжские волны.
59— 63. Паровоз Октября: 1. Песня рабочих. 2. Заклепки и гайки.
3. Уголь каменный. 4. Шпалы. 5. Машинист. 64. Охотник. 65. На
тяге. 66. Жонглер. 67. Прибой в Сухуме. 68. Сенокос. 69. Гимн
40-летним юношам. 70. Весна деревенская. 71. Каменка. 72. Топор.
73. Москва в Октябре. 74. Ночь лесная. 75. Зима. Поэмы. I. 76. Сте­
пан Разин. 77. Емельян Пугачев. 78. Иван Болотников. II. 79. Юность
Маяковского. 80. 1905-й. 81. Поэма о Каме. Приложение. Сердце на­
родное — Стенька Разин (Первая редакция).

247

Стихи. Редактор-составитель С. Гинц. Художник-конструкторВ. Вагин. Пермь, Кн. изд-во, 1967, 252 с. с ил.
Содержание: Поэма о Каме.*— Осень червонная. — Гимн 40-летним юношам. — Ночь лесная. Из романа в стихах «Могущество».—
Охотничий марш. — Росстань. — Жить чудесно. — Чурлю-журль. —
Русский звенидень. — Крестьянская. — На Великий Пролом. — Встре­
ча с Миром. — Юность Маяковского. — Степан Разин. Поэма. —
Пожар. Из поэмы «Емельян Пугачев».
Путь энтузиаста. Автобиографическая книга. Художник В. Пет­
ров.
Послесловие
С. Гинца «Путь
энтузиаста
продолжается.
(В. В. Каменский после Октября)» (с. 222— 238). Пермь, Кн. изд-во,.
1968, 240 с. с ил.
Второе издание книги 1931 года.

ОГЛАВЛЕНИЕ

О т автора

3

Глава I. В Перми на Слудке
Рождение. — На берегу Камы. — Главное ув­
лечение детства. — Стихи. — Детство кончи­
лось.

7

Глава II. Конторщик Каменский
Новые условия. — «Посетитель -ский». — Мо­
лодой человек Каменский. — Среди
перм­
ских марксистов.

16

Глава III. Актер В. В. Васильковский
Прощай, управление дороги. — В путь с
Помпой-Лирским. — Встреча
с
режиссером
Вс. Мейерхольдом.

24

Глава IV. 190S
Из актеров в таксировщики. — На гребне ре­
волюционной волны. — Тюрьма. — На воле. —
В Петербург через Персию.

31

Глава V. Будущий агроном!
Петербург. — С
головой
стихи. — Студент-лектор.

в

науку. — Опять
39

Глава VI. «Весна»
Может быть, попробовать? — Ореол Шебуева. — Стихи секретаря альманаха. — Встречи.

47

Глава VII. Живопись
На выставке у Кульбина. — От «Берез» к
«железобетонным поэмам». — В это время
вышли «Вехи». — Друзья. — Деревня
Ново­
селы.

53

Глава V III. Рож денье поэта
Лекция «О молодой литературе». — «Агро­
номическая наука остановилась...» — «Садок
Судей». — Рожденье настоящего поэта.
Глава IX. Первая книга
В Зеленом Мысу. — «Жить чудесно!» — Куда
тянутся нити от «Землянки». — Книга разо­
шлась.
Глава X. Авиатор Каменский и Каменка
«Решил летать на аэроплане». — Собственный
«блерио». — Первый самолет в Перми. —
Польские гастроли. — Катастрофа в Ченсто­
хове. — Изобретатель глиссера. — Каменка.
Глава XI. Футуристы
Футуризм
и
футуристы. — Формулы
жизнь. — Поездка по стране.

и

Глава XII. Встречи
Снова Каменка. — «Вот как надо жить в...» —
Иван Заикин. — «Стрелец». — Знакомство с
Репиным и Горьким. — Каменский и Маяков­
ский.
Глава XIII. Степан Разин
«А сам был Стенькой Разиным». — Носилось
в воздухе «Сарынь на кичку!»— История ро­
мана. — Два варианта
поэмы. — Разин на
сцене.
Глава XIV. В первые годы революции
Митинги вместо лекций. — Октябрь встретил
в
Москве. — Энтузиазм
без
берегов. —
Встреча с Лениным.— В кипении пламенных
лет. — Несколько десятков пьес.

Глава X V . Годы подъема
«Ленин — наше
бессмертие». — Фантастиче­
ский роман. — Рассказы, очерки и «Лето на
Каменке». — «Емельян
Пугачев». — Третья
историческая поэм а.— О «Ермаке Тимофе­
евиче». — Мемуарные книги. — Юбилей по­
эта.

169

Глава XVI. ...и гражданин С ССР
Троица. — Дом-музей. — Фантазер и затей­
ник. — «Мексиканский марш». — Стихи и ли­
рические поэмы. — «Поэт, рыбак, охотник и
гражданин СССР».

196

Глава XVII. В конце пути
«Что мне надо?» — Уже подбиралась страш­
ная болезнь. — В годы войны. — Неиссякае­
мое жизнелюбие. — «Без поэзии нет души в
человеке». — До конца жизни.
Примечания
Библиография. Отдельные
В. Каменского.

221
234

издания

произведений
240

Савватий Михайлович Гинц
ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ

Редактор О. Купрюшина. Художник
М. Тарасова. Художественный редак­
тор М. Данилов. Технический редак­
тор Т. Дольская. Корректоры 3. Капелькина, Л. Крамаренко
Сдано в набор 31/V 1974 г. Подписано в
печать 21/X 1974 г. Формат
бумаги
иллюстр.
120 гр. 70Х Ю8'/з2. Печ. л.
7,875+1,0
вклеек (мелов. бум.), (усл.прив. л. 12,425), бум. л. 4,4375; уч.-изд. л.
11,726.
Тираж
10 000
экз.
ЛБ61127.
Цена 1 р. 02 к. в коленкоре, 1 р. 05 к. в
ледерине. Зак. 555. Темплан 1974 г. Изд.
№ 25. Пермское книжное издательство,
614000, г. Пермь, ул. Карла Маркса, 30.
2-я типография управления издательств,
полиграфии и книжной торговли. 614001,
г. Пермь, ул. Коммунистическая, 57.

Гинц С. М.
Г49 Василий Каменский. Пермь, Кн. издво, 1974.
248 с.
Книга о жизни и творчестве извест­
ного советского поэта В. В. Каменского.
0723-82
Г M l52(03)—74

25-74

Р2