Ирина  Чернякова
 К  А  Р  С  A  U  9
 ИЗДАТЕЛЬСТВО  ПЕТРОЗАВОДСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО  УНИВЕРСИТЕТА
 PETROZAVODSK  STATE  UNIVERSITY
PRESS

Ирина  Чернякова
 КАР
 НА  ШР
1ПО  Ж
 Oicrtiu  СОЦиПЛРМОй  U  пгрпгмой  иаогии
 XVII  РШП
 ИЗДАТЕЛЬСТВО  ПЕТРОЗАВОДСКОГО
ГОСУДАРСТВЕННОГО  УНИВЕРСИТЕТА
 PETROZAVODSK  STATE  UNIVERSITY
PRESS
 ПЕТРОЗАВОДСК  1998

5K  63.3(2Р-6  Кар)
498
 Монографическое  исследование  посвящено  крестьянству  Карелии  —  обширного  региона
на  Северо-Западе  Русского  государства,  который  в  XVI—XVII  веках  включал  в  себя  Корел  ь-
ский  уезд  (до  рубежа  столетий),  Заонежские  и  Лопские  погосты  —  территории  в  Приладожье,
вокруг  Онежского  озера  и  к  северу  и  северо-западу  от  него.
 Реконструкция  несохранившегося  источника,  введение  в  научный  оборот  новых  архивных
данных,  более  адекватное  понимание  информации  давно  известных  документальных  свиде¬
тельств  эпохи  позволили  уточнить  целый  ряд  устоявшихся  выводов  об  исторической  ситуации
в  Карелии  в  переломный  для  нее  период  раннего  Нового  времени.
 Будучи  пограничной  северо-западной  областью  Российского  государства  с  его  ортодоксаль¬
ным  христианством,  Карелия  на  протяжении  столетий  являлась  своего  рода  «буферной  зоной»
между  различными  культурами.  При  этом  как  Восток,  так  и  Запад  (преимущественно  через
Скандинавские  страны)  оказывали  влияние  на  менталитет  ее  обитателей.  Это  приграничное
положение  значительно  осложняло  жизнь  региона  не  только  на  очевидном  уровне  многократ¬
ных  разрушений  его  хозяйства  во  времена  военных  конфликтов  и  грабительских  походов,
но  и  на  уровне  правительственных  распоряжений,  постепенно  терявших  охранительную
тональность  и  к  середине  XVII  века  уже  разительно  отличавшихся  от  столь  характерной  для
более  ранних  времен  политики  «береженья».
 Развитие  демографической  ситуации,  хозяйственные  характеристики,  тенденции  в  сфере
землевладения  и  сельского  расселения,  прослеженные  с  XVI  по  XVIII  век,  убедительно
свидетельствуют  о  том,  что  потенции  некогда  процветавшего  края  оказались  основательно
подорваны  в  XVI  столетии  в  Приладожье  (западная  часть  региона)  и  на  протяжении  XVII  века
в  его  восточной  части  —  на  территории  вокруг  Онежского  озера.  Традиционный  уклад  жизни
оказался  разрушен  чередой  политических  событий  и  мероприятий,  которые  неизбежно  несли
новые  беды  местному  населению,  будь  то  межгосударственный  конфликт  Смуты  междуцар¬
ствия,  или  события  локального  масштаба,  как-то  введение  воеводского  управления,  организа¬
ция  полков  пашенных  солдат  или  строительство  города-крепости  Олонца,  продиктованное
изменением  границы  со  Швецией  по  условиям  Столбовского  мира  1617  года.
 Вместе  с  тем  выявляются  и  колоссальные  возможности  выживания,  присущие  северному  крес¬
тьянству  —  в  недалеком  будущем  главной  силе,  мастерству  и  выносливости  которой  обязана
Россия  воплощением  в  жизнь  идей  и  политики  Петра  Первого.
 Монография  адресована  как  научным  работникам,  так  и  широкой  общественности,  интересу¬
ющейся  вопросами  краеведения,  и  может  быть  использована  студентами  и  преподавателями
вузов  при  изучении  курсов  Отечественной  истории.
 Рецензенты:
 А.  Г.  Маньков,  А.  С.  Жербин,  3.  В.  Дмитриева
 Издание  осуществлено  при  финансовой  поддержке
Российского  гуманитарного  научного  фонда  (РГНФ)
проект:  97—01—16278
 ч  5002000000 	2  с
 Д  26(03)—98
 ISBN  5—230—09044—8
 ©  Чернякова  И.  А.,  1998
©  Черняков  О.  В.,  макет,  1998
©  Издательство  Петрозаводского
 государственного  университета,  1998

СОДЕРЖАНИЕ
 НАКАНУНЕ  НОВОГО  ВРЕМЕНИ
(вместо  введения)
 Западная  Карелия  в  составе  Великого  княжества  Московского.  —
Складывание  новой  системы  землевладения  и  управления.
 7—32
 ОТЕЧЕСТВЕННАЯ  ИСТОРИОГРАФИЯ
О  КАРЕЛИИ  ПЕРИОДА  РАННЕГО  НОВОГО  ВРЕМЕНИ
 33—44
 ВОСТОЧНАЯ  КАРЕЛИЯ  В  ДОКУМЕНТАХ  XVI—XVII  СТОЛЕТИЙ
 Общая  характеристика  использованных  источников,  их  сохранность
и  информативность.  —  Опыт  реконструкции  писцовой  книги
Ивана  Долгорукова  и  подьячего  Постника  Ракова  1628—1631  гг.
 45—64
 ОЛОНЕЦКИЙ  КРАЙ
 В  СИСТЕМЕ  ФЕОДАЛЬНОГО  ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ
 О  черносошном  статусе  основной  массы  земель  Заонежских
погостов.  —  Структура  землевладения  в  Заонежских  погостах
в  XVII  веке.
 65—88
 НАСЕЛЕНИЕ  И  РАССЕЛЕНИЕ
 Общая  характеристика  поселений.  —  Численность  и  движение
населения  в  крае.  —  Структура  крестьянского  двора,  семья,
ее  численный  и  поколенный  состав.
 89—126
 КРЕСТЬЯНСКОЕ  ХОЗЯЙСТВО
 Землепользование  в  заонежской  деревне  в  первой  трети  XVII  века.
—  Обеспеченность  крестьянских  хозяйств  надельной  землей
во  второй  половине  XVII  века.
 127—146
 НАЛОГИ  И  ПЛАТЕЖИ
 147—160
 ДРЕВНИЙ  ОЛОНЕЦ  И  ЕГО  ПЕРВЫЕ  ОБИТАТЕЛИ
 Почему  было  решено  поставить  крепость  на  Олонце?  —
«Пристойнее  всех  мест  городу  быть...  на  реке  на  Олонце  усть  речки
Мегреги».  —  Формирование  посада.  —  Численность  населения.  —
 О  занятиях  посадских  людей.
 161—192

ОБЕЛЬНЫЕ  КРЕСТЬЯНЕ  —  ФЕНОМЕН  ЛОКАЛЬНОЙ
СОЦИАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКОЙ  СИТУАЦИИ
 193—204
 МОНАСТЫРИ  И  ЦЕРКОВНЫЕ  ПРИХОДЫ  НА  БЕРЕГАХ  ОНЕЖСКОГО  ОЗЕРА
 Какие  именно  монастыри  и  церкви  и  где  располагались?  —  Окутанная  легендами
ранняя  история.  —  Драматические  судьбы  Палеострова.
 205—226
 СТАРООБРЯДЦЫ  —  ТРАГЕДИЯ  РАСКОЛА
 Старые  порядки  в  Русской  церкви  и  новые  идеи.  Реформаторы  и  их  оппоненты.  —
Церковная  община  в  крестьянском  мире  и  ее  значение.  —  Что  именно  в  старых
традициях  должно  было  быть  изменено?  —  Экономические  предпосылки  феномена
старообрядчества.  —  Добровольная  коллективная  смерть  от  огня.  —
Общежительство  на  реке  Выг  и  его  основатели.
 227—244
 «КОРЕЛЬСКИЕ  ВЫХОДЦЫ»  В  ОЛОНЕЦКОЙ  ДЕРЕВНЕ
 245—256
 ЛОПСКИЕ  ПОГОСТЫ  В  СОСТАВЕ  ОЛОНЕЦКОГО  КРАЯ
В  XVII  ВЕКЕ
 Территория.  Источники.  —  Население  и  его  занятия.
 Особенности  положения  Приграничья.  —Поселения  и  расселение.  —Демографическая
ситуация  в  развитии:  несколько  общих  цифр  (подсчеты  и  сопоставления).
 257—278
 ПАТРИАРХАЛЬНОСТЬ  УСТОЕВ  ВЫНУЖДЕНА  ОТСТУПИТЬ...
 (вместо  заключения)
 Отголоски  «бунтаилного  века»?  —  Вековой  опыт  местных  «рудяных  промыслов».
Крестьянин  и  заводчик  на  пороге  грядущей  эпохи  предпринимательства.
 279—292
 ПРИЛОЖЕНИЕ
 Список  использованных  писцовых  книг  и  других  массовых  источников
XVI—XVIII  веков.
 293—294
 ПЕРЕЧЕНЬ  ИЛЛЮСТРАЦИЙ
 295

(PAtCTO  ЖДШЫП)

НАКАНУНЕ  HOI
 (BMECTi
 О  ВРЕМЕНИ
 :ия)
 Западная  Карелия  в  составе  Великого  княжества  Московского.
Складывание  новой  системы  землевладения  и  управления.
 течение  многих  десятилетий,
отделяющих  эпоху  европейско¬
го  Средневековья  от  эпохи
Нового  времени  —  с  конца  XV
по  XVII  век,  территория  искон¬
ного  проживания  карельского
народа  не  раз  подвергалась
переделам.  Продолжалось  иду¬
щее  из  глубины  веков  противо¬
стояние  Запада  и  Востока*,  чьи
политические  и  конфессио¬
нальные  интересы  оказались
воплощены  в  соперничестве
двух  держав  —  России  и  Швеции,  переживавших  период  становления  своего
уже  близкого  могущества  Ко  времени  рубежа  столетий  —  века  XV,  трагичес¬
кого  для  мира  православия,  когда  под  ударами  турок-османов  пал  оплот
восточного  христианства  Константинополь  и  перестала  существовать  Визан¬
тия,  и  века  XVI,  несшего  небывалые  потрясения  Реформации  и  миру  западному,
католическому,  —  прошло  немногим  более  двух  десятилетий,  как  Карелия
вошла  в  состав  Московского  княжества  как  часть  присоединенных  Иваном  III
обширных  владений  потерявшего  былое  могущество  Великого  Новгорода.
В  числе  этих,  некогда  простиравшихся  от  Балтики  до  Белого  моря  земель,
оказались  расположенные  в  Северо-Западном  Приладожье  Корела  Передняя
(три  погоста)  и  Корела  Задняя  (четыре  погоста),  окружавшие  Онежское  озеро
восемнадцать  Заонежских  погостов**,  а  также  семь  Лопских  погостов***  —
широкая  полоса  территории  к  северу  от  Ладожского  и  Онежского  озер.
 Благодаря  тому,  что  в  писцовых  описаниях,  составленных  здесь  на  рубеже  XV
и  XVI  столетий,  оказались  отражены  не  два,  как  это  обычно  бывает  в  подобных
документах,  а  три  временных  среза  информации,  мы  имеем  редкую  возможность
анализировать  давным-давно  канувшую  в  лету  историческую  реальность  в  раз¬
витии.  Это  тем  более  важно,  что  содержащая  описание  Корельского  уезда
писцовая  книга  Водской  пятины  Дмитрия  Китаева  1500  г.  —  нередко  неточно
именуемая  в  историографии  вслед  за  формулировкой  издателя  И.  Д.  Беляева
«переписной  окладной  книгой»1  —  единственный  источник  массового  характера,
которым  располагают  исследователи  для  изучения  Западной  Карелии  времен
новгородского  и  начала  московского  периода.  В  отличие  от  писцовой  книги
1496  г.,  составленной  Юрием  Сабуровым  по  аналогичному  формуляру  на  терри¬
тории  Обонежской  пятины,  включавшей  и  Восточную  Карелию  и  известной  науке
лишь  в  виде  отдельных  сохранившихся  фрагментов2,  описание  приладожских
погостов  дошло  до  наших  дней  в  полном  составе,  что  позволяет  воссоздать
историческую  ситуацию  на  всей  территории  Западной  Карелии  в  переломный
период  ее  истории,  и  не  просто  ретроспективно,  но  в  динамике.

Эти  документы  содержат  сведения  о  «новом  письме»,  отразив¬
шем  исторические  реалии  времени  проведения  второй  мос¬
ковской  переписи  бывших  новгородских  земель  (1496  г.
и  1500  г.);  сведения  о  «старом  письме»  —  первой
московской  переписи4*,  информация  которой
оказалась  сохранена  в  виде  всевозможных
ремарок  и  уточняющих  замечаний  составителей
«нового  письма»;  и,  наконец,  сведения  о  времени,
предшествовавшем  покорению  Новгорода  —
в  виде  данных  о  «старом  доходе»,  сопровождае¬
мых  упоминанием  «законсервированных»  в  назва¬
ниях  волосток  имен  прежних  землевладельцев.
 Информативная  многослойность  источников
создает  уникальную  возможность  для  сопостави¬
тельного  анализа  изменений  в  структуре  земле¬
владения  в  Корельском  уезде  и  в  Заонежских
погостах  с  переходом  их  из-под  власти  Новгоро¬
да  под  власть  великого  князя  московского  в  по¬
следней  трети  XV  столетия.  Это  в  значительной
мере  сделано  применительно  к  Восточной
Карелии  благодаря  усилиям  целой  плеяды
советских  исследователей  и  весьма  убедительно
подытожено  Р.  Б.  Мюллер  в  обобщающем  кол¬
лективном  труде  —  «Аграрной  истории  Северо-
Запада  России»4.  Хотя  Корельский  уезд  как  часть
Водской  пятины  включен  в  то  же  авторитетное
издание,  сфокусированное  на  аграрном  развитии
региона  и  осуществленное  целой  группой  истори¬
ков  под  руководством  профессора  А.  Л.  Шапиро,
социально-экономическое  развитие  этой  террито¬
рии  исследовано  лишь  в  общих,  определяющих
чертах  и  остается  немало  совершенно  невыяснен¬
ных  вопросов  на  уровне  локальной  истории
Приладожья,  отличавшейся,  что  неоднократно
отмечено  автором  соответствующих  глав
Ю.  Г.  Алексеевым,  чрезвычайным  своеобразием5.
 Между  тем  более  чем  содержательное  описание
Дмитрия  Китаева  в  комплексе  с  массовыми
описаниями  Западной  Карелии  XVI—XVII  веков,
изданными  за  последние  десять  лет  совместными
усилиями  ученых  из  Петрозаводска  (Россия)
и  Йоэнсуу  (Финляндия)6,  позволяет  вполне
детально  изучать  развитие  феодального  земле¬
владения,  перемены  в  спектре  крестьянских
повинностей,  равно  как  и  в  тяжести  налогового
пресса,  и  социально-демографические  процессы
в  этом  северо-западном  российском  приграничье
на  протяжении  последней  трети  XV  столетия
и  в  последующие  десятилетия,  вплоть  до  изме¬
нения  его  государственной  принадлежности
 Известия  средневековых  источников:  рус¬
ских  летописей,  шведских  хроник,  дат¬
ских  и  норвежских  анналов,  а  также  булл
римских  пап,  будучи  собраны  и  последо¬
вательно  проанализированы,  складыва¬
ются  в  картину  нескончаемых  конфлик¬
тов  Новгорода  со  Швецией3.  В  историче¬
ском  контексте  Средневековья  это  были
военные  походы,  грабительские  по  сути
своей,  хотя  и  освященные  великой  целью
крещения  язычников  в  истинную  веру
Христову.  Слишком  часто  после  них  оста¬
вались  лишь  разоренные  дотла  поселения
да  попрятавшееся  по  лесам,  если  удава¬
лось  вовремя  скрыться,  население.  Почти
всегда  в  эпицентре  событий  Карельский
перешеек  —  земля  карелов,  а  сами  они
нередко  в  роли  активных  их  участников,
и  далеко  не  в  каждом  случае  на  стороне
Новгорода.  Взоры  католической  Европы
устремлены  на  северо-восток  с  целью  по¬
корения  богатых  земель  языческих  пле¬
мен:  по  крайней  мере  три  крестовых  по¬
хода  были  предприняты  шведскими  и  не¬
мецкими  феодалами  с  благословения  Ри¬
ма  на  сумь,  емь  и  корелу  на  протяжении
второй  половины  XII  и  в  XIII  веке.  В
1255  г.,  уже  после  широко  известных  со¬
бытий  с  участием  знаменитого  князя
Александра  Ярославича,  впоследствии
канонизированного  Русской  православ¬
ной  церковью  (Невская  битва  1240  г.,  Ле¬
довое  побоище  1242  г.),  папа  римский
Александр  IV  даже  назначил  сюда  «епис¬
копом  карельским»  Фридриха  Газельдор-
фа,  что  привело  к  новому  обострению
борьбы,  теперь  уже  непосредственно  за
карельскую  территорию.  В  целом,  начи¬
ная  с  первого  упоминания  карелов  в  лето¬
писном  рассказе  о  их  походе  на  емь  в
1143  г.  и  до  заключения  в  сентябре
1323  г.  Ореховецкого  договора,  вместе  с
первой  документально  обозначенной
фиксацией  границы  принесшего  на  неко¬
торое  время  устроившее  новгородцев  и
шведов  на  Карельском  перешейке  и  в
Финляндии  status  quo,  не  менее  тридцати
походов  (всегда  в  ответ  на  предыдущее
разорение)  было  совершено  с  той  и  дру¬
гой  стороны.  Последней  крупномасштаб¬
ной  акцией  Швеции  на  восточных  берегах
Балтики  явился  неудавшийся  поход  коро¬
ля  Магнуса  в  1348  г.,  в  какой-то  мере
спровоцированный  конфликтом  карель-

по  Столбовскому  мирному  договору  1617  г.  Это  представляется  тем  более
актуальной  задачей,  что  более  поздняя  история  Приладожья  —  под  властью
Швеции  —  детально  изучена  финляндскими  историками  В.  Салохеймо,
К.  Катаяла,  Э.  Кууйо,  Ю.  Лаппалайненом,  В.  Войонмаа,  а  также  в  целом  ряде
работ  других  авторов7,  и  убедительно  подытожена  внесшим  значительный
вклад  в  исследование  обозначенных  сюжетов  профессором  X.  Киркиненом
в  недавно  вышедшей  обобщающей  коллективной  монографии,  посвященной
истории  и  культуре  карельского  народа8.
 Западная  Карелия  в  составе  Великого  княжества  Московского.
Складывание  новой  системы  землевладения  и  управления
 Итак,  Корельский  уезд  —  северная  часть  Водской  пятины,  одной  из  пяти
административно-территориальных  единиц,  на  которые  для  удобства  управле¬
ния  поделены  бывшие  новгородские  земли,  с  конца  1470-х  гг.  оказался  под
властью  Москвы,  и  перемены  не  заставили  себя  ждать.  Сразу  же  были
конфискованы  земельные  владения  немногих  представителей  новгородской
феодальной  элиты  —  восьми  семейств,  владевших  боярщинами  в  этом
отдаленном  приграничном  крае  (табл.  1.1).
 Таблица  1.1
 Смена  землевладельцев-бояр  на  помещиков  в  Корельском  уезде
с  переходом  под  власть  Москвы
 Прежние  владельцы
 Новые  владельцы
 Лука  и  Исак  дети  Левонтьевы,
Петр  Есипов  сын  Кречатникова
 Григорий  Петров
 Марк  Панфильев
Василий  Балакшин
Настасья,  вдова  Ивана  Григорьева
Мартемьян  Феклистов
 Ондрей  и  Семен  Филипповы
дети  Крашова
 Наместник  Корельский
 Борис  Барыков,  человек
Михаила  Русалкина
Осташ  Дементьев  сын  Ре  дрова,
человек  Василия  Борисовича
Тучкова
 Васюк  Костин  сын  Печенегова,
человек  Василия  Борисовича
Тучкова
 Ондрей  Никитин  сын  Пушкина
Давыд  Никитин  сын  Путятина
Наместник  Корельский
Ямщики
 Борис  Барыков,  человек
Михаила  Русалкина
 4  дв.  4  чел.  4  лука
8  дв.  14  чел.  14  обеж
 21  дв.  35  чел.  32  обжи
 18  дв.  38  чел.  33  обжи
16  дв.  28  чел.  28  обеж
14  дв.  28  чел.  22  обжи
9  дв.  17  чел.  17  обеж
8  дв.  12  чел.  14  обеж
 4  дв.  7  чел.  5  обеж
 Источник:  Приложение,  №  1.
 Один  из  наиболее  влиятельных  и  известных  в  историографии  боярских  родов
Великого  Новгорода  в  лице  Марка  Панфильевича,  внука  Селифонта  Твердисла-
вича,  боярина-«учредителя»  Палеостровского  монастыря  (в  40-е  гг.  XV  века
вместе  с  другими  владельцами  земель  в  окрестностях  Толвуи  он  передал  в  соб¬
ственность  палеостровских  старцев  исходное  ядро  будущей  монастырской
вотчины  —  остров  Палий  на  Онежском  озере9),  издавна  владел  землями  не
только  в  Заонежье10,  но  и  в  Приладожье.  Отец  Марка,  Панфилий  Селифонто-
вич,  к  своему  счастью  не  доживший  до  царской  опалы  и  «боярского  вывода»,
возглавлял  оппозицию  новгородских  «житьих  людей»,  активно  противостоявших
притязаниям  Москвы  и  даже  был  послом  к  королю  польскому  и  великому  князю

литовскому  Казимиру  IV  весной  1471  г.  в  ситуа¬
ции  противодействия  и  активного  поиска  новго¬
родцами  внешней  силы,  способной  поддержать  их
в  борьбе  с  Иваном  III11.  Известно  также,  что  Марк
Панфильевич,  в  свою  очередь,  был  купеческим
старостой  в  Великом  Новгороде,  что  он  сразу
после  его  покорения  был  арестован  по  приказу
великого  князя,  а  его  «животы»  —  имущество,  как
и  собственность  всех  других  отправленных  под
конвоем  в  Москву  новгородских  оппозиционе¬
ров,  —  были  «отписаны»  в  казну12.  По  так  называ¬
емому  «старому  письму»,  первому  московскому
описанию  бывших  земель  Великого  Новгорода,
вотчина  этого  боярина  —  с  полутора  десятками
деревень  в  Ровдужском  и  Сакульском  погостах
(около  двадцати  крестьянских  дворов)  —  уже
принадлежит  служилому  человеку  Ондрею
Никитину  сыну  Пушкина  на  праве  поместья13.
 Наибольшей  в  этой  части  Приладожья  в  новго¬
родские  времена  была  боярщина  братьев  Луки
и  Исака  Левонтьевых:  в  общей  сложности  в  Ров¬
дужском,  Сакульском  и  Городенском  погостах  за
ними  числилось  не  менее  тридцати  крестьянских
дворов,  в  которых  должно  было  проживать  около
250  обитателей.  За  Лукой  и  Исаком  Левонтьевы-
ми  оказалась  примерно  четвертая  часть  всего
боярского  землевладения  в  Корельском  уезде
(в  обжах)  и  —  почти  в  такой  же  пропорции  —
дворов  зависимого  населения  с  населявшими  их
крестьянскими  семьями  (табл.  1.2).  Только  эту
вотчину  можно  признать  более  или  менее  значи¬
тельной,  поскольку  она  приближалась  по  объему
к  пятидесяти  обжам,  однако  в  описании  Дмитрия
Китаева  и  она  уже  предстает  в  разделенном  на
доли  виде.  С  падением  Новгорода  земли  братьев
Левонтьевых  также  будут  розданы  в  поместья  —
Осташу  Дементьеву  сыну  Редрова  (в  Ровдужском
погосте)  и  Борису  Барыкову  (в  Сакульском
погосте).  Оба  вновь  испомещенных  лица,  по  всей
вероятности,  из  холопов,  так  как  первого  доку¬
мент  именует  «Тучковским  человеком»  Василия
Борисовича5*,  а  второго  просто  «Михайловским
Русалкинским  человеком».  Еще  одна  небольшая
часть  бывшей  боярщины  теперь  пожалована
Корельскому  наместнику:  три  деревни  в  Городен¬
ском  погосте  вместе  с  жившими  в  них  четырьмя
крестьянскими  семьями  «приданы  к  Кореле  всеми
пошлинами  и  с  оброком,  опричь  обежные  дани»14.
Потеряли  свои  землевладельческие  права  в  При-
ладожье  и  остальные  шесть  боярских  семейств,
 ской  знати  с  Новгородом.  Недовольство
давно  назревало  в  связи  со  слишком  ак¬
тивным  в  глазах  «пяти  родов  корельских
детей»  проникновением  новгородского
землевладения  на  их  исконные  земли,  а
теперь,  вполне  вероятно,  местная  знать
неодобрительно  отнеслась  к  приглаше¬
нию  сюда  литовских  князей  (1333  г.),
что,  конечно  же,  сразу  должно  было  со¬
провождаться  выделением  земель,  и  не¬
малых,  им  «в  кормление».  В  результате
заговора  Валита  1337  г.  Корела  даже  на
какое-то  время  отошла  к  шведам,  но  нов¬
городцы  быстро  отвоевали  ее  обратно.
Непопулярный  король  Магнус  вскоре  по¬
терял  трон,  новый  король  —  приглашен¬
ный  немецкий  князь  Альбрехт  был  озабо¬
чен  прочностью  своего  положения,  а  не
дальними  походами,  и  тоже  был  сверг¬
нут.  Швеция,  подписав  в  Кальмарском
замке  союзный  договор,  вступила  в  унию
с  Данией  и  Норвегией  (1397  г.)  и  надол¬
го  лишилась  возможности  проводить
самостоятельную  внешнюю  политику.
Взоры  воинственной  шведской  аристо¬
кратии  вновь  обратятся  на  северо-запад¬
ные  земли  Русского  государства  не  ранее
чем  лет  сто  спустя,  уже  в  период,  о  кото¬
ром  мы  ведем  речь,  —  в  XVI  веке.
 **  Заонежскими  погостами  в  те  вре¬
мена  именовали  значительно  большую
территорию,  чем  собственно  Заоне-
жье,  —  расположенный  «за  Онегом
озером»  Заонежский  полуостров,  изре¬
занный  многочисленными  губами  —  за¬
ливами.  Здесь  находились  только  три  из
Заонежских  погостов:  Шунгский,  Киж¬
ский  и  Толвуйский.  Остальные  распола¬
гались  между  Ладожским  и  Онежским
озерами  и  вокруг  последнего,  первона¬
чально  доходя  до  Беломорского  побере¬
жья  —  позднее  почти  целиком  включен¬
ного  в  вотчину  Соловецкого  монастыря.
Роль  центральных  играли  поселения,  где
стояли  погостские  церкви:  Шуя,  Кижи,
Толвуя,  Шуньга,  Выгозеро,  Челмужи,  Во-
длозеро,  Пудож,  Шала,  Андома,  Вытег-
ра,  Мегра,  Ошта,  Остречины,  Важены,
Веницы  и  Олонец.  До  начала  XVII  века
административно  в  составе  региона  чис¬
лился  и  Пиркиничский  погост,  отошед¬
ший  потом  к  южной  половине  Обонеж-
ской  пятины.  До  того  как  в  1649  г.  была
построена  Олонецкая  крепость,  традици¬
онным  центром  края  считалась  Ошта.
 ***  Лопские  погосты  —  Линдозерский,
Селецкий,  Паданский,  Ругозерский,  Шуе-
зерский,  Панозерский,  Семчезерский,

в  том  числе  обладатель  второй  по  величине  вотчины  Григорий  Петров,  по¬
жалованный  некогда  несколькими  деревнями  на  берегах  озера  Сванского  из
земель  новгородского  архиепископа.  Отныне  они  вместе  с  обитателями  принадле¬
жат  Васюку  Костину  сыну  Печенегова,  тоже  «человеку»  Василия  Борисовича
Тучкова.  Новые  владельцы  —  дети  боярские  и  служилые  люди  получили  их  на
правах  поместных  дач  и  обязаны  нести  за  это  военную  службу.  Поместья  их
в  целом  невелики,  хотя  следует  помнить,  что  здесь,  в  интересующем  нас  Корель-
ском  уезде,  находились  только  какие-то  части  их  нередко  рассредоточенных  по
разным  местностям  Ижорской  земли  и  Приладожья  владений.
 Остается  подчеркнуть,  что  все  боярские  земли  новгородских  времен  оказались
весьма  компактно  сконцентрированы  всего  в  трех  погостах  так  называемой
Передней  Корелы  —  Ровдужском,  Сакульском  и  Городенском  (рис.  1.1).  Исключе¬
нием  предстает  лишь  небольшая  волостка  из  девяти  крестьянских  дворов  —
крошечное  вкрапление  в  массиве  земель  владыки  новгородского  —  в  южной
части  Задней  Корелы,  Салминском  погосте,  на  восточном  берегу  Ладожского
озера!,  Она  принадлежала  одной  из  богатейших  вотчинниц  того  времени
боярыне  Настасье,  вдове  посадника  Ивана  Григорьевича  из  знаменитого  рода
Захарьиничей15,  владевшей  и  другими  землями  в  Обонежье  и  Приладожье,
в  частности,  —  как  известно  из  опубликованного  В.  И.  Корецким  судного  дела
начала  XVI  века  —  в  расположенных  чуть  южнее  Кондушах,  входивших  в  состав
Пиркиничского  погоста16.  К  тому  времени,  о  котором  мы  ведем  речь,  ее  тоже  не
миновала  великокняжеская  расправа:  в  1483  г.  «Настасью  славную  и  богатую
поймав  разграби»  —  бесстрастно  констатирует  Софийская  летопись17.
 В  целом  землевладение  новгородских  бояр  в  Корельском  уезде  —  в  отличие  от
Восточной  Карелии,  где  боярские  вотчины  значительно  превосходили  по  объему
вотчины  церковные,  владычные  и  своеземческие,  —  было  крайне  незначительным
и  не  достигало  даже  двадцатой  доли  в  общем  фонде  приладожских  земель.  ,  Если
в  Заонежских  погостах  из  почти  3000  обеж  новгородским  боярам,  владевшим  93
волостками,  принадлежало  около  2200  обеж,  то  есть  73  %18,  то  здесь  из  около
4300  обеж,  зафиксированных  в  уезде  в  целом,  за  представителями  восьми
боярских  родов  не  числилось  даже  170,  что  составляло  чуть  более  4  %  в  общем
фонде  земель  Корельского  уезда19.
 Корела  Задняя  не  являлась  в  полной  мере  охваченным  феодальной
колонизацией  краем,  не  только  будучи  под  властью  Великого  Новгорода,
но  и  позднее,  даже  еще  в  начале  XVI  века\/Подтверждением  тому  —  последова¬
тельно  выявленная  нами  структура  землевладения  и  его  объемы  (в  обжах
и  приравненных  к  ним  луках)  по  погостам  (рис.  1.1).
 Сразу  обращает  на  себя  внимание  то  обстоятельство,  что  при  очевидном  тер¬
риториальном  преобладании  самого  северного  из  погостов  Корельского  уез¬
да  —  Ил  оманского,  объем  положенных  в  тягло  угодий  в  нем  заметно  меньше,
чем  даже  в  самом  небольшом  по  территории  —  просто  крошечном  по  сравне¬
нию  с  Ил  оманским  —  Ровдужском  погосте.  О  том  же  свидетельствует  явное
преобладание  в  спектре  землевладения  в  северной  части  Приладожья  массивов
наместничьих  земель  —  в  Кирьяжском  и  Сердовольском  погостах  их  доля  дохо¬
дила  до  2/3  территории.  Более  чем  значительны  и  объемы  площадей  за  так  на¬
зываемыми  «чернокунцами»*  —  в  трех  погостах:  Кирьяжском,  Сердовольском
и  Ил  оманском  им  принадлежало  от  1/5  до  2/3  территории.  Подавляющей
частью  последнего  из  четырех  погостов  Задней  Корелы  —  Салминского  владел
новгородский  архиепископ.  Собственно,  и  земли,  на  которых  жили  чернокунцы,

Таблица  1.2
 Боярское  землевладение  в  Корельском
уезде  в  домосковское  время
 Погост 	Землевладелец 	Объема
 Марк  Панфильев
 Ровдужский
 17(8)
 Сакульский
 18(8)
 Итого
 35  (16)
 Василий  Балакшин
 Ровдужский
 5(3)
 Сакульский
 4(3)
 Городенский
 13(8)
 Итого
 22  (14)
 Лука  и  Исак  Левонтьевы
 Ровдужский
 29  (18)
 Сакульский
 14  (8)
 Городенский
 4(4)
 Итого
 47  (30)
 Петр  Есипов  сын  Кречатникова
 Ровдужский
 3(3)
 Ондрей  и  Семен  Филипповы  дети  Крашова
 Ровдужский
 5(4)
 Мартемьян  Феклистов
 Городенский
 10(6)
 Сакульский
 4(2)
 Итого
 14(8)
 Григорий  Петров
 Ровдужский
 23  (13)
 Сакульский
 8(5)
 Итого
 31  (18)
 Настасья,  вдова  Ивана  Григорьева
 Салминский
 17(9)
 Всего
 174(102)
 Источник:  Приложение,  №  1.  а  В  обжах  (луках);  в  скобках
показано  количество  крестьянских  дворов.
 числились  за  ним,  но  фактически  чернокунцы,
как  и  «наместничьи  крестьяне»,  оставались
лично  свободными  людьми.  Это  были  так  назы¬
ваемые  «кормленские  волости»**,  единственной
обязанностью  жившего  в  них  населения  по
отношению  к  феодалу  было  содержание  его
приказных  людей  в  случае  приезда.  Полагают,
что  никакими  другими  повинностями  они  не
были  обременены2*}/В  целом  за  «владыкой»,  как
именуют  архиепископа  новгородского  наши
источники,  в  Корельском  уезде  числилось  около
950  дворов,  что  составляло  не  менее  третьей
части  всех  крестьянских  хозяйств,  имевшихся
тогда  в  уезде.  Более  половины  земель,
принадлежавших  архиепископу  во  всей  Водской
 позднее  и  Ребольский  —  территория  со¬
временной  Средней  и  Северной  Карелии.
 4*  *  Считают,  что  первую  перепись,  прове¬
денную  по  распоряжению  из  Москвы  на
 новгородских  землях,  следует  датиро¬
вать  концом  1470-х  —  началом  1490-х
годов.  (См.:  Данилова  Л.  В.  Очерки  по
истории  землевладения  и  хозяйства
в  Новгородской  земле  в  XV—XVI  вв.  М.,
1955.  С.  12;  Аграрная  история  Северо-
Запада  России:  Вторая  половина  XV  —
начало  XVI  в.  Л.,  1971.  С.  13,  14.)
 5*  Василий  Борисович  Тучко  Морозов  —
брат  известного  по  летописям  москов¬
ского  боярина  из  близкого  окружения
великого  князя  Ивана  III  —  Семена  Бо¬
рисовича  Брюхо,  который  был  велико¬
княжеским  наместником  в  Новгороде
в  конце  1475  г.  Братья  Морозовы  (тре¬
тий  —  Иван  Борисович)  были  активны¬
ми  участниками  переговоров  Ивана  III
с  новгородцами.  Думают,  что  как  раз  им
было  поручено  подобрать  материалы,
вошедшие  в  известный  рукописный
сборник,  похищенный  из  Царского  архи¬
ва  во  время  польской  интервенции  в  на¬
чале  XVII  века  и  возвращенный  в  Россию
только  после  разделов  Польши  в  XVIII
столетии.  В  сборник  включены  22  доку¬
мента:  договоры,  жалованные,  отвод¬
ные,  откупные  и  уставные  грамоты,  при¬
званные  оправдать  на  юридическом
уровне  наступление  Москвы  на  Новго¬
род.  Все  три  брата  сопровождали  вели¬
кого  князя  в  его  поездке  в  Новгород
в  1480  г.,  а  Василий  Борисович  Тучко
даже  возглавлял  весенний  поход  1480  г.
против  мятежных  князей  Бориса  и  Анд¬
рея  Углицких.  (См.:  Янин  В.  Л.  Новго¬
родские  акты  XII—XV  вв.:  Хронологиче¬
ский  комментарий.  М.,  1991.  С.  132,
201;  Черепнин  Л.  В.  Русские  феодаль¬
ные  архивы  XIV—XV  вв.  М.;  Л.,  1948.
Ч.  I.  С.  349.)
 *  Чернокунцы  —  крестьяне-аллодисты,
еще  не  попавшие  в  феодальную  зависи¬
мость;  происходит  от  названия  древней
дани  —  «черных  кун»,  первоначально,
возможно,  это  были  куницы,  но  позднее
так  именовались  податные  взносы
любыми  мехами,  а  также  деньгами
и  даже  хлебом  (зерном).
 **  «Кормление»  —  способ  содержания
представителей  власти  за  счет  местно¬
го  населения;  «Кормленскими  волос¬
тями»  именовались  территории,  подати
с  которых  (денежные  и  натуральные)
обеспечивали  их  всем  необходимым.

14
 ■  чернокунцы 	монастыри
 0  князь  литовский  В 	владыка
 D  купцы 	[Д 	бояре
 ЕЭ  помещики 	| 	церкви
 I 	—  Накануне  перехода  под  власть  Москвы
 II 	—  «Старое  письмо»
 III 	—  «Новое  письмо»
 Щ  наместник
ЕЗ  оброчные
□  своеземцы
И  ямщики
 Иломанский  погост
 Pielisjarvi
 llomantsi
 |Сердовольский  погост
 Tohmajarvi1
 '^Suorfrvi:
 Щ  -  щ
 Кирьяжский  погост
 PSIkjarvi
 ffiurulal
 Городенский  погост
 Pynajarvi
 Салминский  погост
 Сакильский  погосту
 Ровдижский  погост
 Рис.  1.1*

пятине,  оказались  сосредоточены  именно  здесь  (1490  обеж  из
2120)21.
 С  переходом  под  власть  великого  князя  московского  и  ликвидаци¬
ей  боярских  и  церковных  волосток  объем  земель,  которые
включены  в  систему  феодального  землевладения  по-прежнему
скорее  номинально,  в  Корельском  уезде  нисколько  не  уменьшил¬
ся.  Вместе  с  чернокунцами,  которые  теперь  вместо  владыки
числятся  «за  наместником»,  и  обитателями  так  называемых
«оброчных  земель»,  «приданных  к  Кореле  судом  и  оброком,
опричь  обежные  дани»,  территорий,  чье  население  все  еще  не
превратилось  в  феодально  зависимых  держателей-рентоплатель-
щиков,  еще  и  в  начале  XVI  столетия  оставалось  не  менее  двух
третей  (69  %)  (рис.  1.1).
 Крестьяне-чернокунцы  —  нечто  абсолютно  архаичное  в  кон¬
тексте  феодального  развития  России  XVI  столетия  —  в  Корель-
ском  уезде  под  властью  Москвы  все  так  же  значимы,  как  и  ранее,
под  властью  Новгорода./В  погостах,  примыкавших  к  Ладожско¬
му  озеру  с  юго-запада,  их  было  немного  —  принадлежавшие  им
угодья  занимали  от  1  %  (Ровдужский  погост)  до  2  %  (Городенский
погост)  в  общем  массиве  земель.  Зато  в  Задней  Кореле  чернокун-
цам  принадлежало  в  XV  веке  и  оставалось  за  ними  в  начале  XVI
века  более  чем  значительное  количество  обеж  —  от  1/5  доли
в  общем  массиве  земель  Сердовольского  и  до  2/3  —
Иломанского  погостов  (рис.  1.1).  И  ситуация,  насколько
позволяют  судить  наши  источники,  сохраняла  всю  свою
необычность  на  протяжении  XVI  столетия,  во  всяком  случае  до
1570-х  гг./К  сожалению,  владения  чернокунцев  не  были  включе¬
ны  в  писцовую  книгу  1539  г.  (ее  составителей  интересовали
исключительно  земли  на  поместном  праве),  что  делает
невозможными  более  детальные  наблюдения  за  судьбами  этой
самобытной  категории  населения.  Но  в  писцовой  книге  1568  г.
находим  свидетельства,  что  по-прежнему  и  в  Ровдужском,
и  в  Городенском  погостах**  продолжают  существовать  деревни
чернокунцев.VБолее  того,  если  в  первом  из  них  это  все  те  же  2
обжи,  хотя  теперь  на  них  вместо  одной  числятся  пять  деревень
с  пятью  дворами  и  семью  обитателями-
мужчинами,  то  в  Городенском  погосте  вместо
двух  чернокунеких  деревень,  зафиксированных
описанием  начала  столетия,  находим  пятнад¬
цать  поселений,  где  в  двадцати  шести  дворах
поименно  перечислены  сорок  человек  мужского
пола,  по  всей  вероятности  —  глав  семей.
 Количество  пашенных  угодий  за  чернокунцами
в  Городенском  погосте  тоже  очень  заметно
возросло:  с  2.5  почти  до  14  обеж  (табл.  1.3).
 Земли  в  Юго-Западном  Приладожье  в  основном
принадлежали  местной  карельской  знати  —
потомкам  «пяти  родов  корельских  детей»  и  их  со¬
временников  —  около  половины  пашен  в  этой
 Корельский  иезд
Рис.  1.1.
Землевладение
в  Корельском  уезде
во  второй  половине
XV  —  начале  XVI
века  (источники:
Приложение,  №  1,  9,  13,
17,  21)
 fe
 Финские  названия  в  составе  традицион¬
ных  погостов  обозначают  администра¬
тивное  деление,  которое  постепенно
сложится  здесь  в  XVII  веке  под  властью
шведов.
 Приходится  с  сожалением  констатиро¬
вать,  что  возможности  наших  выводов
ограничены  в  данном  случае  только  эти¬
ми  двумя  погостами.  Писцовая  книга
1568  г.  сохранилась  не  в  полном  объе¬
ме,  и  описания  погостов,  в  которых  в  на¬
чале  столетия  были  сконцентрированы
основные  владения  чернокунцев,  —
Сердовольского  и  Иломанского  —  в  на¬
шем  распоряжении  нет.

Таблица  1.3
 Чернокунцы  в  Городенском  погосте
в  XV—XVI  веках
 1470-е  гг.  1500-е  гг.  1560-е  гг.
 Деревень
 1
 2
 15а
 Дворов
 2
 3
 26б
 Людей  м.  п.
 4
 3
 (0
 О
 Обеж
 4
 2.5Г
 13.7Д
 Источник:  Приложение,  №  1.
 а  В  том  числе  3  починка.  6  В  том  числе  3  двора  в  почин¬
ках.  в  В  том  числе  6  человек  в  починках.  г  По  свидетель¬
ству  источника,  1.5  обжи  было  «сложено  за  худость».
д  В  том  числе  1.5  обжи  в  починках.
 Таблица  1.4
 Размеры  землевладения  своеземцев
в  Корельском  уезде  в  последней  трети
XV  века  (по  «старому  письму»)
 части  Корельского  уезда  числилось
за  так  называемыми  «своеземцами»*  j-
Переход  региона  под  власть  Москвы
поначалу  никак  не  отразился  на
объемах  этого  более  чем  своеобраз¬
ного  типа  землевладения.  Правда,
к  концу  XV  столетия  их  «дедины»
и  «отчины»  уже  в  основном  раздро¬
бились  в  результате  семейных  раз¬
делов.  Бывшие  некогда  весьма  зна¬
чительными  комплексами  пашенных,
рыболовных  и  охотничьих  угодий,
теперь  они  пребывают  хотя  и  по-
прежнему  в  вотчинном,  но  почти  не
отличимом  на  имущественном  уров¬
не  от  окрестных  крестьян  владении
«пахавших  на  себя»  своеземцев.
 За  большинством  своеземцев  числи¬
лись  доли,  к  началу  XVI  века  уже
ставшие  весьма  незначительными,
в  волостках,  принадлежавших  их  ро¬
дичам  с  незапамятных  времен.  /Гем
не  менее,  по  источникам  выявляют¬
ся  несколько  своеземческих  родов,
сумевших  сохранить  древнее  фа¬
мильное  землевладение.  На  первом
месте  среди  них  по  значительности
братья  Гридя  и  Степан  Кузьмины
дети  Лукина.  В  трех  погостах  —
 Городенском,  Ровдужском  и  Сакуль-
ском  —  находились  их  деревни.
 По  описанию,  последовавшему  сразу
 после  покорения  Новгорода  московским  князем  Иваном  III,  за  ними  было  более  60
обеж.  На  втором  по  объему  месте  владение  Григория  Иванова  сына  Рокульского.
Этому  —  самому  известному  в  историографии  обитателю  Корельского  уезда  —
в  начале  XVII  века  тоже  принадлежало  около  60  обеж  в  двух  погостах:  Городен¬
ском  и  Сакульском.  Его  дядя  Павел  Рокульский  был  не  менее  богат,  но  за  каждым
из  его  двоюродных.  братьев  —  Никитой  Павловичем  и  Исаком  Павловичем
Рокульскими  —  уже  только  доли  некогда  значительного  владения.  Больше  30
обеж  было  за  братьями  Иваном,  Степаном,  Гридей  и  Василием,  детьми  Якова
Рокульского,  но  судьба  их  вотчины  легко  представима  —  в  ближайшее  время  она
подвергнется  разделу,  а  их  наследники  пополнят  ряды  мелких  и  мельчайших  не¬
привилегированных,  по  выражению  С.  Б.  Веселовского22,  вотчинников.  К  30
обжам  приближалось,  согласно  данным  «старого  письма»,  землевладение  Степана
Кузьмина  сына  Балакшина.  Все  прочие  своеземцы,  а  их  в  Корельском  уезде
в  последней  трети  XV  столетия  было  не  менее  50  родов,  являлись  собственниками
значительно  более  мелких  волосток,  а  нередко  были  только  совладельцами
деревень,  положенных  всего  в  несколько  обеж.  Отдельного  упоминания
заслуживает  в  этом  смысле  общее  владение  двадцати  четырех  своеземцев  волост-
кой  в  24  обжи,  скрывшееся  за  общей  цифрой  в  соответствующей  графе  (табл.  1.4).
 Размер  волосток
(в  обжах/луках)
 Волостока
 Обеж/
лукова
 1  и  менее
 13  (22)
 10(2)
 2  —  5
 19  (32)
 66  (12)
 6—10
 9(15)
 67  (13)
 11  —  20
 12  (20)
 147  (28)
 21  —  30
 3(5)
 50  (9)
 31  —  40
 2(3)
 68  (13)
 60  и  более
 2(3)
 124  (23)
 Всего
 60  (100)**
 532  (100)
 Источник:  Приложение,  №  1  0  В  скобках  показаны  <

Наиболее  весомой  доля  своеземческих  земель  в  новгородские  вре¬
мена  и  позднее  была  в  Городенском,  примыкавшем  к  городу-крепо¬
сти  Кореле,у  погосте:  26  волосток  —  среди  которых  и  крупные,  и
чрезвычайно  небольшие  —  составляли  вместе  более  /70  %  в  общем
фонде  обрабатываемых  земель  этой  —  центральной  —  части
Корельского  уезда.  В  двух  южных  приладожских  погостах  —
Сакульском  и  Ровдужском  —  за  своеземцами  в  последней  трети
XV  —  начале  XVI  века  числилось  около  40  %  земель  в  каждом,
с  некоторой  тенденцией  к  уменьшению  в  Ровдужском  погосте  (до
36  %).  Во  второй  половине  XVI  столетия  объемы  землевладения
своеземцев  довольно  заметно  сократились  (рис.  1.2).  По  сравне¬
нию  с  количеством  обеж,  числившихся  за  своеземцами  пол  века
с  небольшим  тому  назад  (по  «новому  письму»),  в  Городенском
погосте  их  стало  на  5  %  меньше,  в  Сакульском  —  на  27  %,  а  в  Ров¬
дужском  объем  этого  типа  землевладения  уменьшился  почти
наполовину  —  на  45  %.
 Своеземческие  волостки  сохранились,  однако  стали  еще  более
дробными  в  своей  массе,  а  общая  численность  собственников
мелких  непривилегированных  вотчин  заметно  возросла:  было
95  волосток,  которыми  владели  172  своеземца  на  личном,  или
на  долевом  основании,  стало  —  112  волосток  и  292  владельца
(табл.  1.5).  * **ES  Ровдужский
□  Сакульский
В  Городенский
 о 	со
 О 	CD
 ID 	ID
 Таблица  1.5
 Размеры  землевладения  своеземцев
в  Корельском  уезде  в  XVI  веке
 к:  \
 о  >
 а
 *
 О
 ©
 ©
 л
 а  £  8
 1  ё|  §
 S
 о
 о
 ft;
 ii
 О
 §
 о
 с
 11
 cS
 1500  г.
 1  и  менее
 15  (25)
 13.0  (2)
 28
 1.1—  5.0
 13  (21)
 32.5  (6)
 30
 5.1  —  10.0
 16  (26)
 119.0  (22)
 42
 10.1  —  20.0
 10  (16)  '
 137.5  (26)
 35
 20.1  —  30.0
 4(6)
 98.5  (18)
 30
 30.1—40.0
 1(2)
 32.0  (6)
 4
 40.1  —  50.0
 1(2)
 45.0  (9)
 ■  2
 50.1  и  более
 1(2)
 57.0(11)
 1
 Всего
 61  (100)
 534.5(100)
 172
 1568
 г.
 1  и  менее
 22  (22)
 16.3  (4)
 32
 1.1  —  5.0
 46  (50)
 129.5  (34)
 127
 5.1  —  10.0
 17  (18)
 122.9  (32)
 69
 10.1  —  20.0
 8(9)
 91.2  (24)
 63
 20.1  и  более
 KD
 25.5  (5)
 1
 Всего
 94  (100)
 385.4  (100)
 292
 Источники:  Приложение,  №  1,  4.  а  В  скобках  показаны  %.
 Рис.  1.2.
Землевладение
своеземцев  в  Корель¬
ском  уезде  в  XVI  веке
(источники:
Приложение,  №  1,  4)
 *  Своеземец  —  наследственный  собст¬
венник  земельного  надела.
 **  Следует  обратить  внимание  на  то,  что  об¬
щее  количество  волосток  в  погостах  было
больше,  чем  показано  в  табл.  1.4  и  1.5.
Хотя,  например,  по  сведениям  «старого
письма»  мы  насчитали  95  волосток,  но  в
таблице  их  60,  так  как  далеко  не  все  из  95
волосток  целиком  находились  в  одном  и
том  же  погосте,  остальные  располагались
частями  в  двух,  или  даже  в  трех  погостах.
Поскольку  они  принадлежали  одним  и  тем
же  своеземцам,  их  нельзя  считать  разны¬
ми  владениями.  Таковы  волостки,  напри¬
мер,  Григория  Иванова  сына  Рокульского,
которому  в  последней  трети  XV  века
принадлежали  63  обжи  в  Задней  Кореле,
Городенском  и  Сакульском  погостах  (6  лу¬
ков,  25  и  32  обжи  соответственно);  Невзо-
ра  Степанова  сына  Бабенского,  за  кото¬
рым  в  Городенском,  Сакульском  и  Ровдуж¬
ском  погостах  в  1568  г.  числилось  25  с
половиной  обеж  (10.5,  3  и  12  соответ¬
ственно).
 Карелия...  2

Среди  местных  карельских  родов  уже  практически  не  находим  ни  одного,
сколько-то  заметно  выделявшегося  своей  состоятельностью  на  фоне  прочих  во
второй  половине  XVI  века’.  Так,  Григорий  Иванов  сын  Рокульского,  некогда
владелец  32  деревень  в  Сакульском  и  Городенском  погостах,  имевший  большую
усадьбу  в  городе  Кореле,  лишился  ее,  по-видимому,  за  близость  к  новгородской
знати.  Живущими  на  месте  его  бывшего  двора  в  1500  г.  обозначены  городские
пищальники,  шесть  человек.  Во  второй  половине  столетия  он  вообще  больше  не
значится  среди  землевладельцев  Корельского  уезда.  Судя  по  дошедшим  до
наших  дней  собственноручно  им  составленным  распискам,  в  1570-е  гг.  он  —
«тонной  зборщик»  оброчных  денег  за  владение  рыбными  угодьями  на  речке
Малой  Кунце  по  поручению  соловецких  старцев:
 <3\
 те
 ....  M&kgfa
ix  Ь\^оъоТ\<.ь.Го\>
 ;  -'^3
 Ш
 Т?Л  /С1  X  'А 	’  Vvn  ACT
 A«<4»W<pyfW5f<(£<<^fn  о 	и  K}‘nhgf<
 «Лета  7080  осмаго  ноября  в  14
день  тонной  зборщик  Гриша
Иванов  сын  Рокулин  взял  есми  у
Ивана  у  Васильева  сына  Само-
черного  с  четырех  тонь  зимне¬
сторонских  Соловецкого  монас¬
тыря  с  Костянтиновских  Житко-
во  одиннатцать  алтын  без  двух
денег,  да  в  том  есми  ему  и  от-
пись  дал.  Отпись  писал  Гриша
своею  рукою»  (Архив  СПб.  ФИРИ
РАН,  ф.  123,  оп.  2,  д.  129)23.
 Вместо  четырех  своеземцев  Рокульских,  известных  по  материалам  начала  XVI
века  —  Григория  Иванова  сына,  Никиты  и  Исака  Павловых  и  Микифора  Яков¬
лева  сына  —  в  писцовой  книге  1568  г.  фигурируют  двадцать  пять  представи¬
телей  этого  рода.  Волостки,  ранее  как  правило  значительные,  теперь  раздроб¬
лены  на  мелкие  и  мельчайшие  доли,  хотя  в  общей  сложности  по-прежнему
составляют  весомую  величину  в  69  с  половиной  обеж.  Для  сравнения  заметим,
что  в  1500  г.  за  всеми  Рокульскими  числилось  в  целом  112.5  обжи,  а  еще  ранее,
по  «старому  письму»  —  127  обеж.  Самой  большой  по  величине  в  конце  1560-х  гг.
предстает  расположенная  по  частям  в  Городенском  и  Сакульском  погостах
и  включавшая  около  17  обеж  волостка  Некраса  Иванова  с  братом  Нечаем,
сыном  Третьяком  и  племянниками,  детьми  Нечая,  Истомой  и  Иваном.
 Сам  Некрас  Иванович  Рокульский  —  еще  недавно  бывший  городовым
приказчиком  в  Кореле  —  оставил  свой  посадский  двор  впусте  и  живет
с  семейством  в  деревне  Умальском  Наволоке  на  реке  Ряжеле  в  соседстве
с  родным  братом  Нечаем  и  двоюродным  братом  Первушей  Михайловым.
 Единственным  примером  более  или  менее  значительного  своеземческого
землевладения  в  середине  столетия  может  служить  лишь  уже  упомянутая
волостка  Невзора  Степанова  сына  Бабенского.1/Ему  принадлежало  в  трех
погостах  —  Городенском,  Сакульском  и  Ровдужском  в  общей  сложности  25  с
половиной  обеж.  Остальные  своеземцы:  братья  Балакшины,  Якольские,  Фекины,
Крупиновы,  Морозовы  и  другие  во  второй  половине  1560-х  гг.  владели  своими
волостками  уже  исключительно  на  долевом  основании  (табл.  1.5).
 После  того  как  конфискованные  Иваном  III  новгородские  земли  подверглись  пе¬
ределу,  именуемому  нередко  аграрной  реформой,  главной  фигурой  на  Северо-
Западе  России  стал  феодал  нового  типа  —  помещик.  Как  и  всюду  по
происхождению  помещики  здесь  с  очевидностью  делились  на  две  группы.

Представителями  первой  —  собственно  помещиками  —  являлись
Ондрей  Никитин  сын  Пушкина  и  Давыд  Никитин  сын  Путятина,
по-видимому,  выходцы  со  старой  территории  великого  княжест¬
ва  Московского.  Вторую  группу,  в  Корельском  уезде  более
многочисленную,  составляли  служилые  люди,  дети  боярские,
нередко  происходившие  из  холопов-послужильцев  «сведенных»
Иваном  III  новгородских  бояр.  Владея  зависимыми  крестьянами,
помещик  мог  распоряжаться  землей,  ему  пожалованной,  но  без
права  отчуждения  (только  с  правом  мены).  Отныне  поместные
земли  составляли  до  половинной  доли  в  структуре  российского
феодального  землевладения.  Однако,  как  считает  Ю.  Г.  Алексе¬
ев,  только  не  в  Корел  ьском  уезде,  своеобразие  ситуации
в  котором  как  раз  и  заключалось  в  почти  полном  отсутствии
поместья.  Соглашаясь  с  тем,  что  безусловно  здесь,  как
и  в  Восточной  Карелии,  поместья  единичны,  а  помещик  —
фигура  редчайшая,  подчеркнем  —  в  долевом  отношении  во
второй  половине  XVI  века  вовсе  не  незаметная,  а  в  Ровдужском
погосте  —  даже  величина  преобладавшая  (рис.  1.3).  !/
 Будучи  изученным  на  персональном  уровне,  поместное  земле¬
владение  в  Корельском  уезде  предстает  интенсивно  развивав¬
шимся  на  протяжении  последней  трети  XV  и  в  XVI  столетии
организмом.  Сразу  после  реформы  здесь  было  всего  6,  в  начале
XVI  века  —  19,  а  в  1568  г.  —  уже  38  поместий  (табл.  1.6  и  1.7).
Неуклонно  увеличивалась  не  только  численность  помещиков,
но  также  и  количество  обеж  почти  в  каждом  из  поместий.  Это
вполне  очевидное  расширение  поместного  землевладения
происходило  за  счет  передачи  в  поместья  земель,  ранее  большей
частью  принадлежавших  своеземцам.  V
 Таблица  1.6
 В  чернокунцы
В  ямщики
□  своеземцы
 Помещики  в  Корельском  уезде  сразу  после  перехода
под  власть  Москвы
 Имя
 Погост
 Дворов
 «Людей»
 Обеж/луков
 Ондрей  Никитин
сын  Пушкина
 Ровдужский,
 Сакульский
 16
 28
 28
 Давыд  Никитин
сын  Путятина
 Ровдужский,
 Сакульский,
 Городенский
 14
 28
 22
 Осташ  Дементьев
сын  Редрова
 Ровдужский,
 Сакульский
 21
 35
 32
 Васюк  Костин
сын  Печенегова
 Ровдужский,
 Сакульский
 18
 38
 33
 Борис  Барыков
 Ровдужский,
 Сакульский
 12
 21
 19
 Денис,  Заня,
Лев  Савины
 Городенский,
 Сакульский,
 Ровдужский
 64
 122
 103
 Итого
 145
 272
 237
 Рис.  1.3.
Землевладение
в  Корельском  уезде
в  конце  1560-х  гг.
в  Городенском  (а),
Сакулъском  (б)  и
Ровдужском  (в)
погостах  (источник:
Приложение,  №  4)
 Источник:  Приложение,  №  1.

20
 кон.  XV  нам.  XVI  кон.  XVI
Ровдижский  (обжи)
 -  Валаамский 	□
 монастырь
 Рис.  1.4.
 Землевладение  Валаамского  и  Коневского
монастырей  в  Корелъском  уезде  в  XV—XVI
веках  (источники:  Приложение,  №  1,  4,  9,  13,  17,  21)

Таблица  '^Потеряли  свои  де-
ревни  и  «ямские
охотники».  Практи¬
чески  не  уцелело  и
землевладение  при¬
ходских 	церквей.  у
 Так,  городовой  при¬
казчик  Корелы  Васи¬
лий  Иванов  сын  Ту-
рубаров  был  пожа¬
лован  поместной  да¬
чей  на  четыре  с  по¬
ловиной  деревни  и
два  починка,  бывшие
до  этого  в  вотчинах
четырнадцати  раз¬
ных  владельцев,
в  том  числе  своеземца  Смирного  Семенова  сына  Рокульского
и  священников  церкви  Воскресенья  Христова.
 В  целом  поместное  землевладение  в  Корельском  уезде  на
протяжении  первой  половины  XVI  столетия  выросло  очень
заметно;  по  количеству  дворов  зависимого  населения  (со  156  до
230)  —  на  47  %,  по  количеству  обеж  (с  209  до  265)  —  на  27  %.
 Значительная  часть  издревле  принадлежавших  карелам  владе¬
ний  к  началу  XVI  столетия  уже  разными  путями  оказалась  за
Валаамским  и  Коневским  монастырями/  Первому  в  разных
погостах  Корельского  уезда  принадлежало  67,  второму  —  58
деревень,  в  которых  проживало  не  менее  400  крестьянских
семей24;.  Небольшие  вотчины  имелись  и  у  монастырей,
основанных  в  самом  городе  Кореле;/
 Монастырские  владения  —  у  Валаама  наибольшие  в  Сердоволь-
ском,  Сакульском  и  Кирьяжском  погостах,  а  у  Коневца  —
в  Сакульском,  Ровдужском  и  Кирьяжском  погостах  —  сохранили
владельческую  принадлежность  и  мало  изменялись  в  объеме  на
протяжении  XVI  века  (рис.  1.4).  Только  Волок  Сванский  —
 Поместное  землевладение
в  Корельском  уезде  в  XVI  веке
 Год  Поместья  Дворы  Люди  Обжи
Городенский  погост
 1500 	2 	10 	18 	11
 1568 	5 	25 	65 	30
 Сакульский  погост
 1500 	9 	36 	47 	47
 1568 	10 	77 	104 	73
 Ровдужский  погост
 1500 	18 	110 	174 	151
 1568 	23 	128 	196 	162
 Источники:  Приложение,  №  1,  4.

22
 крупное  по  тем  временам  поселение  с  37  дворами,  в  которых  жили  торговцы,
ремесленники  и  рыбаки,  валаамские  старцы  были  вынуждены  уступить  Ивану  III.
Теперь  его  зажиточные  обитатели  «приданы  оброком  к  городу  Кореле»,  и  это
означает,  что  налоговые  платежи  поступают  в  казну  великого  князя,  а  не
в  монастырь.  В  знак  того,  что  некогда  все  поселение  входило  в  монастырскую
вотчину,  стоявший  здесь  двор  «на  приезд»  был  «обелен»  от  государевых  податей.
О  таком  же  дворе,  где  в  случае  приезда  останавливались  монахи  другого
значительного  ладожского  монастыря  —  Коневского,  в  описании  1568  г.  сказано
кратко:  «место  черное»,  то  есть  обложенное  податями  наряду  с  соседними
дворами  жителей  Сванского  Волочка.
 Валаамская  вотчина  на  фоне  других  монастырей  Новгородской  земли  была  на
самом  последнем  месте  по  объему  у  всего  217  обеж  по  данным  на  последнюю
треть  XV  века.  Земельные  владения  валаамских  старцев  были  в  двадцать  четыре
раза  меньше,  чем,  например,  вотчина  архиепископа  новгородского,  в  восемь  раз
меньше,  чем  вотчина  самого  крупного  из  монастырей
Новгородчины  в  те  времена  —  Спасского  Хутынского.
 Даже  за  Коневцом  числилось  больше  обеж  —  238.
 Но  в  самом  Корельском  уезде  за  Валаамом  всегда  было
больше  и  земли,  и  крестьянских  дворов,  чем  за
Коневским  монастырем:  к
 Год
 Валаам
 Коневец
 1478
 217
 189
 1500
 226
 163
 1568
 237
 164
 Хотя  вотчинные  владения  последнего  значительно  превышали  валаамские
в  Сакульском  и  Ровдужском  погостах  и  были  единственными  в  Городенском,
у  Коневца  никогда  не  было  деревень  в  северо-восточной  части  уезда  —
в  Ил  оманском,  Сердовольском  и  Сал  минском  погостах.
 Монастырская  вотчина  росла  и  прибавлялась  в  основном  за  счет  так
называемых  «новых  оживок»  —  общеизвестным  в  феодальные  времена  путем
внутренней  колонизации,  а  также  благодаря  всякого  рода  вкладам,  пожало¬
ваниям  и  дарениям!;  Это  могло  происходить  и  весьма  заметными  (за  двадцати¬
летие,  прошедшее  между  «старым  письмом»  и  «новым  письмом»,  —  9  обеж),
затем  более  ровными  темпами  на  протяжении  десятилетий.  Вновь  прибывшие
обжи  и  луковые  угодья  оказались  зафиксированы  писцовым  описанием  Ависа
Лопухина  в  1559  г.  Оно  не  дошло  до  наших  дней,  но  неукоснительные  отсылки
к  его  информации  в  сохранившейся  писцовой  книге  1568  г.  позволяют  утверж¬
дать,  что  наиболее  благоприятное  для  развития  время  пришлось  в  Корельском
уезде  на  1530—1550-е  гг.  Не  случайно  Семен  Клушин  и  Шемет  Резанов,  описы¬
вавшие  в  1539  г.  поместные  земли  уезда,  почти  не  упоминают  запустевших
обеж.
 Землевладение  Валаама  наибольшего  объема  достигло  в  середине  XVI  столетия.
В  1568  г.  Инша  Васильев  сын  Булгаков  и  Посник  Шипилов,  тщательно
переписав  деревни,  дворы  и  их  хозяев  в  монастырских  волостках,  документально
зафиксировали  это.  К  сожалению,  составленная  тогда  ими  писцовая  книга
известна  лишь  в  части  с  описанием  Городенского,  Сакульского,  Ровдужского
и  Сал  минского  погостов.  Однако  у  нас  есть  возможность  восполнить
недостающую  информацию  благодаря  обнаружению  до  сих  пор  почти  не
изученной  исследователями  коллекции  валаамских  документов,  созданной  в  ходе
восстановления  монастыря  в  30-е  гг.  XVIII  столетия25.
 В  ответ  на  челобитье  строителя  монаха  Иосифа  Шарова,  поданное  в  конце
ноября  1730г.,  в  Новгородской  губернской  канцелярии  были  предприняты

тщательные  поиски  свидетельств,  подтверждающих  землевла¬
дельческие  права  валаамских  старцев  почти  двухсотлетней
давности.  Далеко  не  все  из  запрошенных  документов
чиновникам  удалось  найти.  Так,  писцовые  описания  Семена
Мелвянинова  1560  г.,  Ивана  Плещеева  1564  г.,  Федора
Салтыкова  1566  г.  и  некоторые  другие  уже  тогда  оказались
утрачены  безвозвратно.  Но  зато  из  оброчных  книг  1550-х  гг.,
хранимых,  по-видимому,  более  тщательно,  ими  были  сделаны
выписи,  а  с  обыскных  книг  начала  1570-х  гг.  сняты  копии.  Эти
списки  во-многом  дополняют  картину,  известную  по  дошедшим
до  нашего  времени  подлинным  документам,  и  позволяют  судить
с  большей  степенью  вероятности  о  состоянии  монастырской
вотчины  в  последней  трети  XVI  столетия,  в  период,  предшест¬
вовавший  очередному  разорению,  пришедшему  извне.
 Итак,  по  свидетельству  таким  образом  спасенных  документов,
за  монастырем  в  XVI  столетии  сохранялось  владение  угодьями
и  крестьянскими  дворами  в  шести  погостах  Корельского
уезда  —  кроме  Городенского,  где  у  валаамских  монахов  никогда
не  было  зависимых  деревень,  —  ив  расположенном  южнее
Койвушском  погосте  Ореховского  уезда.  Всего  числилось  83
сохи,  что  равнялось  249  обжам,  так  как  в  XVI  веке  считалось  по
3  обжи  в  сохе,  а  также  господствовала  кадастровая  формула
«лук  писан  за  обжу»,  что  весьма  упрощает  наши  расчеты
и  позволяет  свести  воедино  угодья,  положенные  в  южной  части
уезда  в  обжи,  а  в  северной  —  в  луки.  Из  этих  без  малого  двух
с  половиной  сотен  обеж  —  только  23  сохи  (70  обеж)  —
числилось  в  живущем  в  самом  начале  1570-х  гг.
 Говоря  об  уровне  запустения  в  каждом  отдельно  взятом
погосте,  мы  должны  констатировать,  что  менее  всего
населенных  крестьянами  и  обрабатываемых  земель  осталось
в  монастырской  вотчине  Валаама  в  Салминском  погосте:  около
десятой  части  (рис.  1.5).  Близки  к  этой  катастрофической
ситуации  еще  два  погоста  —  соседний  Сердовольский,  а  также
располагавшийся  на  другой  стороне  Ладожского  озера
Кирьяжский.  Чуть  более  жизнеспособным  выглядит  Ило-
манский  погост,  где  в  живущем  оставалась  пятая  часть
 2.1  (19.4%)
 69.0
 0.6(11.8%)
 Рис.  1.5.
 Живущее  и  «впусте»
в  вотчине  Валаам¬
ского  монастыря
в  начале  1570-х  гг.
в  Иломанском  (а),
в  Сердоволъском  (б)
и  в  Салминском  (в)
погостах
 (источник:  Приложение,
№6)

24
 монастырских  пашенных  земель.  Даже  в  вотчине  Коневского  монастыря  в
Кирьяжском  погосте,  где  в  запустении  оказалось  не  более  трети  пашен,
хозяйственная  ситуация  далека  от  благополучной  (рис  1.6).
 Приведя  подобные  цифры,  остается  лишь  констатировать  очевидное
разорение:  от  90  до  70  %  крестьянских  хозяйств  в  монастырской  вотчине
Валаама  просто  перестали  существовать.  Что  могло  случиться  здесь  за  три—
четыре  года  после  описания  Инши  Булгакова?
 Ответ  содержат  обыскные  книги  начала  1570-х  гг.  В  монастырской  вотчине
в  Сакульском  погосте  за  пять  лет,  предшествовавших  обыску  Петра  Сабурова,
прибывшему  сюда  в  1573  г.,  запустело  63  обжи  из  70  с  половиной,  отмеченных
за  монахами  Иншей  Булгаковым  в  1568  г.^Впусте  оказались  почти  каждые
девять  дворов  из  десяти!^Оставшиеся  жители,  отвечая  на  вопросы  членов
обыскной  комиссии,  объясняли  происшедшее  так:  «Крестьяне  вымерли,  а  иные
безвестно  разошлись»,  деревни  запустели  «от  государева  тягла  и  государьских
посох  и  от  воинства  государева»,  «от  немецкие  войны  и  государьских  посох»,  «от
свийских  немец  и  государевых  податей».
 Безусловно,  крестьянское  хозяйство  в  XVI  веке  никогда  не  было  застраховано  от
упадка  и  разорения.  /  По  свидетельству  обыскных  книг  Федора  Калитина,
в  Сердовольском  погосте  в  относительно  благополучные  времена  конца  1530  —
начала  1550-х  гг.  за  пятнадцать  лет  запустело  12  луков.  Их  владельцы  либо
умерли,  нередко  даже  от  голода,  либо  «сошли  безвестно»,  иногда  бывшие  соседи
предположительно  добавляли  —  «к  морю  кормитца»,  или  —  «сошли  в  нищету
с  семьями».  Во  второй  половине  1560-х  гг.,  когда  чрезвычайные  подати
и  поборы,  безжалостно  взыскивавшиеся  с  тяглого  населения,  ввергли  всю
территорию  погоста  в  состояние  голода,  здесь  запустело  еще  11  луков,  а  если
с  хозяином  крестьянского  двора  случалась  беда,  например,  Лукьянка  Васильева
из  деревни  Котонсельги  «медведь  съел»,  Июдка  Сазонов  из  деревни  Осойлы
«гонты  секучи  древом  убился»,  Федка  Климков  из  деревни  Ильялы  «на  реке
утонул»  —  участь  их  семей  была  предрешена:  «дети  сошли  безвестно»,  «дети  под
окны  волочатца»  —  бесстрастно  констатируют  документы  обыскных  комиссий.
 Но  когда  источники  свидетельствуют,  что  за  один  только  год  7079-й  (1570/71)
в  монастырской  вотчине  этого  погоста  запустело  60  обеж,  то  есть  более  70  %
от  отмеченных  здесь  в  конце  1660-х  гг.  оброчными  книгами  82  луков,  и  фикси¬
руют  со  слов  оставшихся  в  деревнях  немногочисленных  жителей  объяснения,
в  целом  сводимые  к  фразе:  «от  государьских  податей  и  от  гладу,  и  от  посох
частых,  и  от  опришного  правежа  крестьяне  примерли,  а  иные  в  нищете
волочатца»,  то  привычно-традиционные  построения  советской  историографии,
связывающие  почти  полное  запустение  Корелъского  уезда  с  иноземными
вторжениями,  имевшими  место  в  конце  XVI  столетия,  перестают  быть
достаточными.
 То  очевидное  обстоятельство,  что  земельные  комплексы  принадлежавших
новгородским  светским  и  духовным  феодалам  земель  оказались  сконцентриро¬
ваны  не  в  Передней  Кореле,  где  представителям  автохтонной  феодализировав-
шейся  знати  удалось  сохранить  основной  земельный  фонд  за  собой,  а  в  Кореле
Задней,  где  колонизация  к  XV  веку  еще  далеко  не  завершилась  и  свободных
земель  было,  без  сомнения,  множество,  наводит  на  мысль,  что  Новгород
не  особенно  теснил  местных  карельских  землевладельцев,  дорожа  их
лояльностью.  Немало  оставалось  и  территорий,  не  освоенных  феодалами

в  частную  собственность.  Это  были  земли  так  называемых
чернокунцев,  наличие  которых  является  как  раз  особенностью
Корельского  уезда,  а  также  «наместничьих  из  старины
крестьян».  Жившее  на  них  население  должно  было  содержать
наместника  и  его  свиту  во  время  их  приезда,  чем,  по-видимому,
его  повинности  и  ограничивались26.  Четкая  фиксированность
оброка  —  «дохода»  собственников  земель,  а  также  их
приказчиков  —  ключников*  и  посельских**,  управлявших
боярщинами,  в  значительной  степени  защищала  от  произвола
и  крестьян,  уже  попавших  в  феодальную  зависимость.  Как
правило,  разнообразные  натуральные  платежи  включали  долю
урожая  зерна  (половину  или  треть),  ценный  мех  диких
животных  (белок),  мясо  домашних  животных  (баранов),  иногда
сыр  и  масло  домашнего  крестьянского  приготовления.
 С  переходом  под  власть  Москвы  хозяйственная  ситуация
в  Корельском  уезде  начинает  меняться.  Кажущаяся  формальной
смена  землевладельцев  привела  к  большим  переменам  на
житейском  уровне.  В  первую  очередь  это  коснулось
отобранных  у  новгородских  бояр  и  архиепископа  земель:
отныне  оброк  с  них  взимается  только  деньгами  и  хлебом
(зерном)  —  рожью,  овсом  и  ячменем.  Все  мелкие  продуктовые
поставки  были  переведены  на  новые  платежи.  Более  того,
предусматривалось,  что  в  случае,  если  хлебный  оброк  в  каком-
то  особенно  неурожайном  году  не  будет  собран,  следует  брать
его  деньгами  в  определенной  заранее  стоимости:  за  коробью***
ржп  по  10  денег4*,  овса  —  5  денег,  ячменя  —
 7  денег.  Заметно  возросла  и  доля  платежей,
предназначенная  на  содержание  новой  админи¬
страции  —  представителей  великого  князя
 8.4  (14.5
 49.5
 7.5(31.3
 16.5
 Рис.  1.6.
 Живущее  и  «впусте»
в  монастырских  вот¬
чинах  Валаамского  (а)
и  Коневского  (б)  монас¬
тырей  в  Кирьяжском
погосте  в  1570-х  гг.
(источник:  Приложение,
№5)
 на  местах
 волостеля,  тиуна  и  доводчика5
 Этот  сбор,  именовавшийся  «кормом»,  составлял
примерно  пятую  часть  всех  оброчных  платежей.
 Ключник  —  слуга,  управлявший  хозяй¬
ством  в  отдельной  вотчине  или  в  город¬
ском  доме  господина,  эконом.
Поселъский  —  управляющий  в  княже¬
ской,  боярской  или  монастырской  вот¬
чине  XV—XVI  вв.
 Главное  же,  что  изменилось,  —  это  принцип
взимания  оброка.  Раньше  приказчик,  живший
в  волости  и  управлявший  ею  по  поручению  нов¬
городского  боярина,  будучи  ответственным
перед  землевладельцем  за  процветание  его
вотчины,  облагал  податями  деревни,  а  нередко
и  отдельные  крестьянские  хозяйства,  строго
индивидуально  и,  как  правило,  оброком  вполне
определенного  размера.  С  одних,  где  занима¬
лись  охотой,  брали  налог  преимущественно
ценным  мехом  —  шкурками  белок  или  куниц,
с  других,  чье  хозяйство  было  ориентировано  на
животноводство,  —  «свиными  и  говяжьими
мясами»  и  маслом,  в  оброке  третьих  —
земледельческих  —  преобладали  хлебные
поставки.  Теперь  размер  подати  устанавливался
для  всей  волости  в  целом.  Тяжесть  налоговых
 ***  Коровья  —  новгородская  мера  зерна
или  пахотной  земли  (по  количеству  вы¬
сеянного  зерна).  До  XVI  века  равнялась
2  четвертям,  позднее  вмещала  1  чет¬
верть.  Коробья  ржи  в  описываемое  вре¬
мя  весила  7  пудов,  овса  —  4.7  пуда,  яч¬
меня  (жита)  —  6  пудов,  что  соответству¬
ет:  114,  76.6  и  около  100  кг.
 4*  Деньга  —  монета  определенного  до¬
стоинства  в  древней  России.  В  XVI  и
XVII  веках  в  рубле  считалось  две  полти¬
ны,  в  копейке  —  две  деньги,  в  деньге  —
две  полушки.  Деньга  могла  именоваться
«московкой»  или  «новгородкой»  —  по
месту  чеканки  й  хождения.  Во  второй
половине  XV  века  новгородская  деньга
приравнивалась  к  двум  московским
деньгам.
 5*  Волостель  —  должностное  лицо  сель¬
ской  феодальной  администрации,  упра¬
витель  волости.  Тиун  —  должностное

выплат,  ложившаяся  на  тяглецов*,  будет  определяться  отныне  исходя  из  совсем
иных  критериев.  У
 На  землях  монастырей,  помещиков  и  своеземцев  поначалу  сохранялись  старые
порядки:  взимался  «доход»,  а  не  оброк.  И  по  составу  он  точно  такой  же,  как
когда-то  в  пользу  владельцев  боярщин  t  Например,  в  поместье  Остафьи  Ре  дрова
в  Ровдужском  погосте  с  крестьян,  чьи  земельные  наделы  составляли
в  комплексе  27,5  обжи,  кроме  денежного  взноса  в  7  гривен**  с  полуденьгою,
шел  еще  так  называемый  «мелкий  доход»:  13  с  половиной  баранов,  2,5  полти***
мяса,  7  блюд  масла,  5  сыров,  14  с  половиной  бочек  пива,  30  яиц,  полкоробьи
солода,  20  пятков4*  и  4  с  половиной  горсти  льна,  да  еще  третья  часть  урожая
хлеба.  Кроме  того,  как  и  раньше,  ключнику  полагалось  6  денег,  «три  лопатки
бораньи,  три  сыры,  десять  яиц,  три  пятки  льну»  и  по  4  коробьи  ржи  и  овса27.
 Сравнение  с  новгородскими  временами  показывает,  что  оброчные  платежи
с  переходом  под  власть  Москвы  увеличились.  Так,  в  Сакульском  погосте,
в  бывшей  боярщине  Марка  Панфильева,  отведенной  после  конфискации
в  поместье  Ондрею  Никитину  сыну  Пушкина,  при  небольшом  сокращении
количества  обеж  (с  семи  до  шести  с  половиной)  оброк  уже  к  1500  г.  заметно
возрос:  на  пять  гривен,  одного  барана,  два  блюда  масла,  полбочки  пива,
не  считая  увеличившихся  поставок  зерна28.
 Спустя  несколько  десятилетий  ситуация  ухудшится  настолько,  что  —  в  том
виде,  как  она  отразилась  в  наших  источниках  —  приобретет  драматическую
окрашенность.  Некогда  процветавший  край  окажется  ввергнут  в  почти
сплошное  запустениеУВидный  русский  историк  Д.  Я.  Самоквасов  не  сомневал¬
ся,  что  к  столь  плачевному  экономическому  состоянию  Корельский  уезд
привела  реформа  местного  самоуправления  1550-х  гг.29
 Согласно  рассылавшимся  в  регионы  однотипным  земским  уставным  грамотам
Ивана  IV  правительственных  чиновников  должны  были  сменить  выборные  лица  —
«излюбленные  головы»30.  Все  денежные  и  натуральные  доходы  упраздняемых
наместников,  волостелей  и  их  помощников  пересчитывались  в  денежный  оброк,
который  этим  выборным  —  «лучшим  людям»,  как  именуют  их  наши  источники,  —
ежегодно  следовало  собирать  и  лично  доставлять  в  Москву  к  определенному
сроку.  Предполагалось,  что  они  за  свой  труд  на  поприще  административного
управления  и  суда  никакого  штатного  вознаграждения  получать  не  должны.
В  то  же  время  брать  посулы5*  им  было  запрещено  под  страхом  смертной  казни.
Понятно,  что  запрет  этот  звучал  по  меньшей  мере  лицемерно:  выборные  лица
получили  практически  бесконтрольную  местную  административную  и  судебную
власть,  а  также  права  раскладки  и  сбора  податей.
 Вначале  казалось,  что  цель  достигнута:  государственная  казна  пополняется  как
никогда.  Это  позволило  Ивану  Грозному  активизировать  внешнюю  политику
и  придать  блеск  своему  двору.  Но  довольно  скоро  обнаружилось,  что  денежные
поступления  с  мест  все  более  и  более  оскудевают.
 Объясняя  сбои  в  поступлении  налогов  хищениями  и  изменами  бояр,  царь
предавал  жестоким  правежам6*  обедневшие  города  и  уезды,  что  только
ухудшало  положение,  и  наконец,  в  1565  г.  на  дворцовых  (домениальных)  землях
учредил  опричнину,  не  переставая  требовать  с  остальной  территории
положенные  налоги.  Теперь  уже  опричники  со  всей  мыслимой  жестокостью
взыскивают  как  действительные,  так  и  мнимые  недоимки.  К  началу  1570-х  гг.
стало  очевидно,  что  и  эти  меры  не  помогают  собрать  налоги  в  прежнем  объеме.

Тогда  повсеместно  рассылаются  указы  о  необходимости
выяснить  действительное  положение  дел.
 В  результате  начатого  всеобщего  сыска  в  Корельском  уезде
обнаружилось  чрезвычайное,  чудовищное  по  масштабам
запустение.  Сравнение  сведений  из  описания  1500  г.  с  матери¬
алами  обыска  Федора  Калитина  1571  г.  показало,  что
в  Кирьяжском  погосте  оказалось  «впусте»  почти  94  %  пашенных
угодий,  в  Сердовольском  —  более  94  %,  в  Ил  оманском  и  Сал-
минском  —  около  96  %31.  Среди  причин  происшедшего  упадка
хозяйств,  указанных  жителями  Кирьяжского  погоста,  помимо
нередких  несчастных  случаев  типа:  «[хозяина]  громом  убило,
детишка  с  голоду  примерли,  дворишко  роспалось»,  или  «утонул
на  ловле  в  Ладожском  озере»,  или  «двор  згорел»,  находим
следующие  объяснения:  «немцы7*  убили,  хоромишка  сожгли,
дети  сошли  безвестно»,  «бежал  безвестно  от  царевых  податей,
двор  сожгли  опришные»,  «одолжав  от  государевых  податей,  сам
умер,  дети  по  дворам  волочатца».  Обращает  на  себя  внимание
то  обстоятельство,  что  военные  набеги  из-за  близкого  рубежа,
неизменно  несшие  гибель  хозяйствам  местного  населения,
обреченным  на  разорение  от  нашествия  множества  вооружен¬
ных  людей,  и  государственные  налоги,  которые  следовало
платить  в  казну,  крестьяне,  называя  причины
происшедшего  запустения,  считают  явлениями
одного  порядка.  Более  того,  объяснения  типа
«збежал  безвестно  от  царевых  податей»
 4*
 лицо  с  судебно-административной  влас¬
тью,  назначавшееся  князем,  наместни¬
ком  или  волостелем.  Доводчик  —
должностное  лицо,  через  которое  на¬
местник  или  волостель  осуществляли
управление  на  местах.
 Тяглец  —  тяглый  человек,  тот,  кто
платит  подати  и  выполняет  повинности
в  пользу  феодала,  будь  то  частное  лицо,
церковь  или  государство.
 Гривна  —  денежная  единица,  равная
в  XVI  веке  20  или  14  деньгам,  в  зависи¬
мости  от  того,  какая  гривна  имелась
в  виду  —  московская  или  новгородская.
Полть  —  половина  мясной  туши,  раз¬
рубленной  вдоль.
 Пяток  —  единица  счета  выделанного
льна  или  конопли  —  связка,  содержав¬
шая  пятьдесят  горстей.
 Посул  —  обещанная  плата  за  что-либо;
обещанное  вознаграждение;  взятка  или
побор.
 Правеж  —  в  России  XVI—XVII  веков
взыскивание  денег,  налогов,  долгов;  по¬
боры,  сопровождавшиеся  насилием  над
несостоятельными  должниками.
Немцами  на  Руси  традиционно  имено¬
вали  иноземных  врагов,  приходивших
с  запада.  В  данном  случае  речь  идет
о  шведах.

zo
 численно  явно  преобладают  (рис.  1.7,  III)32.  И  это  неудивительно,  если  принять
в  расчет  масштабы  увеличения  налогового  бремени.  Как  выяснил  Ю.  Г.  Алек¬
сеев,  в  Салминском  погосте  только  оброчные  платежи  в  государеву  казну  за
68  лет  (с  1500  до  1568  г.)  возросли  шестикратно:  с  13.7  до  75  денег33.
 Кажется  необходимым  подчеркнуть,  что  отток  населения  из  Корельского  уезда,
традиционно  объясняемый  в  отечественной  историографии  разорительными
вторжениями  шведов,  имевшими  место  в  последней  трети  XVI  века34,  начался,
по  нашим  наблюдениям,  гораздо  ранее.  Как  показывает  анализ  известных  нам
источников,  уже  к  середине  столетия  первые  группы  автохтонного  карельского
населения  покинули  освоенные  поколениями  предков  земли  и  родные  деревни
в  Приладожье,  принужденные  к  этому,  по-видимому,  ужесточением
преследований  за  приверженность  язычеству  (рис.  1.7,  I).  Неотложность  и
чрезвычайная  жесткость  новой  церковной  политики,  недвусмысленно
изложенной  в  грамотах  новгородских  архиепископов  Макария  (1534  г.)  и
Феодосия  (1548  г.)  и  ставившей  целью  неумолимое  искоренение  «кумирской
прелести»  —  традиционных,  языческих  в  своей  основе  верований  и  обрядов,  —
вполне  объяснима:  на  Руси  осознали  неостановимый  характер  европейской
Реформации  и  полагали  весьма  опасными  для  православия  происходившие  в
католической  Европе  перемены.  Чуть  позднее  —\/в  конце  1550-х  и  в  начале
1560-х  гг.  карелы  будут  уходить  из  Приладожья  из-за  ставших  в  значительной
мере  бесконтрольными  после  реформы  местного  самоуправления  налоговых
сборов,  а  еще  позднее  —  во  второй  половине  1560-х  и  в  начале  1570-х  гг.  они
побегут  от  опричников  Ивана  Грозного,  разорявших  их  хозяйства  в  стремлении
любой  ценой  получить  ожидаемые  царской  казной  подати.  Одним  из  наиболее
вероятных  мест,  куда  устремлялись  в  поисках  «земли  обетованной»  карельские
переселенцы  в  те  времена,  была  северо-восточная  окраина  Иломанского
погоста,  примыкавшая  к  Беломорской  Карелии,  еще  в  значительной  мере
незаселенная35.  V

Во  всяком  случае,  именно  тогда  возникли  устойчивые  поселе¬
ния  в  окрестностях  Ребол.  Упоминания  о  них  находим
в  материалах  обыска  Федора  Калитина,  который  в  1571  г.,  идя
от  деревни  к  деревне  и  сравнивая  тяжелейшую  хозяйственную
ситуацию  в  погостах  на  Карельском  перешейке  и  в  Задней
Кореле  с  зафиксированной  здесь  же  ранее  —  описаниями
первой  половины  столетия,  —  назвал  Ребольскую  слободу
в  числе  прочих  населенных  мест  Иломанского  погоста.  Это
едва  ли  не  единственное  место  во  всем  Корельском  уезде,  где
население  полностью  сохранило  платежеспособность36.
Согласно  ремарке  составителя  документа,  Реболы,  как
починок,  то  есть  созданное  вновь  поселение,  были  зафиксиро¬
ваны  уже  в  описании  Ависа  Лопухина.  Оно  не  сохранилось  до
наших  дней,  но,  как  удалось  установить,  датируется  1558/59  г.
Тогда  же  появились  —  «сели  жить  крестьяне  на  черном  лесу»  —
и  Либелицкая  слободка  (Liperi),  и  Ровкоозеро  (Ровколы).
 К  концу  XVI  века  Реболы  с  округой  уже  заметно  выделяются  на
общем  фоне  упадка  и  разрухи,  постигших  Корельский  уезд.
По  приблизительной,  скорее  всего  заниженной,  оценке
сборщиков  налогов,  которым,  как  полагает  В.  Салохеймо,  в  эту
.часть  Иломанского  погоста  попасть  не  удалось  из-за
сопротивления  местных  крестьян,  не  желавших  признать  власть
шведского  короля37,  здесь  в  1590  г.  стояло  140  дворов38.  Это
не  просто  много  по  тем  временам,  когда  преобладавшим
количеством  совместно  плативших  подати  хозяйств  было
в  редчайших  случаях  более  двух  десятков.  Так,  в  древнейшем
Иломантси  тот  же  документ  числит  15  дворохозяйств,
в  Тохмаярви  —  28,  в  Лиексе  —  самом  крупном  населенном
пункте  округи  —  35.  Сопоставив  эти  сведения,  можно  не
сомневаться,  что  во  второй  половине  XVI  столетия  в  окрестно¬
сти  озера  Лексозера  буквально  устремился  поток  переселенцев
из  Приладожья.
 В  числе  этих  первых,  как  бы  предвосхитивших  трагические
судьбы  народа,  которому  предстоит  пережить  растянувшиеся
на  многие  десятилетия  поиски  новой  отчизны,  были
и  родовитые  карельские  семьи,  потомки  местной  средневековой
знати  —  своеземцы,  и  все  еще  не  попавшие  в  частнофеодальную
зависимость  крестьяне-аллодисты  —  чернокунцы.  Их  древнее
традиционное  землевладение  к  началу  XVI  века  почти  исчезло
уже  повсюду,  кроме  Приладожья,  да  и  здесь  чрезвычайно
раздроблено  в  результате  многократных  семейных  разделов.
В  условиях  ужесточения  налогового  гнета,  теснимые  активным
процессом  раздачи  земель  в  поместья  служилым  людям,  а  чуть
позднее  —  гонимые  опричным  террором,  карелы  двинулись  на
север,  в  места,  куда  новгородская  колонизация  почти  не  успела
проникнуть  и  где  они  вполне  могли  еще  рассчитывать
обеспечить  себе  какие-то  особые  права.  *
 То  обстоятельство,  что  мы  обнаруживаем  именно  «слободы»  (Ре¬
больскую  и  Либелицкую)  уже  само  по  себе  весьма  информативно.
 сохранившихся  (А)
и  полностью  разрушен¬
ных  (Б)  дворов  среди
запустевших;
 III  —  соотношение
причин  запустения
дворов:
 В  «опричные  замучили»
 _  «хозяин  сшел  безвестно
ш  от  немерного  тягла»
 _  «хозяин  умер,  дети  сошли
Н  безвестно  от  царевых
податей»
 Q  «немцы  побили»  или
“  «в  полон  свели»
 (источник:  Приложение,
№5)

31
 30
 Обычно  так  в  России  назывались  ремесленно-торговые  окраины  городов.
Возможно,  использование  этого  термина  в  отношении  крестьянских  поселений
каким-то  образом  связано  с  традиционной  приверженностью  карелов  занятиям
торговлей.  Несомненно  однако,  что  жители  этой  части  Корельского  уезда  имели
в  последней  трети  XVI  столетия  особый  статус:  на  древнерусском  языке
«слобода»  —  не  что  иное,  как  «поселение  свободных  земледельцев»39.  В  кон¬
тексте  этих  размышлений  особенное  значение  приобретает  предположение
X.  Киркинена  о  том,  что  самый  известный  из  древних  карельских  родов  —
Рокульские  (Roukkulan  suku)  —  дал  название  расположенной  в  окрестностях
Ребол  деревне  Ровколы  (Roukkulan  kyla)40.
 Волею  исторических  судеб  Западная  Карелия  в  конце  XVI  —  начале  XVII  века
оказалась  вовлечена  в  большую  политику,  когда  граница  между  Россией
и  Швецией,  многократно  определяемая  то  по  факту  военного  захвата,  то  по
условиям  Плюсского  перемирия  (1583  г.),  Тявзинского  мира  (1595  г.),
Столбовского  мира  (1617  г.),  проходила  по  судьбам  крестьянских  семей.
В  итоге  значительная  часть  Иломанского  погоста  вместе  с  территорией
Корельского  уезда  более  чем  на  столетие  отошла  к  Швеции.  Реболы  с  округой
остались  в  составе  России.
 Статус  этой  территории  еще  долго  оставался  не  вполне  определенным.
Во  всяком  случае,  когда  в  1628  г.  в  Лендеры  попытались  проникнуть
посланные  из  Новгорода  чиновники  для  внесения  в  особые  списки  перешедших
из-за  близкой  границы  крестьян,  все  жители  встали  на  их  защиту  и,
вооружившись,  отстояли  свое  право  платить  подати  и  испрашивать  (пользуясь
современным  языком)  «вид  на  жительство»  у  властей  Соловецкого  монастыря
в  лице  облеченного  специальными  полномочиями  данщика  Рудачки  Фонкова  из
Сумской  волости41.  Не  были  включены  Реболы  с  округой  и  в  массовое  описание
земель  середины  XVII  века.  Только  спустя  столетие  после  переселения,
в  последней  трети  XVII  века,  обитатели  этой  приграничной  территории
предстают  полноценными  тяглецами  в  глазах  государства:  они  впервые
поименно  перечислены  в  переписной  книге  1678/79  г.,  составленной
в  территориальных  рамках  Кольского  уезда.
 Свидетельства  источников  позволяют  утверждать,  что  миграция  населения  из
Приладожья,  начавшаяся,  по-видимому,  в  связи  с  ужесточением  борьбы  церкви
против  язычества  в  1530—1540-е  гг.,  усилилась  сразу  после  реформы  местного
самоуправления  1556  г.  и  приняла  характер  массового  бегства  после  разорения
опричниками  Ивана  Грозного,  с  1566  по  1570  г.  Двигаясь  в  северо-восточном
направлении,  карелы  постепенно  расселялись  все  далее  и  далее  на  север,
в  район  системы  озер  Куйто  и  —  еще  позднее  —  достигли  берегов  Кумсозера.
Другой  поток  покинувших  отчий  край  карелов,  хорошо  известных
в  историографии  под  именем  «корельских  выходцев»,  примет  массовый
характер  позднее,  после  перехода  уезда  под  власть  Швеции,  и  будет
сориентирован  на  Олонец  и  далее  к  югу  —  в  центральные  районы  России,  где
сформируется  новая  компактная  территория  их  проживания,  известная  ныне
как  Тверская  Карелия.

1 	Временник  Императорского  Московского  Общества  истории  и  древно¬
стей  Российских.  Т.  XII:  Переписная  окладная  книга  по  Новугороду
Вотьской  пятины  7008  года  /  Подгот.  к  печ.  и  ред.  И.  Д.  Беляева.  М.,
1852.  С.  1—188  (далее  —  ВОИДР).
 2 	Писцовая  книга  Обонежской  пятины  1496  г.  //  Материалы  по  истории
народов  СССР.  Вып.  1:  Материалы  по  истории  Карельской  АССР:
Писцовые  книги  Обонежской  пятины  1496  и  1563  гг.  /  Подгот.  к  печ.
 A. 	М.  Андрияшев;  Под  ред.  М.  Н.  Покровского.  Л.,  1930.  С.  1—56
(далее  —  ПКОП).
 3 	Кочкуркина  С.  И.,  Спиридонов  А.  М.,  Джаксом  Т.  Н.  Письменные
известия  о  карелах.  Петрозаводск,  1990;  Рыдзевская  Е.  А.  Древняя
Русь  и  Скандинавия  в  IX—XIV  вв.  М.,  1978;  Шасколъский  И.  П.
1)  Борьба  Руси  против  крестоносной  агрессии  на  берегах  Балтики
в  XII—XIII  вв.  Л.,  1978;  2)  Борьба  Руси  за  сохранение  выхода  к  Балтий¬
скому  морю  в  XIV  веке.  Л.,  1987.
 4 	Мюллер  Р.  Б.  1)  Заонежские  погосты  Обонежской  пятины  //
Аграрная  история  Северо-Запада  России:  Вторая  половина  XV  —
начало  XVI  в.  Л.,  1971.  С.  251—278  (далее  —  АИСЗР,  I);  2)  Обонеж-
ская  пятина:  Заонежские  погосты  //  Аграрная  история  Северо-Запада
России  XVI  века:  Новгородские  пятины.  Л.,  1974.  С.  141—260  (да¬
лее  —  АИСЗР,  II).
 5 	Алексеев  Ю.  Г.  1)  Водская  пятина  //  АИСЗР,  I.  С.  184—226;  2)  Вод-
ская  пятина  //  АИСЗР,  II.  С.  141—183.
 6 	Писцовая  книга  Водской  пятины  1539  г.  //  История  Карелии  XVI—
XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  Historiasta  1500-  ja  1600-
luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Коваленко,  В.  Салохей-
мо;  Под  ред;  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Т.  I.  Петрозаводск;  Йоэн-
суу,  1987.  С.  19—51  (далее  —  ИК,  I);  Писцовая  книга  Водской  пятины
1568  г.  //  Там  же.  С.  52—178;  Kakisalmen  laanin  verokirja  1590  //  Там
же.  С.  265—274;  Autioluettelo  kirkoista  kappeleista,  Kakisalmen  laanin
luostareista,  myllyista  vuodelta  1590  //  Там  же.  С.  175—282;  Обыскная
книга  Кирьяжского  погоста  Водской  пятины  1571  г.  //  Самоква-
сов  Д.  Я.  Архивный  материал:  Новооткрытые  документы  поместно¬
вотчинных  учреждений  Московского  царства.  Т.  II.  М.,  1909.  С.  59—
125.
 7 	Историографический  обзор  см.:  Жербин  А.  С.,  Шасколъский  И.  П.
Особенности  развития  феодализма  в  Карелии  (XI—XVI  века)  //
История  СССР.  1982.  №  4.  С.  132—141.
 8 	Kirkinen  Н.,  Nevalainen  Р,  Sihuo  Н.  Karjalan  kansan  historia.  Porvoo;
Helsinki;  Juva,  1994.  S.  131—145.  Библиогр.:  C.  585—588.  См.  также:
Киркинен  X.,  Невалайнен  П.,  Сихво  X.  История  карельского  народа  /
Пер.  Л.  В.  Суни;  Под  ред.  И.  А.  Черняковой.  Петрозаводск,  1998.
С.  103—114.
 9 	Грамоты  Великого  Новгорода  и  Пскова  /  Подгот.  к  печати
 B. 	Г.  Гейман,  Н.  А.  Казакова,  А.  И.  Копанев,  Г.  Е.  Кочин,  Р.  Б.  Мюл¬
лер,  Е.  А.  Рыдзевская;  Под  ред.  С.  Н.  Валка.  М.;  Л.,  1949.  №  90  (да¬
лее  —  ГВНП).
 10 	Чернякова  И.  А.  Древняя  история  села  Суйсарь  //  Село  Суйсарь:
история,  быт,  культура.  Петрозаводск,  1997.  С.  31—32.
 11 	Полное  собрание  русских  летописей.  Т.  25:  Московский  летописный
свод  конца  XV  века.  М.;  Л.,  1963.  С.  285.
 12 	Там  же.  С.  322,  323;  Янин  В.  Л.  Новгородские  акты  XII—XV  вв.:  Хро¬
нологический  комментарий.  М.,  1991.  С.  219.
 13 	ВОИДР.  С.  37,  87.

14 	ВОИДР.  С.  9,  41,  90.
 15 	Янин  В.  Л.  1)  Новгородская  феодальная  вотчина:  Историко-генеалогическое  исследова¬
ние.  М.,  1981.  С.  128—131;  2)  Новгородские  акты  XII—XV  вв...  С.  196,  258,  264.
 16 	Корецкий  В.  И.  Вновь  открытые  новгородские  и  псковские  грамоты  XIV—XV  вв.  //
Археографический  ежегодник  за  1967  г.  М.,  1969.  С.  288—290.  Прил.  2.
 17 	Полное  собрание  русских  летописей.  Т.  6:  Софийские  летописи.  СПб.,  1856.  С.  236.
 18 	АИСЗР,  I.  С.  253—254  (табл.  148).
 19 	Согласно  подсчетам  А.  М.  Линевского  —  около  5  %  из  2410  обеж  в  четырех  погостах
Задней  Корелы.  См.:  Линевский  А.  М.  Общественно-экономический  строй  Карелии
в  XIV—XV  веках  //  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века:  Макет.
Петрозаводск,  1952.  С.  108.
 20 	Алексеев  Ю.  Г.  Водская  пятина  //  АИСЗР,  I.  С.  187.
 21 	Там  же.  С.  186.  Табл.  98.
 22 	АИСЗР,  II.  С.  156.
 23 	Опубл.:  Акты  социально-экономической  истории  Севера  России  конца  XV—XVI  в.:  Акты
Соловецкого  монастыря  1572—1584  гг.  /  Сост.  И.  3.  Либерзон;  Под  ред.  А.  И.  Копане-
ва,  Р.  Б.  Мюллер,  Н.  Е.  Носова.  Л.,  1990.  С.  138.
 24 	ВОИДР.  С.  33,  68,  73,  114,  117,  140,  142,  169,  179.
 25 	Tsernjakova  I.  Valamon  luostarin  maanomistus  1400-luvun  lopusta  1700-luvun  alkuun  //Те
menitte  asumaan  merensaaren...  /Tutkimuksia  Valamon  luostarista.  Heinavesi,  1994.  S.  61—75.
 26 	Алексеев  Ю.  Г.  Водская  пятина  //  АИСЗР,  I.  С.  187.
 27 	ВОИДР.  С.  101.
 28 	Там  же.  С.  39.
 29 	Самоквасов  Д.  Я.  Архивный  материал...  С.  31.
 30 	Российское  законодательство  X  —  XX  веков.  Т.  2:  Законодательство  периода  образования
и  укрепления  Русского  централизованного  государства.  М.,  1985.  С.  228.
 31 	Самоквасов  Д.  Я.  Архивный  материал...  С.  35—37.
 32 	ВОИДР.  С.  59—125.
 33 	Алексеев  Ю.  Г.  Водская  пятина  //  АИСЗР,  II.  С.  170.
 34 	Шасколъский  И.  17.  Борьба  против  шведской  интервенции  в  Карелии  в  начале  XVII  века
//  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века...  С.  178;  Жербин  А.  С.
Карелия  в  период  крестьянской  войны  и  борьбы  русского  народа  против  польско-
шведской  интервенции  в  начале  XVII  в.  //  Очерки  истории  Карелии.  Т.  1.  Петрозаводск,
1957.  С.  107.
 35 	Чернякова  И.  А.  О  чем  не  рассказал  Элиас  Лённрот...:  К  истории  края,  где  оказались
сохранены  и  записаны  эпические  песни  древнего  народа.  Петрозаводск,  1998.  С.  26—33.
 36 	Самоквасов  Д  Я.  Архивный  материал...  С.  381.
 37 	ИК,  I.  С.  263.
 38 	Там  же.  С.  282.
 39 	Фасмер  М.  Этимологический  словарь  русского  языка.  Т.  III.  М.,  1987.  С.  672.
 40 	Kirkinen  Н.,  NevaJainen  Р,  Sihuo  Н.  Karjalan  Kansan  Historia.  S.  79.
 41 	Карелия  в  XVII  веке:  Сборник  документов  /  Сост.  Р.  Б.  Мюллер;  Под  ред.  А.  И.  Андреева.
Петрозаводск,  1948.  С.  35  (далее  —  Карелия  в  XVII  веке).

1

ОТЕЧЕСТВЕН*!
О  КАРЕЛИИ  ПЕРИОДА
 ОРИОГРАФИЯ
 О  НОВОГО  ВРЕМЕНИ
 стория  крестьянства  Карелии
XVI—XVII  веков  изучается  давно
и  плодотворно.  В  научный  оборот
введены  сотни  актов  и,  вероятно,
все  сохранившиеся  писцовые  и  пе¬
реписные  книги.  Историографи¬
ческое  исследование,  начатое
сорок  лет  назад  А.  И.  Андреевым
и  Я.  А.  Балагуровым  публикацией
обзорных  статей1  настоятельно
требует  продолжения.  С  тех  пор
изучение  социально-экономичес¬
кой,  военно-политической  и  ду¬
ховной  жизни  края  значительно
продвинулось.
 '  Внимание  историков  к  проблемам  раннего  Нового  времени  обусловлено  тем,
что  XVII  век  в  истории  феодальной  России  —  особое  по  событийной
насыщенности  и  трагизму  столетие.  Век  начался  Смутой  междуцарствия,
невиданным  ослаблением  государственной  власти,  а  закончился  отчетливо
видимым  абсолютизмом2.  Это  столетие  вместило  в  себя  две  крестьянские
войны,  волну  городских  восстаний,  бунты  стрельцов,  фанатизм  староверов
и  ожесточение  «никониан»,  войны  с  Польско-Литовским  государством,
Швецией,  Крымским  ханством,  Турцией,  растянувшиеся  в  общей  сложности
более  чем  на  шестьдесят  лет  и  потребовавшие  безмерного  напряжения  сил
народа.  Неуклонный  рост  налогов  вызывал  массовое  бегство  крестьян  на
окраины,  уход  на  земли  монастырей,  переходы  к  другим  землевладельцам,
обостряя  постоянную,  часто  принимавшую  формы  разбойного  «своза»  борьбу
феодалов  за  рабочие  руки,  а  также  за  землю  и  власть:
 '  В  XVII  веке  с  достаточной  очевидностью  прослеживаются  различные  по
характеру  тенденции  общественно-экономического  развития:  С  одной  стороны,
продолжало  расти  частное  и  корпоративное  феодальное  землевладение,
структурные  сдвиги  в  нем  вели  ко  все  большей  консолидации  господствующего
класса  феодалов-землевладельцев.  Уложением  1649  г.  законодательно  оформи¬
лась  система  крепостного  права  в  виде  лично-потомственного  поземельного
прикрепления  крестьянства  с  провозглашением  принципа  крепости  крестьян  их
господам  «без  урочных  лет»3.  С  другой  стороны,  "имели  место  новые  явления,
характеризуемые  в  историографии  как  «ростки  капитализма»4.  Расширение
товарно-денежных  отношений,  развитие  внутреннего  рынка  и  внешней
торговли  вели  к  имущественной  дифференциации  в  городе  и  деревне.  В  среде
как  черносошного,  так  и  владельческого  крестьянства  выделялись  купцы-
богатеи/  нажившие  капиталы  на  торговле  солью,  пушниной  и  ростовщичестве.
 :  Возросла  роль  скупщика  продуктов  промысловой  и  ремесленнической  деятель¬
ности.  Известны  факты  промышленного  предпринимательства.  ^
 Как  принято  считать,  именно  в  XVII  веке  стало  широко  распространенным  по¬
ложение,  когда  «крестьянин,  не  будучи  в  состоянии  прокармливать  себя  землей

и  нести  с  нее  повинности...  вынужден  был  прибегать
к  “сторонним  заработкам...”»5.  Уже  немалое  число  обедневших
посадских  людей  и  крестьян,  оторвавшихся  от  тягла,  кормилось
работой  «из  найма»  на  торговых  путях,  промыслах  и  в  сельском
хозяйстве.
 Именно  в  XVII  веке  исследователи  усматривают  начало  дли¬
тельного  и  сложного  процесса  перехода  от  крепостнического,
феодального  способа  производства  к  капиталистическому.  Это
столетие  считается  порубежным  между  «эпохой  московского
царства»  и  «новым  периодом  русской  истории»,  начинающимся
примерно  с  XVII  века*.
 В  отечественной  историографии  много  внимания  уделено  поли¬
тическим  событиям  периода  Смуты  и  борьбе  с  иноземными
захватчиками6.  Предметом  острых  дискуссий  явились  в  свое
время  фундаментальные  проблемы  складывания  всероссийско¬
го  рынка,  ремесленного  и  мануфактурного  производства  в  XVII
веке,  появления  наемного  труда  и  его  сочетания  с  принудитель¬
ным  на  казенных  и  частновладельческих  предприятиях7.  Все¬
сторонне  исследована  история  крестьянских  войн  и  наиболее
значительных  антифеодальных  выступлений8.
 Все  потрясения  «бунташного»  века  прямо  или  косвенно
отразились  и  на  карельском  крестьянстве.  Контрасты  и  проти¬
воречия  столетия  не  могли  не  проявиться  со  всей  непредска¬
зуемостью  последствий  и  в  Олонецком  крае  —  пограничной
области  на  Северо-Западе  Русского  государства.
 Уместно  заметить,  что  территория  нынешней  Карелии  в  XVII
веке  не  составляла  единого  административного  целого  .ЧГеверо-
Западное  Приладожье,  являвшееся  ранее  северной  частью
Водской  пятины,  на  протяжении  многих  десятилетий  XVI  века
было  объектом  притязаний  шведских  королей  и  наконец  по
условиям  Столбовского  мира  1617  г.  в  составе  Корельского
уезда  отошло  к  Швеции  и  на  всем  протяжении  столетия  входи¬
ло  в  земли  Кексгольмского  лена.  Средняя  и  северная  части
современной  Карелии  представляли  отдельный  район  —  семь
Лопских  погостов,  которые  до  1649  г.  подчинялись  непосред¬
ственно  Москве.  Область,  прилегающая  к  Белому  морю
 (Кемский  городок,  Сумский  острог,  волости  Шуя
входила  во  владения  Соловецкого  монастыря.
Центральная  же  часть  —  Олонецкая  Карелия,
расположенная  между  Ладожским  и  Онежским
озерами  и  вокруг  Онежского  озера,  составляла
семнадцать  Заонежских  погостов:  Олонецкий,
Шуйский,  Кижский,  Шунгский,  Выгозерский,
Толвуйский,  Челмужский,  Водлозерский,  Пу¬
дожский,  Шальский,  Андомский,  Вытегорский,
Мегорский,  Оштинский,  Веницкий,  Остречин-
ский  и  Важенский.  В  первой  половине  столетия
в  их  число  включался  и  расположенный  южнее
Пиркиничский  погост**.
 и  Нюхча),
 Результатом  дискуссии  по  периодизации
эпохи  феодализма  явилось  понимание
необходимости  включения  всего  XVII
века  в  «новый  период  русской  истории»
(см.:  Черепнин  Л.  В.  Вопросы  методо¬
логии  исторического  исследования:  Тео¬
ретические  проблемы  истории  феода¬
лизма.  М.,  1981.  С.  93).
 В  настоящее  время  его  территория,  как
и  территория  шести  последних  из  пере¬
численных  выше  погостов,  находится
в  Вологодской  и  Ленинградской  обла¬
стях.

Заонежские  погосты  ранее  составляли  Заонежскую  половину  Обонежской
пятины  наряду  с  еще  двадцатью  семью  погостами,  располагавшимися  южнее.
На  протяжении  первой  половины  XVII  века,  как  и  в  XVI  веке,  они  все  еще  управ¬
лялись  из  Новгорода.  В  то  же  время  с  1612-го  по  1649  г.  восемь  раз  предпри¬
нимались  попытки  учредить  здесь  самостоятельное  воеводство.  Несмотря  на
то,  что,  как  правило,  срок  пребывания  воевод  в  Оште  (а  именно  Ошта  была
тогда  центром  края)  был  недолог,  уже  с  начала  века  обнаруживается  явная  тен¬
денция  к  выделению  этой  области  в  особый  административный  район9.
 В  1649  г.  в  связи  с  признанием  большого  стратегического  значения  Заонеж-
ских  погостов  здесь  был  создан  отдельный  административный  округ
с  учреждением  во  вновь  построенном  городе-крепости  Олонце  приказной  избы.
В  том  же  году  к  Заонежским  были  присоединены  и  Лопские  погосты.  Эту
территорию,  вытянувшуюся  между  Ладожским  озером  и  Белым  морем,
на  западе  непосредственно  примыкавшую  к  измененной  почти  на  столетие
Столбовским  мирным  договором  государственной  границе,  с  севера  и  востока
граничившую  с  Карельским  Поморьем,  а  в  южной  своей  части  включавшую
земли  вокруг  Онежского  озера,  в  отечественной  историографии  обычно
именуют  Олонецким  краем  (рис.  2.1).
 Рассмотрим,  как  изучены  определяющие  для  XVII  века  события,  процессы
и  явления  на  его  локальном  историческом  материале.
 Еще  в  прошлом  столетии  известным  исследователем  М.  М.  Богословским  сде¬
лан  ряд  справедливых  наблюдений  о  существовавшем  здесь  административном
устройстве  и  характере  управления,  о  структуре  землевладения.  Анализ  именно
олонецких  актов  привел  историка  к  концептуально  важному  замечанию:  «Если
сами  крестьяне,  совершая  на  свои  земли  всевозможные  сделки,  забывали
о  верховном  их  собственнике,  то  правительство  никогда  не  сходило  с  той  точки
зрения,  что  земли  черносошных  крестьян  —  государственные  земли...»10
 Исследуя  нормы  обычного  права  в  области  крестьянского  землевладения  и  их
действие  в  условиях  постоянной  реализации  государством  права  верховной
собственности  на  черные  крестьянские  земли,  М.  А.  Островская  изучила  сотни
олонецких  актов11.  Ее  перу  принадлежит  выразительный  очерк  о  пашенных
солдатах  с  привлечением  пространных  цитат  из  донесений  должностных  лиц12.
Заслуживает  внимания  наблюдение,  также  основанное  на  олонецких  актах,
о  распределении  запустевших  участков  внутри  деревни  «по  достоянию»,  в  чем
она  видит  зародыш  классического  передела  будущего  с  его  рациональным
принципом:  «по  числу  людей,  кто  что  снести  может»13.
 Значителен  вклад  в  изучение  истории  Карелии  известного  русского  ученого
С.  Б.  Веселовского.  Исследуя  податную  политику  государства  и  организацию
налогообложения  в  России  первой  трети  XVII  века,  историк  сделал  ряд  ценных
наблюдений  о  выти  в  качестве  окладной  единицы,  во  многом  опираясь  на
материалы  по  Заонежью14.ч'
 'В  советской  исторической  литературе,  посвященной  локальной  карельской
истории  XVII  века,  выделяются  три  главных  направления  исследований:
политическая  история,  крестьянское  движение,  возникновение  и  развитие
железоделательного  производства,  j
 Еще  в  1940-е  гг.  Р.  Б.  Мюллер  создала  достаточно  полную  картину  социально-
экономического  развития  региона.  Благодаря  исчерпывающему  изложению
перипетий  политической  жизни  в  этом  приграничном  районе,  определяющим

наблюдениям  о  его  административном  устройстве  и  изменениях
в  структуре  землевладения,  общей  характеристике  крестьянского
хозяйства  в  земледельческой  и  торгово-промышленной  сферах  на
протяжении  двух  столетий  ее  «Очерки  по  истории  Карелии  XVI—
XVII  вв.»  остаются  исследованием,  значимым  до  сих  пор.
 ___  Царь  Василий
—  Иванович  Шуйский
 Князь  М.  В.  Скопин-
^  Шуйский
 Понтус
де  ла  Гарди
 Рис.  2.1.
 Карелия  под  властью
двух  государств
(конец  XVI  —
начало  XVIII  века)

m
 38
 Судьбы  карельских  крестьян  в  период  междуцарствия  и  шведской  интервенции
начала  XVII  века,  самоотверженная  и  успешная  борьба  их  с  отрядами  черкас
и  казаков  исследованы  Г.  А.  Замятиным,  Р.  Б.  Мюллер,  И.  П.  Шаскольским,
В.  И.  Пеговым15.
 'Обширна  литература,  посвященная  олонецким  заводам  —  мануфактурному
производству  второй  половины  XVII  века.  Сравнительно  недавно  она  весьма
убедительно  обобщена  на  новом  уровне,  с  привлечением  вновь  открытых
архивных  данных  Г.  М.  Коваленко16.
 Поскольку  социально-экономические  отношения  в  Карелии  в  XVII  веке
во  многом  были  определены  наличием  монастырского  землевладения,  особое
значение  имеет  исследование  А.  М.  Борисова,  посвященное  хозяйству
крупнейшего  церковного  вотчинника  —  Соловецкого  монастыря17.  В  книге
раскрыта  широкая  предпринимательская  деятельность  соловецких  монахов,
выявлено  разнообразие  путей  и  способов  расширения  ими  монастырских
владений  за  счет  черных  крестьянских  земель.  Хотя  основной  формой  протеста
зависимого  населения  против  монастырской  эксплуатации  являлось  бегство,
в  поземельных  спорах  крестьяне,  отстаивавшие  свое  право  на  освоенные
тяжелым  трудом  земли,  не  всегда  ограничивались  составлением  челобитных
с  жалобами  на  притеснения.  Как  показал  автор,  они  давали  притязаниям
монастыря  активный  отпор:  нарушали  межи,  сжинали  хлеб,  косили  луга,
изгоняли  и  даже  избивали  представителей  монастырской  администрации18.
 Что  касается  более  значительных  фактов  сопротивления  олонецкого  крестьян¬
ства  феодальному  гнету,  то  они  глубоко  изучены  в  работах  Р.  Б.  Мюллер
и  Т.  В.  Старостиной,  значение  которых  в  освещении  истории  Карелии  XVI—
XVII  веков  необходимо  подчеркнуть.  В  1950—1960-е  гг.  ими  были  опубликова¬
ны  обстоятельные,  основанные  на  скрупулезном  анализе  множества  вновь
открытых  и  введенных  в  научный  оборот  источников,  статьи,  посвященные
проявлениям  имущественного  неравенства  в  карельской  деревне  и  борьбе
крестьян  с  монастырями19.  '
 Изучив  документы  периода  борьбы  крестьян  против  приписки  Шунгского
погоста  к  Тихвинскому  монастырю  в  вотчину  и  восстановив  общую  последо¬
вательность  событий,  Р.  Б.  Мюллер  обратила  внимание  на  своеобразные
группировки  крестьян,  далеко  не  единодушных  в  отношении  к  предстоящему
переходу  погоста  под  власть  церковного  вотчинника.  Исследовательнице
удалось  показать,  как  имущественное  состояние  крестьянина  определяло  его
позицию,  а  также  и  действия:  либо  активное  сопротивление  (немногочисленная
группа  богатеев  во  главе  со  старостами),  либо  покорность  указу  и  выжи¬
дательная  позиция  (большинство  беднейшего  и  среднего  крестьянства).
«В  сущности  здесь  сталкиваются  интересы  двух  эксплуататоров,  —  делает
вывод  Р.  Б.  Мюллер,  —  крупного  феодала-монастыря  и  состоятельных  кресть¬
ян  —  посадских  людей,  тогда  как  эксплуатируемой  является  вся  остальная
крестьянская  масса».  Нейтральную  позицию  большинства  она  объясняет  тем,
что  «переход  под  власть  монастыря  казался  этим  крестьянам  защитой  от  той
безысходной  кабалы,  в  которую  привели  их  «лучшие  люди»20.
 Т.  В.  Старостина,  исследуя  классовые  противоречия  в  карельской  деревне,
на  фоне  которых  протекала  борьба  за  «отбой»  от  притязаний  монастырей  на
вотчинное  владение  в  погостах,  также  не  ограничилась  восстановлением
событий  и  установлением  лиц,  в  наибольшей  степени  влиявших  на  их  развитие.-

Выясняя  причины  резкого  обострения  ситуации  в  1660—
1670-х  гг.,  она  убедительно  показала,  как  налоговая  политика
государства  и  монастырская  эксплуатация,  отягощенные
мерами  оборонного  характера,  все  более  способствовали
дифференциации  внутри  крестьянской  общины-мира21  Г
 По  мнению  обеих  исследовательниц,  определяющее  воздейст¬
вие  на  ход  борьбы  крестьян  с  феодалами-монастырями  оказали
имущественное  расслоение,  противоречия  между  массой
крестьянства  и  эксплуатировавшими  труд  односельчан  зажи¬
точными  «ябедниками».
 Продолжая  изучение  проблем  социально-экономического
развития  карельского  крестьянства,  VT.  В.  Старостина  обра¬
тилась  к  источникам  по  Шуерецкой  волости.  Глубокий  сравни¬
тельный  анализ  окладных  книг  1664  г.  и  1682  г.  позволил  ей  не
только  раскрыть  катастрофические  последствия  пребывания
карательных  стрелецких  отрядов  в  период  подавления
Соловецкого  восстания  на  этой  поморской  территории,
но  и  сделать  важный  вывод  о  резком  углублении  дифферен¬
циации  хозяйств  в  экстремальных  условиях/Кроме  того,  иссле¬
довательницей  доказано,  что  факторами,  определявшими
оклад,  а  значит,  и  уровень  благополучия  отдельного  двора,
для  шуерецких  крестьян  являлось  не  оцениваемое  в  долях  лука
земледельческое  хозяйство  с  промысловыми  угодьями,
не  наличие  скота,  а  владение  судами,  неводами,  цренами,
торговля  салом,  хлебом  и  солью22.
 Наиболее  значительное  антифеодальное  выступление  кресть¬
янства  Карелии  —  Соловецкое  восстание  —  подробно  иссле¬
довано  в  упоминавшейся  уже  работе  А.  М.  Борисова23.;  Автор
пришел  к  выводу,  что  у  разных  групп  восставших  были  разные
цели,  что  лозунг  борьбы  за  «старую  веру»  для  подавляющего
большинства  участников  постепенно  отошел  на  задний  план
и  что  восстание  в  целом  носило  народный,  антикрепостничес¬
кий  характер/
 Примерно  такое  же  мнение  о  влиянии  религиозных  мотивов  на
проявления  недовольства  крестьян  существующим  положением,
на  способы  и  формы  протеста  их  против  усиливавшегося
феодального  гнета  сложилось  и  у  Р.  Б.  Мюллер,  задавшейся
целью  выяснить  причины,  толкнувшие  тысячи  местных  кресть¬
ян  на  массовое  самоубийство  в  1680-е  гг.  Речь  идет  о  мрачней¬
шей  странице  в  истории  края  —  о  так  называемых  «гарях»  —
самосожжениях  людей.  В  1687  г.  две  тысячи  жителей
Шунгского  и  Толвуйского  погостов  и  Повенецкого  рядка  при¬
шли  в  близлежащий  Палеостровский  монастырь  и  приняли  там
добровольную  смерть  от  огня.  Полтора  года  спустя  трагедия
повторилась,  ее  участниками  и  жертвами  стали  полторы
тысячи  окрестных  крестьян.  Р.  Б.  Мюллер,  отметив,  что
«в  добровольном  самосожжении  сотен  и  тысяч  людей  были
и  элементы  религиозной  экзальтации,  доходящей  до  массового
психоза»,  и  детально  исследовав  ситуацию,  складывавшуюся
 — 	Царь
 — 	Михаил  Федорович
 Патриарх
 Филарет

в  этой  части  края  на  протяжении  второй  половины  столетия,  пришла  к  выводу,
что  прежде  всего  неудача  восстаний  в  Шуньге  и  Толвуе  (крестьяне  добивались
отписки  их  от  Тихвинского  и  Вяжицкого  монастырей)  и  последовавшее  за  этим
усиление  эксплуатации  и  притеснений  привели  к  потере  веры  в  возможность
добиться  изменений  условий  жизни.  По  мнению  Р.  Б.  Мюллер,  «крестьянскую
бедноту  раскол  привлекал  возможностью  примкнуть  к  протесту,  хотя  бы
и  пассивному,  против  усиливавшегося  феодального  гнета»24.
 То,  что  антиправительственные  выступления  крестьянства  в  XVII  веке  могли
быть  облечены  в  религиозную  форму,  понятно  и  закономерно.  Здесь,  так  же
как  в  ряде  крестьянских  движений  в  Западной  Европе,  «интересы,  нужды
и  требования  отдельных  классов  скрывались  под  религиозной  оболочкой»25.
И  в  этой  связи  нельзя  не  упомянуть  о  важнейшем  событии  в  жизни  карельского
народа,  также  в  какой-то  мере  связанном  с  вероисповеданием,  —  о  ^прекра¬
щавшемся  ни  при  каких  условиях  переселении  карелов  в  Россию  после  отхода
Западного  и  Северо-Западного  Приладожья  к  Швеции.  Этот  сюжет  всесторон¬
не  исследован  А.  С.  Жербиным26.
 Конец  XVII  века  в  Олонецком  крае  был  ознаменован  вооруженным  выступле¬
нием  кижских  крестьян,  протестовавших  против  приписки  их  к  железоделатель¬
ным  заводам  Бутенанта  фон  Розенбуша.  Полная  картина  событий  в  Кижах
в  1695—1696  гг.  воссоздана  Г.  М.  Коваленко27.
 Итак,  самые  разные  стороны  социально-экономической  и  политической  жизни
крестьянства  Олонецкого  края  XVII  века  изучены  достаточно  полно.J
 Очевидно,  к  событийному  изложению  волнений  в  погостах  во  второй  половине
столетия  и  оценкам  расстановки  классовых  сил  вряд  ли  удастся  добавить  что-
либо  существенное.  Факты  организованного  сопротивления  крестьян  феодаль¬
ному  гнету  государства  и  борьбы  их  с  монастырями  выявлены  и  рассмотрены
весьма  обстоятельно.
 Однако  восстания  —  это  лишь  самые  яркие  и  сильные  проявления  народного
гнева.  Недовольство  ухудшением  условий  жизни  под  влиянием  роста  тяжести
налогов  могло  выливаться  и  в  другие  формы  сопротивления.  На  локальном
материале  Заонежских  погостов  можно  проследить  не  только  активные,
очевидные  формы  протеста  крестьян  (бегство,  долголетнее  неподчинение
полученному  указу  с  отправкой  челобитчиков  в  Москву,  вооруженные
выступления  против  властей),  но  и  повседневную,  скрытую,  отнюдь  не  менее
эффективную  борьбу  крестьянства  за  лучшие  условия  существования.  Она
приводила  к  качественно  новым  характеристикам  сельских  поселений,  что
может  быть  прослежено  по  массовым  источникам.
 В  связи  с  этим  очень  важны,  на  наш  взгляд,  результаты  исследований  М.  В.  Ви-
това  и  И.  В.  Власовой28.  Авторы  ограничились  только  разработкой  методики
сплошного  картографирования  сельских  поселений  по  массовым  источникам
и  изучением  динамики  сельского  расселения.  Между  тем  анализируемая  ими
система  поселений,  плотность  их  расположения  на  местности  и  особенно
дворность  являются  ключевыми  характеристиками  новых  для  XVII  века  процес¬
сов.  Изложенные  М.  В.  Битовым  и  И.  В.  Власовой  наблюдения  и  цифровой
материал  представленных  ими  таблиц  позволяют  проследить  глубокую  взаимо¬
связь  между  эволюцией  сельских  поселений  и  социально-экономическими
процессами  в  карельской  деревне.

В  целом,  в  историографии,  по-видимому,  исчерпывающе  изуче¬
ны  политические  события,  в  сферу  которых  было  вовлечено
жившее  на  приграничной  территории  олонецкое  крестьянство.
Прослежена  нерешительная  политика  правительства  по  введе¬
нию  в  районе  воеводского  управления29.  Исследованы  структу¬
ра  монастырского  землевладения  в  крае  и  изменения  в  ней  на
протяжении  столетия30.  Изучены  особенности  социального
развития  района,  в  частности,  выявлена  такая  необычная  груп¬
па  крестьян,  как  «обельные».  Детально  освещены  события,  свя¬
занные  с  важнейшим  нововведением  XVII  века,  имевшим  место
как  раз  в  Олонецком  крае,  —  первой  попыткой  организации  ре¬
гулярного  войска  (службы  пашенных  солдат).  Выяснено,  сколь
тяжелы  были  последствия  этой  реформы  для  крестьян31.  Все¬
сторонне  исследованы  перипетии  возникновения  первых  желе¬
зоделательных  заводов  и  борьба  крестьян  с  заводчиками32.
 В  то  же  время  ряд  проблем,  важнейших  для  XVII  века,  оставались
открытыми.  Так,  неполнота  введенных  к  настоящему  времени
в  научный  оборот  заонежских  писцовых  книг  первой  трети  XVII
века  и  отсутствие  массовых  данных  о  крестьянской  пашне  за
вторую  половину  столетия  не  позволяли  ставить  вопросы  об
официально  зарегистрированном  (подлежавшем  налогообложе¬
нию)  землепользовании  олонецкого  крестьянства,  тогда  как  без
представления  о  тяглом  наделе  крестьянского  двора  и  измене¬
нии  его  величины  на  протяжении  столетия,  равно  как  и  без
сведений  о  приходившихся  на  двор  податях,  невозможны
сколько-нибудь  убедительные  суждения  о  росте  податного
пресса.  Выводы  же,  основанные  только  на  изучении  дворности
поселений,  выглядят  в  большой  степени  умозрительными.
 Неправильное  прочтение  итоговой  записи  писцовой  книги
1628—1631  гг.  привело  к  утверждению  необоснованного
вывода  о  восстановлении  края  после  чудовищного  разорения
начала  столетия  уже  к  концу  1620-х  гг.  и  к  преувеличению
степени  мобилизации  земель,  охарактеризованной  уже  для
1630—1640-х  гг.  как  земельная  теснота33.  Это  создавало
иллюзию  больших  потенциальных  возможностей  хозяйственно¬
го  развития  района  и  делало  совершенно  необъяснимым  факт
значительной  убыли  населения,  зафиксированный  здесь
переписью  1646  г.,  через  тридцать  с  небольшим  лет  относи¬
тельно  благополучного  мирного  развития.
 Историографически  сложившаяся  недостаточная  четкость
определений  статуса  большей  части  земель  Заонежских  погос¬
тов  в  XVII  веке  повлекла  за  собой  необоснованное  отнесение  их
к  дворцовому  фонду34,  тогда  как  земли  района  в  основной  своей
массе  оставались  черными,  составляя  государственный  фонду'
 Несомненна  важность  знаний  и  о  семейной  структуре  крестьян¬
ского  двора,  так  как  они  не  только  дают  возможность  судить
о  его  рабочих  возможностях,  но  и  позволяют  объяснить  во
многом  загадочные  в  силу  своей  чрезвычайности  колебания
численности  населения.  Между  тем  не  только  семья  заонеж-
 <
 <
 Царь
 Алексей  Михайлович
 Царевна
 Софья  Алексеевна
 Царь
 Петр  Великий

43
 42
 ского  крестьянина  до  сих  пор  не  была  предметом  изучения  в  исторической
литературе,  невыясненным  оставалось  само  развитие  демографической
ситуации  в  регионе  в  XVI—XVII  веках.
 Остается  заметить,  что  нерешенность  обозначенных  выше  проблем  во  многом
была  определена  состоянием  и  кругом  источников,  традиционно  привлекав¬
шихся  при  изучении  истории  крестьянства  Карелии  периода  раннего  Нового
времени.  В  основном  советская  историография  Карелии  уделяла  внимание
освещению  глобальных  коллизий,  в  которые  волею  судеб  оказался  вовлечен
этот  регион  уже  по  своему  геополитическому  положению,  выявлялись
классовые  противоречия,  случаи  противостояния  местного  населения  и
монастырей,  сохранивших  здесь  вотчинные  владения  еще  с  новгородских
времен,  шел  активный  поиск  фактов,  свидетельствующих  о  далеко  'зашедшей
имущественной  дифференциации,  о  появлении  торгового  и  промышленного
предпринимательства.
 Как  кажется,  новый  импульс  изучению  региональной  истории  сообщают  идеи
так  называемой  «новой  историографии»  —  направления,  известного  в  Европе
как  социальная  история.  Идеи,  активнейшим  образом  обсуждавшиеся  на
протяжении  1970—1980-х  гг.  (D.  Rutman,  L.  Stone  (США),  А.  Я.  Гуревич
(Россия)  и  др.)35  ставят  в  центр  внимания  «спрятанные  от  истории»  слои
населения.  Полагая  чрезвычайно  плодотворными  предложенные  в  рамках
социальной  истории  подходы,  предпримем  анализ  исторических  реалий,  как
они  вырисовываются  по  массовым  источникам.  Новые  способы  извлечения  и
обработки  информации  с  использованием  компьютерных  возможностей  вполне
позволяют  следовать  принципу  полного  охвата  всех  доступных  источников.
Создание  достоверного  «фона»  —  необходимого  условия  при  написании
синтетической  социальной  истории,  которая  особенно  активно  декларируется  в
английской  историографии  (W.  Hoskins,  A.  Briggs)36  в  качестве  некоего  почти
недосягаемого  идеала,  истории,  призванной  связать  воедино  все  измерения
исторической  реальности  —  экономические,  демографические,  политические,
культурные  и  даже  природно-климатические,  представляется  одной  из  наших
главных  задач.  Полученные  данные  позволяют  ретроспективно  моделировать
процессы  и  явления  в  их  динамике  и  взаимообусловленности.  Только  решив  эту
задачу  —  задачу  социально-структурной  истории,  можно  ставить  и  успешно
находить  ответы  на  целый  спектр  вопросов  социально-культурной,
антропологически-ориентированной  истории  в  духе  школы  «Анналов»  (или
«истории  общества»  по  Э.  Хобсбоуму)37.
 Известная  локальность  нашего  исследования,  позволяющая  установить  связи
между  демографическими,  экономическими  и  социальными  изменениями,
внимание  к  наиболее  захватывающей  из  предлагаемых  новой  историографией
тем  —  истории  семьи  —  делают  его  абсолютно  актуальным  в  контексте  методо¬
логических  новаций,  характерных  для  целого  ряда  исследований  в  Америке  и
Западной  Европе  (К.  Wrightson,  D.  Levine,  D.  Hey,  R.  Woll  и  R  Lasslet  и  др.)38.  Те
же  сюжеты  в  центре  внимания  отечественных  историков  (Е.  Н.  Бакланова,
Я.  Е.  Водарский,  О.  Б.  Кох)39.  При  этом  вопрос  о  том,  должны  ли  преобладать
статистические  методы  в  опытах  реконструкции  исторических  реалий  остается
остро  дискуссионным  (М.  Anderson,  S.  Aker  man)40.
 Исследование  задумано  в  двух  частях.  Первая  предлагается  сейчас  читателю.

1 	Андреев  А.  И.  Некоторые  итоги  изучения  истории  Карелии  //  Материа¬
лы  юбилейной  сессии  Ученого  совета  НИИК  КФССР  25—27  января  1946
года.  Петрозаводск,  1947.  С.  51—61;  Балагуров  Я.  А.  Развитие  советской
исторической  науки  в  Карело-Финской  ССР  //  Наука  в  Карело-Финской
ССР  за  30  лет  Советской  власти.  Петрозаводск,  1948.  С.  70—83.
 2 	Сахаров  А.  М.  Россия  и  ее  культура  в  XVII  столетии  //  Очерки  русской
культуры  XVII  века.  М.,  1979.  Ч.  1.  С.  5.
 3 	Маньков  А.  Г.  Уложение  1649  г.  —  кодекс  феодального  права  в  Рос¬
сии.  Л.,  1980.  С.  93—110.
 4 	Яцунекий  В.  К.  Основные  этапы  генезиса  капитализма  в  России  //
История  СССР.  1958.  №  5.  С.  90.
 5 	Ленин  В.  И.  Что  такое  «друзья  народа»  и  как  они  воюют  против  социал-
демократов?  (Ответ  на  статьи  «Русского  Богатства»  против  марксистов)
//  Поли.  собр.  соч.  Т.  1.  С.  248.
 6 	Платонов  С.  Ф.  Очерки  по  истории  Смуты  в  Московском  государстве
в  XVI—XVII  вв.  М.,  1937;  Шепелев  И.  С.  Освободительная  и  классовая
борьба  в  Русском  государстве  в  1608—1610  гг.  Пятигорск,  1957;  и  др.  —
Историографический  обзор  см.:  Скрынников  Р.  Г.  Социально-политичес¬
кая  борьба  в  Русском  государстве  в  начале  XVII  века.  Л.,  1985.  С.  3—10.
 7 	Вопросы  истории.  1949.  №  1;  1950.  №  1,  3—5.
 8 	Крестьянские  войны  в  России  XVII—XVIII  веков:  проблемы,  поиски,
решения.  М.,  1974;  Корецкий  В.  И.  Формирование  крепостного  права
и  первая  крестьянская  война  в  России.  М.,  1975;  Назаров  В.  Д,
Пашуто  В.  7.,  Черепнин  Л.  В.  Проблемы  общественно-политической
истории  феодальной  России  в  новейшей  историографии  //  Вопросы
истории.  1976.  №  4.  С.  25—48.
 9 	Дополнения  к  Актам  историческим,  собранным  и  изданным  Археографи¬
ческою  комиссиею.  СПб.,  1846.  Т.  1.  №  167  (далее  —  ДАИ);  Барсу¬
ков  А.  А.  Списки  городовых  воевод  и  других  лиц  воеводского  управле¬
ния  Московского  государства  XVII  столетия  по  напечатанным  правитель¬
ственным  актам.  СПб.,  1902.  С.  76—78;  Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по
истории  Карелии  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  108;  Карелия
в  XVII  веке.  №  34—36,  примеч.  24.
 10 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере
в  XVII  веке.  Т.  1:  Областное  деление  Поморья.  Землевладение  и  обще¬
ственный  строй.  Органы  самоуправления.  М.,  1909.  С.  60,  99.
 11 	Островская  М.  А.  Земельный  быт  сельского  населения  Русского  Севе¬
ра  в  XVI—XVIII  веках.  СПб.,  1913.  С.  73,  90,  98,  99,  108,  109,  111.
 12 	Там  же.  С.  83—90.
 13 	Там  же.  С.  119,  120.
 14 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо:  Исследование  по  истории  кадастра
и  посошного  обложения  Московского  государства.  М.,  1916.  Т.  2.
С.  441—468.
 15 	Замятин  Г.  А.  Борьба  за  Корелу  между  Московским  государством
и  Швецией  в  конце  XVI  и  начале  XVII  в.  —  Рукопись.  Хранится  в  архиве
КНЦ  РАН,  ф.  1,  оп.  41,  д.  29;  Мюллер  Р.  Б.  Карелия  в  XVII  веке
//  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века...
С.  210—222;  Шаскольский  И.  П.  Борьба  против  шведской  интервен¬
ции  в  начале  XVII  в.  //  Там  же.  С.  173—208;  Пегов  В.  И.  Польско-
шведская  интервенция  в  Карелии  в  начале  XVII  в.  Петрозаводск,  1939.
 16 	Коваленко  Г.  М.  Первые  металлургические  заводы  в  Карелии  (1670—
1703).  Л.,  1979.
 17 	Борисов  А.  М.  Хозяйство  Соловецкого  монастыря  и  борьба  крестьян
с  северными  монастырями  в  XVI—XVII  веках.  Петрозаводск,  1966.
 18 	Там  же.  С.  110—134.

19 	Мюллер  Р.  Б.  Борьба  крестьян  Шунгского  погоста  с  Тихвинским  монастырем  (в  свете
изучения  имущественного  расслоения  крестьян)  //  Ист.  зап.  1953.  Кн.  43.  С.  237—246;
Старостина  Т.  В.  1)  Борьба  крестьян  Карелии  против  феодального  гнета  в  70-е  годы
 XVII 	в.:  (Массовые  волнения  в  Заонежских  и  Лопских  погостах.  Восстание  Толвуйского
погоста  в  1678  г.)  //  Учен.  зап.  ПГУ.  1958.  Т.  7,  вып.  1.  Ист.  и  филол.  науки.  С.  41—64;
2)  Мирская  челобитная  Заонежских  погостов  1677  г.  //  Вопросы  истории.  Петрозаводск,
1961.  Вып.  1.  С.  107—127;  3)  Волнения  крестьян  Толвуйского  погоста  в  XVII  в.  (до  конца
60-х  гг.)  //  Там  же.  С.  128—145;  4)  Шуерецкая  волость  в  XVI—XVII  вв.  //  Крестьянство
и  классовая  борьба  в  феодальной  России.  Л.,  1967.  С.  195—208;  5)  Влияние  подавления
Соловецкого  восстания  на  хозяйство  поморских  волостей  //  Учен.  зап.  ПГУ.  1974.  Т.  19,
вып.  4.  Ист.  науки.  С.  58—72.
 20 	Мюллер  Р.  Б.  Борьба  крестьян  Шунгского  погоста  с  Тихвинским  монастырем...  С.  244.
 21 	Старостина  Т.  В.  Борьба  крестьян  Карелии  против  феодального  гнета...  С.  57.
 22 	Старостина  Т.  В.  1)  Шуерецкая  волость  в  XVI—XVII  вв.  С.  207;  2)  Влияние  подавления
Соловецкого  восстания...  С.  70.
 23 	Борисов  А.  М.  Хозяйство  Соловецкого  монастыря...  С.  210—282.
 24 	Мюллер  Р.  Б.  Из  истории  раскола  на  Севере  России:  (Самосожжения  в  Палеострове)  //
Ежегодник  Музея  истории  религии  и  атеизма.  М.;  Л.,  1958.  Т.  2.  С.  172.
 25 	Энгельс  Ф.  Крестьянская  война  в  Германии  //  Маркс  К.,  Энгельс  Ф.  Соч.  2-е  изд.  Т.  7.
С.  360.
 26 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел  в  Россию  в  XVII  веке.  Петрозаводск,  1956.
 27 	Коваленко  Г.  М.  Первые  металлургические  заводы...  С.  79—84,  91—93.
 28 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки  Заонежья  XVI—XVII  вв.:  Из  истории
сельских  поселений.  М.,  1962;  Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского
расселения  Западного  Поморья  в  XVI—XVIII  веках.  М.,  1974.
 29 	История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века...  С.  233—236.
 30 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  79—87;  Воробьев  В.  М.,  Дегтя¬
рев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение  от  «Смутного  времени»  до  кануна  Петров¬
ских  реформ.  Л.,  1986.  С.  105,  112.
 31 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  115,  123—140.
 32 	Коваленко  Г.  М.  Первые  металлургические  заводы...;  Васильевский  А.  П.  Очерк  по  исто¬
рии  металлургии  Олонецкого  края  в  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1949.
 33 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  105,  106.
 34 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...  С.  186.
 35 	Rutman  D.  History  and  Anthropology:  Clio’s  Dalliances  //  Historical  Methods,  1986.  V.  19.
N  3;  Stone  L.  Family  History  in  the  1980s.  Past  Achivements  and  Future  Trends  //  The  New
History:  The  1980s  and  Beyond:  Studies  in  Interdisciplinary  History.  Princeton,  1982;  Гуре¬
вич  А.  Я.  Историческая  наука  и  историческая  антропология  //  Вопросы  философии.
1988.  №  1.
 36 	Hoskins  W.  G.  Midland  Peasant:  The  Economic  and  Social  History  of  a  Leicestershire  Village.
London,  1957;  Briggs  A.  A  Social  History  of  England.  London,  1983.
 37 	Репина  Л.  П.  Социальная  история  как  направление  в  зарубежной  историографии  Средне¬
вековья  //  Традиции  и  новации  в  изучении  западноевропейского  феодализма:  Сб.  ст.
памяти  Д.  М.  Петрушевского  и  А.  И.  Неусыхина.  М.,  1995.  С.  241—251.
 38 	Wrightson  К,  Levine  D.  Poverty  and  Piety  in  an  English  Village:  Terling  1525—1700.  New
Jork,  1979;  Hey  D.  An  English  Rural  Community:  Myddle  Under  the  Tudors  and  Stuarts.
Leicester,  1974.
 39 	Бакланова  E.  H.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере.  Конец  XVII  —  начало
 XVIII 	в.  М.,  1976;  Водарский  Я.  Е.  К  вопросу  о  средней  численности  крестьянской  семьи  и
населенности  двора  в  России  в  XVI—XVII  вв.  //  Вопросы  истории  хозяйства  и  населения
России  XVII  в.:  Очерки  по  исторической  географии  XVII  в.  М.,  1974.  С.  117—130;  Кох  О.  Б.
Крестьянский  двор  и  крестьянская  семья  на  Русском  Севере  в  конце  XVII—XVIII  вв.:  Автореф.
дис.  ...  канд.  ист.  наук.  Л.,  1987.
 40 	Anderson  М.  Approaches  to  the  History  of  the  Western  Family.  London,  1980;  Akerman  S.  An
Evolution  of  the  Family  Reconstitution  Technique  //  Scandinavian  Economic  History  Review.
1977.  Vol.  25.

CTOAtTUQ

ВОСТОЧНАЯ  КАРЕЛИЯ  В  ДОКУМЕНТАХ  XVI—XVII  СТОЛЕТИЙ
 Общая  характеристика  использованных  источников,  их  сохранность
и  информативность.  —  Опыт  реконструкции  писцовой  книги
Ивана  Долгорукова  и  подьячего  Постника  Ракова  1628—1631  гг.
 уже  введены  в  научный  оборот.  Еще  в  прошлом  столетии  известные  историки
М.  М.  Богословский,  М.  А.  Островская,  С.  Б.  Веселовский  широко  использовали
олонецкие  акты  в  исследованиях,  посвященных  Русскому  Северу2.  Благодаря
принятому  в  те  времена  пространному  цитированию  и  значительным  по  объему
примечаниям  мы  нередко  имеем  возможность  изучать  сами  тексты  документов.
 М.  М.  Богословский  ввел  в  научный  оборот  переписную  книгу  1646  г.,  сделав
широко  доступными  ее  цифровые  итоги3.  С.  Б.  Веселовский  опубликовал  нака¬
зы  писцам,  отправлявшимся  из  Новгородской  чети  для  описания  Заонежских
погостов  в  конце  1620-х  гг.,  комплекс  документов,  излагающих  спорное  дело
Вяжицкого  монастыря  о  положении  в  оклад  его  вотчины  в  Толвуйском  погосте
по  писцовой  книге  1628—1631  гг.,  платежницы  с  обеих  писцовых  книг,  состав¬
ленных  в  Заонежье  в  ходе  введения  «живущей  выти»,  а  также  множество
разрозненных  олонецких  актов4.
 Отдельные  документы  время  от  времени  включались  в  издания  Общества  исто¬
рии  и  древностей  Российских  при  Московском  университете,  Археографической
комиссии,  Русского  исторического  общества.  Но,  как  отмечено  Т.  В.  Старо¬
стиной,  эти  публикации  не  были  тематическими,  среди  них  преобладали
правительственные  акты5.  ^
 Вспомним  с  признательностью  и  труд  местных  любителей  старины,  живших
в  Карелии  в  прошлом  столетии.  Они  сохранили  значительное  число  докумен¬
тов,  издав  их  в  «Олонецких  губернских  ведомостях»,  «Памятных  книжках
Олонецкой  губернии»  и  «Олонецких  сборниках»6.  Многие  из  этих  документов  до
сего  дня  не  найдены  и,  по  всей  вероятности,  безвозвратно  утрачены.
 Советские  историки  уже  в  первые  десятилетия  после  революции  положили
начало  традиции  тематических  публикаций.  .  Огромная  работа,  которую  вели
в  1920-х  гг.  члены  Археографической  комиссии  АН  СССР,  мечтавшие  сделать
достоянием  широкой  общественности  письменные  источники  по  истории  малых
 окументальное  наследие
XVI—XVII  веков  огромно.
Тысячи  олонецких  актов
самого  различного  про¬
исхождения  хранятся
в  центральных  и  местных
архивах  и  библиотеках,
в  разных  фондах,  собра¬
ниях  и  коллекциях,  далеко
не  всегда  полно  и  точно
описанных1.  И  тем  не
менее  очень  многие  из
подчас  совершенно  раз¬
розненных  документов

народов  нашего  государства  и  осуществить  публикацию
документов  и  материалов  по  истории  экономического  развития
России,  увенчалась  выходом  в  свет  первых  выпусков  многотом¬
ных  изданий."Уже  в  1930  г.  в  серии  «Материалы  по  истории
народов  СССР»  к  десятилетию  республики  были  изданы  древ¬
нейшие  писцовые  книги  Обонежской  пятины  —  1496
и  1563  гг.71'Из  первой  сохранились  и  опубликованы  описания
четырех  Заонежских  погостов,  из  второй  —  всех  восемнадцати.
Правда,  и  в  том,  и  в  другом  текстах  есть  лакуны,  подчас
значительные.  Тексты  были  подготовлены  А.  М.  Андрияшевым,
издание  сопровождено  им  же  составленной  картой.
 Документы  1670—1698  гг.,  отражающие  основание  и  развитие
металлургической  промышленности  в  крае,  вошли  во  второй  том
начатого  Археографической  комиссией  фундаментального  издания
«Крепостная  мануфактура  в  России»8.  Исчерпывающий  источнико¬
ведческий  обзор  публикации  осуществлен  Г.  М.  Коваленко9/
 В  1941  г.  увидел  свет  сборник  документов  «Карельская  дерев¬
ня»,  подготовленный  Р.  Б.  Мюллер  Л/К  несчастью,  почти  весь
тираж  издания,  за  исключением  единичных  экземпляров,
пропал  в  первые  дни  войны.  Доработанным  воспроизведением
утраченной  публикации  явился  ею  же  подготовленный  после
войны  сборник  «Карелия  в  XVII  веке»10.  Основу  его  составили
акты  из  фонда  Олонецкой  приказной  избы,  хранимого  в  архиве
СПб.  ФИРН  РАН,  охватывающие  вторую  половину  XVII  сто¬
летия.  К  сожалению,  от  учреждавшихся  в  крае  несколько  раз
в  течение  первой  половины  XVII  века  самостоятельных
воеводств  никаких  делопроизводственных  комплексов  не
сохранилось.  В  сборник  весьма  удачно  включены  также
документы  из  других  коллекций  Института  истории,  из  собра¬
ния  ИЯ  Л  И  КНЦ  РАН11,  несколько  важных  актов  из  давным-
давно  ставших  раритетами  дореволюционных  изданий.
 'Сразу  после  Великой  Отечественной  войны  предполагалось
сделать  достоянием  широкой  научной  общественности  все
сохранившиеся  кадастры  по  Карелии.  В  первом  выпуске
Р.  Б.  Мюллер  планировала  опубликовать  писцовую  книгу
Заонежских  погостов  1582/83  г.  и  дозорную  книгу  Лопских
погостов  1597  г.,  однако  изданы  они  не  были  и  хранились  в
виде  машинописной  копии  в  архиве  КНЦ  РАН12.'
 Работа  по  публикации  документального  наследия  эпохи
феодализма  была  возобновлена  только  в  1980-е  гг.  по  ини¬
циативе  карельского  историка  А.  С.  Жербина  и  финского
историка  X.  Киркинена.1В  рамках  муждународного  сотрудниче¬
ства  при  финансовой  поддержке  АН  СССР  и  Академии
Финляндии  авторским  коллективом  в  составе  Г.  М.  Коваленко
и  И.  А.  Черняковой  (Петрозаводск)  и  В.  Салохеймо,  К.  Катаяла
и  С.  Хирвонен  (Йоэнсуу)  были  подготовлены  и  увидели  свет  три
тома  совместного  российско-финляндского  издания  «История
Карелии  XVI—XVII  веков  в  документах».  В  осуществленную
часть  серии  включены  писцовые  книги  Корельского  уезда  1539

и  1568  гг.,  книги  Лопских  погостов  и  Шуерецкой  волости  1587,  1597  и
1598  гг.,  писцовая  книга  Заонежских  погостов  1582/83  г.,  а  также  подготов¬
ленные  финской  стороной  описания  Корельского  уезда  в  период  его
нахождения  под  властью  Швеции  в  XVII  веке13.
 ■Следует  отметить,  что  основной  массив  источников  по  истории  крестьянства
Карелии  XVI—XVII  веков  был  выявлен  и  введен  в  научный  оборот  в  результате
многолетних  кропотливых  усилий  Р.  Б.  Мюллер  (Санкт-Петербург)  и  Т.  В.  Ста¬
ростиной  (Петрозаводск).  Изданным  в  1947  г.  «Очеркам  по  истории  Карелии
XVI—XVII  вв.»  Р.  Б.  Мюллер  предпослан  исчерпывающий  обзор  известных  к
тому  времени  заонежских  писцовых  книг14.^Верхняя  их  дата  —  конец  1620-х  гг.
Материалы  переписей  середины  и  второй  половины  XVII  века  не  были
использованы  автором  в  силу  объективных  обстоятельств.  Даже  текст
фрагментарно  опубликованной  в  свое  время  М.  М.  Богословским  переписной
книги  1646  г.  не  был  тогда  ей  доступен  —  переписная  книга  нашлась  в  архиве
позднее15.  Р.  Б.  Мюллер  было  изучено  огромное  количество  актов.  Она  обсле¬
довала  фонд  Олонецкой  приказной  избы,  насчитывающий  более  трех  тысяч
единиц  хранения,  тогда  не  только  не  описанный,  но  даже  не  разобранный,
фонд  Приказных  дел  старых  лет,  исследовала  документальные  собрания
В.  О.  Ключевского,  С.  М.  Соловьева,  Археографической  экспедиции,  коллек¬
цию  актов  1601—1613  гг.  Ею  введены  в  научный  оборот  и  использованы  во
множестве  ценнейшие  документы,  исходившие  от  самих  крестьян,  —  челобит¬
ные.  На  их  анализе  основываются  наблюдения  об  имущественном  расслоении
карельской  деревни,  о  далеко  зашедшей  земельной  мобилизации,  о  злоупотреб¬
лениях  приказной  администрации  и  тяжести  налогового  пресса.
 Р.  Б.  Мюллер  столкнулась  со  значительным  затруднением.  Принцип  обязатель¬
ного  использования  актового  материала  в  сопоставлении  с  материалами  писцо¬
вого  делопроизводства  и  переписями  населения  не  мог  быть  выдержан  ею.
Состояние  известной  тогда  Источниковой  базы  было  таково,  что  на  период,
обеспеченный  писцовыми  описаниями  (до  начала  1630-х  гг.),  приходилось
очень  мало  актов,  тогда  как  по  второй  половине  столетия,  широко  отразившей¬
ся  в  документах  актового  порядка,  Р.  Б.  Мюллер  не  была  задействована  ни  одна
из  переписных  книг.
 Заслуга  введения  в  научный  оборот  переписной  книги  1678  г.  принадлежит
Т.  В.  Старостиной.  В  1961  г.  была  опубликована  ее  статья  «Волнения  крестьян
Толвуйского  погоста  в  XVII  веке»,  в  которой  приведены  данные  о  населении
Толвуйского,  Олонецкого  и  Кижского  погостов  из  переписных  книг  1646
и1678гг.16Т.  В.  Старостина  установила,  что  перепись  1678  г.  дошла  до  наших
дней  в  двух  частях  —  с  описанием  монастырских  вотчинных  земель  и  с  описа¬
нием  черных  волостей,  —  и  использовала  обе  частиУ  До  недавнего  времени  эти
части  хранились  в  РГАДА  как  разные,  не  связанные  друг  с  другом  книги  в  раз¬
ных  фондах17.  М.  В.  Витову  была  известна  лишь  одна  из  них  —  с  описанием
черных  волостей.  В  первой  из  своих  работ  по  Заонежью,  увидевшей  свет
в  1962  г.,  он,  перечислив  все  известные  ему  источники,  называет  и  эту  книгу,
полагая,  что  вводит  ее  в  научный  оборот,  поскольку  ни  М.  М.  Богословский,  ни
Р.  Б.  Мюллер  не  упоминали  о  ней18,  а  о  статьях  Т.  В.  Старостиной  ему,  по-
видимому,  не  было  известно.  Впоследствии,  продолжив  исследование
географии  сельского  расселения  в  Карелии,  М.  В.  Битов  будет  широко
привлекать  этот  источник,  но  снова  лишь  ту  его  часть,  где  содержится
описание  черных  земель19.

Переписные  книги  1646  г.  и  1678  г.  весьма  плодотворно  изучены
современными  исследователями  процессов  становления  и  разви¬
тия  структуры  русского  феодального  землевладения  XVII  века20.
Они  тотально  обсчитаны  и  введены  в  научный  оборот  на  уровне
количественной  информации21.  Опубликованы  списки  монасты¬
рей,  имевших  здесь  земельные  владения,  с  указанием  численности
зависимого  населения  за  каждым  из  них22.  Даны  описания
сохранности  рукописей  и  обрисованы  условия  их  появления23
 Общая  характеристика  использованных
источников,  их  сохранность  и  информативность
 Основными  источниками  для  настоящего  исследования  явились
заонежские  писцовые  и  переписные  книги  XVI—XVII  веков,
не  подвергавшиеся  до  сего  времени  сравнительному,  сквозному
за  весь  век  изучению,  и  актовые  материалы  Олонецкой
приказной  избы.  Степень  репрезентативности  писцовых  книг
1616—1619  гг.  и  1628—1631  гг.  и  переписных  книг  1646  г.
и  1678  г.  определена  полнотой  охвата  каждой  из  них  изучае¬
мой  территории.‘''Поскольку  Заонежские  погосты  во  все
валовые  описания  включались  полностью  и  составленные  в
ходе  их  проведения  книги,  как  правило,  хорошо  сохранились
или  были  частично  опубликованы  еще  в  прошлом  столетии,
достижима  практически  полная  территориальная  сопостави¬
мость,  во  всяком  случае,  на  уровне  итоговых  данных  (рис.  3.1).
 1616  I
 1620
 1628  I
 1646
 1657
 1678
 1616  ВВП
1620  Ш
1628  Ш  И
1646  И  ЕЕ
1657  Я
1678  И  ШП
 1616  ИПШ
1620  Ш
1628  ИСКЕ
1646  ИПШ
1657  Я
1678  тот
 1  1616  я
 ш
 1620
 Ш
 1628  Я
 Ш
 1646  Я
 Ш
 1657  Я
 1678  Я
 Ш
 /  1616  Я
 ШИ
 1  1620
 ШИ
 1628  Я
 ШИ
 1646  Я
 ШИ
 1657  Я
 1678
 ШИ
 /  1616  ■
 ши
 1  1620
 ши
 1628  Я
 ши
 1646  Я
 ши
 1657  Я
 1678  Я
 ши
 Рис.  3.1.
 Репрезентативность
массовых  источников
XVII  века  на  землях
разных  категорий
в  Заонежских  погостах.
 Земли:
 Ш—  черные
□  —  обельные
Ш  —  монастырские
И—  поместные
И—  восстановленные
данные
 Карелия...  4

То  обстоятельство,  что  удалось  обнаружить  неизвестный  исследователям  до
сих  пор  полный  —  близкий  по  времени  к  оригиналу  —  список  писцовой  книги
1616—1619  гг.,  позволило  весьма  существенно  продвинуться  в  смысле
создания  всеохватной  картины  аграрного  развития  Олонецкого  края  на  рубеже
XVI—XVII  веков  и  в  целом  на  протяжении  XVII  столетия.
 Само  мнение,  прочно  утвердившееся  в  историографии,  о  том,  что  в  1616—
1619  гг.  Петр  Воейков  и  дьяк  Иван  Льговский  (заканчивал  он  один)  «дозирали»
именно  «дворцовые»  земли  в  Заонежских  погостах24,  объясняется  тем,  что  во
всех  работах  был  использован  один  и  тот  же  —  довольно  поздний  —  список
XVIII  века,  озаглавленный,  по  всей  вероятности,  недостаточно  компетентным
копиистом  «Дозорная  книга  дворцовым  землям  в  Заонежских  погостах»*.
 О  том,  что  этот  список  неполон  и  включает  не  всю  писцовую  книгу,  а  лишь
выборку  из  нее  по  признаку  землевладения,  догадаться  было  несложно,  ознако¬
мившись  с  опубликованным  С.  Б.  Веселовским  «Докладом  из  Новгородской
чети  государям  о  посылке  писцов  в  города  ея  ведомства»25,  на  который  почему-
то  раньше  не  обращали  внимания.  Вторая  часть  публикации,  видимо,  попавшая
в  дело  случайно,  представляет  собой  вполне  законченный  документ  с  изложе¬
нием  двух  сюжетов:  в  нем  обрисовано  административное  деление  Заонежских
погостов  на  станы  и  приведены  погостные  итоги  сошного  письма  «ис  писцовых
книг»  Петра  Воейкова  и  Ивана  Льговского  с  описанием  земель  как  в  «черных  во¬
лостях»,  так  и  «новгородского  митрополита  и  новгородских  монастырей  в  вот¬
чинах  и  в  поместных  землях  в  поместьях».
 "Удалось  установить,  что  существует  еще  один  список  с  писцовой  книги  1616—
1619  гг.  Он  состоит  из  двух  частей.  Первая  содержит  описание  церковных
и  поместных  земель26,  вторая  озаглавлена  —  «книги  письма  и  меры  Заонежских
дворцовых  погостов»27.  По  листам  обеих  книг  хорошо  читается  скрепа
осуществлявшего  описание  дьяка  Ивана  Льговского.  Очевидно,  что  в  1616—
1619  гг.  в  Олонецком  крае  были  составлены  не  дозорные,  а  писцовые  книги.  ’
Подтвердилась  и  наша  догадка,  что  описание  охватило  все  категории  земель.
•Итоговые  книги  были  созданы  в  двух  частях:  отдельно  на  земли  поместные
и  церковные  и  отдельно  —  на  земли  государственные.  В  историографии  же
использовался  список  только  второй  из  них.
 Нельзя  не  обратить  внимания  на  то,  что  в  писцовой  книге  1616—1619  гг.
земли  в  погостах  именуются  дворцовыми,  а  в  современном  ей  документе,
вышедшем  из  Новгородской  четверти  —  учреждения,  компетентность  которого
в  определении  землевладельческого  статуса  района  трудно  подвергнуть
сомнению,  говорится  о  «заонежских  черных  волостях».  Вопрос  о  том,  были
нецерковные  и  непоместные  земли  Заонежских  погостов  на  протяжении  XVII
века  дворцовыми  или  черными,  принципиальный,  с  некоторых  пор  он  приобрел
даже  дискуссионный  характер.  Его  рассмотрению  посвящен  отдельный
параграф  настоящей  работы.
 Значение  писцовой  книги  1616—1619  гг.  не  исчерпывается  наличием  инфор¬
мации  о  крестьянском  населении  и  пашне  в  конце  1610-х  гг.  Писцы  Воейков
и  Льговский  приводят  важные  сведения  о  предшествовавшем  дозоре,  осуще¬
ствленном  в  1613/14г.  Тимофеем  Свибловым  и  Сутормой  Коротневым.  Эти
данные  позволяют  судить  о  степени  действительного  разорения  края  в  начале
XVII  века  и  оценить  интенсивность  процесса  восстановления,  очевидно,  как  спра¬
ведливо  заметила  Р.  Б.  Мюллер28,  начавшегося  уже  во  второй  половине  1610-х  гг.

Если  бы  недавно  обнаруженный  полный  список
писцовой  книги  1616—1619  гг.  можно  было
сопоставить  со  столь  же  полным  описанием
Заонежских  погостов  1628—1631  гг.,  то  такой
комплекс  исчерпывающих  массивов  информации
с  интервалом  в  десять—двенадцать  лет  создавал
бы  редкую  возможность  динамичной  характери¬
стики  пограничного  края  в  сложнейший  период
русской  истории  на  уровне  каждой  деревни.  Но
из  двух  составленных  в  конце  1620-х  гг.  в  За¬
онежских  погостах  писцовых  книг  сохранилась
лишь  одна  —  письма  Никиты  Панина29.  Анализ
комплекса  материалов  писцового  делопроизвод¬
ства  убедил  нас  в  возможности  восстановления
основной  итоговой  информации  и  второй  части
описания  района  конца  1620-х  —  начала
1630-х  гг.  —  несохранившейся  книги  Ивана
Долгорукова,  чему  также  посвящен  отдельный
параграф.
 В  исследовании  судеб  олонецкого  крестьянства
XVII  века  'нами,  кроме  материалов  писцовых
описаний,  убыли  привлечены  переписные  книги
дьяка  Ивана  Писемского,  сменившего  его  дьяка
Лариона  Сумина  и  помогавшего  обоим  по¬
дьячего  Якова  Еуфимьева  (1646  г.)**,  а  также
И.  А.  и  И.  Н.  Аничковых  и  подьячего  Ивана  Ве-
някова  (1678  г.)30  и  другие  источники  массового
характера  —  дозорная  книга  Обонежской
пятины  Заонежской  половины  Мины  Лыкова
и  подьячего  Якова  Гневашева  (1620  г.)***,  пере¬
писные  книги  Ивана  Дивова  (1657  г.)4*у  Особо
отметим  впервые  вводимые  нами  в  научный
оборот  отказную  книгу  на  Шунгский  погост
прапорщика  Харлама  Киселева  и  подьячего
Лазаря  Михачева  (1673  г.)31  и  мерную  книгу
старцев  Тихвинского  монастыря  Иева  и  Фи¬
лофея,  в  1675  г.  тщательнейшим  образом  опи¬
савших  земли  и  угодья  Шунгского  погоста32.
 Характеризуя  в  самых  общих  чертах  фонд  Оло¬
нецкой  приказной  (воеводской)  избы33,  отметим,
что  в  основном  в  нем  содержится  бытовой
материал:  челобитные  крестьян  и  бобылей,  по¬
данные  по  самым  различным  поводам  на  рассмо¬
трение  воеводы  и  его  приказных  У  Как  правило,
такими  поводами  являлись  споры  о  владении
деревенскими  участками  и  пашнями,  разрабо¬
танными  в  лесах,  обвинения  в  невыполнении
условий  заклада,  уличения  в  потраве  пожен
и  посевов  скотом,  жалобы  на  разбой  и  притесне¬
 *  Снятый  с  писцовой  книги  во  второй
половине  XVIII  века,  этот  список  со¬
держит  описание  12  погостов.  Анализ
помещенной  в  конце  «Росписи  правок
и  чищений»  убеждает,  что  первоначаль¬
но  и  описания  Вытегорского  и  Важен-
ского  погостов  наличествовали  в  списке,
но  по  каким-то  причинам  были  изъяты.
Отсутствие  еще  двух  погостов  —  Шунг¬
ского  и  Чел  мужского  —  объяснимо,  они
в  конце  1610-х  гг.  были  во  владении
Тихвинского  и  Хутынского  монастырей.
Отсутствие  описания  последнего  из
недостающих  пяти  погостов  —  Выгозер-
ского  —  объясняется  тем,  что  его  адми¬
нистративная  принадлежность  в  начале
XVII  века  не  была  четко  определенной.
Никита  Панин,  описывая  Заонежье
в  1628—1631  гг.,  пользовался  для  «при¬
правки»  материалами  каргопольских
писцов  Ивана  Воейкова  и  дьяка  Третья¬
ка  Копнина  1620—1621  гг.  (РГАДА,
ф.  1209,  on.  1,  кн.  743).
 **  Существует  еще  один  список  переписной
книги  1646  г.,  он  состоит  из  трех  частей
и  в  настоящее  время  находится  в  разных
местах.  Две  его  части  с  описанием  16
Заонежских  погостов  были  известны
Р.  Б.  Мюллер  и  Т.  В.  Старостиной.  Они
хранятся  в  Отделе  рукописей  Госу¬
дарственной  публичной  библиотеки
им.  М.  Е.  Салтыкова-Щедрина  (далее  —
ОР  ГПБ)  в  собрании  Титова  (кн.  336,
709).  Как  удалось  установить,  третьей  не¬
достающей  частью  с  описанием  Олонец¬
кого  Рождественского  погоста  является
рукопись,  хранившаяся  в  отделе  редкой
книги  Национальной  государственной
публичной  библиотеки  (г.  Петрозаводск)
под  неточным  названием  «Писцовая  книга
Олонецкого  воеводства  XVIII  века».  Спи¬
сок  И,  которым  мы  пользовались,  иденти¬
чен  списку  I  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  980).
Мина  Лыков  дозирал  только  поместные,
митрополичьи  и  монастырские  земли,  в
составленную  им  книгу  не  вошли  Водло-
зерский  и  Мегорский  погосты,  так  как
в  них  не  было  церковных  вотчин  и  помес¬
тий.  Наличие  этого  источника  дает
возможность  получить  представление  о
владениях  монастырей  в  крае  в  первые
десятилетия  XVII  века  и  особенно  о  воз¬
рождавшемся  после  разорения  начала  ве¬
ка  хозяйстве  многочисленных  местных
монастырьков  и  пустыней,  а  также  исчер¬
пывающие  сведения  об  имевшем  здесь
чрезвычайно  малые  размеры  поместном
землевладении  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  979).

ния  при  разделе  имущества.  уСреди  документов  выделяются  в  особую  группу
всевозможные  отписки  старост  и  целовальников  о  сборе  и  приеме  хлеба  и  денег
«в  государеву  казну»."Большинство  из  них,  к  сожалению,  не  носит  сколько-
нибудь  обобщающего  характера,  почти  всегда  остается  неясным,  за  какой  пери¬
од  и  с  какого  количества  дворов  собраны  подати.  Переписка  воеводы  и  его
аппарата  с  центральными  органами  власти,  в  частности,  с  Новгородской
четвертью,  в  ведении  которой  в  продолжение  XVII  века  находились  Заонежские
погосты,  а  с  середины  столетия  и  весь  Олонецкий  край,  сохранилась,  в  основ¬
ном,  в  многократно  правленных  черновиках.
 Хотя  существуют  определенные  трудности  в  изучении  этого  фонда  документов,
насчитывающего  более  трех  тысяч  дел  и  все  еще  не  снабженного  архивной
описью  (дела  лишь  разобраны  по  хронологии  и  датированы)*,  хотелось  бы
отметить,  что  анализ  известной  нам  доброй  толики  этих  материалов  позволяет
говорить  о  возможности  систематических  наблюдений  за  ценами  на  хлеб,  скот,
хозяйственный  инвентарь,  об  устройстве  олонецкой  деревни,  взаимоотношени¬
ях  ее  обитателей,  их  занятиях  —  помимо  хлебопашества,  об  урожайности
и  даже,  хотя  и  не  с  исчерпывающей  определенностью,  о  тяжести  податного
бремени,  а  также  о  роли  старосты  и  об  участии  мира  как  в  определении
важнейших  для  крестьянина  прав  на  владение  пашенными  угодьями  и  сенокоса¬
ми,  так  и  в  раскладке  податей  «по  силе»,  то  есть  исходя  из  неоднократно
декларируемого  принципа  «кто  что  снести  может».
 Стоящие  перед  нами  задачи  —  проследить  развитие  структуры  землевладения
в  Карелии  на  протяжении  XVI—XVII  веков;  выяснить  численность  населения,
отследить  и  объяснить  ее  более  чем  заметные  колебания;  выявить,  насколько
это  возможно  по  нашим  далеким  от  совершенства  с  точки  зрения  демографиче¬
ской  информативности  источникам  семейную  организацию  олонецкого  кресть¬
янина;  раскрыть  картину  землепользования  в  заонежской  деревне  XVII  века  —
предполагают  анализ  количественных  характеристик  и  их  сопоставление  —
географическое  и  хронологическое.
 Между  тем  хорошо  известно,  сколь  различна  информация,  содержащаяся
в  писцовых  книгах,  с  одной  стороны,  и  в  переписных  книгах  —  с  другой.  В  то
время  как  любая  писцовая  книга  доносит  до  нас  сведения  о  дворе  и  пашне,  об¬
рабатываемой  его  обитателями,  переписная  содержит  данные  обо  всех
населявших  двор  мужчинах,  но  ничего  не  говорит  об  их  хозяйстве.  Могло
случиться  так,  что  в  переписной  книге  поименно  названы  только  взрослые
обитатели  двора,  а  в  писцовую  книгу  были  внесены  имена  не  только  семейных
мужчин,  но  и  их  детей.
 Поэтому  решение  проблем,  главных  для  темы  нашего  исследования,  —  статус
района  в  системе  феодального  землевладения  и  социально-экономические
характеристики  развития  его  народонаселения  и  хозяйства  на  протяжении  XVII
века  —  потребовало  комплексного  изучения  разноплановых  источников:  писцо¬
вых  и  переписных  книг,  вотчинных  описаний  и  различных  материалов  делопро¬
изводства  Олонецкой  воеводской  избы.  Это  позволило  нам  приблизиться
к  вопросам  иного  порядка,  выходящим  на  общеисторические,  источниковедчес¬
кие  проблемы.  Основные  из  них:  как  учитывалось  население  на  протяжении
XVII  века?  Сколь  правомерны  суждения  о  структуре  землевладения,  если  в  их
основе  соотношение  данных  о  количестве  дворов,  а  не  четвертей  пашни?
Измерялась  ли  пашня  в  ходе  письма  конца  1620-х  —  начала  1630-х  гг.?
И  наконец  более  общий  вопрос  —  возможно  ли  расширение  весьма  ограни-

ченного  круга  дошедших  до  наших  дней  источников  феодаль¬
ной  эпохи?  Первые  три  проблемы  рассмотрены  ниже  в  соответ¬
ствующих  очерках,  так  как  система  аргументации  основана  на
анализируемом  в  них  цифровом  и  ином  материале.  Что  касается
последнего  вопроса,  то  мы  имеем  сообщить  следующее:
 Опыт  реконструкции  писцовой  книги
Ивана  Долгорукова  и  подьячего  Постника  Ракова
1628—1631  гг.
 Итак,  нам  удалось  восстановить  основные  показатели  не
дошедшей  до  наших  дней  писцовой  книги  Ивана  Долгорукова
и  подьячего  Постника  Ракова,  описавших  часть  Заонежских
погостов  в  конце  1620-х  гг.  В  данном  параграфе  будет  раскры¬
та  методика  восстановления  итоговых  данных  по  погостам
о  пашне  и  общем  количестве  крестьянских  и  бобыльских
дворов34.  Но  прежде  —  несколько  определяющих  замечаний.
 Письмо  1620-х  —  начала  1630-х  гг.  занимает  особое  место
среди  валовых  переписей  XVI—XVII  веков  у  С  самого  момента
открытия  введенной  им  «живущей  четверти»  и  до  недавнего
времени  остро  дискуссионным  оставался  вопрос  о  том,
содержат  ли  писцовые  книги,  созданные  во  исполнение  указов
1620—1632  гг.,  сведения  о  реальной  крестьянской  пашне,  или
«живущая  четверть»  и  «живущая  выть»  совершенно  не  имели
поземельного  характера  и  измерение  тягла  базировалось
исключительно  на  «дворовом  числе»35.'В  не  столь
давнее  время  —  благодаря  целому  ряду  опреде-  4*
ляюще  важных  наблюдений  коллектива  авторов,
под  руководством  Л.  В.  Милова  обсчитавших
колоссальные  массивы  информации  писцовых
книг  конца  1620-х  —  начала  1630-х  гг.  —  стало
ясно,  что  не  все  писцовые  книги,  составленные
в  России  после  введения  «живущей  четверти»,
равноценны.  Кроме  тех,  в  которых  нет  данных
о  крестьянской  тяглой  пашне  ни  в  условной,  ни
в  абсолютной  форме,  должны  быть  выделены
книги  «оптимального  варианта».  В  них,  вопреки
общей  тенденции,  отразился  процесс  наиболее
объективного  измерения  всех  видов  хозяйствен¬
 ных  угодий36.
 Вопрос  о  «живущей  четверти»  и  «живущей  выти»
получил  развитие  в  процессе  работы  над
четвертым  томом  «Аграрной  истории  Северо-
Запада  России».  Оценив  по  достоинству  наши
источниковедческие  наблюдения,  руководитель
авторского  коллектива  А.  Л.  Шапиро  пришел
к  выводу,  что  в  рамках  письма  1620-х  —  начала
1630-х  гг.  были  составлены  не  два,  а  три  вида
писцовых  книг."  Кроме  выявленных  Л.  В.  Ми¬
 ловым  вариантов
 37
 которые  предлагается
 Перепись  состоит  из  восьми  книг,  про¬
нумерованных  буквенной  цифирью,
и  содержит  поименные  списки  крестьян
по  деревням,  записанных  на  солдатскую
службу  в  разные  годы  (кн.  «А»  и  «В»),  спи¬
ски  беглых  солдат,  «которые...  по  вы¬
сылки  не  пошли,  а  иные  с  службы...  збе-
жали»  (кн.  «Г»  и  «Е»),  списки  находивших¬
ся  на  службе  в  разных  городах  (кн.  «Д»),
списки  солдат,  которые  «побиты  на  госу-
дареве  службе  в  городах  и  померли  на
службе  и  дома»  (кн.  «Б»),  списки  тех,  кто
«в  салдатскую  службу  не  писаны  за  ста¬
ростью  и  за  увечьем  и...  в  службу  не  по¬
спели»  (имеются  в  виду  малолетние  дети
крестьян  и  захребетники  —  кн.  «3»),  спи¬
ски  охудалых  крестьян,  не  подлежавших
записи  в  солдаты  (кн.  «И»)  (РГАДА,
ф.  137,  on.  1.  Олонец,  кн.  5).
 Работа  с  документами  подобного  рода
предполагает  и  особо  тщательный  ис¬
точниковедческий  анализ.  Они  разроз¬
ненны,  часто  фрагментарны,  как  прави¬
ло,  крайне  субъективны.  Р.  Б.  Мюллер,
оценивая  источниковую  значимость  до¬
кументов,  вышедших  из  крестьянской
среды,  особенно  подчеркивала  необхо¬
димость  учитывать  авторство.

55
 54
 называть  по  территориальному  признаку  «арзамасско-шелонским»  и  «рязанско-
псковским»,  выделен  еще  один  тип  формуляра.  В  книгах  этого  рода  —
«заонежских»  —  фигурирует  не  «живущая  четверть»,  а  «живущая  выть»,  и  они
содержат  описание  всех  пашенных  угодий,  имевшихся  в  распоряжении
крестьян38.  Строго  говоря,  заонежские  писцовые  книги  —  не  что  иное,  как
разновидность  книг  «оптимального  варианта»,  хотя  они  и  оказались  не
включенными  в  предложенную  московскими  исследователями  классификацию39,
охватившую  практически  всю  территорию  Русского  государства  первой
половины  XVII  века.
 Анализ  сохранившегося  комплекса  документов,  имеющих  отношение
к  составлению  заонежских  писцовых  книг  в  конце  1620-х  гг.,  привел  нас
к  убеждению,  что  они  были  составлены  здесь  не  в  один,  а  по  крайней  мере
в  два,  возможно,  даже  в  три  этапа/Сначала  были  измерены  вся  пашня  и  все
угодья,  зафиксировано  количество  крестьянских  и  бобыльских  дворов.  Затем
была  определена  норма  живущей  выти  для  данной  местности  и  доведена  до
сведения  писцов,  которые  приступили  к  «переделке»  книг.  Эти  наши  наблюде¬
ния  не  противоречат  выводам  московских  исследователей,  сделанным  на
гораздо  более  широком  материале.  Как  ими  установлено,  в  ряде  случаев  нормы
оклада  вносили  в  уже  составленные  книги,  вписывая  его  на  заранее  оставленные
свободные  места,  хотя  в  целом  ряде  случаев  книги  были  переписаны  заново.
И  тогда  —  в  процессе  переписывания  —  писец  мог  исключить  размер  пашни  из
текста  как  переставшую  быть  существенной  для  оклада  информацию.  Так
получилось,  что  введение  «живущей»  —  «дворовой  четверти»  создало  объектив¬
ную  основу  для  отклонения  писцов  от  формуляра,  потому  что  пашня  паханая
перестала  быть  показателем,  определявшим  тягло.  Писец  в  силу  конкретных
обстоятельств  решал,  записать  крестьянскую  пашню  паханую  по  традиции  от¬
дельно  или  в  общей  сумме  с  пашней  господской.  В  ряде  случаев  исследователь
вообще  сталкивается  с  заменой  записи  четвертной  пашни  записью  оклада40.
 Формуляр  сохранившейся  писцовой  книги  Никиты  Панина,  одной  из  двух,
составленных  в  Заонежских  погостах  в  ходе  введения  «живущей  выти»,
содержит  сведения  обо  всем  измеренном  фонде  живущей  пашни  паханой.  -
 Однако  его  особенность  в  том,  что  писец,  определив  размер  тяглой  пашни
пересчетом  по  1/15  выти  на  крестьянский  двор  в  каждой  деревне,  не  изменил
итоговую  запись  об  измеренной  ранее  «пашне  паханой  в  живущем».  Более  того,
записав  ее  общий  итог  (который  теперь  стал  составлять  сумму  из  тяглой  и  ос¬
тавшейся  «за  тяглыми  вытями»  пашни),  он  еще  раз  записал  пашню  «за  указным
числом  на  оброке»  (то  есть  ту,  что  осталась  «за  тяглыми  вытями»).  Пашня,
которая  впоследствии  станет  называться  «перехожей»  (или  «достальной»),
оказалась  учтенной  дважды.
 Неправильное  прочтение  итоговой  записи  заонежской  писцовой  книги  приводи¬
ло  до  сих  пор  либо  к  полному  отрицанию  ее  достоверности  (С.  Б.  Веселовский
считал  эту  запись  «приказной  шарадой»,  не  поддающейся  логическому  реше¬
нию41),  либо  к  преувеличению  степени  восстановления  края  к  концу  1620-х  гг.
 Размышления  над  «шарадой»  записи  вытного  оклада  в  сопоставлении  с  инфор¬
мацией  опубликованного  С.  Б.  Веселовским  целого  комплекса  документов,
по  которым  можно  восстановить  ход  описания  и  этапы  составления  заонежских
писцовых  книг,  и  помогли  понять  особенность  итога  по  четвертной  пашне,  как
он  оказался  зафиксирован  писцами  в  Заонежских  погостах.

В  конце  1620-х  гг.  территорию  вокруг  Онежского  озера  опи¬
сывали  две  группы  писцов.  Никита  Панин  и  подьячий  Семен
Копылов  описали  7  погостов  Олонецкого  и  Выгозерского
станов.  Составленная  ими  книга  сохранилась  (далее  —  книга  I).
Иван  Долгоруков  и  подьячий  Постник  Раков  описали  11  погос¬
тов  Водлозерского  и  Оштинского  станов.  Их  книга  не  сохрани¬
лась  (далее  —  книга  II).
 Получив  в  мае  1628  г.  в  основной  части  дословно  совпадавшие
наказы,  писцы  должны  были  «переписать  имянно  дворы  живу¬
щие,  и  пустые,  и  дворовые  места,  и  во  дворех  людей  по  имяном,
и  с  прозвищи,  пашенных  и  непашенных,  и  их  детей,  и  братью,
и  племянников,  и  сосед,  и  подсоседников...»;  «четвертные
пашни  класти  в  черных  волостях  в  выти  против  прежнего
государева  указу  и  примеряся  к  прежним  к  писцовым  и  к  дозор¬
ным  книгам:  добрые  земли  на  выть  по  12  четвертей,  а  середние
земли  по  14  четвертей,  а  худые  по  16  четвертей...»;  на  распа¬
хиваемую  «прибавошную»  пашню  писцы  должны  были  положить
оброк,  «как  бы  им  вперед  платить  было  возможно  и  чтобы  их
в  тягле  не  отяжелить».
 Далее  им  предписывалось:  «...в  которых  селех  и  в  деревнях  на
живущих  вытях  живет  крестьян  человек  по  5  и  по  6  или  по  10
и  больши  на  одной  выти,  а  те  будет  крестьяне  животом  прожи¬
точны  и  семьянисты  гораздо,  и  им  тех  крестьян  розсаживати  на
пустые  выти...»42
 В  соответствии  с  наказами  писцы  составили  книги,  в  которых
учли  все  мужское  население  дворов;  посчитали  на  выти  пашню
паханую,  кладя  на  выть  в  зависимости  от  качества  земли  12,  14
или  16  четвертей  в  черных  волостях  и  по  10  четвертей  в  мона¬
стырских  вотчинах;  зафиксировали  дачи  на  оброк  «охочим
людям»  и  фонд  пустых  земель.  В  их  книгах  «крестьян  в  выть
писано  было  по  пашне,  сколько  где  на  которой  выти  живут»43.
 О  том,  как  развивались  события  дальше,  дает  представление
дело  Новгородской  чети  о  положении  в  сошный  оклад  вотчины
Вяжицкого  монастыря  в  Толвуйском  погосте44.
 <
 В  конце  августа  —  начале  сентября  1630  г.  игумен  Вяжицкого
монастыря  Варлаам  обратился  к  царю  Михаилу  Федоровичу
с  челобитной,  в  которой,  жалуясь  на  «безмерно  тяжелый»  оклад
Никольской  вотчины  в  Толвуйском  погосте,  где  «Микита
Федоров  сын  Панин  да  подьячей  Семен  Копылов...  писали
старых,  и  увечных,  и  малых  робят,  и  по  тому...  их  письму  на
чети  и  по  одному  крестьянину  теглецов  не  будет...»,  и  обращая
внимание  на  то,  что  «вотчина  стала  близско  немецкого  рубежа
и  людишка  воеванные  и  разоренные»,  просил  «положити
монастырских  крестьянишок  на  четь  по  своему  государьскому
указу  против  иных  городов...»45
 Пока  дело  разбиралось,  он  подал  новую  челобитную,  в  которой
просил  определить  оклад  «против  Софейские  вотчины»,  также
находившейся  в  Заонежье  (Рождественский  Ильинский  погост),

которая  уже  после  письма  Никиты  Панина  «была  в  окладе  полехчена»46.  Хотя
7  января  1631  г.  это  челобитье  было  удовлетворено,  о  чем  свидетельствует
дьячья  помета,  разбирательство  продолжалось.
 Из  доклада,  подготовленного  в  Новгородской  чети  по  этому  делу,  узнаем,  что
действительно  в  августе  1630  г.  новгородский  митрополит  Киприан  добился,
чтобы  его  заонежская  вотчина  была  положена  в  оклад  по  6  человек  крестьян
и  по  3  бобыля  на  четь,  —  так  же,  как  митрополичья  вотчина  в  Шелонской
пятине.  Но,  рассуждали  далее  дьяки,  если  таким  же  образом  —  по  90  человек
крестьян  и  бобылей  на  выть  —  положить  в  оклад  толвуйскую  вотчину
Вяжицкого  монастыря,  то  по  сравнению  с  предшествующим  описанием  Петра
Воейкова  из  живущего  убудет  18.7  выти,  тогда  как  и  дворов,  и  населения,
и  пашни  паханой  здесь  прибыло.  А  если  положить  на  выть  по  10  дворов
крестьянских  и  бобыльских,  как  «иметца  по  приправочным  книгам  в  той
монастырской  вотчине»  (они  специально  оговорили:  «...по  скольку  дворов
крестьянских  и  бобыльских  положено  было  на  выть,  и  того  в  приправочных
книгах  не  написано,  а  иметца...»),  то  прибудет  в  живущее  30.4  выти47.
 11  февраля  1631  г.  было  принято  компромиссное  решение:  «...имати  доходы,
емские  деньги  и  городовые  во  всякие  поделки  по  прежним  по  писцовым  книгам
Петра  Воейкова  да  дьяка  Ивана  Льговскова  с  32  вытей  бес  получетверти,  а  что
по  письму  Микиты  Панина  да  подьячева  Семена  Копылова  написано  115  вытей
с  получетвертью  и  малая  четверть  выти...  не  имать,  что  они  положили  в  сошное
письмо  тяжело,  что  им  в  том  не  устоять»48.
 Однако  такое  решение  уже  не  устраивало  монастырские  власти.  Как
и  следовало  ожидать,  игумен  Варлаам  вновь  обратился  с  челобитной  и  добился
того,  что  6  марта  1631  г.  толвуйскую  вотчину  Вяжицкого  монастыря  было
велено  «в  чети  класти  против  крестьян  Ноугороцкого  митрополита  и  иных
монастырей»49.  В  Новгород  боярину  и  воеводе  Ю.  Я.  Сулешову  была  послана
грамота  о  том,  чтобы  «всякие  доходы  и  ямские  подможные  и  прогонные  деньги
велели  имать,  и  городовые,  и  мостовые  всякие  поделки  делать  з  живущего
с  трехнацати  вытей  с  получетью  и  с  пол-пол-полчети  выти»50.  Правительство,
таким  образом,  решило  не  обращать  внимания  на  убыль  из  живущего  18.7  выти
по  сравнению  с  «прежним  письмом»  —  писцовыми  книгами  1616—1619  гг.  и  на
102  (!)  выти  скорректировало  письмо  Никиты  Панина.
 В  коллективной  монографии  московских  исследователей  «Тенденции  аграрного
развития  России...»  дело  Вяжицкого  монастыря  приведено  в  качестве  примера,
доказывающего,  что  живущая  четверть  «ничего  общего  с  площадью  тяглой
земли  не  имела»51.  По  нашему  мнению,  эти  документы  не  доказывают  выдвину¬
того  тезиса.  Дело  Вяжицкого  монастыря  является  прежде  всего  свидетельст¬
вом  вынужденности  и  «прецедентного»  характера  проводившейся  податной
реформы.  Монахи,  оценивая  оклад  толвуйской  вотчины  как  «безмерно  тяже¬
лый»  и  приводя  в  подтверждение  причину  —  запись  в  книги  «старых,  и  увечных,
и  малых  робят»,  обосновывают  свою  правоту  тезисом  «на  четь  и  по  одному
крестьянину  тяглецов  не  будет»  не  потому,  что  «число  живущих  четвертей
увеличено  за  счет  искусственного  завышения  числа  дворохозяев-тяглецов»,  как
полагает  Л.  В.  Милов52.  Они  выдвигают  эту  причину,  а  не  традиционную
о  записи  в  пашню  паханую  неудобных  и  не  облагавшихся  ранее  земель  потому,
что  в  условиях  повсеместного  введения  живущей  четверти  рассуждения  о  том,
сколько  придется  тяглецов  на  четь,  наиболее  весомы.  Не  следует  забывать

и  о  том,  что  в  Заонежских  погостах,  и  в  том  числе  в  толвуйской
вотчине  Вяжицкого  монастыря,  действовала  выть.  Таким  обра¬
зом,  в  игуменском  челобитье  речь  о  «дворовом  числе»  не  идет.
 Материалы  по  Заонежским  погостам  показывают,  что  живущая
выть  имела  самую  непосредственную  связь  с  тяглой  землей,
но  вторичную.  Число  тяглых  вытей  было  определено  исходя  из
«дворового  числа»  —  на  черных  землях  по  15  крестьянских
дворов  на  выть.  И  лишь  затем  устанавливалось  количество
тяглой  пашни  в  четвертях  —  точно  по  1/15  выти  (12-,  14-  или
16-четвертной  в  зависимости  от  качества  земли)  на  двор.
 -Анализ  всего  комплекса  документов  приводит  к  выводам:
непомерная  тяжесть  письма  Никиты  Панина  не  вызывала
сомнений  у  правительства,  писцу  действительно  удалось
описать  и  подвергнуть  обложению  многие  земли  и  угодья,
традиционно  не  регистрировавшиеся  в  ходе
 предшествующих  описаний*.  Правительство
было  вынуждено  согласиться  и  со  значительным
сокращением  платежей  и  повинностей  ввиду
выявившегося  плачевного  состояния  экономики
края,  v
 Облегчение  тягла  вначале  коснулось  отдельных
монастырских  вотчин,  но  вскоре  итоги  только
что  осуществленного  письма  были  «уточнены»
и  на  черных  землях  Заонежских  погостов.  Со¬
ставленные  писцами  книги  I  и  II  были  подвергну¬
ты  переделке  в  полном  соответствии  с  указом  от
12  декабря  1631  г.,  которым  предписывалось
«крестьян  положить  в  выти  по  15  дворов
крестьянских  на  выть,  а  в  выть  добрые  земли  по
12  чети,  а  середние  по  14  чети,  а  худые  по  16
чети...»,  «митрополичьи  и  монастырские  вотчи¬
ны  в  живущее  в  пашню  и  в  выти,  и  в  сошное
письмо  класть  по  крестьяном  на  четь  пашни  по
6  человек  крестьян  да  по  3  бобыля,  а  в  выть
добрые  земли  по-прежнему  по  10  чети»**.
 Следует  заметить,  что  платежница  с  книги  I
сообщает  о  введении  Никитой  Паниным  проме¬
жуточной  12-дворной  живущей  выти53.  С.  Б.  Ве¬
селовский  высказал  предположение,  что  указ
о  ее  применении  был  получен  «во  время  описа¬
ния  или  после  окончания  работ  на  месте»54.
Сейчас  трудно  сказать,  были  ли  переделаны
книги  по  черным  землям  на  12-дворную  выть
так,  как  впоследствии  на  15-дворную.  Но  вполне
возможно  предположить,  что  разные  части  книг
подверглись  разному  числу  переделок***.  К  этой
мысли  приводит  анализ  итоговых  записей
о  пашне  в  первой  и  второй  частях  книги  I.
 *  Это  положение  впервые  было  выдви¬
нуто  Р.  Б.  Мюллер  (Очерки  по  истории
Карелии...  С.  107).  Полагая  его  абсо¬
лютно  справедливым,  подкрепим  звуча¬
щее  несколько  голословно  утверждение
сопоставлением  данных  о  приросте  жи¬
вущей  пашни.  В  6  погостах,  описанных
Никитой  Паниным,  фонд  пашни  паханой
составил  в  самом  конце  1620-х  гг.  3978
четвертей.  Десятью  годами  ранее  писец
Петр  Воейков  зарегистрировал  здесь
1274  четверти  (РГАДА,  ф.  1209,
кн.  308  и  743.  —  Подсчитано  на  сопос¬
тавимой  территории).  Таким  образом,
объем  живущей  пашни,  согласно  доку¬
ментально  зафиксированной  реальнос¬
ти,  увеличился  втрое.  Возможен  ли
такой  рост  за  столь  короткий  срок?
Заметим,  что  за  относительно  благопо¬
лучное  двадцатилетие  —  с  1563-го  по
1582  г.  живущая  пашня  в  Заонежье  вы¬
росла  на  сопоставимой  территории
всего  на  17  %  (АИСЗП,  II.  С.  246.  —
Подсчитано  по  табл.  192).  С  другой
стороны,  в  первой  трети  XVII  века  шел
процесс  не  столько  освоения  новых,
сколько  восстановления  заброшенных
в  годы  разорения  земель.
 Содержание  указа  известно  нам  в  изло¬
жении  писцов,  которые  неоднократно
его  цитируют  и  в  тексте  писцовых  книг,
и  в  платежницах  (РГАДА,  ф.  1209,
кн.  308,  лл.  154об.,  228,  720об.  идр.;
 Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.1.
С.  213,  221).
 ***  Заонежские  писцовые  книги  состоят  из
двух  частей,  одна  из  них  содержит
описание  черных  государственных,
другая  —  церковных  вотчинных  и
поместных  земель.

59
 56
 Сравнив  итоги,  например,  по  черным  землям  и  по  вотчине  Спаса  Хутыня
монастыря  в  Шуйском  погосте,  видим,  что  писец  в  первом  случае  сначала
записал  только  два  вида  пашни:  паханую  —  вместе  с  наезжей  и  льготной  и  —
впусте:  «...пашни  паханые  середние  земли  и  с  наезжею  454  чети  да  во  льготе
5  чети  без  пол-пол-полтретника,  да  перелогу  и  лесом  поросло  365  чети  бес
полуосмины  с  полу  четвериком...»  Затем  он  определил  число  живущих  вытей,
разделив  общее  количество  крестьянских  дворов  на  15  (305:15=20.333).
То  количество  четвертной  пашни,  которое  пришлось  на  20.333  живущей  выти
(на  средней  земле  это  составило  284.662  чети,  из  расчета  14  четей  на  выть),  он
вычел  из  общего  количества  пашни  паханой  (454.0  -  284.662=169.338)  и  оста¬
ток  записал  как  пашню,  что  «за  теми  живущими  вытьми...  за  указным  числом
осталось,  169  чети  с  третником»*.  Таким
образом,  получилось,  что  четвертную
пашню  «за  указным  числом»  писец  записал
дважды:  в  первый  раз  в  сумме  с  тяглой
пашней  и  во  второй  —  выделив  ее
специально**.  Итоговая  запись  по  монас¬
тырской  вотчине  выглядит  более  совер¬
шенной.  Здесь  вытный  оклад  и  четвертная
пашня  каждого  из  трех  видов  соответству¬
ют  друг  другу:  «...пашни  паханые  добрые
земли  40  четвертей,  перехожие  151
четверть  бес  полутретника,  да  перелогу
и  лесом  поросло  118  четвертей  с  полу-
осминою.  В  живущем  4  выти,  перехожие
15  вытей  с  пол-полтретью  выти,  а  впусте
19  вытей  без  четверти  выти  с  полу-
осминою  пашни...»55  Вероятно,  эта  часть
книги  была  переписана  дополнительно***.
 Но  могло  быть  и  так,  что  писец,  уже  имея
пересчитанную  на  12-дворную  выть
первую  часть  книги,  изменил  формуляр
итоговой  записи,  чтобы  не  запутаться  в  расчетах  на  вновь  вводимую
15-дворную  выть.  Ведь  сама  запись  очень  логична,  хотя  мы  должны
констатировать,  что  из-за  неправильного  ее  прочтения  в  историографии  резко
преувеличена  степень  восстановленности  края  к  началу  1630-х  гг.4*
 Особенности  формуляра,  складывание  которого  мы  подробно  рассмотрели,
и  опубликованные  платежницы  с  книг  I  и  И56  позволяют  восстановить  основные
показатели  несохранившейся  части  книги  II  письма  Ивана  Долгорукова.  Как
и  книга  I  письма  Никиты  Панина,  она  включала  две  части:  с  описанием  черных
земель  и  с  описанием  митрополичьей  и  монастырских  вотчин.  Вторая  часть
была  фрагментарно  опубликована  в  «Олонецких  губернских  ведомостях»
в  середине  прошлого  столетия  силами  редакции57.
 Предварительное  сопоставление  формуляров  платежниц  показало,  что  обе  они
содержат  вытный  оклад  по  трем  видам  пашни:  живущей,  «перехожей»  и  впусте;
обе  указывают  качество  земли;  в  обеих  зафиксированы  денежные  платежи:
с  живущих  вытей  данные  деньги  за  посопный  хлеб,  с  «перехожей»  пашни
оброчные  деньги  за  выдельный  хлеб,  но  только  первая  упоминает  оброчные
деньги  «за  выдел  ьный  же  хлеб»  со  «старые  пустоты»;  оба  документа  указывают
 «...в  живущих  деревнях  299  дворов
крестьянских,  людей  в  них  472
человека;  да  во  льготе  крестьянских  как
изо  льготы  выдут  6  дворов,  людей  в  них
то  же;  35  дворов  бобыльских,  людей  в
них  тожь;  28  мест  дворовых  старые
пустоты,  владеют  ими  те  жь  крестьяне.
Пашни  паханые  середние  земли  и  с
наезжею  454  чети,  да  во  льготе  5  чети
без  пол-пол-полтретника,  да  перелогу  и
лесом  поросло  365  чети  бес  полуосмины
с  получетвериком...
 В  живущем  20  вытей  с  третью  выти.
А  за  теми  живущими  вытьми  пашни
паханые  за  указным  числом  осталось
168  чети  с  третником,  а  вытьми  12
вытей  и  с  пол-полтретью  выти  и  с
полутретником  пашни.  Да  во  льготе
треть  и  пол  малые  трети  выти,  а  изо
льготы  выдет  во  138  году.  Да  впусте
26  вытей  с  пол-полчетью  выти  бес
получетверика  перелогу...»

как  оброк  с  бобыльских  дворов,  называя  и  их  ко¬
личество5*,  так  и  оброк  за  рыбную  ловлю  со
всех  крестьян.  Но  количество  крестьянских
дворов  фиксирует  только  первая  платежница,
их  число  в  погостах,  описанных  Иваном  Долго¬
руковым,  остается  неизвестным.  Однако  оно
восстановимо,  как  восстановима  по  вытному
окладу  и  четвертная  пашня.
 Сравним  итоговую  запись  по  Шуйскому  погосту
из  книги  I  (слева)  и  оклад  этого  погоста  в  пла-
тежнице  (справа).
 «...в  живущем  20  вытей  с  третью  выти.  А  впусте
перехожие  пашни  паханые,  что  у  живущих  вытей
осталось,  12  вытей  и  с  пол-полутрети  выти  и  полтретника
пашни.  Да  старые  пустоты  26  вытей  с  пол-получети  выти
бес  получетверика  перелогу.
 А  денежных  доходов  крестьяном  в  государеву  казну  в
Великий  Новгород  платить.  3  живущих  з  20  вытей  с
третью  выти  за  посопной  хлеб  244  рубли,  с  выти  по  12
Рублев,  за  четь  по  рублю.  Да  с  пустые  перехожие  пашни
паханые,  что  у  живущих  вытей  в  остатке,  з  12  вытей
с  пол-полутрети  выти  и  с  полутретника  пашни  за
выдельной  хлеб  16  рублев  30  алтын  4  деньги,  с  выти  по
рублю  по  13  алтын  по  2  деньги.  Да  старые  пустоты  з  20
со  шти  вытей  с  пол-получетью  выти  бес  получетверика
перелогу  за  выдельной  же  хлеб  14  рублев  22  алтына,
с  выти  по  18  алтын  по  полупяте  деньге.
 3  бобыльских  с  30  с  5  дворов  оброку  и  пошлин  9  рублев
6  алтын  полторы  деньги,  з  двора  по  8  алтын  по  2  деньги,
да  пошлин  по  полутретьи  деньги.
 За  рыбную  ловлю  со  всех  крестьян  з  живущих  з  200  з  90
з  9  дворов  оброку  и  пошлин  31  рубль  13  алтын  з
деньгою,  з  двора  по  гривне  да  пошлин  по  деньге...»59
 Нетрудно  убедиться,  что  писцы  строго  следова¬
ли  декабрьскому  указу  1631  г.  В  живущую  выть
они  положили  по  15  крестьянских  дворов.
Достаточно  20.333  умножить  на  15,  и  мы
получаем  305  дворов  (с  учетом  6  льготных).
Сообщение  о  качестве  земли  дает  нам  коэффи-  4*
циент,  на  который  следует  умножить  число
вытей,  чтобы  получить  количество  четвертей
пашни  определенного  вида.  Так,  платежница
сообщает,  что  в  Шуйском  погосте  «старые
пустоты  26  вытей  с  пол-получети  выти  бес
получетверика  перелогу».  Умножив  26.063  на
14  и  вычтя  0.063  (получетверик),  получаем
364.819  чети.  В  итоговой  записи  писец  указал,
что  «перелогу  и  лесом  поросло  365  чети  бес
полуосмины  с  получетвериком»,  что  соответст¬
вует  364.813  чети.  Как  видим,  погрешность
в  данном  случае  ничтожно  мала  —  0.006.
 Конечно,  счет  писца  не  был  соверше¬
нен,  какая-то  незначительная  погреш¬
ность  всегда  существует.  В  данном  слу¬
чае  —  0.171.  Следует  учесть,  что  мы
вскрыли  механизм  пересчета  на  дворо¬
вую  выть  на  примере  итоговой  записи.
На  самом  деле  писец  считал  все  по  де¬
ревням,  а  итог  получал  как  сумму.  Воз¬
можно,  он  ошибся  при  подсчете,  так  как
и  определенное  им  число  вытей  «за  указ¬
ным  числом»  —  «12  вытей  и  с  пол-пол-
третью  выти  и  с  полутретником  паш¬
ни»  —  соответствует  не  169  четям
с  третником,  а  169.260  чети.  Погреш¬
ность  в  таком  случае  снижается  до
0.078.
 См.  фрагмент  итоговой  записи  по  Шуй¬
скому  погосту.
 Об 	этом  же  свидетельствует  следующее
наблюдение.  Составляя  книгу,  Никита
Панин,  очевидно,  еще  не  знал,  как  име¬
новать  пашню,  выбывшую  из  тягла  по¬
сле  пересчета  на  15-дворную  выть.
При  описании  черных  земель  он  называ¬
ет  ее  в  итогах  «пашней  паханой,  что  за
указным  числом  осталось»,  «достальной
пашней,  что  у  живущих  вытей  осталось»,
а  при  деревнях  просто  —  «оброчной
пашней».  Термин  «перехожая»  появляет¬
ся  позднее  —  в  платежницах,  составле¬
ние  которых  С.  Б.  Веселовский  датиро¬
вал  1632—1633  гг.  В  них  и  Панин,
и  Долгоруков  употребляют  этот  термин
в  отношении  как  черных,  так  и  монас¬
тырских  земель.  Но  и  во  второй  части
книги  I,  описывающей  церковные  вот¬
чинные  земли,  и  в  опубликованной  час¬
ти  книги  II  пашня  этого  вида  также  име¬
нуется  «перехожей».  Впредь  считаем  це¬
лесообразным  употребление  именно
этого  термина  для  обозначения  пашни,
оставшейся  за  тяглыми  вытями.
 Понять  особенность  формуляра  можно
лишь  по  записи  вытей.  Если  же  посчи¬
тать  всю  пашню  паханую  живущей,  что
синонимично  понятию  тяглой,  то  полу¬
чится,  что  доля  тяглой  пашни  у  крестьян
Шуйского  погоста  составляла  46.3  %
и  преобладала  над  другими  ее  видами,
а  вместе  с  оброчной  пашней  (то  есть
«перехожей»)  достигала  63.4  %  и  значи¬
тельно  преобладала  над  перелогом  и  лес¬
ными  порослями.  Отсюда  вывод:  «Ко  вре¬
мени  составления  писцовых  книг  136
и  137  гг.  Карелия  в  значительной  мере
оправилась  от  потрясений,  вызвавших
разорение  и  опустошение  этой  области  в
конце  XVI  и  в  начале  XVII  века».  Отсюда

Как  говорилось  выше,  формуляр  платежницы  с  книги  Ивана  Долгорукова
содержит  те  же  показатели  (за  исключением  количества  крестьянских  дворов,
которое  в  таком  случае  не  пришлось  бы  восстанавливать).  Результаты  аналогич¬
ных  вычислений  по  платежнице  с  книги  II  представлены  в  таблице  (с.  60—61):
 Содержащиеся  в  платежнице  сведения
 Погост
 Вытиа
 Качество
 земли6
 Бобыль-
ские  дворы
 Водлозерский
 в
 выти  тяглые
 6.125  +(0.114)
 д.
 выти  на  оброке
 3.084
 выти  впусте
 23.458
 Пудожский
 8
 выти  тяглые
 31.605  +(0.063)
 с.
 выти  на  оброке
 19.105  +(0.042)
 выти  впусте
 84.105  +(0.084)
 Шалъский
 8
 выти  тяглые
 5.333
 с.
 выти  на  оброке
 7.167  +(0.084)
 выти  впусте
 9.958  +(0.105)
 Андомский
 54
 выти  тяглые
 27.188  +(0.157)
 с.
 выти  на  оброке
 37.230  +(0.239)
 выти  впусте
 98.375  +(0.063)
 Вытегорский
 20
 выти  тяглые
 15.792  +(0.125)
 X.
 выти  на  оброке
 22.958  +(0.500)
 выти  впусте
 57.875
 Мегорский
 10
 выти  тяглые
 27.458  +(0.125)
 с.
 выти  на  оброке
 7.833  +(0.188)
 выти  впусте
 20.916
 выти  тяглые
 —
 X.
 —
 выти  на  оброке
 3.427
 выти  впусте
 34.844  +(0.043)
 Оилтинский
 5
 выти  тяглые
 21.125  +(0.114)
 д.
 выти  на  оброке
 36.667  +(0.479)
 выти  впусте
 60.709  +(0.084)
 Шимозерская  вол.
 3
 выти  тяглые
 5.396  +(0.043)
 д.
 выти  на  оброке
 5.917  +(0.116)
 выти  впусте
 54.979
 Веницкий
 4
 выти  тяглые
 17.730  +(0.063)
 с.
 выти  на  оброке
 20.167  +(0.303)
 выти  впусте
 56.396  +(0.032)
 Остречинский
 18
 выти  тяглые
 16.396  +(0.043)
 д.
 выти  на  оброке
 23.063  +(0.303)
 выти  впусте
 31.125  +(0.188)
 Важенский
 38
 выти  тяглые
 35.000
 д.
 выти  на  оброке
 42.480  +(0.084)
 выти  впусте
 64.458  +(0.063)
 Святозерская  вол.
 7
 выти  тяглые
 4.792  +(0.114)
 д.
 выти  на  оброке
 4.124  +(0.136)
 выти  впусте
 3.500  +(0.167)

У  нас  имеется  возможность  убедиться  в  правомерности  наших
подсчетов  на  примере  восстановленного  количества  дворов.
В  переписной  книге  1678  г.  И.  А.  и  И.  Н.  Аничковых  и  подья¬
чего  Ивана  Венякова  приведены  в  качестве  приправочных
 Восстановленные  сведения
 Пашня  в
 Кресть¬
 Всего
 четвертях
 янские
 дворов
 дворы
 92
 98
 пашня  тяглая
 73.614
 пашня  на  оброке
 37.008
 пашня  впусте
 281.496
 474
 482
 пашня  тяглая
 442.533
 пашня  на  оброке
 267.512
 пашня  впусте
 1177.554
 80
 88
 пашня  тяглая
 74.662
 пашня  на  оброке
 100.422
 пашня  впусте
 139.517
 408
 462
 пашня  тяглая
 380.789
 пашня  на  оброке
 521.459
 пашня  впусте
 1377.313
 237
 257
 пашня  тяглая
 252.797
 пашня  на  оброке
 367.828
 пашня  впусте
 926.000
 412
 422
 выти  тяглые
 384.537г
 выти  на  оброке
 164.682г
 выти  впусте
 850.378г
 пашня  тяглая
 —
 пашня  на  оброке
 —
 пашня  впусте
 —
 317
 322
 пашня  тяглая
 253.614
 пашня  на  оброке
 440.483
 пашня  впусте
 728.592
 81
 84
 пашня  тяглая
 64.795
 пашня  на  оброке
 71.120
 пашня  впусте
 659.748
 266
 270
 пашня  тяглая
 248.283
 пашня  на  оброке
 282.641
 пашня  впусте
 789.576
 246
 264
 пашня  тяглая
 196.795
 пашня  на  оброке
 277.059
 пашня  впусте
 373.688
 597
 642
 пашня  тяглая
 477.618д
 пашня  на  оброке
 559.480
 пашня  впусте
 815.726
 пашня  тяглая
 —
 пашня  на  оброке
 —
 пашня  впусте
 —
 Число  крестьян¬
ских  дворов  по
приправочным
данным  книги
1678  г*
 92
 471
 80
 Таблица.
 Восстановление
итоговых  сведений  о
пашне  (в  четвертях
в  одном  поле)  и  коли¬
честве  крестьянских
дворов  несохранив-
шейся  писцовой
книги  Ивана  Долгору¬
кова  и  подьячего
Постника  Ракова
1628—1631  гг.
 405
235
 406
 313
 81
 265
 241
 и  преувеличение  интенсивности  процес¬
са  заселения  и  разработки  пустых  земель
вплоть  до  замечания  о  наблюдавшейся
земельной  тесноте  (Мюллер  Р.  Б.  Очер¬
ки  по  истории  Карелии...  С.  103—106).
Этот  вывод  распространялся  на  всю
Карелию.  Тогда  как  в  действительности
доля  живущей  пашни  (тяглой  и  «перехо¬
жей»  вместе,  хотя  «перехожую»  пашню
«за  указным  числом»  можно  считать  жи¬
вущей  в  значительной  мере  условно)  на
черных  землях  Заонежских  погостов  ед¬
ва  достигала  45  %,  а  на  монастырских
составляла  47  %,  то  есть  преобладала
«старая  пустота».
 5*  Важной  и  чрезвычайно  ценной  особен¬
ностью  платежницы  с  книги  II  является
то,  что  писец  выделил  бобыльские  дво¬
ры  работных  людей,  живших  в  дерев¬
нях,  и  дворы  промышленных  бобылей,
которые  жили  на  погосте.  И  оброком
бобыльские  дворы  были  обложены  в  за¬
висимости  от  состоятельности.  Самый
маленький  оброк  платили  работные  лю¬
ди  —  2  алтына  с  двора,  оброк  промыш¬
ленных  бобылей  мог  быть  самым  раз¬
ным,  некоторые  платили  больше  рубля.
а  В  скобках  показаны  остатки  четвертной
пашни,  не  вошедшие  в  вытный  счет.
 6  Д.  —  добрая  (12  четвертей),  с.  —
средняя  (14),  х.  —  худая  (16).
в  Переписчики  в  1678  г.  использовали  в
качестве  приправочных  сведения  из  пис¬
цовой  книги  Ивана  Долгорукова  1628—
1631  гг.
 г  Объединены  восстановленные  данные
по  средней  и  худой  пашне.
д  Вместе  со  Святозерской  волостью.

63
 62
 данные  по  числу  дворов  не  из  письма  1646  г.,  а  из  книг  Никиты  Панина  и  Ивана
Долгорукова  1628—1631  гг.60  Включение  их  в  таблицу  позволяет  убедиться,
что  погрешность  невелика.  Соответственно,  и  правомерность  восстановления
данных  о  пашне  не  вызывает  сомнений.
 1 	Российский  государственный  архив  древних  актов  (далее  —  РГАДА),  фонд  137  («Боярские
и  городовые  книги»  —  имеется  опись  фонда  и  исчерпывающая  межфондовая  опись  «Кни¬
ги  московских  приказов  в  фондах  РГАДА.  1495—1718  гг.»  М.,  1972).  См.  также  фонды
141  и  159  («Приказные  дела  старых  лет»  и  «Приказные  дела  новой  разборки»  —  описи  этих
фондов  в  последние  годы  упорядочены  и  систематизированы).  Архив  Санкт-
Петербургского  филиала  Института  Российской  истории  Российской  академии  наук
(далее  —  Архив  СПб.  ФИРИ  РАН),  фонд  98  («Олонецкая  воеводская  изба»  —  имеется
только  хронологическая  опись).  Научный  архив  Карельского  научного  центра  Российской
академии  наук  (далее  —  Архив  КНЦ  РАН),  разряд  1  (Коллекция  книг  и  актов,  условно
именуемая  «Архивом  Шуерецкой  волости»,  —  не  описана).  Отдел  рукописей  Государствен¬
ной  публичной  библиотеки  им.  М.  Е.  Салтыкова-Щедрина.
 2 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере  в  XVII  веке.  М.,  1909.  Т.  I;
1912.  Т.  II;  Островская  М.  А.  Земельный  быт  сельского  населения  Русского  Севера  в  XVI—
XVIII  веках.  СПб.,  1913;  Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо:  Исследование  по  истории
кадастра  и  посошного  обложения  Московского  государства.  М.,  1915.  Т.  I;  1916.  Т.  II.
 3 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере  в  XVII  веке.  Т.  I.  Прил.  I.
С.  3—8.
 4 	Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра  и  прямого  обложения  в  Москов¬
ском  государстве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  II,  вып.  1.  №  25,  29,  79,  96—98.
 5 	Старостина  Т.  В.  Борьба  крестьян  Карелии  против  феодального  гнета  в  70-е  годы
XVII  в.:  (Массовые  волнения  в  Заонежских  и  Лопских  погостах.  Восстание  Толвуйского
погоста  в  1678  г.)  //  Учен.  зап.  ПГУ.  1958.  Т.  7,  вып.  1.  Ист.  и  филол.  науки.  С.  42.
 6 	См.:  Петров  К.  М.  Указатель  к  «Олонецким  губернским  ведомостям»  (1838—1870  гг.).
Петрозаводск,  1871;  Благовещенский  С.  И.  Указатель  к  «Олонецким  губернским  ведомо¬
стям»  за  1901—1905  гг.  Петрозаводск,  1908;  Благовещенский  И.  И.  Ученые  исследова¬
ния  в  Олонецкой  губернии  //  Олонецкий  сборник:  Материалы  для  истории,  географии,
статистики  и  этнографии  Карелии.  Петрозаводск,  1902.  Вып.  4.  С.  181—197.
 7 	ПКОП.
 8 	Крепостная  мануфактура  в  России.  Ч.  II:  Олонецкие  медные  и  железные  заводы.  Л.,  1931.
 9 	Коваленко  Г.  М.  Первые  металлургические  заводы  в  Карелии  (1670—1703).  Л.,  1979.
С.  5—9.
 10 	Карельская  деревня  в  XVII  веке:  Сборник  документов  /  Сост.  Р.  Б.  Мюллер;  Под  ред.
А.  И.  Андреева.  Петрозаводск,  1941.
 11 	В  1946—1949  гг.  —  Институт  истории,  языка  и  литературы  Карело-Финской  научно-
исследовательской  базы  АН  СССР.
 12 	Архив  КНЦ  РАН,  ф.  1,  оп.  41,  д.  43.
 13 	ИК,  I;  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  historiasta  1500-  ja
1600-Iuvuilta.  T.  II:  Поземельная  книга  Кексгольмского  лена  1637  г.  /  Ред.:  К.  Катаяла,
С.  Хирвонен.  Йоэнсуу,  1991  (далее  —  ИК,  II);  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  докумен¬
тах:  Asiakirjoja  Karjalan  historiasta  1500-  ja  1600-Iuvuilta.  T.  Ill  /  Ред.  И.  Чернякова,
К.  Катаяла.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,  1993  (далее  —  ИК,  III).
 14 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  в  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  5—9.
 15 	Там  же.  С.  10.
 16 	Старостина  Т.  В.  Волнения  крестьян  Толвуйского  погоста  в  XVII  в.  (до  конца  60-х  гг.)  //
Вопросы  истории.  Петрозаводск,  1961.  Вып.  1.  С.  139.

17 	РГАДА,  ф.  350,  кн.  2541  (переписная  книга  черных  волостей);  ф.  1209,
кн.  1137  (переписная  книга  монастырских  вотчин).  —  В  настоящее
время  эти  части  воссоединены  под  шифром:  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  1  и  2.
 18 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки  Заонежья  XVI—
XVII  вв.:  Из  истории  сельских  поселений.  М.,  1961.  С.  28.
 19 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения  Западно¬
го  Поморья  в  XVI—XVIII  веках.  М.,  1974.  С.  16.
 20 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение  от
Смутного  времени  до  конца  Петровских  реформ.  Л.,  1986.
 21 	Там  же.  С.  105,  111.
 22 	Там  же.  С.  105,  112.
 23 	Там  же.  С.  11,  23.
 24 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  8;  Витое  М.  В.,
Власова  И.  В.  География  сельского  расселения...  С.  14.
 25 	Акты  писцового  дела.  С.  58—61.
 26 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8551.
 27 	Там  же,  кн.  8554.
 28 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  101.
 29 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308.
 30 	Там  же,  кн.  1137,  ч.  1  и  2.
 31 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  132,  оп.  2,  кн.  279.
 32 	Там  же,  кн.  292.
 33 	Там  же,  ф.  98,  карт.  I—XX.
 34 	В  отечественной  историографии  накоплен  определенный  опыт  рекон¬
струкции  утраченных  описаний:  Ивина  Л.  И.  Опыт  ретроспективного
изучения  писцовых  книг  20—30-х  годов  XVII  в.  как  источника  по  исто¬
рической  географии  (на  материалах  Угличской  земли)  //  Вспомо¬
гательные  исторические  дисциплины.  Л.,  1982.  XIII.  С.  193—209
(далее  —  ВИД);  Павлов  А.  П.  Опыт  ретроспективного  изучения  писцо¬
вых  книг  (на  примере  писцовой  книги  Старицкого  уезда  1624—
1626  гг.)  //  Там  же.  1985.  XVII.  С.  100—120;  Воскобойникова  Н.  П.
Писцовая  книга  Яренского  уезда  1628—1629  гг.:  (Отрывки.
Реконструкция)  //  Документы  по  истории  народа  Коми:  Писцовая  и  пе¬
реписные  книги  Яренского  уезда  XVII  в.  Сыктывкар,  1985.  С.  9—29.
 35 	Лаппо-Данилевский  А.  С.  Организация  прямого  обложения  в  Москов¬
ском  государстве  со  времени  Смуты  до  эпохи  преобразований.  СПб.,
1890;  Милюков  П.  Н.  Спорные  вопросы  финансовой  истории  Москов¬
ского  государства:  Рец.  на  соч.  А.  С.  Лаппо-Данилевского  «Организа¬
ция  прямого  обложения  в  Московском  государстве».  СПб.,  1892;
Готье  Ю.  В.  Замосковный  край  в  XVII  в.:  Опыт  исследования  по
истории  экономического  быта  Московской  Руси.  М.,  1906;  Веселов¬
ский  С.  Б.  Сошное  письмо;  Милов  Л.  В.  Методологические  проблемы
источниковедения  писцовых  книг:  (О  концепции  С.  Б.  Веселовского)  //
История  СССР.  1978.  №  2.  С.  127—142.
 36 	Милов  Л.  В.,  Булгаков  М.  Б.,  Гарскова  И.  М.  Тенденции  аграрного
развития  России  первой  половины  XVII  столетия:  Историография,
компьютер  и  методы  исследования.  М.,  1986.  С.  156.
 37 	Гарскова  И.  М.  Количественные  методы  в  изучении  писцовых  книг  как
источника  по  аграрной  истории  России  первой  половины  XVII  века:
Автореф.  дис.  ...  канд.  ист.  наук.  М.,  1985.  С.  9,  10.
 38 	Шапиро  А.  Л.  Живущая  четверть  и  живущая  выть  //  ВИД.  Л.,  1988.
XIX.  С.  94—117;  Чернякова  И.  А.  Землепользование  в  Обонежской
пятине:  Заонежские  погосты  //  Аграрная  история  Северо-Запада

России  XVII  века:  (Население,  землевладение,  землепользование).  Л.,  1989.  С.  140—150
(далее  —  АИСЗР,  IV).
 39 	Милов  Л.  В.,  Булгаков  М.  Б.,  Гарскова  И.  М.  Тенденции  аграрного  развития  России...
С.  111—155.
 40 	Милов  Л.  В.,  Булгаков  М.  Б.,  Гарскова  И.  М.  К  проблеме  классификации  писцовых  книг
20—40-х  годов  XVII  в.  (источниковедческий  и  методический  аспекты)  //  XXI  сессия  Все¬
союзно.  о  симпозиума  по  изучению  проблем  аграрной  истории:  Тезисы  докладов
и  сообщений.  Казань,  22—25  октября  1986  г.  М.,  1986.  С.  211—213.
 41 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо.  Т.  II.  С.  475.
 42 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  79—81.
 43 	РТА  ДА,  ф.  1209,  кн.  308,  л.  719об.
 44 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  170—178.
 45 	Там  же.  С.  170,  171.
 46 	Там 	же. 	С. 	171.
 47 	Там 	же. 	С. 	172—176.
 48 	Там 	же. 	С. 	176.
 49 	Там 	же. 	С. 	178.
 50 	Там 	же.
 51 	Милов  Л.  В.,  Булгаков  М.  Б.,  Гарскова  И.  М.  Тенденции  аграрного  развития  России...
С.  96—98.
 52 	Там  же.  С.  96.
 53 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  213.
 54 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо.  Т.  II.  С.  475.
 55 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,  л.  748об.,  749.
 56 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  213—220  («Платежница  половины  Заонежских
погостов  с  писцовых  книг  Н.  Панина  и  подьячего  С.  Копылова  136—137  гг.»);  С.  221—
229  («Платежница  черных  погостов  Водлозерского  и  Оштинского  станов  Заонежья
с  писцовых  книг  князя  Ивана  Долгорукаго  и  подьячаго  Постника  Ракова  136—
137  гг.»).  —  Там  же  опубликована  под  №  98  платежница  митрополичьих  и  монастырских
земель.
 57 	Олонецкие  губернские  ведомости.  Часть  неофициальная.  1850.  №  12—49  (далее  —  ОГВ).
 58 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,  л.  227—228.
 59 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  215.
 60 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  2,  л.  427об.

ы
 i  mam
 b

ОЛОНЕЦКИМ  КРАН
 В  СИСТЕМЕ  ФЕОДАЛЬНОГО  ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ
 О  черносошном  статусе  основной  массы  земель  Заонежских  погостов.  —
Структура  землевладения  в  Заонежских  погостах
в  XVII  веке.
 О  черносошном  статусе  основной  массы  земель
Заонежских  погостов
 В  русской  и  советской  историографии  до  недавнего  времени  земли  Заонежских
погостов,  за  исключением  вкраплений  монастырского  и  очень  незначительного
поместного  землевладения,  традиционно  относились  к  черным.  Старейшая
исследовательница  истории  Карелии  Р.  Б.  Мюллер  отмечала,  что  в  1563  г.
погосты  оставались  «районом  черного  (оброчного  и  дворцового)  и  церковного
землевладения»  и  что  к  1582  г.  «часть  оброчных  земель  Олонецкого  погоста
была  приписана  ко  Дворцу»3.  Р.  Б.  Мюллер  исходила  из  того  общего
положения,  что  «черными  назывались  земли,  обложенные  государственными
податями  и  повинностями  (тяглом)»,  в  противоположность  белым,
освобожденным  от  тягла.  В  ее  работах  вопрос  о  долевом  соотношении  оброч¬
ных  и  дворцовых  земель  в  Заонежье  детально  не  рассматривался.  Но  можно
думать,  что  долю  дворцовых  волостей  здесь  в  XVI  веке  она  не  считает
значительной,  так  как  ни  в  одной  таблице  они  не  вычленены  из  «оброчных»4.
 аонежские  погосты  в  XVII  веке  —  так
же,  как  в  конце  XV  и  в  XVI  веке  —
остаются  районом  черного  и  монас¬
тырского  землевладения.  Поместья
здесь  единичны.  Существовавших  еще
в  XVI  веке  своеземческих  хозяйств
больше  нет.  Появилась  неизвестная
ранее  форма  владения  крестьянина
землей  на  обельном  праве,  то  есть
с  вечным  освобождением  от  платежа
податей  и  несения  повинностей1.
 Однако  прежде  чем  обратиться  к  рас¬
смотрению  структуры  землевладения
в  регионе  и  изменений  в  ней  по  срав¬
нению  с  предшествующим  периодом,
детально  изученным  Р.  Б.  Мюллер2,
следует  остановиться  на  спорном
с  недавнего  времени  вопросе  о  том,
дворцовыми  или  черносошными  были
крестьяне  Заонежских  погостов  в  XVII
веке.  Поскольку  в  известных  нам
работах  вопрос  этот  изложен  недо¬
статочно  четко,  рассмотрим  его  по
возможности  подробно.

М.  М.  Богословский  также  не  считал  различия  в  положении
черносошных  и  дворцовых  крестьян  значительными,  хотя
и  обратил  внимание  на  изменение  статуса  Кижского  погоста:
«...ко  Дворцу  был,  по-видимому,  приписан  погост  Кижский.
Но  уже  писцовая  книга  1582  г.  говорит  о  нем  как  о  “черных
волостях,  что  были  дворцовыя  волости  и  Конюшеннаго  пути”».
Далее  он  замечает:  «В  переписной  книге  1646—1647  гг...
деревни  этого  погоста,  очевидно,  по  старой  памяти  названы
«дворцовыми»,  но  в  общем  итоге  книги  оне  слиты  совершенно
с  черными  деревнями»5.  Итак,  если  упоминаются  конкретные
дворцовые  волости,  то  лишь  в  двух  —  Олонецком  и  Кижском  —
погостах,  при  этом  в  рамках  XVI  века.
 Не  так  давно  прозвучало  другое  мнение.  В.  М.  Воробьев
и  А.  Я.  Дегтярев,  также  исходя  из  тезиса  о  незначительности
различий  в  положении  черносошных  оброчных  и  дворцовых
крестьян,  относят  все  Заонежские  погосты  к  фонду  дворцового
землевладения,  причем  считают  их  районом  его  «наибольшей
концентрации»*6.
 Прежде  всего  следует  определить,  что  мы  понимаем  под  двор¬
цовыми  землями.  Если  это  домениальный  фонд  владельческих
земель  великого  князя,  что  единственно  правильно  с  нашей
точки  зрения,  ибо  в  противном  случае  неизбежно  смешение
понятий,  то  такое  отнесение  кажется  нам  неправомерным.
По  переписной  книге  1678  г.  на  черных  землях  Заонежских
погостов  более  8  тысяч  дворов.  Будучи  причисленными
исследователями  к  дворцовому  фонду,  они  существенно
увеличивают  удельный  вес  земель  великого  князя  в  общей
структуре  русского  феодального  землевладения,  тем  самым
искажая  ее**7.
 Следует,  однако,  иметь  в  виду,  что  источники  XVI  —  начала  XVII
века  употребляют  термин  «дворцовые»  в  более  широком
значении.  Многочисленные  конфискации  родовых  светских
 вотчин,  отписки  «на  государя»  монастырских  земель  пополняли
именно  этот  фонд.  Допустимо,  что  в  связи  с  ломкой  новгород¬
ского  землевладения  и  Заонежские  погосты  могли  именоваться
дворцовыми.  В  литературе  отмечено,  что  двор¬
цовые  земли  не  были  однородны,  что  одни  из
них  «были  сходны  с  владельческими  имениями,
другие...  сближались  с  черносошными  землями»
и  что  иногда  «от  дворцовых  владений  отделялись
так  называемые  “государевы  оброчные  земли”»8.
 Целесообразно  проследить,  как  определяют
принадлежность  нецерковных  и  непоместных
земель  в  районе  источники  XVII  века.  О  писцо¬
вой  книге  Петра  Воейкова  и  Ивана  Льговского
1616—1619  гг.,  собственно  и  введшей  опреде¬
ление  «дворцовые»  в  исторический  обиход  по
отношению  ко  всему  району  в  целом,  мы  уже
говорили.  Писцовая  книга  Никиты  Панина
 Заметим,  что,  говоря  о  структуре  фео¬
дального  землевладения  Заонежских
погостов  в  середине  XVII  века,  авторы
находят  здесь  и  черные,  и  дворцовые
земли,  причем  первые  значительно  пре¬
обладают,  составляя  56.2  %  (на  двор¬
цовые  приходится  9.6  %  —  с.  105,
табл.  47).  Но  к  концу  1670-х  гг.  здесь,
по  их  мнению,  черных  земель  уже  нет:
75.9  %  дворов  отнесено  к  дворцовым
землям  (с.  111,  табл.  52).
 Всего  на  землях  новгородских  пятин  ис¬
следователи  насчитали  11635  дворов  по
категории  дворцового  землевладения.
Следовательно,  в  Заонежье  должно  бы¬
ло  находиться  71.6  %  этого  фонда.

69
 66
 и  Семена  Копылова  1628—1631  гг.,  приправочным  письмом  для  которой  по¬
служило  упомянутое  описание,  в  заглавии  своем  также  именует  погосты
дворцовыми,  та  же  фраза  о  дворцовых  деревнях  и  починках  предваряет
описание  земель  в  Шуйском,  Кижском  и  Толвуйском  погостах.  Приступая  же
к  описанию  Шунгского  погоста,  «что  был  в  вотчине  за  осадное  от  немец  сиденье
за  Тифиным  монастырем,  а  ныне  за  государем...  по-прежнему»,  писец  записыва¬
ет:  «...деревни,  и  пустоши,  и  селища,  и  займища  тяглые».  Так  же  он  поступает,
начиная  описание  Выгозерского  погоста,  «что  отписано  на  государя...
у  толвуйского  попа  Ермолая»,  и  называет  их  «деревни  и  пустоши  тяглые»9.
 Таким  образом,  в  обоих  случаях,  когда  писец  не  смог  опереться  на  текст
приправочной  книги,  он  определил  статус  описываемых  земель,  не  употребив
термина  «дворцовые».  Можно  предположить,  что  в  других  случаях  он  просто
переписал  формулировки  приправочного  письма.
 Современные  писцовым  книгам  1616—1619  гг.  и  1628—1631  гг.  материалы
приказного  делопроизводства  не  употребляют  термин  «дворцовые»  по
отношению  к  району  Заонежских  погостов*.
 В  уже  упоминавшемся  нами  фрагменте  какого-то  документа,  по  всей  вероятно¬
сти,  ошибочно  включенном  в  «Доклад  из  Новгородской  чети...»,  сведениям
о  сошном  письме  предпослана  фраза:  «Выписано  Новгородского  уезда  Заонеж¬
ских  черных  волостей  ис  писцовых  книг  Петра  Воейкова  да  диака  Ивана
Льговского»10.  Платежницы  Заонежских  погостов  с  писцовых  книг  Никиты
Панина  и  Семена  Копылова  и  с  писцовых  книг  Ивана  Долгорукова  и  Постника
Ракова  определяют  земли  здесь  как  «государевы»,  причем  вторая  из  них
озаглавлена  «Платежница  черных  погостов  Водлозерского  и  Оштинского  ста¬
нов  Заонежья...»11.  Приходная  книга  Новгородской  четверти  1616—1620  гг.
именует  земли  в  Заонежских  погостах  черными12.
 Переписная  книга  1646  г.  в  оглавлении  называет  деревни  в  Заонежских  погос¬
тах  государевыми  черными,  в  начале  описания  каждого  погоста  —  государевы¬
ми  живущими  или  просто  живущими13.  Приведенный  в  конце  перечень
запустений  озаглавлен  «...в  тех  же  в  Заонежских  погостах  в  государевых
черных  волостях  и  в  деревнях...  пустых  деревень  и  дворов  крестьянских...»14.
Как  видим,  термин  «государевы»  сочетается  с  термином  «черные».
 Наконец,  в  переписной  книге  1678  г.,  начало  которой  не  дошло  до  наших  дней,
в  итоговой  записи  читаем:  «И  всего  в  Олонецком  уезде  в  государевых  [царе]вых
и  великого  князя  Феодора  Алексеевича...  [в  з]аонежских  в  черных  волостях...»
(рис.  4.1).
 Полагая  неверным  определять  Заонежские  погосты  как  район  дворцового
землевладения,  не  могу  не  заметить,  что  в  исследовании  В.  М.  Воробьева
и  А.  Я.  Дегтярева  итоговая  запись  переписной  книги  1678  г.  —  «И  всего  в  Оло¬
нецком  уезде  в  государевых  [царе]вых  и  великого  князя  Феодора  Алексеевича...
[в  з]аонежских  в  черных  волостях...»  —  опубликована  с  прочтением  вместо
«царевых»  «дворцовых»15.  Следует  учесть,  что  книга  была  подвергнута
реставрации  и  два  первых  слога  слова,  прочтение  которого  проблематично,
утрачены  вместе  с  правым  верхним  углом  листа  и  частью  левого  поля.  Они
могут  быть  восстановлены  лишь  по  смыслу  и  приблизительному  количеству
могущих  поместиться  букв  (общая  ширина  расположения  текста  на  листе
хорошо  видна  и  равна  14.5  см).  Слово  было  написано  в  конце  первой  сверху
строки  и  в  начале  следующей.

Полагаю,  что  следует  читать  «царевых».  Во-первых,  это  слово
более  логично  вписывается  в  известный  титул  великого  князя,
а  во-вторых,  четыре  буквы  первого  слога  в  слове  «дворцовых»
не  поместились  бы  в  оставшейся  части  строки.  Их  написание  на
этом  же  листе  (в  пятой  строке  сверху)  заняло  15  мм,  в  конце  же
верхней  строки  остается  всего  8  мм.  На  слог  «ре»  во  второй
строке  также  остается  8  мм.
 С.  Б.  Веселовский  изучил  отличия  черных  и  дворцовых  крестьян
в  важнейших,  определяющих  аспектах  и  выяснил  следующее:  во-
первых,  доходы  с  черных  крестьян  шли  в  общегосударственную
казну,  а  доходы  с  дворцовых  —  на  дворцовый  обиход;  во-вторых,
черные  крестьяне  находились  в  ведомстве  четвертей,  дворцовы¬
ми  ведал  Приказ  Большого  дворца;  в-третьих,  черными  кресть¬
янами  управляли  местные  воеводы,  дворцовыми  управлял  и  судил
их  приказчик,  подчинявшийся  Приказу  Большого  дворца;  в-чет¬
вертых,  тягло  черных  крестьян  состояло  из  обро¬
ков,  податей  и  повинностей  (ямские  подможные
и  прогонные  деньги,  городовая  и  мостовая
поделки),  тягло  дворцовых  —  преимущественно
из  натуральных  платежей,  они  не  платили  боль¬
ших  ямских  денег,  не  несли  губной  повинности16.
 В  XVI  и  в  начале  XVII  века  Заонежские  погосты
были  подчинены  Новгороду.  Попытки  ввести
воеводское  управление,  предпринимавшиеся
несколько  раз  в  течение  первой  половины  XVII
столетия  (в  1614,  1626,  1630,  1636,  1642  и
1646  гг.)17,  терпели  неудачу  из-за  противодейст¬
вия  местного  населения18.  Затем,  с  учреждением
в  1649  г.  во  вновь  построенном  городе-крепости
Олонце  воеводской  избы,  сюда  регулярно  назна¬
чались  воеводы  и  дьяки.  Подчиненные  Новгород¬
ской  четверти,  они  постоянно  вели  переписку
с  приказом,  о  чем  свидетельствуют  многочислен¬
ные  документы  Олонецкой  воеводской  избы**.
 Рис.  4.1.
 Фрагмент  итоговой
записи  переписной
книги  Заонежских
погостов  1678  г.
 Исключение  составляет  лишь  наказ  нов¬
городских  воевод  приказчику  Нехоро¬
шему  Вельяшеву,  датированный  12  но¬
ября  1612  г.  (ДАИ.  СПб..  1846.  Т.  1.
№  167).
 В  Новгородской  четверти  ответственны¬
ми  за  управление  Заонежскими  погоста¬
ми  в  1640—1650-е  гг.  были  дьяки  Алмаз
Иванов,  Ондрей  Немиров,  Дмитрий  Кар¬
пов,  Иван  Патрикеев,  Иван  Плакидин.  Их
имена  фигурируют  во  фрагментарно
сохранившемся  списке  государственных
грамот,  полученных  в  избе  в  разные  годы
(Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  98,  карт.  III,
д.  18).  В  1670-е  гг.  Заонежскими  пого¬
стами  «ведали»  боярин  И.  М.  Милослав¬
ский,  окольничий  И.  И.  Чириков,  дьяки
думный  Аверкий  и  Яков  Кириловы,  Павел
Симонов,  Василий  Никитин.  Именно
перед  ними  предписывают  «объявитца»
посыльным  из  Олонца  самые  различные
документы  (Там  же,  карт.  IX,  д.  23  и  др.).

71
 70
 Анализ  податей  и  повинностей  заонежских  крестьян  на  протяжении  XVII  века
показывает,  что  в  соответствии  с  введением  на  черносошных  землях  в  конце  XV
века  взамен  всех  платежей  денежного  и  хлебного  оброка  поспом19  основным
податным  платежом  здесь  продолжали  оставаться  «деньги  за  посопной  хлеб»*.
 Необходимо  обратить  внимание  и  на  то,  что  А.  М.  Гневушев,  специально
занимавшийся  историей  архива  Новгородского  дворцового  приказа  XVII  века,
нигде  не  упоминает  о  Заонежских  погостах  как  о  дворцовых20.  Знаток
новгородских  древностей  Д.  Я.  Самоквасов,  опубликовавший  реестры
писцовых  книг,  хранившихся  в  этом  архиве,  также  не  называет  погосты
дворцовыми21.  Е.  И.  Индова,  которой  принадлежит  фундаментальное  исследо¬
вание  дворцового  хозяйства  России  в  первой  половине  XVIII  века,
не  перечисляет  Олонецкий  уезд  среди  тех  109,  где  были  дворцовые  владения22.
 Выше  было  показано,  как  в  писцовых  материалах  XVII  века  из  характеристики
землевладельческой  принадлежности  района  постепенно  исчезает  определение
«дворцовые».  Объяснимо  и  его  появление.
 Нет  сомнений,  что  писцы  Петр  Воейков  и  Иван  Льговский,  описывавшие
Заонежские  погосты  в  1616—1619  гг.,  называли  все  волости  дворцовыми  вслед
за  писцовой  книгой  Леонтия  Аксакова,  которой  они  пользовались  как  «припра¬
вочным  письмом»..  Начало  книги  Леонтия  Аксакова  не  сохранилось.  По  всей
вероятности,  в  ней  мы  нашли  бы  ответ  на  вопрос,  как  волости,  бывшие  в  1582  г.
«черными  оброчными»,  превратились  в  дворцовые.  Но  даже  та  информация,
которой  мы  располагаем,  позволяет  сделать  вполне  определенные  выводы.
 Чтобы  внести  полную  ясность  в  этот  вопрос,  необходимо  обратиться
к  писцовым  книгам  XVI  века.  Нас  будут  интересовать  терминологические
определения  статуса  района  и  подати.
 Ломка  новгородского  боярского  землевладения  в  Обонежье  привела
к  превращению  владельческих  крестьян  в  «государевых»23.  Вместо  старого
дохода,  шедшего  новгородским  боярам  в  виде  белок,  хлеба  издольем  и  поспом,
рыбы,  денег  и  мелкого  дохода  —  баранов,  овчин,  сыра,  масла,  хмеля,  они  стали
платить  денежный  оброк  в  казну  великого  князя*".  Первые  московские  писцы,
как  установила  Р.  Б.  Мюллер24,  не  изменили  даже  размер  крестьянских
повинностей,  они  «только  подсчитали  их  стоимость,  перевели  их  на  деньги»***.
 Еще  и  в  1563  г.  описание  велось  «по  волосткам  —  старым  боярщинам»  (напри¬
мер  «царя  великого  князя  волость  Марфинская  Исакова»)25.  По  владельческой
принадлежности  писцы  выделяют  в  Заонежских  погостах  деревни  оброчные  —
«царевы  великого  князя»,  «за  помещыки»,  «монастырские»,  «владычни»,  а  также
деревни  земцев  и  своеземцев.  «Выморные»  владения  становились  «царевыми
великого  князя»26.  Лишь  однажды  как  дворцовые  упомянуты  «в  Спаском  погосте
в  Кижах  царевых  великого  князя  крестьян...  в  Онеге  озери  ловли»  —  52  тони27.
 В  писцовой  книге  1582/83  г.  описание  ведется  уже  не  по  старым  боярщинам,
а,  как  заметила  Р.  Б.  Мюллер,  «по-видимому,  в  порядке  территориальной
последовательности  деревень».  «Здесь  впервые,  —  подчеркивает  она,  —  писец
называет  землю  «оброчной»,  «черной»  или  «черной  оброчной»,  причем  эти
термины  применяются  к  одним  и  тем  же  землям»28.  В  этой  же  книге  впервые
часть  Олонецкого  погоста  —  20  деревень  живущих  и  2  пустые  —  названа
дворцовой  волостью29.  Как  ясно  и  из  предыдущего  описания,  в  1563  г.  эти  22
деревни  («что  бывали  за  владыкою  и...  в  лете  7060-го  по  Цареве  государеве

великого  князя  грамоте  Иван  Ильич  Кренев  да  Степан
Микифоров  отписали  на  царя  государя  великого  князя,  а  в  тех
место  деревень  царь  и  великий  князь  пожаловал  дал  архиепис¬
копу  Пимину  в  Вотцкой  пятине  в  Тесове  100  обеж»)  отличались
по  составу  оброка  от  остальных  оброчных  земель,  хотя  и  не
были  выделены  писцом.  Кроме  обычного  денежного  оброка,
который  в  этом  случае  в  связи  с  недавней  отпиской
детализирован  («за  белку,  и  за  рыбную  ловлю...  и  за  масло,  и  за
сено,  и  за  тиунскую,  и  за  ключничю  пошлину,
что  владыка  прибавил  сверх  жаловальные
грамоты,  и  доходу,  и  за  обежную  дань»),  кресть¬
яне  платили  «дворетцкого  пошлин,  и  дьячие,
и  ключничи»,  да  сверх  того  хлеб  послом  (рожь
и  овес)30.  Отличие  сохраняется  и  в  1582  г.
 Крестьяне  дворцовой  волости  кроме  денежного
оброка  остальных  заонежских  волостей  платят
еще  и  посопный  хлеб31.
 Оброчные  деньги  в  1560-х  —  начале  1580-х  гг.
по-прежнему  собирались  в  «царя  и  великого
князя  казну».  С  отменой  системы  кормлений
в  1556—1561  гг.  оброк  включил  в  себя  и  бы¬
товавшие  в  первой  половине  XVI  века  в  За¬
онежских  погостах  либо  «волостелин  корм»,
либо  «доход  конюшево  новгородского»,  что
и  зафиксировала  книга  1563  г.  Этот  оброк  про¬
держался  до  1584  г.  Известно,  что  в  ходе  писцо¬
вых  описаний  начала  1580-х  гг.  была  введена
новая  окладная  единица  —  10-четвертная  обжа.
 Правительство  продолжает  начатую  еще  в  1560-
х  гг.  политику  унификации  мелких  окладных
единиц  по  образцу  проверенной  в  дворцовом
ведомстве  5-десятинной  (10-четвертной)  выти32.
 Понятно  и  введение  отдельного  подсчета  оброка
с  земли  жилой  и  пустой33.  В  условиях  нарастания
экономического  кризиса  правительство  стремит¬
ся  выяснить  реальные  размеры  запустения.
 Но  зачем  всего  лишь  через  год  после  письма
Андрея  Плещеева  предпринимается  новое  описа¬
ние  Заонежских  погостов?  Ответ  на  этот  вопрос
находим  в  ремарках  осуществлявших  писцовое
описание  региона  в  1616—1619  гг.  Петра
Воейкова  и  Ивана  Льговского.  Именно  в  ходе
составления  писцовых  книг  в  1584/85  г.  Леон¬
тием  Аксаковым  был  введен  термин  «дворцовые»
для  всех  заонежских  волостей,  заменен  обежный
оклад  на  вытный  и  установлен  новый  оброк34.
 По  книгам  1616—1619  гг.,  крестьяне
Заонежских  погостов  должны  были  пла¬
тить  «за  посопной  хлеб,  и  за  рыбные  лов¬
ли,  и  за  всякие  мелкие  доходы  по  10  руб¬
лей  с  выти»  (РГАДА,  ф.  1209,  on.  1,
кн.  8554,  л.  930об.,  932  и  др.).  По  пла-
тежницам  с  книг  1628—1631  гг.,  с  выти
платили  «за  посопной  хлеб  деньгами  по
рублю  за  четь»,  итого  12  руб.  (Акты  пис¬
цового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  213  и  др.).
В  1649  г.  крестьяне  одного  из  погос¬
тов  —  Шунгского  —  также  платили  «дан¬
ные  и  оброчные  деньги  и  с  порослых
пустых  земель,  и  з  бобыльских  дворов,
и  за  рыбную  ловлю,  и  с  мельницы...»
Добавились  еще  подати  «за  воеводцкие
доходы...  да  с  новоприбылых  участков»
(Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  I,
д.  33,  сст.  1—2).  В  1670-х  гг.  взимались
подати  деньгами  и  хлебом  —  рожью
и  овсом  (Там  же,  карт.  IX,  д.  48,  сст.  2,
3,  14,  15,  18).  В  1683  г.  собирали  как
«доимочные»  «данные  и  оброчные  день¬
ги,  ямские,  полоняничные,  избные,
за  палатное  строенье,  за  городовой  до-
имочный  лес  и  с  мельниц»  (Там  же,  д.  41,
сст.  1—4).  Тяжелым  бременем  ложилась
на  заонежских  крестьян  и  ямская  повин¬
ность.  Кроме  отправляемых  в  Новгород
ямских  денег,  собиравшихся  по  окладу,
крестьяне  были  обязаны  обеспечить
каждого  проезжавшего  подводой,  кор¬
мом  и  проводником  (Там  же,  д.  23,  сст.  5,
6;  д.  27,  сст.  1—4  и  др.;  д.  36,  сст.  8,  9).
В  период  действия  службы  пашенных
солдат  это  бремя  было  особенно  тяже¬
лым  из-за  необходимости  обеспечивать
и  провожать  бесчисленных  «сыщиков».
Крупнейшие  церковные  вотчины  —  нов¬
городского  владыки  в  Олонецком  погос¬
те  и  Вяжицкого  монастыря  в  Толвуй-
ском  —  не  были  конфискованы  прави¬
тельством  при  падении  новгородской
самостоятельности.
 Полагаю,  что  официальная  приписка  Заонеж¬
ских  погостов  в  1584/85  г.  ко  Дворцу  могла
быть  вызвана  двумя  обстоятельствами.
 Оброк  посельским  и  ключникам  остался
преимущественно  натуральным  и  состо¬
ял  из  белок,  хлеба  (ржи  и  овса  послом),
денег  и  овчин.

72
 Первое.  Тяжелейший  экономический  кризис,  развивавшийся  в  течение  послед¬
ней  трети  XVI  века  как  прямое  следствие  роста  тяжести  налогов,  усугубленный
мором,  голодом,  Ливонской  войной,  опричным  произволом  и  террором,  еще  не
был  преодолен.  В  то  же  время  запустение,  зафиксированное  в  Заонежских
погостах  писцовой  книгой  1582/83  г.,  хотя  и  было  значительным,  тем  не  менее
не  достигало  чудовищного  уровня  центральных  и  северо-западных  уездов.
 В  Шелонской  пятине  к  середине  1580-х  гг.  запустело  более  90  %  поселений35.
Писцовые  книги  1582—1583  гг.,  совпавшие  по  времени  с  концом  Ливонской
войны,  рисуют  картину  почти  полного  запустения  Деревской  пятины  —  здесь
осталось  менее  2  %  живущих  обеж36.  Лишь  13.6  %  поселений,  существовавших
в  середине  XVI  века,  уцелело  к  1580-м  гг.  в  Псковской  земле37.  Южная  часть
Обонежской  пятины,  в  конце  1560-х  гг.  пострадавшая  от  «поветрия  и  хлебного
недороду»,  а  в  начале  1580-х  гг.  пережившая  тяжелый  мор,  вступила  в  новое
столетие  в  состоянии  полной  разрухи  и  запустения.  А.  Я.  Дегтярев  приводит
данные  А.  М.  Шабановой:  в  1601  г.  в  16  погостах  по  Свири  и  Волхову  осталось
по  шесть  семей  на  погост,  а  8  погостов  стояли  совершенно  пустые38.
 В  Заонежских  же  погостах  к  80-м  гг.  XVI  века  запустело  только  около  50  %
дворов.  Более  того,  как  показал  проведенный  Р.  Б.  Мюллер  глубокий  сравни¬
тельный  анализ  писцовых  книг  1563  г.  и  1582/83  г.,  Заонежские  погосты
в  1560—1570-е  кризисные  годы  переживали  большой  хозяйственный  подъем,
сопровождавшийся  даже  приростом  населения.  Сумма  жилых  и  пустых  дворов
почти  на  всей  территории  превысила  число  дворов,  отмеченных  в  1563  г.,
особенно  велика  она  была  вдоль  восточного  берега  Онежского  озера.  Вывод
очевиден  —  «в  этот  район  в  первые  годы  кризиса  шел  значительный  приток
населения»39.  В  писцовой  книге  1582/83  г.  отразилось  не  только  опустошение,
но  и  начало  процесса  активного  восстановления  края:  повсеместно  крестьяне
«хоромы  ставят  после  войны  ново»  или  даже  уже  «дворы  поставили»40.
 Экономические  потенции  края,  несомненно  выделявшие  Заонежские  погосты
1580-х  гг.  на  фоне  повсеместной  разрухи,  и  подвигнули  цареву  администрацию
на  перечисление  земли  из  государственного  фонда  в  дворцовое  ведомство.
 Е.  И.  Индова,  опираясь  на  конкретные  исследования  А.  И.  Заозерского,
С.  В.  Бахрушина  и  Ю.  В.  Готье,  постоянно  подчеркивает  социальную  сущность
дворцового  землевладения  как  крупного  феодального  частновладельческого
хозяйства.  При  расширении  границ  владений  прежде  всего  принималась  во
внимание  хозяйственная  выгодность41.  Права  царя  давали  большую  свободу
действиям  вотчинника.  В  то  же  время  определенную  роль  в  принятии  решения
могло  сыграть  и  то  обстоятельство,  что  по  Плюсскому  перемирию  1583  г.
Корельский  уезд  и  западная  часть  Ижорской  земли  отошли  к  Швеции.
Олонецкий  край  стал  пограничной  территорией.
 Второе.  Заонежские  погосты  —  островок  относительного  благополучия  —
привлекли  интерес  администрации  в  первую  очередь  с  точки  зрения
государственной  казны.  Как  заметила  Р.  Б.  Мюллер,  оброк,  зафиксированный
писцовой  книгой  1582/83  г.,  «не  изменился  лишь  номинально»42.  С  1560-х  до
1580-х  гг.  цена  6-пудовой  четверти  ржи  возросла  в  2.5  раза,  следовательно,
во  столько  же  раз  упала  стоимость  денег.  Оброк  с  заонежских  крестьян,
взимаемый  деньгами,  соответственно  снизился.  Вздорожание  хлеба  сделало
невыгодным  денежный  оброк,  его  относительная  стоимость  упала.  Не  потому
ли  в  Заонежских  погостах  всего  через  год  после  описания  Андрея  Плещеева  —

по  писцовой  книге  Леонтия  Аксакова  —  вводится  новый
оброк  —  хлебный:  с  выти  по  6  четвертей  ржи,  по  10  четвертей
овса  и  лишь  с  доплатой  деньгами:  по  рублю  за  «мелкий  доход».
Обозначением  новой  владельческой  принадлежности  и  явилось
введение  характерной  для  дворцового  хозяйства  податной
единицы  —  выти,  ничего  не  изменявшее  по  существу,  так  как
здесь  только  что  в  ходе  писцового  описания  1582/83  г.  была
введена  унифицированная  10-четвертная  черносошная  обжа.
 Что  же  было  дальше?  Формальная  сторона  вопроса  о  налого¬
вой  политике  государства  в  этом  районе  в  конце  XVI  века
представляется  достаточно  ясной.  Анализ  содержания  следо¬
вавших  друг  за  другом  указов  позволяет  заметить,  что
ожидания  правительства,  по  всей  видимости,  не  оправдались.
Собрать  хлеб  без  недоимок  в  Заонежских  погостах  оказалось
невозможно.  Уже  в  следующем  1585/86  г.,  по  грамоте  за
приписью  дьяка  Елизара  Вылузгина,  велено  было  брать  за
посопный  хлеб  деньгами  по  установленным  расценкам.  Оброк
с  выти  стал  составлять  8  рублей.  Вскоре  последовал  новый
указ,  согласно  которому  во  всех  Заонежских  погостах  вводился
оброк  по  10  рублей  с  выти.  По  мнению  Р.  Б.  Мюллер,  «очень
существенно  то,  что  запустение  было  учтено  правительством
и  в  стремлении  удержать  оставшееся  население  оброк  стали
взыскивать  лишь  с  вытей  живущих»43.  Это  безусловно  так.
Необходимо  лишь  подчеркнуть  очевидную  вынужденность
налоговой  политики  правительства  в  1585—1590-х  гг.  относи¬
тельно  Заонежских  погостов.
 Однако  пик  кризиса  для  района  был  еще  впереди.  Он  пришелся
на  самый  конец  XVI  —  начало  XVII  века  и  был  в  значительной
степени  определен  пограничным  положением.  Набеги  инозем¬
цев,  а  затем  и  прямая  интервенция  шведов  наряду  с  «литвой»
и  «русскими  ворами  казаками»,  хозяйничавших  на  Новгородчине
в  первом  десятилетии  XVII  века,  привели  к  катастрофическому

запустению.  Еще  по  писцовой  книге  1616—1619  гг.,  когда  уже  был  очевиден
набирающий  силу  процесс  восстановления,  пустые  земли  в  отдельных  Заонеж-
ских  погостах  составляли  до  97  %,  а  живущие  нигде  не  превышали  пятой  части
освоенного  земельного  фонда.
 Следует  сказать  и  о  том,  что  причисление  Заонежских  погостов  к  дворцовому
ведомству  в  1584/85  г.  с  самого  начала  не  было  достаточно  определенным.
 Позволю  себе  небольшое  отступление.  В  книге  Петра  Воейкова  и  Ивана
Льговского  читаем:  «...да  в  том  же  в  Шуйском  погосте  по  прежним  по
Левонтьевым  книгам  Аксакова  с  товарыщи  93  году  в  волостке  в  Кондопоге
были  дворцовые  ж  деревни,  а  ныне  ими  владеют  Кижсково  погоста  из
новопоставленые  пустыни  Спасково  Преображенского  Вашеостровского
монастыря  черный  поп  Давыд  з  братьею...»44  Старцы  предъявили  писцам
документы  («по  чему  им  теми  деревнями  велено  владеть»)  —  государеву  грамоту
от  9  июля  99г.  (1591)  за  приписью  дьяка  Андрея  Щелкалова  и  ввозную
грамоту  новгородского  боярина  и  воеводы  князя  В.  Ф.  Скопина-Шуйского  от
15  марта  100  г.  (1592).
 В  соответствии  с  традицией  тогдашнего  делопроизводства  писцы  включили  в
писцовую  книгу  тексты  документов  полностью.  Из  них  мы  узнаем,  что  строи¬
тель  Иосиф  обратился  к  царю  Федору  Ивановичу  с  челобитной,  в  которой
жаловался,  что  «в  их  Вашеостровской  монастырь  на  церковное  строенье,  и  на
свечи,  и  на  ладан,  и  на  просвири,  и  на  вино  церковное  государевы  руги  не  дают,
а  земли-де  у  них  пашенные  нет  ни  одной  чети»,  и  просил:  «...государь  бы  их
пожаловал,  велел  дати  ис  черных  деревень  в  Никольском  погосте
в  Кондопольской  волости...»45  Челобитье  было  удовлетворено.  В  грамоте,
адресованной  в  Новгород,  говорилось:  «...и  будет  так,  как  они,  строитель
Иосиф  з  братьею,  били  челом»,  и  предписывалось:  «...дати...  ис  черных  дере¬
вень...  земли  пашенной  на  20  чети  с  лесом,  и  с  рыбною  ловлею,  и  со  всяким
деревенским  угодьем...»  При  этом  особо  было  отмечено,  что  «от  Дворца  их
велено  отписати»46.
 Цитируемый  текст  позволяет  сделать  два  важных  наблюдения.  Первое:
несмотря  на  то,  что  писцовой  книгой  Леонтия  Аксакова  1584/85  г.  был  введен
термин  «дворцовые»  в  отношении  заонежских  волостей  (черных  —  по  предше¬
ствовавшему  описанию  Андрея  Плещеева  1582/83  г.),  в  начале  1590-х  гг.  они
продолжали  именоваться  черными.  Второе:  будучи  дворцовыми,  земли
Заонежских  погостов  в  начале  1590-х  гг.  управлялись  непосредственно  из
Новгорода.  Под  «Дворцом»  следует  понимать  Новгородский  приказ.  Крестьяне
Заонежских  погостов  традиционно  платили  подати  в  Новгороде.  Еще  в  1563  г.
писцы  предписывали  Шунгскому  погосту:  «...дати...  старый  оброк  и  с  наддачею
в  Новегороде  дьяком  в  Дворец...»47
 Двойственность  положения  Заонежских  погостов  продолжалась  довольно
долго.  С  одной  стороны,  заонежские  волости  в  приказном  делопроизводстве
1590-х  гг.  именуются  черными,  с  другой  —  сюда  в  1612  г.  был  назначен
приказчик  Нехороший  Ермолич  Вельяшев.  Примечателен  факт  назначения
именно  приказчика.  Как  отмечено  С.  Б.  Веселовским,  управление  через
приказчика  —  одно  из  отличий  дворцовых  земель  от  черносошных,  последними
управляли  воеводы48.  Хотя  не  следует  забывать,  что  Новгородчина  в  1612  г.
была,  по  существу,  в  оккупации,  наказ  Н.  Вельяшев  получил  от  воевод  —
князя  Ивана  Одоевского  и  «велеможного  и  высокороженного  князя»,  шведа

Якоба  де  ла  Гарди.  Поэтому  более  важны  сведения  о  том,  что
у  Н.  Вельяшева  были  предшественники.  Как  явствует  из  текста
наказа,  крестьяне  сами  обратились  в  Новгород  с  челобитной,
прося  прислать  им  приказчика  и  указывая,  что  ранее  «посыланы
были  в  Оштинский  стан  для  крестьянского  обереганья
приказщики  с  Москвы,  а  ныне  в  Оштинском  стану  приказщика
нет  и  крестьян  от  сторонних  людей  от  обид  оберегати,
и  управы  меж  крестьян  чинити,  и  государевых  податей  сбирати
некому...»49.
 Итак,  в  последние  полтора  десятилетия  XVI  века  и  в  первые  без
малого  полтора  десятилетия  XVII  века  Заонежские  погосты
были  причислены  к  дворцовому  ведомству,  хотя  в  делопроиз¬
водственной  практике  продолжали  именоваться  и  черными.
 С  воцарением  новой  династии  положение  района  меняется.  Уже
в  1614  г.  сюда  был  назначен  первый  воевода  Богдан  Чулков50.
И  затем  вплоть  до  1649  г.,  когда  во  вновь  построенном  городе-
крепости  Олонце  была  учреждена  воеводская  изба  с  целью
укрепления  обороноспособности  пограничного  края,  продолжа¬
лась  политико-управленческая  чехарда:  воеводы  то  назнача¬
лись,  то  отменялись.  Правительство  шло  на  поводу  то  у  одной,
то  у  другой  части  местного  населения.  Принято  считать,  что
зажиточные  крестьяне  были  заинтересованы  во  введении
постоянного  воеводского  управления  и  в  создании  приказного
аппарата,  войдя  в  который  они  бы  получили  возможность
«неограниченно  влиять  на  мирские  дела»  и  «почти  бесконтроль¬
но  обирать  население»51.  Подавляющее  большинство  карельско¬
го  крестьянства  было  против  назначения  воевод  в  погосты,  так
как  это  несло  им  всевозможные  дополнительные  издержки,
притеснения  от  прибывавших  сюда  московских  чиновников,
поборы  на  содержание  воеводской  избы,  воеводы  и  его
приказных,  а  также  неизбежно  усиливало  мелочный  админист¬
ративный  контроль  за  мирскими  организациями.
 Однако  общая  тенденция  прослеживается  отчетливо.  За  пери¬
од  с  1614  г.  по  1649  г.  в  Заонежские  погосты  восемь  раз
назначались  воеводы.  Здесь  побывали  упоминавшийся  уже
Богдан  Чулков  (март  1614г.),  Б.  И.  Комынин  (июль  1626  г.),
С.  И.  Тарбеев  (май  1630  г.),  Д.  К.  Ельчанинов  (январь
1636  г.  —  январь  1641  г.),  И.  Л.  Шеховской  (сентябрь  1642  г.),
П.  Хилков  (1644  г.),  И.  И.  Нащокин  (февраль—сентябрь  1646  г.),
вновь  Д.  К.  Ельчанинов  (январь  1649  г.)52.  Наконец,  в  декабре
1649  г.  прибыл  Ф.  Ф.  Волконский,  наделенный  очень  обшир¬
ными  не  только  гражданскими,  но  и  военными  полномочиями.
Ему  было  поручено  найти  место,  где  бы  «для  береженья
у  крепостей  и  у  воды  пристойно  устроить  город  или  острог«53.
 Было  выбрано  место  при  слиянии  рек  Олонки  и  Мегреги
и  начато  спешное  строительство  крепости.  Так  возник  Олонец.
Ф.  Ф.  Волконский  стал  первым  из  непрерывно  сменявших
затем  друг  друга  до  конца  XVII  века  олонецких  воевод.

В  заключение  заметим,  что  сама  политика  учреждения  в  Заонежских  погостах
воеводского  управления,  хотя  и  колеблющаяся,  но  последовательная,  более
всего  свидетельствует  о  том,  что  уже  с  1614  г.  правительство  не  причисляет
эти  земли  к  дворцовому  ведомству.  Трудно  представить  и  возможность  вопию¬
щих  злоупотреблений,  допускавшихся  здесь  (по  многочисленным  свидетельст¬
вам  крестьянских  челобитных)  отдельными  временщиками-воеводами54,  если  бы
земли  Заонежских  погостов  были  частновладельческой  вотчиной  царя.
 Наш  вывод  сводится  к  тому,  что  Заонежские  погосты  в  XVII  веке  —  безусловно
район  черного  оброчного  землевладения,  а  крестьяне  —  черносошные,  то  есть
государственные*  тяглые.  Терминология  документов  приказного  делопроизвод¬
ства,  писцовых  и  переписных  книг,  подведомственность  Новгородской  четвер¬
ти,  структура  податей  и  повинностей  со  всей  очевидностью  доказывают  это.
 Структура  землевладения
в  Заонежских  погостах  в  XVII  веке
 Землевладение  в  районе,  который  в  начале  XVII  века  выделился  в  особый
административный  округ  с  наименованием  «Заонежские  погосты»  и  к  которому
с  середины  этого  столетия  были  присоединены  располагавшиеся  севернее  и  до
этого  управлявшиеся  непосредственно  из  Москвы  так  называемые  «Лопские
погосты»,  в  составе  Обонежской  пятины  XIV—XVI  веков  обстоятельно  изучено
Л.  В.  Даниловой  и  Р.  Б.  Мюллер55.  Применительно  же  к  XVII  веку  его
структура  до  самого  недавнего  времени  оставалась  неисследованной.
 В  основном  это  объясняется  тем,  что  в  1940-е  гг.,  когда  Р.  Б.  Мюллер  занима¬
лась  проблемами  истории  Карелии,  материалы  переписей  Заонежских  погостов
второй  половины  XVII  века  не  были  известны  науке.  Даже  переписная  книга
1646  г.,  итоговые  подсчеты  по  которой  М.  М.  Богословский  опубликовал  еще
в  1909  г.56,  не  могла  быть  использована  Р.  Б.  Мюллер,  так  как  была  в  архиве
утеряна  и  нашлась  позднее57.  Материалы  же  переписи  1678  г.  в  их  полном
составе  впервые  ввела  в  научный  оборот  Т.  В.  Старостина  в  начале  1960-х  гг.58
 Не  следует  упускать  из  виду  и  то  затруднительное  для  исследователя  обстоя¬
тельство,  что  традиционное  изучение  землевладельческих  сюжетов  с  опорой  на
сведения  массовых  источников  о  четвертной  пашне  на  протяжении  всего  XVII
века  невозможно,  так  как  последнее  писцовое  описание  Заонежских  погостов
было  проведено  в  конце  1620-х  —  начале  1630-х  гг.**  О  структуре  землевладе¬
ния  в  крае  во  второй  половине  столетия  можно  судить  лишь  по  переписным
книгам,  взяв  за  основу  долевое  соотношение  крестьянского  и  бобыльского
населения  на  землях  разных  категорий.  Как  показал  коллективный  опыт
авторов  «Аграрной  истории  Северо-Запада  России  XVII  века»,  такой  подход
вполне  правомерен59.
 Хотя  в  исследовании  В.  М.  Воробьева  и  А.  Я.  Дегтярева  показана  картина
землевладения  в  Заонежских  погостах,  как  она  вырисовывается  по  переписным
книгам  1646  и  1678  гг.60,  считаю  необходимым  снова  обратиться  к  этому
сюжету.  Стремление  вновь  подробно  рассмотреть  структуру  землевладения
в  крае  на  протяжении  XVII  века  продиктовано  прежде  всего  необходимостью
иметь  представление  о  ней  за  все  столетие.  Однако  обращает  внимание  и  недо¬
статочная  четкость  прозвучавших  в  этом  исследовании  выводов.

По  мнению  В.  М.  Воробьева  и  А.  Я.  Дегтярева,  Заонежские  по¬
госты  в  середине  XVII  века  были  районом  «наибольшей  концен¬
трации»  дворцового  землевладения  в  Новгородских  пятинах61.
Но  это  не  согласуется  с  ранее  прозвучавшим,  совершенно
справедливым  их  заключением  относительно  структуры  земле¬
владения  в  погостах  по  переписной  книге  1646  г.:  «Черные
земли  продолжали  безусловно  доминировать  —  около  60  %
дворов  и  зависимого  населения  размещалось  в  черносошных  во-
 <
 л  остях».  Даже  если  принять  их  наблюдение  о  том,  что  «в  Кижах
существовала  в  это  время  большая  дворцовая  волость  (около
1  тыс.  человек  м.  п.)»,  и  тогда  нельзя  согласиться,  что  это  дела¬
ло  погосты  районом  концентрации  дворцового  землевладения,
да  и  сами  авторы  констатируют:«..  .в  целом  около  9  %  населения
Заонежья  размещалось  на  дворцовых  землях»62.
 Однако  следует  обратить  внимание  на  то,  что
переписчики  1646  г.  никак  не  выделяли  Киж¬
ский  погост,  называя  деревни,  починки  и  пусто¬
ши  и  в  других  погостах,  а  не  только  в  Кижском,
дворцовыми.  В  предыдущем  параграфе  мы  пока¬
зали,  что  лежало  в  основе  этой  терминологии.
 Анализируя  структуру  землевладения  по  перепи¬
си  1678  г.,  В.  М.  Воробьев  и  А.  Я.  Дегтярев
пришли  к  выводу,  что  в  Заонежских  погостах
«наблюдался  дальнейший  активный  рост  черного
и  дворцового  землевладения  —  его  доля
поднялась  здесь  до  75  %»63.  Однако  в  таблице,
отразившей  подсчеты  исследователей,  наличест¬
вует  только  категория  «дворцовые».  Сведений
о  черносошных  крестьянах  в  ней  нет64.
 Необходимо  подчеркнуть,  что  источники  XVII
века  не  позволяют  выявить  каких-либо  различий
в  характеристиках  основного  фонда  земель
Заонежских  погостов.  За  исключением  вкрапле¬
ний  монастырского  и  весьма  незначительного  по
объему  поместного  землевладения,  а  также
считанных  дворов  обельных  крестьянских  семей,
это  были  земли,  находившиеся  во  владении
черносошных  крестьян.  Только  Сямозерская
волость  Олонецкого  погоста  продолжала
поставлять  свежую  рыбу  «на  государев  обиход»,
отсылая  ее  в  Кормовой  дворец***.
 Уместно  заметить,  что  попытка  дворцовой
администрации  в  1675—1676  гг.  обязать  крес¬
тьян  и  других  волостей  Олонецкого  погоста  —
Видлицкой,  Кондушской  и  Обжанской,  живших
по  Олонецкому  берегу  Ладожского  озера,  «на
обиход  великого  государя  рыбу  ловить»  не
увенчалась  успехом.  Как  сообщал  в  Новгород
подьячий  Григорий  Трофимов,  крестьяне  «лотки
 *  XVI  и  XVII  века  не  знали  термина  «госу¬
дарственные»,  все  было  «государево».
 **  В  1680-е  гг.,  когда  в  ряде  районов  Рус¬
ского  государства  составлялись  писцо¬
вые  книги,  Заонежские  погосты  описа¬
ны  не  были.
 ***  В  приходной  книге  Новгородской  чет¬
верти  1619/20  г.  значится,  что  в  январе
1620  г.  из  Новгорода  в  Москву  «на
государев  обиход»  было  отправлено
«самоозерския  свежия  рыбы:  сорок  пять
судоков  голов,  тритцать  три  судоки
середних,  сорок  шесть  судоков  меньших,
лещ  головной  да  шесть  подлещиков»
(Приходо-расходные  книги  московских
приказов...  С.  16).  Через  десять  лет,  со¬
гласно  писцовой  книге  1628—1631  гг.,
крестьяне-сямозерцы  должны  были
помимо  податей  за  посопный  хлеб
и  оброков  с  бобылей  и  мельниц  платить
«за  свежую  рыбу  старого  оброку  за  сто
лещей  да  за  сто  пятьдесят  судоков
двадцать  пять  рублев»  (РГАДА,  ф.  1209,
кн.  308,  л.  157об.).  Еще  через  сорок  лет,
в  1673  г.,  как  явствует  из  мирской
челобитной  крестьян  Сямозерской
волости  в  Новгородский  приказ,  сверх
того  что  они  платят  вместе  с  другими
погостами  с  вытного  числа  «государь-
ские  всякие  денежные  доходы  и  кормы
и  подводы  ставят»  посланникам  и  гон¬
цам,  проезжающим  через  их  волость,
поскольку  через  нее  «прилегла...  ямская
болшая  дорога»,  с  них  по-прежнему
«емлют  свежую  рыбу  про...  государь-
ский  обиход  к  Москве,  судоков,  и  щук,
и  лещев  полтретья  ста».  Более  того,
крестьяне  жалуются:  «...под  тое  рыбу
покупаем  сани  и  вретища  и  целовалника
наймуем  на  свои  денги  в  провожатаех
до  Москвы...»  (Карелия  в  XVII  веке.
С.  208—209).

и  соймы  схоронили»,  «для  переписки  рыбных  ловель  подвод  приставу,
и  целовалнику,  и  стрелцу  не  дали»  и  «ныне...  рыбы  не  ловят,  не  хотя  на  обиход
великого  государя  рыбы,  а  в  казну  великого  государя  оброчных  денег  платить».
Проведенный  по  этому  делу  обыск  также  не  дал  результатов.  Крестьяне
ближайших  Тулокской  и  Горской  волостей  поддержали  соседей  в  их  отказе,
попытавшись  смягчить  неподчинение  объяснениями,  что  все  они  «оскудали  от
хлебного  недороду  и  от  стрелечества»  и  что  «те-де  у  них  рыбные  ловли  самые
малые  и  скудные»65.
 Переходя  к  изложению  наших  наблюдений  о  структуре  землевладения  в  крае  на
протяжении  XVII  века,  воспользуемся  возможностью  сравнить  на  локальном
материале  Заонежских  погостов,  сколь  велика  разница  в  удельном  весе
различных  его  категорий,  если  определять  их  величину  одновременно  по  числу
дворов  и  по  количеству  четвертей  (в  одном  поле)  зафиксированной  писцовыми
книгами  пашенной  и  непашенной  земли  (рис.  4.2).
 Прежде  чем  анализировать  данные  за  1616—1619  гг.  с  точки  зрения  их
показательности  для  суждений  о  структуре  землевладения,  следует  учесть
совершенно  справедливое  замечание  Р.  Б.  Мюллер  об  источнике.  По  ее
наблюдениям,  книги  1616—1619  гг.,  составленные  «во  время,  непосредственно
следующее  за  интервенцией,  когда  отдельные  отряды  еще  бродили  по  стране
и  грабили  и  убивали  население»,  отмечают  ряд  случаев  заселения  участков,
запустевших  «от  немецких  и  от  литовских  людей  да  и  от  русских  воров».  «Чаще
всего  на  деревенские  участки,  —  пишет  далее  Р.  Б.  Мюллер,  —  возвращались
прежние  жильцы»66.  Об  интенсивности  отмеченного  процесса  восстановления
хозяйства  позволяют  судить  упоминания  в  обнаруженном  нами  полном  списке
писцовой  книги  1616—1619  гг.  о  проведенном  Тимофеем  Свибловым  и  Сутор-
мой  Коротневым  в  1613/14г.  действительно  первом  после  интервенции  дозоре.
 Как  показало  сравнение  приведенных  писцами  Петром  Воейковым  и  Иваном
Льговским  приправочных  сведений  с  тем,  что  было  зафиксировано  ими,  —
за  время,  прошедшее  с  момента  этого  дозора,  в  14  из  17  Заонежских  погостов
прибыло  66  тяглых  вытей,  увеличение  составило  72  %67.  Таким  образом,
процесс  восстановления  был  достаточно  интенсивным.

По  данным  за  1616—1619  гг.,  черные  земли
составляли  в  Заонежских  погостах  65.4  %,
церковные  —  митрополичьи  и  монастырские  —
 28.5 	%  всех  пахотных  угодий,  тогда  как  помест¬
ные  земли  (включая  и  поместья  детей  боярских
новгородского  митрополита)  —  всего  5.6  %.
Очень  незначительная  доля  —  0.5  %  земельно¬
го  фонда  Заонежских  погостов  —  находилась
в  обельном  владении  новоявленных  земельных
собственников  —  вчерашних  заонежских  кресть¬
ян  и  священника  Толвуйского  погоста  Ермолая
Ключарева.
 Если  же  взять  за  основу  долевое  соотношение
по  числу  дворов,  то  структура  землевладения
будет  выглядеть  так: 	62.2  %  —  черные,
 35.5 	%  —  церковные,  2.2  %  —  поместные,
0.1  %  —  обельные.
 Таким  образом,  в  показателях  за  1616—
1619  гг.  наиболее  заметное  несоответствие
в  графе  «монастырские»:  доля  земельных  угодий
за  монастырями  составляла  17.3  %,  в  то  время
как  доля  крестьянских  и  бобыльских  дворов
оказалась  значительно  больше  —  27.8  %.
По  нашему  мнению,  это  объясняется  тем,  что
восстановление  хозяйства  края,  практически
полностью  разрушенного  разорением  начала
века,  шло  неодинаковыми  темпами  на  землях
разных  категорий.  Монастыри  могли  привле¬
кать  и,  по-видимому,  активно  привлекали
крестьян  льготой  и  подмогой.  Подтверждением
того,  что  в  монастырских  вотчинах  процесс
оживления  шел  быстрее,  выглядит  и  характер¬
ная  раскладка  в  распределении  дворов  на
землях  разных  категорий:  только  за  монастыря¬
ми  дворов  в  долевом  отношении  оказалось
больше,  чем  пашни  (см.  рис.  4.2).  На  землях  всех
других  категорий,  наоборот,  пашня  в  долевом
выражении  преобладала  над  дворами,  и  иногда
значительно,  например,  на  поместных  землях.
 При  этом  подавляющая  часть  пригодных  для
пашни  черных  и  церковных  земель  была  забро¬
шена,  земли  же,  находившиеся  в  поместном
владении,  практически  целиком  лежали  впусте
(рис.  4.3).
 Следует  обратить  внимание,  что  данные
о  соотношении  живущего  и  пустого  на  землях
разных  категорий  также  подтверждают  наше
наблюдение  о  большей  интенсивности  процесса
 Пашня
 95 	198
 Дворы
 Ц  Черносошные  ^  Монастырские
Щ  Митрополичьи  ^  Прочие
 Рис.  4.2.
 Структура  феодального  землевладения
в  Заонежских  погостах:
 в  конце  1610-х  гг.  (слева),
в  конце  1620-х  гг.  (справа)
(источники:  Приложение,  №  11,  12,  14—16,  19)
 11.1  <
 Черносошные  ^
 88.9  с
 16.8  с
 Монастырские
 83.2  с
 44.9  %
 55.1  %
 52.9  %
 47.1  %
 6.9  %
 Митрополичьи
 93.1  %
 39.1  %
 60.9  %
 98.0% 	86.1%
 Ц  Пашня 	Перелог
 Рис.  4.3.
 Соотношение  живущего  и  пустого
на  землях  разных  категорий:
 в  конце  1610-х  гг.  (слева),
в  конце  1620-х  гг.  (справа)
 (источники:  Приложение,  №11,  12,  15,  16,  19)

восстановления  монастырских  земель  в  конце  1610-х  гг.  по  сравнению
с  поместными,  митрополичьими  и  черными  землями*.
 Хотя  монастырские  земли  и  в  конце  1620-х  гг.  были  несколько  более  плотно
населены  (доля  монастырского  землевладения  по  пашне  14.7  %,  а  по  количеству
дворов  —  19.2  %),  нельзя  не  заметить,  что  показатели  всех  категорий  землевла¬
дения,  определенные  по  пашне  и  дворам,  уже  стали  достаточно  близкими  (см.
рис.  4.2).  Например,  доля  черных  земель  (живущих  и  пустых  вместе)  составила
 68.5 	%,  и  доля  дворов  на  черных  землях  оказалась  почти  такой  же  —  68.0  %;
в  вотчине  новгородского  митрополита  эти  показатели  соответственно
выразились  в  цифрах  11.5%  и  10.6%.  Следовательно,  можно  не  опасаясь
значительно  ошибиться,  судить  о  структуре  землевладения  в  крае,  опираясь  на
численность  дворов.  Что  касается  поместных  земель,  то  в  долевом  выражении
за  заонежскими  помещиками  в  первой  трети  XVII  века  было  несколько  больше
земли  (5.6  %  в  конце  1610-х  гг.  —  4.9  %  в  конце  1620-х  гг.),  чем  крестьянских
и  бобыльских  дворов  (2.2  %  и  1.9  %  соответственно).
 К  началу  1630-х  гг.  процесс  восстановления  разрушенного  в  годы  Смуты  между¬
царствия  хозяйства  края  набрал  силу:  в  живущем  большая  половина  земель
(52.9  %)  принадлежит  монастырям.  Чуть  меньше,  но  также  достаточно  весома
доля  живущего  на  черных  землях  (44.9  %)  (рис.  4.3).
 Что  касается  темпов  восстановления,  то  сравнение  данных,  сообщаемых
писцовыми  книгами  1616—1619  гг.  и  1628—1631  гг.,  убеждает  в  следующем:
на  черных  землях  Заонежских  погостов  процесс  восстановления  хозяйства  шел
в  это  десятилетие  даже  быстрее,  чем  в  монастырских  вотчинах.  В  них  живущий
фонд  возрос  втрое,  а  в  волостях  черносошных  крестьян  объем  пашни  паханой
(тяглой  и  «перехожей»  на  оброке  вместе)  увеличился  в  четыре  раза.  Еще  более
быстрыми  темпами  шло  восстановление  на  землях  новгородского  митрополита
и  немногочисленных  в  Заонежских  погостах  помещиков,  общий  объем  живущей
пашни  вырос  здесь  соответственно  более  чем  в  пять  и  почти  в  семь  раз.  Столь
быстрое  увеличение  живущего  фонда  пашенных  земель  как  будто  бы
подтверждает  правомерность  вывода  Р.  Б.  Мюллер:  «...ко  времени  составления
писцовых  книг  136  и  137  гг.  Карелия  в  значительной  мере  оправилась  от
потрясений,  вызвавших  разорение  и  опустошение  этой  области  в  конце  XVI
и  в  начале  XVII  века»68.
 Однако  —  даже  с  учетом  того,  что  писцам  в  конце  1620-х  гг.  удалось
подвергнуть  обложению  земли,  ранее  традиционно  не  включавшиеся  в  оклад,  —
мы  вынуждены  констатировать:  подавляющее  большинство  земель  Заонежских
погостов  все  еще  продолжало  лежать  впусте.  Уместно  заметить,  что  признан¬
ная  в  историографии  высокая  степень  восстановления  края  к  началу  1630-х  гг.,
характеризуемая  тем,  что  здесь  уже  заметно  возросла  земельная  теснота69,
сильно  преувеличена.  Преувеличение  это  произошло  в  результате  того,  что
Р.  Б.  Мюллер  не  учла,  что  в  писцовой  книге  Никиты  Панина  и  Семена
Копылова  1628—1631  гг.  в  части  с  описанием  черных  волостей  земля  «пере¬
хожая,  что  у  живущих  тяглых  вытей  за  указным  числом  осталось»,  числится
дважды.  Как  выяснено  нами  ранее,  ошибка  вкралась  в  писцовую  книгу  в  ходе
переделки  ее  после  указа  о  живущей  выти.  Между  тем  это  преувеличение
создавало  иллюзию  больших  потенциальных  возможностей  края  и  делало
совершенно  необъяснимым  факт  значительного  уменьшения  населения  здесь,
зафиксированный  переписью  1646  г.  —  через  полтора  десятилетия
относительно  благополучного,  мирного  развития.

Как  складывались  судьбы  феодального  землевладе¬
ния  в  Заонежских  погостах  на  протяжении  XVII  века,
видно  на  диаграммах  (рис.  4.5,  4.6).
 Структура  землевладения  показана  через  суммиро¬
ванное  количество  крестьянских  и  бобыльских  дво¬
ров  на  землях  разных  категорий.  Достигнута  полная
сопоставимость.  Сведения  о  дворах  заонежских
крестьян  и  бобылей  на  конец  1610-х  и  1620-х,
середину  1640-х  и  конец  1670-х  гг.  охватывают  всю
территорию  Заонежских  погостов  в  каждом  времен¬
ном  срезе.  Сведения  о  поместьях  детей  боярских
новгородского  митрополита,  которых  недостает
в  писцовой  книге  1616—1619  гг.,  взяты  из  дозорной
книги  1620  г.  Несохранившиеся  данные  по  террито¬
рии,  описанной  в  1628—1631  гг.  Иваном  Долгоруко¬
вым  и  Постником  Раковым,  восстановлены.  В  целях
более  полной  сопоставимости  сведения  за  1678  г.
даны  по  итогам  (в  дошедшей  до  наших  дней
переписной  книге  недостает  описания  Олонецкого
и  Важенского  погостов).
 Преобладающей  категорией  земель  в  Заонежских  по¬
гостах  были  черносошные  земли.  От  1616—1619  гг.
к  1678  г.  их  объем  увеличился  с  62.2  до  75.2  %.  Уве¬
личение  произошло  главным  образом  за  счет  отписки
«на  государя»  митрополичьей  вотчины  в  Олонецком
погосте  в  1648  г.  Вотчина  митрополита  включала
большую  часть  погоста,  и  к  моменту  перехода  в  фонд
государственных  земель  в  ней  насчитывалось  около
1000  крестьянских  и  бобыльских  дворов.  Заметим,
что  и  после  отписки  митрополит  сохранил  часть
своих  владений  в  крае  —  это  земли,  розданные  им
в  поместья  «домовым»  детям  боярским  (табл.  4.1).
 Таблица  4.1
 Поместья  детей  боярских  новгородского
митрополита  в  Заонежских  погостах  в  XVII  веке
 1620  г.
 1628  г.
 1646  г.
 1678  г.
 Поместья
 17
 23
 10
 10
 Дворы  помещичьи
 10
 15
 2
 2
 Дворы  (живущие)
 60
 127
 46
 42
 в  том  числе:
 крестьянские
 45
 91
 37
 38
 бобыльские
 15
 36
 9
 4
 Дворы  пустые
 169
 и  места  дворовые
 3
 —
 7
 Источники:  Приложение,  №  11,  14—16  (№  12—14),  21  (ч.  1).
 В  писцовой  книге  1616—1619  гг.  о  них  еще  нет  упо¬
минаний,  а  в  дозорной  Мины  Лыкова  и  подьячего
Якова  Гневашева  1620  г.  фигурирует  17  таких  поме-
 7.7  %
 1616  г.
 1628  г.
 1646  г. 	1678  г.
 В  Черносошные  S3  Монастырские
И  Митрополичьи  ^  Прочие
 Рис.  4.5.
 Структура  феодального  землевладе¬
ния  в  Заонежских  погостах  в  XVII  ве¬
ке  (количество  дворов)  (источники:
Приложение,  №  11,  12,  15,  16,  22,  28)
 Рис.  4.6.
 Прочие  землевладельцы  (количество
дворов  на  землях  разных  категорий)
(источники:  Приложение,  №  11,  12,  15,
16,  22,  28)
 *  Можно,  впрочем,  предположить,  что  на
последнем  этапе  интервенции,  когда
население  Олонецкого  края  особенно
страдало  от  набегов  черкас  —  отрядов
украинских  казаков,  действовавших
совместно  с  поляками,  литовцами  и
шведами,  монастырские  крестьяне  по¬
страдали  менее  остальных.  Во  всяком
случае,  одним  из  центров  активного
 Карелия...  6

стий  (ими  владели  представи¬
тели  тринадцати  семейств)70.
 В  каждом  из  них  было  в  сред¬
нем  по  три—четыре  крестьян¬
ских  двора,  а  пустой  земли  чис¬
лилось  немало  (табл.  4.2).
 В  конце  1620-х  гг.  мы  застаем
фамилии  всех  митрополичьих
помещиков,  значившихся  здесь
в  1620  г.,  причем  семьи  их  раз¬
рослись,  а  число  поместий  уве¬
личилось.  Так,  в  1620  г.  в  Пир-
киничском  погосте  было  одно
поместье  Тимофея  Лутохина,
а  в  конце  1620-х  гг.  здесь  уже
три  поместья,  принадлежащих
Лутохиным.
 Появилось  новое  поместье  —  детей  боярских  Быковых.  Самым  большим
оказалось  владение  митрополичьего  дьяка  Юрия  Карпова:  за  ним  числилось
сельцо,  9  деревень  и  4  пустоши  в  Важенском  погосте.  Среди  детей  боярских
новгородского  митрополита  и  потомки  местных  своеземцев  Тяполковых  —
Микифор  и  Еремей.  В  Пиркиничском  и  Важенском  погостах  им  принадлежало
7  деревень  и  18  пустошей.  Лишь  в  15  из  23  поместий  стояли  помещичьи  дворы
(«а  в  них  живут  митрополичьи  дети  боярские»  —  свидетельствует  писцовая
книга),  один  двор  был  пуст,  от  двух  остались  так  и  не  возродившиеся  «места
дворовые».  В  одном  дворе  жили  «деловые  люди»  (у  Девятого  и  Ивана  Саблиных
в  Пиркиничском  погосте)71.
 И  во  второй  половине  столетия  дети  боярские  Качаловы,  Саблины,  Нееловы,
Быковы,  а  также  митрополичий  дьяк  Андрей  Богданов  сын  Сназин  владели
в  Важенском  и  Андомском  погостах  небольшими  поместьями.  По  сведениям  за
1678  г.,  их  здесь  осталось  10,  в  каждом  из  них  —  не  более  20—30  человек
зависимого  населения.  Находим  в  Заонежских  погостах  и  земельные  владения
 Таблица  4.2
 Поместья  детей  боярских  новгородского
митрополита  в  Пиркиничском
и  Важенском  погостах  в  1620-е  гг.
 1620  г.
 1628  г.
 Поместья
 17
 23
 Дворы  помещичьи
 10
 15
 Дворы  крестьянские
и  бобыльские
 60
 127
 Дворы  пустые
и  места  дворовые
 169
 3
 Пашня  (в  четвертях
в  одном  поле)
 живущая  (включена
и  помещичья  запашка)
 15.5
 153.7
 перелог  и  лесом
поросшая
 1116.7
 1319.9
 Источники:  Приложение,  №  14,  16.

новгородцев:  Марку  Васильеву  сыну  Поскочину  в  Андомском
погосте  принадлежала  деревня  Мокачева  (в  ней  было  два
крестьянских  двора),  Ивану  Богданову  сыну  Козлянинову  —  де¬
ревня  Кобино,  также  двухдворная.
 Кроме  детей  боярских  новгородского  митрополита,  в  Заонеж-
ских  погостах  в  XVII  веке  числилось  еще  несколько  поместий
в  Шуйском  и  Шунгском  погостах.  О  размерах  этих  поместий  мы
можем  судить  по  количеству  дворов  зависимого  населения.
 В  конце  1610-х  гг.  за  заонежскими  помещиками  числилось  30
крестьянских  и  бобыльских  дворов,  в  конце  1620-х  гг.  —  41,
в  середине  1640-х  гг.  —  46,  в  конце  1670-х  гг.  —  33  (табл.  4.3).
 Таблица  4.3
 Поместья  служилых  людей  дворян  в  Заонежских  погостах
 в  XVII
 Шуйский  погост
 веке
 Шунгский  погост
 Годы
 Помещики
 Дворы
 Помещики
 Дворы
 в  поместье
 в  поместье
 1616
 Тугарин  Оникеев
 11
 Ондреян  Федоров  сын
 Иван  Лодыгин
 Резанов
 19
 1628
 Тугарин  Оникеев
 4
 Князь  Роман  Путятин
 19
 Иван  Федоров  сын
 Смирный  Резанов
 8
 Лодыгин
 10
 1646
 Семен  Микифоров
 Вдова  князя  Федора,
 сын  Качалов
 9
 Романовская  жена
 Иван  Федоров  сын
 Путятина
 15
 Лодыгин
 17
 Роман  Филипов  сын
 Резанов
 5
 1678
 Никита  Ефимов
 Князь  Никита  Елизарьев
 сын  Бухарин
 16
 сын  Путятин
 11
 Ефтифей  и  Ефим
 Марк  и  Афтамон
 Ивановы  дети
 Филиповы  дети
 Бухарина
 1
 Резанова
 4
 Клементий  Михайлов
 сын  Обернибесов
 1
 Источники:  Приложение,  №  11,  15,  22,  27  (ч.  1).
 Возможно,  объем  земельных  площадей,  принад¬
лежавших  помещикам,  был  не  столь  незначи¬
телен.  Нами  отмечалось  ранее,  что  в  первой
трети  XVII  века  за  помещиками  в  долевом
выражении  было  больше  земли,  чем  дворов.
Хотелось  бы  еще  обратить  внимание  на  то,  что
М.  М.  Богословский,  определив  помещичье  зем¬
левладение  на  Севере  в  целом  как  «микроскопи¬
ческое»,  подметил,  что  поместья  в  Заонежских
погостах  —  «единственный  случай»  во  всем
Поморье72.
 Причины  почти  полного  отсутствия  поместного
землевладения  в  этом  северном  крае  исследова¬
тели  единодушно  видят  в  нежелании  служилых
 сопротивления  «немецким  и  литовским
людям  и  русским  ворам  казакам»  стал  в
1613  г.  Толвуйский  погост,  находивший¬
ся  в  вотчинном  владении  Вяжицкого  мо¬
настыря.  Там  был  построен  острог  —
настоящая  крепость  с  тыном,  башнями  и
осадным  двором.  Вот  как  описывает  это
сооружение  дозорная  книга  1620  г.:
«...острог  рублен  в  тарасы,  а  насыпаны
тарасы  каменьем  мелким,  да  по  тем  же
тарасам  ставлен  тын  стоячей...  а  в  ост¬
роге  стоит  семь  башен  рубленых,  а  баш¬
ни  осыпаны  каменьем».  Несомненно,  в
таком  укреплении  могли  укрыться  при
приближении  неприятеля  крестьяне
окрестных  деревень.

и64
 людей  получать  поместные  дачи  в  редконаселенном,  малоплодородном  районе
Русского  государства,  не  связанном  с  центром  надежными  путями  сообщения
и  подвергавшемся  частым  разорительным  набегам  из-за  близкого  рубежа.
 Говоря  о  землевладельцах  Заонежья,  нельзя  умолчать  о  своеобразной
категории  обельных  крестьян.  «За  доставленье  в  Москву  отписок  белозерских
воевод  во  время  самозванцев»  были  пожалованы  в  безоброчное  владение  земли
и  угодья  крестьянину  Вытегорского  погоста  Федору  Иванову73.  Деревни
Григория  Меркурьева,  Еремея  Глездунова,  Поздея  Тарутина,  Василия  Сидоро¬
ва,  оказавших  личные  услуги  царям  и  их  близким,  находились  в  Шуйском,
Кижском  и  Толвуйском  погостах  (табл.  4.4).
 Нельзя  не  сказать  подробнее  и  о  монастырском  землевладении.  Оно  было
весьма  значительно  и  не  могло  не  оказывать  определенного  влияния  на  жизнь
крестьян  Олонецкого  края.  Не  менее  пятой  части  земель  здесь  на  протяжении
столетия  были  монастырскими  (см.  рис.  4.5).  Монастырские  вотчины  находи¬
лись  в  каждом  из  Заонежских  погостов,  за  исключением  Олонецкого,  большая
часть  которого  до  1648  г.  принадлежала  новгородскому  митрополиту,  и  самых
северных  погостов  —  Выгозерского  и  Водлозерского,  примыкавших  к  Поморью
и  находившихся  в  зоне  влияния  Соловецкого  монастыря.  Причем  пашня  монас¬
тырей  всегда  характеризуется  писцами  как  «добрая»  при  общем  преобладании
«середней»  и  «худой»  (рис.  4.7).
 Крупные  вотчины  имели  новгородские  монастыри  —  Хутынский  (в  шести
погостах)  и  Юрьев  (в  двух  погостах).  Почти  всем  Толвуйским  погостом  владел
Вяжицкий  монастырь.  Два  раза  в  течение  века  был  пожалован  Тихвинскому
монастырю  Шунгский  погост  (в  1616  г.  монастырю  в  нем  принадлежало  363
двора,  а  в  1678  г.  —  565  дворов).
 В  Заонежье  существовали  и  монастыри,  за  которыми  не  было  крестьянских
и  бобыльских  дворов:  Климецкий,  Брусиенский,  Яшозерский,  а  также  Кедрова,
Лобанова,  Корнильева,  Демьянова  пустыни.  Они  находились  в  Кижском,

600
 Таблица  4.4
 Заонежские  обельные  крестьяне  в  XVII  веке
 1616  г.
 1628  г.
 1646  г.
 1678  г.
 Погост
 дворы
 люди
 пашняа
 дворы
 люди
 пашняа
 дворы
 люди
 дворы
 люди
 Шуйский,
 3  4  27.7б
 4  -  14.0
 4  5
 17
 Кижский
 .  _
 3  10  31.6в
 2  14
 11  53
 Толвуйский
 2  5  20.0
 5  10  10.0
 6  10
 9  26
 Итого
 5  9  47.7
 12  20  55.6
 12  31
 25  96
 Источники:  Приложение,  №  12,  15,  22,  27  (ч.  2).
а  В  четвертях  в  одном  поле.  6  В  том  числе  5.9  чети  перелога  и  лесом
поросшей.  в  В  том  числе  14.8  чети  перелога  и  лесом  поросшей.
 Мегорском,  Веницком  и  Остречинском  погостах.
Местные  монастыри  и  пустыни  кроме  пашни
владели  коровницкими  и  конюшенными  дворами.
Во  многих  из  них  были  мельницы,  толчеи.  Ино¬
гда  монахи  держали  и,  вероятно,  обслуживали
пристани.
 Хотя  их  земельные  владения  не  были  значитель¬
ны  —  они  составляли  вместе  с  примонастырской
пашней  других  монастырей  около  230  четвертей
(немногим  более  4  %  всего  монастырского  зе¬
мельного  фонда  в  Заонежье  в  конце  1620-х  гг.),
наличие  такого  рода  угодий,  которые  «пашут
служки  и  детеныши»  (либо  «старцы  и  детеныши»),
необходимо  учитывать,  анализируя  картину  мона¬
стырского  дворовладения  (рис.  4.8).
 БЭ  Брусненский
 □ 	Корнилиева  пуст.
П  Кедрова  пуст.
 Ш  Муромский
ED  Климецкий
 □ 	Лобанова  пуст.
 Н  Важеозерский
 ■  Машезерский
 ЕЭ  Соломенская  пуст.
ЕЗ  Сяндебская  пуст.
 □ 	Палеостровский
 Рис.  4.8.
 Землевладение  местных  монастырей  и  пустыней
в  конце  1620-х  гг.  (в  четвертях  в  одном  поле)
(источники:  Приложение,  №  15,  16)
 500
 400
 300
 200
 100
 0
 Рис.  4.7.
 Землевладение  новгородских  и
местных  монастырей  в  Заонежских
погостах  в  XVII  веке  (крестьянские
и  бобылъские  дворы)  (источники:
Приложение,  №  11,  15,  16,  22,  27)

1 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  115.
 2 	АИСЗР,  I.  С.  252—256;  АИСЗР,  II.  С.  250—252;  АИСЗР,  III.  С.  80—86.
 3 	АИСЗР,  II.  С.  250.
 4 	Там  же.  С.  245,  249—251,  254,  258.
 5 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере  в  XVII  веке.  М.,  1909.
Т.  I.  С.  48.
 6 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение  от  «Смутного
времени»  до  кануна  Петровских  реформ.  Л.,  1986.  С.  186.
 7 	Там  же.  С.  146,  147,  табл.  65.
 8 	Назаров  В.  Д.  Крестьянство  России  в  XVI  —  середине  XVII  в.  //  История  крестьянства
в  Европе:  Эпоха  феодализма.  М.,  1986.  Т.  2.  С.  427.
 9 	РГАДА,  ф.  1209,  on.  1,  кн.  308,  л.  246,  249об.,  348,  350об.
 10 	Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра  и  прямого  обложения
в  Московском  государстве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  И,  вып.  1.  С.  59.
 11 	Там  же.  С.  221.
 12 	Приходо-расходные  книги  московских  приказов  1619—1621  гг.  М.,  1983.  С.  16  и  др.
 13 	РГАДА,  ф.  1209,  on.  1,  кн.  980,  л.  2,  2об.  и  др.
 14 	Там  же,  л.  275об.,  276.
 15 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...  С.  23.
 16 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо.  М.,  1916.  Т.  II.  С.  447.
 17 	Барсуков  А.  П.  Списки  городовых  воевод  и  других  лиц  воеводского  управления
Московского  государства  XVII  столетия  по  напечатанным  правительственным  актам.
СПб.,  1902.  С.  76—78.
 18 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  54,  55,  60.
 19 	АИСЗР,  II.  С.  255.
 20 	Гневу  шее  А.  М.  Новгородский  дворцовый  приказ  в  XVII  веке:  Краткий  очерк  деятельности
и  документы.  М.,  1911.
 21 	Самоквасов  Д  Я.  Архивный  материал:  Новооткрытые  документы  поместно-вотчинных
учреждений  Московского  государства  XV—XVII  столетий.  Т.  I.  М.,  1905.  С.  17—41.
 22 	Индова  Е.  И.  Дворцовое  хозяйство  в  России:  первая  половина  XVIII  века.  М.,  1964.
С.  41—47.
 23 	АИСЗР,  I.  С.  262.
 24 	Там  же.  С.  268.
 25 	АИСЗР,  И.  С.  242.
 26 	ПКОП.  С.  64,  65,  75,  77,  84  и  др.
 27 	Там  же.  С.  135.
 28 	АИСЗР,  II.  С.  242.
 29 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  963,  л.  679.
 39 	ПКОП.  С.  60,  62.
 31 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  963,  л.  686.
 32 	Там  же.  С.  12;  Колычева  Е.  И.  Вытное  письмо  и  феодальная  рента  в  дворцовых  хозяйст¬
вах  XVI  в.  //  Проблемы  социально-экономической  истории  феодальной  России.  М.,  1984.
С.  265.
 33 	На  это  нововведение  писцовой  книги  обратила  внимание  Р.  Б.  Мюллер.  См.:  АИСЗР,  II.
С.  256.
 34 	См.  также:  Самоквасов  Д  Я.  Архивный  материал.  Т.  II.  М.,  1919.  С.  39,  397—412.
 35 	Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня  в  XV—XVII  веках:  Очерки  истории  сельского  расселения.
Л.,  1980.  С.  77.

36 	АИСЗР,  II.  С.  67.
 37 	Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня...  С.  88.
 38 	Там  же.  С.  84.
 39 	АИСЗР,  II.  С.'247.
 40 	ИК,  III.  С.  38—40  и  др.
 41 	Индова  Е.  И.  Дворцовое  хозяйство  в  России.  С.  21,  22.
 42 	АИСЗР,  II.  С.  256.
 43 	Там  же.  С.  256,  257.
 44 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  136.
 45 	Там  же,  л.  138,  138об.
 46 	Там  же.
 47 	ПКОП.  С.  155.
 48 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо.  Т.  II.  С.  447.
 49 	ДАИ.  Т.  I.  С.  294.
 50 	Барсуков  А.  П.  Списки  городовых  воевод  и  других  лиц  воеводского
управления...  С.  76.
 51 	История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века:  Макет.
Петрозаводск,  1952.  С.  234.
 52 	Барсуков  А.  П.  Списки  городовых  воевод  и  других  лиц  воеводского
управления...  С.  76—78;  Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...
С.  108.
 53 	ДАИ.  Т.  III.  №  64.
 54 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  56—58.
 55 	Данилова  Л.  В.  Очерки  по  истории  землевладения  и  хозяйства
в  Новгородской  земле  в  XIV—XV  вв.  М.,  1955.  С.  248—262;  Мюл¬
лер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  20—26,  35—37,  55—57;
АИСЗР,  I.  С.  252—256;  АИСЗР,  II.  С.  250—252;  АИСЗР,  III.  С.  81,  82.
 56 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление...  Т.  I.  Прил.  С.  3—7.
 57 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  10.
 58 	Старостина  Т.  В.  Волнения  крестьян  Толвуйского  погоста  в  XVII  в.
(до  конца  60-х  гг.)  //  Вопросы  истории.  Петрозаводск,  1961.  Вып.  1.
С.  139.
 59 	АИСЗР,  IV.  С.  67—118.
 60 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...
С.  104—107,  111—113.
 61 	Там  же.  С.  186.
 62 	Там  же.  С.  104.
 63 	Там  же.  С.  186.
 64 	Там  же.  С.  111.
 65 	Там  же.  С.  235—239.
 66 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  101.
 67 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  933об.
 68 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  106,  107.
 69 	Там  же.  С.  105.
 70 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  979.
 71 	ОГВ.  1850.  №  12—14.
 72 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере...
С.  98.
 73 	ОГВ.  1841.  №  11.
 =>r>

69
 66

tlACCACtlU
 u  wxtkm

НАСЕЛЕНИ]
 ССЕЛЕНИЕ
 Общая  характеристика  поселений.  —  Численность  и  движение  населения
в  крае.  —  Структура  крестьянского  двора,  семья,  ее  численный
и  поколенный  состав.
 оссоздание  демографической  ситуации
в  определенном  районе  в  конкретный
исторический  период  включает  характе¬
ристики  сети  расселения,  численности,
структуры  и  движения  населения,  а  так¬
же  населенности  двора  и  поколенного
состава  семьи.  Более  чем  желательным
при  этом  является  выявление  динамики
наблюдаемых  процессов,  v
 Осуществленные  в  последние  десяти¬
летия  историко-демографические  иссле¬
дования  различных  регионов  Русского
государства  позволяют  говорить  о  на¬
коплении  значительного  опыта  в  изуче¬
нии  проблем  народонаселения  давно
минувших  эпох,  о  выработке  приемов
и  методов  работы  с  источниками,
об  определении  ключевых  и  труднораз¬
решимых  проблем*.
 Исследования  такого  плана  основаны
главным  образом  на  материалах  госу¬
дарственного  кадастра.  Для  конца  XV  —  первой  трети  XVII  века  это  писцовые
книги,  для  второй  половины  XVII  —  начала  XVIII  века  —  переписные.  \
 Поскольку  мы  ставим  своей  задачей  рассмотрение  демографической  ситуации
в  Заонежских  погостах  в  продолжение  всего  XVII  века,  нам  придется  использо¬
вать  и  материалы  писцового  делопроизводства,  и  переписи.  Составленные
в  ходе  трех  валовых  государственных  описаний  в  1620-х,  1640-х  и  1670-х  гг.
на  интересующей  нас  территории  писцовые  книги  1628—1631  гг.  и  перепис¬
ные  книги  1646  и  1678  гг.  в  большей  или  меньшей  степени  сохранности  дошли
до  наших  дней.  Это  дает  возможность  проследить  развитие  демографической
ситуации  в  крае  с  большой  степенью  вероятности  в  трех  временных  срезах.
Кроме  того,  сохранились  книги  —  писцовая  1616—1619  гг.  и  дозорная
1620  г.,  зафиксировавшие  состояние  района  после  опустошительной  интервен¬
ции  начала  XVII  века.
 Параллельное  изучение  истории  народонаселения  по  писцовым  книгам
и  материалам  позднейших  подворных  переписей  затруднено  тем,  что  это
разные  по  содержанию  источники.  В  то  время  как  любая  переписная  книга
поименно  перечисляет  мужское  население  с  указанием  родственных  связей
внутри  двора,  а  часто  и  возраста  недорослей  —  мальчиков  до  15  лет,  писцовая
лишь  называет  людей  мужского  пола  —  глав  семей  во  дворах.  Но  есть  в  них

и  общее  —  форма.  Описание  всегда  велось  по  волостям
и  погостам  от  деревни  к  деревне,  то  есть  в  этих  источниках
достаточно  полно  зафиксированы  все  населенные  пункты  на
момент  описания  и  количество  дворов  в  каждом  из  них.  /
 Еще  в  прошлом  столетии  научной  общественностью  было
осознано,  что  материалы  писцового  делопроизводства  —
ценнейший  источник  для  изучения  истории  поселений.  Первым
опытом  такого  рода  явилось  составление  алфавитного
указателя  населенных  пунктов,  зафиксированных  в  писцовых
книгах  Новгородской  и  Псковской  земель  за
1582 	1685  гг.1 	*  Исчерпывающий
 историографический
 Историографически  в  силу  лучшей  сохранности
источников  сложилось  так,  что  интересующие
нас  проблемы  —  формирование  сети  сельского
расселения,  определение  общей  численности
населения,  а  также  структура  и  населенность
крестьянского  двора  —  всего  полнее  исследова¬
ны  по  районам  Севера  и  Северо-Запада
России**.  Существует  определенное  мнение
в  историографии  и  о  районе  Заонежских
погостов.  Оно  касается  прежде  всего  представ¬
лений  о  путях  заселения,  формировании  сети
поселений  и  изменениях  в  ее  плотности  на
протяжении  XV—XVIII  столетий2.  Частично
опубликованы  итоговые  данные  об  общем  коли¬
честве  дворов  и  деревень  по  погостам  за  XVI—
XVII  века,  определены  средние  показатели  двор-
ности  деревень  и  населенности  дворов3.  Однако
еще  никто  не  задавался  целью  выяснить  общую
численность  населения  в  крае  и  изменения  в  ней
на  протяжении  XVII  века,  так  же  как  не  было
попыток  изучать  структуру  и  поколенный  состав
крестьянского  двора  в  этом  районе  Северо-
Запада  России.
 анализ  исследований  по  истории  поселе¬
ний  см.:  Дегтярев  А.  Я.  Русская  дерев¬
ня  в  XV—XVII  веках:  Очерки  истории
сельского  расселения.  Л.,  1980.  С.  6—
17.  Выработанная  отечественной  на¬
укой  методика  определения  поуездной
численности  населения  обобщена  в  мо¬
нографии  Я.  Е.  Водарского  «Население
России  в  конце  XVII  —  начале  XVIII  века»
(М.,  1977).  Проблемам  населенности
двора,  пониманию  термина  «люди»  пис¬
цовых  книг  и  выяснению  средней  чис¬
ленности  крестьянской  семьи  XV—XVIII
веков  посвящена  обширная  историчес¬
кая  литература.  Историографический
разбор  мнений  см.:  АИСЗР,  I.  С.  17—
20;  Водарский  Я.  Е.  К  вопросу  о  сред¬
ней  численности  крестьянской  семьи
и  населенности  двора  в  России  в  XVI—
XVII  вв.  //  Вопросы  истории  хозяйства
и  населения  России  в  XVII  в.:  Очерки  по
исторической  географии  XVII  в.  М.,
1974.  С.  117—119;  Дегтярев  А.  Я.  Рус¬
ская  деревня...  С.  17—22;  Воробьев
В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Основные  черты
сельского  расселения  на  Северо-Западе
Руси  в  XVI—XVII  веках  //  История
СССР.  1980.  №  5.  С.  175.
 Общая  характеристика  поселений
 Конкретно-историческое  исследование  истории
поселений  в  новгородских  пятинах,  начатое
К.  А.  Невольным4,  вскоре  было  продолжено
А.  М.  Андрияшевым5.  Он  предпринял  попытку
картографирования  поселений,  упомянутых
в  писцовых  книгах.  В  советской  историографии
этот  опыт  усовершенствовал  А.  И.  Копанев,
который  составил  карты  поселений  Белозерско¬
го  края  XV—XVI  веков  по  писцовым  книгам
и  параллельно  по  актам6.
 Продуманная,  основанная  на  опыте  предшест¬
венников  методика  локализации  поселений,
 **  Я.  Е.  Водарский,  распространив  основ¬
ные  принципы  схемы  районирования
для  XIX  века  на  XVII  век,  относит  Оло¬
нецкую  губернию  к  Северу  (Водар¬
ский  Я.  Е.  В.  И.  Ленин  и  проблема  рай¬
онирования  Европейской  России  в  пери¬
од  феодализма  (XVI  —  первая  половина
XIX  века)  //  Вопросы  истории  хозяйства
и  населения  России  XVII  в.:  Очерки  по
исторической  географии  XVII  в.  М.,
1974.  С.  21).  П.  А.  Колесников,  иссле¬
довав  районирование  Русского  Поморья
на  уровне  уездов,  уточнил  положение
Заонежских  погостов,  включив  их  в  се¬
веро-западную  зону  Поморья  (Колесни¬
ков  П.  А.  Северная  деревня  в  XV  —
первой  половине  XIX  века.  Вологда,
1976.  С.  57).

зафиксированных  в  различных  переписях,  на  динамичном  ряде  карт  в  сочета¬
нии  с  анализом  путей  заселения,  форм  и  типов  поселений  и  с  широким  привле¬
чением  актового  материала  позволила  М.  В.  Витову  создать  классическое
исследование  системы  сельского  расселения,  сложившейся  в  одном  из
Заонежских  погостов  —  Шунгском  —  в  XVI—XVII  веках7.  В  то  же  время  в  ра¬
боте  приводится  и  анализируется  значительный  массив  информации  и  по
остальным  погостам.  Этот  труд  определил  подход  к  проблеме  на  последующие
десятилетия.  В  начале  1970-х  гг.  он  дополнился  подобным  исследованием
еще  4  из  17  Заонежских  погостов  —  Выгозерского,  Кижского,  Чел  мужского
и  Толвуйского8.
 М.  В.  Битов  проанализировал  систему  поселений  в  крае,  наметил  пути  заселе¬
ния  и  особенности  расселения,  выявил  формы  и  типы  поселений,  обнаружил
и  объяснил  динамику  различных  показателей.  Велик  вклад  его  труда  в  методику
картографирования  писцовых  и  переписных  книгУ  Достижением  представляют¬
ся  таблицы  сопоставления  поселений  за  XVI—XVIII  века.  Изменения  каждого
наименования  последовательно  прослежены  в  них  по  9  источникам:  писцовым
книгам  1563,  1582,  1620,  1628—1631  гг.*,  переписным  книгам  1646
и  1678  гг.,  материалам  I  и  IV  ревизий  (1720  и  1782  гг.)  и  картам  Генерального
межевания9.  Такой  подход  к  опубликованию  списков  населенных  мест,  во-
первых,  позволяет  проникнуть  в  процесс  складывания  каждого  топонима  и,  во-
вторых,  раскрывает  наиболее  сложный  этап  историко-географического
исследования  —  отождествление  отдельных  поселений,  названия  которых  на
протяжении  столетий  существенно  изменялись.
 Изучение  общей  картины  размещения  поселений  на  основе  карт,  составленных
по  писцовым  и  переписным  книгам  и  источникам  XVIII  века,  и  сведений  из
многочисленных  актов  привело  М.  В.  Витова  и  И.  В.  Власову  к  целому  ряду
принципиально  важных  наблюдений  и  выводов  относительно  самых  северных
из  Заонежских  погостов.<  Отмечены  эксцентричное  (одновременно  прибрежное
и  южное)  положение  погостов-мест  по  отношению  к  территориям  погостов-
округов,  а  также  концентрация  населения  в  южных  и  прибрежных  районах10.'/
 Установлено,  что  подавляющее  большинство  поселений  Северного  Заонежья
расположено  по  прибрежно-озерному  типу.  Весьма  важен  вывод  об  обуслов¬
ленности  некоторых  группировок  поселений  Заонежья  выходом  на  поверхность
особого  минерала  —  шунгита,  увеличивающего  плодородие  почв.  Именно  этим
объясняется  наибольшая  плотность  населения  в  Шунгском  погосте  (между
Путкозером  и  Валгомозером)  и  в  Кижском  погосте  —  у  озера  Сандал  и  между
Спасской  Губой  и  озером  Кончезером,  в  окрестностях  Толвуи  и  Великой  Губы11.
 М.  В.  Битов,  обратив  внимание  на  то,  что  названия  локальных  групп  поселений
часто  имеют  патронимические  окончания  на  «-ичи»  или  «-ицы»,  выделил  ряд
сросшихся  гнезд  поселений.  Исследователь  пришел  к  выводу  о  том,  что
в  Заонежье  еще  и  в  XVI  веке  господствовал  гнездовой  тип  расселения  и  что  эта
архаическая  черта  характерна  в  целом  для  Русского  Севера12.
 Происхождение  малых  гнезд  поселений,  характеризуемых  тем,  что  «мелкие
деревни  разбросаны  небольшими  группами  на  значительном  расстоянии»,
«гнезда  поселений  разделены  незаселенной  территорией»13,  рассматривается
как  результат  распада  большесемейных  общин14у  Высказано  предположение,
что  гнездовой  тип  расселения  —  необходимый  этап  в  эволюции  системы
расселения  всей  Восточно-Европейской  равнины15.

Как  показал  предпринятый  в  новейшем  исследовании  истории
сельского  расселения  количественный  анализ  —  по  применя¬
емому  в  географии  методу  ближайшего  соседства,  М.  В.  Битов,
оценивший  картографированную  совокупность  «на  глаз»
и  исследовавший  вопрос  топографически,  топонимически  и
с  дополнительным  обращением  к  актам  из  сферы  феодального
землевладения,  совершенно  прав.  А.  Я.  Дегтярев  на  более
широком  материале  также  пришел  к  выводу  о  том,  что  «некогда
гнездовой  тип  расселения  был  ярко  выраженной  господствую¬
щей  формой  сельского  расселения»  на  Руси.  Но  даже  для
территориально  близких  к  Заонежью  новгородских  пятин  это
давно  пройденный,  не  прослеживаемый  по  письменным  источ¬
никам  конца  XV  века  этап.  Для  других  же  районов,  например
Смоленщины,  он  должен  быть  датирован  значительно  более
ранним  временем.  Здесь,  согласно  археологическим  данным,
уже  в  XI  веке  отмечается  активный  распад  гнездовой  системы.
Собственно,  и  в  Заонежье,  как  установлено  А.  Я.  Дегтяревым,
«распределение  селений  по  территории  погоста  (Шунгского.  —
И.  Ч.)  в  XVII  веке  приближалось  к  случайному»,  «сельское  рассе¬
ление...  уже  довольно  далеко  ушло  от  чисто  гнездового  типа»16.
 Таким  образом,  М.  В.  Витову  на  материале  писцовых  книг
Заонежских  погостов  удалось  уловить  гнездовую  архаику,  уже
и  здесь  находившуюся  на  стадии  распада,  для  которой  харак¬
терно  срастание  отдельных  гнезд,  приводившее  к  образованию
сплошного  массива  поселений.
 По  мнению  исследователяД/однодворные  деревни^  зафиксиро¬
ванные  в  Заонежье  первыми  писцовыми  книгами,  -—  это
первоначально  патронимические  коллективы.  В  доказательство
связи  гнезд  поселений  с  древними  патронимиями  приведены
сведения  об  именах  родственников,  населявших  соседствующие
деревни  (их  число  могло  доходить  до  восьми),  в  которых  все
хозяева  дворов  имели  одно  отчество17.
 А.  Я.  Дегтярев  не  видит  достаточных  оснований  ставить
гнездовой  тип  расселения  в  прямую  зависимость  от  распада
древних  патронимий.  Характерный  для  Севера  европейской
части  России  гнездовой  тип  расселения  он  считает  вполне
естественной  неравномерностью,  объясняемой  почвенно¬
географическими  факторами,  и  поясняет:  «...возникновению
близкорасположенных  поселений  способствовало  неравномер¬
ное  расположение  удобных  для  заселения  мест»18.
 Очевидно,  вывод  М.  В.  Витова  нуждается  в  боль¬
шем  числе  доказательств.  Во  всяком  случае,
мнение  А.  Я.  Дегтярева  кажется  более  убедитель¬
ным  в  контексте  изучения  северной  русской
деревни  П.  А.  Колесниковым,  который  подчерки¬
вает,  что^  география  сети  рек  и  озер  диктовала
выбор  места  для  поселений  и  определяла  тип
заселения,  причем  не  только  и  не  столько  потому,
что  реки  и  озера  были  экономическими  нервами,
 Датировки  и  наименования  писцовых
и  переписных  книг  даются  по  послед¬
ним,  уточненным  данным  (см.  Черн  Яко¬
ва  И.  А.  Опыт  реконструкции  писцовой
книги  Заонежских  погостов  1628—
1631  гг.  //  ВИД.  XX.  Л.,  1989.  С.  187—
197).  В  первой  работе,  исследуя  Шунг-
ский  погост,  М.  В.  Битов  использовал
и  писцовую  книгу  1496  г.

удобными  путями  сообщений,  источником  рыбных  богатствi  Он  считает,  что
«как  ни  велика  была  роль  промысловой  деятельности  в  судьбе  северного
крестьянина,  однако  основой  жизни  его  все  же  оставалось  земледелие,
несмотря  даже  на  суровые  и  малопригодные  условия  для  такого  занятия»19.
Удобные  для  пашни  и  животноводства  земли  располагались  как  раз  вдоль  рек
и  в  приозерных  впадинахУ  Строго  же  говоря,  мнения  этих  ученых  не  исключают
друг  друга.  М.  В.  Витова  интересуют  истоки,  первоначальное  заселение  края.
 Несмотря  на  то,  что  выводы  М.  В.  Витова  относительно  формирования  сети
сельского  расселения  основаны  на  анализе  источников,  касающихся  лишь  части
Заонежских  погостов  —  собственно  Заонежья,  его  заключение  о  прибрежно¬
озерном  типе  заселения  можно,  на  наш  взгляд,  распространить  на  весь  район
вокруг  Онежского  озера  и  на  перешеек  между  Онежским  и  Ладожским
озерами.  В  то  же  время  типы  поселений  и  их  размер  основательно  изучены
историком  на  материалах  всех  Заонежских  погостов.
 В  качестве  типов  поселений  он  рассматривает  погост  и  деревню.  Починок,
по  мнению  исследователя,  является  разновидностью  деревни,  как  вновь
возникшее  поселение.  Термины  «сельцо»,  «село»  и  «деревня  с  Большим
двором»  —  пережиточные  наименования  тех  же  деревень,  в  которых  некогда
были  дворы  новгородских  феодалов.  Когда  такое  поселение  запустевало,  его
называли  усадищем.  Обычное  заброшенное  поселение  называлось  селищем.
Источники  XVI—XVII  веков  упоминают  еще  один  вид  поселений  —  выставки.
М.  В.  Битов  полагает,  что  это  разновидность  погоста,  так  как  термин
употребляется  в  отношении  филиальной  церкви  и  тяготеющего  к  ней  округа20.
 Исчерпывающая  характеристика  дана  М.  В.  Битовым  заонежскому  погосту-
месту.  Не  соглашаясь  с  П.  А.  Соколовским,  считавшим  погосты  наиболее
многолюдными  селениями  из  нескольких  рядов,  исследователь  справедливо
утверждает,  что  для  Заонежья  типично,  когда  у  погостской  церкви  или  церквей
находятся  лишь  дворы  церковных  служителей,  несколько  келий  нищих  старцев
и  стариц  и  иногда  бобыльские  дворишки21.
 В  торговое  поселение  погост  превращался  в  исключительном  случае,  в  силу
особо  выгодного  расположения  на  стыке  торговых  путей.  М.  В.  Битов
в  качестве  примера  приводит  описание  Покровского  Вытегорского  погоста  из
писцовой  книги  1563  г.,  где  было  6  лавок  крестьян,  торгующих  «всяким  мяхким
товаром»22.  Замечу,  что  погост  на  реке  Вытегре,  несмотря  на  близость  Гостина
волока  и  монопольное,  еще  писцовой  книгой  Ю.  Сабурова  1496  г.  отмеченное
право  перевоза  на  нем  («а  опричь  Вытегрен  на  том  волоце  не  вести  никому»23),
впоследствии  не  развился  в  крупное  торговое  поселение.  Из  зафиксированных
в  1563  г.  6  лавок  к  1582  г.,  после  опричнины  и  Ливонской  войны,  осталась
одна  «лавка  живущая»,  а  5  лавок  стояли  «пусты»;  из  13  амбаров,  действовавших
у  погоста  («вниз  Вытегры  реки  на  Селюгине  поле»),  осталось  6,  «а  в  них  сыплют
хлеб  и  всякий  товар  кладут»,  7  амбаров  стояли  «пусты».  Причем  разорение
в  равной  степени  отразилось  и  на  государевых  крестьянах,  и  на  торговом
предпринимательстве  Хутынского  монастыря.  Из  6  монастырских  амбаров
теперь  действуют  только  2.  Да  еще  на  погосте  в  20  кельях  «живут  старцы,
питаютца  от  церкви»24.
 К  концу  XVII  века  это  типичный  одинокий  и  малолюдный  погост.  Священники,
служившие  в  погостских  церквах,  традиционно  живут  в  соседней  церковной
деревне  («словет  Поповская»),  а  не  на  погосте.  И  в  целом  для  Заонежских

погостов  весьма  характерно,  особенно  во  второй  половине  XVII
века,  то,  что  церковные  причетники  живут  в  тяглых  деревнях
и  пашут  тяглую  пашню  наравне  с  крестьянами.
 Примером  другого  рода,  подтверждающим  правильность
отмеченной  М.  В.  Битовым  тенденции,  может  служить  сосед¬
ний  Андомский  погост.  Уже  в  1563  г.  это  довольно  крупное
поселение.  У  двух  церквей  —  7  дворов  церковных  причетников
и  7  дворов  беспашенных  бобылей.  Кроме  того,  при  церквах
жили  15  старцев  и  16  стариц.  Два  монастыря  —  Хутынский
и  Муромский  —  имели  на  погосте  по  двору  «на  приезд»25.
 В  1582  г.  погост  представляет  собой  еще  более  значительное
селение  со  своеобразным  монастырьком.  В  16  кельях  живут
черный  священник  Варлаам,  14  стариц,  а  еще  в  16  кельях  —
нищие,  «питаютца  от  церкви  божьи».  У  Хутынского  и  Муром¬
ского  монастырей  здесь  уже  не  дворы,  как  ранее,  а  только
кельи,  и  еще  2  кельи  принадлежат  Соловецкому  монастырю.
На  погосте  «на  монастыре»  —  двор  попа  Федора  Васильева.
Еще  5  дворов  церковных  причетников  —  «за  монастырем».
Здесь  же  17  бобыльских  дворов,  двое  из  их  жителей  —
ремесленники  (швец  и  сапожный  мастер),  «тягло  дают  и  дело
делают  в  монастырь»26.
 Писцовая  книга  1616—1619  гг.,  зафиксировав  разоренное
состояние  края  в  целом  и  Андомского  погоста  в  частности,  тем
не  менее  описывает  его  как  крупное  торговое  поселение.  По-
прежнему  на  погосте  дворы  церковного  причта  (их  5)  и  кельи
(6),  в  которых  живут  черный  поп,  пономарь,  проскурница
и  нищие  «чернцы  и  черницы».  Здесь  же  8  мест  келейных,  10
мест  дворовых  бобыльских  и  6  мест  амбарных,  «а  дворы  сожгли
и  жильцов  побили  в  разоренье  литва  и  немцы».  На  погосте  же
пустой  двор  Соловецкого  монастыря.  Неожиданно  информа¬
тивно  его  описание:  «...на  дворе  хором:  горница,  да  сени,
да  повалуша  с  нутрями.  Да  под  горницею  два  анбара,  а  в  них
торгуют  пономарь  Богдашко  Соловецкой  мелким  щепетиньем
 П/Шти  U  РДССГА!  IIIII

97
 96
 и  солью,  да  ворота,  да  три  прясла  замету».  Во  дворе  Хутыня  монастыря,  где
также  под  горницей  2  амбара,  живет  дворник  монастырский  Савка  Иванов.
И  у  Муромского  монастыря  здесь  двор,  по-видимому,  также  с  торговыми
целями.  Кроме  того,  на  церковной  погостской  земле  11  бобыльских  дворов,
а  еще  «живет  во  дворе  из  деревни  Бурдина  крестьянин  Микифорко  Исаков,
а  пашню  пашет  и  тягло  платит  з  деревни  с  Бурдиной.  Да  у  тово  ж  Микифорка
под  повалушею  анбар...»  Стоявший  некогда  за  погостом  у  церкви  Николы
Чудотворца  «двор  Русиновской»  («а  в  нем...  таможники»)  теперь  являет  собой
пустошь  («двор  сожгли  и  жильца  убили  в  разоренье»),  которую  пашет  наездом
«ис  тягла»  церковный  дьячок  Васка  Оникеев27.
 К  середине  XVII  века  кроме  церковного  причта  (6  дворов)  и  12  келий,  в  которых
«живут  чернцы  и  черницы»,  на  погосте  насчитывается  5  крестьянских  и  27
бобыльских  дворов.  Среди  бобылей  2  портных  мастера,  иконник,  сапожник
и  красильник.  Монастыри  Соловецкий,  Муромский  и  Хутынский  по-прежнему
имеют  здесь  свои  дворы,  появился  и  двор  Палеостровского  монастыря.  В  них
живут  «дворники»28.  По  всей  вероятности,  дворы  «на  приезд»  сохранили
значение  и  торговых  заведений.
 К  1678  г.  на  погосте  проживало  уже  не  менее  230  человек.  На  церковной
земле  стояли  29  дворов  бобыльских  и  один  двор  крестьянский,  6  дворов
вдовьих  и  4  двора  церковных  причетников.  Двор  Соловецкого  монастыря  был
пуст.  Во  дворе  Муромского  монастыря  жил  бобыль.  Другие  монастырские
дворы  «на  приезд»  не  упомянуты.  Крестьянин  Микифор  Исаков  из  деревни
Бурдиной  призван  был  на  посад,  но  содержал  здесь  двор  «на  приезд»,  в  нем
жила  «соседка»  с  двумя  сыновьями29.
 Говоря  о  заонежской  деревне  XVI—XVII  веков,  М.  В.  Битов  подчеркивает  нерас-
члененность  собственно  поселения  и  расчищенной  пашенной  земли,  сенокосов,
рыбных  и  лесных  угодий  при  нем  в  самом  понятии  деревни30.-
 Анализ  количества  поселений  по  погостам  и  их  дворности  с  конца  XV  до  середи¬
ны  XVII  века  привел  исследователя  к  целому  ряду  выводов.  Во-первых,  отмечено,
что  «число  деревень  и  дворов  убывает  с  юго-запада  на  северо-восток,  то  есть  по
мере  удаления  от  издавна  заселенных  русских  земель  Поильменья»31.  В  целом  же
число  деревень  в  Заонежских  погостах  в  XVI—XVII  веках  «остается  почти
неизменным...  падая  и  поднимаясь  в  зависимости  от  разных  исторических  причин
(голод,  нападения  иноземцев)32.  Во-вторых,  средняя  численность  дворов
в  деревне,  составившая  в  1563  г.  1.1—3.7,  в  1582  г.  —  1.5—4.1,  в  1628—
1631  гг.  —  2.2—6.4,  в  1646—1647  гг.  —  1.8—5.1  и  в  1678  г.  —  1.7—7.2",  выше
там,  где  ведущую  роль  играло  не  земледелие,  а  рыбный,  соляной  и  железодела¬
тельный  промыслы33.  В-третьих,  справедливо  полагая,  что  степень  заселенности
территориально  неодинаковых  погостов  по  общему  числу  деревень  и  дворов
неустановима,  М.  В.  Битов  высчитал  площадь  каждого  погоста  в  квадратных
километрах.  За  основу  были  приняты  границы,  проведенные  А.  М.  Андрияшевым,
подготовившим  к  изданию  тексты  писцовых  книг  Обонежской  пятины  1496
и  1563  гг.  и  сопроводившим  эту  публикацию  картой34,  то  есть  границы  на  1563  г.
 Как  подчеркивал  сам  исследователь,  вычисленные  с  помощью  планиметра
площади  погостов  весьма  приблизительны.  Тем  не  менее  они  позволили  выяс¬
нить,  какая  примерно  территория  приходилась  в  среднем  на  деревню  и  на  двор
в  каждом  из  погостов  на  протяжении  полутора  столетий  —  с  конца  XV  до
середины  XVII  века.

Анализируя  полученные  данные,  М.  В.  Битов  установил,  что
в  1560-е  гг.  оказались  резко  противопоставленными  юго-запад
и  северо-восток35.  Если  в  расположенном  к  югу  от  Онежского
озера  Веницком  погосте  на  одну  деревню  приходилось  7.4  км2,
то  в  северном  Выгозерском  —  176  км2.  В  дальнейшем  разница
катастрофически  увеличивается.  В  начале  1580-х  гг.,  после
напряженного  периода  Ливонской  войны  и  время  от  времени
повторявшихся  набегов  «каянских  немцев»  на  Поморье,  когда
число  деревень  в  целом  резко  сократилось  по  всем  погостам,
за  исключением  расположенных  на  восточном  берегу
Онежского  озера  Пудожского  и  Андомского,  на  одну  деревню
в  Веницком  погосте  приходилось  8.1  км2,  в  Выгозерском  —
221.9  км2.  В  следующем  временном  срезе,  приводимом
М.  В.  Битовым  по  переписи  1646  г.,  в  Выгозерском  погосте  на
одну  деревню  пришлась  фантастическая  цифра  в  900  км2,
однако  она  сильно  преувеличена.  Исследователь  не  учел,  что
к  середине  XVII  века  все  побережье  Белого  моря  (в  1563  г.  это
большая  часть  территории  Выгозерского  погоста)  уже  входило
в  состав  Соловецкой  монастырской  вотчины.  Сумский  острог,
волости  Колежма,  Нюхча,  Унежма,  Вирма,  Сорока,  Выжский
остров  с  деревнями,  тянувшими  к  ним,  не  были  включены  в  опи¬
сание  писцом  Писемским,  так  как  были  описаны  представителя¬
ми  монастырской  администрации36.  Кстати,  позднее  в  сводной
таблице  сопоставления  наименований  поселений  М.  В.  Битов
и  И.  В.  Власова  эти  волости  упоминают37.  С  их  учетом  на  одну
деревню  в  1646—1647  гг.  приходилось  не  900  км2,  а  437.8,
на  двор  же  —  не  437.8  км2,  как  показано  в  таблице38,  а  29.8,
так  как  в  волостях,  не  включенных  в  расчет/'было  еще  507
крестьянских,  бобыльских,  казачьих,  стрелецких  и  церковных
причетницких  дворов**.у
 Это  уточнение,  однако,  не  влияет  на  общий
вывод  о  резкой  контрастности  демографической
ситуации  в  северо-восточных  и  юго-западных
Заонежских  погостах.  ,
 Анализируя  средние  показатели  писцовых  и  пе¬
реписных  книг  XVI—XVII  веков,  М.  В.  Битов
обратил  внимание  на  весьма  важное  обстоятель¬
ство:  «...число  дворов  на  деревню  растет  по
погостам  неуклонно»***.  В  то  же  время  им  было
отмечено,  что  количество  деревень  в  Заонеж¬
ских  погостах  «начиная  с  писцовых  книг
Сабурова  (1496  г.)  и  Лихачева  (1563  г.)  остается
почти  неизменным  вплоть  до  конца  XVII  века».
И  хотя  исследователь  сделал  вывод:  «Прекраще¬
ние  роста  (численности.  —  И.  Ч.)  деревень  после
конца  XV  —  середины  XVI  века  говорит  о  том,
что  процесс  колонизации  к  этому  времени  в  ос¬
новном  закончился»39,  —  он  все  же  не  случайно
настойчиво  искал  объяснение  параллельному
 Выборка  составлена  по  данным  М.  В.  Би¬
това.  См.:  Витое  М.  В.  Историко-гео¬
графические  очерки...  С.  115,  табл.  5.
Подсчитано  по:  Витое  М.  В.,  Власо¬
ва  И.  В.  География  сельского  расселе¬
ния...  С.  123—140,  табл.  5.
 Согласно  приводимым  М.  В.  Битовым
данным,  среднее  число  дворов  на  дерев¬
ню  в  1647  г.  —  3.6.  В  некоторых  погос¬
тах  (Олонецком,  Чел  мужском,  Шуйском,
Шунгском,  Оштинском)  оно  равно  4.0
или  превышает  эту  цифру.  Самые  много-
дворные  деревни  были  в  Кижском  пого¬
сте  —  5.1.  В  1582/83  г.  средняя  двор-
ность  указанных  погостов  составляла
2.3,  в  Кижском  —  3.1.  За  прошедшие
десятилетия  она  выросла  на  60—64  %.
(Подсчитано  по:  Витое  М.  В.  Историко¬
географические  очерки...  С.  114,  115,
табл.  5.)
 Карелия...  7

процессу:  неуклонному  росту  дворности  поселений.  М.  В.  Битов,  связав  более
высокое  число  дворов  на  деревню  в  Олонецком,  Шуйском  и  Выгозерском
погостах  с  большей,  чем  в  других  местах,  ролью  промыслов  и  развитием
ремесла40,  вплотную  подошел  к  пониманию  того,  что  в  растущих  средних  показа¬
телях  числа  дворов  на  деревню  отразилось  новое,  принципиально  важное  для
XVII  века  явление.  Однако  главную  причину  укрупнения  поселений  исследователь
все-таки  усматривает  в  естественном  росте  населения  и  изменении  социальной
структуры.  Однодворная  деревня,  населенная  семейной  общиной  (большой
семьей),  в  результате  деления,  по  его  мнению,  превращается  в  долевую*.
 Относительно  недавно  отмеченный  процесс  укрупнения  северо-западной
деревни  убедительно  объяснен  А.  Я.  Дегтяревым.  Им  установлено,  что  система
сельского  расселения  всего  Российского  государства  испытала  в  последней
трети  XVI  века  «серьезные  деформирующие  влияния,  обусловленные  ростом
государственных  повинностей»41.  На  материалах  Шелонской  пятины  исследова¬
тель  проследил,  что  обежный  оклад  подавляющего  большинства  деревень
оставался  неизменным  в  течение  десятилетий,  поэтому  процесс  укрупнения
поселений  развивался  внутри  неподвижной  окладной  сетки.  «...Становится
выгодным  соединять  дворы  нескольких  поселений  в  одно,  располагая  на  1—2
обжах  5—6  дворов»42,  —  делает  вывод  А.  Я.  Дегтярев  и  заключает:  «...гнал
крестьян  в  крупные  селения  на  мелкие  участки  неумолимый  кнут  государствен¬
ных  податей»43.
 В  Заонежских  погостах  шел  аналогичный  процесс.  Здесь  в  течение  всего  XVII
века  действовала  живущая  выть,  введенная  в  ходе  писцового  описания  1628—
1631  гг.  Вытный  оклад  на  уровне  каждого  погоста  и  каждой  деревни  также
оставался  без  изменений  или  очень  незначительно  изменялся  за  счет  «новых
оживок».  Но  внутри  деревни  крестьяне  «поряжаются»  вновь  на  все  более  мелкие
тяглые  участки.  Уже  не  1/15  доля  выти,  как  было  введено  в  начале  1630-х  гг.,
а  1/24  и  даже  1/32  становятся  преобладающей  величиной  тяглого  крестьян¬
ского  надела44.
 Оценивая  относительное  укрупнение  поселений  в  XVII  веке,  не  следует  упускать
из  виду  и  то  обстоятельство,  что  в  условиях  хозяйственного  кризиса  конца
XVI  —  начала  XVII  века  в  первую  очередь  исчезли  мелкие  и  мельчайшие  посе¬
ления,  средние  показатели  дворности  в  таких  условиях  должны  были  автомати¬
чески  возрасти.  Сыграло  свою  роль  и  массовое  обеднение  крестьянства,
появление  большого  количества  бобылей.  Бобыль  —  всегда  житель  многодвор-
ного  поселения,  только  в  нем  он  мог  найти  условия  для  существования.
 Таким  образом,  уменьшением  абсолютного  числа  мелких  поселений  в  XVII  веке
отмечен  качественно  новый  этап  социально-экономического  развития  Русского
государства.  Теснясь  на  тяглых  участках  некогда  просторной  деревни  отцов,
возросшее  крестьянское  население  ищет  способы  обработки  земли  на  более
льготных,  чем  тягло,  условиях,  ищет  и  находит  способы  утайки  обрабатывае¬
мых  земель  от  обложения.  Освоение  территории,  включение  в  систему
хозяйства  новых  участков,  то  есть  продолжающаяся  внутренняя  колонизация,
идет  теперь  преимущественно  путем  расширения  хозяйственных  ареалов
существующих  деревень,  а  не  через  формирование  новых  поселений.
 Кроме  того,  новый  период  русской  истории,  который  начался  в  XVII  веке,
отличает  прежде  всего  развитие  внутреннего  рынка.  Торговые  и  промышлен¬
ные  центры  —  на  первых  порах  совсем  не  обязательно  города  —  стягивают

население  окрестных  деревень.*  Как  показано  на  примере
Андомы,  возможность  развития  обычно  малолюдного  погоста
в  значительное  торговое  поселение  была  вполне  реальной.  Это
в  свою  очередь  также  приводило  к  увеличению  средних  разме¬
ров  поселений.  Таким  образом,  рост  дворности,  а  точнее  —
населенности  деревень,  увеличение  общего  количества  жите¬
лей  в  них  —  явление,  отражающее  фундаментально  важные
процессы  в  заонежской  деревне  XVII  века.  Как  это  происходило,
мы  детально  покажем  в  следующем  очерке.
 Нельзя,  однако,  не  заметить  в  заключение,  что  выводы,  основан¬
ные  на  средних  показателях,  часто  не  только  недостаточны,
но  могут  приводить  к  неадекватным  действительно  существовав¬
шему  положению  оценкам  .'/Так,  согласно  приведенным  М.  В.  Би¬
товым  по  писцовым  и  переписным  книгам  данным,  в  Заонежье
обнаруживается  вполне  определенная  картина  сельского
расселения.  Покажем  ее  на  примере  Чел  мужского  погоста.
 Всего  здесь  в  1563  г.  33  деревни,  через  двадцать  лет  —
в  1582/83г.  —  их  только  15,  в  середине  XVII  столетия  —:  1845.
 Динамика  общей  численности  дворов  соответственно:  71  —
 35  —  7146.  Исследователем  выяснено,  что  на  протяжении
второй  половины  XVI  —  первой  половины  XVII  века  среднее
количество  дворов  на  одну  деревню  колебалось  от  2  до  447
и  что  на  живущую  деревню  в  погосте  в  1563  г.  приходилось
106.3  км2  территории,  в  начале  1580-х  гг.  —  234  км2  и  в  сере¬
дине  XVII  века48  —  195  км2.  Даже  допуская  определенную
условность  средних  цифр  и  учитывая  общие  рассуждения
о  присущем  Заонежью  гнездовом  типе  расселения,  трудно  не
прийти  к  заключению  о  малонаселенности  территории  в  целом
и  разбросанности  отдельных,  1—2-дворных  по  преимуществу,
деревень  на  значительных  пространствах.
 И  хотя  в  составленных  позднее  М.  В.  Битовым
и  И.  В.  Власовой  картах49  обнаруживаем  дейст-  *  В  наши  задачи  не  входит  критика  этого
 вительно  лишь  три  скопления  поселений  —
в  приустьевой  части  рек  Немены,  Пяльмы  и  на
Пудожской  горе,  —  представление  о  крайней
разреженности  поселенческой  структуры  оста¬
ется.  Свидетельство  тому  —  то  обстоятельство,
что  выведенная  Р.  Б.  Мюллер  в  полном  соответ¬
ствии  со  сложившейся  традицией  плотность
населения  в  Челмужском  погосте  XVI  века  —
0.1  чел.  на  1  км2  в  1563  г.  и  0.05  (!)  чел.  1  на  км2
в  1582  г.50  предстает  уже  единственной  и  доста¬
точной  характеристикой  расселения  в  этом  мик¬
рорегионе,  формируя  вполне  определенное
представление  о  нем  как  крае  пустынном
и  диком,  где  от  жилья  до  жилья  человеческого
сотни  верст.
 положения.  Теория  долевой  деревни,
впервые  изложенная  А.  Я.  Ефименко
в  начале  1880-х  гг.,  детально  рассмо¬
трена  А.  И.  Копаневым  (Копанев  А.  И.
О  теории  долевой  деревни  А.  Я.  Ефи¬
менко  //  Вопросы  истории  сельского  хо¬
зяйства  и  крестьянства  Европейского
Севера,  Верхнего  Поволжья  и  Приура-
лья  до  Великой  Октябрьской  социали¬
стической  революции.  Киров,  1979.
С.  5—13).  Наиболее  уязвимым  оказалось
исходное  положение  этой  теории  —
«деревни  писцовых  книг  нередко  состоят
из  одного  двора,  следовательно,  из  од¬
ной  семьи»,  при  этом  подразумевалось,
что  это  была  большая  семья,  соответст¬
вовавшая  сербской  задруге  (Там  же.
С.  6).  Исследование  коллектива  истори-
 Между  тем,  при  ближайшем  рассмотрении  с
опорой  на  данные  археологических  разысканий,
 ков  показало,  что  в  однодворных  дерев¬
нях  писцовых  книг  проживали  малые
семьи  (АИСЗР,  I.  С.  108,  149,  180,  322).

1
 оказалось,  что  за  массой  1—2-дворных  деревень,  зафиксированных  в  писцовых
книгах  в  качестве  объектов  налогообложения,  часто  скрываются  агломерации
деревень,  по  существу  представлявшие  собой  более  крупные  поселения,
которые  могли  насчитывать  до  нескольких  десятков  дворов.  Изученные  нами
группы  деревень  в  центральной  части  погостов  Толвуйского,  Чел  мужского
и  Кижского  на  местности  явно  сливались  каждая  в  нечто  единое  и  в  те  времена,
когда  они  существовали,  не  могли  даже  визуально  восприниматься  иначе,  чем
многодворные  поселения*.
 Сказанное  имеет  прямое  отношение  к  давней  дискуссии  о  том,  насколько  глубо¬
ки  корни  фиксируемых  этнографами  и  архитекторами  планировочных  структур
северной  деревни51.  Очевидно,  что  ставшее  традиционным  представление
о  господстве  на  Севере  в  XV—XVII  веках  малодворных  деревень  и  деревень-
усадеб,  разбросанных  на  огромных  пространствах**,  слишком  ординарно,
чтобы  вполне  правильно  отражать  реальную  сложность  и  многообразие
картины  сельского  расселения.  •
 Численность  и  движение  населения  в  крае
 При  определении  численности  населения  и  изменений  в  ней  особенно  важное
значение  имеет  выяснение  степени  сопоставимости  материалов  разных
описаний  и  полноты  учета  населения  в  ходе  каждого  из  них.
 Как  уже  говорилось,  дошедшие  до  нашего  времени  материалы  писцового
делопроизводства  XVII  века  дают  возможность  для  достижения  полной  терри¬
ториальной  сопоставимости.  Известная  нам  в  полном  списке  писцовая  книга
1616—1619  гг.52  и  материалы  писцового  описания  1628—1631  гг.53,  итоговые
данные  недостающей  части  которого  удалось  восстановить,  сохранили
сведения  о  количестве  крестьянских  и  бобыльских  дворов  на  черных,  монастыр¬
ских,  поместных,  вотчинных  и  обельных  землях  всех  Заонежских  погостов.
Таким  образом,  мы  располагаем  двумя  массивами  необходимой  информации  по
интересующей  территории  с  интервалом  немногим  более  чем  в  десять  лет.
 Теперь  рассмотрим  вопрос  о  полноте  учета  населения  в  ходе  каждого  писцо¬
вого  описания.  Он  более  сложен.  В  исторической  литературе  нет  полного
единства  мнений  относительно  толкования  термина  «люди»  писцовых  книг.
Только  дворохозяева?  Главы  семей,  проживавших  во  дворе?  Все  взрослые
мужчины-работники?  Продолжая  обсуждение  проблемы,  полярные  решения
которой  обозначились  еще  в  дореволюционной  историографии,  отечественные
историки  все  внимание  сосредоточили  на  определении  населенности  двора
в  XVI  веке5!  Сейчас  можно  считать  принятым  мнение,  высказанное  в  «Аграрной
истории  Северо-Запада  России»,  авторы  которой,  отвергнув  толкования
термина  «люди»,  предложенные  В.  О.  Ключевским  и  Н.  А.  Рожковым,  и  приняв
выводы  А.  М.  Андрияшева,  подкрепленные  уточненными  расчетами  А.  М.  Гне-
вушева,  полагают,  что  >под  людьми  следует  понимать  глав  семейств***,  то  есть
женатых  мужчин»55.
 Это  мнение  распространимо  на  заонежскую  писцовую  книгу  1616—1619  гг.
Показатель  людности  двора  в  ней  составляет  1.0  человека.  Общее  количество
населения  в  крае  определяем  согласно  выработанной  коллективом  авторов
«Аграрной  истории...»  методики  расчета  населенности  двора  с  несколькими
семьями56  (табл.  5.1).

Таблица  5.1
 Население  Заонежских  погостов  в  XVII  веке
(на  землях  разных  категорий)
 Черносошныеа
 Митрополичьи
 Монастырские
 Поместные
 Обельные
 Вотчинные
 \о
 3
 *
 &
 8
 а
 Итого
 1616  г.
дворы
 2603
 321
 1164
 90
 5
 4183
 «люди»
 2766
 329
 1179
 90
 9
 —
 —
 4373
 «людей»
на  двор
 1.6
 1.03
 1.01
 1.0
 1.8


 1.05
 1628  г.
дворы
 6069
 944
 1710
 168
 12
 18
 8921
 люди
м.  п.
 10337
 1328
 2570
 243
 24
 23

 14525
 людей
м.  п.
на  двор
 1.7
 1.41
 1.5
 1.45
 2.0
 1.28
 _
 1.63
 1646  г.
дворы
 4674
 915
 1495
 92
 12
 13
 7201
 люди
м.  п.
 7297
 1156
 2436
 134
 31
 19

 11073
 людей
м.  п.
на  двор
 1.67
 1.26
 1.63
 1.46
 3.5
 1.46
 1.54
 1678  г.
дворы
 5925

 2084
 75
 25
 22
 520
 8651
 люди
м.  п.
 20432
 —
 7317
 261
 102
 65
 1938
 30115
 людей
м.  п.
на  двор
 3.45
 3.62
 3.48
 4.8
 2.95
 3.73
 3.51
 Источники:  Приложение,  №  11,  12,  15,  16,  22,  27.
аБез  Олонецкого  и  Важенского  погостов  за  1678  г.  6  Сведения
о  посадском  населении  даны  по  итогам,  приведенным  в  конце
переписной  книги  1678  г.
 Вопрос  об  учете  населения  в  писцовых  книгах
конца  1620-х  —  начала  1630-х  гг.  детально  не
изучен.  Я.  Е.  Водарский  полагает,  что  в  первой
половине  XVII  веке  «средняя  населенность  двора
могла  быть  такой  же  или  меньше,  но  уж  никак
не  больше,  чем  в  1678—1710  гг.»57
 В  майском  наказе  1628  г.  писцам,  отправляв¬
шимся  описывать  Заонежские  погосты,  Никите
Панину  и  Ивану  Долгорукову  «с  товарищи»,
предлагалось  переписать  «во  дворех  людей  по
имяном  и  с  прозвищи,  пашенных  и  непашенных»
(обычная  задача  писцового  описания),  но,  кроме
того,  «и  их  детей,  и  братью,  и  племянников,
 Подробнее  см.:  Спиридонов  А.  М.,  Чер¬
някова  И.  А.  К  проблеме  топографии
и  размеров  сельских  поселений  на  Севе¬
ро-Западе  России  в  XV—XVII  веках  (по
письменным  и  археологическим  матери¬
алам  Заонежья)  //  Проблемы  исследо¬
вания,  реставрации  и  использования  ар¬
хитектурного  наследия  Российского  Се¬
вера:  Межвузовский  сборник.  Петроза¬
водск,  1991.  С.  32—49.  Наши  выводы
никоим  образом  не  идентичны  наблюде¬
ниям  М.  В.  Витова  о  сложившейся  здесь
особой  поселенческой  структуре,  когда
скопления  деревень  могли  быть  сосре¬
доточены  в  отдельных  частях  погоста,
в  то  время  как  остальная  территория  ос¬
тавалась  совершенно  безлюдной,  так
как  все  приведенные  им  данные  сводят¬
ся  к  тому,  что  составлявшие  подобные
«гнезда»  деревни  представляли  собой  от¬
дельные  поселения,  расположенные  на
большем  или  меньшем  расстоянии  друг
от  друга  —  от  одной  до  нескольких
верст.  (См.:  Витое  М.  В.  Историко-гео¬
графические  очерки  Заонежья...  С.  162,
163,  165  и  др.).
 А.  Я.  Дегтярев  пришел  к  выводу,  что  «ли¬
цо  расселения  в  XV—XVII  веках  опреде¬
ляли  мелкие  деревни»  и  что  исчезновение
тысяч  починков  и  одно-,  двудворных  де¬
ревень,  обусловленное  кризисным  состо¬
янием  государства  на  рубеже  XVI—XVII
веков,  мало  что  изменило  в  этом  плане,
так  как  крупных  деревень  и  в  XVII  веке
еще  ничтожно  мало  (см.:  Дегтярев  А.  Я.
Русская  деревня  в  XV—XVII  веках...
С.  53).  В  малодворности  основной  массы
селений  на  Русском  Севере  в  XVII  веке
не  сомневается  и  выяснивший  их  сред¬
нюю  порайонную  дворность  П.  А.  Колес¬
ников  (см.:  Колесников  П.  А.  Северная
деревня...  С.  78—81,  95—99).  Это  же
мнение  повторено  в  последней  обобщаю¬
щей  коллективной  работе  (см.:  История
крестьянства  СССР  с  древнейших  времен
до  Великой  Октябрьской  Социалистичес¬
кой  революции.  Т.  2:  Крестьянство  в  пе¬
риоды  раннего  и  развитого  феодализма.
М.,  1990.  С.  372).
 Позволю  себе  обратить  внимание  толь¬
ко  на  одно  обстоятельство.  Принято
считать,  что  В.  О.  Ключевский  понимал
под  «людьми»  одних  лишь  дворохозяев,
тогда  как  историк  писал  не  столь  кате¬
горично:  писцовые  книги,  «перечисляя
тяглые  дворы,  поименовывают  и  «людей
во  дворе»,  обыкновенно  одного  челове¬
ка,  реже  двоих,  весьма  редко  больше».

103
 102
 и  сосед,  и  подсоседников»58.  Можно  ли  полагать,  что  писцовые  книги  1628—
1631  гг.  содержат  сведения  обо  всем  мужском  населении  двора?  В  историогра¬
фии  существует  мнение,  что  дело  обстоит  именно  так  и  что  в  ходе  писцовых
описаний  1620-х  гг.  «фиксировалось  все  мужское  зависимое  население  «з  брать¬
ями,  з  детьми,  и  с  племянники,  и  с  приимыши,  и  з  захребетники»,  а  не  только
главы  семей,  как  это  было  в  XVI  веке»59.  Это  мнение  аргументировано
сравнением  средних  показателей  населенности  дворов  людьми  мужского  пола
в  Бежецкой  и  Шелонской  пятинах,  которые  выросли  вдвое  по  сравнению  с  XVI
веком  и  составили  2.1  человека.
 Средний  показатель  людности  двора  в  Заонежских  погостах,  по  писцовым
материалам  1563  г.,  —  1.1860.  В  1628  г.  на  один  двор  пришлось  в  среднем  1.63
человека  м.  п.  (табл.  5.1).  Рост,  как  видим,  не  столь  значителен.  Но  не  это
заставляет  усомниться  в  том,  что  писцы  в  конце  1620-х  гг.  записали  всех
мужчин  во  дворе  по  принципу  переписной  книги.
 В  ряде  дел  фонда  Олонецкой  воеводской  избы  имеется  весьма  любопытная
информация  о  писцовых  книгах  Никиты  Панина.  По  всей  вероятности,  это
фрагментарные  остатки  «Росписи  государевым  сошпым  крестьяном  и  бобылем
Заонежских  и  Лопских  погостов»  сыщика  И.  С.  Кобыльского,  впоследствии
использованные  в  качестве  черновиков61.  Документ,  по-видимому,  был
составлен  в  начале  1650-х  гг.*  и  представлял  собой  перечень  деревень  с  указа¬
нием  имен  крестьян,  покинувших  свои  деревенские  участки.  В  каждом  случае
указано,  когда  «вышел»  крестьянин  (год  ухода  или  количество  прошедших  с  тех
пор  лет),  где  и  «за  кем»  он  живет,  сколько  платил  в  государеву  казну,  записан  ли
в  писцовые  книги  и  кто  владеет  участком  на  момент  сыска.  В  данном  случае
наиболее  интересны  сведения  о  записи  в  писцовых  книгах.  Против  целого  ряда
имен  значится,  что  в  писцовых  книгах  Никиты  Панина  крестьянин  «не  написан,
потому  что  мал  был»,  или  «он  написан,  а  дети  не  написаны,  потому  что  при
писце  малы  были».  Итак,  по  всей  вероятности,  недоросли  (мальчики  до  15  лет)
в  писцовые  книги  в  конце  1620-х  гг.  не  заносились.  Зато  вряд  ли  приходится
сомневаться,  что  в  них  занесены  имена  всех  взрослых  мужчин,  проживавших  во
дворе.  Как  считают  В.  М.  Воробьев  и  А.  Я.  Дегтярев,  развитие  системы  сыска
беглых  требовало  этого62.
 Но  это  означает,  что  мы  не  располагаем  общепринятой  методикой  расчета
общей  численности  населения  района.  В  историографии  таковая  выработана
для  писцовых  книг,  учитывавших  «людей»  —  глав  семейств,  и  для  переписных
книг,  когда  приемлемые  результаты  получаются  удвоением  числа  людей
мужского  пола.  Здесь  же  мы  имеем  дело  со  всем  переписанным  взрослым
мужским  населением  дворов.  Применение  одной  методики  приведет  к  заведомо
завышенным  результатам,  применение  другой  —  к  заведомо  заниженным.
Считаю,  что  для  определения  общей  численности  населения  в  данном  случае
следует  воспользоваться  расчетами  А.  М.  Гневушева.  Он  вывел  средний
коэффициент  населенности  двора  в  XVI—XVII  веках  —  6.18.  Такие  же
результаты  получены  Т.  И.  Осьминским63.  i
 Сведения  о  числе  дворов  по  категориям  владений,  численности  населения
мужского  пола  и  людности  двора  на  конец  1620-х  гг.  достаточно  убедительно
отражают  процесс  стабилизации  (табл.  5.1).  Вдвое  (с  4183  до  8921)  возросло
число  дворов.  Обращает  внимание  значительное  (с  19.4  до  10.1  %)  уменьшение
доли  бобыльских  дворов.  Что  же  касается  удельного  веса  бобыльского
населения,  то,  даже  имея  в  виду  новую  по  сравнению  с  писцовой  книгой  1616—

1619  гг.  систему  учета,  мы  можем  его  оценивать
в  сопоставлении,  так  как  число  мужчин  в  бо-
быльских  малонаселенных  дворах,  как  правило,
отмечалось  писцом  в  1628—1631  гг.  формулой:
«дворов...  а  людей  в  них  тож»,  то  есть  практиче¬
ски,  как  и  в  1616—1619  гг.,  в  этой  категории
дворов  учтены  лишь  дворохозяева.  Доля  бо-
быльского  населения  мужского  пола  уменьши¬
лась  с  конца  1610-х  к  концу  1620-х  гг.  с  18.8  до
6.2  %  (табл.  5.2).  Лишь  за  заонежскими  помещи¬
ками  бобыльское  население  осталось  значитель¬
ным  (21.1  %  в  1616—1619  гг.,  19.8  %  в  1628—
1631  гг.).  На  черных  землях  его  удельный  вес
уменьшился  более  чем  в  3  раза  (с  18.0  до  5.2  %).
Нечто  аналогичное  происходило  и  в  вотчинах
митрополита  и  монастырей  (сокращение  произо¬
шло  соответственно  с  16.7  до  6.8  %  и  с  21.1  до
8.7  %).  Это  несомненные  свидетельства  активно¬
го  восстановления  хозяйственной  жизни  края
(рис.  5.1,  5.2).
 О  складывании  демографической  ситуации  в  За-
онежских  погостах  во  второй  половине  XVII
века  можно  получить  представление  по
переписным  книгам  1646  г.  и  1678  rvB  отечест¬
венной  историографии  накоплен  большой  опыт
в  использовании  подобных  источников  для
 Таблица  5.2
 Население  Заонежских  погостов  в  XVII  веке
 Дворы
 Люди  м.  п.
 1616  г.
 крестьянские
 3371  (80.6f
 крестьяне
 3551  (82.2)
 бобыльские
 812(19.4)
 бобыли
 822  (18.8)
 всего
 4183  (100)
 всего
 4373  (100)
 1628  г.
 крестьянские
 8023  (89.9)
 крестьяне
 13619(93.8)
 бобыльские
 899  (10.1)
 бобыли
 906  (6.2)
 всего
 8921  (100)
 всего
 14525  (100)
 1646  г.
 крестьянские
 5695  (79.1)
 крестьяне
 9691  (87.5)
 бобыльские
 1506  (20.9)
 бобыли
 1382  (12.5)
 всего
 7201  (100)
 всего
 11073  (100)
 1678  г.
 крестьянские
 7574  (87.5)
 крестьяне
 27327  (90.7)
 бобыльские
 1077  (12.5)
 бобыли
 2788  (9.3)
 всего
 8651  (100)
 всего
 30115  (100)
 Источники:  Приложение,  №  11,  12,  15,  16,  22,  27.
а  В  скобках  здесь  и  далее  указаны  проценты.
 2800  1200  1200  2800
 Земли:
 1  —  обельные,  2  —  поместные,
 3  —  монастырские,  4  —  митрополичьи,
 5  —  черносошные
 |  крестьяне  ^  бобыли  □  дв.  крест.  Q  дв.  бобыл.
 Рис.  5.1.
 Крестьяне  и  бобыли  Заонежских
погостов  в  конце  1610-х  гг.  (на
землях  разных  категорий)  (слева  —
дворы,  справа  —  главы  семей)
(Источники:  Приложение,  №  11,  12)
 Далее,  полемизируя  с  Н.  А.  Рожковым,
он  замечает,  что  ими  не  ограничивалось
все  взрослое  население  крестьянского
двора  в  XVI  веке,  и  утверждает:  «...это
только  домохозяева.  Рабочий  состав
двора  был  сложнее».  Из  дальнейших
рассуждений  историка  становится  по¬
нятно,  что  он  считал  возможным  нали¬
чие  в  одном  дворе  по  крайней  мере  двух
изб  (приведен  пример  с  тестем  и  зятем).
Именно  их  владельцев,  «домохозяев»,  он
и  понимает  под  «людьми»  писцовых
книг,  считая  в  целом  вопрос  «По  каким
признакам  некоторые  обыватели  двора
заносились  в  писцовые  книги  как  лица,
ответственные  за  двор?»  недостаточно
выясненным  (Ключевский  В.  О.  Отзыв
о  исследовании  Н.  А.  Рожкова  «Сель¬
ское  хозяйство  Московской  Руси
в  XVI  в.»  //  Ключевский  В.  О.  Соч.  М.,
1959.  Т.  8.  С.  373).  Что  означает  «домо¬
хозяин»,  владелец  избы?  По  всей  вероят¬
ности,  это  глава  семейства.  Таким  обра¬
зом,  на  наш  взгляд,  в  точке  зрения
В.  О.  Ключевского  нельзя  видеть  аль¬
тернативу  мнению  А.  М.  Андрияшева,
они  близки.
 «Свозчик»  Иван  Кобыльский  занимался
розыском  беглых  крестьян  и  возвраще¬
нием  их  на  прежние  места  жительства
в  Олонецком  крае  с  1651  по  1654  г.
(ДАИ.  Т.  III.  №  82).

1
 изучения  проблем  народонаселения.  В  соответствии  со  своим  основным
назначением  —  закреплением  тяглой  крепости64  —  переписные  книги  в  центре
внимания  держат  двор  и  его  обитателей  мужского  пола.  Перепись  рисует
конкретный  состав  каждой  семьи,  так  как  всегда  обозначены  степень  родства
или  положение  живущего  во  дворе  по  отношению  к  его  хозяину:  сын,  брат,
племянник,  внук,  зять,  шурин,  пасынок,  «приимыш»,  сосед,  подсоседник,
захребетник  и  дрУКнига  1646  г.  не  указывает  возраст  поименованных  сыновей.
В  переписной  книге  1678  г.  население  учтено  по  трем  категориям:  «люди»,
то  есть  главы  семей,  те,  кто  «в  работу  поспели»,  —  все  достигшие  15-летнего
возраста,  а  также  недоросли,  возраст  последних  всегда  указан  (рис.  5.2).
 Сравнив  характеристики  населения  в  крае  по  переписи  1646  г.  с  тем,  что  мы
наблюдали  в  конце  1620-х  гг.  (табл.  5.1),  видим  значительное  уменьшение
общего  количества  дворов  (на  19  %)  и  людей  мужского  пола  (на  24  %).
Показатель  людности  двора  уменьшился  до  1.5  человека.  Если  считать,  что
данная  переписная  книга  учла  все  мужское  население  в  крае,  включая  детей,
то  мы  вынуждены  будем  констатировать,  что  в  Заонежских  погостах  в  середине
XVII  века  переписчики  зафиксировали  близкий  к  выморочному  двор.  Так  ли  это
было  на  самом  деле?
 Как  уже  отмечалось,  в  заонежской  переписной  книге  1646  г.  указаний
о  возрасте  поименованных  сыновей  нет.  Говорит  ли  это  о  том,  что  переписчики
детей  не  учитывали?  В  историографии  существует  аргументированное  мнение,
что  полнота  учета  населения  переписью  1640-х  гг.  не  зависела  от  фиксации
в  книгах  возраста  крестьянских  недорослейУ  В.  М.  Воробьев  и  А.  Я.  Дегтярев
проанализировали  переписные  книги  всех  новгородских  пятин  (в  том  числе
и  перепись  Заонежских  погостов  в  составе  Обонежской  пятины)  и,  отметив
неодинаковый  подход  составителей  книг  к  записи  в  них  недорослей  (одни
указывали  их  возраст,  другие  —  нет),  установили,  что  населенность  крестьян¬
ских  дворов  могла  быть  даже  ниже  там,  где  возраст  недорослей  указан  (что
само  по  себе  является  доказательством  того,  что  они  все  учтены),  чем  там,  где
население  было  переписано  без  какого-либо  внимания  к  возрасту  .  .Необходимо
лишь  обратить  внимание  на  то,  что  показатель  средней  населенности  двора
в  Заонежских  погостах  по  книге  1646  г.  не  превышает  1.5  человека  м.  п.,  в  то
время  как  аналогичные  показатели,  приведенные  В.  М.  Воробьевым
и  А.  Я.  Дегтяревым  \по  книгам,  содержащим  сведения  о  возрасте,  —  2.7
(Бежецкая  пятина)  и  3.2  (Водская  пятина).  Показатель  средней  населенности
двора  в  Обонежской  пятине,  по  их  данным,  2.5  человека  —  ниже,  чем  в  других
новгородских  пятинах65.  Не  повлиял  ли  на  него  «растворившийся»  в  нем
показатель  средней  населенности  дворов  в  Заонежских  погостах?
 Сравнение  населенности  дворов  крестьян  Заонежских  погостов  по  сведениям
за  1628—1631  гг.  и  за  1646  г.  выявило  сколь  очевидную,  столь  и  неожиданную
картину:  средние  показатели  людности  крестьянского  двора  в  писцовой
и  переписной  книгах  вопреки  общему  представлению  об  эволюции  писцового
делопроизводства  и  о  практике  первых  переписей,  объективно  предполагающе¬
му  различный  подход  писца  1620-х  гг.  и  переписчика  1640-х  гг.  к  фиксации
мужского  населения,  одинаковы  и  составляют  в  среднем  1.7  человека  м.  п.
(рис.  5.3).  Хотя  степень  их  близости  на  землях  разных  категорий  различна,
однако  самое  значительное  расхождение,  составившее  у  обельных  крестьян
 22.5 	%,  выглядит  исключением  и  безусловно  объясняется  их  особым
положением*.

Но,  даже  установив,  что  в  1646  г.  переписчики
действовали  в  Заонежских  погостах  по  старинке  и  не
внесли  в  книги  имена  недорослей  (следовательно,
о  выморочном  дворе  говорить  не  приходится),  нельзя
не  видеть,  что  заметно  сократилась  численность
населения,  сильно  уменьшилось  количество  крестьян¬
ских  дворов  и  вдвое  вырос  удельный  вес  бобылей
(с  10.1  до  20.9  %  по  числу  дворов  и  с  6.2  до  12.5  %
по  числу  людей  м.  п.  См.:  табл.  5.2).
 В  чем  причина  того,  что  интенсивный  (насколько  об
этом  позволяют  судить  писцовые  книги)  процесс  вос¬
становления  хозяйственной  жизни  края  после  разо¬
рительных  событий  первых  десятилетий  XVII  века
прервался?  И  когда  это  произошло?  По-видимому,
этот  вопрос  занимал  и  комиссию  переписчиков
в  1646  г.,  так  как  они  сочли  необходимым  поместить
перечень  всех  пустых  деревень  в  конце  книги,  сопро¬
водив  упоминание  каждой  из  них  объяснением  при¬
чин  и  времени  запустения,  установленных  «по  скаскам»
крестьян66.
 Хотя  сам  этот  список  запустений,  возможно,  не  носит
исчерпывающего  характера  (к  тому  же,  оценивая
состояние  края  в  целом,  следует  учесть,  что  далеко
не  в  каждом  случае  деревня  приходила  в  упадок  пол¬
ностью,  в  живущих  деревнях  также  было  немало
покинутых  жителями  дворов),  все  же  ремарки  писцов
складываются  во  вполне  определенную  по  масштабам
картину.  Согласно  перечню,  к  середине  1640-х  гг.
только  на  черных  землях  Заонежских  погостов  запу¬
стела  281  деревня,  что  составило  15.8  %  от  общего
их  числа  (переписчики  зафиксировали  здесь  1494  жи¬
вущие  деревни).  Наибольшее  количество  запустевших
поселений  обнаружилось  в  Веницком  погосте,
примыкавшем  к  южной  части  Обонежской  пятины,  —
56.7  %.  Меньше  всего  их  —  3-4  %  —  в  Толвуйском
и  Шунгском  погостах,  отличавшихся  большим  по
сравнению  с  другими  территориями  края  плодороди¬
ем  почв.  Анализ  замечаний  о  причинах  кризисной  для
хозяйства  края  ситуации  позволяет  установить,  что
ежегодно  с  1631  г.  по  1640  г.  в  Заонежских  погос¬
тах  имели  место  «хлебные  недороды».  Особо  отмече¬
но,  что  в  1633/34  г.  причиной  плохого  урожая
явилась  «хлебная  зябель»  и  что  в  1638/39  г.  кресть¬
янское  хозяйство  пережило  «животинный  падеж».
 /Серьезно  осложнили  развитие  демографических  про¬
цессов  в  крае  и  злоупотребления  лихоимцев-воевод,
бесконечно  сменявших  друг  друга  в  1620-х  —  начале
1640-х  гг.  Правительство  колебалось  и,  идя  на  пово¬
ду  у  той  или  другой  группы  крестьян-челобитчиков,
 1628  г.
 б
5
4
3
2
1
 7000 	3000 	3000 	7000 	11000
 1646  г.
 6
 5
 4
 3
 2
 6000  2000  2000  6000  8000
 1678  г.
 7000 	3000 	13000 	22000
 ■  крестьяне 	0  бобыли
 Н  ДВ.  крест. 	Q  дв.  бобыл.
 Земли:
 1  —  вотчинные,  2  —  обельные,
 3  —  поместные,  4  —  монастырские,
 5  —  митрополичьи,  6  —  черносошные
 Рис.  5.2.
 Крестьяне  и  бобыли  Заонежских
погостов  на  землях  разных  катего¬
рий  в  конце  1620-х,  1640-е  и  в  конце
1670-х  гг.  (слева  —дворы  и  справа  —
население)  (источники:  Приложение,
 №  15,16,  22,  27)
 *  Населенность  дворов  обельных  кресть¬
ян  возросла  с  2.0  до  2.6  человека  м.  п.
на  двор.

106
 то  учреждало  здесь  самостоятельное  воеводство,  то  отзывало  воевод67.  Срок
пребывания  каждого  из  них  в  Оште  —  тогдашнем  центре  края  —  был  недолог68.
Временность  соблазняла  возможностью  личного  обогащения.  Акты  рисуют  от¬
рывочные,  но  весьма  убедительные  картины  пребывания  некоторых  из  воевод
в  погостах.  Бесчисленные  правежи  действительных  и  мнимых  недоимок,
прямой  грабеж  населения  —  вот  во  что  оно  зачастую  превращалось.  ;И  сами
крестьяне  объясняли  свое  бедственное  положение  в  1647  г.  тем,  что  «со  132-го
[1623/24]  году  учали  быти  в  Заонежских  погостах  воеводы  и  приказные  люди;
и  от  тех  воевод  и  от  приказных  людей...  налоги  были  великие;  к  многие  крес¬
тьяне  из  Заонежских  погостов  разбрелись  врозь,  а  тяглые  их  участки  запусте¬
ли...».  После  того  как  в  1644  г.  на  стане  в  Оште  побывал  шестой  по  счету  из
восьми  перебывавших  здесь  за  период  с  1614  по  1649  г.  воевод  —  князь  Петр
Хилков  со  свитой  «болше  штидесят  человек»  —  и  «учинил  шкоту  великую  и  ра¬
зоренье  до  конца»,  а  потом  «ездил  на  подводах  по  всем  Заонежским  погостам  со
многими  своими  людьми...  бил  и  мучил  и  в  подполья  связаных  сажал...  и  клети
и  животы  грабить  велел...  многие  тяглые  крестьянские  участки  запустели...»69
 Обстановка  подобных  наездов  не  способствовала,  конечно,  благополучному
развитию  хозяйства  и  населения  в  Заонежских  погостах.  Особенно  пострадали
крестьяне  черных  волостей?уНе  случайно  число  дворов  в  них  в  период  между
составлением  писцовых  книг  1628—1631  гг.  и  переписной  книги  1646  г.
сократилось  особенно  сильно  —  на  32.3  %,  то  есть  почти  на  треть  (табл.  5.1).
 Переписчики  старались  проследить  и  судьбы  крестьян  запустевших  деревень
и  дворов.  Очень  часто  указано,  где  живут  ушедшие  —  в  монастырских
вотчинах,  на  посадах.  Некоторые  уходили  в  стрельцы,  слугами  в  монастыри.
О  подавляющем  большинстве  сказано,  что  они  «сошли  безвестно».  Много  было
выморочных  дворов.
 Такое  состояние  края  было  очень  опасным  в  условиях  близости  границы.  По  всей
вероятности,  выявившая  его  перепись  1646  г.  и  подвигнула  правительство  на
меры  оборонного  характера,  первыми  из  которых  стали  окончательное
учреждение  воеводского  управления  и  строительство  города-крепости  Олонца.
 Ко  времени  следующей  переписи  численность  населения  в  Заонежских
погостах  выросла  очень  значительно  и  составила,  согласно  переписной  книге
1678  г.,  более  30  тысяч  человек  м.  п.  (табл.  5.1).  В.  М.  Воробьев  и  А.  Я.  Дегтя¬
рев  считают,  что  она  выросла  по  сравнению  с  1646  г.  в  2.5  раза,  и  объясняют
это  увеличение  активным  притоком  населения  и  вниманием  правительства,  так
как,  по  их  мнению,  «особое  значение  придавалось  властями  расширению  черных
и  дворцовых  волостей»  в  этом  районе70.  Полагаю  доказанным,  что  сведения,
сообщаемые  переписной  книгой  1646  г.  о  населении  мужского  пола,  не  являют¬
ся  полными,  и  потому  выводы,  основанные  на  сопоставлении  его  численности
по  переписным  книгам  1646  и  1678  гг.,  вряд  ли  правомерны.  Однако  в  извест¬
ной  политической  обстановке,  сложившейся  в  этом  районе  к  середине  XVII
века,  приток  населения  безусловно  мог  иметь  место.
 Напомним,  политико-административные  преобразования  в  Олонецком  крае  —
пограничной  в  XVII  веке  территории  Русского  государства  —  с  конца  1640-х  гг.
активно  направлены  на  укрепление  обороноспособности  и  военную  охрану
шведского  рубежа.  Было  решено  поручить  охрану  границы  местным  крестья¬
нам,  и  для  этого  вводилась  обязательная  служба  в  пашенных  солдатах71.  С  це¬
лью  вовлечения  как  можно  большего  числа  здоровых  и  способных  к  обучению

«иноземному  строю»  крестьян  в  1650-х  гг.  предпринимаются  ме¬
ры  по  сыску  и  возвращению  на  прежние  места  жительства  семей,
покинувших  свои  деревенские  участки  в  тяжелые  1630—1634  гг.
 По  свидетельству  участника  сыскных  мер,  проводившихся
в  Олонецком  крае  в  начале  1650-х  гг.,  подьячего  приказной
избы  Степана  Ижорина,  только  сыщик  Иван  Кобыльский
возвратил  на  брошенные  в  1630—1640-х  гг.  деревенские
участки  430  семей  заонежских  и  лопских  крестьян.  Всего  39  из
них  (9  %)  осело  в  местных  монастырских  вотчинах  и  поместьях.
Все  остальные  были  сысканы  в  Городце,  Кашине,  Бежецком
Верхе  и  «по  многим  городом»72.
 Как  установлено  Р.  Б.  Мюллер,  в  1651  г.  580  крестьянских  се¬
мей  из  Заонежских  погостов  и  110  из  Лопских  еще  оставались
в  Новгородском  и  Городецком  уездах,  в  Старой  Руссе,  на  Бело-
озере,  в  Каргополье  и  других  местах73.  Они  также  могли  быть
возвращены  в  последующие  годы.
 2.5
2.0
 1.5
1.0
0.5
 0
 CD
 2
 S
 л
 CD
 S
 0)
 2
 CD
 2
 CD
 2
 I
 У
 £
 I
 X
 X
 Э
 о
 S
 §
 о.
 2
 ь
 CD
 X
 5
 У
 Л
 §
 с
 Е-
 S
 ь
 ю
 I
 о.
 0)
 У
 о
 о.
 Е-
S
 У.
 U
 (0
 X
 о
 у.
 о
 С
 о
 CQ
 о
 Рис.  5.3.
 Увеличение  населения  могло  идти  как  за  счет  возврата
«сошлых»,  так  и  благодаря  «корельским  выходцам»  —  карелам,
переселявшимся  в  Россию  из  отошедшего  по  Столбовскому
мирному  договору  к  Швеции  Корельского  уезда.  Именно  во
второй  половине  столетия,  во  время  русско-шведской  войны,
создались  условия  для  их  свободного  перехода  в  пределы  Рус¬
ского  государства.  Переселение  карелов,  не  опасавшихся
теперь  обратной  выдачи  шведам,  становится  всеобщим.
 Что  касается  масштабов  их  переселения  на  олонецкие  земли,
то,  как  показал  А.  С.  Жербин,/селить  их  вблизи  границы  было
запрещено74.  Тем  не  менее  какая-то  их  часть,  двигаясь  по
Средней  и  Северной  Карелии  через  Олонец  и  севернее  него  —
через  Реболы  далее  в  Поморье,  в  поисках  пристанища  могла
оседать  и,  по-видимому,  временно  оседала  в  Олонецком  крае/
Переписная  книга  карелов  Бежецкого  Верха  1650  г.  изобилует
замечаниями  типа:  «жил  за  государем  в  бобылях  3  года  в  воло¬
сти  Оште»,  «на  Ояти  жил»,  «жил  в  Важенском  погосте  в  кресть¬
янах  5  лет»,  «вышед  из-за  рубежа,  жил  на  Олонце  6  лет»75.
 Карелы  из  Корельского  уезда  до  1650  г.  в  большинстве  своем
по  понятным  причинам  надолго  не  задерживались  в  Заонеж¬
ских  погостах.  Изменилось  ли  что-нибудь  в  1660—1670-е  гг.?
 Особенностью  переписной  книги  1678  г.  является  ее  внимание
к  пришлому  населению./  Писцы  отмечают,  откуда  родом
крестьянин  или  бобыль  —  владелец  двора,  если  он  не  коренной
житель,  и  когда  поселился  в  данной  деревне,  регистрируют
«корельских  и  литовских  выходцев»,  с  особой  тщательностью
заносят  в  книги  имена  лиц,  живших  во  дворах  на  положении
захребетников,  подсоседников,  соседей  и  бобылей.
 Подавляющее  большинство  захребетников,  подсоседников
и  соседей  жило  в  крестьянских  дворах  на  черных  землях  и  в
вотчинах  монастырей  (рис.  5.4).  Наибольшее  представительст-
 Населенностъ  кресть¬
янского  двора  на  зем¬
лях  разных  категорий
в  первой  половине
XVII  века  (источники:
Приложение,  №  15,  16,
18—20,  22)
 910
 710
 510
 310
 110
 о
 Монастырские
Рис.  5.4.
 Зависимое  население
в  крестьянских  и  бо-
быльских  дворах  на
черных  и  церковных
землях  (источник:  При¬
ложение,  №  27).
 Черносошные

1
 во  этих  категорий  населения  мы  насчитали  у  крестьян  Андомского  (271
человек)  и  Кижского  (245  человек)  погостов.  По  отношению  к  мужскому  насе¬
лению  они  составляли  соответственно  10.2  и  5.7  %.  Всего  же  захребетников,
подсоседников,  соседей  и  бобылей,  живших  на  положении  принятых  в  чужие
дворы,  было  немного  —  1707  человек,  что  составляло  в  долевом  выражении
всего  5.7  %  всех  людей  мужского  пола.  Даже  считая  весь  этот  контингент
пришлым,  видим,  что  приток  населения  не  столь  значителен.  Практически
единичны  записи  о  вновь  подрядившихся  на  деревенские  участки  крестьянах
родом  из  других  мест.  Обнаружилось  не  более  нескольких  десятков  случаев
регистрации  «корельских  и  литовских  выходцев».  Больше  всего  их  было
в  Андомском  погосте76.
 Чем  же  объясняется  столь  значительный  рост  населения?  Как  заметила
Т.  В.  Старостина,  «переписные  книги  1678  г.  дают  сведения  об  очень  большом
числе  мальчиков  л.  Нередко  об  отцах  малых  детей  сказано:  «дряхл»,  «стар»,  —
это  те,  кто  из-за  службы  (имеется  в  виду  служба  в  пашенных  солдатах,
введенная  в  1649  г.  и  отмененная  в  1666  г.  —  И.  Ч.)  поздно  стали  отцами
и  рано  состарились77.  Уже  самая  общая  проверка  этого  наблюдения  убеждает
в  его  правомерности  и  значимости.
 Доля  недорослей  в  составе  мужского  населения  Заонежских  погостов  в  конце
1670-х  гг.  весьма  значительна  —  более  40  %  на  землях  всех  категорий,  кроме
поместных,  где  соотношение  населения  по  возрастному  составу  существенно
отличалось  и  недоросли  составляли  23.7  и  28.7  %  (соответственно  в  бобыль-
ских  и  крестьянских  дворах)  (рис.  5.5)78.  Хотя  эта  цифра  выше  общепринятой
величины  доли  детского  населения,  определяемой  обычно  в  треть,  считаем,  что
оснований  говорить  о  своего  рода  «демографическом  взрыве»  —  значительном
внутрирайонном  росте  населения  после  отмены  службы  пашенных  солдат  —
нет*.  И  тем  не  менее  именно  в  высоком  проценте  зафиксированных  переписью
недорослей  (детей  и  внуков  до  14  лет  включительно)  кроется  объяснение
«скачка»  в  численности  мужского  населения  района  между  1646  и  1678  гг.\
 Подводя  некоторые  итоги  вышеизложенному,  проследим  динамику  колебаний
общей  численности  населения  в  районе  на  протяжении  двух  —  XVI  и  XVII  —
столетий.  Только  сопоставление  полученных  данных  с  ситуацией  в  крае  в  отно¬
сительно  благополучные  1560-е  гг.  может  дать  действительное  представление
о  том,  сколь  драматично  складывались  судьбы  заонежского  крестьянства
в  последующие  несколько  десятилетий.
 Уже  писцовая  книга  1582  г.  явилась  несомненным  свидетельством  запустения  ^
(количество  людей  мужского  пола  сократилось  с  7580  в  1563  г.  до  5316  —  на
30  %)79.1  Ко  времени  следующего  описания  процесс  разорения  еще  более
углубился-^Количество  дворов  в  1616  г.  составило  лишь  65  %  от  того,  что  было
зафиксировано  в  1563  г.,  и  80  %  от  зафиксированного  вслед  за  событиями
Ливонской  войны,  на  последнем  этапе  непосредственно  затронувшими
территорию  края,  в  1582  г.  (см.  рис.  5.6).  Идя  от  деревни  к  деревне,  писцы
в  1616—1619  гг.  то  и  дело  записывали:  «двор  пуст»,  «хоромы  сожгли  и  людей
убили  немцы  в  разоренье».  Сплошь  и  рядом  в  книге  указано,  что  хозяин  убит,
а  дети  «скитаютца  меж  двор».  По  нашим  подсчетам,  более  половины  дворов
в  начале  XVII  столетия  было  разорено  дотла.Запустение  пашенных  земель
в  отдельных  погостах  доходило  до  95—97  %  и  нигде  не  составляло  менее  70  %.
Численность  населения  мужского  пола  уменьшилась  с  5316  в  1582  г.  до
4343  —  на  18.3  %.¥Гаким  образом,  на  Заонежье,  пережившем  относительно

благополучно  кризис,  охвативший  Новгородчи¬
ну  в  1560—1570  гг.,  опричнину  и  Ливонскую
войну  с  ее  поборами  людьми  и  деньгами,
с  разорением  хозяйства  в  результате  военных
действий,  особенно  губительно  сказались  собы¬
тия  начала  XVII  века  —  интервенция  и  нападения
многочисленных  разбойничьих  шаек,  еще  не¬
сколько  лет  после  воцарения  новой  династии
бродивших  по  лесам  и  терроризировавших
население.
 Необходимо  обратить  внимание  на  то,  что,  хотя
писцовая  книга  1616—1619  гг.  зафиксировала
очевидный  процесс  повсеместно  начавшегося
восстановления  ш  к  концу  1620-х  гг.  разорение
было  уже  в  основном  преодолено  (произошло
даже  увеличение  населения  по  сравнению
с  1563  г.),(см.  рис.  5.6),  все  же  число  людей  муж¬
ского  пола  на  двор  в  писцовых  книгах  1628—
1631  гг.  только-только  достигло  показателя
1496  г.80  Притом,  констатируя  это,  следует
уточнить:  в  конце  XV  века  писцовой  книгой
Юрия  Сабурова  были  учтены  только  главы  семей
(по  мнению  Р.  Б.  Мюллер,  и  «суседи»)81,  а  в  пис¬
цовой  книге  Никиты  Панина,  как  можно  пола¬
гать,  —  все  мужское  население,  кроме  детей.
 Налицо  некоторая  стабилизация  в  конце  1620-х  гг.,
затем  набирающий  скорость  упадок,  зафиксиро¬
ванный  в  середине  столетия  (количество  учтенных
жителей  мужского  пола  сократилось^  с  14525
в  1628—1631  гг.  до  11073  в  1646  г.),  к  1678  г.
вновь  подъем  и  за  тридцать  с  небольшим  лет
неправдоподобный  рост  численности  населения
мужского  пола  (с  11073  до  36753.  См.:  табл.  5.2).
 В  какой-то  мере  он  объясним  активным  сыском,
проводившимся  в  1650-е  гг.  в  связи  с  введением
службы  пашенных  солдат  и  закончившимся  воз¬
вращением  на  прежние  места  жительства  сотен
семей  олонецких  и  заонежских  крестьян.
Но  главным  образом  этот  «скачок»  в  численности
населения  мужского  пола  в  крае  объясняется,
по  нашему  мнению,  тем,  что  в  книги  впервые
в  практике  переписей  Заонежских  погостов
были  внесены  все  мужчины,  проживавшие  во
дворе,  включая  малолетних.  Не  случайно  харак¬
теристики  людности  двора  по  писцовым  книгам
1628—1631  гг.  и  переписной  книге  1646  г.  столь
близки  и  так  радикально  отличаются  от  анало¬
гичных  характеристик  по  данным  за  1616—1619
и  1678  гг.  (табл.  5.1).  Не  доказывает  ли  это,  что
 крест,  бобыл. 	бобыл.  крест.
 Рис.  5.5.
 Возрастной  состав  населения  Заонеж¬
ских  погостов  в  1678  г.:  а)  —  на  зем¬
лях  всех  категорий  без  поместных,
б)  —  на  поместных  землях  (источник:
Приложение,  №  27)
 Рис.  5.6.
 Сравнение  динамики  численности
населения  и  количества  дворов
в  Заонежских  погостах  в  XVI—XVII
веках  (источники:  Приложение,  №  11,
15,16,  22,  27)
 *  Вывод  демографов  о  том,  что  «доля  де¬
тей  в  возрасте  до  15  лет  колеблется  от
24  до  30  %,  то  есть  не  превышает  трети
населения»,  сделан  для  ситуации  1860—
1970-х  гг.  (Воспроизводство  населения
СССР.  М.,  1983.  С.  261).  Численность
детей  от  1897  г.  к  1970-му  в  условиях  ко¬
ренных  социально-экономических  преоб¬
разований  неуклонно  снижалась.  В  конце
же  XIX  века  она  составляла  40.5  %  (Там
же),  и  нет  оснований  полагать,  что  в  XVII
веке  возрастная  структура  населения
была  ближе  к  ситуации  1970-х  гг.,  чем
к  ситуации  1890-х  гг.

заонежская  переписная  книга  1646  г.  вопреки  общей  тенденции  учета  всех
мужчин  во  дворе,  включая  недорослей,  возраст  которых  уже  следовало  фикси¬
ровать,  была  составлена  на  прежний  лад,  то  есть  учла  только  взрослое  мужское
население?
 Полагая,  что  это  так,  общую  численность  населения  в  районе  на  1646  г.  выяс¬
няем  тем  же  способом,  как  и  на  1628—1631  гг.,  с  применением  коэффициента
средней  численности  жителей  двора  в  XVI—XVII  веках  —  6.18,/выведенного
А.  М.  Гневушевым  и  Т.  И.  Осьминским82.
 Общая  численность  населения  на  1616—1619  гг.  определена  по  методике,
предложенной  авторами  «Аграрной  истории...»  для  писцовых  книг83,
на  1678  г.  —  общепринятым  методом  удвоения.  Аргументом  в  пользу  такого
решения  является  и  очевидная  сопряженность  колебаний  количества  дворов
и  установленной  численности  населения  (рис.  5.6).
 Наш  вывод  сводится  к  двум  положениям.  Во-первых,  при  составлении  писцовых
книг  в  Заонежских  погостах  в  1628—1631  гг.  писцы,  выполняя  наказ:  «...пере-
писати...  во  дворех  людей  по  имяном  и  с  прозвищи,  пашенных  и  непашенных,
и  их  детей,  и  братью,  и  племянников,  и  сосед,  и  подсоседников...»84,  по
свидетельству  современника,  подтвержденному  сравнительным  источниковед¬
ческим  анализом,  имена  малолетних  в  книги  не  внесли.  Во-вторых,
в  заонежских  переписных  книгах  1646  г.  также  учтено  лишь  взрослое  мужское
население  дворов,  без  детей.  Об  этом  свидетельствуют  как  отсутствие  фикса¬
ции  возраста  недорослей,  так  и  близость  средних  показателей  населенности
двора  по  материалам  переписи  1646  г.  и  предшествовавшего  ей  писцового
описания  1628—1631  гг.
 Структура  крестьянского  двора,  семья,
ее  численный  и  поколенный  состав
 Вопрос  о  численности  семьи  заонежского  крестьянина  в  XVII  веке  был  впервые
поставлен  М.  В.  Битовым.  Как  и  Л.  В.  Данилова,  исследователь  пришел
к  выводу,  чтоуданные  писцовых  книг  для  решения  вопроса  о  господстве  «малой
индивидуальной  семьи»  или  «значительных  родственных  хозяйственных  коллек¬
тивов»  недостаточны85'^  Л.  В.  Данилова,  отметив  невозможность  вычислить
«коллективное  соотношение  дворов  с  индивидуальными  и  большими  патриар¬
хальными  семьями»  по  массовым  источникам  и  обратившись  к  актам,  пришла
к  убеждению,  что  «в  XV  веке  большая  патриархальная  семья  в  Обонежье
и  Подвинье  находилась  в  стадии  распада.  Семейные  общины  обычно
ограничивались  малым  кругом  родственников»86.  М.  В.  Битов  склоняется
к  выводу  о  достаточно  широком  распространении  в  Заонежских  погостах  в  XVII
веке  большой  семьи,  хотя  уточняет:  ..«Деревенские  семьи  этого  времени  не  были
однотипными,  так  как  наряду  с  «большими»  семьями  существовали  и  малые»87.
 Под  «большими»  семьями  понимаем  не  обязательно  многочисленные,  но  всегда
сложные  по  составу  семьи.  По  сложившейся  традиции  исходим  из  того,  что
«большая»  семья  отличается  от  «малой»  «в  первую  очередь  не  по  численности:
для  нее  характерна  совместная  хозяйственная  жизнь  разных  поколений  —
отцов  и  детей.1/  Два  брата  с  семьями  (пусть  небольшими),  ведущие  общее
хозяйство,  по  справедливому  наблюдению  М.  В.  Витова,  —  также  уже  «большая
семья».  В  доказательство  он  приводит  сведения  этнографического  характера.
Заонежский  дом,  полагает  историк,  будучи  разновидностью  «дома-усадьбы»,

«позволяет  допускать  жизнь  в  нем  большого  семейного  коллек¬
тива,  возможно,  из  двух-трех  поколений»88.
 И  хотя  нельзя  не  отметить,  что  в  приводимых  описаниях  дворов
из  крестьянских  купчих  XVII  века  в  составе  «хором»,  как  называ¬
ли  заонежские  крестьяне  свои  дома  (перед  которыми  «избы
средней  полосы  выглядят  лачугами»,  замечает  М.  В.  Битов)89,
перечислены  не  столько  помещения  для  жилья  людей,  сколько
помещения  хозяйственные,  это  наблюдение  представляется
весьма  ценным.  Обычно  упомянуты  как  жилые  «изба»  или  «две
избы»*,  сени  и  клети.  Последние  можно  считать  жилой  частью
дома  лишь  отчасти,  поскольку  клети  не  отапливались
и  служили  для  ночлега  только  летом,  а  зимой  использовались
как  кладовые.  Все  остальное  —  сенники,  амбары,  подклети,
поварни,  мыльни,  чуланы,  погреба,  конюшенки  и  коровьи
хлевцы,  а  также  сараи,  в  которые  можно  было  въехать  на
телеге  по  специальному  наклонному  бревенчатому  настилу,  —
как  раз  и  составляло  большую  часть  «хором».  Крестьянин
объединял  хозяйственные  постройки  и  собственно  жилой  дом
под  одной  крышей  в  первую  очередь  из-за  суровых  природных
условий,  в  которых  жил.  Хотя  в  таком  доме,  конечно,  могла
поместиться  и,  по  всей  вероятности,  помещалась  большая  семья
из  двух-трех  поколений.
 Итак,  по  мнению  М.  В.  Витова,  бытование  большой  семьи  в  За-
онежских  погостах  в  XVII  веке  очевидно.  Однако  по  отдельным
актам  нельзя  судить  о  широте  явления.
 Нами  изучены  данные  писцовых  и  переписных  книг  XVII  века
по  4  из  17  Заонежских  погостов,  расположенным  в  разных  час¬
тях  региона:  Шунгскому  (к  северо-западу  от  Онежского  озера),
Шуйскому  (западное  побережье),  Мегорскому  (юго-восток)
и  Пудожскому  (восточное  побережье).  В  1678  г.  в  этих  погос¬
тах  был  2451  двор  (более  2.5  тысячи  семей)  черносошных  и  мо¬
настырских  крестьян,  которые  составляли  22.3  %  от  общего
числа  дворов  Заонежских  погостов  (10976).  По  нашему  мне¬
нию,  выборка  достаточно  представительна  как  с  точки  зрения
географического  положения  и  владельческой  принадлежности,
так  и  по  объему  и  дает  возможность  составить  определенное
представление  о  структуре  крестьянского  двора,  численном
и  поколенном  составе  его  населения  в  XVII  веке.
 Прежде  всего  отметим,  что  материалы  таблицы  5.3  совершенно
очевидно  показывают,  сколь  различными  принципами  руковод¬
ствовались  писцы,  описывая  Заонежские  погосты  на  протяже¬
нии  XVII  века.  В  конце  1610-х  гг.  мужчины  занесены  в  книги  по
традиции  писцовых  описаний  XVI  века.  Более  чем  в  95  %  дворов
зафиксирован  один  дворохозяин  —  глава  семьи.
 Лишь  в  12  дворах  из  579  (2.1  %)  показаны  бра¬
тья  —  то  есть  случаи  нарушения  писцом  принци¬
па  внесения  в  книги  только  главы  проживавшей
во  дворе  семьи  единичны  и  носят  исключитель¬
ный  характер.  В  13  дворах  названы  вдовы.
 М.  В.  Битов  поясняет,  что  «под  избой
имеется  в  виду  не  отдельный  дом-изба  в
нашем  смысле,  а  лишь  комната  с  печью...»
(Витое  М.  В.  Историко-географические
очерки...  С.  126).

Население  двора  заонежского  крестьянина  в  XVII  веке
 1616  2.
 Состав  двораа
 &
 А
 %
 %
 1628  г.
 s
 &
 А
 %
 %
 I.  1
 2
 3
 II.  1
2
 3
 4
 5
 III.  1
2
 IV.  1
2
3
 Хозяин
 Хозяин,  братья
Хозяин,
 неродственники6
 Хозяин,  братья,
неродственники
 Хозяин,  сыновья0
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
братья,  сыновья
 Хозяин,
 племянники
 Хозяин,  братья,
племянники
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
неродственники,
сыновья
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
братья,  сыновья;
неродственники,
сыновья
 Хозяин,  сыновья,
внуки
 Хозяин,  сыновья,
внуки;  братья,
сыновья,  внуки
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
 племянники,
 сыновья
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
братья,  сыновья;
племянники,
сыновья
 Хозяин,  сыновья,
внуки;
 племянники,
 сыновья
 Хозяин,  сыновья,
внуки;
 неродственники,
сыновья,  внуки
 Хозяин,  прочиег
Хозяйка,  прочиед
 Хозяин,  прочие,
правнуки
 Всего
 552
 12
 1
 95.3
 2.1
 0.2
 97.6
 552
 24
 95.3
 4.1
 0.3
 99.7
 13
 579
 0.2
 0.3
 2.2
 100.0
 668
 110
 281
 5
 5
 1
 580
 100.0
 19
 1098
 60.81
 10.0
 0.4
 25.6
 0.5
 0.5
 0.1
 0.1
 71.2
 26.8
 668
 241
 9
 677
 18
 11
 3
 0.4
 1.6
 100.0
 40.51
 14.6
 0.5
 41.1
 1.1
 0.7
 0.2
 0.2
 55.6
 43.3
 0.3
 0.4
 0.7
 1648
 0.4
 100.0
 Источники:  Приложение,  №  11,  12,  15,  22  (кн.  336),  27.  а1  —  одно  поколение;  II  —  два  поколения;
III  —  три  поколения;  IV  —  прочие  семьи.  6  Под  «неродственниками»  учтены  соседи,  подсоседники
захребетники  и  бобыли  в  крестьянских  и  бобыльских  дворах.  вПод  «сыновьями»  учтены  и  зятья.

Таблица  5.3
 (подсчитано  по  данным  Шунгского  и  Шуйского  погостов)
 1646  г.
 1678  г.
 Дворы
 %
 «Люди»
 %
 Дворы
 %
 «Люди»
 %
 424
 45.6
 424
 33.1'
 104
 00
 104
 2.8
 60
 6.5
 ►  52.2
 132
 10.3
 43.6
 68
 5.8
 ■  16.7
 175
 4.6
 ►  9.4
 1
 0.1
 2
 0.2
 11
 1.0
 26
 0.7
 —
 —
 —
 —
 11
 1.0-
 48
 1.3-
 257
 27.7'
 537
 42.0'
 494
 42.1'
 1053
 28.0'
 13
 1.4
 42
 3.3
 174
 14.8
 836
 22.2
 11
 1.2
 30.5
 23
 1.8
 •47.5
 10
 0.9
 ►66.5
 23
 0.6
 ►63.8
 —
 —
 —
 —
 5
 0.4
 20
 0.5
 2
 0.2
 5
 0.4
 86
 7.3
 401
 10.6
 —
 —
 —
 —
 11
 1.0.
 71
 1.9.
 4
 0.4
 12
 0.9
 113
 9.6'
 585
 15.5'
 —
 —
 —
 —
 5
 0.4
 37
 1.0
 1
 0.1
 ’  0.6
 3
 0.2
 •  1.3
 31
 2.6
 135
 3.6
 1
 0.1
 3
 0.2
 12
 1.0
 14.0
 82
 2.2
 >25.3
 —
 —
 —
 5
 0.4
 36
 0.9
 10
 0.9.
 81
 2.1.
 1
 0.1'
 2
 0.2  '
 5
 0.4'
 14
 0.4'
 154
 16.6
 Л6.7
 95
 7.4
 ►  7.6
 18
 1.5
 .  1.9
 40
 1.1
 .  1.5
 929
 100.0
 1280
 100.0
 1173
 \
 L00.0
 3767
 J
 '00.0
 2  Здесь  учтены  случаи,  когда  во  дворе  живет  шурин  или  связь  родственную
установить  не  удалось.  д  Учтены  вдовьи  дворы  и  мужчины,  живущие  в  них
(сыновья,  захребетники,  нищие  и  прочие).
 Карелия...  8

В  то  же  время  невозможно  не  заметить,  что  суммарные  характеристики  состава
дворов,  зафиксированные  в  1628—1631  гг.  в  пирдовых  книгах  и  в  1646  г.
в  переписных  книгах,  близки  (табл.  5.3,  рис.  5.7)Согласно  источникам,  в  по¬
давляющем  большинстве  дворов  как  в  конце  1620-х,  так  и  в  середине  1640-х  гг.
проживали  семьи  одного  поколения  ^(соответственно  71.2  и  52.2  %)  .Среди  них,
по-видимому,  преобладали  малые  семьи  с  несовершеннолетними  детьми..
Малолетние  жители  двора,  как  показано  в  предыдущем  параграфе,  не  заноси¬
лись  в  Заонежье  в  1628—1631  гг.  в  писцовые  книги  и  в  1646  г.  в  переписные
книги,  поэтому  доля  малых  семей,  по  всей  вероятности,  несколько  завышена  за
счет  действительно  одиноких  дворохозяев.  К  сожалению,  соотношение  таких
дворов  и  дворов  с  малой  отцовской  семьей  по  нашим  источникам  неуловимо.
На  втором  по  объему  месте  —  семьи  со  взрослыми  сыновьями  или  зятьями;
сыновья,  возможно,  женаты,  но  еще  нет  совершеннолетних  детей.  Доля  таких
семей  в  Шуйском  погосте  в  конце  1620-х  гг.  была  даже  несколько  больше,  чем
в  1646  г.  (соответственно  25.7  и  23.1  %),  что  объясняется  неблагополучной
в  целом  демографической  ситуацией,  создавшейся  в  регионе  в  1630—1640-е  гг.
В  конце  1620-х  гг.  писцы  не  зафиксировали  в  этом  погосте  ни  одного  двора
с  семьей  из  трех  поколений,  а  в  1646  г.  трехпоколенных  семей  здесь  три:  в  3
дворах  проживали  дед,  сын  и  внук.  Предполагаемые  изменения  системы  учета
населения  в  ходе  переписи  1646  г.  по  сравнению  с  писцовым  описанием  конца
1620-х  гг.  (имеется  в  виду  внесение  в  переписные  книги  имен  недорослей,  даже
если  не  указан  их  возраст)  не  подтверждаются  и  анализом  аналогичных  данных
по  Шунгскому  погосту.  Здесь  в  1628  г.  писец  засвидетельствовал  проживание
в  2  дворах  деда  и  внука  одновременно,  а  в  1646  г.  в  этом  погосте  такой  двор
был  всего  один.  Если  учесть  единичность  случаев  по  данным  двух  погостов  —  4
двора  из  929  (0.4  %),  то  вполне  допустима  ситуация,  когда  внук  мог  успеть
достичь  совершеннолетия  до  того,  как  умер  дед.
 Настаивая  на  том,  что  поименованные  при  описании  крестьянских  и  бобыль-
ских  дворов  в  1646  г.  сыновья  были  недорослями,  мы  вынуждены  были  бы
констатировать  единичное  бытование  трехпоколенных  семей  из  деда,  его  сына
(или  зятя)  и  мальчика-внука.\  В  таком  случае  семьи  только-только  женившихся
сыновей  должны  были  бы  сразу  же  отделяться,  еще  до  рождения  первенца.
Вряд  ли  это  было  возможно,  если  учесть  необходимость  обустройства  нового
двора.  Для  сравнения  заметим,  что  доля  таких  семей  в  1678  г.  —  хозяин  и  его
сын  с  малолетними  детьми,  когда  недоросли  были  учтены,  —  составила  14  %.
Даже  с  учетом  отмечаемой  в  литературе  общей  тенденции  сокращения
семейных  разделов  в  1670-х  гг.  это  сравнение  свидетельствует  о  том,  что
в  1646  г.  дети  в  Заонежье  в  переписные  книги  не  вносились.
 В  материалах  переписи  1678  г.  впервые  находим  полный  набор  вариантов
состава  крестьянского  двора.  VЗаметно  смещаются  акценты.  ,  Доля  дворов
с  однопоколенной  семьей  из  очевидно  преобладающей  уменьшилась  до  16.7  %.
Явно  доминировали  семьи  из  двух  поколений  —  66.5  %,  а  среди  них  —  малые
отцовские  семьи  с  малолетними  или  взрослыми,  но  неженатыми  детьми.
На  втором  месте  —  братские  неразделенные  семьи  с  детьми,  на  третьем  —
в  Шунгском  погосте  семьи  с  сыновьями  и  неродственниками  (10.6  %),
в  Шуйском  —  дворы  с  одинокими  мужчинами  и  семьи,  в  которых  не  было
сыновей  или  рождались  только  девочки  (11.7  %)  (соотношение  тех  и  других
неуловимо).  Относительно  высока  доля  трехпоколенных  семей,  состоявших  из
хозяина,  сыновей  и  внуков  (8.4  %  в  Шунгском  и  11.4  %  в  Шуйском  погостах).

Казалось  бы,  изменение  демографического  облика  крестьянско¬
го  двора  налицо.  Тем  более  что/усложнение  структуры  двора,
его  постепенное  укрупнение  от  начала  1630-х  гг.  к  концу  XVII
века  и  соответственно  увеличение  семьи  —  явление,  неодно¬
кратно  отмеченное  в  литературе90.  Его  связывают  с  введением
подворного  обложения,  первым  этапом  которого  явилось
применение  условной  окладной  единицы  —  живущей  четверти,
включившей  в  себя  определенное  для  каждого  района  число
крестьянских  и  бобыльских  дворов^/Так,  в  период  с  1628  по
1646  г.  средний  показатель  населенности  крестьянского  двора
в  Шелонской  пятине  заметно  увеличился  (с  2.1  до  3.3  человека
м.п.),в1678г.  этот  показатель  составил  там  4.3  человека  м.  п.91
 Однако  выявленные  особенности  учета  населения  в  Заонеж-
ских  погостах  в  ходе  писцового  описания  1628—1631  гг.
и  переписи  1646  г.  не  позволяют  делать  скорых  выводов.
 Рассмотрим  вопрос  с  другой  стороны.  Одно  из  проявлений
укрупнения  двора  —  изменение  его  структурного  состава.  Уже
по  данным  за  1646  г.  исследователи  отмечают  внушительный
массив  крестьянских  дворов  с  неразделенными  семьями  —
отцовскими,  когда  с  хозяином  проживали  сыновья  или  зятья  со
своими  семьями,  и  братскими,  —  а  также  дворов  с  семьями
неродственников.  В  Шелонской  пятине  он  составил  более  32  %
(свыше  40  %  населения)  в  1646  г.  и  56.7  %  (69  %  всего  населе¬
ния)  в  1678  г.92
 Данные  заонежской  переписной  книги  1646  г.,  как  мы  показали
выше,  недостаточно  репрезентативны,  чтобы  можно  было
судить  об  интенсивности  этого,  возможно,  и  здесь  имевшего
место  между  1646  и  1678  гг.  процесса/Сравнение  же  средних
показателей  населенности  крестьянского  двора  в  Заонежских
погостах  в  1628  и  1646  гг.  убедительно  говорит  за  то,  что  они
практически  не  изменились  (см.  рис.  5.2).
 В  то  же  время,  по  материалам  писцового  описания  Заонежских
погостов  1628—1631  гг.,  доля  дворов  с  неразделенной  семьей
неожиданно  высока  уже  к  концу  первой  трети  столетия.
 Исходя  из  того,  что  в  1628  и  в  1646  гг.  в  книги  было  внесено
только  взрослое  мужское  население  двора,  в  число  дворов
с  неразделенной  семьей  включаем  все  дворы,  кроме  тех,  где
был  зафиксирован  один  дворохозяин.  Ведь  только  в  этой
группе  учтены  и  одиночки,  и  малые  отцовские  семьи  с  несовер¬
шеннолетними  детьми.  Все  другие  варианты  семей  —  семьи
неразделенные  /  Напомню,  что  мы  пришли  к  выводу  о  невнесе-
нии  писцом  в  описание  мужского  состава  двора  недорослей.
Следовательно,  когда  речь  идет  о  нескольких  мужчинах  во
дворе,  это  всегда  семья  из  двух  поколений  взрослых  мужчин,
одно  из  которых  представлено  отцами,  другое  —  взрослыми
сыновьями  или  племянниками./  В  Шунгском  погосте  доля
дворов  с  неразделенными  семьями  в  конце  1620-х  —  начале
1630-х  гг.  составляла  38.2  %,  в  Шуйском  —  40.1  %  (табл.  5.3).
 <
 Э  прочие
в  ш  поколения
Q  II  поколения
И  I  поколение
 Рис.  5.7.
 Учет  населения
в  XVII  веке  (дворы)
(источники:
Приложение,  №  11,
12,15,  22  (кн.  336),
27,  ч.  1,  2)

117
 116
 Причем  относительно  велика  доля  неразделенных  братских  и  усеченных  брат¬
ских  семей  —  11.1  %  в  Шунгском  и  11.3  %  в  Шуйском  погостах.  Любопытно
и  важно  как  свидетельство  неслучайности  наблюдаемого  явления,  что  предста¬
вительство  семей  этого  типа  в  обоих  погостах  имеет  очень  близкие
характеристики  (табл.  5.4).
 13  определенной  мере  включение  в  разряд  неразделенных  семей  с  характеристи¬
кой  мужского  состава  «хозяин,  сыновья»  условно.*/Могло  быть  так,  что  не  все
взрослые  сыновья,  проживавшие  с  отцом  в  одном  дворе,  были  женаты  и  имели
малолетних  сыновей,  то  есть  являлись  главами  потенциально  отдельных,
могущих  отделиться  семей.  В  то  же  время  исключение  этого  типа  семей  из
неразделенных,  возможно,  повлекло  бы  за  собой  еще  большую  погрешность.
Общеизвестно  стремление  крестьянина  женить  сына  как  можно  раньше,
рассчитывая  на  приход  в  хозяйство  новой  работницы93..  В  подавляющем
большинстве  дворов  с  характеристикой  «хозяин,  сыновья»  и  в  1628  г.,  и
в  1646  г.  проживал  отец  с  одним  сыном  (табл.  5.5).  Лишь  7.8  %  семей  этого
типа  состояло  в  1646  г.  из  отца  и  двух  сыновей,  а  в  одном  дворе  проживали
вместе  отец  и  четыре  сына.
 Таблица  5.4
Братские  и  усеченные
братские  семьи
в  конце  1620-х  гг.  (в  %)
 Состав  двора
 Шунгский
 погост
 >3
 3  с
*  с
о  о
 !
 3  §
 Хозяин,  братья,
 10.0
 10.0
 Хозяин,  сыновья;
братья,  сыновья
 0.5
 0.4
 Хозяин,  племянники
 0.4
 0.5
 Хозяин,  братья,
племянники
 0.2
 0.2
 Хозяин,  СЫНОВЬЯ;
племянники,  сыновья
 _
 0.2
 Всего
 11.1
 11.3
 Источник:  Приложение,  №  15.
 Таблица  5.5
 Крестьянские  дворы
Шунгского  и  Шуйского  погостов
с  характеристикой  взрослого
мужского  населения
«хозяин,  сыновья»
в  1620-х  и  1640-х  гг.
 Состав  двора
 1628  г.
 1646  г.
 Отец  и  сын
 195  (69.4)а
 236  (91.8)
 Отец  и  2  сына
 68  (24.2)
 20  (7.8)
 Отец  и  3  сына
 8  (2.8)
 —
 Отец  и  4  сына
 10  (3.6)
 281  (100.0)
 Всего
 1  (0.4)
 257  (100.0)
 Источники:  Приложение,  №  15,  22  (кн.  336).
а  Здесь  и  далее  в  скобках  указаны  проценты.
 Полагаем  доказанной  близость  характеристик  заонежского  крестьянского
двора  по  сведениям  за  1628—1631  гг.  и  за  1646  г.,  несмотря  на  то,  что
в  первом  случае  мы  имеем  дело  с  писцовой,  а  во  втором  —  с  переписной  книгой.
 В  свою  очередь,  сравнение  состава  крестьянского  двора,  как  он  вырисовывается
по  писцовым  книгам  1616—1619  и  1628—1631  гг.,  привело  к  противополож¬
ному  выводу.  В  конце  1610-х  гг.  в  Шунгском  погосте  насчитывалось  98.5  %
дворов,  в  которых  зафиксирован  только  хозяин,  1  %  составляли  вдовьи  дворы
и  0.5  %  —  2  двора,  где  совместно  проживали  два  брата.  А  в  конце  1620-х  гг.
в  этом  погосте  лишь  в  61.8  %  дворов  был  один  хозяин,  10  %  дворов  —  это  дворы
с  братскими  неразделенными  семьями,  26.3  %  —  дворы,  в  которых  проживали
двухпоколенные  семьи,  причем  не  только  отцовские,  но  и  братские.  Писец  даже
зафиксировал  несколько  дворов  с  семьей  из  трех  поколений.  В  Шуйском  погосте
картина  аналогичная  (табл.  5.3).

Отчетливо  прослеживается  наряду  с  новым  подходом  писца
к  учету  мужского  населения  в  1628—1631  гг.  и  несомненно
происшедшее  укрупнение  крестьянского  двора.  По-видимому,
это  объясняется  изменением  системы  взимания  податей.
В  1628—1631  гг.  в  Заонежских  погостах  была  введена  живу¬
щая  выть  из  15  крестьянских  дворов.  Главным  объектом  фис¬
кальной  политики  правительства  становится  не  земля,  а  двор.
Могло  ли  это  сразу  вызвать  укрупнение  крестьянского  двора?v
 Приходится  констатировать,  что  крестьяне  были  достаточно
хорошо  осведомлены  о  готовящейся  реформе.  И  в  ходе  составле¬
ния  писцовых  книг,  процесс  подготовки  окончательного
варианта  которых  был  достаточно  долгим  —  с  начала  лета
1628  г.  до  зимы  1631/32  г.  (указ  о  введении  15-дворной  выти
в  Заонежских  погостах  датирован  12  декабря  1631  г.),  они,  по-
видимому,  имели  возможность  разобраться  в  том,  что  сулит  им
новая  раскладка  податей.  Уместно  вспомнить,  что  в  ходе  рефор¬
мы  здесь  был  введен  промежуточный  вариант  —  12-дворная
выть94.  Шла  прикидка  и  примерка  с  целью  «учинити  то  по  рас¬
суждению,  как  бы  вперед  было  прибыльнее  и  состоятельнее»*.
Думается,  что  как  не  следует  преувеличивать  демагогический
пафос  в  подобных  фразах  из  распоряжений  центральных
органов  власти,  прежде  всего  озабоченных  тем,  чтобы  не
потерять  тяглецов,  так  не  следует  и  преуменьшать  практическую
сметку  крестьянина  у  В  момент  введения  живущей  выти  крестьян¬
ский  мир  деревни  объективно  был  заинтересован  в  меньшем
количестве  в  ней  дворов,  так  как  тягло  было  разделено  между
дворами  исходя  из  расчета  по  1/15  выти  на  двор  .-Лак  же  отвели
тяглую  землю.  Остальные  придеревенские  угодья  оказывалось
возможным  эксплуатировать  на  значительно  более  льготных
условиях.-  Отсюда  наблюдаемое  уже  по  материалам  описания
1628—1631  гг.  укрупнение  дворов  заонежских  крестьян,  к
 Материалы  переписи  Заонежских  погостов  1678  г.  позволяют
показать  не  только  среднюю  численность  населяющего  двор
коллектива95,  но  и  его  родственный  состав.  Выяснение  семейно¬
родственных  связей  крестьянского  двора  представляется
важным,  так  как  именно  ими  определены  численность  и  поко¬
ленный  состав  семьи,  ее  рабочие  возможности,  а  в  конечном
итоге  и  структура  двора  в  целом.  Как  было  показано  ранее,
чужеродный  элемент  во  дворе  заонежского  крестьянина
(захребетники,  подсоседники,  соседи,  нищие,  бобыли)  не  был
значительным!,у  Детальное  выяснение  родственного  состава
двора  позволит  уточнить  определение  «большая  семья».
 К.  Маркс,  конспектируя  книгу  Л.  Моргана  «Древнее  общество»,
сделал  запись  о  том,  что  кровное  родство  бывает  двух  видов:
по  прямой  линии  и  по  боковым  линиям.  При  этом  он  определил
родство  по  прямой  линии  как  «отношение  между
двумя  лицами,  из  которых  одно  произошло  от  *  Об  этом  упоминается  в  платежнице
другого»,  а  РОДСТВО  ПО  боковой  ЛИНИИ  как  с  писцовой  книги  Никиты  Панина.  См.:
«отношение  между  лицами,  происшедшими  от
 Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  №  96.

общего  предка,  а  не  одного  от  другого»96.  Классификация  семей  по  родственно¬
структурным  типам  в  нашей  историографии  основывается  именно  на  этой
записи  К.  Маркса97.
 Таблица  5.6
 Состав  семей  по  родственным  связям  у  заонежских  крестьян
 в  1670-е  гг.
 Шунгский
 погост
 Мегорский
 погост
 Всего
 Тип  семьи
 число
 семей
 %
 число
 семей
 %
 число
 семей
 %
 Родство
 Супруги  и  одинокие
 прямо
 130
 е
 16.6
 121
 17.3
 251
 16.9
 Супруги  и  неженатые  дети
 361
 46.1
 318
 45.5
 679
 45.8
 Супруги,  женатые  сыновья  и  внуки:
 с  1  сыном  и  внуками
 15
 1.9
 25
 3.6
 40
 2.7
 с  2  сыновьями  и  внуками
 7
 0.9
 2
 0.3
 9
 0.6
 с  3  и  более  сыновьями  и  внуками
 -
 -
 1
 0.1
 1
 0.1
 с  сыном,  внуками  и  младшими  детьми
 30
 3.8
 27
 3.9
 57
 3.8
 с  2  сыновьями,  внуками  и  младшими  детьми
 11
 1.4
 2
 0.3
 13
 0.9
 Вдова:
 с  неженатыми  детьми
 10
 1.3
 7
 1.0
 17
 1.1
 с  внуками
 1
 0.1
 -
 -
 1
 0.1
 Итого
 565
 72.1
 503
 72.0
 1068
 72.0
 Родство  боковое
 Братья  без  детей:
 родные  (в  том  числе  малолетние)
 60
 7.6
 44
 6.3
 104
 двоюродные
 4
 0.5
 2
 0.3
 6
 Женатые  братья:
 братья  с  детьми
 30
 3.8
 14
 2.0
 44
 брат  с  детьми  и  младшие  братья
 62
 7.9
 52
 7.5
 114
 братья  с  детьми  и  внуками
 2
 0.3
 -
 -
 2
 Семьи  с  племянниками:
 супруги  с  детьми  и  племянники
 28
 3.6
 26
 3.7
 54
 супруги  с  детьми,  внуками  и  племянники
 3
 0.4
 3
 0.4
 6
 вдова  с  детьми  и  племянники
 3
 0.4
 -
 -
 3
 братья  с  детьми,  младшими  братьями
 и  племянники
 11
 1.4
 16
 2.3
 27
 с  зятем  и  племянниками
 2
 0.3
 -
 -
 2
 Семьи  с  зятем:
 с  зятем  и  младшими  детьми
 8
 1.0
 21
 3.0
 29
 с  зятем,  внуками  и  младшими  детьми
 4
 0.5
 12
 1.7
 16
 вдова  с  зятем
 -
 -
 1
 0.1
 1
 братья  с  детьми  и  зятем
 1
 0.1
 -
 -
 1
 Итого
 218
 27.8
 191
 27.3
 409
 27.6
 Прочие:
 семьи  с  шурином
 1
 0.1
 5
 0.7
 6
 Всего
 784
 100.0
 699
 100.0
 1483
 100.0
 Источник:  Приложение,  №  27.

Разделим  все  семьи  Шунгского  и  Мегорского  погостов*  на  две
большие  группы:  сложившиеся  по  принципу  прямого  родства
(первая)  и  по  принципу  бокового  родства  (вторая).  Внутри
каждой  из  этих  групп  семьи  распределяются  по  характерным
типам.  Переписная  книга  1678  г.  дает  возможность  выделить
в  самостоятельные  подгруппы  семьи  супругов,  проживавших
вместе  с  одним  или  двумя  женатыми  сыновьями  и  внуками,
а  также  семьи,  где  кроме  женатых  сыновей  и  внуков  были  еще
младшие  сыновья.  В  группе  семей  бокового  родства  могут  быть
выделены  семьи  родных  и  двоюродных  братьев  (  табл.  5.6).  Как
видно  из  материалов  таблицы,  семьи  прямого  родства
у  заонежских  крестьян  в  1670-е  гг.  явно  преобладали,  состав¬
ляя  72  %.  Интересно  отметить,  что  семьи  прямого  родства
у  крестьян  Вологодского  уезда,  по  переписной  книге  1678  г.,
как  выяснила  Е.  Н.  Бакланова,  составили  почти  такой  же
процент  (71).  Исследовательница  полагает,  что  это  говорит  об
«определенном  этапе  в  развитии  семейной  организации,  когда
отмирали  в  пределах  одной  семьи  широко  разветвленные  линии
бокового  родства»98.
 <
 К  сожалению,  наши  источники  не  дают  возможности  столь  же
глубоко  и  детально,  как  на  конец  1670-х  гг.,  проследить  состав
семьи  заонежского  крестьянина  в  более  ранний  период.  Но,
по  данным,  которыми  мы  располагаем,  в  развитии  семьи  на
протяжении  XVII  века  можно  усмотреть  противоположную
тенденцию.  Как  видно  из  таблицы  5.3,  от  1628г.  к  1678г.
только  процент  дворов  с  характеристикой  мужского  состава
«хозяин,  братья»  и  «хозяин,  сыновья;  братья,  сыновья»,  даже  без
учета  дворов  с  племянниками,  возрос  в  Шунгском  погосте
с  10.5  до  19.8,  в  Шуйском  —  с  10.4  до  21.8.  Думается,  что  это
свидетельствует  о  процессе  укрупнения  дворов,  в  том  числе
и  за  счет  увеличения  доли  семей  бокового  родства,  которая
к  1678  г.  стала  составлять  28—29  %.  Кстати,  приводимые
Е.  Н.  Баклановой  данные  о  составе  семей  вологодских  крестьян
на  1717  г.  говорят  о  том  же:  доля  семей  бокового  родства  от
1678  г.  к  1717  г.  увеличилась  там  с  29  до  43.1  %".
 Посмотрим,  что  можно  уловить  из  характеристики  крестьянской
семьи,  как  она  складывается  согласно  переписной  книге1/Среди
семей  прямого  родства  преобладающими  оказались  семьи  супру¬
гов  с  малолетними  и  неженатыми  детьми  (45.8  %).  В  семьях  типа
«супруги,  женатые  сыновья  и  внуки»  больше  всего  таких,  когда
при  отце  жил  один  женатый  сын  (6.5  %),  причем  среди  них  много
семей,  в  которых  оставались  еще  и  младшие  дети  (3.8  %)л  В  Ме-
горском  погосте  таких  трехпоколенных  семей  прямого  родства
несколько  больше,  чем  в  Шунгском  (соответственно  7.4  и  4.7  %).
Семей  с  двумя  женатыми  сыновьями  очень
немного  —  18  в  Шунгском  погосте  (2.5  %)  и  4
в  Мегорском  (0.6  %).  А  таких,  где  бы  с  родителя¬
ми  проживали  три  или  четыре  женатых  сына,  нет
вовсе.  Свидетельствует  ли  этот  факт  о  широко
бытовавшем  выделе  женившихся  сыновей?
 Шунгский  и  Мегорский  погосты  выбра¬
ны  для  анализа  как  расположенные  в  ка¬
чественно  различных  по  ряду  характе¬
ристик  частях  региона  —  на  севере  и  на
юге  от  Онежского  озера.

Попробуем  ответить  на  этот  вопрос,  сопоставив  данные  о  количестве  семей,
в  которых  вместе  с  родителями  продолжали  жить  женившиеся  сыновья,
с  данными  о  численности  сыновей  в  крестьянских  семьях  в  целом  на  примере
Мегорского  погоста  (табл.  5.7).
 Как  видно  из  таблицы  5.7,  семьи  с  одним  или  двумя  сыновьями  явно
преобладали,  составляя  76.7  %.  В  то  же  время  семей  с  пятью  или  шестью
сыновьями  было  очень  немного.  Из  всей  совокупности  семей  с  одним  сыном
лишь  в  55  семьях  (36.7  %)  сыновья  были  взрослыми,  то  есть  только  в  этой  части
семей  выдел  был  возможен.  Посмотрим,  сколь  велико  абсолютное  число  семей
в  Мегорском  погосте,  когда  родители  проживали  вместе  с  женатым  сыном
(табл.  5.6).  Таких  семей  25,  следовательно,  лишь  в  45,5  %  случаев,  когда
единственный  сын  обзавелся  собственной  семьей,  выдела  не  происходило*.
 'Неожиданно  велик  для  1678  г.,  когда  действовала  общепризнанная  тенденция
сокращения  семейных  разделов  в  условиях  изменения  податной  политики
государства,  процент  семей  типа  «супруги  и  одинокие»  (16.9  %).  По-видимому,
он  несколько  завышен.  Семья  состояла  всегда  из  лиц  обоего  пола,  однако,
поскольку  переписная  книга  не  фиксировала  женское  население,  в  эту  группу
семей  вошли  как  действительно  одинокие  и  бездетные  пары,  так  и  семьи,  где
рождались  только  девочки  .’/Не  случайно  доля  семей  с  зятем  не  так  уж  мала  —
3.6  %.  Она  почти  равна  числу  семей  с  одним  женатым  сыном  и  младшими
детьми.  Кроме  того,  на  эту  цифру  повлияло  включение  в  таблицу  данных
о  семьях  неродственников,  проживавших  в  крестьянских  дворах,  а  среди  них
«одиночки»  преобладали,  составляя  58  %  в  Шунгском  и  53  %  в  Мегорском
погосте  (рис.  23).
 В  группе  бокового  родства  ведущими  оказались  неразделенные  братские  семьи
(табл.  5.6).  А  среди  них  преобладающей  по  численности  являлась  семья  типа
«женатый  брат  с  детьми  и  младшие  братья»:(7.7  %).  Значительно  число  семей,
состоявших  из  родных  неженатых  братьев,  в  том  числе  и  малолетних  (7  %).  Более
чем  наполовину  меньше  число  семей  совместно  проживавших  женатых  братьев,
у  каждого  из  которых  были  дети  (3  %).  Общий  процент  братских  семей  —  22.1.
Единичны  случаи  проживания  братьев  с  женатыми  детьми  и  внуками.
 Относительно  большой  процент  семей,  состоявших  из  неженатых  братьев,
по  нашему  мнению,  не  столько  является  показателем  сокращения  семейных
разделов,  сколько  указывает  на  значительное  количество  осиротевших  семей.
Возможно,  в  части  из  них  оставалась  мать  —  вдова,  но  в  силу  особенности
источника,  фиксировавшего  женское  население  лишь  в  редких  случаях,  главой
семьи  показана  не  она,  а  старший  сын.  Последствия  службы  олонецких
крестьян  в  пашенных  солдатах,  учрежденной  в  1649  г.  и  отмененной  в  1666  г.,
все  еще  не  были  преодолены  и  в  области  демографической  очевидны.
 Мы  имеем  возможность  показать,  сколь  трагичны  бывали  последствия
солдатчины.  Через  семь  лет  с  начала  отбывания  заонежскими  крестьянами
солдатской  службы,  в  1656/57  г.,  И.  С.  Дивов,  переписывая  мужское  населе¬
ние  погостов,  помимо  списков  имен  по  деревням:  «которые  салдаты  написаны
в  салдатскую  службу  в  прошлых  годех»,  «которые  прибраны  в  нынешнем...»,
«которые  на  Лавую  по  высылки  не  пошли,  а  иные  с  службы...  збежали»  и  т.  п.,
составил  и  книги  «з  заручных  росписей,  каковы  подали  в  погостех  старосты  за
поповскими  и  за  своими  руками,  которые  салдаты  побиты  на  государеве  службе
в  городех  и  померли  на  службе  и  дома»100У\Кроме  показанных  (табл.  5.8)  еще

Таблица  5.  7
 Семьи  прямого  родства  в  Мегорском  погосте  в  1678  г.
 Число
сыновей
в  семье
 Всего
 семей
 В  том  числе  семей
 только  с  малолетними
сыновьями
 с  малолетними  и
взрослыми  сыновьями
 1
 150  (40.2)а
 95  (63.3)
 55  (36.7)
 2
 136  (36.5)
 70  (51.5)
 66  (48.5)
 3
 64  (17.2)
 28  (43.7)
 36  (56.3)
 4
 18  (4.8)
 4  (22.2)
 14  (77.8)
 5
 4(1.0)
 -
 4  (100.0)
 6
 1  (0.3)
 -
 1  (100.0)
 Всего
 373(100.0)
 197(52.8)
 176(47.2)
 Источник:  Приложение,  №  27,  ч.  2.  а  Здесь  и  далее  в  скобках  указаны  проценты.
 146  человек  крестьян  Пудожского  погоста  не  возвратилось  со
службы  в  свои  деревни.  В  поданных  старостами  списках  места
и  причины  их  гибели  не  указаны.
 Итак,  1230  семей  не  досчитались  кормильцев.  Исходя  из  общей
суммы  дворов  по  переписи  1646  г.,  это  приблизительно  11  %
семей,  главы  которых  были  убиты  или  умерли  в  походах.
Однако  переписные  книги  И.  С.  Дивова  позволяют  судить
о  степени  последствий  солдатской  службы  и  в  другом  аспекте:
пашенные  солдаты  возвращались  из  походов  нередко  больны¬
ми,  ранеными  и  увечными.  Записи  типа  —  «деревни  Прокин-
ской  Павелко  Игнатьев  ранен  в  грудь  из  мушкета  сквозь  ребер
у  правого  плеча,  и  рана  изнутри  гниет,  по  досмотру  увечен,
в  службы  быть  нельзя,  покаместа  не  оздоровеет»,  «увечен,
без  ноги»,  «увечен,  без  руки»,  «бедро  зашиблено  и  гниет»,
«ранен,  нога  левая  сечена»,  «болен,  выгнила  левая  щека»,  «ранен
повыше  запястья  ядром,  левую  руку  прочь  оторвало»,  «ранен
в  спину  и  рана  не  зажила»,  «руку  розбило  мушкетом»,  «ранен
в  колено  и  ногу  свело»  и  просто  «увечен»,  «болен»,  «слеп»,
«глух»  —  сопровождают  именные  списки  подвергнутого
ревизии  мужского  населения  по  каждой  волости  и  погосту.
Конечно,  эти  люди,  призванные  на  службу  в  расцвете  сил  и  здо¬
ровья,  в  большинстве  своем  рано  умирали  по  возвращении.
 /Представление  о  структуре  семьи  заонежского  крестьянина
будет  неполным  без  общей  характеристики  ее  поколенного  со¬
става.  Под  поколением  в  данном  случае  понимаем  группу  род¬
ственников,  связанных  между  собой  боковым  родством/-(в  силу
рождения  и  брака).  Таблица  5.9  показывает,  что  в  1670-е  гг.
наиболее  распространенными  были  семьи  из  одного  и  двух
поколений,  их  насчитывалось  90.2  %.  При  этом
почти  в  2  раза  больше  было  двухпоколенных
семей  (65.9  %).  Среди  них  в  первую  очередь
с  очевидностью  преобладали  (в  2.5  раза)  семьи
прямого  родства:  супруги  с  неженатыми  и  мало¬
летними  детьми.  Трехпоколенные  семьи  были
 ЙЗ  с  зятем
Н  с  племянником
 □ 	братья  с  сыновьями
Ш  братья
 ■  с  сыном  и  внуком
 □ 	с  тремя  сыновьями
Н  С  двумя  сыновьями
И  с  одним  сыном
 □ 	одинокие
 100  %
 90%
 80%
 70%
 60%
 50%
 40%
 30%
 20%
 10%
 Шунгский  Мегорский
Рис.  23.
 Состав  семей  сосе¬
дей,  подсоседников
и  захребетников,
живших  в  крестьян¬
ских  дворах  (источни¬
ки:  Приложение,  №  27,
ч.  1,  2)
 Здесь  допускаем,  что  число  семей  со
взрослым,  но  еще  не  женившимся  сыном
уравновешивалось  числом  семей  с  жена¬
тым  сыном,  у  которого  не  было  своих
сыновей,  а  только  дочери.

Таблица  5.8
 Общее  количество  погибших,  умерших  или  не  вернувшихся  со  службы
пашенных  солдат  (в  1650-е  гг.)
 Место  гибелиа
 Убит
 Умер
 «Згиб
 безвестно»
 «Умер,  идучи
со  службы
на  дороге»
 lit
 S’  3  =*
 Л  s  О
 «Взят
в  полон»
 Всего
 В  Литве  (в  Вильне,  в  Литовской  земле)
 96
 45
 -
 -
 -
 -
 141
 Под  Юрьевом  Ливонским
 35
 15
 -
 -
 -
 -
 50
 Под  Брестью
 126
 6
 12
 -
 -
 -
 144
 Под  Полоцком
 10
 60
 -
 -
 -
 12
 82
 Под  Витебском
 59
 152
 -
 -
 -
 -
 211
 Под  Корелою
 -
 3
 -
 -
 -
 -
 3
 Под  Ковном
 3
 1
 -
 -
 -
 -
 4
 Под  Велижем
 4
 2
 -
 -
 -
 -
 6
 Под  Орешком
 7
 5
 -
 -
 -
 -
 12
 Под  Десненским  острожком
 3
 4
 -
 -
 -
 -
 7
 На  Великих  Луках  под  Озерищами,
под  Сурошком,  на  Бешенковичах,
в  Невле  под  Сушею
 27
 33
 60
 В  Гродне
 -
 4
 -
 -
 -
 -
 4
 На  службе  в  Олонце,  Новгороде
и  других  городах
 15
 184
 .
 13
 148
 -
 368
 Всего
 385
 514
 12
 13
 148
 12
 1092
 Источник:  Приложение,  №  24.  а  Географические  названия  даны  по  источнику.
 относительно  редким  явлением.  Среди  них  также  явно  преобладали  (в  5  раз)
семьи  прямого  родства:  супруги  с  женатыми  сыновьями  и  внуками.  Семей  из
четырех  поколений  в  Шунгском  и  Мегорском  погостах  не  было  вовсе.
 Для  семей  бокового  родства  наиболее  характерны  братские  семьи.  Причем  в  них
выделяются  по  объему  однопоколенные  семьи  неженатых  братьев  и  близкие
к  ним  двухпоколенные  семьи  женатого  брата  с  малолетними  детьми  и  младшими
братьями  (15.1  %).  Заметным  был  и  слой  семей  с  племянниками  (6  %),  что  также
подтверждает  наше  наблюдение  о  неблагополучии,  несмотря  на  количественный
рост  населения,  демографической  ситуации  в  Заонежских  погостах,  на  складыва¬
нии  которой  поголовная  служба  в  армии  и  вынужденное  участие  в  походах
и  военных  действиях  отразились  самым  неблагоприятным  образом,  v
 /Изучение  типологии  крестьянской  семьи  показало,  что  в  последней  четверти
XVII  века  в  Заонежских  погостах  господствующей  формой  была  семья,
основанная  на  прямой  линии  родства:  «дед  —  отец  —  внук»  (72.1  %).  Причем
преобладала  малая  отцовская  семья,  состоявшая  из  родителей  и  малолетних
или  взрослых,  но  неженатых  детей.  Хотя  развитие  малой  семьи  приводило
к  возникновению  более  сложных  семейных  структур  —  неразделенных
отцовских  семей,  —  они  не  были  устойчивы.1/Поэтому  относительно  невелик
слой  семей  типа  «супруги,  женатые  сыновья  и  внуки»,  и  среди  них  более
типично  проживание  отца  с  одним  женатым  сыном,  редко  —  с  двумя  и  совсем
не  встречается  с  тремя  и  более.  Семьи  этого  типа  со  временем  естественным
путем  опять  превращались  в  малые.

Таблица  5.9
 Состав  семьи  по  поколениям
в  Шунгском  и  Мегорском  погостах  в  конце  1670-х  гг.
 O'  &
 со  а
 Тип  семьи
 %
 Одно
 Два
 Три
 Прямое
 Боковое
 Прямое
 Боковое
 Супруги  и  одинокие
 Братья  неженатые  (родные  и  двою¬
родные)  и  женатые,  но  без  детей
Супруги  (вдова)  и  неженатые  дети
Женатые  братья  с  неженатыми  детьми
Женатый  брат  с  детьми
и  младшими  братьями
 Женатый  брат  с  детьми,
младшими  братьями  и  племянниками
 Супруги  (вдова)  с  детьми
и  племянниками
 Семьи  с  зятем  (с  младшими  детьми
и  зятем,  с  зятем  и  племянниками,
братья  с  детьми  и  зятем,  вдова  с  зятем)
Семьи  с  шурином
Супруги,  женатые  сыновья  и  внуки
 Женатые  братья  с  женатыми
сыновьями  и  внуками
 Супруги  с  зятем,  внуками
и  младшими  детьми
 Супруги,  женатые  сыновья,
внуки  и  племянники
 Всего
 Источник:  Приложение,  №  27.
 Прямое
 Боковое
 251
 110
 696
 44
 114
 27
 57
 33
 6
 121
 2
 16
 6
 1483
 16.9
 7.4
 47.0
 3.0
 7.7
 1.8
 3.8
 2.2
 0.4
 8.2
 0.1
 1.1
0.4
 24.3
 65.9
 9.8
 100.0
 Доля  неразделенной  семьи  была  весьма  значительной  (36.1  %).Ь
В  этой  группе  преобладали  братские  семьи.  Неразделенная
семья  существовала  главным  образом  в  пределах  двух  поколений
и  двоюродного  родства.  Братские  семьи  формировались  преиму¬
щественно  не  из  продолжавших  проживать  вместе  после  смерти
отца,  его  двух  или  трех  женатых  сыновей,  а  из  братьев,  потеряв¬
ших  отца  еще  до  того,  как  они  успели  вырасти  и  обзавестись
своими  семьями.  Как  правило,  неразделенная  семья  заонежского
крестьянина  состояла  из  неженатых  братьев  или  женатого  брата
с  детьми,  помогающего  встать  на  ноги  младшим  братьям.  I
 О  широком  бытовании  практики  семейных  разделов  говорит  не
только  незначительность  слоя  семей  с  женатым  сыном  и  внуками
вне  зависимости  от  того,  есть  еще  в  семье  младшие  сыновья  или
нет,  но  и  нераспространенность  типа  братской  семьи,  когда
вместе  живут  два  брата  с  малолетними  детьми  каждый.
 В  заключение  заметим,  что  выявленные  в  Заонежских  погостах
характеристики  крестьянской  семьи  типичны  в  целом  для  всего
северного  региона1^.  Значительно  больший,  чем  в  Вологодском
 <

124
 уезде,  процент  неразделенных  семей  (36.1  в  Заонежских  погостах,  около  20
в  Кубенской  трети  Вологодского  уезда)  и  особенно  несоответствие  в  удельном
весе  разных  типов  братских  семей  внутри  группы  неразделенных  братских  семей
(в  Заонежских  погостах  семьи  неженатых  братьев  (или  женатых,  но  без  детей)
составляли  7.4  %,  в  Вологодском  —  1.9  %;  семьи  женатых  братьев  с  малолетни¬
ми  детьми  —  соответственно  3.0  %  и  7.4  %;  семьи  женатого  брата  с  детьми
и  младшими  братьями  —  7.7  %  и  2.2  %)102,  а  также  весомость  слоя  семей  с  пле¬
мянниками  объясняются  развитием  демографической  ситуации  в  крае  во  второй
половине  XVII  века,  осложненным  введением  службы  пашенных  солдат.  1 111 	Обозрение  писцовых  книг  по  Новугороду  и  Пскову.  М.,  1841.
 2 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки  Заонежья  XVI—XVII  вв.:  Из  истории  сель¬
ских  поселений.  М.,  1962.  С.  88—142,  174—184;  Колесников  П.  А.  Северная  деревня  в
XV  —  первой  половине  XIX  века:  К  вопросу  об  эволюции  аграрных  отношений  в  Русском
государстве.  Вологда,  1976.  С.  89,  90;  Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня  в  XV—XVII  веках:
Очерки  истории  сельского  расселения.  Л.,  1980.  С.  91—93.
 3 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  104,  105,  115,  122,  123,  129.
 4 	Неволин  К.  А.  О  пятинах  и  погостах  новгородских  XVI  в.  //  Зап.  Рус.  географ,  о-ва.  1853.
Т.  8.  С.  1—236.
 5 	Андрияшев  А.  М.  Материалы  по  исторической  географии  Новгородской  земли:  Шелон-
ская  пятина  по  писцовым  книгам  1498—1576  гг.  М.,  1914.  —  Критику  избранной  иссле¬
дователем  методики,  когда  на  одну  карту  наносились  данные  разных  источников,  см.:  Ви¬
тое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения  Западного  Поморья  в  XVI—
XVIII  веках.  М.,  1974.  С.  5.
 6 	Копанев  А.  И.  История  землевладения  Белозерского  края  XV—XVI  вв.  М.;  Л.,  1951.
 7 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  159—184.
 8 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения...
 9 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  228—289;  Витое  М.  В.,  Власо¬
ва  И.  В.  География  сельского  расселения...  С.  22—142.
 10 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения  ...  С.  149.
 11 	Там  же.  С.  151,  152.
 12 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  164,  165.
 13 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения  ...  С.  17,  18.
 14 	Там  же.  С.  152.
 15 	Витое  М.  В.  Гнездовой  способ  расселения  на  Русском  Севере  и  его  происхождение  //  Со¬
ветская  этнография.  1955.  №  2.  С.  40.
 16 	Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня...  С.  34—40.
 17 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения  ...  С.  152.
 18 	Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня...  С.  40.
 19 	Колесников  П.  А.  Северная  деревня...  С.  73—75.
 20 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  98,  99.
 21  Там  же.  С.  99.
 22  Там  же.  С.  100,  101.
 23 	ПКОП.  С.  17.
 24 	ИК,  III.  С.  265.
 25 	ПКОП.  С.  188.
 26 	ИК,  III.  С.  242.
 27 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  364,  365.
 28 	ОР  ГПБ,  собр.  Титова,  кн.  709,  л.  122—124об.
 29 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  2,  л.  177.
 30 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  102,  103.

31 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  103.
 32  Там  же.  С.  114.
 33  Там  же.  С.  104,  105.
 34 	ПКОП.  С.  271.
 35 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  109,  110.
 36 	В  1646—1647  гг.  Сумскую  «и  иные  монастырские  волости»  описывал
Леонтий  Азарьев.  См.:  Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии
XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  9.
 37 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения...  С.  123—
140.
 38 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  110.
 39 	Там 	же. 	С. 	114.
 40 	Там 	же. 	С. 	103—105.
 41 	Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня...  С.  146.
 42 	Там 	же. 	С. 	161.
 43 	Там 	же. 	С. 	113.
 44 	Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  98,  карт.  V,  д.  129,  171,  185  и  др.
 45 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  104,  табл.  1.
 46 	Там  же.  С.  105,  табл.  2.
 47 	Там  же.  С.  115,  табл.  5.
 48 	Там  же.  С.  110,  табл.  3
 49 	Витое  М.  В.,  Власова  И.  В.  География  сельского  расселения...  Карты
1—6.
 50 	АИСЗР,  II.  С.  243,  табл.  190.
 51 	Орфинский  В.  П.  Вековой  спор.  Типы  планировки  как  этнический  при¬
знак  (на  примере  поселений  Русского  Севера)  //  Советская  этногра¬
фия.  1989.  №  2.
 52 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8551  и  8554.
 53 	Там  же,  кн.  308;  Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадас¬
тра  и  прямого  обложения  в  Московском  государстве  /  Сост.  С.  Б.  Ве¬
селовский.  М.,  1917.  Т.  II,  вып.  1.  С.  213—229.
 54 	Обзор  мнений  и  подробный  разбор  их  см.:  Водарский  Я.  Е.  К  вопросу
о  средней  численности  крестьянской  семьи  и  населенности  двора  в
России  в  XVI—XVII  вв.  //  Вопросы  истории  хозяйства  и  населения
России  XVII  в.:  Очерки  по  исторической  географии  XVII  в.  М.,  1974.
С.  117—119;  Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Основные  черты  сельско¬
го  расселения  на  Северо-Западе  Руси  в  XVI—XVII  веках  //  История
СССР.  1980.  №  5.  С.  175.
 55 	АИСЗР,  I.  С.  17.
 56 	Там  же.  С.  20.
 57 	Водарский  Я.  Е.  К  вопросу  о  средней  численности  крестьянской  се¬
мьи...  С.  127.
 58 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  79,  80.
 59 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение  от
«Смутного  времени»  до  кануна  Петровских  реформ.  Л.,  1986.  С.  14.
 60 	АИСЗР,  II.  С.  243.  —  Подсчитано  по  табл.  190.
 61 	Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  98,  карт.  III,  д.  16;  карт.  IV,  д.  73,  74.
 62 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...
С.  14.
 63 	АИСЗР,  I.  С.  18,  19.
 64 	Веселовский  С.  Б.  Сошное  письмо.  М.,  1916.  Т.  II.  С.  229—231;  Мань-
ков  А.  Г.  Развитие  крепостного  права  в  России  во  второй  половине
XVII  в.  М.;  Л.,  1962.  С.  185,  186.

65 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...  С.  13,  14.
 66 	ОР  ГПБ,  собр.  Титова,  кн.  709,  л.  276об.—308об.
 67 	История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины  XVIII  века:  Макет.  Петрозаводск,
1952.  С.  234.
 68 	Барсуков  А.  П.  Списки  городовых  воевод  и  других  лиц  воеводского  управления  Москов¬
ского  государства  XVII  столетия  по  напечатанным  правительственным  актам.  СПб.,  1902.
С.  76—78.
 69 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  50,  51,  55—59.
 70 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Русское  феодальное  землевладение...  С.  111.
 71 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  123.
 72 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  II.,  д.  74.
 73 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  124,  125.
 74 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел  в  Россию  в  XVII  веке.  Петрозаводск,  1956.  С.  55,  66.
 75 	ОР  ГПБ,  собр.  Титова,  кн.  366.
 76 	Chernjakova  I.  «Korelian  Refugees»  in  Seventeenth  Century  Olonets  Karelia  //  Historia  Fenno-
Ugrica  1:1,  Congressus  Primus  Historiae  Fenno-Ugricae.  Oulu,  1996.  P.  141—161.
 77 	Старостина  T.  В.  Карелия  в  XVII  веке  //  История  Карелии  с  древнейших  времен  до
наших  дней  /  Коллективная  монография,  рукопись,  хранится  в  Архиве  КНЦ  РАН.  С.  48.
 78 	Чернякова  И.  А.  Население  Заонежских  погостов  в  XVI—XVII  вв.  (по  писцовым  и  перепис¬
ным  книгам)  //  Вопросы  истории  Европейского  Севера:  Межвузовский  сборник  статей.
Петрозаводск,  1988.  С.  115—133.
 79 	АИСЗР,  II.  С.  247.
 80 	АИСЗР,  I.  С.  18.  —  Указано,  что  число  людей  мужского  пола  на  двор  было  1.6.
 81 	АИСЗР,  II.  С.  250.
 82 	АИСЗР,  I.  С.  19.
 83 	Там  же.  С.  20.
 84 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  79,  80.
 85 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  128,  132.
 86 	Данилова  Л.  В.  Очерки  по  истории  землевладения  и  хозяйства  в  Новгородской  земле
в  XVI—XVII  вв.  М.,  1955.  С.  269.
 87 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  142.
 88 	Там  же.  С.  128,  129.
 89 	Там  же.  С.  126.
 90 	Бакланова  Е.  Н.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере:  конец  XVII  —  начало
XVIII  в.  М.,  1976.  С.  16;  Водарский  Я.  Е.  К  вопросу  о  средней  численности  крестьянской
семьи...  С.  127;  Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Основные  черты  сельского  расселения...
С.  176,  177;  Дегтярев  А.  Я.  Русская  деревня...  С.  20.
 91 	Воробьев  В.  М.,  Дегтярев  А.  Я.  Основные  черты  сельского  расселения...  С.  176.
 92 	Там  же.
 93 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  130.
 94 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  81.
 95 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки...  С.  129,  табл.  8.
 96 	Архив  Маркса  и  Энгельса.  М.,  1941.  Т.  IX.  С.  12.
 97 	Бакланова  Е.  Н.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере.  С.  31;  Копа-
нев  А.  И.  Крестьяне  Русского  Севера  в  XVII  в.  Л.,  1984.  С.  72,  73.
 98 	Бакланова  Е.  Н.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере.  С.  31.
 99 	Там  же.
 100 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  кн.  5.
 101 	Кох  О.  Б.  Крестьянский  двор  и  крестьянская  семья  на  Русском  Севере  в  конце  XVII  —
XVIII  в.:  Автореф.  дис.  ...  канд.  ист.  наук.  Л.,  1987.  С.  8.
 102 	Бакланова  Е.  Н.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере.  С.  34,  39,  40.

КРЕСТЬЯН 	озяиство
 126
 Землепользование  в  заонежской  деревне  в  первой  трети  XVII  века.  —
Обеспеченность  крестьянских  хозяйств  надельной  землей
во  второй  половине  XVII  века.
 ных  земель  Заонежских  погостов  лежало  впусте.  В  отдельных  погостах  запус¬
тение  пашенных  земель  доходило  до  95—97  %.  Самыми  разоренными
оказались  погосты  Водлозерский,  примыкавший  к  Поморью,  Олонецкий  —  в
восточном  Приладожье,  а  также  Оштинский  и  Вытегорский,  расположенные
к  югу  от  Онежского  озера.  В  Водлозерском  погосте  живущей  пашни  было  14
четвертей,  пустой  —  376  четвертей,  доля  живущей  пашни  —  3.6  %;  в  Олонец¬
ком  —  соответственно  —  216  и  2697  четвертей  (7.4  %),  в  Оштинском  погосте
в  живущем  оказалось  зафиксировано  только  113  четвертей,  зато  впусте  лежало
больше  двух  тысяч,  доля  живущей  пашни  в  нем  едва  превышала  1/20,  а  в
соседнем  Вытегорском  погосте  не  доходила  и  до  7  %.  Даже  в  наименее
опустошенном  разорением  начала  века  Кижском  погосте  впусте  находилось  2/3
земель.  В  меньшей  степени,  чем  другие,  пострадали  примыкавшие  к  Кижскому
Шуйский  и  Толвуйский  погосты:  доля  живущей  пашни  в  Шуйском  погосте  —
20.3  %,  в  Толвуйском  —  18.1  (рис.  6.1).  Заметим,  что  черные  земли  запустели
в  несколько  большей  степени,  чем  монастырские,  но  значительно  менее
митрополичьих  и  поместных  (см.  рис.  4.3).
 Почти  полное  разорение  определило  характер  землепользования.  В  среднем  на
крестьянский  двор  в  конце  1610-х  гг.  приходилось  тяглой  пашни  на  черных
и  церковных  землях  1  четь  в  одном  поле,  или  1.5  десятины  в  трех  полях1.
По  сравнению  с  1563  г.  она  сократилась  почти  в  1.5  раза.  Самый  малый  тяглый
надел  был  в  наиболее  запустевшем  погосте  —  Водл  озерском  (0.5  чети)
(рис.  5.2).  Наделы  меньше  среднего  имели  и  крестьяне  Пудожского,  Шальского
и  Олонецкого  погостов.  Самым  большим  тяглым  наделом  располагали
крестьяне  Андомского  погоста  (1.5  чети).  Чуть  больше  среднего  (1.1—1.2  чети)
 Землепользование  в  заонежской  деревне
в  первой  трети  XVII  века
 том,  как  хозяйство¬
вали  на  земле  крес¬
тьяне  Олонецкого
края  в  XVII  веке,  не¬
которое  представле¬
ние  дают  массовые
 |  описания,  проведен-
I  ные  здесь  в  конце
I  1610-х  и  в  конце
1  1620-х  гг.
 По  данным  писцо¬
вой  книги  1616—
1619  гг.,  88  %  чер-

200
 У
 150
 100
 50
 rf
 1  Г1
 I
 1
 ш
 §
 ш
 П
 ш
 а  б  а  б  а  б  а,б  а,б  аб  аб  аб  аб  аб  аб
 I
 а  б  а  б
 350
 300
 250
 200
 150
 100
 50
 0
 I
 ■I
 Л
 ж
 „=_П5
 IV 	V 	VI 	VII
 VIII
 ■  тяглые
0  на  оброке
п  впусте
 I 	—  Новгородский  митрополит
'в  Олонецком,  Важенском
и  Андомском  пог.)
 II 	—  Хутынский  мон.
 (в  Шуйском,  Челмужском,
Андомском,  Вытегорском,
Оштинском  и  Важенском
пог.)
 III 	—  Тихвинский  мон.
 (в  Шунгском  пог.)
 IV 	—  Вяжицкий  мон.
 (в  Толвуйском  пог.)
 V 	—  Юрьев  мон.
 (в  Пудожском  и  Шальском
пог.)
 VI 	—  Антониев  мон.
 (в  Оштинском  пог.)
 VII 	—  Колмов  мон.
 (в  Веницком  пог.)
 VIII 	—  Росткин  мон.
 (в  Остречинском  пог.)
 Рис.  6.1.
 Налогооблагаемые  земли
в  Заонежских  погостах:
черные  и  церковные  в  кон¬
це  1610-х  гг.  (а)  в  сравне¬
нии  с  1620-ми  гг.  (б)
 (в  вытях)  (источники:  При¬
ложение,  №  ll,  12,  15,  16,
18—20)
 Карелия...  9

был  надел  у  крестьян  в  наименее  запустевших  Шуйском,  Кижском  и  Толвуйском
погостах.  Доля  тяглой  пашни  в  среднем  крестьянском  наделе  колебалась,
составляя  в  среднем  около  11  %.
 У  крестьян  в  монастырских  вотчинах,  расположенных  в  сильно  разоренных
погостах,  тяглые  наделы  также  были  меньше  среднего*'/Средние  тяглые
наделы  монастырских  крестьян  колебались  от  0.2  чети  (в  вотчине  Машеозер-
ского  монастыря  в  Остречинском  погосте)  до  1.5  чети  (в  вотчине  Александро-
Свирского  монастыря  в  Важенском  погосте).  Исключением  выглядят  тяглые
наделы  почти  в  5  четвертей  у  крестьян  в  маленькой  шестидворной  вотчине
Вашеостровского  монастыря  в  Шуйском  погосте  (рис.  6.2).
 Подавляющее  большинство  дворов  располагало  гораздо  меньшими  наделами
тяглой  земли,  чем  средний.у  Так,  в  Кижском  погосте  75%  однодворных
деревень  имело  тяглые  наделы  меньше  среднего  (из  них  40  %  —  меньше
среднего  в  2  раза).  В  четвертой  части  однодворных  деревень  крестьяне  пахали
тяглые  наделы,  равные  среднему  или  чуть  больше,  и  только  в  одном
хозяйстве  —  в  деревне  в  Паховичах  на  Глебове  острове  —  тяглый  надел  в  3
раза  превосходил  средний  по  погосту,  составляя  3.5  чети2.  При  этом  семья,
жившая  во  дворе,  еще  находила  возможности  для  обработки  всех  угодий
деревни,  ныне  запустевших:  «семь  четьи  в  поле,  а  в  дву  по  тому  ж»,  что  писец
зафиксировал  как  «перелогом  и  лесом  поросло  новые  и  старые  пустоты»,  было
дано  «ему  ж,  Федке,  на  роспашку  из  оброку  до  жильца»3.
 Примером  того,  что.  некоторые  крестьяне  обрабатывали  значительно  больше
пашни,  чем  учитывают  средние  показателиу^ожет  быть  и  хозяйство  крестьяни¬
на  Кижского  погоста  Истомки  Иванова.  Мы  знакомимся  с  ним  при  описании
деревни  Большой  Двор  на  Вегоруксе.  Кроме  двора  Истомки  здесь  было  еще
5  крестьянских,  1  бобыльский  и  1  пустой  двор.  Пашни  паханой  в  деревне
зафиксировано  5.9  чети,  перелога  и  лесом  поросшей  —  0.9  чети  «да  на  отхожих
на  леших  полянах»  6.1  чети.  На  один  двор  приходилось  в  среднем  почти
четверть  тяглой  и  1.2  чети  перелога  и  лесом  поросшей  пашни.  Кроме  этого,
Истомка  пашет  из  тягла  наездом  в  другой  деревне  —  на  Вегоруксе  под  Щелью,
в  которой  1  крестьянский  двор  и  1  двор  пуст,  полчетверти  выти.  Писцовая
книга  сообщает  об  этом  так:  «...двор  пуст,  а  жилец  убит  в  разоренье,  и  того
двора  взял  пустой  жеребей  и  пашет  наездом  деревни  Большого  Двора
крестьянин  Истомка  Иванов».  Он  же  в  этой  деревне  и  пустую  пашню  «пашет
вместе  с  крестьянином  из  оброку»4.  Заметим,  что  у  живущего  здесь  крестьянина
тяглый  участок  минимален  —  всего  1/32  выти  (осьмина  без  пол  у  четверика,
или  0.44  четверти  пашни),  тогда  как  Истомка  Иванов  пашет  2  чети  и  еще  вместе
с  крестьянином  обрабатывает  6  четей  оброчной  переложной  земли.  Более
того,  Истомка  пашет  еще  из  тягла  наездом  в  пустоши  («что  была  деревня
Бережное,  разорена»)  небольшой  участок  (осьмину  с  пол-полтретником  —  0.54
чети),  зато  перелога  и  лесом  поросшей  пашни,  которая  «отдана  ему  ж  пахать
для  роспашки  из  оброку  до  жилца»,  он  обрабатывает  здесь  в  8  раз  больше  —
4  чети5.  Получается,  что  за  Истомкой  было  около  4  четвертей  тяглой  земли
и  не  менее  8  четвертей  оброчной.
 Нельзя  считать  совершенно  однородным  и  слой  дворов  с  минимальной  тяглой  за¬
пашкой.  Некоторые  крестьяне,  имея  самые  малые  тяглые  наделы,  распахивали
всю  оставшуюся  землю  из  оброка  в  своей  деревне.  Экономическое  состояние  их
дворов  не  приходится  считать  наихудшим,  хотя  следует  учитывать,  что  это,
скорее  всего,  льготное  положение,  связанное  с  недавним  разорением.  Так,

крестьянин  Волокидка  Мартемьянов  «садитца  на
старом  своем  месте»  в  деревне,  бывшей  пустоши
Ермолинской  в  Типиницах,  «после  разоренья  ли¬
товских  людей».  Имея  очень  небольшой  тяглый
надел  (осьмину  с  пол-полтретником  —  0.5  чети)
и  взяв  на  льготу  «ис  пустые  пашни  перелогу»
столько  же  земли,  остальную  пашню  в  деревне
(3.5  чети)  он  пашет  из  оброка6.  Следует  обратить
внимание,  что  примеров  такого  рода  немного:
из  24  однодворных  деревень  Кижского  погоста
пашут  из  оброка  сами  жители  этих  деревень
только  в  четырех  случаях.  Гораздо  чаще  эту  запу¬
стевшую  землю  брали  на  оброк  крестьяне  из  окре¬
стных  деревень,  чьи  хозяйства,  по-видимому,  ме¬
нее  пострадали  в  лихолетье.
 Средние  показатели  не  отражают  и  всего  разно¬
образия  форм  землепользования  заонежских
крестьян.  Даже  тяглые  земли  при  живущих
деревнях,  согласно  писцовой  книге  1616—
1619  гг.,  были  двух  видов.  Это,  во-первых,
тяглая  пашня  паханая,  которую  пашут  крестьяне
данной  деревни,  и,  во-вторых,  тяглая  пашня,
обрабатываемая  наездом  крестьянами  из  других
деревень.  Удельный  вес  последнего  вида  пашни
невелик,  наличие  ее  обусловлено  недавним
разорением.:  В  большинстве  живущих  деревень
многие  дворы  пустуют,  либо  от  них  остались
лишь  места  дворовые,  и  крестьяне  окрестных
поселений  распахивают  «жеребьи»  этих  пустых
дворов  и  дворовых  мест  «из  тягла».  Это  не  озна¬
чает,  что  в  их  собственных  деревнях  не  было  пу¬
стующих  земель,  но,  вероятно,  они  были  хуже.
 Так,  в  одной  из  однодворных  деревень  Кижско¬
го  погоста  —  Коневе  Острове  крестьянин
Докучайко  Иванов,  занимавшийся  кроме  сель¬
ского  хозяйства  кузнечным  промыслом,  имел
в  своей  деревне  небольшой  тяглый  участок
в  осьмину  с  пол-полтретником.  Кроме  пашни
тяглой  в  этой  деревне  зафиксирована  пашня
впусте  —  более  5  четвертей  при  деревне  и  еще
7  четвертей  «на  отхожих  на  леших  полянах».
Создается  впечатление,  что  крестьянин  не
должен  испытывать  недостатка  в  пахотных
угодьях,  но  он  пахал  наездом  «из  тягла»  еще
неболыиойхучасток  в  соседней  пустоши  (тоже
0.5  чети)  и  в  той  же  пустоши  обрабатывал  «из
оброку»  значительную  площадь  в  10  четвертей7.
 Очевидно,  что  землепользование  заонежских
крестьян  в  начале  XVII  века  не  ограничивалось
 Олон.
 Шуй.
 Киж.
 Толв.
 Водл.
 Пудож.
 Шал.
 Андом.
 Вытегор.
 Ошт.
 Мегор.
 Вениц.
 Остреч.
 Важен.
 1  —  Вотчина  новгородского  митрополита
в  Олонецком  пог.;  далее  вотчины  монастырей:
2,  3  —  Хутынского  и  Вашеостровского  в  Шуй¬
ском  пог.;  4  —  Вяжицкого  в  Толвуйском  пог.;
5  —  Тихвинского  в  Шунгском  пог.;  6  —  Ху¬
тынского  в  Челмужском  пог.;  7  —  Юрьева
в  Шальском  пог.;  8  —  Хутынского  в  Оштин-
ском  пог.;  9  —  Колмова  в  Веницком  пог.;
 10,  11  —  Росткина  и  Машеозерского  в  Остре-
чинском  пог;  12,  13  —  Апександро-Свирского
в  Важенском  и  Пиркиничском  пог.
 Рис.  6.2.
 Обеспеченность  пашней  черносош¬
ных  крестьян  и  крестьян  в  монас¬
тырских  вотчинах  в  конце  1610-х  гг.
(в  четвертях  в  одном  поле)
 (источники:  Приложение,  №  11,  12)
 Средний  размер  тяглого  участка  пахот¬
ной  земли  на  крестьянский  двор  в  За¬
онежских  погостах,  по  писцовой  книге
1563  г.,  составлял  2.1  десятины  в  трех
полях  (Аграрная  история  Северо-Запада
России  XVI  века;  Север.  Псков.  Общие
итоги  развития  Северо-Запада.  Л.,
1978.  С.  173.  Далее  —  АИСЗР,  III).

тяглыми  наделами.  Запустевшие  земли  не  всегда  и  не  везде  оставались
необработанными.  Кроме  тяглой  живущей  пашни  в  писцовой  книге  1616—
1619  гг.  фигурируют:  1)  запустевшие  пашни,  заброшенные  прежними  владель¬
цами,  но  находившиеся  в  пользовании  других  крестьян  той  же  деревни,  и  2)  за¬
пустевшие  пашни  или  пустоши,  находившиеся  в  пользовании  крестьян  из  других
деревень.  Последние  именовались  пашней  наездом.  Встречались  случаи,  когда
пашня  наездом  включалась  в  тягло  и  отличалась  от  остальных  тяглых  участков
только  большей  удаленностью  от  деревни,  в  которой  проживал  крестьянин11/Гак
бывало  нередко,  но  общий  объем  такой  пашни  невелик.  Пашня  наездом,  как
и  пустующая  пашня  в  своей  деревне,  могла  обрабатываться  крестьянами  на
разных  условиях.
 Во-первых,  это  была  льготная  пашня:  лишившимся  дворов  крестьянам  государст¬
во  давало  землю  на  льготу  «для  дворового  поставленья  и  полевые  роспашки»  как
в  деревнях,  так  и  в  пустошах!-  Писцы  освобождали  их  от  уплаты  податей
и  повинностей  почти  всегда  на  два  года*/  Льготные  участки  очень  невелики  —
как  правило,  это  осьмина  без  получетверика  (0.44  чети)  или  осьмина  с  пол-пол-
третником  (0.54  чети).'  Таким  образом,  на  льготу  крестьянам  давалась
минимальная  доля  выти  —  малая  четь  или  малая  треть  (табл.  6.1).  По  истечении
льготных  лет  эти  земли  должны  были  стать  тяглыми,  а  их  владельцы  начинали
платить  «с  того  участка  всякие  государевы  подати  со  крестьяны  вместе  повытно».
 Таблица  6.1
 Соотношение  четвертной  пашни  и  вытного  оклада
на  «середних»  землях  Заонежских  погостов  в  XVII  веке3
 Доля  выти
по  системе  двух
 Пашня
 (в  четвертях
в  одном  поле)
 Доля  выти
по  системе  трех
 Пашня
 (в  четвертях
в  одном  поле)
 1.000  (целая  выть)
 14.000
 1.000  (целая  выть)
 14.000
 0.500  (полвыти)
 7.000
 0.666  (две  трети  выти)
 9.334
 0.250  (четь  выти)
 3.500
 0.333  (треть  выти)
 4.667
 0.125  (полчети  выти)
 1.750
 0.167  (полтрети  выти)
 2.333
 0.063  (пол-полчети  выти)
 0.875
 0.084  (пол-полтрети  выти)
 1.167
 0.031  (пол-пол-полчети,
 0.042  (пол-пол-полтрети,
 или  малая  четь  выти)
 0.437
 или  малая  треть  выти)
 0.583
 0.016  (пол  малой  чети  выти)
 0.218
 0.021  (пол  малой  трети  выти)
 0.292
 Источники:  Приложение,  №11,  12,  15.
 а  Представленное  в  таблице  соответствие  различных  объемов  четвертной  пашни  и  долей  выти  неукоснитель¬
но  и  с  большой  точностью  выдержано  в  писцовых  книгах  1616—1619  и  1628—1631  гг.
 Помимо  льготных  участков  в  писцовой  книге  1616—1619  гг.  упоминаются
пустые  участки,  которые  крестьяне  получили  из  оброка  более  низкого,  чем
вытное  тягло.  Особенностью  землепользования  Заонежских  погостов  в  конце
1610-х  гг.  были  частые  случаи  сочетания  разных  его  форм:  а)  из  тягла  и  из
оброка;  б)  из  оброка  и  на  льготе;  в)  из  тягла  и  на  льготе.  У
 Все  многообразие  форм  оживления  земли  и  их  сочетаний  в  практике  землеполь¬
зования  заонежских  крестьян  может  быть  показано  на  примере  использования
г^устошей  в  Кижском  погосте  (рис.  6.3).  Очевидна  разница  в  степени  включения
в  хозяйственный  оборот  «старой  и  новой  пустоты».  Если  в  Кижском  погосте  уже
половина  пустошей  так  или  иначе  обрабатывалась  (в  них  пахали  39  %

пригодных  земель),  то  в  Шуйском  погосте  пустоши  почти  не  ис¬
пользовались  (распахивалось  только  0.2  %  пашни)8.  Замечу,  что
картина,  наблюдаемая  нами  в  Шуйском  погосте,  более  типична.
 Хотя  по  писцовой  книге  трудно  выделить  наиболее  предпочита¬
емые  крестьянами  виды  использования  пустующих  земель,  все
же  нельзя  не  заметить,  что  несравненно|/большее  количество
пустошей  обрабатывалось  частично,  а  не  полностью  и  что
подавляющая  часть  уже  освоенного  земельного  фонда  в  них
включена  в  хозяйственный  оборот  распашкой  на  разных
условиях  владения  землей.'  Нельзя  не  заметить  и  того,  что
в  чистом  виде  обрабатывание  пустошей  из  оброка  ничтожно
мало.  В  большинстве  случаев  из  оброка  пашут,  если  одновре¬
менно  пашут  из  тягла  или  получена  льгота,  то  есть  крестьянин
порядился  на  потенциально  тяглый  участок.  !/
 ■  Полностью  обраба¬
тываемые  пустоши
 Анализ  этих  материалов  убеждает  в  том,  что,  несмотря  на
запустение,  еще  далеко  не  преодоленное,  власти  зорко  следили
за  тем,  чтобы  крестьяне  не  обрабатывали  пустующие  земли
только  на  льготных  условиях  (из  оброка).  Обращает  внимание
и  мизерность  участков,  освобожденных  на  какое-то  время  от
тягла,  то  есть  находящихся  на  льготе.
 Заонежский  крестьянин  мог  использовать  пашенную  землю
запустевшей  соседней  деревни  или  пустоши  из  тягла  наездом,
одновременно  мог  взять  остальную  часть  ее  на  оброк,  ему  даже
давали  что-то  на  льготу,  особенно  если  он  объявлял  о  намере¬
нии  поставить  здесь  двор.  Так,  Гришка  Еремеев,  по  прозвищу
Морозко,  из  деревни  Матвеевской  Кижского  погоста  пахал
наездом  в  пустоши,  бывшей  деревне  Марковской,  5  четей  без
третника  (4.8  четверти).  По  его  челобитью  ему  же  «дано  на
льготу  перелогу  четь  без  четверика»  (0.9  четверти).  Писец
фиксирует:  «...а  льготы  ему  Гришке  дано  для  дворового
 Частично  обрабатыва¬
емые  пустоши:
 0  из  тягла
 __  из  тягла  и  на
□  льготе
 _  из  тягла
В  и  оброка
 Б  из  оброка
 из  оброка
Э  и  на  льготе
 Рис.  6.3.
 Использование  пус¬
тошей  в  Кижском
погосте  в  конце
1610-х  гг.
 (в  четвертях  в  од¬
ном  поле)  (источник:
 поставленья  и  полевые  роспашки  на  два  годы...  а
в  дворовом  поставленье  и  в  роспашке  и  как  изо
льготы  выдет  в  государевых  податех  Великие
Губы  старосты  Пятко  Данилов  да  Микитка
Сидоров».  Об  остальной  пашенной  земле  пус¬
тоши,  что  «за  тем  осталось»  («пятнадцать  четьи
с  осминою  без  пол-пол-полтретника  в  поле,
а  в  дву  по  тому  ж»),  сказано:  «...пустая  пашня  тое
пустоши  отдана  пахать  ему  ж  для  роспашки  из
оброку  до  жильцов»9.  Итак,  15.5  четверти
в  одном  поле,  что  составляет  более  23  десятин
в  трех  полях,  Гришка  Еремеев  обрабатывает
в  пустоши  на  значительно  более  льготных
условиях**.  Необходимо  обратить  внимание  на
то,  что  в  писцовой  книге  1616—1619  гг.
термины  «живущая»  и  «тяглая»  употребляются
как  синонимы.  В  живущую  пашню  писцы
включали  тяглую  пашню  при  живущих  деревнях,
обрабатываемую  крестьянами  данных  деревень,
 порука  по  нем
 Приложение,  №  12)
 Из  12  льготных  записей  по  Кижскому
погосту  только  в  двух  случаях  льгота
дана  на  три  года.
 По  свидетельству  писцовой  книги
1616—1619  гг.,  в  конце  XVI  —  начале
XVII  века  в  Заонежских  погостах  дейст¬
вовал  указ,  согласно  которому  старосты
должны  были  «пустые  выти...  отдавати
пахать  на  оброк  охочим  людем,  а  обро¬
ку  указано  было  имати  с  выти  добрые
земли  по  рублю,  а  середние  земли  с  вы¬
ти  ж  по  23  алтына  по  2  деньги,  а  с  ху¬
дые  земли  по  16  алтын  по  4  деньги»
(РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  930об.,
931).  Если  учесть,  что  с  живущей  выти
крестьяне  в  это  же  время  платили  по
10  рублей  в  год,  то  ясно,  что  оброчные
платежи  были  в  10,  14  и  20  раз  (соот¬
ветственно  на  доброй,  средней  и  худой
земле)  ниже,  чем  тягло.

134
 наезжую  тяглую  пашню  при  живущих  деревнях,  обрабатываемую  крестьянами
из  других  деревень,  и  наезжую  пашню  в  пустошах,  которую  крестьяне  пахали  из
тягла,  а  также  пашню  на  льготе,  оговаривая  срок  окончания  льготных  лет.
Впусте  оказывались  переложные  и  лесом  поросшие,  действительно  пустующие,
необрабатываемые  земли,  а  также  обрабатываемые  из  оброка.
 Попытаемся  выявить  весь  комплекс  используемых  угодий  на  примере  наименее
запустевшего  Кижского  погоста  (табл.  6.2).  Учтя  все  категории  обрабатываемой
пашни,  видим,  что  большую  ее  часть  крестьяна/пашут  из  тягла  (67  %),  треть  —
из  оброка  и  ничтожно  мало  (1.2  %)  дано  на  льготу}/Несколько  больше,  чем  в  пу¬
стошах,  переложной  пашни  обрабатывается  из  оброка  в  живущих  деревнях,
но  в  то  же  время  основной  массив  пустой  пашни  лежит  при  живущих  деревнях.
На  льготу,  напротив,  чуть  больше  взято  в  пустошах,  чем  в  деревнях.  Мы  видим
также,  что  средний  живущий  надел  двора  в  этом  погосте  с  учетом  оброчной
пашни  возрастает  с  1.2  до  1.8  чети,  оставаясь  в  целом  небольшим,  хотя  некото¬
рые  крестьянские  хозяйства  имели  гораздо  больше  оброчной,  чем  тяглой,  земли.
 Таблица  6.2
 Землепользование  крестьян  Кижского  погоста  в  конце  1610-х  гг.
 (в  четвертях  в  одном  поле)
 Дворы,  пашня  и  способы  ее  использования
 Крестьянские  дворы  —  442
 Чети
 %
 Тяглая  пашня:
 в  живущих  деревнях  (пашут  крестьяне  данной  деревни)
 504.4
 63.0  '
 в  живущих  деревнях  (пашут  крестьяне  из  других  деревень
наездом  из  тягла)
 11.6
 1.4
 в  пустых  деревнях  и  пустошах  (пашут  крестьяне
наездом  из  тягла)
 20.8
 2.6
 Оброчная  пашня:
 в  живущих  деревнях  (пашут  крестьяне  данной  деревни)
 159.1
 19.9
 в  пустых  деревнях  и  пустошах  (пашут  наездом  из  оброка)
 95.1
 11.9
 100
 Пашня  на  льготе:
 в  живущих  деревнях
 4.0
 0.5
 в  пустых  деревнях  и  пустошах
 5.9
 0.7  J
 Пашня  вписте:
 в  живущих  деревнях
 854.9
 81.8  '
 >  100
 в  пустых  деревнях  и  пустошах
 190.8
 18.2  ,
 Всего  обоабатываемой  пашни
 800.9
 43.4
 Всего  необоабатываемой  пашни
 1045.7
 56.6
 На  крестьянский  двор  обрабатываемой  пашни
В  том  числе:
 1.8
 тяглой
 1.2
 66.7  1
 оброчной
 0.58
 32.2
 >100
 льготной
 0.02
 1Л  ,
 На  коестьянский  двоо  необоабатываемой  пашни
 2.3
 Всего  пашни  на  коестьянский  двоо
 4.1
 Источник:  Приложение,  №  12.

В  целом  же  в  Заонежских  погостах,  в  начале  XVII  века  почти
полностью  разоренных,,  средний  размер  тяглого  участка  пахот¬
ной  земли,  приходившейся  на  крестьянский  двор,  —  1  четь.'-
Распахиваемые  наездом  тяглые  участки  тоже  минимальны  —
чаще  всего  это  осьмина  без  получетверика  (малая  четь  выти)
или  осьмина  с  пол-полтретником  (малая  треть  выти).  Но  рядом,
в  той  же  пустоши,  тот  же  крестьянин  иногда  пашет  наездом  из
оброка  4,  7,  10  и  даже  15  четей  пашни.  Мы  наблюдаем  здесь,
с  одной  стороны,^стремление  правительства  включить  возмож¬
но  большую  часть  пустующей  земли  в  податной  фонд,  хотя  бы
за  невысокий  оброк,  а  с  другой  стороны,  стремление  крестьян
использовать  запустевшие  пашни  на  возможно  более  льготных
условиях.  VМожно  предполагать,  что  распахивались  пустые
земли  и  безоброчно,  равно  как  и  использовалась  по  традиции
подсека.  Книги  изредка  упоминают,  что  крестьяне  пашут
«посекирную  пашню  на  черном  лесу,  где  хто  поспел».
 Во  время  описания  Заонежских  погостов  Никитой  Паниным
и  Иваном  Долгоруковым  в  конце  1620-х  гг.  были  положены
в  вытное  тягло  земли,  ранее  не  числившиеся  живущими.
Согласно  письму  1628—1631  гг.,  пашенный  земельный  фонд
Заонежских  погостов  вырос  по  сравнению  с  1582  г.  в  2  раза,
а  по  сравнению  с  1563  г.  —  более  чем  в  3  раза^В  результате
посыпались  челобитные  с  жалобами  на  «тяжелое»  письмо.
Затем  последовал  указ  о  введении  в  Заонежье  живущей
дворовой  выти.  Согласно  этому  указу,  в  живущую  выть  стали
«класть  по  15  дворов  лучших,  середних  и  молотчих»  крестьян.'/'
К  такой  дворовой  выти  приписывалось  12,  14  или  16  четвертей
пашни  в  зависимости  от  качества  земли.  .■  Не  вошедшие
в  «указное  число»  земли,  ранее  находившиеся  в  тягле,  остава¬
лись  за  крестьянами,  однако  числились  как  земли  у  живущих
вытей.  Земли  у  живущих  вытей  тоже  исчислялись  в  четях
и  вытях,  но  с  них  полагалось  платить  значительно  меньшие
подати.  Пашни  эти  именовались  не  только  землями  «за  указным
числом  у  живущих  вытей»,  в  монастырских  вотчинах  их  называ¬
ли  «перехожими»,  а  в  черных  волостях  —  «достальными».
 Кроме  этих  двух  разновидностей  пашенных  угодий  писцовые
книги  фиксируют  пашни  впусте  ^перелог  и  то,  что  «лесом
поросло».  Эти  земли  также  исчислялись  в  вытях,  равных  12,  14
или  16  четвертям,  причем  какая-то  их  часть  отдавалась  кресть¬
янам  на  оброк,  еще  более  низкий,  чем  платежи  за  «перехожую»,
или  «достальную»,  пашню,  у
 Нельзя  не  упомянуть  еще  об  одном  виде  угодий  —  о  пашне,
обрабатываемой  крестьянами  наездом  из  оброка  в  пустошах/  Ее
удалось  выявить  только  по  четырем  погостам  из  вошедших
в  описание  Никиты  Панина  (рис.  6.4).  Но  даже  у  кижских  крес¬
тьян,  где  доля  оброчной  земли,  обрабатываемой  в  пустошах,
наиболее  значима  (32.5  %  всех  числившихся  пустыми  земель)10,
в  общем  фонде  обрабатываемой  в  погосте  в  целом  пашни  она
занимала  немногим  более  6.5  %.  В  других  погостах  оброчной
 Шуйский
 Необрабатываемые
LU  пустоши
 ■  Полностью  обраба¬
тываемые  пустоши
 Частично  обрабатывае¬
мые  пустоши:
 0  из  тягла
 Н  из  оброка
 0  из  тягла  и  оброка
 ш  на  льготе
 Рис.  6.4.
 Использование  пус¬
тошей  в  Заонежских
погостах  в  конце
1620-х  гг.
 (в  четвертях  в  од¬
ном  поле)  (источник:
Приложение,  №  15)

пашни  значительно  меньше  (Шуйский  погост)  или  нет  вовсе  (рис.  6.4).  Так  что
погрешность  из-за  неучтенной  оброчной  пашни  невелика  и  не  может  исказить
общую  картину.
 Наконец,  в  1620-х  гг.  продолжали  существовать  земли  на  льготе.  Пользовались
крестьяне  и  «посекирной  пашней  на  черном  лесу»,  стараясь  укрыть  ее  от  всякого
обложения.,  К  концу  1620-х  гг.  живущая  пашня,  под  которой  подразумеваем
тяглую  пашню,  пашню  на  льготе  и  пашню  на  оброке,  в  Заонежских  погостах
выросла  по  сравнению  с  концом  1610-х  гг.  в  4  раза  и  составила  почти  45  %  на
черных  землях  и  почти  47  %  на  церковных  (см.  рис.  4.3).
 'Попытаемся  определить  общие  размеры  пахотных  угодий  крестьянского  двора
в  Заонежских  погостах.  При  этом  учитывается  пашня  тяглая  и  затяглая,  то  есть
«перехожая»,  или  «достальная»,  вытная  пашня  в  своей  деревне,  наезжая  пашня
и  пашня  на  льготе.  Весь  комплекс  этих  на  разных  условиях  обрабатывавшихся
крестьянами  земель  писцы  именовали  пашней  паханой,  деля  ее  на  две
категории:  «в  живущем»  и  «за  указным  числом  на  оброке».
 По  соотношению  обрабатываемой  и  пустой  пашни  на  черных  землях  в  Заонеж¬
ских  погостах^к  концу  1620-х  гг.  выделяются  четыре  района11.  Наиболее  бла¬
гополучным  выглядит  первый  из  них  —  Шунгский  погост,  недавно  отписанный
от  Тихвинского  монастыря.  Живущая  пашня  в  нем  превышает  70  %.  Ко  второму
району  относятся  погосты,  доля  живущей  пашни  в  которых  составляет  55—
58  %.  Это  расположенные  рядом  с  Шунгским  погостом  по  северным  губам
Онежского  озера  Кижский  и  Толвуйский  погосты*,  находившиеся  к  югу  от  них
с  запада  и  востока  от  Онежского  озера  Шуйский  и  Шальский,  а  также  распола¬
гавшиеся  еще  южнее  по  западному  берегу  Онежского  озера,  в  бассейне
реки  Свири,  Остречинский  и  Важенский  погосты.  Меньше  доля  живущей  пашни
(35—40  %)  в  погостах,  расположенных  вдоль  восточного  побережья
Онежского  озера,  к  югу  от  него  (Пудожский,  Андомский,  Вытегорский,
Мегорский,  Оштинский),  и  в  Восточном  Приладожье  (Олонецкий).  Эти  погосты
выделяются  в  третий  район.  Наименьшей  доля  живущей  пашни  оказалась
в  северных,  примыкавших  к  Поморью  погостах  (четвертый  район)  —
Выгозерском  и  в  наиболее  разоренном  в  начале  века  Водлозерском  (28—29  %).
 Совершенно  отчетливо  предстает  зависимость  этого  своеобразного  распределе¬
ния  по  степени  благополучия  от  выявленного  на  конец  1610-х  гг.  соотношения
живущего  и  пустого  в  погостах,  которое,  несмотря  на  отмеченный  процесс
восстановления,  все  же  позволяет  говорить  о  различной  степени  разоренности
отдельных  частей  Олонецкого  краяУДоля  живущей  пашни  в  погостах,  выделяе¬
мых  нами  по  данным  конца  1620-х  гг.  во  второй  район,  в  конце  1610-х  гг.
составляла  в  среднем  18.5  %,  тогда  как  в  погостах  третьего  района  —  всего
8.1  %  (рис.  6.1),  в  Шунгском  же  погосте  она  была  самой  высокой  —  31  %.  Этим
еще  раз  подтверждается  высказанное  ранее  мнение  о  том,  что  к  концу  1620-х  гг.
последствия  разорения  начала  столетия  отнюдь  не  были  преодолены  и  что
принятая  в  историографии  оценка  восстановленности  края  завышена.
 На  монастырских  землях  соотношение  живущей  и  пустой  пашни  по  погостам
примерно  то  же,  но  видна  большая  полярность.  В  наиболее  благополучном  по¬
ложении  к  концу  1620-х  гг.  оказались  вотчины  небольших  местных  монасты¬
рей,  в  них  живущая  пашня  приближается  к  100  %.  В  то  же  время  самый  малый
процент  живущей  пашни  (менее  20)  наблюдается  в  вотчинах  Колмова
и  Антонова  монастырей  в  Веницком  и  Оштинском  погостах12.

По  данным  писцовых  книг  конца  1620-х  гг.,  в  Заонежье  на
каждый  крестьянский  двор  приходилось  определенное,  четко
фиксированное  количество  тяглой  пашни.  Это  хорошо  просле¬
живается  по  однодворным  деревням  \У  черносошных  крестьян  У
тяглый  надел  немного  колебался  в  зависимости  от  качества
земли,  всегда  составляя  в  соответствии  с  живущей  дворовой
вытью  1/15  ее  долю.  .На  доброй  земле  тяглый  надел  черносош¬
ного  крестьянского  двора  равнялся  чети  без  третника  (0.833),
на  «середней»  —  чети  без  получетверика  (0.937)  и  на  худой  —
чети  с  получетвериком  (1.063).
 В  двухдворных  деревнях  это  количество  тяглой  пашни  удваива¬
ется,  в  трехдворных  утраивается  и  т.  д.
 Тяглый  земельный  надел  у  крестьян  в  монастырских  вотчинах
меньше,  но  тоже  достаточно  четко  фиксированный./  В  вотчине
Вяжицкого  монастыря  в  Толвуйском  погосте  встречается
тяглый  надел  в  осьмину  (0.5  чети),  в  третник  (0.167)  и  в  пол¬
третника  (0.084).  Меньший,  чем  на  черных  землях,  размер
тяглого  надела  определялся  значительно  более  льготной
системой  обложения.  Здесь  в  тяглые  выти  клали  не  дворы,
а  людей  —  по  60  человек  крестьян**.  На  одного  крестьянина
приходилась  1/60  доля  выти,  то  есть  третник  пашни  (0.167).
Большая  вариативность  размера  тяглого  надела  объясняется
вмешательством  монастыря-вотчинника.  Монастырь  мог  вво¬
дить  зависимость  размера  тяглого  надела  от  прожиточности
и  семьянистости  двора.
 Но  в  целом  бросается  в  глаза  мизерность  тяглого  земельного
надела  как  черносошных,  так  и  монастырских  крестьян.
 Обеспеченность  «достальной»,  то  есть  обрабатываемой  на  зна¬
чительно  более  льготных  условиях,  пашней  дворов  черносош¬
ных  крестьян  колебалась  от  0.7  до  1.25  чети.  Она  была  тем
больше,  чем  выше  уровень  хозяйственного  развития  района.
На  черных  землях  «достальная»  пашня  в  2  раза  превышала
тяглую  в  среднем  крестьянском  наделе  только  в  Шунгском
погосте.  В  остальных  погостах  она  была  примерно  равна  ей,
а  в  северных  Быгозерском  и  Водлозерском  погостах  оказалась
даже  меньше  тяглой  (рис.  6.5).
 На  монастырских  землях  обеспеченность  крестьянских  дворов
«перехожей»  пашней  выше,  чем  тяглой,  в  3—6  раз.^Только  в  вот¬
чинах  небольших  монастырей  соотношение  было  таким  же,  как
на  черных  землях.  Особенно  значительно  превосходство  «пере¬
хожей»  пашни  над  тяглой  в  крупных  вотчинах  новгородских
монастырей  —  Хутынского,  Юрьева  и  Вяжицкого  (рис.  6.6).
 ■  пашня  тяглая
 перелог  и  пашня,
□  поросшая  лесом
 I 	—  Шунгский  погост;
 II 	—  Толвуйский,  Киж¬
ский,  Шуйский,  Шапь-
ский,  Остречинский
 и  Важенский  погосты;
 III 	—  Пудожский,  Андом-
ский,  Вытегорский,
Мегорский,  Оштинский,
Веницкий  и  Олонецкий
 ПОГОСТЫ;
 IV 	—  Водлозерский
 и  Вытегорский  погосты
 Рис.  6.5.
 Землепользование
крестьянского  двора
на  черносошных  зем¬
лях  в  конце  1620-х  гг.
(в  четвертях  в  одном
поле)  (источники:  При¬
ложение,  №  15,  19)
 Оброчная  земля,  числившаяся  впусте,  также  вли¬
яла  на  общий  размер  среднего  крестьянского  на¬
дела,  особенно  в  наиболее  разоренных  районах.
 Группировка  однодворных  деревень  по  ко¬
личеству  живущей  (тяглой  и  «достальной»,
или  «перехожей»)  пашни,  приходившейся  на
 *  Доля  живущей  пашни  в  Толвуйском  по¬
госте  чуть  ниже  —  50  %.
 **  Бобыли  в  Заонежье  не  несли  тягла  на¬
равне  с  крестьянами,  а  облагались  от¬
дельно  особым  бобыльским  оброком  —
платили  «бобылыцину».

крестьянский  двор,  выявила  прямую  зависимость:  чем  больше  «перехожей»
пашни  обрабатывал  двор  (ведь  тяглый  надел  у  всех  одинаков),  тем  больше  было
за  ним  «перелога  и  лесом  поросшей  пашни».  Но  нет  оснований  считать,  что  эта
пашня  впусте  обрабатывалась  вся.  Есть  лишь  отдельные  упоминания,  что
пустыми  местами  дворовыми  владеют  крестьяне  «и  пашню  пашут»13.
 Итак,  живущий  крестьянский  надел  (тяглая  и  «достальная»,  или  «перехожая»,
пашня  вместе)  составлял  от  1.4  до  1.9  чети  на  черных  землях  и  от  1.0  до  1.8
чети  на  монастырских.  В  наделах  черносошных  крестьян  доли  тяглой  и  «до-
стальной»  пашни  были  примерно  равны  (за  исключением  Шунгского  погоста).
В  монастырских  вотчинах  доля  «перехожей»  пашни  резко  преобладала  —  в  3,  5,
6  раз  (за  исключением  небольших  вотчин  местных  монастырей).  Доля  «досталь-
ной»  («перехожей»)  пашни  в  крестьянском  наделе  тем  больше,  чем  выше  уровень
хозяйственного  развития  района.
 Весь  крестьянский  надел  (вместе  тяглая  и  «достальная»,  или  «перехожая»,  а  так¬
же  пустая  пашня  на  оброке)  составлял  на  черных  землях  от  2.6  до  4.9  чети,
на  монастырских  —  от  1.6  до  5.3  чети.  Доля  пашни  впусте  в  крестьянском
наделе  была  тем  выше,  чем  ниже  уровень  хозяйственного  развития  района.
 Тяглые  крестьянские  наделы,  определенные  живущей  вытью,  составляли  четко
фиксированное  количество  пашни  на  двор.  Невелики  и  затяглые  наделы  на
оброке  из  «достальных»  («перехожих»)  земель'У  Преобладающим  в  крестьянском
наделе  стал  перелог.  Создается  впечатление,  что  крестьяне,  держа  в  тягле  мель¬
чайшие  доли  выти,  не  хотели  брать  землю  даже  на  значительно  более  льготных
условиях  на  оброк,  а  искали  другие  способы  существования  и  уплаты  податей,
которые  с  конца  XVI  века  собирались  с  Заонежских  погостов  деньгами,  у
 /  Обеспеченностъ  крестьянских  хозяйств  надельной  землей
во  второй  половине  XVII  века
 Сведения  о  землепользовании  заонежских  крестьян  во  второй  половине  XVII
века  не  носят  столь  массового  характера*.  Однако  о  нем  можно  составить  пред¬
ставление,  используя  монастырские  вотчинные  описания  и  актовый  материал.
 Важным  источником  является  ранее  неизвестная  исследователям  истории
Карелии  мерная  книга  старцев  Нева  и  Филофея  1675  г.  на  Шунгский  погост14,
в  очередной  раз  в  начале  1670-х  гг.  отписанный  в  вотчину  Тихвинскому  монас¬
тырю.  Поводом  для  ее  составления  явились  споры  крестьян  трех  третей  погоста
о  справедливости  оклада  по  только  что  осуществленному  старцем  Ионой  Тихано-
вым  описанию.  Он-де  привлек  к  делу  выборных  лишь  из  одной  Селецкой  трети,
«первых  мирских  горланов»,  которые,  «ходя  по  волости  без  крестного  целованья»
в  тех  деревнях,  где  «добрая  земля...  писали  лготу,  а  которая  самая  плохая  земля...
нанесли  впредь  тягла  в  лишке  от  старины»  и  «на  свои  участки  прибыли  не
положили,  большое  тягло  нанесли  на  Нутренскую  и  на  Пайницкую  треть»15.
 По  постановлению  монастырских  властей  было  «велено  старостам  и  крестьяном
всех  трех  третей  землю  мерить  и  верстать  вновь,  как  з  земли  снег  сойдет  или
в  кое  время  они,  крестьяня,  похотят...»16£Была  «учинена»  вервь  десятинная:
«длинник  80  сажен,  поперечник  30  сажен  трехаршинных».  И  приказные  старцы
Иев  и  Филофей  со  стряпчим  Ефимом  Васильевым  и  выборными  целовальника¬
ми,  начав  работу  11  мая  1675  г.,  «ходили  и  поля  ярового  севу...  теми  вервами
мерили».^Крестьянам  было  объявлено,  что  за  утайку  используемых  земельных
угодий  им  грозит  «быть  в  монастырском  смирении  без  пощады,  да  на  них  же

будет  доправлено  в  мир  пени  по  5  рублев  на  человека  безпово-
 пашня  перехожая
 ротно,  да  на  те  ж  утаечные  земли  и  на  сенные  покосы  положено
будет  тягло  вдвое...»17.
 Обращают  на  себя  внимание  тщательность  учета  и  измерения
сельскохозяйственных  угодий  и  неукоснительная  фиксация
качества  земли  >  Приведем  как  пример  описание  одной  из
деревень:  «Деревня  Лембетова,  а  Клишова  тож.  В  поле,
и  в  поляне  за  озером  за  Святухой,  и  за  болотом  в  семи  лоскутах
пашни  пол-шесты  десятины  с  полу  четвериком.  В  той  мере  500
куч  каменных,  земли  под  ними  пол  десятины  без  пол  четверика.
А  в  остатке  под  пашнею  пять  десятин  с  четвериком.  А  в  том
числе  средней  земли  полторы  десятины  пол-шеста  четверика,
плохой  три  десятины  пол-четверта  четверика»18.
 Как  видим,  объектом  внимания  мерной  книги  не  являлись
крестьянские  дворы.  Между  тем  сведения  о  них  необходимы  для
суждений  об  обеспеченности  крестьян  надельной  землей.  Мы
имеем  возможность  восполнить  этот  пробел.  Всего  за  два  года
до  перемера  земель  старцами  Иевом  и  Филофеем,  в  1673  г.,
было  осуществлено  описание  передаваемого  в  вотчинное
владение  Тихвинскому  монастырю  погоста19.  По  наказной  памя¬
ти  олонецкого  воеводы  Б.  И.  Ордина-Нащокина,  прапорщик
Харлам  Киселев  и  подьячий  Лазарь  Михачев  8  апреля  1673  г.
отправились  в  Шунгский  погост  с  тем,  чтобы  «переписать  села,
и  деревни,  и  пустоши,  и  починки,  и  займища,  и  дворы  крестьян¬
ские  и  бобыльские,  и  в  них  людей  по  именом,  и  пашню,  и  сено,
и  лесы,  и  всякие  угодья,  а  переписав,  тое  вотчину  отказать
в  Тихвин  монастырь  архимандриту  Ионе  з  братьею...»20.
 Составленная  Харламом  Киселевым  и  Лазарем  Михачевым
книга  содержит  сведения  о  числе  дворов  в  каждой  деревне,
в  ней  зафиксировано  все  мужское  население,  включая  детей
полугодовалого  возраста,  нищих  и  бобыльков  в  чужих  дворах.
Отражена  в  этом  описании  и  обеспеченность  каждой  деревни
пашней:  тяглой,  на  оброке  и  впусте.
 Благодаря  близости  времени  составления  указанных  источников
и  особым  обстоятельствам  их  появления,  позволяющим  рассчи¬
тывать  на  объективность  и  полноту  сообщаемых  мерной  книгой
данных  о  земельных  угодьях,  а  отказной  книгой  —  о  дворах  и  их
 ■  пашня  тяглая
 перелог  и  пашня,
П  поросшая  лесом
 4
 3.5
3
 2.5
2
 1.5
1
 0.5
0
 I  II  III  IV
 I 	—  Вот  чины  монастырей
Палеостровского  в  Шаль-
ском,  Вяжицкого  в  Шунг-
ском  и  Машеозерского
 в  Остречинском  погостах;
 II 	—  вотчины  монастырей
Хутынского  в  Челмужском
и  Шуйском,  Юрьева
 в  Шальском  и  Вяжицкого
в  Толвуйском  погостах;
 III 	—  вотчины  монастырей
Александро-Свирского
 в  Пиркиничском,  Хутынско¬
го  в  Андомском,  Вытегор-
ском,  Оштинском,  Важен-
ском  и  Пиркиничском,
Муромского  в  Андомском
и  Росткина  в  Остречинском
погостах,  а  также  митропо¬
личья  вотчина  в  Олонец¬
ком  погосте;
 IV 	—  вотчины  монастырей
Антониева  в  Оштинском
 и  Колмова  в  Веницком  по¬
гостах.
 Группировка  проведена  по
величине  живущей  пашни
в  среднем  наделе  на  крес¬
тьянский  двор:
 I 	гр.  —  80—100  %,
 II 	гр.  —  50—70  %,
 III 	гр.  —  30—50  %,
 IV 	гр.  —  менее  20  %.
 населенности,  мы  имеем  возможность  судить  о  том,  как
изменился  в  размерах  освоенный  земельный  фонд  в  погосте  от
начала  1630-х  к  1670-м  гг.,  проследить  обеспеченность  пашен¬
ными  угодьями  каждой  деревни  и  сравнить  величину  среднего
земельного  надела  на  двор  заонежского  крестьянина  в  первой
и  последней  трети  XVII  века.
 Данные  отказной  книги  1673  г.  о  суммарном  количестве  земли
тяглой  и  на  оброке,  а  также  о  числившихся
 Рис.  6.6.
 Землепользование  крес¬
тьянского  двора  на  мо¬
настырских  землях
в  конце  1620-х  гг.
 (в  четвертях  в  одном
поле)  (источники:  Прило¬
жение,  №  15,  16,  20)
 впусте  перелоге  и  лесом  поросшей  пашне  полно¬
стью  совпадают  с  данными  за  1628—1631  гг.
Совпадение  прослеживается  по  каждой  деревне.
 Как  уже  отмечалось,  в  писцовое  описа¬
ние  1680-х  гг.  Заонежские  погосты
включены  не  были.

Это  свидетельствует  о  том,  что  введенная  в  конце  1620-х  гг.  живущей  вытью
система  землепользования  продолжала  действовать  на  уровне  деревни  в  целом
и  в  начале  1670-х  гг.21
 Как  обстояло  дело  внутри  деревни  —  на  уровне  двора,  покажем  на  примере  10
деревень  Шунгского  погоста  (табл.  6.3).  Выбор  определен  первым  упоминанием
в  тексте  писцовой  книги  Никиты  Панина  одно-,  двух-,  трехдворной  (и  так  далее
до  десятидворной)*  деревень.  Согласно  писцовой  книге  1628—1631  гг.,  на  один
крестьянский  двор  приходилась  1/15  доля  выти,  на  доброй  земле  Шунгского
погоста  это  составляло  четь  без  третника  пашни**.  Хотя  выявленная  фиксирован-
ность  тяглого  надела  практически  не  нарушалась,  все  же  заметим,  что  встреча¬
лись  редкие  случаи  иных,  чем  отраженные  в  таблице,  размеров  тяглой  пашни  на
деревню.  Так,  в  деревне  Никоновой,  где  писец  зафиксировал  7  крестьянских
дворов,  тяглой  земли  указано  не  5  четей  без  третника  (4.833),  как  в  деревне
Кузнецовской  и  прочих  семидворных  деревнях  (например,  в  Паницах  на  Фомине
горе,  в  Паницах  же  на  Кирсине  горе)22,  а  5  четей;  в  семидворной  деревне  Карпин
Наволок  тяглой  земли  числилось  5  четей  с  полуосьминой  (5.250),  а  в  деревне  на
Бору  на  Малом  озерке  —  6  четей  без  полуосьмины  с  малым  третником  (5.771)23.
 Таблица  6.3
 Тяглая  пашня  крестьян  Шунгского  погоста  в  XVII  веке
(в  четвертях  в  одном  поле)
 Деревня
 Пашни  тяглой
на  деревню?
 Крестьянские
 дворы
 Вытей  на  двор
 в  четях
 в  вытях6
 1628  г.
 1673  г.
 1628  г.
 1673  г.
 «Что  был  починок
Старой  у  Кулдусова»
 0.833
 !/15  (0.063)
 1
 _в
 V15  (0.063)
 _в
 «Что  была  пустошь
Онисимка  да  Ондрейка»
 1.167
 2/\Ъ  (0125)
 2
 1
 V15  (0.063)
 V8  (0.125)
 «В  долу  Кузнецовская
на  Путкоозере»
 2.000
 V5  (0.187)
 3
 3
 V15  (0.062)
 Vl5  (0.125)
 Кондусово
 2.833
 4/l5  (0.250)
 4
 4
 1/15  (0.063)
 Vis  (0.063)
 «У  Большого  Двора
на  поле»
 3.167
 V3  (0.333)
 5
 6
 V15  (0.066)
 V18  (0.055)
 «В  Тоймове  губе
Карпов  Наволок»
 4.000
 2/5  (0.396)
 6
 5
 Vis  (о.овб)
 Vi3  (°079)
 «В  Китине  губе
Кузнецовская»
 4.833
 V2  (0.458)
 7
 7
 V15  (0.065)
 Vi5  (0.065)
 «На  Малом  озерке
Степанка  Варилова»
 5.167
 8/15  (0.531)
 8
 5
 Vis  (0.066)
 1/9(0.106)
 «На  Шуньге  озерке
Иванка  Ларионова,
а  Фомино  тож»
 6.000
 3/5  (0.594)
 9
 8
 Vl5  (0.066)
 Vi3  (0.074)
 «На  Киркине  губе
Марковщина»
 6.833
 2/3  (0.667)
 10
 9
 V15  (0.067)
 Vi3  (0.074)
 Источники:  Приложение,  №  15,  25.
 а  Количество  пашни  тяглой  в  каждой  из  упомянутых  деревень  одинаково  в  писцовой  книге  1628—1631  гг.
и  отказной  1673  г.  6  В  скобках  указаны  проценты.  в  Деревня  запустела,  пашут  наездом.
 Хотя  материалы  писцовых  описаний  не  дают  оснований  для  суждения,  что  писцы
хоть  в  какой-то  мере  учитывали  населенность  деревень,  все  же  отметим,  что
в  трех  из  названных  нами  семидворных  деревень  Шунгского  погоста,  в  которых

тяглой  земли  показано  больше,  чем  предписано  живущей  вытью,
писцы  зафиксировали  12,  14  и  13  взрослых  мужчин-работников.
Тогда  как  в  деревнях,  где  тяглой  земли  приходилось  на  двор  не
более  чети  без  третника  (0.833),  число  мужчин  меньше.  В  по¬
следней  из  упомянутых  деревень  —  в  деревне  на  Бору  на  Малом
озерке,  в  которой  тяглой  пашни  зафиксировано  больше,  чем
в  остальных,  кроме  крестьянских  находилось  еще  3  бобыльских
двора.  Возможно,  не  все  они  были  без  пашни  и  в  какой-то  мере
участвовали  в  несении  тягла.  Для  более  определенных  суждений
у  нас  нет  оснований.  Единственное,  что  следует  добавить,  —
подобные  отступления  крайне  редки.
 Таблица  6.4
 Тяглые  наделы  в  однодворных  деревнях  Шунгского
погоста  в  XVII  веке
 Размер  тяглых  наделов
(в  четвертях  в  одном  поле)
 Число  деревень
в  1628  г.
 Четь  без  третника 	(0.833) 	8 	(100.0)а
 Четь  с  третником 	(1.167) 	—
 Две  чети 	(2.000) 	—
 Три  чети  без  третника  (2.833) 	—
 Итого 	8  (100.0)
 Источники:  Приложение,  №  15,  25.
а  Здесь  и  далее  в  скобках  указаны  проценты.
 Число  деревень
в  1673  г.
 2  (25.0)
 4  (50.0)
 1  (12.5)
 1  (12.5)
8(100.0)
 Анализируя  землепользование  крестьян  тех  же
деревень  в  1673  г.,  нельзя  не  заметить,  что
прежней  стройной  картины  уже  нет;-  Количест¬
во  крестьянских  дворов  в  3  из  10  деревень  не
изменилось  (30  %),  в  одной  оно  увеличилось
(10  %),  и  одна  деревня  запустела,  в  половине  же
рассматриваемых  деревень  число  дворов  умень¬
шилось***.-  Это  означает  не  только  то,  что  в  по¬
давляющем  большинстве  случаев  на  двор  теперь
приходилась  большая  доля  выти  (табл.  6.3),
но  и  то,  что  размер  тяглого  надела  двора  дол¬
жен  был  измениться.  Происшедшие  изменения
не  были  значительны  и  всегда  продиктованы
сохранением  «вытной  сетки»,  действовавшей
с  конца  1620-х  гг.  Это  хорошо  прослеживается
на  примере  однодворных  деревень  Шунгского
погоста  (табл.  6.4).
 *  В  Шунгском  погосте  ни  в  1628—
1631  гг.,  ни  в  1673  г.  не  было  зафикси¬
ровано  ни  одной  деревни,  в  которой  бы¬
ло  бы  более  10  крестьянских  дворов.
 **  Несмотря  на  декларирование  писцом
и  в  тексте  писцовой  книги  (РГАДА,
ф.  1209,  кн.  308,  л.  154об.  и  др.),
и  в  платежнице  (Акты  писцового  дела:
Материалы  для  истории  кадастра  и  пря¬
мого  обложения  в  Московском  государ¬
стве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.
Т.  II,  вып.  1.  С.  213)  12-,  14-либо  16-чет¬
вертной  выти,  на  доброй  земле  Шунгско¬
го  погоста  в  конце  1620-х  гг.  на  выть  бы¬
ло  положено  по  10  четвертей  пашни.
 О  представительности  нашей  выборки
с  точки  зрения  изменения  численности
 Прежде  всего  отметим,  что  из  8  однодворных
деревень  лишь  две  —  это  те  же  самые,  которые
были  зафиксированы  писцом  в  конце  1620-х  гг.,
4  деревни  стали  однодворными  из  двухдворных,
одна  —  из  трехдворной  и  одна  —  из  четырех-
дворной.  Тяглой  земли  за  ними  записано
в  1673  г.  столько  же,  сколько  и  в  писцовой  книге
Никиты  Панина  1628—1631  гг.,  в  соответствии
 крестьянских  дворов  на  деревню  позво¬
ляют  судить  следующие  наблюдения:
из  94  деревень  Шунгского  погоста  (они
составляли  около  90  %  всего  количест¬
ва  живущих  поселений  в  погосте  на  ко¬
нец  1620-х  гг.)  в  21  (22  %)  численность
дворов  не  изменилась,  в  29  (31  %)  она
увеличилась,  в  41  (44  %)  уменьшилась,
то  есть  тяглый  надел  на  двор  должен
был  возрасти,  и  3  деревни  (3  %)  запусте¬
ли,  их  пахали  наездом.

ш
 142
 с  приходившейся  на  каждую  из  них  долей  живущей  выти,  что  зависело,  как  мы
показали  ранее,  от  численности  крестьянских  дворов  в  деревне.  Так,  за  бывшей
четырехдворной  деревней  в  Ильине  Наволоке,  какой  она  была  в  конце
1620-х  гг.,  по-прежнему  записано  3  чети  без  третника  (2.833)  пашни,  только
теперь  этот  надел  пришелся  на  один  двор24.  Таким  образом,  как  ясно  из  табли¬
цы  6.4,  в  75  %  однодворных  деревень  Шунгского  погоста  к  началу  1670-х  гг.
тяглый  надел  вырос  в  2—3  раза.  Можно  оценить  это  как  стихийно  происходив¬
шее  некоторое  увеличение  тяглого  надела  при  сохранении  регламентирующего
воздействия  на  землепользование  введенной  в  конце  1620-х  гг.  живущей  выти.
 Иначе  обстояло  дело  в  Шунгском  погосте  вскоре  после  передачи  его  в  вотчину
Тихвинскому  монастырю  в  1675  г.,  когда  монастырские  власти  произвели
перемер  земель*.
 Мы  сравнили  земельную  обеспеченность  30  расположенных  в  разных  частях
погоста  деревень  (они  составляли  30  %  общего  количества  деревень  в  погосте)
по  писцовой  книге  Никиты  Панина  1628—1631  гг.  с  данными  мерной  книги
1675  г.,  и  выяснилось,  что  общее  количество  земли,  учтенной  тщательнейшим
перемером  в  1675  г.  (240.5  чети  в  поле,  «а  в  дву  по  тому  ж»),  почти  полностью
совпало  с  объемом  земельного  фонда,  зафиксированным  Паниным  в  конце
1620-х  гг.  (251.4  чети  в  поле,  «а  в  дву  по  тому  ж»).  Разница  составляет  всего
около  11  четвертей  в  одном  поле  (4.3%),  хотя  размеры  угодий  на  уровне
деревень  не  могли,  конечно,  остаться  неизменными,  шел  естественный  процесс
их  перераспределения  (рис.  6.7  а).  Прежде  всего  этим  подтверждается  то,  что
в  конце  1620-х  гг.,  перед  введением  живущей  выти,  были  измерены  все
пригодные  к  обработке  земли.  По  писцовой  книге  Панина,  доля  перелога
и  лесом  поросшей  земли  при  этих  деревнях  составляла  всего  6.6  %.  Зато  весьма
значительной  в  живущем  наделе  двора  была  доля  «перехожей»**  пашни  на
оброке  —  60.8  %.  По  новому  монастырскому  описанию,  все  эти  земельные
угодья  положены  в  тягло  (рис.  6.7  б).
 В  среднем  на  крестьянский  двор  в  Шунгском  погосте  в  1670-х  гг.  приходилось
немногим  более  2  четвертей  тяглой  земли  (около  3  десятин  в  трех  полях).
Заметим,  что  в  Шунгском  погосте  имелись  наиболее  благоприятные  условия
для  развития  земледелиягНе  случайно,  как  мы  показали  ранее,  степень  восста¬
новленное™  хозяйства  в  нем  после  потрясений  начала  XVII  века  к  1630-м  гг.
была  наивысшей  в  регионе.  Это  обусловливалось  выходами  на  поверхность
особого  минерала  шунгита,  положительно  влияющего  на  плодородие  почв25.
Шунгский  погост  был  одним  из  немногих  в  Заонежье,  качество  земли  в  которых
писцы  традиционно  определяли  как  «доброе»  У  И  тем  не  менее  при  перемере
в  1675  г.  крестьяне  подразделяют  свои  пахотные  земли  на  «добрые»,
«середние»,  «худые»  и  «самые  худые  и  безугодные»!  (рис.  6.8).
 Хотя  в  Шунгском  погосте  имелись  более  благоприятные  условия  для  занятия
земледелием,  чем  в  других  местностях  Заонежских  погостов,  тем  не  менее  даже
здесь  хозяйствование  на  земле  было  необыкновенно  трудоемко.  .Мерная  книга
дает  возможность  показать,  как  много  труда  должен  был  затратить  заонежский
крестьянин  на  расчистку  земли  от  мелких  камней.  Камни  собирались  на  полях
и  складывались  в  кучи  по  краям.  Старцы  Иев  и  Филофей,  перемеряя  пашенные
земли  шунгских  крестьян  в  1675  г.,  учли,  как  много  места  занимали  эти  кучи.
 Была  установлена  мера  —  «куча  пол-полторы  сажни  трехаршинных»  —
и  оговорено,  что  «на  десятину  кладено  по  1068  куч  каменных,  на  полдесятины

1 	2  3  4  5  6  7  8  9  101112  13  14  1516  17  1819  20  2122  23  2425  26  27  2829  30
 a
 41.126
 Земля:
 |  «добрая»
 H  «середняя»
 0  «худая»
 Ш  «самая  худая
и  безугодная»
 Рис.  6.8.
 Качество  земли
в  Шунгском  погосте
по  мерной  книге
1675  г.  (в  четвертях
в  одном  поле)  (источ-
 Названия  деревень:  1  —  на  Нивицах  Пахомовская  на  Жабгубе;  2  —  Белавина;
3  —  Селифонтьева  на  Кашозере  на  Путке  речке;  4  —  на  Кашозере  Павелка  Нестерова;
5  —  на  Кашозере  Клишка  Нестерова;  6  —  на  бору  на  Малом  озерке;  7  —  на  Малом
озерке  Степанка  Варилова;  8  —  на  Жабнаволоке  Кожинская;
 9  —  Кондусово;  10  —  Гиннаволок,  а  Деригузово  тож;  11  —  в  долу
Кузнецовская  на  Путкоозере;  12  —  в  Тоймове  губе  Карпов
Наволок;  13  —  у  Большого  Двора  на  поле;  14  —  Большой  Двор
Федоровская  Остафьева;  15  —  что  был  починок  Старой
у  Кулдасова;  16  —  на  Лемнаволоке;  17  —  Орининская  Горлова;
 18  —  Лембетова;  19  —  на  Кошкине  острову  Раковская;  20  —  Со-
кольничей  след  Давыдовская;  21  —  что  была  пустошь  Онисимка
да  Ондрейка;  22  —  у  Чемесова  наволока  вверх  Шунги,  а  Мечев
Наволок  тож;  23  —  Овчинникова,  а  Толстова  на  острову  Шунге
тож;  24  —  на  берегу  реки  Панфиловская  на  Шуйском  острову;
 25  —  на  реке  на  берегу  на  яме  Боносово;  26  —  Вирнаволок  на
Святой  губе;  27  —  Валданицы,  а  Мининская  тож;  28  —  на  Лемна¬
волоке  Красново,  на  Лемкове  наволоке  на  Святой  губе;  29  —  на
Путберегу  Соковарова;  30  —  на  Шунге  озерке  Иванка  Ларионова,
а  Фомино  тож.
 ник:  Приложение,  №  26)
 Рис.  6.7.
 Обеспеченность  пашней  деревень  (а)  и  крестьянского
двора  (б)  в  Шунгском  погосте  в  конце  1620-х
и  в  1670-х  гг.  (источники:  Приложение,  №  15,  25,  26)
 Участие  в  перемере  большой  группы  кре¬
стьян  позволяет  предполагать  объектив¬
ность  и  полноту  сообщаемых  источником
сведений  о  пашенных  угодьях,  находив¬
шихся  в  пользовании  крестьян  погоста.
Хотя  Шунгский  погост  во  время  описа¬
ния  Н.  Панина  был  среди  черносошных
земель  Олонецкого  края,  он  именовал  за-
тяглые  земли  в  нем  «перехожими»  или
просто  «оброчными»,  не  употребляя  тер¬
мина  «достальные»,  как  при  описании
других  черносошных  погостов  (РГАДА,
ф.  1209,  кн.  308.).  В  платежнице  писец
называет  «перехожими»  уже  все  затяглые
земли,  оставшиеся  у  живущих  вытей  на
оброке,  независимо  от  того,  о  черносош¬
ных  волостях  или  о  монастырских  вотчи¬
нах  идет  речь  (Акты  писцового  дела.
Т.  II,  вып.  1.  С.  213).

534  кучи,  на  четверть  десятины  267  куч,  на  осмую  долю  десятины  133  кучи
с  полукучею,  на  шестнадцатую  долю  десятины  67  куч,  на  полчетверика  33  кучи
с  полукучею,  на  четверть  четверика  16  куч»26,  и  землю,  занятую  под  сложенные
камни,  вычли  из  поля  каждой  деревни.  Доля  этой  земли  могла  составлять  до
6.9  %  от  общей  площади  пашенных  угодий  (рис.  6.9).
 Характеристика  развивавшейся  на  протяжении  XVII  века  системы
землепользования  будет  неполной  без  учета  использования  пустошей.  Если
в  Шунгском  погосте,  по  писцовой  книге  1628—1631  гг.,  было  24  пустоши,
часть  земель  которых  крестьяне  пахали  наездом,  то  к  1670-м  гг.  3  из  них  стали
деревнями  и  6  оказались  в  припуске  к  живущим  деревням.  Оставшиеся  15
пустошей  (62.5  %)  по-прежнему  обрабатывались  наездом,  но  теперь  в  полном
объеме.
 В  целом  система  землепользования  в  Заонежье  в  XVII  веке  обнаруживает
относительную  стабильность.  Вероятно,  уже  в  XVI  веке  был  достигнут  предел
пригодных  для  распашки  земель.  Все  пустоши  XVII  века  —  это  бывшие  деревни
прошлого  XVI  века  В  общем  количестве  живущих  и  запустевших  деревень
к  концу  XVII  века  77,5  %  составляли  живущие,  остальные  —  22.5  %  —  были  по-
прежнему  пустошами,  хотя  нам  не  удалось  обнаружить  ни  одной  деревни,
целиком  лежащей  впусте,  все  распахивались  наездом,  или  крестьяне  косили  на
них  сено.
 Крестьянские  наделы  Шунгского  погоста  в  последней  трети  XVII  века
продолжали  сохраняться  в  тех  же  размерах,  что  и  в  первой  трети  столетия.  •
Они  колебались  от  минимальной  величины  в  3  четверти  в  трех  полях  (1.5
десятины)  до  10.2  четверти  в  трех  полях  (5  десятин).  Преобладающими  в  первой
трети  XVII  века  были  наделы  живущей  пашни  в  1.5—2  четверти  в  одном  поле
(2.2—3  десятины  в  трех  полях).  Эта  величина  надела  осталась  наиболее
распространенной  и  в  последней  трети  XVII  века.

Для  землепользования  заонежских  крестьян  в  1670-е  гг.
характерно  большое  количество  отхожих  пашен,  которые
писцы  отличали  от  пашни  наездом.  Записи:  «в  поле,  и  в  припол-
ке,  и  в  поляне,  и  что  в  розных  местех»,  «в  поле,  в  семи  полянах
да  в  двух  нивах»,  «в  поле,  и  в  трех  полянах,  и  на  поскотины
в  розных  местех,  и  в  пустоши»,  «и  в  запольной  припаши»,  «и  на
поскотины,  и  на  отхожей  пашни  в  пятнадцати  местех»  —
типичны27.
 Ликвидация  многообразия  форм  землепользования  и  включе¬
ние  в  тягло  затяглых  ранее  земель  осуществились  в  Шунгском
погосте  в  1670-е  гг.  в  связи  с  переходом  его  под  власть
Тихвинского  монастыря.
 В  остальных  погостах,  оставшихся  черносошными,  система
землепользования,  введенная  живущей  вытью,  продолжала
действовать  без  изменений  или  с  незначительными  изменения¬
ми  внутри  деревни.  .  В  многочисленных  отписках  старост
в  Олонецкую  воеводскую  избу  и  во  всевозможных  спорных
делах  фигурируют  размеры  тяглых  наделов  в  пол-пол-полтрети
выти  (1/24  выти  —  0.504  чети  в  поле,  или  0.7  десятины  в  трех
полях),  даже  в  пол-пол-полчети  выти  (1/32  выти  —  0.372  чети
в  поле,  или  0.6  десятины  в  трех  полях)28.  Крестьяне  поряжа-
лись  вновь  на  все  более  мелкие  чем  1/15  доля  выти  участки.
Сокращая  тяглую  запашку  и  увеличивая  количество  дворов  на
выть,  они  снижали  тяжесть  податей  на  реальную  платежную
единицу  —  двор,  приспосабливаясь  таким  образом  к  растущему
налоговому  прессу29.
 1 	АИСЗР,  IV.  С.  41,  табл.  71.
 2 	Там  же.  С.  142,  табл.  72.
 3 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  176.
 4 	Там  же,  л.  202об.
 5 	Там  же,  л.  203,  203об.
 6 	Там  же,  л.  192,  192об.
 7 	Там  же,  л.  199—200.
 8 	АИСЗР,  IV.  С.  142,  табл.  73.
 9 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  210,  210об.
 10 	АИСЗР,  IV.  С.  144,  табл.  75.
 11 	Там  же.  С.  145,  табл.  76.
 12 	Там  же.  С.  146,  табл.  77.
 13 	Там  же.  С.  147,  табл.  78.
 14 	Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  132,  оп.  2,  кн.  292.
 15 	Там  же,  л.  Зоб.,  4.
 16 	Там  же,  л.  4об.
 17 	Там  же,  л.  7об.—8об.
 18 	Там  же,  л.  26.
 Селецкая  треть
 Нутренская  треть
 Пайнинская  треть
 Н  пашня
Н  под  камнями
 Рис.  6.9.
 Пахотная  земля
Шунгского  погоста,
занятая  под  кучи
камней
 (в  четвертях  в  одном
поле)  (источник:
Приложение,  №  26)
 Карелия...  10

m
 19 	Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  132,  оп.  2,  кн.  279.
 20 	Там  же,  л.  3,  Зоб.
 21 	АИСЗР,  IV.  С.  148,  табл.  79
 22 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,  л.  279об.,  280,  298об.,  299,  300,  ЗООоб.
 23 	Там  же,  л.  274об.,  275,  284об.,  285,  290об.—291об.
 24  Там  же,  л.  278;  Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  132,  оп.  2,  кн.  279,  л.  40.
 25  Тойкка  М.  А.,  Кекконен  А.  П.  Шунгит  как  местное  удобрение  //  Учен.  зап.  Карело-
Финского  гос.  ун-та.  1947.  Т.  1.  С.  223—225.
 26 	Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  132,  оп.  2,  кн.  292,  л.  53об.,  54.
 27 	Там  же,  кн.  279,  л.  16об.,  18об.,  ЗЗоб.,  Збоб.,  38об.  и  др.
 28 	Там  же,  ф.  98,  карт.  5,  д.  129,  171,  185.
 29 	Чернякова  И.  А.  О  раскладке  податей  в  XVII  в.  (по  материалам  Олонецкой  воеводской
избы)  //  Европейский  Север:  история  и  современность:  Тезисы  докладов  Всероссийской
научной  конференции.  Петрозаводск,  1990.  С.  19,  20.

ГОШШШ  n
 njoiwu

,ТЕЖИ
 .  ,«  1Л0
 146  щч
 НАЛОГИ
 нал  из  структуры  и  размеров  податей,  взи¬
мавшихся  с  крестьян  и  бобылей  Олонецкого
края  на  протяжении  XVII  века  затруднен
тем,  что  массовые  источники  —  писцовые
книги  —  составлялись  здесь  только  в  пер¬
вой  трети  столетия,  а  другие  известные  нам
документальные  свидетельства  с  информа¬
цией  такого  рода  фрагментарны.  В  истори¬
ческой  литературе,  посвященной  социаль¬
но-экономическому  развитию  региона  этого
времени,  находим  лишь  некоторые  общие
наблюдения*.  Специально  и  систематически
этот  вопрос  еще  в  историографии  не
рассматривался.
 В  целом  документальная  база  значитель¬
на:  актовые  источники  фонда  Олонецкой
воеводской  избы  буквально  насыщены
имущественными  спорами,  в  основе  кото¬
рых  взаимные  претензии  не  только  по  владению  земельными  участками,  но  и  по
уплате  налогов.  Хотя  сведения  эти  имеют,  как  правило,  частный  характер  и  не
позволяют  проследить  изменение  размеров  платежей,  падавших  на  конкретный
крестьянский  двор  на  протяжении  хоть  сколько-нибудь  длительного  времени,
всевозможные  сметные  списки,  комплексы  отписок  старост  и  целовальников,
фрагменты  волостных  «розводных»  списков  дают  возможность  вычленения
средних  показателей  и  сравнения  их  в  нескольких  временных  срезах.
 Особенностью  Источниковой  базы,  а  это  в  основном  акты,  является  ее  сиюми¬
нутность.  Этим  определены  и  сохранность,  и  характер  сведений.  Единственны¬
ми  документами,  фиксировавшими  размер  платежа  того  или  иного  члена
деревенского  мира,  являлись  «платежные  отписи».  Староста  или  выборный
сборщик,  в  некоторых  случаях  «праветчик»  —  лицо,  специально  присланное
в  погост  для  сбора  недоимок,  должны  были,  приняв  хлеб  или  деньги,  дать
налогоплательщику  документ,  удостоверявший  факт  уплаты.  Эти  «платежные
отписи»,  естественно,  оставались  в  фамильных  крестьянских  архивах  и  в  силу
понятных  причин  в  массе  своей  не  сохранились.
 Даже  приходо-расходные  книги  старост,  документы  весьма  важного  с  точки
зрения  наших  задач,  низового,  конкретного  уровня  волостного  делопроизвод¬
ства,  уже  ограничиваются  суммарными  записями  о  вытном  окладе  деревни
и  приеме  податей  с  нее.  Судить  о  долевом  участии  в  несении  тягла  каждого
отдельного  двора  по  этим  книгам  не  всегда  возможно.
 Старосты  или  «волостные  посыльщики»,  сдавая  податные  деньги  или  «хлебные
запасы»  в  Олонце,  в  свою  очередь  получали  еще  более  общие  по  содержанию
«отмерные  памяти»  у  «хлебного  приема  целовальников»  или  подьячих  приказной
избы.  Сложность  выявления  достоверной  информации  из  источников  этого
уровня  предопределена  тем,  что  никогда,  или  почти  никогда,  подати  не

сдавались  «сполна».  Поэтому  в  зафиксированные  суммарные
данные  оказывались  включены  недоимки,  досдававшиеся  за
прошлые  годы.  Вычленить  их,  как  правило,  невозможно,  что
в  ряде  случаев  делает  затруднительными  даже  расчеты  средних
показателей  на  двор.  То  же  относится  к  источникам  следую¬
щего  уровня  —  сметным  спискам  налоговых  сборов,  отправляе¬
мых  из  воеводской  избы  в  Москву  или  Великий  Новгород.
 Остается  заметить,  что  тем  не  менее  делопроиз¬
водственный  комплекс  Олонецкой  приказной
избы  содержит  немалое  количество  интересую¬
щей  нас  информации.  Более  всего  она  оказалась
сохранена  благодаря  судебным  тяжбам.  Так,  су¬
дебное  дело,  которое  велось  в  1680-е  гг.  между
крестьянами  Кижского  погоста  и  олонецким
посадским  человеком  Андреем  Чусовым**  и  его
наследниками,  сохранило  в  виде  пространных  и
подробнейших  пересказов  содержания  всех
предшествующих  документов  и  протоколов  вся¬
кого  рода  «очных  ставок»  и  разбирательств  не
только  аргументацию  сторон,  но  и  не  менее
сотни  «платежных  отписей»,  выданных  старостой
Федором  Матвеевым  и  сборщиками  Иваном
Потаповым  и  Борисом  Макарьевым  крестьянам
погоста  с  сентября  1676  г.  по  январь  1679  г.1
 Эволюцию  повинностей  на  черносошных  и  мона¬
стырских  землях  Олонецкого  края  можно  просле¬
дить  за  весь  XVII  век.  При  этом  рассмотрение
имеющихся  в  нашем  распоряжении  данных  распа¬
дается  на  два  периода  —  до  и  после  1679  г.,
когда  была  введена  новая  окладная  единица  —
дворовое  число,  да  и  сам  спектр  собиравшихся
налогов  претерпел  существенные  перемены:
основной  податью  с  начала  1680-х  гг.  стали  стре¬
лецкие  деньги.  Наше  внимание  будет  сосредото¬
чено  на  первом  периоде.  Выть,  заменившая  обжу
в  Олонецком  крае  еще  в  ходе  описания  1584  г.2
и  использовавшаяся  здесь  в  качестве  основной
государственной  окладной  единицы  на  протяже¬
нии  многих  десятилетий,  заслуживает  самого
пристального  внимания  и  на  уровне  конкретном,
человеческом,  ибо  только  теперь,  показав  «меха¬
низм»  ее  действия,  поняв,  что  скрывалось  за  —  по
образному  выражению  С.  Б.  Веселовского  —
«приказной  шарадой»  XVII  века,  становится
возможным  оценить  содержание  и  реальную
стоимость  тягла  для  налогоплательщика  —  оло¬
нецкого  крестьянина  и  бобыля,  жившего  в  дале¬
ком  XVII  веке.  А  эта  сторона  его  существования
практически  не  изучена  в  историографии.
 *  Р.  Б.  Мюллер  отмечено,  что  уже  письмо
Никиты  Панина  конца  1620-х  гг.  населе¬
ние  считало  тяжелым  (Мюллер  Р.  Б.
Очерки  по  истории  Карелии  XVI—
XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  106—
107)  и  что  платежи  крестьян  государст¬
ву  в  начале  столетия  составляли
10  рублей  с  выти  тяглой  и  1  рубль,  или
23  алтына  2  деньги,  или  полтина  (в  зави¬
симости  от  качества  земли)  —  с  выти
оброчной  (Там  же);  установлено,  что
стрелецкая  подать  была  введена  здесь
в  1630-е  гг.  и  увеличилась  к  1640-м  гг.
в  7  раз  и  что  оклады  таможенных  и  ка¬
бацких  сборов  постоянно  увеличивались
(Там  же);  показано,  что  в  Олонецком
крае  широкое  распространение  имело
посредничество  при  уплате  податей
и  что  недоимки  постоянно  росли  и  ино¬
гда  доходили  до  30  %  оклада  (Там  же.
С.  107);  описаны  случаи  злоупотребле¬
ний  приказных  лиц.  Что  касается  кон¬
кретных  наблюдений,  то  Р.  Б.  Мюллер
установлено:  до  1680-х  гг.  Лопские  по¬
госты  платили  в  государевы  житницы  по
32  чети  ржи  и  овса  (стрелецкий  хлеб)
и  еще  данные  и  оброчные,  и  полонянич-
ные  деньги  в  сумме  262  рубля  27  алтын
2  деньги,  а  в  1680  г.  произошло  значи¬
тельное  повышение  оклада  —  до  285
четвертей  хлеба,  в  1682  г.  был  введен
единый  сбор  стрелецких  денег,  сумма  ко¬
торого  составила  693  рубля  28  алтын
0.5  деньги  (Там  же.  С.  120);  показано,
какой  тяжестью  легло  на  население  вос¬
становление  после  пожара  города  Олон¬
ца  (Там  же.  С.  132);  упомянуты  отдель¬
ные  дополнительные  сборы  (Там  же.
С.  94).
 **  Дело  Андрея  Чусова  возникло  в  связи
с  тем,  что  в  1670-е  гг.  Чусов  взял  под¬
ряд  на  поставку  хлеба  в  государевы
житницы  за  Кижский  погост.  Когда  на¬
следники  стали  требовать  уплаты,  воз¬
никло  судебное  дело.  Крестьяне  утверж¬
дали,  что  долг  уже  был  возвращен.  Об
Андрее  Чусове  известно,  что  он  был
значительным  посадским  человеком
и  вел  большую  торговлю.

151
 150
 Уже  на  первом  этапе  новая  окладная  единица  претерпела  ряд  существенных
изменений:  к  концу  1610-х  гг.  на  черных  землях  стали  учитывать  качество  земли,
и  земельное  содержание  выти  возросло  с  10  до  12—14  или  даже  16  четвертей  —
в  зависимости  от  степени  плодородия  почвы,  в  то  время  как  митрополичьи
и  монастырские  вотчины  оставались  «положены  в  живущее  доброю  землею  на
выть  по  10  чети»3.
 Согласно  писцовым  книгам  1628—1631  гг.,  все  земли  в  Заонежских  погостах  были
измерены  и  определены  в  вытное  тягло  из  расчета  на  15  крестьянских  дворов  —
выть4.  Указом  от  12  декабря  1631  г.  здесь  была  введена  весьма  своеобразная
податная  единица  —  «живущая  выть»,  одновременно  строго  соответствовавшая
определенному  количеству  дворов  и  земельных  угодий5.  Каждый  крестьянский
двор  был  наделен  тяглой  пашенной  землей  в  пропорциональном  соответствии
с  1/15-й  долей  выти,  поровну*.  На  монастырских  землях  и  в  вотчине
митрополита  было  положено  «на  живущую  четь  пашни  паханые  по  6  человек
крестьян  да  по  3  человека  бобылей»6.  Это  означает,  что  здесь  на  выть  пришлось
(при  10-четвертной  земельной  наполненности)  по  60  человек  крестьян  и  по  30
бобылей.  Хотя  судить  о  дворовом  соответствии  трудно,  налицо  значительно
более  льготное  обложение.  Это  наблюдение  может  быть  конкретизировано.
 Анализ  соответствия  вытных  окладов  и  количества  крестьянских  дворов  на
землях  разных  категорий  (рис.  7.1)  показал,  что  в  церковных  вотчинах  общее
количество  тяглых  вытей  согласно  окладу,  введенному  в  начале  1630-х  гг.,
уменьшилось  по  сравнению  с  окладом  писцовых  книг  1616—1619  гг.  на  11.6  %,
в  то  время  как  общая  численность  дворов  —  показатель  степени  восстановле¬
ния  хозяйства  —  возросла  значительно:  более  чем  в  два  раза  (на  115%).
Обращает  внимание  распределение  объемов  тяглых  и  затяглых  вытей:  лишь
каждая  десятая,  всего  9.6  %,  числятся  живущими,  то  есть  в  тягле,  41.2  %  —  на
оброке  (это  вытный  оклад  пашен  «перехожих,  что  у  живущих  вытей  за  окладом
остались»),  и  еще  большую  долю  —  49.2  %  —  составили  выти,  положенные  на
земли  «впусте».
 Совершенно  иная  картина  на  черных  землях.  Хотя  и  здесь  большая  часть
вытного  оклада  падает  на  земли  «впусте»  (55.3  %),  все  же  количество  тяглых
вытей  возросло  значительно  —  более  чем  вдвое  —  на  110%.  В  отдельных
погостах  количество  тяглых  вытей  оказалось  увеличено  почти  в  три  раза
(Мегорский,  Оштинский);  более  чем  в  три  раза  (Важенский)  и  даже  более  чем
в  четыре  раза  (Водлозерский)  —  там,  где  запустение  еще  и  в  конце  1610-х  гг.
оставалось  катастрофическим,  то  есть  почти  не  было  преодолено.  Таким
образом,  на  черных  землях  увеличение  тяглого  оклада  приблизительно
соответствует  росту  количества  крестьянских  дворов  (их  общая  численность
возросла  на  135  %).
 Анализируя  эти  наблюдения,  важно  иметь  в  виду,  что  оклад  тяглых  вытей
в  1616—1619  гг.  был  определен  в  10  рублей  и  включал  подати  «за  посопный
хлеб  и  за  рыбные  ловли,  и  за  всякие  мелкие  доходы»,  так  как  было  решено
«положите  денгами  как  было  при  государе...  Федоре  Ивановиче»**.
 В  ходе  описания  1628—1631  гг.  был  введен  новый  оклад  —  по  12  рублей
с  тяглой  выти.  Он  включал  в  себя  данные  деньги  «за  посопный  хлеб»,  за  четь  по
рублю,  оброчные  деньги  —  «за  выдельный  хлеб  с  пустые  перехожие  пашни  паха¬
ные,  что  у  живущих  вытей  осталось»,  и  —  «за  выдельный  же  хлеб»  —  со  «старые
пустоты».  Крестьяне  Олонецкого,  Шуйского,  Кижского,  Шунгского,  Выгозерско-

го  и  Толвуйского  погостов  платили  с  выти  по  1  рублю  13  алтын
2  деньги  и  по  18  алтын  4.5  деньги  соответственно7.  Крестьяне
же  Водлозерского,  Пудожского,  Шальского,  Андомского,  Выте-
горского,  Мегорского,  Оштинского,  Веницкого,  Остречинского
и  Важенского  погостов  оброчные  деньги  «с  перехожие  пашни»
платили  с  выти  по  1  рублю,  а  «старая  пустота»  здесь  вообще  не
была  положена  в  оброк,  считалась  «впусте»,  потому  что  «те  выти
запустели  изстари»,  да  и  потому,  что  «перед  прежним  в  тех
погостех  прибыло  в  живущее  вытей  вдвое  и  втрое  и  крестьяном
с  тех  пустых  вытей  государевых  оброчных  денег  платити  будет
невозможно»8.
 Таким  образом,  деньги  за  «выдельный  хлеб»  с  «перехожие  паш¬
ни»  были  назначены  в  8—10  раз  меньшие,  а  с  вытей  «впусте»  —
в  21  раз  меньшие  или  вообще  не  назначены,  чем  «данные  деньги
за  посопный  хлеб»  с  тяглых  вытей.
 Оклад  монастырских  крестьян  в  платежнице  с  книг  Ива¬
на  Долгорукова  не  обозначен.  Крестьяне  погостов,  описанных
Никитой  Паниным,  должны  были  платить  оброк  «за  рыбную
ловлю»  —  «з  двора  по  гривне  да  пошлин  по  деньге»;  а  также,  как
явствует  из  спорного  дела  Вяжицкого  монастыря,  —  с  вытного
оклада  «ямские  подможные  и  прогонные  деньги»  в  Великий  Нов¬
город:  со  115.25  выти  толвуйской  монастырской  вотчины  выхо¬
дило  760  рублей  6  денег,  то  есть  по  6  рублей  19  алтын  5  денег
с  выти.  Это  вызвало  возмущение  вяжицкого  игумена.  Согласно
его  челобитью,  «ямские  деньги...  роскладывают  повытно
в  Великом  Новгороде  на  все  новгородские  сохи  по  вся  годы,
по  чему  на  выть  доведетца,  а  не  писцы»,  всего  с  пятин  и  с  Заонеж-
ских  и  Лопских  погостов  1460  рублей  на  год9.  Протестовал  он
и  против  обложения  «рыбных  ловель»,  аргументируя  это  тем,  что
«оброк  изстари  не  бывал»10.
 5000
 4000
 3000
 2000
 1000
 о
 4000
3000
2000
1000
о
 1616  г.  1631г.
 0  дворы  крест.
 |  дворы  бобыл.
 □ 	выти  «впусте»
 □ 	выти  на  оброке
|  выти  тяглые
 Рис  7.1.
 Следует  заметить,  что  обложение  оброком  того,  что  считалось
«впусте»,  не  новость  для  Заонежских  погостов.  Скорее,  взима¬
ние  денег  «за  выдел  ьный  хлеб»  можно  считать  традиционным.
Согласно  Сметному  списку  новгородских  четвертных  доходов
1620/21  г.  и  1621/22г.,  «с  Олонца  и  с  Заонежских  погостов
и  с  Оштинского  стану»  по  указу  царя  Михаила  Федоровича
было  «положено  с  пустых  вытей...  ратным  людем  на  корм
и  ружником  и  оброшником  на  жалованье  за  выдельной  хлеб
128  году...  с  выти  по  осмине  ржи,  по  осмине  овса,  по  осмине
 Соотношение  вытно¬
го  оклада  и  количест¬
ва  крестьянских  дво¬
ров  в  Заонежских  пого¬
стах  в  первой  трети
XVII  века:  а)  на  черных
землях,  б)  на  церков¬
ных  землях  (источники:
Приложение,  №11,  12,  15,
19,  20)
 ячменю»11.  Могли  брать  рожью:  «за  ячмень  за
четь  за  полтора,  а  за  овес  за  двое»12.
 Однако,  по  всей  видимости,  этот  оклад  показал¬
ся  крестьянам  тяжелым.  Во  всяком  случае,
Сметный  список  Новгородской  четверти  следую¬
щего  года  сообщает,  что  «по  договору  со  кресть-
яны  Олонетцкого  и  Заонежских  погостов  на
пустые  выти  положено...  на  выть  по  полуосмине
 Нашими  наблюдениями  подтверждается
вывод  М.  М.  Богословского  о  том,  что
на  черных  землях  «выть  была  не  только
единицею  податного  обложения,  но  так¬
же  и  единицею  поземельного  наделе¬
ния»  (Богословский  М.  М.  Земское  само¬
управление  на  Русском  Севере  в  XVII
веке.  Т.  I.  М.,  1909.  С.  130.).
 ржи,  по  полуосмине  ячменю,  по  полуосмине  **  Дата  указа  неизвестна  (РГАДА  ф.  1209,
овса,  а  денгами  за  тот  хлеб  было  положено  и  за  кн.  743,  л.  120).

152
 провоз  от  тово  хлеба...  по  18  алтын  по  пол-5  денег*  на  выть»13.  Известно  также,
что  в  оклад  130  г.  (1621/22)  «овес  Оштинского  стану  на  пустые  выти  не
положен  Потому,  что...  крестьяне  прожитки  хуже»14  и  что  в  1620/21  г.
с  Оштинского  погоста  хлеб  с  пустых  вытей  по  приказу  боярина  и  воеводы  князя
Д.  И.  Мезецкого  вообще  не  брали  «для  того,  что  Оштинского  погоста  крестьяне
худы,  разорены  от  литовских  и  от  неметцких  людей  войны  и  от  русских  воров,
и  живущих  вытей  в  том  погосте  перед  иными  погосты  мало»15.
 Особенностью  обложения  в  Олонецком  крае  было  то,  что  бобыли  не
включались  в  общее  тягло,  а  платили  особый  оброк  —  «бобыльщину».  Как
свидетельствуют  данные  об  окладах  бобыльских  дворов,  эта  категория
населения  в  крае  вовсе  не  была  однородной.  В  платежных  книгах  фигурируют
оклады  от  2  алтын  до  рубля.  Среди  бобылей  находим  «работных  людей»
и  «промышленных  людей»,  первые  жили,  как  правило,  в  деревнях,  вторые  —  на
погостах.  Мы  имеем  возможность  косвенным  образом  показать,  сколь
различным  было  имущественное  положение  олонецкого  бобыльства,  ибо  их
платежи  тоже  учитывали  состоятельность  (табл.  7.1).
 Следует  отметить,  что
оклад,  введенный  Никитой
Паниным,  имел  только  два
варианта.  «С  двора  по  грив¬
не  и  пошлин  по  деньге»  (21
деньга)  —  так  он  определил
размер  платежей  с  81  дво¬
ра  «работных  людей»  в  Оло¬
нецком  погосте;  и  «по  полу-
полтине  и  пошлин  по  полу-
третьи  деньги»  (27.5  день¬
ги)  —  оклад  всех  остальных
бобылей  в  шести  описанных
им  погостах.  Всех  их  он  за¬
писал  «промышленными
людьми»,  уточняя:  «рыбные
ловцы»,  «рыболовы  и  пра¬
солы».  Иначе  действовал
Иван  Долгоруков.  Оклад,
который  он  определил  для
«промышленных  бобылей»,  колебался  от  3  алтын  2  денег  до  рубля.  Всех  «работ¬
ных  людей»  он  обложил  оброком  в  2  алтына  с  двора.  Итак,  более  половины
бобылей  в  Заонежских  погостах  платили  оброк  «по  8  алтын  2  деньги  и  пошлин
по  полутретьи  деньги»  (52.5  деньги),  что  составляло  84.5  %  всех  «промышленных
бобылей».  Среди  другой  части  бобыльского  населения  —  «работных  людей»  —
37.3  %  платили  по  3  алтына  3  деньги,  а  62.7  %  —  по  2  алтына,  то  есть  минималь¬
ный  оброк.  Подавляющее  большинство  бобылей  Олонецкого  края  платило  оброк
в  два  раза  меньший,  чем,  по-видимому,  весьма  обеспеченное  их  меньшинство.
 В  историографии  признано,  что  при  определении  оклада  дворов  оценивалась
состоятельность  каждого  хозяйства,  размер  земельного  надела,  прожиточность,
населенность  (число  мужчин-работников)16  и  что  реальная  тяглоспособность,
естественно,  разная,  учитывалась  именно  на  уровне  волости  путем  «повытно-
тягольной  разверстки»17.
 Таблица  7.1
 Платежи  бобылей  Заонежских  погостов
в  начале  1630-х  гг.
 Оклад
в  деньгах
 «Промышлен¬
ные  люди»
 «Работные
 люди»
 Итого
 %
 200
 1
 —
 1
 0.2
 100
 2
 —
 2
 0.4
 60
 1
 —
 1
 0.2
 52.5
 288
 —
 288
 51.6
 50
 3
 —
 3
 0.5
 40
 6
 —
 6
 1.1
 32.5
 4
 —
 4
 0.7
 32
 2
 —
 2
 0.4
 30
 2
 —
 2
 0.4
 21
 3
 81
 84
 15.0
 20
 29
 —
 29
 5.2
 12
 —
 136
 136
 24.3
 Всего:
 341
 217
 558
 100
 Источники:  Приложение,  №  18,  19.

В  Олонецком  крае  государственные  налоги  (как  окладные,  так
и  чрезвычайные)  и  мирские  платежи  распределялись  и  рассчи¬
тывались  на  выть.  Самыми  мелкими  единицами  обложения
являлись  доли  выти:  малая  четь  (пол-пол-полчети,  1/32)  и  ма¬
лая  треть  (пол-пол-полтрети,  1/24).  Встречались  и  мельчайшие
доли:  пол  малой  чети  (1/64)  и  пол  малой  трети  (1/48).  Внутри
волостных  миров  тягло  раскладывалось  самими  крестьянами
«по  мирскому  розводу».  В  результате  «роспуска  по  зговору»
составлялись  так  называемые  «росписи»  или  «розводные
списки».  В  сохранившихся  фрагментах  мирского  делопроизвод¬
ства  такого  рода  в  качестве  единиц  оклада  фигурируют  «лук»
и  «веревка».  Лук  делился  по  системе  двух  и  имел  производные:
пол-лука,  «резян».  Веревка  также  имела  доли.  Например,  оклад
крестьян  Олонецкого  погоста  в  «переписной  книге  корельских
выходцев»  начала  1660-х  гг.  определен  следующим  образом:
«а  земли  у  него  пол  веревки  без  двунатцатой  доли  белки»,
или  «а  в  платеже  того  участка  полверевки  без  пятой  доли
белочной»18.  В  основе  внутриволостной  разверстки  податей  на
всем  протяжении  столетия  продолжала  оставаться  земля.  Учи¬
тывались  и  действительные  хозяйственные  силы  и  средства
тяглого  населения.
 Свидетельства  этому  содержатся  в  многочисленных  докумен¬
тах.  Из  челобитной  Артюшки  Софронова  становится  известно,
например,  что  в  1648/49  г.  в  Вытегорском  погосте  по  случаю
проезда  полковника  Мартына  Кармихеля  с  сопровождавшими
его  лицами  старостой  было  «роспущено  на  подводы  и  на  харч»
по  20  алтын  с  гривной  именно  «з  засевной  четверти»19.  Сбор¬
щик,  нанятый  одной  из  волостей  Оштинского  погоста  в  1668  г.
«збирать  старые  кабальные  долги»,  жалуется  на  то,  что  кресть¬
яне  «всего  по  зговору  не  розвели  и  земляного  списка  не  дали»20.
О  том,  что  волость  распределяла  платежи  по  земле  свидетель¬
ствует  и  челобитная  бывшего  старосты  из  Шунгского  погоста
Якушки  Меркурьева,  в  которой  говорится,  что  в  1658/59  г.  они
с  Фефилком  Соловаровым  «по  мирскому  веленью»  под  две
заемные  кабалы  «роспустили  денех  в  платеж  на  осмину  по
полуполтине  да  по  2  гривны»21.  Остречинские  бобыли  в  1650  г.
в  челобитной  к  воеводе  сообщали,  что  в  погосте
«роспущают»  на  них  «всякие  государевы  подати
и  в  ыноземцовы  протори**  и  промеж  собою
в  протори  против  деревенских  крестьян  против
их  луков...  таковы  ж  луки  [на]  всякого  бобыля
сполна,  у  которого  бобыля  сколько  голов»22.
 В  этом,  очевидно,  отразилось  стремление  дере¬
венского  «мира»  —  общины  —  учитывать  при
раскладке  тягла  и  число  работников  во  дворе***.
 Образцом  мирского  документа,  свидетельствую¬
щим  о  раскладке  платежей  с  учетом  обеспечен¬
ности  пашенной  землей  и  другими  угодьями,
является  «луковая  роспись»  Залесской  трети
 Рубль  в  XVII  веке  был  равен  2  полтинам
=  10  гривнам  =  200  деньгам,  или  33  ал¬
тынам  2  деньгам;  алтын  =  3  копейкам,
6  деньгам;  деньга  =  2  полушкам.
Проторъ  —  расходы,  издержки;  сбор,
налог,  подать.
 Заметим,  что  бобыли  в  Заонежских  по¬
гостах  платили  особый  оброк  и  в  общие
мирские  платежи  не  должны  были  вклю¬
чаться.  И  в  этом  случае  в  памяти,  по¬
сланной  из  воеводской  избы,  велено:
«у  которых  бобылей  будет  тяглой  земли
нет  и  вы  б  на  тех  бобылех  никаких  госу¬
даревых  доходов  опричь  ямских  денег
до  государева  указу  не  имали».

Оштинского  погоста.  Она  была  составлена  старостой  Кириллом  Ивановым  в  мае
1663  г.  как  основание  для  сбора  «ямской  подмоги».  Приведем  несколько  приме¬
ров  записи  оклада  хозяйств:  «...за  Агафоном  Июдиным  3  четвертки  да  лукового
резен...  за  Ондреем  Поздеевым  с  Костею  2  четверти  да  ему  ж  Ондрею  кроме
Кости  2  лука,  за  Левонтьем  Алексеевым  четверть  без  четверика  да  пол-лука...
за  Калинкою  Климентьевым  полкоробьи...»23  Всего  в  росписи  фигурирует  79  хо¬
зяйств.  В  заключение  сказано,  что  все  крестьяне  «приговорили  ямщиком  ямскую
подмогу...  на  всякую  живущую  четверть  денег  белых  серебряных  по  9  алтын  да
по  [по]лушки  ржы,  да  на  всякой  лук  жилецкие  [день]ги  по  5  алтын  по  3  деньги,
а  на  бобыльские  на  всякой  лук  денег  по  9  де[нег],  да  ржы  на  всякой  лук  жилецкий
и  бобыльский  по  четверику»24.
 Заслуживает  быть  отмеченным  наличие  при  разверстке  двух  параллельно
учитывавшихся  критериев:  конкретных  размеров  пашенных  участков  и  услов¬
ных  единиц  оклада  остальных  угодий,  выраженных  в  долях  лука.
 Сбор  по  «розводу»  мог  сосу¬
ществовать  и  с  подворной
раскладкой  (табл.  7.2).  Так,
в  1684  г.  крестьяне  Мундин-
ской  трети  Туломозерской
 Соотношение  пс
Кижско
 Таблица  7.2
 >дворных  платежей  крестьян
го  погоста  в  1677  г.
 Платежи
 волости  Олонецкого  погос¬
та,  жалуясь  на  правеж,  про¬
 Имя  крестьянина
 в  формулировке
источника
 в  день¬
гах
 %
 изводимый  у  них  посадским
 Яков  Прокопьев
 32  ал.  4  д.
 196
 6.1
 человеком  Терентием  Тихо¬
новым  по  ложной  сказке
 Иван  Аврамов
Гаврила  Трофимов
 39  ал.  2  д.
 236
 7.4
 старосты  Ивана  Ермолина,
 и  Василий  Васильев
 15  ал.
 90
 2.8
 сообщали,  что  все  «розведе-
 Иван  Семин
 34  ал.  2  д.
 206
 6.4
 но  было»  у  них  «с  той  с  Туло¬
 Иван  Томилов
 26  ал.
 156
 4.9
 мозерской  волости  с  80  ве¬
 Алексей  Гаврилов
 18  ал.
 108
 3.4
 ревок  данных  и  оброчных
 Петр  Гостев
 1.5р.  бал.
 336
 10.5
 денег  и  ямских  новгород-
 Артем  Михайлов
 46  ал.  2  д.
 278
 8.7
 цких  и  избных  росходов
и  всяких  денежных  доходов,
 Гаврила  Петров
Федор  и  Михаил
 3  р.  8  ал.  2  д.
 650
 20.4
 со  всякой  веревки  по  рублю
 Емельяновы
 34  ал.
 204
 6.4
 по  24  алтына  по  2  деньги»25.
 Сергей  Третьяков
 28  ал.
 168
 5.8
 Одновременно  с  этой  же  во¬
 Илья  Ефимов
 2.5  р.  10  ал.  4  д.
 564
 17.7
 лости  с  213  дворов  было  со¬
 Итого:
 3192
 100
 брано  «со  всякого  з  дыму
в  прибавок  по  алтыну»26.
 Источник:  Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  IX,  д.  8.
 Раскладка  податей  и  платежей  с  учетом  тяглоспособности  хозяйств  всячески
декларировалась  и  поддерживалась  властями,  заинтересованными  в  исправном
поступлении  налогов.  Когда  в  марте  1679  г.,  сразу  после  составления  перепис¬
ных  книг,  но  еще  до  указа  о  введении  новой  окладной  единицы  —  «дворового
числа»  был  предпринят  подворный  рублевый  сбор  «даточным  людем  на  корм»,
грамотой  из  Ямского  приказа  за  приписью  дьяка  Бориса  Остолопова  было
велено,  как  явствует  из  отписки  олонецкого  воеводы  Якова  Стрешнева,
«в  платеже  тех  денег...  им  посадцким  людем  и  крестьяном  меж  себя  считатца  по
промыслом  и  по  животом  и  по  тяглу  и  по  сошному  письму  повытно,  чтоб  в  том
молотчим  людем  перед  лутчими  людми  тягости  и  оскорбления  не  было»27.

Мы  располагаем  возможностью  показать,  сколь  действенным  был
учет  хозяйственных  возможностей  отдельных  дворов  при
мирских  разводах  платежей  на  примере  группы  крестьян
Кижского  погоста.  Уникальность  ситуации  заключается  в  том,
что  в  одном  из  спорных  дел,  разбиравшихся  в  судебном  порядке,
сохранились  списки  с  платежных  отписей,  выданных  старостой
Федором  Матвеевым  в  ходе  сбора  податей  за  1676/77  г.  Он
принимал  рожь  и  овес  по  окладу:  2  четверти  с  выти  и  деньги
«в  два  розводы  на  хлебные  проводины  и  на  мирской  росход».  Мы
рассмотрим  только  отписи,  выданные  в  апреле  1677  г.,  за  уплату
денег  «в  государеву  данную  и  оброчную  казну  в  17-рублевый  бор»
(табл.  7.2).
 Как  видим,  три  человека  —  Гаврила  Петров,  Илья  Ефимов
и  Петр  Гостев  выплатили  почти  половину  (48.6  %)  всего,  что
было  «розведено»  в  волости  в  целом.  А  пятую  часть  всей  суммы
уплатил  вообще  один  Гаврила  Петров.  В  то  же  время  доля
основной  массы  крестьян  —  их  соседей  составляла  значительно
меньшие  суммы  —  от  полтины  до  полутора  рублей,  что
говорит  само  за  себя.
 То  же  самое  наблюдаем  при  раскладке  мирских  платежей.  Вот
как  выглядел,  скажем,  расклад  в  той  же  волости  «в  4-рублевый
бор  на  мирской  росход»  в  следующем  году  (табл.  7.3).
 И  вновь  наиболее
значительные  до¬
ли  в  платежах
принадлежат
Илье  Ефимову
(треть  всего,  что
было  собрано  с
этой  группы  кре¬
стьян  на  общест¬
венные  расходы),
а  также  предста¬
вителю  рода  Гос¬
тевых  —  Федору
(на  его  хозяйство
легла  пятая  часть
мирских  плате¬
жей).  В  положе¬
нии  платящих
менее  остальных
опять  семьи  Еме¬
льяновых  и  Гав¬
риловых.
 Кажется  важным  представлять,  из  чего  складывались  суммарные
платежи  отдельных  дворов.  На  примере  крестьянского  хозяйст¬
ва  Ильи  Ефимова  это  выглядело  так:  сборщики  Борис  Макарьев
и  Иван  Потапов  приняли  у  Ильи  Ефимова  с  племянником
 Таблица  7.3
 Соотношение  подворных  платежей
крестьян  Кижского  погоста
на  мирские  расходы  в  июне  1678  г.
 Платежи
 Имя  крестьянина
 в  формули¬
ровке
источника
 в  день¬
гах
 %
 Григорий  Михайлов
 9  ал.  2  д.
 56
 18.3
 Антон  Гаврилов
с  братом
 3  ал.
 18
 5.9
 Федор  Гостев
 11  ал.  4  д.
 70
 22.9
 Михаил  Омельянов
 3  ал.  2  д.
 20
 6.5
 Козьма  Иванов
 5  ал.  2  д.
 32
 10.5
 Петр  Омельянов
 8  д.
 8
 2.6
 Илья  Ефимов
 17  ал.
 102
 33.3
 Итого
 306
 100
 Источник:  Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  IX,  д.  8.

«в  государеву  данную  и  оброчную  казну  и  с  проводинами...  со  всяких  деревен¬
ских  участков  и  з  дымов  и  с  оброком  и  з  заживок  всяких  денежный  доход»:
 1)  в  апреле  1677  г.  «в  17-рублевый  бор
 и  с  Онашкина  участка  Бесова  опричи
Шедяковой  заживки»
 2)
 3)
 4)
 5)
 6)
 7)
 в  феврале  1678  г.  «рожь  и  овес  все  сполна  да  денег  в  два  розводы
на  хлебные  проводины  и  на  мирской  росход
в  10-рублевый  бор»
 «в  18-рублевый  бор  с  полтиною  с  Удоевского
участка  з  заживкой
с  деревни  Трофимовской
с  деревни  Вавиловской  и  с  новою  заживкою
с  деревни  Удоевской»
 «с  Шедяковой  и  с  половины  заживки  Микулиной»
«в  4-рублевый  бор  со  всех  участков  и  с  половины
Шедяковы  заживки  и  с  Микулинской  заживки»
 «в  16-рублевый  бор  и  с  проводинами  со  всих
деревенских  участков  и  з  дымов  и  с  оброком
и  з  заживок  всяких  денежных  доходов»
 «рожь  и  овес  со  всех  участков  сполна  да  денег
в  9-рублевый  бор  на  хлебные  проводины
и  на  мирской  росход»
 в  марте  1678  г.
 в  мае  1678  г.
в  июне  1678  г.
 в  январе  1679  г.
 в  мае  1679  г.
 1.5  р.  8  ал.  4  д.
16  ал.
 41  ал.
 19 	ал.
 62  ал.  4  д.
18  ал.  5  д.
 20 	ал.  3  д.
3  ал.
 17  ал.
 2  р.  27  ал.  4  д.
 39  ал.
 Итак,  помимо  ржи  и  овса,  только  в  денежном  выражении  это  хозяйство  выпла¬
тило  данных  и  оброчных  денег,  и  всяких  мирских  поборов  с  апреля  1677  г.  по
май  1679  г.  более  10  с  половиной  рублей28.
 Платежи  данных  и  оброчных  денег
 Погосты
 Начало  1630-х  гг.
 Крестьянских
 дворов
 Оклад  данных  и  оброчных  денег
 за  посопный
хлеб
 за  выдельный
хлеб
 за  выдельный  же
хлеб  со  старой
пустоты
 Итого
в  деньгах
 На  кресть¬
янский
двор
 в  формулировке  источника
 Выгозерский
 86
 68  р.  32  ал.  2.5  д.
 1  р.  31  ал.  3  д.
 15  р.  25  ал.
 18533.5
 216
 Кижский
 792
 633  р.  23  ал.  2  д.
 44  р.  25  ал.  0.5  д.
 33  р.  17  ал.  2.5  д.
 142395.0
 180
 Шуйский
 299
 244  р.
 16  р.  30  ал.  4  д.
 14  р.  22  ал.
 55116.0
 184
 Оштинский*
 398**
 318  р.  13  ал.  5.5  д.
 42  р.  21  ал.  2  д.
 —
 72211.5
 181
 Веницкий
 266**
 212  р.  26  ал.  4.5  д.
 14  р.  4  ал.  1  д.
 —
 45385.5
 171
 Остречинский
 246**
 196  р.  26  ал.  4.5  д.
 23  р.  2  ал.  5.5д.
 —
 43978.0
 179
 Водлозерский
 92**
 73  р.  20  ал.  1  д.
 3  р.  2ал.5д.
 —
 15338.0
 167
 Шальский
 80**
 64  р.
 5  р.  3.5  д.
 —
 13803.5
 173
 Андомский
 408**
 326  р.  12  ал.  5.5  д.
 26  р.  2  ал.  2  д.
 —
 70491.5
 173
 Мегорский
 412**
 329  р.20  ал.  1.5  д.
 7  р.  21  ал.  3  д.
 —
 67450.5
 164
 Святозерская  вол.
 Важенского  пог.
 75
 57  р.  20  ал.  1  д.
 4  р.  4  ал.  2.5д.
 —
 12347.5
 165
 Вытегорский
 235
 189  р.  19  ал.  5  д.
 13  р.  26  ал.  3  д.
 —
 40678.0
 173
 Пудожский
 471
 379  р.  6  ал.  4  д.
 13  р.  12  ал.  3  д.
 —
 78515.0
 167
 Всего
 3860
 676243.5
 176
 Источники:  Приложение,  №  18,  19.
 *  Вместе  с  Шимозерской  волостью.  **  Сведения  восстановлены.  См.:  Чернякова  И.  А.  Опыт  реконструкции  писцовой
книги  Заонежских  погостов  1628—1631  гг.  //  ВИД.  XX.  Л.,  1988.  С.187—197.-

Несомненно,  главным  критерием  при  определении  оклада  того
или  иного  двора  податями  или  определении  доли  его  участия
в  мирских  расходах  являлось  владение  землей.
 Основным  налогом  на  протяжении  почти  всего  XVII  столетия
оставались  «данные  и  оброчные  деньги».  По  окладу  после  писцо¬
вых  книг  Никиты  Панина  и  Ивана  Долгорукова  1628—1631  гг.
они  взимались  с  тяглых  вытей  «за  посопный  хлеб»  и  —  с  части
погостов  —  «за  выдельный  же  хлеб»  еще  и  со  «старые  пустоты».
Оклад  этим  деньгам  был  четко  определен.  В  расчете  на  крес¬
тьянский  двор  выходило  от  164  до  216  денег  с  двора  на  год
(табл.  7.4).
 Сравним  тяжесть  этого  налога  для  крестьянского  двора
в  начале  1630-х  гг.  и  в  конце  1670-х  гг.  Анализируя  данные
таблицы  7.4,  нельзя  не  заметить,  что  «разброс»  величин  средних
показателей  платежа  на  двор  стал  больше:  от  93  денег  в  Андом-
ском  погосте  до  229  денег  в  Выгозерском.  Заметно  явное
снижение  абсолютной  величины  налога  в  денежном  выражении
на  двор:  до  -46.2  %.  И  лишь  в  двух  погостах  —  Выгозерском
и  Водлозерском  она,  пусть  незначительно,  но  увеличилась.
 В  этом  мы  усматриваем  важную,  подтверждающую  наши  предше¬
ствующие  наблюдения,  тенденцию.  Именно  в  этих  двух  погостах,
 Таблица  7.4
 крестьянами  Заонежских  погостов  в  XVII  веке
 Конец  1670-х  гг.
 Крестьянских
 дворов***
 Платеж  данных
и  оброчных  денег4*
 На  кресть¬
янский
двор
 Изменение
падавшего  на
двор  налога
от  1630-х
к  1670-м  гг.
 в  формулировке
источника
 в  деньгах
 абс.
 %
 90
 102  р.  32  ал.  4  д.
 20596.0
 229
 +13
 +6.0
 917
 776  р.  8  ал.  5.5  д.
 155253.5
 169
 -11
 -6.1
 442
 287  р.  2  д.
 57402.0
 130
 -54
 -29.3
 497
 363  р.  21  ал.  5.5  д.
 72731.5
 146
 -35
 -19.3
 299
 200  р.  28  ал.  1  д.
 40169.0
 134
 -37
 -21.6
 239
 203  р.  33  ал.  1  д.
 40799.0
 171
 -8
 -4.5
 83
 71р.  10  д.
 14210.0
 171
 +4
 +2.4
 127
 85  р.  17  ал.  2.5  д.
 17104.5
 135
 -38
 -22.0
 729
 339  р.  23  ал.  4.5  д.
 67942.5
 93
 -80
 -46.2
 604
 325  р.  3  ал.  5.5  д.
 65023.5
 108
 -56
 -34.1
 72
 55  р.  32  ал.  4  д.
 11196.0
 156
 -9
 -5.5
 371
 216  р.  25  ал.  5.5  д.
 43355.55*
 117
 -56
 -32.4
 638
 343р.  16  ал.  3.5  д.
 68699.55*
 108
 -59
 -35.3
 5108
 674482.5
 132
 -44
 -25.0
 Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  98,  карт.  IX,  д.  25;  4*  Там  же,  д.  29.  5*  Там  же,  д.  25.

156
 наиболее  сильно  разоренных  в  ходе  событий  последней  трети  XVI  века  и  рубежа
столетий,  доля  живущей  пашни,  то  есть  пашни,  положенной  в  тягло,  в  начале
1630-х  гг.  оставалась  наименьшей  по  сравнению  с  другими  Заонежскими
погостами  и  составляла  всего  28—29  %  в  земельном  наделе  двора29-
 Возрастание  поземельного  налога  с  двора  только  в  этих  погостах  именно
к  1670-м  гг.  на  первый  взгляд  выглядит  крайне  нелогично.  Ведь  известна
и  многократно  подтверждена  нашими  источниками  основная  черта  землеполь¬
зования  крестьян  Олонецкого  края  в  XVII  столетии:  крайне  незначительное
расширение  посевных  площадей  за  счет  новых  земель,  мельчание  крестьянских
наделов.  Однако  это  объяснимо.  Здесь,  как  явствует  из  той  же  таблицы  7.4,  от
начала  1630-х  гг.  к  концу  1670-х  вопреки  общей  тенденции  практически  не
выросла  общая  численность  дворов*.  Следовательно,  при  неуклонном  общем
увеличении  денежного  оклада  данных  и  оброчных  денег  доля  платежа  на  двор
уменьшилась  лишь  там,  где  количество  дворов  росло  в  опережающем  увеличе¬
ние  податного  бремени  темпе.
 Заметим  также,  что  положение  изменилось  в  том  смысле,  что  из  единственного
практически  налога  в  начале  1630-х  гг.  «данные  и  оброчные  деньги»  преврати¬
лись  в  один  из  налогов,  включавший  и  хлебные  поставки:  по  2  четверти  ржи  и  по
2  четверти  овса  с  выти.  Существенную  долю  в  государственных  платежах  крес¬
тьян  Олонецкого  края  стали  занимать  ямские  деньги.  Кроме  того,  собирались
деньги  «полоняникам  на  окуп»  по  4  деньги  с  двора  по  окладу  (табл.  7.5).  С  учетом
этих  поправок  денежные  подати,  падавшие  на  двор  в  конце  1670-х  гг.,
значительно  отличаются  суммарно  от  платежей  в  начале  1630-х  гг.  Не  следует
 Таблица  7.5
 Государственные  подати  крестьян
Заонежских  погостов  в  XVII  веке  (в  деньгах)
 Погост
 Выгозер-
 ский
 Кижский
 Оиитин-
 ский
 Веницкий
 Данные
 и  оброчные  деньги
 18533.5
 Начало  1(
142416.5
 530-х  гг.
72269.5
 45385.5
 Оброчные  деньги
за  рыбные  ловли
 1806
 16632
 5240

 Итого
 20339.5
 159048.5
 77509.5
 45385.5
 Дворов  крест.
 86
 792
 398
 266
 На  двор
 236.5
 200.8
 194.7
 170.6
 Данные
 и  оброчные  деньги
 20596
 Коней  16]
155253.5
 70-х  гг.
72731.5
 40169
 Ямские
 2924
 29083
 13805
 9370
 Итого
 23520
 184336.5
 86536.5
 49539
 Полоняникам
(с  двора)
 4
 4
 4
 4
 Дворов  крест.
 90
 917
 497
 299
 На  двор  (вместе
с  полоняничными)
 265.3
 204.0
 178.1
 169.6
 Источники:  Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  VI,  IX,  XII.

также  упускать  из  виду,  что  дополнительно  поставлялись  рожь
и  овес  и  что  в  1679  г.  на  хлеб  были  введены  новые  оклады:  по  3
чети  с  выти.
 Немаловажным  представляется  тот  факт,  что  вытный  оклад
Заонежских  погостов  в  течение  нескольких  десятилетий
практически  не  изменился.  Слишком  незначительны  «новые
заживки»,  которые  поступали  в  тяглый  фонд.  Крестьяне  стара¬
лись  обрабатывать  землю  на  льготных  условиях,  не  включая  ее
в  тягло.  Уже  нет  и  намека  на  введенную  в  начале  1630-х  гг.
четкую  соотнесенность  количества  крестьянских  дворов
и  вытного  оклада  (табл.  7.6).
 Таблица  7.6
 Вытный  оклад  и  количество  крестьянских  дворов
в  Заонежских  погостах  на  протяжении  XVII  века
 Начало  1630-х
 гг.
 Начало  1670-х  гг.
 Погост
 дворов
 крест.
 вытей
 живу¬
 щих*
 дворов
на  выть
 дворов
 крест.**
 вытей
 живу¬
 щих***
 дворов
 на
 выть
 Шуйский
 305
 20.333
 15
 420
 20.380
 21
 Оштинский4*
 394
 26.521
 15
 490
 26.428
 18
 Выгозерский
 86
 5.730
 15
 90
 5.730
 16
 Остречин-
 ский
 241
 16.396
 15
 276
 16.396
 17
 Андомский
 405
 27.188
 15
 6916*
 28.500
 24
 Пудожский
 471
 31.605
 15
 5686*
 32.031
 18
 Мегорский
 406
 27.458
 15
 565
 28.3336*
 20
 Шальский
 80
 5.338
 15
 122
 5.396
 23
 Водлозерский
 92
 6.125
 15
 80
 6.250
 13
 Кижский
 792
 52.792
 15
 893
 56.187
 16
 Источники:  Приложение,  №  18,  19;  Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  VI,  д.  91,
д.  113.
 *  Тяглые  выти,  с  которых  платили  и  в  начале  1630-х  и  в  начале  1670-х  гг.  данные
и  оброчные  деньги.  **  Сведения  даны  по  сметному  списку  полоняничных  денег  за
1672/73  г.  ***  Сведения  даны  по  «отмерным  памятям»,  датируемым  январем—мартом
1670  г.  4*  Вместе  с  Шимозерской  волостью.  5*  По  данным  за  1674  г.  в  Оштинском
погосте  было  26.911  выти,  в  Мегорском  —  28.370.  6*  Сведения  даны  по  переписной
книге  1678  г.

1 	Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  98,  карт.  IX,  д.  8.
 2 	АИСЗР,  II.  С.  256.
 3 	Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра  и  прямого  обложения  в  Москов¬
ском  государстве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  II,  вып.  1.  С.  213.
 4 	Там  же.
 5 	Чернякова  И.  А.  Опыт  реконструкции  писцовой  книги  Заонежских  погостов  1628—
1631  гг.  //ВИД.  XX.  Л.,  1989.  С.  187—197.
 6 	Акты  писцового  дела.  Т.  II,  вып.  1.  С.  214.
 7 	Там  же.  С.  213—220.
 8 	Там  же.  С.  228.
 9 	Там  же.  С.  171.
 10 	Там  же.
 11 	Опись  Новгорода  1617  года  //  Памятники  отечественной  истории.  Вып.  3,  ч.  2.  М.,  1984.
С.  206.
 12 	Там  же.
 13 	Там  же.  С.  221.
 14 	Там  же.
 15 	Там  же.  С.  208.
 16 	Шапиро  А.  Л.  Переход  от  повытной  к  повенечной  системе  обложения  крестьян
владельческими  повинностями  //  Ежегодник  по  аграрной  истории  Восточной  Европы.
1960  г.  Киев,  1961.  С.  211,  212;  Тихонов  Ю.  А.  Помещичьи  крестьяне  в  России:
феодальная  рента  в  XVII  —  начале  XVIII  в.  М.,  1974.  С  156;  Лаппо-Данилевский  А.  С.
Организация  прямого  обложения  в  Московском  государстве  со  времен  Смуты  до  эпохи
преобразований.  СПб.,  1890.  С.  291.
 17 	Бакланова  Е.  Н.  Крестьянский  двор  и  община  на  Русском  Севере:  конец  XVII  —  начало
XVIII  в.  М.,  1976.  С.  111—113.
 18 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  кн.  3.
 19 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  VI,  д.  39.
 20 	Там  же,  д.  31.
 21 	Там  же,  карт.  IV,  д.  53.
 22 	Там  же,  карт.  I,  д.  139.
 23 	Там  же,  карт.  IV,  д.  87.
 24 	Там  же,  д.  87.
 25 	Там  же,  карт.  XII,  д.  176.
 26 	Там  же.
 27 	Там  же,  карт.  IX,  д.  7.
 28 	Там  же,  д.  8.
 29 	Чернякова  И.  А.  Землепользование  в  Обонежской  пятине:  Заонежские  погосты  //
АИСЗР,  IV.  С.  140,  145.

=e
 =s
 pts
 3b
 E  ^
 JC

ДРЕВ]
И  ЕГО  ПЕР]
 И  ОЛОНЕЦ
 БИТАТЕЛИ
 Почему  было  решено  поставить  крепость  на  Олонце?  —
«Пристойнее  всех  мест  городу  быть...  на  реке  на  Олонце  устъ  речки
Мегреги».  —  Формирование  посада.  —  Численность  населения.  —
 О  занятиях  посадских  людей.
 ород  —  всегда  центр  какой-то  местнос¬
ти,  более  компактно,  по  особому  плану,
в  том  числе  уличному,  застроенный,
с  повышенной  плотностью  населения
и  его  разделением  на  профессии.
В  скандинавской  и  западноевропейской
историографии  подчеркивается,  что
город  —  самоуправляемое  сообщество,
обладавшее  особыми  правами  и  приви¬
легиями1.  Город  представляет  собой
в  административном,  а  также  и  в  юри¬
дическом,  и  в  церковном  смысле  обо¬
собленную  территорию.
 Многие  определения  исходят  из  того,
что  доля  населения,  занятого  в  сель¬
ском  хозяйстве,  должна  быть  меньше
половины,  чтобы  населенный  пункт  мог
называться  городом,  однако  в  отечест¬
венной  и  зарубежной  историографии  русского  города  нередка  точка  зрения
о  его  преимущественно  аграрном  характере2.  Известный  отечественный
историк-экономист  И.  М.  Кулишер  был  убежден,  что  основным  занятием
горожан  в  России  XVI—XVII  веков  оставалось  сельское  хозяйство,  и  счел
возможным  обострить  сущность  русского  феномена,  заметив:  «Только
укрепления  превращали  деревни  в  города»3.
 Это  наблюдение  о  своеобразии  русского  города  вызвало  немало  возражений
в  свое  время.  В  советской  исторической  науке  было  принято  подразделять
населенные  пункты  на  поселения  сельского  типа  и  поселения  городского  типа
именно  по  роду  занятий  населения:  имелось  в  виду,  что  в  последних  жители
занимались  преимущественно  ремеслом  и  торговлей,  а  не  земледелием4.  Однако
всерьез  это  положение  не  удалось  оспорить  никому.
 И  один  из  ведущих  советских  исследователей  русской  поселенческой  культур¬
ной  традиции  А.  А.  Шенников  в  статье  подытоживающего  характера  вновь
признает,  что  «городами  назывались  поселения  с  оборонительными  укрепле¬
ниями,  а  неукрепленные  селения  имели  иные  названия»5.  Обычно  отмечают
также  слабое  развитие  русского  города  в  сравнении  с  европейскими  городами
как  в  Средние  века,  так  и  в  начале  Нового  времени.
 Что  же  представлял  собой  первый  город  Карелии  в  свете  всех  этих  определе¬
ний?  К  сожалению,  ни  значительное  количество  исследовательских  заметок  по
поводу  обстоятельств  возникновения  Олонца  (Мюллер  Р.  Б.,  Старостина  Т.  В.)6,

ни  ряд  скрупулезно  выполненных  графических  реконструкций
стен,  башен  и  планировок  олонецкой  крепости  XVII  века7  (Кра-
дин  Н.  П.,  Мильчик  М.  И.),  ни  замечательно  детальное  ретро¬
спективное  изучение  архитектурного  облика  города  более
поздних  времен8  (Куспак  Н.  В.),  ни  археологические  раскопки,
тщательнейшим  образом  производимые  и  немалое  количество
находок  принесшие9  (Кочкуркина  С.  И.),  не  проясняют  и  даже
не  ставят  по  большому  счету  вопрос  о  его  обитателях,  о  первых
поколениях  олончан,  их  образе  жизни  и  мироощущении,  их
семейном  укладе  и  занятиях,  о  среде  их  обитания  наконец.
Тогда  как  именно  люди,  их  имена,  их  поступки,  их  заботы,
надежды  и  проблемы  представляются  наиболее  значимым
сюжетом  в  таком  локальном  историческом  исследовании,  как
древний  Олонец  в  первые  десятилетия  своего  существования10.
 Но  не  начать  ли  с  времен  еще  более  отдаленных?  Ведь  первыми
жителями  города  на  Олонце  будут  волею  судеб  те  самые
карельские  крестьяне,  испокон  веков  добывавшие  свой
нелегкий  хлеб  на  отвоеванных  у  камня  и  леса  крошечных  своих
нивах,  из  поколения  в  поколение  обживавшие  суровый  север¬
ный  край.  Как  же  так  случилось,  что  пришлось  им  покинуть
привычные,  от  деда  к  внуку  переходившие  деревенские  дома-
усадьбы  и  стать  горожанами?  Чтобы  ответить  на  этот  вопрос,
прежде  поразмышляем...
 Рис.8.1.
 Рост  городов
в  XVI—  XVII  веках
 Почему  было  решено  поставить  крепость
на  Олонце?
 Рождение  города  в  разные  времена,  в  разных  частях  Европы
происходило  в  силу  самых  различных  обстоятельств  и  причин.
Здесь,  в  Российском  Поморье,  к  которому  административно
относилась  территория  нынешней  Карелии,  это  были  чаще
всего  торгово-промысловые  центры,  необходимые  для  разви¬
тия  крестьянского  товарообмена,  или,  в  более  исторически
отдаленные  времена,  оборонительные  пункты,  прикрывавшие
русское  колонизационное  движение.
 Олонец  же  возник  как  пограничный  город-крепость  на  северо-
западном  рубеже  России,  причем  относительно  поздно  —
в  самом  конце  1640-х  гг.  Поистине  это  был  век  городов.
Обобщив  всю  отечественную  историографию  вопроса  в  ходе
обсуждения  проблем  города  и  деревни  на  международном
семинаре  по  сравнительной  социально-экономической  истории
России  и  Финляндии  в  1989  г.,  А.  И.  Копанев,  Ю.  Г.  Алексеев
и  Н.  Е.  Носов  сообщили,  что  общая  численность  городов
в  государстве  Российском  возросла  во  второй  половине  XVI  —
первой  половине  XVII  века  со  160  до  23011.  Однако  при  этом
в  них  проживало  не  более  5  %  населения  России.  Еще  меньше
в  пропорциональном  отношении  было  горожан,  занимавшихся
торгово-промысловой  деятельностью  (рис.  8.1,  8.2).
 5%
 Рис.  8.2.
 Население  России
в  первой  половине
XVII  века
 (источник:  Алексеев  Ю.,
Копанев  А.,  Носов  Н.
Город  и  деревня  в  России
в  XVI  —  середине  XVII  в.
//  Город,  деревня  и  де¬
терминация  культуры
в  Северо-Восточной  Ев¬
ропе  (XIV—XX  вв.):  Мате¬
риалы  VII  советско-фин¬
ского  семинара  по  срав¬
нительной  социально-эко¬
номической  истории.  Тал¬
лин,  1989.  С.  74.

164
 165
 Swva  rt  avrm  aia  »{**biu*aho  ”
 /4N<tR 	САКЕ1ЛЖ
 ■  (Ш  шя^лх  part*»  Sums  Ituuiet
<«*t  Laru*  1.аЛ<до».nftf  ikuj  luibkrura
x^a, 	.-»«
 !o^  -fn  mculit  M  miiilrf 	451
 К  MaTTHMVS  SErTTKH  i'r
 bH"-sw&v-Av-/fifa
 Корела
 Орешек
 jTKasur
 Й^Копорье
 цЛ  AdS-**
,k*** 	*]
 ♦  .C-W.ET*  A
 i  *>(*•.» 	«
 Иван-
 горо/
 Рис.  8.3.  Русские  крепости  XVI  века  на  карте  Маттеуса  Съютера

Итак,  необходимость  укрепления  приблизившейся  после
заключения  Столбовского  мира  (1617)  границы  со  Швецией
вызвала  идею  построить  еще  один  город.  Московское  прави¬
тельство  не  видело  особых  препятствий  для  ее  воплощения
в  жизнь  да  и  не  могло  рассуждать  иначе.
 Даже  если  не  заглядывать  вглубь  веков,  отмеченных  постоян¬
ными  военными  столкновениями  на  этих  приграничных  землях,
а  лишь  пунктирно  обозначить  события,  непосредственно
предшествовавшие  возникновению  Олонецкой  крепости,  нельзя
не  ужаснуться  трагизму  столетиями  длившейся  ситуации.
 В  первой  четверти  XIV  века  установлением  границы  по
Ореховецкому  договору  (1323)  было  достигнуто  на  какое-то
время  признанное  шведами  и  новгородцами  «status  quo».
Но  с  покорением  Новгорода  Москвой  взаимные  территориаль¬
ные  притязания  возобновились.  Самый  конец  XV  века  вошел
в  историю  как  очередной  период  разорительных  походов.
Русские  опустошили  Финляндию,  шведы  заняли  Ивангород.
Наступившее  вслед  за  этим  время  относительного  замирения,
подтверждавшегося  последовательно  в  1508,  1513,  1524,
1537  гг.,  вновь  было  прервано  в  1554  г.  Шведский  отряд  во
главе  с  Андерсом  Нильсоном  вторгся  в  приграничную
Карелию,  русское  войско  совершило  поход  в  район  Выборга.
Оба  похода  отличались  крайней  жестокостью  и  носили
очевидно  грабительский  характер.  К  счастью,  эти  события
почти  не  коснулись  территорий  вокруг  Онежского  озера.
Население  Карелии  никогда  —  ни  позднее,  ни  ранее  —  не
имело  лучших  условий  для  жизни  и  хозяйствования,  чем
в  первой  половине  XVI  века,  вплоть  до  1570-х  гг.
 Однако  тяжелые  испытания  были  впереди.  Растянувшаяся  на
четверть  столетия  Ливонская  война  (1558—1583),  в  которую
постепенно  были  вовлечены  и  Швеция,  и  Дания,  и  Польско-
Литовское  государство,  не  была  удачной  для  развязавшей  ее
в  стремлении  овладеть  восточной  Прибалтикой  и  получить
выход  к  морю  России.  Подорванное  значительными  военными
расходами,  опричным  террором  и  целым  рядом  неурожайных
лет  крестьянское  хозяйство  —  основа  российской  экономики  —
оказалось  в  глубочайшем  кризисе.
 Швеция  —  извечный  противник  России  в  борьбе  за  Карельский
перешеек  и  Ижорскую  землю  не  могла  не  воспользоваться
сложившейся  ситуацией.  «Великая  восточная  программа»
короля  Иоанна  III  (1580)  предполагала  захват  всех  пяти  русских
приграничных  городов  —  Корелы,  Ивангорода,  Яма,  Копорья
и  Орешка  (рис.  8.3).  Осада  и  захват  крепости  в  военных
традициях  еще  со  средневековых  времен  означали  завоевание
окружавшей  ее  территории  и  переход  населения,  на  ней
проживавшего,  под  власть  одержавшего  победу  государства.
 Не  вдаваясь  в  детальное  освещение  событий,  отметим,  что
несмотря  на  ожесточенную  войну,  в  том  числе  с  участием  самого

167
 166
 населения  —  партизанскую,  длившуюся  не  одно  десятилетие  и  прерывавшуюся
Плюсским  перемирием  (1583—1590),  Тявзинским  миром  (1595),  Выборгским
договором  (1609),  планы  шведской  короны  увенчались  успехом.  В  1617  г.
русское  государство  было  вынуждено  уступить  Швеции  территории,  прилегаю¬
щие  к  Финскому  заливу.  Все  пять  важнейших  крепостей  —  оплотов
российского  присутствия,  созданных  на  протяжении  столетий  на  западных
российских  рубежах:  Ивангород,  Ям,  Копорье,  Орешек  и  Корела  —  были
потеряны.  И,  как  тогда  казалось  молодому  царю  Михаилу  Федоровичу,  избран¬
ному  на  царство  в  1613  г.,  и  его  правительству,  для  разоренной  Смутой
междуцарствия  страны  —  навечно.  Понятно  поэтому  решение  создать  новую
крепость  вблизи  новой  границы.
 Но  ничто  и  никогда  не  происходило  в  России  быстро.  Прошло  тридцать  лет,  пока
ощущение  необходимости  что-то  предпринять  в  этом  приграничье  повлекло  за
собой  решительные  действия.  В  первые  же  десятилетия  правления  новой
династии  Москва  озабочена  ликвидацией  последствий  интервенции:  очисткой
центральных  областей  и  окраин  государства  от  бродивших  повсюду  разбойничь¬
их  шаек,  восстановлением  чиновничьего  аппарата  власти  на  местах,  русско-
польской  войной  1632—1634  гг.,  предательским  поведением  крымских  татар,
границу  с  которыми  нужно  было  укреплять  в  первую  очередь,  и  где  во  второй
половине  30-х  гг.  XVII  века  строится  целый  ряд  городков  с  земляными  крепостя¬
ми12.  Что  же  касается  Олонецкого  края,  то  нельзя  сказать,  что  политика  цент¬
ральной  власти  была  здесь  в  первой  половине  столетия  последовательной  и  хоть
сколько-нибудь  продуманной.  Лишь  в  самом  конце  1640-х  гг.  в  Москве  осознали,
что  требуются  неотложные  меры  по  укреплению  приблизившейся  границы.
 Читая  документы,  дошедшие  до  нас  от  времен  последней  четверти  XVI  —
первой  половины  XVII  столетия,  невольно  думаешь  о  поразительной  жизне¬
стойкости  живших  тогда  в  Карелии  людей.  Оглянемся  на  пол  столетия  назад.
Как  складывались  судьбы  всех  этих  деревенек  и  починков,  расположенных
вдоль  рек  и  на  озерных  мысах,  у  дорог  или  стоявших  отдельно,  в  17  Заонеж-
ских  и  7  Лопских  погостах,  окаймлявших  Онежское  озеро  и  бесчисленное
количество  озер  к  северу  от  него?  Что  пережили  их  жители,  те  самые,  кому
скоро  будет  предложено  стать  горожанами,  что  было  на  их  памяти?
 После  относительно  благополучного  мирного  периода,  когда,  по  выражению
современников,  «Заонежские  погосты  были  полны  и  крестьянам  напрасных
продаж  и  налогов  никаких  не  было»,  что  подтверждает  и  писцовое  описание
1563  г.,  наступили  тяжелые  времена.  Писцовая  книга  1582/83  г.  зафиксировала

значительное  запустение.  Идя  от  деревни  к  деревне,  Андрей
Васильевич  Плещеев  и  подьячий  Семейка  Кузьмин  «со  товарищи»
почти  в  каждой  из  них  отмечают  пустые  дворы  и  пашню
«впусте»,  объясняя  столь  плачевное  положение  тем,  что
«хоромы  пожгли  и  крестьян  побили  немецкие  люди»13.  Немец¬
кими  людьми  на  Руси  издавна  именовали  приходившие  время  от
времени  с  запада  военные  отряды.  В  данном  случае  речь  идет
о  шведах.  По  подсчетам  Р.  Б.  Мюллер,  к  началу  1580-х  гг.
в  разных  погостах  оказалось  в  запустении  от  27  до  70  %  дворов
и  от  17  до  58  %  земли14.  Однако  уже  этот  документ,  составлен¬
ный  почти  вслед  за  драматичными  событиями  последнего
периода  Ливонской  войны,  в  которые  на  ее  последнем  этапе
было  вовлечено  и  олонецкое  крестьянство,  показывает,  что
началось  восстановление  недавно  разоренного  хозяйства
и  почти  повсеместно  крестьяне  «хоромы  ставят  ново»  или  даже
уже  «дворы  поставили»15.  Особенно  пострадало  население
Олонецкого  перешейка  и  Лопских  погостов,  где  еще
и  пятнадцать  лет  спустя,  во  время  дозора  1597  г.,  не  были
восстановлены  сожженные  «немецкими  людьми»  мельницы
и  оставалось  немало  запустевших  угодий16.
 Не  успели  жители  включить  в  регулярное  хлебное  поле  пустые
жеребьи*  так  и  не  вернувшихся  соседей,  как  походы  шведов
1589—1592  гг.  довершили  разорение  погостов,  примыкавших
к  Поморью.  Уничтожив  Сумский  Посад,  в  полном  соответствии
с  полученной  инструкцией  —  причинять  «наибольший  вред
и  урон»  —  королевские  воеводы  Педер  Багге,  Магнус  Лаврин
и  Ганс  Иверстин  со  своими  отрядами  сожгли  все  селения  в  устьях
рек  Бирмы,  Выга  и  Кеми,  уничтожили  соляные  варницы,  лодки
и  снасти,  попортили  места  ловли  рыбы.  Население  или  было
убито,  или  разбежалось  по  лесам17.  Особенно  сильно  оказались
разорены  северные  Выгозерский  и  Водлозерский,  а  также
Панозерский  погосты,  где,  по  свидетельству  дозорной  книги
1597  г.,  даже  «роспросити»  оказалось  некого,  новые  жители
«имян  тех  лопарей...  не  упомнят»18.
 Мир,  заключенный  в  Тявзине  в  1595  г.  и  вернувший  России
Корелу,  казалось,  должен  был  принести  наконец  покой  этой
многострадальной  земле.  Рядом,  на  другой  стороне  Ладоги,
лежал  опустошенный  Корельский  уезд  и  —  значительная  его
часть  —  совершенно  обезлюдевший  Салминский  погост.  Прави¬
тельство,  приглашая  сюда  в  1598  г.  новых  поселенцев  —  «по-
сацких»,  «пашенных»  и  «всяких  людей»,  обещало,  что  жить  они
будут  «в  покое  и  в  тишине,  и  во  благоденственном  житье»19.
Однако  мирная  передышка  оказалась  недолгой.  Уже  в  первые
годы  нового  столетия  шведские  военные  отряды  снова  на
Новгородчине,  на  первых  порах  под  видом  дружественной  по¬
мощи  воевавшей  с  Польшей  России.  Правительство  Василия
Шуйского  вынуждено  согласиться  с  требовани¬
ем  Швеции  о  цене  —  уступке  Северо-Западного  *  Жеребей
Приладожья. 	ли6о

169
 166
 Два  года  сопротивлялась  крепость  Корела  сдаче,  последние  пол  года  —
в  условиях  жесточайшей  военной  осады.  Но  после  того  как  в  1611  г.  ее
защитники  покинули  город  и  Корельский  уезд  был  оккупирован,  началась
открытая  интервенция  и  в  Олонецкой  —  Восточной  —  Карелии.  Было
совершено  несколько  военных  походов  к  Белому  морю,  вновь  подверглись
разорению  Лопские  погосты  и  Заонежье.
 В  1613—1614  гг.  на  местное  население  обрушилась  новая  враждебная  сила  —
польско-литовские  отряды  Барышпольца  и  Сидора,  которые,  осуществляя  идею
шведского  военачальника  Якоба  де  ла  Гарди  по  захвату  всего  Поморья,  дви¬
нулись  из-под  Тихвина  через  Заонежские  погосты  к  Белому  морю20.  Они
встретили  отчаянное  сопротивление,  так  и  не  смогли  взять  Андомский
острожек*  приступом  в  ноябре,  потерпели  неудачу  под  Шунгским  острожком
в  январе,  были  разбиты  в  сражениях  близ  Толвуи  и  затем  на  реке  Сермаксе,
но  за  эти  несколько  месяцев,  пока  «литва,  и  поляки,  и  русские  воры  казаки»
бродили  по  Карелии,  они  принесли  много  бед  —  разорили  огромное
количество  деревень  по  рекам  Вытегре,  Мегре,  Андоме,  в  окрестностях
Олонца,  Толвуи  и  Шуньги,  бесчинствовали  в  Шуе,  опустошили  Лопские
погосты21.  В  довершение  всего  летом  1614  г.  в  Заонежье  двинулся  из
Корельского  уезда  отряд  Ганса  Мунка,  но  был  разбит  у  деревни  Угуниеми22.
 Все  это  не  могло  не  привести  к  поистине  драматическим  последствиям.
Олонецкий  край  оказался  буквально  опустошен  ко  времени  воцарения  династии
Романовых.  Сразу  по  окончании  военных  действий  в  1613/14  г.  новое
правительство  направило  сюда  дозорщиков  Тимофея  Свиблова  и  Суторму
Коротнева.  Хотя  составленный  ими  документ  до  наших  дней  не  сохранился,  мы
имеем  возможность  увидеть  состояние  Карелии  их  глазами.  Материалы  этого
дозора  были  использованы  «для  приправки»**  в  ходе  следующего  писцового
описания,  начатого  в  1616  г.  Петром  Воейковым  и  дьяком  Иваном  Льговским.
 Согласно  проведенному  нами  сравнительному  анализу,  за  прошедшие  между  до¬
зором  и  составлением  писцовой  книги  три—четыре  года  в  14  из  18  Заонежских
погостов  прибыло  66  тяглых  вытей,  увеличение  составило  72  %.  Нетрудно
представить,  каково  было  хозяйственное  состояние  края  сразу  по  окончании
войны,  особенно  если  учесть,  что  еще  и  в  конце  1610-х  гг.  подавляющая  часть
пригодных  для  пашни  земель  черносошных  и  монастырских  крестьян  была  за¬
брошена,  а  владения  помещиков  практически  целиком  лежали  «впусте»***23.
 С  каждым  годом  восстановление  набирало  силу.  К  концу  1620-х  гг.  уже  почти
половина  пригодных  для  пахоты  земель  находилась  в  обработке,  хотя  более
значительным  по  объему  все  еще  оставался  фонд  пашен24,  состояние  которых
писцы  определили  как  «перелог4*  и  лесом  поросло».  Более  чем  вдвое  возросло
количество  дворов,  в  которых  теперь  вновь  жили  люди:  с  4183  до  892125.
Повсеместно  строились  новые  церкви  на  месте  сожженных  в  лихолетье5*.
Только  в  Заонежье  и  на  Олонце  было  поставлено  в  эти  годы  30(!)  новых
храмов26.  В  деревнях  все  меньше  оставалось  запустевших,  никем  не
обрабатываемых  участков.  Старейшая  исследовательница  истории  Карелии
Р.  Б.  Мюллер  полагала  даже,  что  ко  времени  составления  писцовых  книг
в  конце  1620-х  гг.  эта  область  в  значительной  мере  оправилась  от  потрясений
конца  XVI  —  начала  XVII  века  и  что  процесс  вовлечения  в  хозяйственный
оборот  пригодных  для  пахоты  земель  зашел  так  далеко,  что  крестьяне  уже
ощущали  их  нехватку  —  и  это  приводило  к  многочисленным  конфликтам27.
И  хотя  более  внимательное  изучение  источника  показывает,  что  подавляющее

большинство  пустошей  продолжало  зарастать  дерном  и  кустар¬
ником  даже  в  наименее  пострадавшем  Кижском  погосте,
а  в  остальных  они  просто  доминировали,  то  есть  о  «земельной
тесноте»  говорить  не  приходится,  все  же  восстановительный
процесс  налицо28.
 Что  же  случилось  здесь  в  1630-х  —  начале  1640-х  гг.?  Почему
столь  успешно  начавшееся  восстановление  края  не  привело
к  лучшим  результатам,  чем  те,  что  мы  можем  видеть  по
материалам  следующего  массового  описания  —  1646  г.?
 По  свидетельству  переписной  книги,  в  середине  1640-х  гг.
опять  стоят  пустыми  многие  деревни,  в  тех  же,  где  есть  населе¬
ние,  —  огромное  количество  опустевших  дворов,  во  многих
дворах  —  бобыли  и  вдовы.  Среди  причин,  которые  потрясен¬
ные  переписчики  Иван  Писемский,  Ларион  Сумин  и  подьячий
Яков  Еуфимьев  сочли  необходимым  свести  воедино  в  прило¬
женном  к  переписной  книге  особом  перечне  запустевших
поселений,  находим  следующие:  «от  хлебного  недороду»6*,  «от
тягла7*  розбрелись  безвестно»,  «жильцы  помер¬
ли,  а  скол  давно  того  не  упомнят»,  «с  давных  лет
и  лесом  поросла»,  «от  хлебные  зябли8*  и  живо¬
 тинного  падежуу
 «с  литовского  разоренья
 селитбы10*  не  бывало»29.  Многие  крестьяне
ушли,  не  справившись  с  постигшими  хозяйство
бедами,  и  живут  в  других  местах.  Такие  ремарки
о  бывших  дворовладельцах,  сделанные  «по
сказкам»11*  соседей,  как  «в  Александрове  монас¬
тыре  в  слушках»,  «под  Тихвином  за  сыном
боярским»,  «в  пономарях  на  погосте»,  «постригся
в  Климецком  монастыре»,  «в  государеве  селе
Тесове»,  «на  Тихвине»,  «в  вотчине  за  Онтоновым
монастырем»  —  типичны.
 Острожек  —  то  же,  что  и  острог  —
частокол  из  заостренных  сверху  бревен,
плотно  пригнанных  друг  к  другу
и  вбитых  в  землю.
 То  есть  для  сравнения.
 Впусте  —  в  XVI—XVII  веках  этим  по¬
нятием  определяли  земли  и  угодья,
не  включенные  в  хозяйственный  оборот,
хотя  далеко  не  всегда  это  было  так
в  действительности  —  часто  крестьяне
все-таки  обрабатывали  их,  скрывая  ис¬
тинный  фонд  пахотных  земель  от  госу¬
дарственного  обложения.  Свидетельст¬
вом  тот  факт,  что  нередко  с  них  тоже
взимали  налоги,  только  во  много  раз
меньших  размеров.
 Перелог  —  оставленный  без  обработ¬
ки  и  заросший  участок  земли,  бывшей
прежде  под  пашней.
 Лихолетье  —  (стар.)  время  смут,  бед¬
ствий.
 Недород  —  (стар.)  —  то  же,  что  неуро¬
жай.
 Тягло  —  в  XVI—XVIII  веках  в  России
так  именовались  подати,  налоги  и
повинности  населения  в  пользу  госу¬
дарства.
 Хлебная  зябель  —  гибель  посевов  от
холода.
 Имеется  в  виду  мор  на  домашний  скот.
Имеется  в  виду,  что  на  протяжении  мно¬
гих  лет  здесь  никто  не  поселился.
 По  сказкам  —  со  слов,  по  рассказу.
 Но  достаточны  ли  указания  на  неблагоприятные
климатические  условия  и  упоминания  об  эпиде-  4*
мии  чумки  крупного  рогатого  скота,  чтобы
объяснить  катастрофическую  убыль  дворов
и  населения  здесь  в  мирное  (!)  время:  с  8921  до  5*
7201  (на  19  %)  и  с  14525  до  11073  чел.  м.  п.  (на
24  %)  соответственно30? 	6*
 Не  будем  забывать,  что  писцовые  и  переписные
книги  при  всей  их  информативности  могут  дать
лишь  одномоментную  картину  и,  конечно  же,
исследователю  не  приходится  рассчитывать  на
исчерпывающий  характер  информации  о  том,  8*
что  не  подлежало  кадастру,  то  есть  обложению
государственным  тяглом.  Однако  есть  так  9*
называемые  актовые  источники:  всевозможные  ю*
челобитные,  отписки  приказных  чиновников,
протоколы  судебных  разбирательств,  черновики  п*

составлявшихся  в  воеводской  избе  «памятей»*,  записные  книги  старост  и  прочие
письменные  свидетельства  повседневной  жизни  давно  минувшей  эпохи,
во  множестве  дошедшие  до  наших  дней  в  составе  различных  архивных
коллекций.
 И  что  же  мы  видим,  разбирая  эти  подчас  совсем  угасшие  от  времени  тексты  на
старой,  пылью  и  тленом  пахнущей,  плотной,  то  серовато-желтой,  то  пепельно-
серой,  часто  с  огнившими  или  истлевшими  краями  бумаге,  фрагментарно  сохра¬
нившей  для  исследователя  память  о  судьбах  два  века  назад  ушедших  людей?
 Неопределенность  статуса  региона  как  нельзя  хуже  отразилась  на  жизни  его
населения.  Занятое  неотложными  делами  в  других  частях  государства
Российского,  правительство  действовало  по  факту  челобитий,  то  назначая
воеводу  в  Заонежские  погосты,  то  отзывая  его.  Срок  пребывания  каждого
очередного  ставленника  центральной  администрации  в  Оште  (именно  Ошта
была  административным  центром  края  до  возведения  Олонецкой  крепости)
бывал,  как  правило,  недолог.  Временность  соблазняла  возможностью  личного
обогащения.  Крестьянские  челобитные  рисуют  отрывочные,  но  весьма
убедительные  картины  пребывания  некоторых  из  присылаемых  из  Москвы,
семь  раз  сменивших  друг  друга  всего  за  два  десятилетия,  воевод  в  погостах.
Их  злоупотребления  серьезно  осложнили  жизнь  олонецкого  крестьянства
в  1630—1640  гг.
 В  1647  г.  из  Новгородского  приказа  —  Московского  учреждения,  ведавшего
управлением  этой  частью  государства,  —  в  Заонежские  погосты  была  отправ¬
лена  грамота,  в  которой  как  бы  подытожены  все  их  жалобы.  Центральная
администрация  без  тени  недоверия  излагает  по  полученным  челобитьям**
основные  события  и  перипетии  попыток  учреждения  воеводского  управления
в  крае.  По-видимому,  сам  факт  признания  чудовищных  злоупотреблений  воевод
посылавшим  сюда  этих  высших  чиновников  центральным  ведомством  —  Новго¬
родской  четвертью  —  является  лучшим  подтверждением  их  достоверности.
 Обыденным  делом  были  «кормы»***  и  «поминки»4*  воеводе  и  его  приказным
людям.  С  их  прибытием  вводились  специальные  сборы:  «на  воевоцкие  росходы»,
«на  дрова  и  на  лучину  и  на  свечи»  для  воеводской  избы.  Там,  где  есть  олицетво¬
ренная  власть,  как  не  быть  ее  овеществленным  атрибутам,  —  собирались
деньги  «тюремным  сторожем  и  палачю».  Подьячие,  без  которых  воевода  не  мог
обойтись,  тоже  нуждались  в  жалованьи,  это  была  забота  местного  населения.
У  воеводы,  его  приказных  людей  и  подьячих  должны  были  быть  «розсыльщики»
для  осуществления  курьерской  службы.  Их  во  время  приездов  с  поручениями  на
места  тоже  должно  было  содержать  население,  снабжать  подводами  и  кормами
для  лошадей.
 Крестьяне  жаловались,  что  подьячие  Якимко  Федоров  и  Тараско  Нечаев
взыскали  с  них  на  все  расходы  за  девять  лет  —  с  1636-го  по  1644  г.  —  1350
рублей,  плюс  к  тому  жалованья  себе  по  50  рублей  в  год,  да  еще  800  рублей
«доправили»  на  них  «за  московскую  свою  издержку  и  за  убытки  и  за  волокиту»
и  что  те  же  подьячие  «с  товарыши  5  человек  да  розсылщики  Федка  Драница  да
Оношка  Елисеев  с  товарыши  12  человек  с  воеводами  и  без  воевод  ездили  по
погостам  и  по  волостям  безпрестанно  и  имали  воеводам  поминки  великие,
и  наводили  всякие  напрасные  дела,  и  продажи5*  чинили»31.
 Но  назначенный  в  Заонежские  погосты  воеводой  в  1644  г.  князь  Петр  Хилков
превзошел  жестокостью  всех  предшественников.  К  его  приезду  на  стан  в  Ошту

пришли  из  всех  погостов  старосты  и  наиболее  уважаемые
волостные  люди  —  представляться  и  «принесли  ему  в  почесть...
со  всякой  живущей  выти6*  по  2  рубля  и  бол  ши».  Но  он,
не  будучи  этим  удовлетворен,  «сверх  того  велел  на  себя
в  погостех  собрать  с  выти  по  4  рубли».  Причем  деньги  эти
«повелел  збирать  с  подьячими  и  с  розсылщики  и  с  людми
своими  по  всем  погостам  и  по  волостям».  Нетрудно  предста¬
вить,  чем  оборачивалось  для  населения  присутствие  всех  этих
чиновников  (только  свиты,  прибывшей  с  Хилковым,  было  60
человек),  разъехавшихся  по  деревням  для  сбора  экстренных
платежей.  Не  смотря  на  то,  что  крестьян  возмущал  сам  факт
взыскивания  денег  «не  за  обычай»,  Петр  Хил  ков,  людей
которого  население  должно  было  кормить  и  содержать,  еще
«велел  в  погостех  и  волостех  на  себя  варить  вино  и  пиво».  Там
же,  где  для  него  «поминочных  денег  вскоре  собрать  не  могли  от
великой  скудости  и  хлебной  зябели»,  князь-воевода  «заводными
делами  многих  мучил  и  взял  поминочных  денег  со  всякой
живущей  выти  по  4  рубли  и  в  кормле  и  в  подводах  учинил  шкоту
великую  и  разоренье  до  конца».
 Когда  же  Петр  Хил  ков  узнал,  что  крестьяне,  «не  стерпя  великой
муки  и  насилства»,  послали  в  Москву  семерых  челобитчиков  во
главе  с  Суботкой  Борочевым,  с  изложением  своих  претензий,
то  «помысля  с  подьячими»,  написал  о  себе  «похвальную
челобитную»  и  отправил  с  ней  по  волостям  подьячего  Аврамка,
«чтоб  к  ней  приложили  руки»,  то  есть  подписали  ее  как  можно
больше  людей.  И,  конечно,  те  «руки  прикладывали  поневоле,
бояся  его  князя  Петрова  разоренья».  Расходы
же  по  отправке  челобитной  в  Москву  с  подья¬
чим  Тараском  Нечаевым  и  с  «советником  своим
наемным  челобитчиком»  Черкаском  Федоровым
(оба,  что  характерно,  тоже  заонежские  крестья¬
не)  —  «московские  убытки  и  протори  960  руб¬
лей»  —  решил  собрать  с  населения.  И  с  этой
целью  воевода  «ездил  на  подводах  по  всем
Заонежским  погостам,  поймал  многих  крестьян,
и  бил,  и  мучил,  и  в  подполья  связаных  сажал
и  на  стан  на  Ошту  в  тюрму  отсылал».
 Население  в  Шуйском  погосте  разбежалось  по
лесам  «и  бегаючи  младенцы  руки  и  ноги
познобили  и  от  того  померли  напрасною
смертию».  В  Андоме,  куда  князь  Петр  наведы¬
вался  дважды  «с  подьячими  и  со  многими  своими
людьми»  и  где  он  «поймав  крестьян  бил  и  мучил,
а  по  иных  из  ружья  стрелял,  и  жон  их  позорил»
многие  «бегаючи...  в  реке  потонули».
 По  его  же  отписке  о  том,  что  крестьяне  Шуйского
 5*
 6*
 погоста  «учинились  в  платеже  доходов7*  непо¬
слушны»,  прислан  был  из  Новгородской  четверти
пристав  Григорий  Айгустов  с  30  вологодскими
 7*
 Память  —  общее  название  в  России
XV—XVII  веков  письменных  сообщений,
деловых  записей,  документов  различно¬
го  характера.  Обычно  применялось  при
сношениях  не  подчиненных  друг  другу
учреждений  и  лиц.
 Челобитье  —  «челобитная»  —  пись¬
менная  просьба.
 Кормы  —  обеспечение,  содержание
кого-либо  за  счет  поборов  с  населения.
Род  налога  в  пользу  должностных  госу¬
даревых  людей.
 Поминки  —  здесь  —  дары,  подарки
в  знак  внимания,  уважения.
 Продажа  —  в  данном  случае  чрезмер¬
ный,  незаконный  налог,  вымога¬
тельство.
 Живущая  выть  —  особая  единица
податного  обложения,  введенная  в  За-
онежских  погостах  в  конце  1620-х  гг.
Включала  одновременно  12—14—16
четвертей  пашни  (в  зависимости  от  каче¬
ства  земли)  и  15  крестьянских  дворов.
Имеются  в  виду  государственные
подати.

173
 172
 стрельцами.  И  они,  «взяв  с  собою  воеводцких  людей  и  розсылщиков  многих,
ездили  по  погостом  на  подводах  и  крестьян  для  своей  безделной  корысти  били
и  мучили  и...  клети*  ломали  и  животы**  грабили  и  жен  их  позорили
и  бесчестили».  Опять  многие  жители  из  деревень  «розбежались  безвестно
и  бегаючи  младенцы  от  матерей  заблудилися  и  померли  голодною  смертью».
Тех  же,  кого  удалось  поймать,  привезли  на  стан  в  Ошту  и  там  князь  Петр
«доправил***  на  них  300  рублев».  Те  из  них,  кто  не  мог  заплатить  сразу  свою
часть,  должны  были  дать  на  себя  закладную  запись  или  двойную  кабалу4*,
а  наотрез  отказавшихся  сделать  это  46  человек  он  велел  «бить  батоги  замертво»
и  «вкинул  в  тюрму»32.
 После  таких  чудовищных  злоупотреблений  центральная  администрация  не
могла  не  согласиться  с  очередным  требованием  местного  населения  об  отмене
воеводского  управления  в  Заонежских  погостах.  Главным  доводом,  конечно  же,
было  то,  что  от  «воевоцкого  разоренья  многие  тяглые  крестьянские  участки
запустели  и  доходов  в  доимке  1300  рублев».  Никакого  ущерба  государевой  каз¬
не  Новгородская  четверть  допустить  не  могла.  Население  предложило  вместо
содержания  за  свой  счет  воевод  и  их  приказных  людей  в  погостах  платить
с  выти  дополнительно  по  рублю  в  государственный  доход,  всего  выходило  370
рублей.  Из  Москвы  им  было  сообщено,  что  «за  воевоцкие  за  всякие  доходы»
указано  на  них  положить  900  рублей  «и  всего  с  вас  имать  с  прежними  доходами
по  7000  рублев  на  год».  Строжайше  было  предписано  платить  налог  в  казну  «на
Москве  в  Новгородцкой  четверти  ежегод  беспереводно».  В  случае  же  неуплаты
в  срок  или  «не  сполна  по  окладу»  крестьяне  должны  были  быть  готовы  к  тому,
что  «те  доходы  [будут.  —  И.  Ч.]  имать  на  вас  вдвое».
 Итак,  27  января  1647  г.  всем  надеждам  местного  населения  на  то,  что  прежние
порядки,  когда  никаких  представителей  ни  из  Новгорода,  ни  из  Москвы
в  Заонежье  не  присылали,  а  крестьяне  по  погостам  лишь  платили  «за  ямские,
и  за  кабацкие  деньги,  и  за  волостелин,  и  за  приказных  людей  доход,  и  за  всякие

мелкие  оброки  з  живущие  выти  по  10  рублев  на  два  срока»
в  Новгороде  и  когда  «судили  и  ведали  Заонежских  погостов
крестьян  в  Великом  Новегороде  бояре  и  воеводы  и  дьяки»,
могут  вернуться  вновь,  был  положен  конец.  В  Москве  оконча¬
тельно  решили  взять  приграничный  регион  под  свой  контроль.
В  Новгородской  четверти  для  управления  им  были  назначены
специальные  чиновники  —  думный  дьяк5*  Назарий  Чистого
и  дьяки  Алмаз  Иванов  и  Микифор  Демидов.  Здесь  же  было
предписано  местному  населению  «для  росправных  дел  выбирать
меж  себя  в  судейки  людей  добрых  и  верных  погодно6*  со  всего
мирского  ведома»,  которые  бы  «другу  не  дружили,  а  недругу  не
мстили,  и  тесноты  мол  отчим  крестьянам  никому  ни  в  чем
и  обиды  не  делали».  В  дополнение  к  грамоте  приказ  послал
в  погосты  роспись  «сколко  с  которово  погоста  прежних
доходов  и  сколко  по  нынешнему  указу  за  воевоцкие  доходы
взять».  По  получении  этих  документов  старостам  и  целовальни¬
кам7*  поручалось  созвать  всех  крестьян  Заонежских  погостов
на  стан8*  в  Ошту,  поставить  их  в  известность  о  принятом
в  Москве  решении,  собрать  все  причитающиеся  с  населения
подати  и  с  соответствующей  росписью  прислать  в  Новгород¬
скую  четверть  с  провожатыми.
 Далее  события,  однако,  приняли  совсем  неожи¬
данный  оборот.  Не  прошло  и  двух  месяцев,  как
в  Заонежские  погосты  из  Москвы  отправился
сыщик  Василий  Золотарев.  Послан  он  был
с  большой  поспешностью,  так  что  попал  в  самую
дорожную  «роспусту»9*.  В  своей  челобитной
Золотарев  жалуется,  что  добирался  с  большими
трудностями,  «везде  проезжал  просекаючи
промеж  лду,  а  инде  перевозился  на  лединах,
в  ретком  месте  плотишко  или  лотка,  а  реки
частые».  Хотя  он  очень  торопился,  дорога
заняла  пять  с  половиной  недель,  так  как  заезжал
еще  в  Старую  Руссу  за  стрельцами.  Прибыл
сыщик  в  Заонежские  погосты  только  26  апреля.
 *  Клеть  —  холодная  (без  печи),  бревен¬
чатая  жилая  постройка;  или  амбар,  кла¬
довая  при  доме.
 **  Животы  —  здесь  —  все,  что  нажито,
имущество.
 ***  То  есть  взыскал.
 4*  Кабала  —  здесь  —  письменное  долго¬
вое  обязательство,  долговая  расписка.
 5*  Думный  дьяк  —  лицо,  ведавшее  дело¬
производством  Боярской  думы;  низший
думный  (то  есть  в  составе  совета  при  ца¬
ре)  чин  в  Русском  государстве  XVI—XVII
веков.
 6*  То  есть  каждый  год.
 В  Важенском,  в  Остречинском,  в  Оштинском,
в  Веницком  и  в  Мегорском  погостах,  которые
сыщик  Золотарев  объехал  сразу  по  прибытии,
говорил  он  с  жителями,  «чтоб  они  принялись
к  салдацкому  и  к  драгунскому  строю».  По-разному
воспринимало  эту  идею  население.  Но  за  многими
крестьянами  числились  большие  недоимки10*,
скопившиеся  за  годы  недоплат,  лежали  они  на
всей  общине.  Поэтому  казалось  очень  заманчи¬
вым  снять  с  себя  эти  долги,  согласившись  на
нововведение.  По-видимому,  Золотарев  был
очень  красноречив  и  действительно  выполнял
свою  задачу  «с  великим  раденьем»11*.  Как  он
пишет:  «Старосты  и  крестьяне  для  того  в  службу
 7*  Целовальник  —  в  России  XV—XVII
веков  должностное  лицо  по  сбору  по¬
датей  и  по  некоторым  судебно-полицей¬
ским  делам.  Этимологически  наимено¬
вание  связано  с  целованием  креста  на
честную  службу  при  вступлении  в  долж¬
ность.
 8*  Ранее  в  России  административное  под¬
разделение  уезда.
 9*  То  есть  в  распутицу  —  время,  когда  до¬
роги  становились  малопроезжими  от
грязи  (весной  и  осенью).
 10*  Недоимки  —  не  уплаченные  в  срок  на¬
логи.
 п*  Здесь  —  с  большой  ответственностью
и  старательно.

174
 и  похотели,  что  денежных  доходов  и  доимки  платить  много  и  хотят  за  то  бить
челом  тебе  государю,  чтоб  для  службы  денег  им  не  давать».  Жила  среди  них
и  еще  одна  идея,  извечная  крестьянская  мечта,  которую  хотелось  им  обсуждать
в  надежде,  что  государь,  так  заинтересованный  в  их  солдатской  службе,
исполнит  —  «велит  обелить»,  то  есть  освободит  от  налогов  навсегда.
 Донося  обо  всех  этих  настроениях  в  Новгородский  приказ,  Василий  Золотарев
проводил  очень  жесткую  линию  в  погостах.  Всех  покинувших  деревенские
участки  в  прошлые  годы,  кого  удалось  ему  разыскать  в  вотчине  митрополита,
за  монастырями  или  в  поместьях,  он  возвращал  на  прежние  места  жительства.
Подати,  причитавшиеся  с  их  пустовавших  какое-то  время  жеребьев,  жестко
и  неумолимо  взыскивались.  В  тех  случаях,  когда  беглых  сразу  найти  не
удавалось,  недоимки  за  прошлые  годы  должны  были  платить  всем  миром*.
 В  Москву  посыпались  челобитные  с  мольбами.  Крестьяне  Важенского  погоста
излагали  дело  так:  «Золотарев  правит  на  нас  досталных  сиротах  твоих  и  держит
на  правежи**  человек  по  50  и  болше  с  утра  и  до  первого  часу  и  до  вечера,
а  велел  бить  стрелцом  разув  по  босым  ногам,  а  ночью...  мечет  в  подполье  и  ста-
ростишек  давает  ночью  стрел  цом  за  пристава.  И  многие  крестьянишка  от  того
Василия  бредут  врознь  от  немерного  правежа...  и  хлеб  залег  не  пожат»33.
 Подведем  итог.  По  всей  вероятности,  правительство  обнаружило  наконец
решительность  в  отношении  Заонежских  погостов  и  всего  этого  приграничного
края  в  силу  нескольких  обстоятельств.
 По-видимому,  к  началу  1647  г.  стали  известны  итоги  переписи,  только  что
здесь  осуществленной.  В  центре  осознали,  что  край  запустевает  с  катастрофи¬
ческой  быстротой.  Опасность  подобных  процессов  в  условиях  близкой  границы
была  очевидна.
 Не  последним  из  мотивов,  по  нашему  мнению,  явилось  и  то,  что  как  раз  в  это
время  на  фоне  обнаружившихся  чудовищных  злоупотреблений  московских
воевод  вдруг  выяснилось:  новгородские  власти  проявляют  очевидную  заинтере¬
сованность  в  том,  чтобы  Заонежские  погосты  вновь  были  у  них  в  подчинении.
(В  скобках  заметим,  что  совсем  недавно  утвердившаяся  на  троне  новая  династия
не  могла  не  опасаться  центробежных  тенденций  окраинных  областей,  особенно
с  большим  недоверием  относились  к  Новгороду,  богатому  торговому  городу,
несомненно  помнившему  о  своих  былых  вольностях,  земельных  богатствах  и  са¬
мостоятельности  и  только  недавно  лишенному  последней  привилегии  —
управления  обширной  областью  вокруг  Онежского  озера.)
 В  1646  г.  подьячий  из  Новгорода  Мишка  Семенов  был  схвачен  в  Заонежье
«с  готовыми  написаными  ложными  челобитными,  чтоб  их  ведать  во  всем  в  Вели¬
ком  Новегороде  боярам  и  воеводам  и  дьяком».  Будучи  «взят  на  Москву»
с  поличным,  он  на  допросе  показал,  что  «посылали  де  его  за  Онег  <...>  воеводы
князь  Семен  Урусов  с  товарыщи  и  к  челобитным  крестьяном  руки  прикладывать
велели».
 Не  на  шутку  встревоженные  власти  провели  настоящее  дознание.  Выяснилось,
что  заонежские  мирские  посыльщики  Игнатко  Вашкалов,  Калинка  Насонов
и  другие,  будучи  в  Москве,  обратились  с  просьбой  к  царю  о  переводе  погостов
обратно  в  ведение  новгородских  воевод.  Получив  в  ответ  требование
предъявить  челобитные  по  этому  поводу,  заверенные  жителями  погостов,  они,
недолго  думая,  написали  эти  челобитные  сами  и  послали  бывшего  с  ними  же

в  Москве  шуйского  крестьянина  Тимошку  Осипова  с  этими
документами  домой,  чтобы  он  объехал  волости  и  собрал
подписи.  Но  последний  в  Заонежье  «ехать  не  посмел,
блюдясь***  заонежан,  которые  с  воеводою  и  с  подьячими  их
мелких  крестьян  теснят»,  а,  прибыв  в  Новгород,  обратился
с  челобитными  к  воеводе  князю  Семену  Урусову.  Тут-то
и  нашлась  служба  для  подьячего  Мишки  Семенова.  И  хотя  на
строжайшем  допросе  Тимошка  Осипов  клялся  и  божился,  что
«он  де  челобитные  подьячему  отдал  собою,  а  не  по  воеводцкому
веленью»,  всячески  выгораживая  высшую  новгородскую  власть,
в  Москве  решили,  что  вмешательство  в  дела  пограничного
региона  не  терпит  отлагательств.
 И  тогда  в  правительственных  кругах  созрела  идея,  казавшаяся
на  первых  порах  чрезвычайно  удачной,  —  организовать  полки
пашенных  солдат  —  с  тем,  чтобы  живущие  близ  государствен¬
ной  границы  крестьяне  одновременно  несли  службу  по  ее
охране  и  сами  себя  обеспечивали,  продолжая  вести  земледель¬
ческое  хозяйство.
 Понятно,  почему  так  спешил  сыщик  Золотарев  —  главной  его
задачей  было  провести  розыск  покинувших  свои  деревенские
участки  карельских  крестьян,  возвратить  их  на  прежние  места
жительства  и,  строго  взыскивая  здесь  накопившиеся  недоимки,
одновременно  склонять  местное  население  к  согласию  служить
в  «пахотных  солдатах».  Тем  самым  решалось  сразу  две
проблемы:  в  перспективе  —  обеспечение  безопасности  грани¬
цы  государства  на  этом  ее  участке,  и  сразу  —  наведение
порядка  в  ведомстве  государственных  земель.  Правительство
не  могло  примириться  с  тем,  что  многие  из  «государевых»  тяг¬
лецов  покинули  родные  места  и  устроились  жить  в  монастыр¬
ских  владениях,  либо  за  помещиками.  Сохранение  за  казной
определенного  количества  черных  крестьян  —  основных  нало¬
гоплательщиков  в  Русском  государстве  того  времени  —  было
не  последней  заботой  власти.  Не  будучи  в  силах  справиться
с  бесконечными  несчастьями  и  бедами,  на  которые,  как  мы
показали,  более  чем  щедрой  оказалась  первая  половина  XVII
столетия,  сотни  семей  сошли  безвестно  в  другие  уезды.  Это
и  обнаружилось  в  ходе  сыска  Василия  Золотарева.
 Выяснилось  и  другое.  Оказалось,  что  возвращение  беглецов
дело  не  простое  и  не  быстрое.  Возникло  множество  спорных
дел,  так  как  часто  покинутые  деревенские  участки  и  дворы
были  перед  тем  проданы.  «Кто  должен  был  возмещать  ущерб
новым  владельцам?»  —  недоумевал  Золотарев.  К  середине
августа  1648  г.  правительство  окончательно  решило  —  никто.
Как  ясно  из  предписаний  в  наказной  памяти,
адресованной  целовальнику  Олонецкого  погос¬
та  Петрушке  Иванову,  следовало  «ныне  и  впредь
жить  по  писцовым  книгам  бесповоротно».  Таким
образом,  во  всех  случаях  неясного  права  на
владение  деревенским  жеребьем  или  двором
 Мир  —  сельская  община.
 Правеж  —  в  древнерусском  судопроиз¬
водстве:  взыскание  долга  истязаниями,
насилием.
 Здесь  —  опасаясь.

177
 176
 следовало  обращаться  к  описанию  Никиты  Панина  и  Ивана  Долгорукова
1628—1631  гг.  Только  упоминание  в  их  книгах  имени  крестьянина,  либо  его
родича,  признавалось  достаточным  доказательством  права  на  владение.  Что  же
до  тех,  кто  купил  или  с  согласия  мира  занял  брошенные  дворы  и  земли,  им
следовало  позволить  в  своих  домах  возвращенным  беглецам  жить,  «покаместа
те  сошлые  крестьяне  на  прежних  своих  участках  построятца  и  дворы  поставят»,
более  того,  они  должны  были  —  «за  владенье»  —  «им  беглым  крестьяном
пособлять»  да  еще  и  «беречь  накрепко...  чтоб  они  опять  не  розбежались
и  порутчиков  не  выдали».
 Несмотря  на  строгие  и  однозначные  предписания,  дело  растянулось  на  многие
годы.  «Вывод»  оказался  столь  сложен,  что  правительство  было  вынуждено
ограничить  «урочные  лета»,  то  есть  срок  давности  ухода  из  деревни,
превышение  которого  позволяло  уже  ничего  не  менять,  15  годами.  Однако
последовательно  проводилась  идея  о  недопустимости  изменения  владельческой
принадлежности  —  тех,  кто  жил  не  на  государственных,  а  на  частных  землях,
надлежало  возвращать  «без  урочных  лет».
 Масштабы  этого  массового  ухода  даже  труднопредставимы.  Во  всяком  случае,
когда  в  1651  г.  была  составлена  «роспись»  всех,  кто  еще  продолжал  жить  где-
то  за  пределами  Заонежских  погостов,  в  Новгородском  уезде  оставалось  267
семей,  в  Старой  Руссе  —  50,  в  Каргопольском,  Городецком,  Белозерском
и  Ладожском  уездах  —  28,  24,  23  и  22  семьи  соответственно.  Да  еще  26  семей
проживали  тут  же  в  Олонецком  крае,  но  не  в  тех  деревнях,  где  им  надлежало
жить  по  писцовым  книгам.  Если  учесть  единичные  показатели  по  другим  уездам
(Псковскому,  Вологодскому)  и  по  городам,  а  также  то,  что  103  семьи  вообще  не
были  сысканы,  становится  ясно  —  еще  не  менее  600  семей  оставались  невозвра¬
щенцами34.  А  ведь  прошло  несколько  лет  тщательных  поисков  и  успешных
«свозов»  крестьян  обратно.
 Василий  Данилович  Золотарев  ездил  по  всей  Новгородчине,  разыскивая
и  высылая  «сошлых»  в  сопровождении  стрельцов  на  прежние  места  жительства.
Тем  временем  в  погостах  появились  новые  воеводы.  Несмотря  на  недавнее
решение,  из  Москвы  послали  сразу  двух  —  князя  Федора  Волконского
и  Степана  Елагина.  Уже  в  конце  лета  1649  г.,  как  явствует  из  одной  из  их
отписок,  заонежские  крестьяне  были  поименно  записаны  в  солдатскую  службу.
Это  нововведение  повлекло  за  собой  еще  большее  обострение  ситуации  с  их
владельческими  правами  на  землю.  «Безденежно»  отнимая  купленные
деревенские  участки,  власть  провоцировала  бесконечные  тяжбы  и  отговорки,
так  как  крестьяне  использовали  отсутствие  у  них  земельных  угодий  как  причину
для  отказа  от  несения  солдатской  службы.  Становилось  ясно,  что  в  регионе
требуется  постоянное  присутствие  военной  администрации  и  что  предполагае¬
мый  гарнизон  стрельцов,  стоящий  в  крепости,  поможет  воеводам  организовать
охрану  близкой  границы  силами  местного  населения.
 «Пристойнее  всех  мест  городу  быть...
на  реке  на  Олонце  усть  речки  Мегреги»  —
 решили  воеводы.  И  уже  в  конце  августа  1649  г.  Ф.  Волконский  и  С.  Елагин
сообщают  в  Новгородскую  четверть,  что  город  заложен  и  строится.  Однако
в  ходе  возведения  крепости  выяснилось,  что  место  выбрано  низкое  и  что
вешние  воды  с  двух  сторон  подступят  к  острогу,  так  как  и  город,  и  острог

расположены  между  двух  рек.  Тогда  было  решено  построить
вокруг  еще  один  город.  Воеводы  писали:  «Скоро  городы  крыть
учнем».  Следуя  правилам  фортификационного  искусства  того
времени,  требовалось  также  выкопать  ров  и  надолобы*
поставить35.  Что  и  было  сделано  вскоре.
 В  1649  г.,  не  позднее  27  октября,  воеводы  докладывали
в  Москву,  что  29  сентября  оба  города  «со  всякими  городовыми
крепостми  доделали»36.  Итак,  на  возведение  Олонецкой
крепости  потребовалось  всего  несколько  месяцев.  Опубликова¬
но  ее  подробное  описание,  столь  детальное,  что  облик  этого
сооружения  представляется  достаточно  ясно37.  К  сожалению,
из-за  недостатка  источников  возможны  лишь  самые  общие
суждения  по  вопросу  о  том,  какой  тяжестью  легло  это
строительство  на  местных  крестьян.  Несомненно  лишь  одно  —
это  они  и  лес  поставили,  и  все  осуществили.  Изо  всех,  даже
самых  отдаленных  местностей,  шли  и  шли  на
Олонец  по  требованию  воевод  мастера  плотниц¬
ких  работ  и  иные  умельцы.  Суждения  о  том,  как
именно  все  происходило,  не  столь  уж  гадатель-
ны.  Дело  в  том,  что  когда,  простояв  без  малого
два  десятилетия,  крепость  в  1668  г.  сгорела,  ее
возводили  вновь  тем  же  порядком.  Но  от  этого
 Рис.  8.4.
 Схема  генплана
крепости  1649  г.
и  1671  г.
Реконструкция
Ю.  С.  Ушакова
и  М.  И.  Мильчика
(Крадин  Н.  П.  Русское
деревянное  оборонное
зодчество.  М.,  1988.
С.  80)
 Надолобы  —  род  военных  оборони¬
тельных  укреплений:  толстые  бревна
или  брусья  с  продолбленными  концами,
надеваемые  на  обтесанные  столбы;  со¬
оружались  в  один  или  в  несколько  ря¬
дов,  с  одним  или  несколькими  попереч¬
ными  бревнами.
 Карелия...  12

179
 176
 времени  документов  сохранилось  значительно  больше  и  они  достаточны,  чтобы
проследить  за  способами  организации  подобных  работ.  В  целом  же  об  этом
периоде  существования  крепости  и  города  можно  сказать  не  так  уж  и  много.
 Вернемся  к  этому  позднее,  а  сейчас  —  о  том,  что  вообще  не  привлекло
внимания  исследователей.  В  ранней  истории  Олонца  невыясненным  остается
одно  обстоятельство  —  место,  где  была  возведена  крепость.  Собственно,
в  географическом  смысле  вопросов  нет.  Слишком  тщательно  была  она  вписана
в  естественный  рельеф  местности  в  стремлении  максимально  использовать  его
защитные  свойства.  Н.  П.  Крадин  даже  отмечает  нехарактерность  этого
приема  для  оборонного  зодчества  столь  позднего  времени38.  Эта  крепость  уже
в  определенном  смысле  ретро  для  XVII  столетия,  оправданное  лишь  целью
возведения.  Из  воеводской  отписки  известно,  что  при  выборе  места  следовало
иметь  в  виду  прежде  всего  то,  «из  которых  сторон  и  из  погостов  и  из  деревень
и  колким  человеком  Заонежским  погостом  всяким  людем  в  том  городе  в  приход
воинских  людей  для  осаднова  времяни  быть  ближе  и  податнее  к  городу».  Итак,
одним  из  решающих  критериев  явилось  центральное  местоположение
и  расположенность  в  наиболее  густо  населенном  районе  Олонецкого  края.
 Историография  Олонца  сложилась  так,  что  город  как  явление  исследован
больше  с  точки  зрения  археологии,  чем  истории.  Долгое  время  считалось  даже
само  собой  разумеющимся,  что  он  был  построен  на  месте  древнего  Олонецкого
погоста.  Нередко  историю  крепости  и  города  в  связи  с  этим  удревняли  до  XII
столетия,  основываясь  на  первом  упоминании  топонима  Олонец  в  Уставной
грамоте  князя  Святослава  Ольговича*.
 Конечно  же,  никто  из  историков  —  ни  F.  Б.  Мюллер,  ни  Т.  В.  Старостина,
ни  А.  С.  Жербин,  писавшие  об  Олонце  в  своих  более  общих  работах,  не  сомне¬
вались  в  том,  что  город  был  возведен  в  оборонных  целях  в  середине  XVII
столетия,  и  отмечали  этот  факт,  как  нечто  вполне  очевидное,  однако  специаль¬
но  этим  сюжетом  никто  из  них  не  занимался.  Наконец,  совсем  недавно  в  работе
С.  И.  Кочкуркиной,  посвященной  Олонцу,  прозвучало  необходимое  уточнение
о  том,  что  следы  обнаруженных  в  ходе  раскопок  захоронений  более  древние,
чем  крепость,  и  соотносимы  с  деревней  Оксентьевой39.  И  все  же  ничего,  кроме
общеизвестного  факта,  что  наилучшим  местом  для  будущей  крепости  воеводы
сочли  деревню  Оксентьеву,  Толмачев  Наволок  тож,  это  не  дает.
 Здесь  как  будто  бы  не  может  быть  никакой  неясности.  Воеводы  Федор
Волконский  и  Степан  Елагин,  объясняя  свой  выбор,  описывают  его  предельно
ясно:  «Пристойнее  всех  мест  городу  быть  в  болшом  в  Рожественском

Олонетцком  погосте  на  реке  на  Олонце  усть  речки  Мегреги**,
где  впала  в  реку  Олонец,  то  место,  где  стояла  деревня  Оксен-
тьева,  а  Толмачев  Наволок  тож,  а  нелося  то  место  межу  дву  рек
и  посреди  Олонецкова  погосту».  Они  понимают,  что  в  предла¬
гаемом  месторасположении  немного  удобств  для  будущих
жителей:  «места  к  городу  подошли  не  просторныя  на  ниских
местах,  лясныя  поросли  по  мшарином***»,  поясняют,  что
выгонные  места  устроены  «где  мошно»,  но  оправдывают  свой
выбор  тем,  что  и  нигде  в  Олонецком  уезде  нет  таких  мест,  «где
бы  каким  большим  простором  или  выгоном  быти».
 Проблема,  однако,  заключается  в  том,  что  ближайшее,  перед
самым  возведением  города  проведенное,  описание  Олонецкого
погоста,  результатом  которого  явилась  переписная  книга
1646  г.,  не  упоминает  такой  деревни.  Не  находим  мы  ее
и  в  писцовых  книгах  XVI  —  начала  XVII  века.  Более  того,
и  среди  крестьян,  зафиксированных  переписью  в  расположен¬
ных  в  этой  центральной  части  погоста  деревнях,  не  удалось
обнаружить  имени,  которое  позволило  бы  предположить
искомую  деревню  в  поселении  с  другим  наименованием,  что
в  целом  нередко  для  Заонежских  погостов.
 Помимо  указания  на  деревню  Оксентьево,  есть  еще  одно
документальное  подтверждение  того,  что  место  для  крепости
и  города  было  выбрано  хотя  и  близко,  но  не  на  самом  погосте.
В  «Росписи  укреплений  города  Олонца»  (к  слову  сказать,
давным-давно  опубликованной,  как  и  выше  цитированный
документ)  прямо  указано:  «от  городу  к  острову  до  усть  речки
Мегреги  40  сажен,  а  реки  20  сажен;  и  всего  от  города  до
острова  60  сажен»40.  Имеется  в  виду  остров,  который
находился  ниже  города  на  реке  Олонце  в  устье  речки  Мегреги,
в  длину  в  нем  считалось  90  сажен,  поперек  —  30  сажен.  На  нем
в  то  время  располагалась  «церковь  древняя  низкая  во  имя
Одегитрия  пресвятыя  Богородицы».  Чуть  позднее,  в  декабре
1649  г.,  именно  на  этом  острове  олонецким  воеводам  В.  Чегло-
кову  и  С.  Елагину  будет  предписано  «для  приезду  корелян
и  немец  устроить  гостии  двор»  с  тем,  что  «в  город  их  ни  для
каких  дел  пускать  не  велеть»41.  Но  в  том  же  документе  далее
находим  еще  более  точное  подтверждение:  «а  до
Олонецкого  погоста  от  города  200  сажен»  —
пишут  после  тщательных  измерений  воеводы.
 Таким  образом,  поскольку  в  казенной  трехар¬
шинной  сажени  216  см42,  то  от  вновь  построен¬
ного  города  до  Олонецкого  погоста  не  могло
быть  менее  430  метров.
 Попробуем  прояснить  и  вопрос  о  деревне-
предшественнице.  В  переписной  книге  Олонец¬
кого  и  Выгозерского  станов  торговым  и  пашен¬
ным  крестьянам  и  бобылям  1639  г.43  описание
Низовской  трети  Рождественского  Олонецкого
погоста  начинается  с  деревни  «Усть  реки  Инемы
 Лишь  в  начале  1970-х  гг.  было  установ¬
лено,  что  приписка,  в  которой  говорится
об  Олонце,  должна  быть  датирована
временем  не  ранее  XIII  века  (Щапов  Я.  Н.
Княжеские  уставы  и  церковь  в  Древней
Руси  X—XIV  вв.  М.,  1972.  С.  164,  165).
В  документах  XVI  и  XVII  веков  очень  ча¬
сто  реки  Инема  и  Мегрега  именовались
взаимозаменяемо.  В  писцовой  книге
1582/83  г.  встречаем  даже  Инемегру
и  Мегреинему  —  так  назван  участок  от
места  слияния  этих  двух  рек  до  впадения
в  реку  Олонец.
 Мшарина  —  место,  заросшее  мхом.

161
 160
 подле  стану  на  реке  на  Олонце».  В  ней  два  двора,  в  каждом  из  которых
упомянуты  только  хозяева:  Офонка  Федотов  и  Ивашко  Оксентиев.
 Два  наблюдения  позволяют  предположить,  что  именно  на  месте  этой  деревни
через  десять  лет  будет  поставлена  крепость.
 Во-первых,  имя  одного  из  крестьян  указывает  на  то,  что  ранее  здесь  жил
Оксентей  —  отец  Ивашки  Оксентьева.  Это  было  весьма  распространенным
явлением  —  называть  деревни  в  писцовых  описаниях  по  имени  владельца.  В  то
же  время  местное  наименование  на  протяжении  многих  лет  могло  сосущество¬
вать  с  официальным,  только  изредка,  в  виде  случайного  упоминания  проявляясь
в  письменных  источниках  или  не  будучи  упомянутым  вовсе.  Поэтому  такой
сложной  предстает  задача  отождествления  ныне  существующих  поселений,  либо
зафиксированных  более  поздними  документами,  например,  XIX  века,  с  деревнями
писцовых  книг.  Во-вторых,  само  описательное  наименование  говорит  об  этом:
деревня  располагалась  в  устье  реки  Инемы  на  реке  на  Олонце,  то  есть  в  месте
впадения  Инемы  в  Олонец,  а  это  точное  место  расположения  крепости.  Наконец,
в  указании,  что  деревня  располагалась  «подле  стану»,  можно  усмотреть  косвенное
свидетельство  ее  центрального  положения  для  всей  округи.
 О  каком-то  особом  значении  в  жизни  местного  населения  говорит  и  параллель¬
ное  наименование  деревни  —  «Толмачев  наволок».  В  нем  с  очевидностью
просматривается  указание  на  испокон  веков  существовавшее  именно  здесь
общеизвестное  место  встреч  с  зарубежными  купцами,  при  сделках  с  которыми,
возможно,  нужен  был  переводчик  —  по-древнерусски  «толмач».
 В  переписной  книге  1646  г.44  находим  деревню  с  аналогичным  названием:
«Усть  реки  Инемы  подле  стану  на  реке  на  Олонце».  В  ней  три  двора,  в  которых
проживали  Офонка  Федотов,  Васка  Иванов  и  Тараско  Семенов  по  прозвищу
Томилка  с  сыном  Микифорком.
 Хотя  мы  не  находим  среди  них  более  Ивашку  Оксентьева,  но  это  безусловно  та
же  деревня,  так  как  Офонка  Федотов,  семь  лет  тому  назад  бывший  его  соседом,
по-прежнему  здесь.  А  в  хозяине  другого  двора  Васке  Иванове  мы  можем
с  полным  основанием  предположить  очередного  потомка  основателя  деревни,
потому  что  у  крестьян  в  этом  районе  Российского  государства  фамилии
появились  значительно  позднее  —  в  конце  XVIII  —  начале  XIX  века.  В  интере¬
сующее  же  нас  время  в  каждом  новом  поколении  они  сохраняли  в  виде  фамилии
лишь  ту  часть  имени,  которая  ныне  является  отчеством  —  имя  отца
(Оксентий  —  Ивашко  Оксентьев  —  Васка  Иванов  и  т.  д.).  Поэтому  такой
сложной  предстает  для  исследователя  истории  Карелии  задача  составления
крестьянских  родословий.
 Любопытно  проследить  историю  деревни-предшественницы  Олонецкой
крепости,  и  мы  можем  сделать  это  за  целое  столетие  до  появления  города.
Полученная  документальная  информация  полностью  подтверждает  наши
предположения  (табл,  на  с.  181).
 Формирование  посада
 Первые  воеводы  Олонца,  руководившие  его  строительством  и  заселением,  не
нашли  среди  крестьян  Заонежских  погостов  желающих  превращаться  в  посад¬
ских  людей.  Они  пишут  царю  Алексею  Михайловичу,  что  говорили  с  ними
«всякими  мерами»  и  все  же  не  добились  успеха  —  «жилых  и  посадцких  людей

Жители  деревни-предшественницы  Олонецкой  крепости
 Дата
 документа
 Название  деревни
по  документу
 Имена  жителей
 1582/83<■
 Д.  усть  Инемы
речки  подле  стану45
 в.6  Оксентей  Ондреев
 1616—
 1619
 Д.  усть  Инемы  реки
подле  стану  на  реке
на  Олонце46
 в.  Семейка  Оксентьев
в.  Ивашко  Оксентьев
да  место  дворовое,  двор
сожгли  и  жилца  убили  немцы
в  разоренье...47
 1628—
 1631
 Д.  усть  реки  Инемы
подле  стану  на  реке
на  Олонце48
 в.  Офонка  Федотов
в.  Ивашко  Оксентьев,
 у  него  сын  Васка
 в.  бобыл  Томил  ко  Семенов,
 плотник
 в.  бобылица  вдова  Огафьица
Семеновская  жена
 1639
 Д.  усть  реки  Инемы
подле  стану  на  реке
на  Олонце49
 в.  Офонка  Федотов
в.  Ивашко  Оксентьев50
 1646
 Д.  усть  реки  Инемы
подле  стану  на  реке
на  Олонце51
 в.  Офонка  Федотов
в.  Васка  Иванов
в.  Тараско  Семенов,
прозвище  Томилка,
с  сыном  Микифорком
 Источники:  Приложение,  №  7,  12,  15,  22;  РГАДА,  Ф■  137,  кн.  1а.
а  Начинаем  с  1582/83  г.  потому,  что  начало  описания  погоста,  где  могла  бы
находиться  искомая  деревня,  в  писцовой  книге  1563  г.  не  сохранилось.  К  тому  же
сразу  становится  ясно:  крестьянин,  давший  имя  деревне-предшественнице,  жил  здесь
в  последней  трети  XVI  века.  6  «в.»  —  сокращение  выражения  писцовой  книги  «во
дворе».
 в  городы  из  Заонежских  погостов  охотников  никово  нету».
Тогда  им  пришлось  записывать  в  посад  на  Олонец  жить  тех  из
крестьян,  о  ком,  как  они  сообщают,  соседи  сказали,  «што  они
люди  не  скудныя»*.  Производили  они  это  следующим  образом:
«у  смотру  допрашивая  волостных  людей  которыя  люди  у  них
в  погостех  торговыми  промыслы  промышляют,  а  в  солдатцкую
службу  за  старостью  их  не  будет»,  чтобы  они  «писалися
в  посадцкие  люди  на  Олонец»,  но  прежде  всего  они,  конечно  же
следуя  государеву  указу,  распоряжались  так,  чтобы  эти  буду¬
щие  посадцкие  люди  «писали  детей  своих  в  солдатцкую  службу»,
а  у  кого  детей  нет  —  «дали  приимышев  или  наймитов».
 Снова  повсеместно  в  волостях  снаряжают  чело¬
битчиков.  В  Москве  вынуждены  разбирать
многочисленные  жалобы  с  традиционными
 *  Здесь  —  не  бедные.

163
 162
 сетованиями  на  то,  что  торговые  промыслы  де  у  них  в  Заонежских  погостах
небольшие,  а  земельные  участки  малые  и  пашни  скудные,  и  что  не  под  силу  им,
отдав  сыновей  в  солдатское  ученье,  самим  жить  на  посаде  в  Олонце  и  «тягло
тянуть»  и  «служба  служить».
 И  опять  был  найден  компромиссный  вариант.  Воеводы  Федор  Волконский
и  Степан  Елагин,  получив  из  Новгородской  четверти  ряд  увещеваний  за
причиняемое  бесконечными  крестьянскими  челобитными  беспокойство,
порешили  так  организовать  дело:
 «говоря  с  ними  о  том  всякими  мерами,  и  которые  люди  промышляют  неболшими
торговыми  промыслы,  а  иныя  и  не  промышляют  торгом,  а  сказали  про  них
крестьяня,  што  они  люди  не  скудныя,  а  в  солдадтцкую  службу  их  за  старостью
не  будет,  и  мы...  написали  в  Олонетцком  и  в  иных  розных  погостех  в  город
в  посадцкие  люди  с  60  человек  и  поручныя  записи*  велели  по  них  взять,  што  им
быть  в  посаде  и  дворы  в  городе  строить».
 Но  эти  посадские  люди  вновь  били  челом,  что  не  смогут  они  нынешней  осенью
дворы  в  городе  поставить.  И  тогда  воеводы  распорядились  «нынешнею  осенью
в  городе  селитца  человеком  двум,  иным  и  трем  один  двор  поставить,  штобы
в  городе  не  пусто  было».  Тогда,  как  сообщают  удовлетворенно  воеводы,
наконец-то  «которые  попрожиточнее**,  учали  в  городе  селитца  человека  по  2
и  по  3  в  один  двор,  привезли  в  город  изб  з  10».
 Так  начинался  город  на  Олонце.  Испокон  веков  жившим  в  деревнях,  их  же
родичами  поднятых  из  лесной  целины,  из  поколения  в  поколение  расширявшим
возможности  безподатного  использования  лесных,  луговых,  рыболовных
угодий,  крестьянам  было  бесконечно  жаль  бросать  налаженное  хозяйство,
менять  привычный  образ  жизни.  Ремесленничество,  безусловно  широко  рас¬
пространенное,  носило  еще  индивидуальный  характер,  что  также  не  способст¬
вовало  готовности  к  навязываемым  изменениям.  Люди  предпочитали  жить  «по
старине»,  пользоваться  заслуженным  уважением  односельчан  и  членов  волост¬
ного  мира,  либо  нести  свой  крест  не  особенно  удачливого  хозяина,  но  не  хотели
ничего  менять.  Свидетельством  тому  —  многочисленные  челобитные.  В  них  за
стилизованными  жалобами  все-таки  можно  разглядеть  и  индивидуальность
судьбы,  и  угадать  истинную  причину  протеста.
 Весной  1650  г.52  судейка  Шуйского  погоста  Давыдко  Власьев  просил  раз¬
решить  ему  не  тотчас  переселяться  на  посад,  куда  он  «бедной  сирота  голой
человеченко  написан  поневоле»  в  жильцы.
 Он  отговаривается  не  только  бедностью,  что  можно  считать  традиционным
рефреном  в  челобитьях,  но  и  тем,  что  у  него  «судные  и  обыскные  дела
и  мирские  хлопоты  все  не  вершены***  и  с  судных  дел  пошлины  не  собраны».
 Ему,  согласно  дьячьей  помете  на  обороте,  была  дана  отсрочка  до  года  и  велено
выбрать  в  старосты  на  его  место  другого  крестьянина.
 В  1650-м  или  1651  г.53  Исачко  Гаврилов  из  Святозерской  волости  Важенского
погоста  просит  избавить  его  от  предписанья  переселяться  на  посад  города
Олонца  и  объясняет,  почему  он  «в  посад  неугоден»:  «бедной  сирота,  человек
старой  и  глух,  а  изувечили  розбойники,  и  огнем  жгли,  и  женишко  убили,  и  сыниш¬
ка  полугодовой  остался»,  и  кормит-де  его  племянник,  который  в  солдатах.
 Он  полагает,  что  написали  его  в  посад  «по  недружбе  неведомо  хто»,  и  требует
очной  ставки  с  тем,  кто  его  записал.

Любопытно  отметить,  он  сообщает,  что  при  Михаиле  Романове
велено  было  «быть  в  Великом  Новегороде  из  Заонежских
погостов  тысяча  семей  введенцы»  и  что  тогда  у  них  был  выбран
один  человек  и  это  был  вовсе  не  он.  Исачко  Гаврилов  видит
в  этом  доказательство  несправедливости  нынешнего  выбора.
В  памяти  велено  сыскать  «Исачка  Гаврилов  животами  прожи¬
точен  ли».
 Рис.  8.5.
 План  крепости  конца
XVII  века
 (Крадин  Н.  П.  Русское
деревянное  оборонное
зодчество.  М.,  1988.
 С.  82)
 Около  1651/52  г.54  была  прислана  память  в  ответ  на
челобитье  посадского  человека  Терешки  «с  товарищи».  Они
просили  пожаловать  их  «оставить  по  человеку  женского  полу
в  семье  для  хлебного  жатья  и  скотинного  береженья»,  так  как
на  их  «деревенских  участках  хлеб  ржаной  и  яровой  посеян...
и  по  се  время  стоит  на  земли  не  пожат»,  в  то  время  как  они
«взяты  на  Олонец».  Было  велено:  «как  к  вам  ся  память  придет
и  вам  бы  у  тех  посацких  людей  оставить  по  человеку  женского
полу  в  семье».
 В  начале  1651  г.55  солдат  из  Ладвинской  волости  Остречинско-
го  погоста  Павелко  Иванов  сообщает,  что  он  второй  год  как
записан  в  солдаты,  а  ныне  оказался  в  росписи  в  город  на  Олонец
в  посадские,  и  что  он  одинок  и  должной  человек4*  и  жить  ему
на  посаде  нечем.  В  ответной  памяти,  адресованной  подьячему
Тарасу  Гаврилову,  велено  оставить  Иванова  в  солдатах.
 По-видимому,  действительно  нежелание  превращаться  в  посад¬
ских  людей  было  столь  велико,  что  местные  старосты  и  про¬
изводившие  выбор  подьячие  допускали  явные
 злоупотребления,  записывая  кого  придется,  Запись  —  здесь  —  письменно  оформ-
ПО  принципу  «ТОЛЬКО  бы  не  меня». 	ленное  поручительство  (обязательство).
 **  Здесь  —  побогаче.
 В  феврале  1651  г.ьь  была  отправлена  память  ***  „
ттт 	w 	* 	Вершить  —  выполнять,  распоряжать-
 в  Шунгскии  погост  в  ответ  на  челобитную  солда-  га  „ПГ|ЯПП™
 ylIjJclijJlM  1  Ь,
 та  Павелка  Фомина.  Он  просит  не  ставить  его  на  4*  х
 1 	4  1о  есть  весь  в  долгах.

164
 поруку  в  город  за  то,  что  отец  его  Фома  Веденеев  «сшел  безвестно»,  «услыша,  что
записан  в  город  на  посад»,  так  как  человек  он  был  «не  торговой,  пашенной».
 В  марте  1651  г.57  воевода  Василий  Чеглоков  снабдил  подьячего  Ивана  Карпова
памятью,  в  которой  вновь  настоятельно  требовал  обеспечить  переселение  на
посад  города  Олонца  людей  из  Шунгского  и  Кижского  погостов  и  Кузарандской
волости  «з  женами  и  з  детми  и  со  всеми  животы  тотчас».
 Эта  память  была  послана  им  подьячему,  отправленному  в  Шуньгу  еще  ранее  для
обеспечения  переселения  посадских  людей,  в  ответ  на  его  жалобы,  что  кресть¬
яне  «избегают  и  многие  по  ярманкам  разъехались,  а  иные...  отбиваютца».
 Воевода  требует  выслать  их  по  зимнему  пути,  только  Кижского  погоста
посадским  Приезжему  Кирилову  и  Гришке  Захарьеву  в  виде  исключения  дан
срок  до  Николина  дня,  «чтоб  им  поднятца  з  животами  полою  водою»,  но  и  с  них
должны  были  быть  взяты  «поручные  записи».
 Во  исполнение  этого,  не  надеясь,  по-видимому,  на  добровольное  отбытие  этих
людей  на  посад,  воевода  велит  подьячему  «по  погостам  у  начал  них  людей...
имать  солдат  с  теми  посадцкими  людми  в  провожатых,  чтоб  те  посацкие  люди
ехали  на  Олонец  тотчас».  Более  того,  если  они  «учнут  чинитца  силни  и  на  житье
в  город  на  Олонец  з  женами  и  з  детми  не  поедут»,  подьячему  следовало,  «взяв
у  началных  людей  салдат,  сколко  человек  надобно,  да  с  теми  салдаты»  выслать
их  в  город  на  Олонец.
 В  самом  начале  1657  г.58  солдаты  города  Олонца  и  окрестных  волостей  Ефим
Стефанов,  Ивашко  Семенов,  Ротка  Иванов  сообщают,  что  во  время  набега  от
Корелы  воинских  немецких  людей  6  января  их  «жен  и  детей...  посекли,  а  иных
в  полон  взяли,  а  домишка  наши  и  хлебы,  молоченой  и  не  молоченой,  и  скот
и  платье  и  сино  в  зародах*  и  всякой  судовой  запас  сожгли  безо  остатку
в  домишках...  да...  храмов  сожгли  шесть»,  и  что  они  не  имеют  возможности
восстановить  хозяйство,  так  как  «иноземцы  и  учителные  люди»  их  «с  караулу
соимя  водят  на  поле  на  ученье  беспрестанно  по  вся  дни,  а  жалованья  и  корму
нет».  Просят  освободить  от  службы  и  от  караула  Олонца  города  «для  ради
дворового  строенья».
 Обращает  на  себя  внимание  тот  факт,  что  главной  задачей  воевод  все  же
оставалось  обеспечение  службы  «пашенных  солдат»,  только  что  учрежденной
в  Заонежских  погостах  по  остроумному  решению  государственной  администра¬
ции  создать  фактически  постоянную  армию,  которая  бы  не  только  границу
охраняла,  но  и  сама  бы  себя  кормила  и  плюс  ко  всему  была  бы  привычна
к  суровым  климатическим  условиям  этого  северного  края,  о  возможных  спосо¬
бах  передвижения  в  котором  воеводы  пишут  весьма  выразительно:  «Дороги  во
все  погосты  с  Олонца  рекою  Олонцом  до  Ладожского  озера  20  верст,
Ладожским  озером  до  устья  реки  Свири  70  верст,  рекою  Свирью  до  Онега
озера  180  верст.  А  Онегом  озером  на  обе  стороны  по  погостам  судовой  ход
и  сухим  путем  дороги  во  все  погосты  есть  же,  пешие  и  конные,  с  нужею,  зашли
мхи  и  озера,  и  перевозы  через  озера  многия,  а  тележных  дорог  нет»59.
 Стараясь  выполнить  обе  эти  задачи,  воеводы  во  исполнение  принципа  «штобы
в  городе  не  пусто  было»  вынуждены  предложить  вчерашним  крестьянам,
а  ныне,  с  момента  внесения  их  имен  в  специальные  списки,  посадским  людям
селиться  в  городе  по  2  и  по  3  человека  в  одном  дворе.  И  уже  к  началу  первой
зимы  в  городе  стояло  10  дворов.

К  сожалению,  пока  эти  первоначальные  списки  посадских  лю¬
дей  не  известны  науке.  Поэтому  есть  только  одна  возможность
узнать  их  —  выявить  все  имена,  упомянутые  в  различного  рода
документах:  в  челобитных,  в  записях  о  кабальных  долгах,
в  исках  и  грамотах,  а  также  в  отписках  из  избы  в  Москву
и  во  множестве  наказных  памятей  с  различными  распоряжени¬
ями  в  погосты.
 Численность  населения
 Мы  не  найдем  ничего  об  Олонце  в  примечательном  своей
детальностью,  массой  цифровых  выкладок  и  рядом  великолеп¬
ных  очерков  о  различных  сторонах  земского  самоуправления
в  Поморье  XVII  века,  в  том  числе  и  о  северно-русских  городах,
труде  известного  отечественного  историка  М.  М.  Богословско¬
го,  кроме  указания  в  одном  из  Приложений  общего  количества
дворов  в  нем  (155)  на  самое  начало  1650-х  гг.60  (рис.  8.6).
 Эту  же  цифру  приводит  признанный  авторитет  в  вопросах
изучения  численности  населения  в  России  XVI—XVII  столетий
Я.  Е.  Водарский  в  одной  из  таблиц,  приложенных  к  статье,  спе¬
циально  посвященной  количественным  характеристикам  и  раз¬
мещению  посадского  населения  во  второй  половине  XVII  века61.
 Таким  образом,  первой  официально  известной  информацией
о  числе  жителей  Олонца  вскоре  после  его  возведения  становит¬
ся  известие  о  155  дворах.  Их  мы  и  будем  считать  начальной
точкой  отсчета  в  попытке  проследить  динамику  численности
населения  самого  древнего  из  городов  Восточной  Карелии.
 Следует  иметь  в  виду,  что  специального  учета  посадского
населения  в  XVII  веке  не  проводилось.  Жители  городов  регис¬
трировались  в  ходе  общих  переписей.  Для  Олонца,  возникшего
после  того,  как  переписные  книги  1646  г.  были  уже  составле¬
ны,  первой  поименной  регистрацией  явилась  перепись  1678  г.
 К  несчастью,  начало  документа  утрачено  вместе  с  описанием
города.  Известно  лишь  общее  количество  дворов  —  из  записи
в  итоговой  части  переписной  книги,  которую  составили
и  скрепили  подписями  стольник  Иван  Аничков  и  подьячий  Иван
Венюков.  Она  гласит,  что  «после  писцовых  книг  [имеются  в  виду
использованные  ими  в  качестве  приправочных  книги  1628—
1631  гг.  —  И.  Ч.]  взято  из  пахотных  крестьян  в  посад...  из
Заонежских  погостов  490  дворов  [крестьянских]...  25  дворов
бобыльских,  5  дворов  вдовьих...»62.  Здесь  же  указано
количество  жителей  в  них  по  категориям:  «люди»  (дворохозяева
и  главы  семей),  их  братья,  племянники,  подсоседники  и  захре¬
бетники,  «которые  в  работу  поспели»,  то  есть  достигли
15-летнего  возраста,  и  «недоросли».  Отметим  попутно,  что
даже  параметры  фиксации  посадского  населения  в  кадаст¬
ровом  документе  еще  и  через  тридцать  лет  суще¬
ствования  города  —  те  же,  что  и  для  сельской  *  Зарод  (зород)
ОКруЬг 	продолговатой
 700
 1650  1678  1700  1707  1758
 Рис.  8.6.
 Количество
посадских  дворов
города  Олонца
в  XVII—XVIII  веках
 (источники:
 Приложение,  №  17,  30;
Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,
ф.  183,  д.  940)
 —  большой  стог,  скирда
кладки.

Нашими  подсчетами  выяснено,  что  в  конце  1670-х  гг.  в  520  дворах  олонецких
посадских  людей  проживало  1938  человек  мужского  пола63.  Удвоив  эту  цифру,
мы  получаем  приблизительное  количество  всего  их  населения  —  около
3880  человек,  из  них  44  %  приходится  на  детей  (до  14  лет  включительно).
Конечно,  в  самом  городе  должны  были  существовать  и  дворы  представителей
воеводской  администрации,  церковных  причетников,  стрельцов  олонецкого
гарнизона,  ремесленников  и  пушкарей,  но  о  их  точном  количестве  из-за  утраты
части  документа  мы  ничего  сказать  не  можем.
 К  концу  XVII  века,  согласно  ведомостям  и  перечневым  сказкам  олонецких
земских  бурмистров*  Фотея  Найкова  «с  товарищи»,  количество  дворов,  принад¬
лежавших  посадским  людям  в  городе  Олонце  и  уезде  увеличилось  до  591,
кроме  того,  в  слободках  вокруг  города  числилось  24  бобыльских  и  вдовьих
двора,  всего  615  дворов64.
 В  окружавших  город  17  Заонежских  погостах  в  ходе  переписи  1646  г.  был
зафиксирован  7201  двор  (в  том  числе  дворы  крестьянские,  бобыльские,  вдовьи,
обельные  и  церковного  причта)65,  а  в  1678  г.  —  11589  дворов66.  В  7  Лопских
погостах,  также  входивших  в  зону  деятельности  олонецкого  воеводы,  той  же
переписью  оказалось  учтено  1349  дворов.
 Таким  образом,  доля  городского**  населения  в  Олонецком  крае  в  середине  XVII
века  составляла  приблизительно  2  %  и  к  концу  70-х  гг.  увеличилась  до  4  %,  что
не  так  уж  мало  в  сравнении  с  ранее  упомянутым  общероссийским  уровнем***.
 Первое  описание  посада,  дошедшее  до  наших  дней,  относится  к  началу  XVIII
века.  Оно  заверено  Герасимом  Корсаковым  и  столь  детально,  что  кажется
возможным  составить  топографический  план  города.  Как  сообщается  в  преам¬
буле,  бурмистр  Фотей  Найков  составил  по  «скаскам»  десяцких4*  и  передал  ему
за  своей  подписью  перечни  Олонецких  посадов,  в  которых  «дворы...  и  огороды
и  что  под  теми  дворами  и  огородами  мерою  по-саженно  и  по  чему  с  тех  дворов
и  огородов  збираетца  податей...  и  что  в  тех  дворех  жителей...»
 В  это  время  в  самом  городе  стояли  дворы  коменданта  и  вице-коменданта,
проживали  довольно  многочисленные  церковные  причетники,  пушкари,  стрель¬
цы,  их  начальные  люди,  посадские  бобыли  и  чиновники  с  семьями,  здесь  же
находились  подворья  Александро-Свирского,  Сяндебского  и  Ондрусова  Деви¬
чья  монастырей,  а  также  двор  новгородского  митрополита.  В  241  дворе  мы
насчитали  374  жителя  мужского  пола,  в  целом  в  них  в  1707  г.  проживало  не
менее  1000  человек.  Кроме  того,  в  близлежащих,  а  подчас  и  в  достаточно
отдаленных  от  Олонца  деревнях  жили  посадские  люди  (рис.  8.7).
 Очевидно,  что  посадское  население  росло  особенно  быстро  в  первые  три  деся¬
тилетия  существования  города.  Приведенные  выше  свидетельства  документов
показывают,  с  какими  трудностями  столкнулось  правительство  и  сколько
настойчивости  должно  было  проявить,  чтобы  население  города  увеличивалось.
 По  сведениям  за  1758  г.,  то  есть  через  сто  лет  после  возникновения  города
Олонца,  в  нем  349  дворов.  Весь  город  разделен  на  четыре  церковных  прихода,
центрами  которых  являлись  храмы  Живоначальной  Троицы,  Николая
Чудотворца,  Казанской  Пречистой  Богородицы  и  Архангела  Михаила
в  Солдатской  слободе.  В  городских  церквах  служили  8  протопопов  и  священни¬
ков,  4  дьякона  и  12  дьячков  и  пономарей.  У  каждого  из  них,  конечно  же,
был  собственный  дом  с  двором,  огородом  и  какими-то  хозяйственными
постройками.  Городской  гарнизон  в  это  время  уже  не  так  велик,  как  некогда

полк  стрельцов,  насчитывавший  до  нескольких  сот  служивых  4000
людей.  Теперь  в  подчинении  у  7  обер-офицеров  находятся
только  44  унтер-офицера  и  солдата.  Незначителен  и  отряд
городских  чиновников:  2  регистратора,  7  канцеляристов,  4
подканцеляриста,  8  копиистов  и  пищиков.  216  дворов  к  этому
времени  уже  были  полноценными  посадскими,  в  159  дворах
продолжали  жить  те,  кто  по  социальному  положению  все  еще
относились  к  крестьянам  и  бобылям.  Всего  в  городе  проживало
1768  человек,  поровну  мужчин  и  женщин.  Город,  по-видимому,
производил  впечатление  юного,  потому  что  почти  половину  его
жителей  (45  %)  составляли  дети.
 О  занятиях  посадских  людей
 в  самые  первые  десятилетия  существования  города  —  наименее
известный  период  его  жизни  —  мы  можем  судить  лишь  по
отрывочным  данным  челобитных,  дошедших  до  нашего
времени  в  составе  фонда  Олонецкой  воеводской  избы.
 Челобитные  чаще  всего  представляют  собой  жалобы  жителей
города  и  крестьян  уезда  друг  на  друга,  так  как  в  случаях  невы¬
полнения  разного  рода  обязательств  в  торговых  сделках,  пору¬
чительствах,  при  невыплате  в  срок  долгов,  они
обращались  к  суду  олонецкого  воеводы. 	*  Бурмистр  —  то  же,  что  бургомистр,
 Рис.  8.7.
 Население  Олонца
до  середины  XVIII
века  (источники:
Приложение,  №  17,  30;
Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,
ф.  183,  д.  940)
 Многие  из  посадских  активно  занимались  тор¬
говлей.  Из  жалобы  Олешки  Тимофеева,  кото¬
рый  в  начале  1650-х  гг.  не  сумел  миром  уладить
дело  со  своим  посредником  в  Шунгском  погосте,
узнаем  и  чем  они  торговали.  Он  оставил
у  одного  из  жителей  Кузнаволока  товар  для
продажи.  Крестьянин  Симан  Степанов  товар
продал,  а  деньги  вернул  не  сполна.  Что  же  было
продано?  —  7  мер5*  лука,  7  мер  яблок,  4  пуда6*
чеснока,  5  кувшинов  (цена  каждого  грош7*)
и  еще  5  кувшинов  менее  дорогих  —  копеечных.
Все  это  стоило  12  рублей.
 Живший  тогда  же  на  Олонце  Андрюшка
Григорьев  торговал  сукном,  полотном  и  салом.
Мы  узнаем  об  этом  из  его  иска  к  крестьянам
Кижского  погоста,  которые  задерживают  воз¬
вращение  ему  денег  по  записи  за  купленные
у  него  товары.
 Чуть  более  поздний  их  современник  староста
олонецких  посадских  людей  Алешка  Омельянов
в  начале  1660  г.  докладывал,  что  из-за  само¬
управства  монахов  новгородского  Вяжицкого
монастыря,  имевшего  большую  вотчину  в  одном
из  Заонежских  погостов  —  Толвуйском,  торго¬
вые  люди  перестали  привозить  на  хранение  соль
в  амбары  Повенецкого  рядка.  В  этом  сообщении
 член  городского  самоуправления,  ведав¬
ший  земскими  делами.
 **  Употребляем  этот  термин  в  смысловом
значении  XVII  века.
 ***  Что  касается  Русского  Севера  в  целом,
то  М.  М.  Богословский  в  обоснование  те¬
зиса  о  том,  что  посады  составляли  ни¬
чтожные  величины  среди  деревенской
массы  поморского  населения,  приводит
данные  о  количестве  дворов  в  городах
относительно  общего  их  числа  в  север¬
ных  уездах  —  от  1,7  %  в  Турчасове  и  Ча-
ронде  до  11,5  %  в  Соликамске  и  Каргопо¬
ле  по  данным  1646  г.  и  от  1,6  %  в  Кевро-
ле  до  17  %  на  Вятке  по  данным  1678  г.
 4*  Десяцкий  —  то  же,  что  десятник,  ли¬
цо,  в  ведении  которого  находится  10  че¬
ловек  или  10  хозяйств.
 5*  Мера  —  русская  народная  единица  ем¬
кости  сыпучих  продуктов,  а  также  сосуд
для  измерения  их.  Мерой  в  XVII  веке  яв¬
лялся  четверик,  или  восьмая  доля  чет¬
верти.  Но  объем  его  был  разным  в  раз¬
ных  местностях,  как  разного  веса  могла
быть  четверть  —  4,  6  и  даже  8  пудов
ржи  (Каменцева  Е.  И.,  Устюгов  Н.  В.
Русская  метрология.  М.,  1975).
 6*  Пуд  —  русская  мера  веса,  равная  16,3
килограмма.
 7*  Грош  —  старинная  медная  монета
в  2  копейки.

169
 166
 для  нас  самое  интересное  и  важное  —  объем  оборота  соли  через  Повенец.
Староста  называет  цифру  в  10464  пуда,  которых  недостает  в  амбарах  по
сравнению  с  прошлым  годом.  Это  весьма  внушительный  объем  соли*.  Одних
только  пошлин  с  ее  продажи  довелось  бы  взять  больше  200  рублей.  Конечно
же,  в  этой  торговле  принимали  участие  и  олончане.
 Обычные  обороты  были  неизмеримо  меньшими:  12  рублей,  4  рубля,  6
рублей  —  в  основном  таковы  оценки  понесенного  в  тех  или  иных  ситуациях
ущерба.  Поэтому  обращает  на  себя  внимание  размах  торговых  операций  Исака
Федорова  сына  Глухих,  с  которого  в  начале  1660-х  гг.  взыскивает  деньги  за
поставленные  ему  цренные  полицы**  староста  Шунгского  погоста  Фефил
Иванов  —  215  рублей.
 Олонецкие  посадские  люди  занимались  не  только  торговлей.  В  середине
1660-х  гг.  было  широко  известно  имя  Максима  Антипова  —  лекаря.  Сегодня  мы
знаем  о  нем  потому,  что  даже  за  избавление  от  хворей  его  клиенты  не  всегда
с  ним  расплачивались,  как  было  условлено  «по  зговору».  И  тогда  ему  тоже
приходилось  взыскивать  с  них  свою  коробью  жита  в  олонецкую  меру.
 Были  среди  олончан  и  иконники,  и  серебряники,  и  сапожники,  и  извозчики,
и  скупщики,  и  ростовщики.  Некоторые  из  них  были  настолько  богаты,  что
могли  подрядиться  поставить  хлеб  в  счет  налога  в  государевы  житницы  за
целый  погост,  как,  например,  стрелец  Павел  Гурьев,  обязавшийся  внести  рожь
и  овес  в  казну  за  1670  г.  за  старосту  и  крестьян  всего  Выгозерского  погоста.
Из  посадских  же  находились  охотники  на  аренду  кабаков,  монополия  на  кото¬
рые  всегда  тщательно  охранялась  государством.  В  следующем  1671  г.  ситуация
повторилась.  Только  теперь  в  роли  подрядчика  посадский  Герасим  Иванов  сын
Лавров.  Так  что  нередко  целые  погосты  оказывались  в  долгу  у  посадских  людей
и  в  течение  не  одного  года  не  могли,  бывало,  расплатиться.  Иногда  все
заканчивалось  многолетними  тяжбами,  как  в  случае  с  Андреем  Ивановым  сыном
Чусовым,  судебное  дело  которого  с  крестьянами  Кижского  погоста  тянулось  не
одно  десятилетие  и  получило  разрешение  уже  при  его  потомках.
 Немало  обязанностей  возлагало  на  посадских  людей  и  правительство.  Так,
именно  они  ездили  по  приказу  воеводы  в  отдаленные  погосты  со  всякими
поручениями  и  распоряжениями,  для  проведения  всевозможных  расследований
по  спорным  делам.  Им  было  вменено  в  обязанность  регулярно  участвовать  во
взыскании  недоимок  с  крестьян,  не  сдавших  вовремя  податной  хлеб  в  государе¬
вы  житницы***.  В  датированном  концом  1660-х  гг.  документе  находим  целый
перечень  их  «посацких  служб».  Это  —  две  таможни,  девять  кружечных  дворов
(кабаков),  приемка  у  крестьян  и  раздача  стрельцам  хлебных  запасов,  служба  при
оружейной  казне,  в  городовых  приворотниках4*,  в  тюрьме,  в  сторожах.  Пере¬
числяя  все  свои  обязанности,  они  горько  сетуют:  «Дворишка  у  городу  у  нас
сирот  твоих  построены,  а  питаемся...  от  деревенских  участков  пашнишком»;
объясняют,  что  торговлей  им  не  прокормиться,  так  как  Олонец  —  «город
украинной,  а  место  порубежное»;  напоминают,  что  их  совсем  немного  —
«только  полтораста  дворов»,  и,  намеренно  утрируя  ситуацию  —  «и  ис  тех  многие
обнищали  и  скитаютца  меж  дворы»,  настаивают  на  том,  чтобы  за  ними  осталось
право  владеть  наряду  с  городским  имуществом  еще  и  их  старинными
деревенскими  усадьбами  и  угодьями.  И  они  добились-таки  своего.
 Любопытной  чертой  этого  северного  города  было  в  целом  незначительное
количество  собственно  горожан,  и  ситуация  еще  долго  останется  похожей  на

выше  нами  обозначенную  и  будет  выглядеть  весьма  необычной.
Как  будет  с  неодобрением  констатировано  в  указе  Екатерины
Великой  от  2  марта  1782  г.:  «В  самом  городе  Олонце  живут
крестьяне,  а  по  уезду  рассеяны  купцы  и  мещане,  кои  там  имеют
свои  домы,  земли  и  сенные  покосы,  отчего  и  происходит  то  не¬
устройство,  что  они  никакой  тягости  не  несут,  а  живут,  как
помещики...»67
 Мы  располагаем  данными  за  1788  г.,  которые  в  силу  очень
малой  отдаленности  во  времени  могут  служить  убедительным
подтверждением  заключения  екатерининских  чиновников.  В
335  домах,  стоявших  тогда  в  Олонце,  проживало  немногим
более  двух  тысяч  человек  мужского  пола:  293  из  них
официально  числились  крестьянами,  459  —  купцами  и  1289  —
именовались  мещанами68  (рис.8.8).
 13  купцы
□  крестьяне
Q  мещане
 Рис.  8.8.
 160
 140
 120
 ЮО
 Население  Олонца
в  конце  XVIII  века
(источник:  Пашков  А.  М.
Гербы  и  флаги  Карелии.
Петрозаводск,  1994.
 С.  115)
 Рис.  8.9.
 Дворы  олонецких
посадских  людей
в  городе  и  уезде
в  начале  XVIII  века
(источник:  Приложение,
№30)
 Итак,  большинство  посадских  людей  еще
и  в  конце  XVIII  столетия  продолжали  жить  как
бы  на  два  дома.  Они  держали  дворы  в  Олонце,
в  которые  наведывались  на  более  или  менее
продолжительный  срок,  какие-то  их  родичи  мог¬
ли  проживать  здесь  постоянно.  Но  основная
часть  семьи  продолжала  жить  и  хозяйствовать
в  родовых  деревнях.  И  хотя  правительство
стремилось  всячески  приблизить  их  к  городу
и  поначалу  разрешило  владеть  деревенскими
участками  только  тем,  кто  жил  от  Олонца  в  5
верстах,  затем  оно  опять  было  вынуждено
расширить  это  разрешение  до  расстояния  в  10
и  12  верст5*.  В  действительности  посадских
людей  можно  было  встретить  среди  жителей  не
только  близлежавшего  Олонецкого  погоста,
где,  как  свидетельствует  описание  1707  г.,
перечисляя  дворы  посадских  людей  по  третям,
их  проживало  больше  всего  (рис.  8.9).  Совсем  не
 *  Цена  соли  тогда  была  около  4  алтын  за  пуд.
 **  Цренные  полицы  —  железные  листы,
шедшие  на  изготовление  дренов  —  пло¬
ских  ящиков  для  выварки  соли.
 ***  Житница  —  амбар,  помещение  для
хлеба  (зерна).
 4*  Приворотник  —  то  же,  что  приврат¬
ник,  воротник  —  сторож  у  городских  ворот.
 5*  Верста  —  путевая  мера,  принятая
в  Московском  государстве.  В  XVII  веке
в  русской  путевой  версте  считалось  500
сажен  (в  китайской  —  360  сажен),  в  ме¬
жевой  —  1000  сажен.  В  переводе  на  со¬
временные  меры  длины:  казенная  са¬
жень  =  216  см  (бытовали  еще  мерная  =
176  см,  косая  =  248  см  и  простая
или  прямая  сажень  =152  см);  верста  =
соответственно  1,080  или  2,160  км.
О  какой  именно  версте  в  данном  случае
идет  речь  —  неясно,  в  XVII  веке  пользо¬
вались  и  той  и  другой,  в  том  числе  и  для
измерения  расстояния.

191
 190
 редкость  были  и  остались  на  многие  десятилетия  посадские  люди  в  Кижском,
Толвуйском,  даже  в  наиболее  отдаленных  Пудожском  и  Вытегорском  погостах.
Они  жили  и  хозяйствовали  на  своих  деревенских  участках,  а  службами  и  тяглом
были  причислены  к  Олонцу.  И  в  этом  —  наиболее  своеобразная  черта  самого
первого  города,  возникшего  на  территории  Восточной  Карелии.
 1 	Томмила  П.  Город  и  населенный  пункт  —  как  их  можно  определить  //  Город,  деревня
и  детерминация  культуры  в  Северо-Восточной  Европе  (XIV—XX  вв.):  Материалы  VII  совет¬
ско-финского  семинара  по  сравнительной  социально-экономической  истории.  Таллин,
1989.  С.  9.
 2 	Рожков  Н.  А.  Город  и  деревня  в  русской  истории.  М.,  1920;  Хорошкевич  А.  Л.  Русский
город  XI—XVIII  вв.  в  современной  буржуазной  науке  //  Критика  буржуазных  концепций
истории  России  периода  феодализма.  М.,  1962.
 3 	Кулиилер  И.  М.  Из  истории  промышленного  труда  в  Московском  государстве  16—17  ст.
//Труд  в  России.  Т.  2.  Л.,  1924.  С.  73—92.
 4 	Я.  Е.  Водарский  систематизировал  и  обобщил  все  высказанные  в  отечественной  историо¬
графии  мнения  относительно  того,  какое  поселение  следует  считать  городом.  См.:  Горо¬
да  и  городское  население  России  в  XVII  веке  //  Вопросы  истории  хозяйства  и  населения
России  XVII  в.:  Очерки  по  исторической  географии  XVII  в.  М.,  1974.  С.  89—99.  Соглаша¬
ясь  с  Я.  Е.  Водарским  в  том,  что  термин  «город»  в  источниках  XV—XVII  веков  и  в  совре¬
менном  нам  мире  несет  в  себе  далеко  не  одну  и  ту  же  смысловую  нагрузку,  все  же  будем
употреблять  именно  его  в  отношении  древнего  Олонца.  К  вопросу  о  критериях  мы  обра¬
тимся  в  дальнейшем,  там,  где  речь  пойдет  о  сложившейся  общности  олонецких  посадских
людей.
 5 	Очерки  русской  культуры  XVII  века:  Часть  первая.  М.,  1979.  С.  165.
 6 	См.:  Мюллер  Р.  Б.  Карелия  в  XVII  веке  //  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середи¬
ны  XVIII  века:  Макет.  Петрозаводск,  1952.  С.  235,  236;  Старостина  Т.  В.  Начальная  исто¬
рия  г.  Олонца  (1649  —  конец  1670-х  гг.)  //  Европейский  Север:  история  и  современность:
Тезисы  докладов  Всероссийской  научной  конференции.  Петрозаводск,  1990.  С.  12,  13.
 7 	Крадин  Н.  П.  Русское  деревянное  оборонное  зодчество.  М.,  1988.  С.  80—87.
 8 	Куспак  Н.  В.  Доклад  на  конференции  «Олонецкая  земля:  история  и  культура»,  состоявшей¬
ся  в  г.  Олонце  18  мая  1993  г.
 9 	Kochkurkina  S.  I.  Ancient  Olonets  //  Fennoscandia  Archaeologica  X  (1993).  P.  41—50.
 10 	В  «Очерках  по  истории  Карелии»  (Петрозаводск,  1957)  находим  характеристику  олонецко¬
го  посада  как  определенной  социальной  общности.
 11 	Алексеев  Ю.,  Копанев  А.,  Носов  Н.  Город  и  деревня  в  России  в  XVI  —  середине  XVII  в.  //
Город,  деревня  и  детерминация  культуры  в  Северо-Восточной  Европе  (XIV—XX  вв.):  Ма¬
териалы  VII  советско-финского  семинара  по  сравнительной  социально-экономической
истории.  Таллин,  1989.  С.  74.
 12 	Тверской  А.  М.  перечисляет  построенные  тогда  Козлов  на  лесном  Воронеже,  Танбов  на
реке  Цне,  Верхний  Ломов  и  Нижний  Ломов,  Усерд,  Яблонов,  Корочу,  Хотмыжск,  Кос¬
тенек  идр.,  из  которых  составилась  целая  цепь  связанных  между  собой  различными
укреплениями  городов.  См.:  Русское  градостроительство  до  конца  XVII  века:  Планировка
и  застройка  русских  городов.  Л.;  М.,  1953.  С.  61.
 13 	ИК,  III.  С.  35,  36  и  др.
 14 	АИСЗР,  II.  С.  246.
 15 	Там  же.
 16 	ИК,  I.  С.  198,  205  и  др.
 17 	Чумиков  А.  О  походе  шведов  к  Белому  морю  в  1590—91  гг.  //  Чтения  Общества  исто¬
рии  и  древностей  Российских  при  Московском  университете.  1894.  Кн.  3.  С.  12—16.
 18 	ИК,  I.  С.  215.

19 	Материалы  по  истории  Карелии  XII—XVI  вв.  /  Сост.  С.  С.  Гадзяцкий;
Под  ред.  В.  Г.  Геймана.  Петрозаводск,  1941.  С.  363  (далее  —  МИК).
 20 	Ардашев  Н.  Из  истории  XVII  века:  Поход  черкас  //  Журнал  Министер¬
ства  народного  просвещения.  1898.  №  6.  С.  261,  262.
 21 	Акты  Московского  государства.  Т.  I.  СПб.,  1890.  С.  83,  90,  95,  96,
106,  107.
 22 	Шаскольский  И.  П.  Шведская  интервенция  в  Карелии  в  начале  XVII  в.
Петрозаводск,  1950.  С.  112.
 23 	Чернякова  И.  А.  Землепользование  в  Обонежской  пятине:  Заонеж-
ские  погосты  //  АИСЗР,  IV.  С.  140.
 24 	Там  же.
 25 	Чернякова  И.  А.  Население  Олонецкого  края  в  XVI—XVII  вв.  (по  пис¬
цовым  и  переписным  книгам)  //  Вопросы  истории  Европейского  Севе¬
ра:  (Социально-экономические  проблемы):  Межвузовский  сборник.
Петрозаводск,  1988.  С.  115—133.
 26 	Чернякова  И.  А.,  Черняков  О.  В.  Писцовые  и  переписные  книги  XVI—
XVII  вв.  как  источник  по  истории  деревянного  зодчества  Карелии  //
Проблемы  исследования,  реставрации  и  использования  архитектурно¬
го  наследия  Русского  Севера:  Межвузовский  сборник.  Петрозаводск,
1988.  С.  55—73.
 27 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  XVI—XVII  веков.  Петроза¬
водск,  1947.  С.  105,  106.
 28 	См.:  Чернякова  И.  А.  Землепользование  в  Обонежской  пятине...
С.  142.
 29 	ОР  ГПБ,  собр.  Титова,  кн.  336,  709.
 30 	Чернякова  И.  А.  Население  Олонецкого  края...  С.  130.
 31 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  56,  57.
 32 	Там  же.  С.  58.
 33 	МИК.  С.  66.
 34 	ДАИ.  Т.  III.  №  82,  II.
 35 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  81,  82.
 36 	Там  же.  С.  83—85.
 37 	См.:  Карелия  в  XVII  веке.  С.  85—89;  Старостина  Т.  В.  Начальная  ис¬
тория  г.  Олонца...  С.  12.
 38 	Крадин  Н.  П.  Русское  деревянное  оборонное  зодчество...  С.  81.
 39 	Древний  Олонец.  Петрозаводск,  1994.  С.  46,  47.
 40 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  89.
 41 	Там  же.  С.  93.
 42 	См.:  Каменцева  £.  И.,  l/стюгов  Н.  В.  Русская  метрология.  М.,  1975.
С.  89.
 43 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  Олонец,  кн.  1а,  л.  44.
 44 	Переписная  книга  Олонецкого  Рождественского  погоста,  л.  29,  29об.
Хранится  в  отделе  редкой  книги  Национальной  библиотеки
Республики  Карелия.
 45 	ИК,  III.  С.  47.  Следующим  идет  описание  деревни  Пицыно  под  поро¬
гом,  «что  жили  земцы  Максимко  з  братьею  Есиповы»,  деревня  пуста,
а  в  ней  двор  пуст.
 46 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  л.  43об.,  44.
 47 	Описание  деревни  заканчивается  фразой:  «Да  в  той  ж  деревне  осталось
у  вытей  за  роздачею  сена  4  копны  и  то  сено  дано  в  додачю  к  деревне
Каргеевой».

48 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,  л.  72,  72об.
 49 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  Олонец,  кн.  1а,  л.  44.
 50 	Оба  значатся  не  торговыми,  а  пашенными  крестьянами.
 51 	Переписная  книга  Олонецкого  Рождественского  погоста,  л.  29,  29об.
 52 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  I,  д.  67,  л.  23.
 53 	Там  же,  карт.  II,  д.  5,  л.  20.
 54 	Там  же,  карт.  IV,  д.  83,  л.  2—3.
 55 	Там  же,  карт.  II,  д.  28,  л.  2.
 56 	Там  же,  д.  42,  л.  1—2.
 57 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  112,  113.
 58 	Там  же.  С.  122,  123.
 39  Там  же.  С.  90,  91.
 60 	Богословский  М.  М.  Земское  самоуправление  на  Русском  Севере  в  XVII  в.  Т.  1:  Областное
деление  Поморья.  Землевладение  и  общественный  строй.  Органы  самоуправления.  Изд.
императ.  о-ва  истории  и  древностей  Российских  при  Московском  университете.  М.,  1909.
Приложение  III.  С.  66.
 61 	Водарский  Я.  £.  Численность  и  размещение  посадского  населения  в  России  во  второй  по¬
ловине  XVII  в.  //  Города  феодальной  России:  Сборник  статей  памяти  Н.  В.  Устюгова.  М.,
1966.  С.  285.
 32  РГАДА,  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  II,  л.  427,  427об.
 63 	Чернякова  И.  А.  Население  Олонецкого  края...  С.  127,  табл.  4.
 64 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8578,  л.  108об.
 63  Чернякова  И.  А.  Население  Олонецкого  края...  С.  124,  табл.  3.
 66 	Привожу  уточненные  данные  по  сравнению  с  опубликованными  ранее.  См.:  Черняко¬
ва  И.  А.  Население  Олонецкого  края...  С.  130,  табл.  7.
 67 	Полное  собрание  законов  Российской  империи.  Т.  21.  СПб.,  1830.  №  15209.  С.  221—
223.
 68 	Пашков  А.  М.  Гербы  и  флаги  Карелии.  Петрозаводск,  1994.  С.  115,  116.

nntWM.ro

194
 195
 ОБЕЛЬНЫЕ  КРЕСТЬЯ]
СОЦИАЛЬНО-ДЕМО
 ЕНОМЕН  ЛОКАЛЬНОЙ
ЕСКОЙ  СИТУАЦИИ
 среде  карельского  крестьянст¬
ва  в  XVII  столетии  появляется
весьма  своеобразная  катего¬
рия  землевладельцев  —  обель¬
ные  крестьяне.  Так  назывались
люди,  освобожденные  от  всех
податей  и  повинностей  за
какие-либо  особые  заслуги  пе¬
ред  государем  и  его  близкими.
Р.  Б.  Мюллер  полагала,  что
все  обельные  крестьяне  про¬
живали  на  территории  Каре¬
лии1,  но  история  России  знает
еще  один  прецедент  подобной,
трудно  представимой  по  тем
временам  милости:  родичам
знаменитого  костромича  Ива¬
на  Сусанина  также  было  высо¬
чайше  даровано  освобождение
от  государственного  тягла2.
 В  отличие  от  последнего,  прочно  отнесенного  к  числу  национальных  героев
России,  с  чьим  подвигом  связан  особый  пласт  русской  культуры,  отразившийся
и  в  литературе,  и  в  музыке,  и  в  скульптуре,  карельские  обельные  крестьяне
известны  мало  и  скорее  по  фольклорным  источникам.
 Опубликованная  в  1858  г.  —  четырьмя  годами  ранее  знаменитой  статьи
Н.  И.  Костомарова  «Иван  Сусанин»,  в  одночасье  сделавшей  широко  известным
крестьянина  дворцовой  костромской  вотчины  Романовых,  —  обстоятельная
статья  о  заонежских  обельных  крестьянах3  не  вызвала  подобного  взрыва
патриотического  энтузиазма.  Будучи  существенно  дополненной  автором
В.  Вешняковым,  через  год  она  увидела  свет  в  качестве  «Материала  для  истории
и  статистики  государственных  крестьян  разных  наименований»  в  весьма
активно  читаемом  просвещенными  людьми  тогдашней  России  Журнале  Минис¬
терства  государственных  имуществ4,  однако  и  после  этого  оказалась
востребована  исключительно  научной  общественностью.
 Между  тем  явление  это  в  социальной  истории  Карелии,  да  и  России  в  целом,
совершенно  исключительное.  Известно  всего  несколько  случаев,  когда
крестьянам  была  пожалована  земля  в  вотчинное  владение  с  предоставлением
им  тех  же  преимуществ,  которыми  традиционно  пользовались  только  высшие
сословия  —  духовенство  и  аристократия.  Потомки  людей,  удостоенных  столь
высокой  милости  по  воле  царя  Михаила  Федоровича  Романова,  сохраняли  свои
чрезвычайные  права  и  привилегии  на  протяжении  столетий,  получая
подтвердительные  грамоты  от  каждого  следующего  государя,  вступавшего  на
Российский  престол.

Источники,  которыми  мы  располагаем,  позволяют  заглянуть
в  прошлое  этой  совершенно  особой  социальной  прослойки
в  местном  крестьянстве  не  только  с  точки  зрения  генеалогии
и  юридического  положения,  в  целом  хорошо  изученных  иссле¬
дователями  прошлых  столетий*,  но  также  составить  представ¬
ление  о  самоощущении  этих  крестьян  и  их  семей.
 Прецедент,  однако,  был  создан  еще  до  воцарения  Романовых.
Наиболее  ранняя  обельная  грамота  была  дана  Борисом  Годуно¬
вым  в  1601  г.  крестьянину  Шуйского  погоста  «лопянину»  Григо¬
рию  Меркульеву  на  владение  обжой  земли  в  деревне  Ялгубе
Шуйского  погоста.  В  документе  не  говорится,  каковы  были
услуги,  оказанные  им  царю.  Согласно  преданию,  жившему
среди  ялгубских  крестьян  еще  в  прошлом  столетии,  их  предки,
владея  какими-то  древними  тайными  знаниями  по  врачеванию,
«зализали  раны  на  ноге  Бориса»5.
 В  1609  г.  царь  Василий  Шуйский  пожаловал  вытегорскому  кре¬
стьянину  Федору  Иванову  право  на  безоброчное  владение
землей  в  деревне  Стрельниковой  у  реки  Вытегры  за  то,  что  тот
доставлял  в  Москву  отписки  белозерских  воевод  во  време¬
на  самозванцев,  пробираясь  через  земли,  занятые  польско-
литовскими  войсками.
 Правительством  Михаила  Федоровича  были  даны  обельные
грамоты  крестьянским  семьям  в  Толвуйском  и  Кижском
погостах:  в  1614  г.  —  Еремею  Глездунову  «з  детми  и  со
внучаты»  и  Поздею  Тарутину  «з  братьею»  ив  1616  г.  —  Миките
Ондрееву,  Сидору  Иванову  и  Максиму  Еремееву  «з  детми».
 Пожалование  права  на  землевладение  с  крестьянскими  дворами
в  Челмужском  погосте  получили  толвуйский  поп  Ермолай
Герасимов  с  сыном  Исаком  —  «им  и  детям  их,  и  внучатам,  в  их
род  вовеки  неподвижно».  Все  они  были  освобождены  от  пода¬
тей  в  государеву  казну  за  то,  что  «служили  и  прямили,
и  доброхотствовали  во  всем,  и...  во  всем  спомогали»  матери
будущего  царя  —  инокине  Марфе,  сосланной  в  Толвуйский
погост  «при  Борисе  Годунове,  при  его  самохотной  державе,
злокозненным  его  умыслом».
 Некоторые  из  грамот  и  их  подтверждения  опубликованы6,
другие  известны  в  изложении.  Эти  документы  сообщают  только
о  самом  факте  пожалования  земли  в  обельное,  то  есть  освобож¬
денное  от  налогообложения  владение,  ограничиваясь  лишь
самыми  общими  указаниями  на  причины  оказанной  милости.
 Редки  и  достаточно  случайны  и  свидетельства  актовых  источни¬
ков.  Однако  довольно  детальную  информацию  о  дальнейшем
развитии  событий  можно  почерпнуть  из  писцовых  и  перепис¬
ных  книг,  несмотря  на  присущий  им  лаконизм  и  абсолютную
подчиненность  в  информативном  смысле  форму¬
ляру  кадастра. 	*  В  1788  г.  были  даже  составлены  по-
 1-г 	дробные  родословия  обельных  кресть-
 В  1616-1619  гг.  в  Заонежских  погостах  Пет-  ян  которые  хранились  в  Олонецком
 ром  Воейковым  и  дьяком  Иваном  Льговским,  губернском  правлении.

197
 190
 а  в  1628—1631  гг.  Никитой  Паниным  и  подьячим  Семеном  Копыловым  были
составлены  писцовые  книги,  в  которых  попытаемся  найти  ответы  на  наши
вопросы7.  Будучи  в  монастырской  вотчине  Вяжицкого  монастыря,  писцы
зафиксировали,  что  в  деревне  Июдинской,  пожалованной  незадолго  до  этого
в  обельное  владение  крестьянам  Глездуновым,  проживали  сам  Еремей  Семенов
сын  Гл  езду  нов,  три  его  сына  —  Клементейко,  Гаврилка  и  Андрюшка,  а  также
его  внуки  —  Федотка,  Тимошка  и  Максимка.  В  этой  же  деревне  в  собственном
дворе  жил  крестьянин  Якушко  Григорьев.
 Как  было  установлено  писцовой  комиссией,  «Еремка  Глездунов  со  122  году  да
по  125  год  октября  по  1-е  число  в  той  деревне  Июдинской  крестьянином
Екушком  владел,  а  Якушко  жил  за  ним  в  закладчикех*».  Описывая  деревни
«Палкинскую  у  слободы,  а  Максова  Гора  тож»,  «Трофимовскую  Шустикова
у  слободы»,  «Ивашкинскую  в  слободе,  а  Хотеевщина  тож»  и  «Федосову  Гору  на
Выроозере»,  они  отметили,  что  этими  деревнями  и  их  угодьями  также  «владел
сверх  жаловалной  грамоты  тое  ж  николской  вотчины  обелной  крестьянин
Еремка  Глездунов  з  детми  и  со  внучаты  самоволством».  Помимо  этого,  сын
Еремея  Гаврил  ко  в  деревне  «Исаковской  в  слободе»  захватил  пустое  дворовое
место  с  причитавшейся  к  нему  третью  выти.
 Итак,  крестьяне  Гл  езду  новы,  получив  в  1614  г.  обельную  грамоту  на  деревню
«На  Толвуе  в  наволоке  Июдинскую»  с  10  четвертями  пашенной  земли**,  сразу  же
завладели  пятью  деревнями  и  частью  шестой,  в  которых,  помимо  их
собственного,  было  еще  восемь  крестьянских  и  пять  бобыльских  дворов,  с  27
четвертями  пашни  и  26  четвертями  угодий,  числившихся  как  «перелог  и  лесом
поросло».  Земли  за  ними  оказалось,  таким  образом,  более  чем  впятеро  больше,
чем  полагалось.
 Те  же  писцы  отметили,  что  в  деревне  «Савастьяновской,  Тарутина  тож»
проживали  братья  Поздейко,  Томилко  и  Степанко  Петровы  дети  Тарутины  на
обеленной  выти  земли,  что  составляло  10  четвертей  пашни.  Однако  они
владели,  помимо  своей  части,  еще  и  другой  половиной  этой  деревни  с  четырьмя
крестьянскими  дворами,  обитатели  которых  «Ефремко  Тарасьев  с  товарыщи
жили  за  Поздейком  в  закладчиках».  Кроме  того,  за  ними  «сверх  жаловалной
грамоты»  оказалось  еще  две  деревни:  «На  Толвуе  в  наволоке,  в  Кары  тож»  и  «На
Толвуе  ж  в  наволоке  Жилинская,  Грибановская  тож»  с  двумя  крестьянскими
дворами.  Всего  за  братьями  Тарутиными  обнаружилось  24  четверти  пашенной
земли  и  11  четвертей  перелога  и  лесом  поросшей  пашни,  что  в  три  с  половиной
раза  превышало  по  объему  пожалованную  им  выть.
 Поскольку  все  эти  деревни  входили  в  вотчину  Вяжицкого  монастыря,  то,  по-
видимому,  монастырские  власти  обратились  в  Москву  с  жалобой  на  «самоволь¬
ство»  обельных  крестьян.  Писцы,  ссылаясь  на  грамоту  за  приписью  дьяка
Патрекея  Насонова,  уже  полученную  из  Приказа  Большого  Дворца,
и  Глездуновым,  и  Тарутиным  «по  их  жаловалной  тарханной  грамоте  велели
жити...  и  владети  чем  их  государь  пожаловал...  пашнею  и  сенными  покосы».
 Документ  констатирует:  «Деревня  Июдинская  вся  опричь  монастырского
крестьянина  Екушка  отдана  и  обелена  Еремке  Глездунову  з  детми...  да  со
внучаты...»  Крестьянин,  живший  за  Глездуновыми  в  закладчиках,  должен  был  из
нее  «в  ту  деревню  Исаковскую,  на  тот  жеребей,  чем  владел  Гаврилко  Еремин,
перейти...»,  потому  что  «за  Еремою  ему  Екушку  в  деревне  Июдинской
в  закладчиках  жити  не  велели».

Тарутиным  писцы  также  предписали  «владети  вытью  земли  со
всеми  угодьями»  в  их  деревне,  относительно  же  другой  ее
половины  было  четко  сформулировано:  «ту  полдеревни  Савас-
тьяновские  Тарутины  и  со  крестьяны  отказали  в  Вяжицкий
монастырь  по-прежнему...»,  а  Поздея  Тарутина  и  его  братьев
«крестьяном  слушати  не  велели».
 Однако  через  четыре  года  в  итоговом  документе
следующего  описания  —  дозора  Мины  Лыкова
и  подьячего  Якова  Гневашева  1620  г.8  за
Еремеем  Глездуновым  с  сыновьями  вновь
отмечены  те  же  шесть  деревень,  а  в  них
тринадцать  дворов  крестьянских  и  три  двора
бобыльских.  Старший  сын  обельного  крестьяни¬
на  Гаврилко  продолжает  жить  в  деревне
Исаковской  на  Толвуе.  Теперь  в  ней  значится  не
только  его  двор,  но  дворы  еще  трех  крестьян,
однако  мы  не  находим  среди  них  Якушку
Григорьева.  Несмотря  на  строгое  предписание
писцов,  требования  монастырских  властей,  он
остался  на  своем  прежнем  месте  —  в  обельной
деревне  Июдинской.  Дозорщики  никак  не
определяют  степень  зависимости  обитателей
крестьянских  дворов  от  обельных  владельцев,
но  фиксируя  общее  количество  пашенных
угодий  за  ними  —  «и  обоего  пашни  паханые
и  перелогом,  и  лесом  поросло  10  четвертей»
и  соглашаясь  с  предъявленными  основаниями  на
владение  ими  этими  деревнями  —  «а  даны  ему
Еремке  Глездунову  з  детми  и  со  внучаты
и  с  племянники  те  обельные  деревни  по
государеве  жалованной  по  обельной  грамоте...
из  Никольские  вотчины  Вяжицкого  монастыря»,
они  все  же  отмечают:  «А  по  приправочным  кни¬
гам  Ондрея  Плещеева  в  тех  деревнях  64  чети,
а  прибыло...  сверх...  грамоты...  в  тех  деревнях
54  чети».
 *  Закладчик  —  посадский  человек,  или
черносошный  крестьянин,  тяглец,  кото¬
рый  для  избавления  от  государственных
налогов  переходил  на  службу  к  феодалу
(под  залог  ссуды  и  др.)  и  терял  при  этом
личную  свободу.  Согласно  Уложению
1649  г.  подобная  практика  должна  была
строго  пресекаться:  «...а  будет  они
впередь  учнут  за  кого  закладывался
и  называтися  чьими  крестьяны  или  люд-
ми  и  им  за  то  чинити  жестокое  наказа¬
нье,  бить  их  кнутом  по  торгом  и  ссылать
их  в  Сибирь  на  житье  на  Лену.  Да  и  тем
людем,  которые  их  учнут  впередь  за
себя  принимать  в  закладчики,  по  тому
же  быти  от  государя  в  великой  опале,
и  земли,  где  за  ними  те  закладчики
впередь  учнут  жити,  имать  на  государя»
(Соборное  Уложение  1649  года:  Текст.
Комментарии  /  Подгот.  текста  Л.  И.  Иви¬
ной;  Рук.  авт.  кол.  А.  Г.  Маньков.  Л.,
1987.  С.  100).
 **  Казенная  десятина  XVII  века  в  2400
саженей  равнялась  11197.44  квадрат¬
ного  метра.  Поскольку  четверть  состав¬
ляла  половину  десятины,  то  ее  площадь
была  наполовину  меньше.  Несложные
подсчеты  показывают,  что  в  переводе
на  метрическую  систему  за  Глездуновы-
ми  и  за  Тарутиными  согласно  жалован¬
ным  грамотам  было  закреплено  по  5.5
гектара  земли.

199
 196
 Обельные  крестьяне  Тарутины  в  1620  г.  также  продолжают  владеть  помимо
деревни  Савастьяновской  Тарутина,  в  которой  живут  сами,  еще  двумя  деревня¬
ми  с  четырьмя  крестьянскими  дворами.  Одну  из  них  —  «На  Толвуе  в  наволоке,
а  Кара  тож»  они  теперь  пашут  наездом,  так  как  живший  в  ней  крестьянин
Иванко  Игнатьев,  «обнищав  сшол  в  государеву  деревню  на  Кузаранду».  Те  же
дозорщики  констатируют,  что  «даны  им  те  обельные  деревни...  по  государевой
жалованной  по  обельной  грамоте  из  Никольские  вотчины  Вяжитцкого
монастыря  10  чети  пашни».
 Нетрудно  догадаться:  Глездуновы  и  Тарутины  пытались  сохранить  за  собой
право  на  владение  окрестными  деревнями  и  их  обитателями,  преуменьшив
в  своих  «скасках»  дозорщикам  количество  земли  в  них  до  пожалованных  10
четвертей.
 Однако  уже  в  ходе  следующего  писцового  описания  1628—1631  гг.  за  ними
лишь  полторы  деревни  —  «В  наволоке  Юдинская»  (к  ней  припущена  в  пашню
пустошь  «Юдинская  же»),  в  которой  в  двух  дворах  обельные  крестьяне  Глезду¬
новы  и  еще  один  бобыльский  двор,  и  полдеревни  «Савастьяновской,  Тарутина
тож»  с  тремя  дворами  —  в  них  обельные  крестьяне  Тарутины.  Теперь  они  ока¬
зались  стеснены  властями  Вяжицкого  монастыря.  «Обоего  обеленые  земли
в  полуторых  деревнях  10  чети,  в  живущем  выть,  а  больши  того  у  них  пашни
и  перелогу  нет,  и  отхожих  полянок  крестьяне  за  собою  не  сказали»,  —
записывает  писец  Никита  Панин,  считая  нужным  все  же  отметить:  «а  в  припра¬
вочных  книгах  в  тех  в  полуторы  деревнях  обеленые  земли  написано  20  чети,
в  живущем  2  выти».
 Благодаря  его  же  ремарке  мы  можем  с  большой  долей  уверенности  предпо¬
лагать,  когда  произошло  решительное  столкновение  интересов  обельных
землевладельцев  и  монастырских  властей.
 В  7135  г.  (1626/27)  представитель  центральной  администрации,  присланный,
по-видимому,  из  Москвы  по  настоятельным  просьбам  монастырских  старцев,
Иван  Напольский  произвел  здесь  размежевание  земель.  Согласно  составлен¬
ным  им  отказным  книгам,  вместо  некогда  взятых  из  вотчины  Вяжицкого
монастыря  и  обеленных  семьям  Глездуновых  и  Тарутиных  двух  вытей  земли
теперь  игумену  Варлааму  «з  братьею»  «отделено...  в  государеве  Никольском
в  Шунгском  погосте  из  деревень,  что  было  у  Тифина  монастыря  за  отделом
осталось  в  Хоймогубской  волостке  на  Путкоозере»  деревня  Кярзина  с  шестью
крестьянскими  и  двумя  бобыльскими  дворами,  с  10  четвертями  пашни  паханой,
«да  в  полянах  5  чети,  да  наезжие  пашни  на  Мурдеве  их  ободные  земли...
 12.5 	[чети],  да  в  той  же  деревне  в  пример  дано  ис  пустоши  Исаковской  смежно
в  дву  полцах  пашни  5  чети».  Таким  образом,  монастырь  восполнил  свою
«старинную  вотчину»  и  получил  даже  большее  количество  земли,  чем  было
ранее  у  него  взято,  чтобы  вознаградить  местные  крестьянские  семьи,  верой
и  правдой  служившие  матери  будущего  русского  царя  Михаила  Федоровича
в  трудные  для  нее  и  ее  семьи  времена  опалы  и  ссылки.
 Еще  большие  привилегии  были  пожалованы  жившим  в  расположенном  на
другой  стороне  Онежского  озера  Челмужском  погосте  потомкам  местного  при¬
ходского  священника  Ермолая  Герасимова.  Весной  1614  г.  Исак  Ермолаев,  его
сын,  был  освобожден  от  всех  платежей,  как  денежных,  так  и  хлебных,  в  госу¬
дарственную  казну,  исключен  из  мирских  списков  очередности  по  поддержанию
ямской  гоньбы,  весьма  обременительной  для  населения.  Более  того,  ни  под

каким  видом  никто  из  государевых  гонцов,  либо  новгородских
чиновников  не  имел  отныне  права  въезжать  в  его  владения.
Всего  Исаку  с  детьми  было  отделено  100  четвертей  земли
с  пятью  деревнями,  в  которых  стояло  тринадцать  крестьянских
и  два  бобыльских  двора  и  проживало  не  менее  сорока  человек
крестьян  обоего  пола.  Кроме  того,  во  вновь  пожалованной
вотчине  числилось  еще  одиннадцать  пустошей.
 В  конце  1620-х  гг.  потомки  Ермолая  Герасимова  получили  под¬
твердительную  грамоту  с  подробнейшим  обозначением  размеже¬
вания  пашенных  земель  и  рыбных  ловель,  принадлежавших  им,
чел  мужским  вотчинникам  и  Хутынскому  монастырю  (рис.  9.1).
 Внуки  попа  Ермолая  Петр  и  Федор  Исаковы  дети  Ключаревы
также,  по-видимому,  попытались  расширить  свои  владения.
Во  всяком  случае,  известно,  что  в  ответ  на  их  челобитье
 «...А  межа  той  вотчинной
земле  учинена  от  погос¬
та,  где  стоит  церковь,
улицею  подле  бобыль¬
ских  Хутынских  дворов
через  наволок  прямо  к
Йемене  реке  —  направо
земля  Исака  Ермолаева,
а  налеве  дворы  и  земля
Хутыня  монастыря.  А
Неменою  рекою  вверх  до
ручья,  что  меж  деревни
Шахновские  и  меж  пус¬
тоши  Бродницыны,  а  от
реки  ручьем  до  болота,  а
от  болота  прямо  к  смоля¬
ным  ямам  на  верховье
речки  Курженицы  на  за¬
кол,  а  от  закола  на  речку
на  Шойдану  на  закол  же,
что  на  порожке,  а  от  то-
во  заколу  на  Рам-мох,  а
от  Рам-моха  на  Чахозе-
ро,  а  от  Чахозера  прямо
к  Маселге  на  ключ  —  на-
праве  земля  и  лес  вот¬
чинных  деревень  и  пус¬
тошей,  что  отделено
Исаку,  а  налеве  земля  и
лес  отписных  земель,  что
отписаны  на  государя.  А
от  Маселги  на  Черные
ламбины,  да  с  Черных
ламбин  по  правую  сторо¬
ну  Сягиозера  на  Пажин-
скую  Верхотину,  да  с  Па-
женские  Верхотины  на
Кочкамозеро,  по  левую
сторону  Качкамозера,  да
на  Тамбикозеро  на  Верх¬
ней  островок,  где  стоит
большая  ель  з  залозою,  а
от  Маселги  от  ключа  —
вотчинная  земля  Исака
Ермолаева  по  правой
стороне,  а  по  левой  сто¬
роне  земля  Водлозерско-
го  погосту.  А  от  того  ос¬
тровка  через  Тайбалуш-
ки  в  [Кив]ниозеро,  а  от
Кивниозера  ручьем  вниз
на  Койручей  в  верховье,
а  от  Койручья  на  Кресто¬
вую  сосну  да  на  Мандей
селгу,  где  овин  бывал,  да
на  Лазорев  ручей,  да  на
 Рис.  9.1.
 Фрагмент  из  писцовой
книги  1628—1631  гг.
с  описанием  межи
вотчинных  владений
Исака  Ермолаева  сына

1616  г.
 Рис.  9.2.
 Населенность  деревни
Клементьевской  Сенногуб-
ской  волости  Кижского
погоста  в  XVII  веке
(источники:  Приложение,
 №  12,  15,  22,  27;  Архив  СПб.
ФИРМ  РАН,  ф.  276,  on.  1,  д.
87)
 Условные  обозначения
 отец  с  сыновьями
и  внуком  (цифрой
обозначен  возраст
недорослей)
 дядя
 с  племянниками
 О
 р*-|  братья
 Ивашко  | 	|  Васильевы  j  |  Дружинка
 Андрюшка
 Якушко
1  Васильев
 Гришка
 Куземка  Левка
 Андрюшка
 Трофимов
 Сенка  I  I  Ильины  Петрушка
Сидорка  П 	[YoT  Г5]  |2l
 Олешка  Г~1
 1 	1  захреб.
 1678  г.
 1696  г.

с  просьбой  о  подтверждении  их  вотчинных  прав  в  1688  г.,
было  предписано:  впредь  владеть  обельной  вотчиной  по  писцо¬
вым  книгам  Никиты  Панина  —  «пятью  деревнями,  с  пустошами
и  со  всякими  угодьи,  и  крестьянскими  и  бобыльскими  на  тех
землях  19  дворами,  которые  за  ними  написаны...»,  «а  Выгозер-
скою  волосткою  19  дворами  да  14  пустошами  с  пашнями  и  со
всякими  угодья  и  с  крестьянами,  которые  написаны  в  жалован¬
ной  грамоте  126  года  им  челобитчикам  не  владеть,  для  того,
что  в  вышеписанных  писцовых  книгах  та  волостка  за  ними  не
написана,  а  написана  великих  государей  за  крестьяны»9.
 В  1696  г.  внук  Исака  Ермолаева,  к  тому  времени  уже  подьячий
Казанского  дворца,  Ганка  Ключарев  в  ответ  на  свою
челобитную  с  жалобой  на  палеостровских  старцев,  претендо¬
вавших  на  часть  некогда  пожалованных  его  прадеду  «архангель¬
скому  ключарю»  Ермолаю  угодий,  получил  предписание  владеть
лишь  половиной  из  некогда  принадлежавших  роду  Ключаревых
пустошей  и  даже  платить  за  это  владение  оброк  по  пять  рублей
с  полтиной  в  год10.
 Крестьянам  Кижского  погоста  Миките  Ондрееву,  Сидору
Иванову  и  Мороске  Еремееву  обельная  грамота  была  дана
в  125  г.  (1616/17).  Писец  Никита  Панин,  описывая  в  конце
1620-х  гг.  деревни  «Клементьевскую  на  Сенной  губе»,  «Потафь-
евскую  в  Яндомоозере»  и  пустошь  «Аридовскую  Голиковщину,
Зотикова  тож»,  отметил,  что  в  них  этим  крестьянам  обелено  две
выти  земли,  «а  владеют  по  государеве  грамоте  по  жеребьем,
а  податей  никаких  с  тое  земли  со  125  году  государю  не  платят»
и  что  в  книгах  предшествовавшего  описания  Петра  Воейкова
и  дьяка  Ивана  Льговского,  служивших  ему  «для  приправки»,  та
земля  «против  государевы  жалованной  грамоты  не  очищена
и  ис  перечня  и  с  тягла  была  не  выложена».  Никита  Панин
зафиксировал  за  ними  в  этих  деревнях  и  в  пустоши  около  30
четвертей  пашни  паханой  и  перелога  с  лесными  порослями.
 По-видимому,  в  черносошном  Кижском  погосте  крестьяне
зорче  следили  за  соблюдением  друг  другом  землевладельческих
прав  —  никаких  поползновений  обельных  и  их  потомков  на
захват  дополнительных  угодий,  ставших  возможными  на
монастырских  землях  соседнего  Толвуйского  погоста,  и,
по  всей  вероятности,  более  всего  спровоцированных  ситуацией
Смутного  времени,  источники  здесь  не  зафиксировали.  Кресть¬
янский  мир  строго  следил  за  тем,  чтобы  права  обельных
крестьян  не  были  превышены.  Отказная  книга  на  этот  погост,
составленная  в  ситуации  приписки  местных  крестьян  к  железо¬
делательным  заводам  Бутенанта  фон  Розенбуша  в  1696  г.,
сообщает,  что  обельный  крестьянин  Тимошка  Петров,  правнук
некогда  пожалованного  Василия  Сидорова,  владея  по  данной
крепости  тестя  своего  деревенским  участком  в  полмалой  трети
выти  в  другой  деревне,  должен  был  с  него  «на  железных
заводах  комиссара  Андрея  Бутенанта  работать,  верстаясь  со
крестьяны  по  земле».
 Озей-мох,  да  на  Тамицу
реку,  да  на  Ламбину,  да
на  Межную  ниву,  да  на
Ламбас-мох,  да  на  Лун-
дужму  реку,  а  Лундуж-
мою  рекою  вниз  до  Онега
озера  —  направе  земля
Исака  Ермолаева,  а  нале-
ве  земля  Спаса  Хутыня
монастыря.  А  от  Лундуж-
мы  реки  направо  подле
Онега  озера  до  наволока,
что  на  матером  берегу
против  Фижьгоры,  а  от
наволока  подле  губы  бе¬
регом  до  погоста  —  на¬
праве  земля  Исакова,  а
налеве  пришли  воды  воп-
чие.
 Да  рыбных  ловель  и  за¬
колов  в  реке  в  Челможе  и
в  Пялье,  и  в  Йемене,  и  на
Аржеме,  и  в  Талбочке
озерке,  и  на  Зайцовском
полуострове,  и  в  Чель-
можской  губе,  и  в  Онеж¬
ских  островех,  на  Орло¬
вой  лудыше,  на  Мягост-
рове,  и  на  Кислякове  но¬
су,  на  Иванкове  острову,
на  Ливе  острову,  на  Бе-
резовце,  на  Кулье,  и  на
Заецкове  ж  островех,  и
на  Онеге  по  плесом,  и  в
Пялме  реке  закольи  на
Онежском  берегу  Сухой
наволок,  а  ловят  в  тех
рыбных  ловлях  в  реках
сиги  и  всякую  мелкую  ры¬
бу  сетми  частыми,  а  в  за¬
кол  ех  лососи  и  пальи.
 А  владеть  теми  рыбными
ловли  впредь  Исаку  Ер¬
молаеву  и  Хутыня  монас¬
тыря  крестьяном  переме¬
няясь  по  годом,  считаясь
повытно,  и  государевых
отписных  пустошей,  что
прежь  сего  отписаны  на
государя,  со  крестьяны,
которые  будет  на  тех  от¬
писных  пустошах  учнут
жити,  или  кто  те  пустоши
и  рыбные  ловли  возмет
на  оброк...»
 (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,
я.  869—872.)

202  203
 Федка
 Григорьев
 Мишка
^  Романов
 /  Ивашко
!Романов
 ¥ 	Митка
 ^Романов
 Мишка
Степанов
 Ганка
 Степанов
 Пиминко
 Степанов
 Поликарпко
 Степанов
 Лучка
 Степанов
 Ивашко
 Андреев
 Сенка
 Андреев
 Гаврилко
Андреев
 Васка
 Сидоров
 Трофимка
 Сидоров
 Рис.  9.3.
 Рост  семейства
обельного  крестьянина
Сидора  Иванова
в  XVII  веке  (источники:
Приложение,  №  12.  15,  22,
27;  Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,
ф.  276,  on.  1,  д.  87)
 Пашка
 Петров
 Артюшка
 Михайлов
 Овдейка
 Венедиктов
 Давыдко
 Григорьев
 Ивашко
 Сидоров
 Игнашко
 Сидоров
 Мишка
 Сидоров
 Сидорка5
 Иванов

Ремарки  писцов  позволяют  заметить,  что  обельные  крестьяне
четко  осознавали  свой  особый  статус,  считая  необходимым
фиксировать  в  документах  государственной  регистрации  сте¬
пень  родства,  а  следовательно,  и  фамильные  права  весьма  вни¬
мательно.  Так,  тот  же  документ  содержит  весьма  характерное
уточнение  относительно  одного  из  хозяев  дворов  в  обельной
деревне  Клементьевской:  «по  скаске  Сенки  Ильина  он  не  обель¬
ной  крестьянин,  пришлой...  а  живет  на  участке  умершего  обель¬
ного  крестьянина  Дружинки  Васильева,  потому  что  он,  Пашка,
женился  на  его  Дружинкиной  дочери,  на  девке  Офимке».
 Переписные  книги  1646,  1678  и  1707  гг.  упоминают  имена
обельных  вотчинников  и  крестьян,  а  также  членов  их  семей
строго  в  ранее  пожалованных  им  деревнях.  Увеличивается  на
протяжении  столетия  лишь  их  населенность.  Так,  в  Кижском
погосте  в  деревне  Клементьевской  в  1616  г.  стояло  пять
дворов,  из  которых  только  два  принадлежали  обельным
крестьянам  —  Васке  Сидорову  и  Микитке  Ондрееву,  а  в  1696  г.
здесь  уже  восемь  дворов  и  во  всех  —  обельные  крестьяне,  всего
44  человека  жителей  только  мужского  пола  (рис.  9.2).  Нельзя
сказать,  что  беды  вовсе  обходили  их  стороной.  Наша  схема  со
всей  возможной  убедительностью  демонстрирует  перипетии  их
судеб:  в  нелегкие  времена  середины  XVII  века  в  деревне
Клементьевской  жизнеспособность  вообще  сохранил  всего
один  двор.  Однако  численность  обитателей  обельных  деревень
неуклонно  возрастала  (см.  табл.).
 Весьма  показательным  в  этом  смысле  предстает  и  фрагмент
генеалогического  дерева  рода  одного  из  обельных  крестьян
Кижского  погоста  —  Сидора  Иванова  (рис.  9.3).
 Обельные  крестьяне  пользовались  особыми  правами  и  немалы¬
ми  привилегиями  вплоть  до  1917  г.,  однако  их  жизнь  на
бытовом  уровне,  по-видимому,  мало  чем  отличалась  от  положе¬
ния  окрестных  крестьян.  Как  отмечал  академик  Н.  Я.  Озерец-
ковский,  описывая  свое  путешествие  по  озерам  Онежскому
и  Ладожскому:  «...ибо  как  они  ни  в  какую  службу  не  вступали,
то  и  преимущество  их  над  крестьянами  состояло  в  одной
жалованной  грамоте»11,  которую,  добавим,  они  берегли  как
зеницу  ока  —  храня  в  железном  ящике  на  случай  пожара,  а  то
и  закопав  где-нибудь  на  задворках  в  глиняном  сосуде  для  пущей
сохранности.  Тем  не  менее  доподлинно  известно  из  документов
одного  судебного  разбирательства  начала  XIX  века,  связанного
с  семейным  раздором  братьев  Ключаревых,  не  желавших  согла¬
ситься  с  желанием  своей  родственницы  даровать  свободу
зависимым  от  нее  чел  мужским  крестьянам,  тоже,  по-видимому,
потомкам  некогда  живших  в  пожалованных  попу  Ермолаю
деревнях,  были  «совершенно  тождественны  с  отношениями
прочих  помещиков  к  их  крестьянам12».
 Таблица
 Обельные  крестьяне
в  Кижском  погосте
в  XVII  веке
 (в  скобках  показано
количество  лиц  м.  п..
упомянутых
в  источниках)
 Оч
 а
 и
 Оч
 Оч
 §
 §
 3
 I
 £
 ©
 о
 с
 о
 3
 с
 Г\
 о)
 1
 С
 С
 £
 гч
 W
 о
 й
 ё
 &
 о.
 6
 1616
 2(2)
 1(1)
 1628
 3(10)
 1  (?)
 1646
 1  (8)
 1(6)
 1678
 6(28)
 5(25)
 1696
 8(44)
 8(37)
 Источники:  Приложение,
№  12,15,  22,  27;  Архив
СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  276,
 on.  1,  д.
 87).
 *  Имена  крестьян  даны  в  соответствии
с  их  упоминаниями  в  документах  XVII
века.

204
 205
 1 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  115,  116.
Еще  один  случай  пожалования  обельной  грамоты  имел  место  тоже  в  Карелии:  Петр  I
освободил  от  налогов  заводского  молотобойца  Ивана  Рябоева  в  1720  г.  за  оповещение
о  целебной  силе  вод,  названных  позже  марциальными.
 2 	Зонтиков  Н.  А.  Иван  Сусанин:  легенды  и  действительность  //  Вопросы  истории.  1994.
№  11.  С.  21—30.
 3 	Вешняков  В.  Обельные  вотчинники  и  обельные  крестьяне  в  Олонецкой  губернии  //
Памятная  книжка  Олонецкой  губернии  на  1858  год.  СПб.,  1858.  С.  203—215.
 4 	Вешняков  В.  Материалы  для  истории  и  статистики  государственных  крестьян  разных
наименований:  белопашцы  и  обельные  вотчинники  и  крестьяне  //  Журнал  Министерства
государственных  имуществ.  1859.  Кн.  5.  С.  105—114;  Кн.  6.  С.  143—157.
 5 	Баранцев  А.  П.  О  людиковском  языковом  памятнике  начала  XVII  века  //  Советское
финно-угроведение.  Таллин,  1984.  Т.  XX.  Вып.  4.  С.  298—303;  Вешняков  В.  Материалы
для  истории  и  статистики  государственных  крестьян...  Кн.  6.  С.  148.
 6 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  15,  16;  30—32;  ОГВ.  1841.  №  23;  1842.  №  20,  22;  1856.  №  12,
15;  Акты  Исторические,  собранные  и  изданные  Археографическою  Комиссиею.  СПб.,
1841.  Т.  III.  №  9.
 7 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8551,  8554,  308.
 8 	Там  же,  кн.  979.
 9 	Акты  Исторические...  №  151.
 10 	ОГВ.  1856.  №  12.
 11 	Озерецковский  Н.  Я.  Путешествие  по  озерам  Ладожскому  и  Онежскому.  Петрозаводск,
1989.  С.  181.
 12 	Вешняков  В.  Материалы  для  истории  и  статистики...  Кн.  6.  С.  146.

206
 207
 МОНАСТЫРИ  И  ЦЕРКОВНЫЕ  ПРИХОДЫ
НА  БЕРЕГАХ  ОНЕЖСКОГО  ОЗЕРА
 Какие  именно  монастыри  и  церкви  и  где  располагались?  —  Окутанная
легендами  ранняя  история.  —  Драматические  судьбы  Палеострова.
 спокон  веков  люди  селились  у  воды.
Реки  и  озера  служили  им  и  как  «дороги»,
по  которым  часто  только  и  было  воз¬
можно  сообщение  в  наших  северных,
покрытых  лесами  и  болотами  краях,
и  как  надежные  кормильцы,  дававшие
крестьянам,  не  избалованным  здесь  на
севере  плодами  земли,  рыбу  разных
видов,  существенно  пополнявшую  их
небогатый  рацион.
 Совсем  не  случайно  самые  древние
дошедшие  до  наших  дней  письменные
документы  массового  характера  —  пис¬
цовые  книги  —  создают  впечатление,
что  жизнь  существовала  исключительно
по  берегам  рек  и  озер.  Писцовые  книги,
составленные  с  целью  налогообложе¬
ния  местного  населения,  фиксируют
постоянное  внимание  прибывших  из
центра  чиновников  —  писцов  с  помощниками  («со  товарищи»,  как  называли  их
тогда)  —  к  рыбным  «тоням»,  к  тому,  в  какой  именно  сезон,  с  использованием
каких  именно  снастей  ловили  жители  рыбу,  и  как  велики  были  доли  каждой  из
упомянутых  ими  деревень  в  этих  угодьях.  Сама  цель  кадастра  —  учет
и  положение  в  оклад  (налогообложение)  всего,  важного  для  населения,  «чтобы
царской  казне  истери  не  было»  —  убедительное  свидетельство  важности
водных  ресурсов  в  эпоху  феодализма.
 Не  случайно  и  то,  что  жизнь  с  глубокой  древности  сосредоточивалась  на  бере¬
гах  Онежского  озера  —  самого  крупного  водоема  в  Заонежской  —  северной  —
части  Обонежской  пятины  —  одной  из  пяти  огромных  в  пространственном
отношении  земель,  колонизованных  новгородцами  в  незапамятные  времена.
Кроме  нее,  Новгород  владел  Водской,  Бежецкой,  Шелонской  и  Деревской
пятинами.  Заонежские  погосты  —  самая  северная  часть  Обонежской  пятины  —
простирались  от  южных  берегов  Онежского  озера  с  бассейнами  рек  Свирь
и  Вытегра,  включали  Карельский  перешеек,  земли  вокруг  Онежского  озера
и  доходили  до  побережья  Белого  моря.
 К  тому  времени,  которое  мы  можем  ретроспективно,  но  вполне  доказательно,
с  опорой  на  документы,  как  бы  увидеть  своими  глазами  в  виде  некоего  со¬
циально  организованного  пространства,  а  не  каких-то  отдельных,  случайных
фрагментов,  территория,  о  которой  мы  говорим,  являла  собой  вполне  обжитой,
населенный  край.  Но  эта  —  известная  нам  —  реальность  не  так  уж  отдалена
в  историческом  времени  —  это  последние  десятилетия  XV  столетия,  всего  500
лет  тому  назад.

Самые  древние  документы,  дающие  не  какие-то  отрывочные,
сюжетно  ограниченные  эпизоды  из  жизни  наших  далеких  пред¬
ков,  а  широкую  (естественно,  в  сугубо  хозяйственном  смысле)
картину  тогдашнего  общественного  бытия,  известные  как
массовые  источники,  были  составлены  еще  во  времена  безраз¬
дельного  владычества  Великого  Новгорода.  Но  эти  книги  до
наших  дней  не  сохранились.  По  ремаркам  писцов,  проводивших
подобные  описания  позднее  —  в  самом  конце  XV  века  —  заклю¬
чаем,  что  еще  раз,  по-видимому,  в  самом  конце  1470-х  гг.,  сразу
после  покорения  Новгорода  со  всеми  его  земельными  владени¬
ями  Москвой,  было  проведено  массовое  описание  населения,
подвластного  теперь  уже  московскому  великому  князю
Ивану  III,  но  и  этот  документ  не  сохранился.  На  протяжении
последнего  десятилетия  новгородской  независимости  Иван  III
трижды  активно  вторгался  в  политическую  жизнь  Новгорода:
военным  походом  в  июле—августе  1471  г.,  завершившимся
поражением  новгородцев  на  Шелони  и  заключением  Коростын-
ского  мира;  «мирным»  походом  в  ноябре  1475-го  —  январе
1476  г.,  когда  великий  князь  судил  и  арестовал  ряд  великих
новгородских  бояр;  военным  походом  в  октябре  1477-го  —
январе  1478  г.,  ликвидировавшим  независимость  Новгорода.
 К  сожалению,  и  от  книг  рубежа  XV—XVI  веков  (писцовая  книга
Юрия  Сабурова  1496  г.)  по  Олонецкой  Карелии  сохранились
только  незначительные  фрагменты.  Так  что  те  наши  построе¬
ния,  которые  в  силу  своей  наибольшей  отдаленности  призваны
стать  своеобразной  точкой  отсчета  —  это  плод  двойной  ретро¬
спекции.  Самую  древнюю  общую  картину  местного  церковного
землевладения  мы  можем  восстановить,  только  опираясь  на
ремарки  писцов  1563  г.,  у  которых  в  руках  было  писцовое
описание  Юрия  Сабурова  1496  г.  и  которые,  обходя  поселение
за  поселением  берега  Онежского  озера,  расспрашивая  местных
жителей  и  измеряя  их  поля,  сенокосы,  оценивая  приданные
к  деревням  площади  леса  и  фиксируя  места  рыбных  ловель,
сравнивали  с  документом  конца  XV  века  все  обнаруженное  ими
самими.  Ибо  одной  из  их  задач  и  было  установить
произошедшую  за  почти  семь  десятилетий  разницу.
 Итак,  самая  ранняя  карта  местных  монастырей  и  церковных
приходов,  установленная  с  опорой  на  документы,  не  может
быть  признана  уж  очень  древней.  Это  самый  конец  XV  века  —
время,  когда  в  Западной  Европе  в  битвах  и  потрясениях
заканчивалось  Средневековье.  За  десять  лет  до  того  как
великий  князь  московский  Иван  III  потребует  новые  уточненные
данные  о  покоренных  им  землях  Великого  Новгорода,  в  Англии
сменилась  династия.  Истребив  почти  всю  аристократию,
к  власти  пришел  первый  из  Тюдоров  —  Генрих  VII  (1485),  его
потомкам  будет  суждено  в  течение  ближайшего  столетия
вывести  Англию  в  число  самых  передовых  государств  мира.
 За  четыре  года  до  этого  древнейшего  «среза»  карельской
истории  в  Испании  завершилась  многовековая  Реконкиста.

206
 Испанцы,  вдохновляемые  легендарной  королевской  четой  —  Фердинандом
Арагонским  и  Изабеллой  Кастильской,  завоевали  Гранаду  (1492)  и  окончатель¬
но  изгнали  арабов  с  Пиренейского  полуострова.
 За  два  года  до  того  как  Юрий  Сабуров  отправился  из  Москвы  в  далекие  север¬
ные,  бывшие  новгородские,  земли  устанавливать  новые  налоги  для  живших  там
народов,  Испания  и  Португалия  при  живейшем  посредничестве  папы  римского
Александра  VI  поделили  весь  известный  тогда  мир,  заключив  договор
в  Тордесильясе  (1494).
 Это  было  как  раз  в  те  времена,  когда  идеи  неистового  монаха  Савонаролы
настолько  покорили  Флоренцию,  что  величайший  художник  Сандро  Боттичел¬
ли,  сердцем  принявший  идеи  Реформации  на  итальянский  манер,  чуть  было  не
уничтожил  все  свои  произведения.
 Как  раз  в  те  годы  была  открыта  Колумбом  далекая  Америка  (1492—1498),
о  чем,  впрочем,  сами  европейцы  и  прежде  всего  Колумб  и  его  команда  даже  не
подозревали,  думая,  что  попали  в  желанную  Индию.
 И  Финляндия,  где  к  концу  XV  века  уже  вполне  сложилась  католическая  церковь
и  даже  начали  формироваться  знаменитые  документальные  собрания  по
церковной  истории,  например,  известная  «Черная  книга»  собора  в  Турку1,  как
и  вся  Европа,  стояла  уже  на  самом  пороге  Реформации.
 Прошло  уже  почти  пол  века,  как  под  натиском  турок  пала  столица  восточного
христианства  Константинополь  и  не  стало  на  карте  мира  великого  государства
Византии.
 И  только  шестнадцать  лет  минуло  с  тех  пор,  как  Русь  освободилась  от  ига
Золотой  Орды  и  смогла  сосредоточиться  на  внутригосударственном  созидании,
а  карельская  история,  как  история  народа-субъекта,  а  не  объекта  в  историческом
смысле,  только-только  становится  документально  осязаемой.  Это  как  будто  звучит
парадоксально,  ведь  времена,  когда  судьбы  Карелии  волновали  первых  в  Европе
лиц,  чьими  усилиями  и  желаниями  творилась  история,  давно  канули  в  лету.
 Во  всяком  случае,  полтора  столетия  тому  назад  Карелия  —  «Корельская
земля»  —  была  камнем  преткновения  в  новгородско-шведских  отношениях,
находясь  в  центре  шведской  экспансии  на  восток.  Противостояние  это  занимало
умы  не  только  шведских  королей  и  русских  князей,  без  конца  ходивших
походами  друг  на  друга  и  безжалостно  разорявших  подвластное  население,
но  и  определявших  политику  тогдашнего  мира  римских  пап.
 Не  забудем,  что  папа  Александр  IV  в  стремлении  крестить  карелов  в  католиче¬
скую  веру  назначил  епископом  карельским  Фридриха  Газельдорфа  еще
в  середине  XIII  века  (1255),  а  когда  через  год  Александр  Невский  ходил  походом
на  емь,  то  именно  карелов  папа  объявил  виновниками  этого  нападения.
Разгневанный  папа  призвал  к  крестовому  походу  против  них.  Через  без  малого
сорок  лет  (1293)  маршал  Тюргиль  Кнутссон  осуществил  третий  крестовый
поход  на  Северо-Востоке  Европы  и,  выполняя  волю  Запада,  начал  строить  на
месте  древнего  торгового  пункта  карелов  —  острова  Линнасаари  —  крепость
Выборг2.  Прошел  еще  почти  век,  и  с  благословения  папы  Климента  VI  теперь
уже  шведский  король  Магнус  Эрикссон  предпринял  летом  1348  г.  знаменитый
крестовый  поход  против  язычников  северной  Руси.
 В  те  времена  Карелия  была  очевидным  объектом  притязаний  как  Запада,  так
и  Востока.

Да  и  в  дальнейшем,  когда  наши  размышления  о  судьбах  мест¬
ного  монастырского  землевладения  будут  основываться  на
вполне  верифицируемых  данных  писцовых  книг  конца  XV  —
начала  XVI  века,  переписных  книг  второй  половины  XVII  —
начала  XVIII  века,  на  многочисленных  актовых  источниках,  чья
подлинность  либо  подложность  доказана  поколениями  исследо¬
вателей,  по  крупицам  собиравших  аргументы  и  контраргументы
в  многочисленных  архивных  хранилищах,  какие  бы  события  ни
сотрясали  Европу,  здесь,  на  берегах  древнейшего  северного
озера,  жизнь  в  целом  текла  размеренно  и  спокойно.  Слишком
далеко  было  от  центра,  слишком  дремучи  были  местные  леса,
слишком  непросто  было  вмешаться  по-настоящему  в  устои
подчиненной  веками  складывавшимся  обычаям  и  порядкам
жизни.  Но  зато  и  проявления  несогласия  бывали  чудовищными.
Достаточно  вспомнить  о  драмах  «староверческих  гарей»,  унес¬
ших  тысячи  и  тысячи  жизней  местных  крестьян3.  Но  до  этих
времен  карельской  глубинке  еще  предстояло  дожить.
 Пока  же,  к  концу  века  XV,  все  уже  давно  сложилось  и  все
устоялось.
 В  целом  по  всей  территории  Олонецкой  Карелии  в  интересую¬
щие  нас  времена  —  до  начала  XVIII  века  насчитывалось  не
менее  25  монастырей  и  монастырьков,  именовавшихся  тогда
«пустынями»  —  как  совсем  крошечных,  ничем  существенно  не
отличавшихся  от  крестьянских  хозяйств,  нередко  даже  сущест¬
вовавших  за  счет  милостыни,  так  и  таких,  которые  сумели  вы¬
строить  целые  монастырские  комплексы,  где  внутри  добротной
ограды  бывало  по  две,  а  то  и  по  три  церкви,  а  вотчинные
владения  находились  в  нескольких  погостах  и  включали
и  деревни  с  крестьянскими  дворами,  и  многочисленные  сено¬
косные  пожни,  и  места,  где  особенно  хорошо  ловилась  рыба,
и  пристани,  и  скотные  дворы.  Их  земельные  владения  могли
быть  значительными  (Палеостровский  монастырь),  совсем
крошечными  (Яшозерская  пустынь)  или  отсутствовать  вовсе.
На  рис.  4.8  графически  представлены  объемы  землевладельче-
 Карелия...  14

пустынь
 45. 	пог.  Ошта
 46. 	мон.  Кедрова
 пустынь
 47. 	пог.  Мегорский
 1. 	пог.
 2. 	вол.
 3. 	мон.
 4. 	пог.
 5. 	вол.
 6. 	вол.
 7. 	вол.
 8. 	вол.
 9. 	вол.
5  10.  вол.
 11. 	пог.
 12. 	вол.
 13. 	вол.
 14. 	вол.
 15. 	мон.
 16. 	вол.
 17. 	пог.
 18. 	вол.
 19. 	вол.
 20. 	пог.
 21. 	вол.
 22. 	пог.
 23. 	мон.
 24. 	вол.
 25. 	мон.
 26. 	пог.
вол.
 Шуньга
 Фоймогуба
 Палеостров-
 ский
 Челмужи
 Пудожгора
 Мунозеро
 Сандалозеро
 Лижма
 Мелойгуба
 Космозеро
 Толвуя
 Кузаранда
 Видана
 Кондопога
 Вашеостров-
 ский
 Чеболакша
Великая  Губа
Яндомозеро
Типиницы
Кижи
 Сенная  Губа
Шуя
 Соломенская
 пустынь
 Ялгуба
 Климецкий
 Шала
 Нигижма
 28.  вол.  Купецкое
 29. 	вол.
 30. 	мон.
 31. 	мон.
 32. 	мон.
 33. 	мон.
 34. 	вол.
 35. 	мон.
 36. 	вол.
 37. 	пог.
 38. 	мон.
 39. 	вол.
 40. 	вол.
41  пог.
 42. 	мон.
 43. 	пог.
 44. 	мон
 озеро
Отоозеро
Машезерский
Корнилиева
пустынь
Яшезерский
Брусно
Шелтозеро
Муромский
Рыбрека
Андома
Александро-
Свирский
Шангоостров
Пидма
Остречины
Вознесенский
Вытегра
Лобанова
 Рис.  10.1.  Церкви  на  Онежском  озере  в  XVII  веке

ских  вотчин  11  местных  монастырей,  имевших  более  или  менее
заметные  земельные  комплексы.  Сведения  даны  в  четвертях
в  одном  поле  —  так,  как  они  зафиксированы  в  официальных
кадастровых  документах  (четверть  приблизительно  равнялась
половине  гектара  в  современных  мерах  площади).  Чтобы
получить  адекватное  представление  о  монастырском  землевла¬
дении,  нужно  утроить  приведенные  на  графике  цифры,  так  как
действовало  трехполье.  В  целом  владения  местных  монастырей
крайне  незначительны  и  в  общем  фонде  пахотных  земель
Заонежских  погостов  были  почти  незаметны,  особенно  по
сравнению  с  вотчинами  новгородских  монастырей,  за  которыми
в  это  же  время  были  колоссальные  земельные  комплексы  с  де¬
сятками  населенных  крестьянами  деревень.  Например,  Вя-
жицкому  монастырю  в  окрестностях  Онежского  озера  в  конце
1620-х  гг.  принадлежало  около  1800  четвертей  пашни,
Хутынскому  —  около  900  четвертей.
 8  из  25  местных  монастырей  были  основаны  на  онежских  бере¬
гах.  На  Онежском  же  озере  находились  центры  10  из  17  За¬
онежских  погостов  и  еще  множество  так  называемых  «выставок»,
то  есть  центры  отдельных  волостей.  Сюда  включаем  и  те,  что
стояли  в  3—5  километрах  выше  по  течению  впадающих  в  озеро
рек  (Андома,  Вытегра,  Мегра,  Ошта).  Каждый  из  таких  центров
являл  собой  прежде  всего  архитектурно  оформленную
доминанту  для  всей  окрестной  деревенской  округи,  будучи
местом  расположения  одного  или  нескольких  всегда  созданных
на  средства  крестьянского  «мира»  приходских  храмов.
 Какие  именно  монастыри  и  церкви
и  где  располагались?
 Безусловно,  исчерпывающая  история  каждого  церковного
прихода  заслуживает  внимания  и  будет  когда-нибудь  детально
написана.  Мы  же  поговорим  о  времени  возникновения  всех
монастырей,  о  ранней  истории  Муромского  и  Палеостровского,
как  наименее  ясной,  только  назовем  церкви  и  в  качестве  иллюс¬
трации  окинем  общим  взором  весь  путь  одного  из  монасты¬
рей  —  Палеострова.  Пристального  изучения  достойны  все,  но,
может  быть,  оправданным  будет  начать  с  доживших  до  наших
дней  (иногда  в  виде  руин)  и  наиболее  известных  монастырей.
 Современный  путешественник,  оглядывая  живописнейшие  места
в  окрестностях  овеянного  легендами  Палеострова,  не  может  не
посетовать  на  то,  что  почти  разрушенное  здание,  белеющее  на
берегу  под  многометровой  высоты  скалой,  десятилетиями
остается  необитаемым  и  бесхозным.  Палеостров  расположен
в  северной  части  озера,  в  самом  узком  его  месте,  на  линии
Чел  мужи—Тол  вуя,  оба  поселения  являются  одними  из  самых
древних  в  этих  местах.
 Еще  одна  белеющая  точка  на  оставшемся  далеко  в  стороне
берегу  —  остатки  монастырского  комплекса  на  Климецком

острове.  Лет  сорок  назад  в  его  тогда  еще  добротных  помещениях  летом
отдыхали  советские  школьники.  Да  и  теперь  в  траве,  которая  в  июле  вырастает
выше  человеческого  роста,  можно  наткнуться  на  гипсовую  статую  мальчика-
горниста  —  типичный  дизайн  такого  рода  мест  в  России  1950—
1960-х  гг.  Но  от  зданий  остались  только  остовы  стен.
 В  самой  глубине  Петрозаводской  губы  (залива)  недалеко  от  устья  впадающей
в  него  реки  Шуи  некогда  располагалась  Соломенская  пустынь,  по  посвящению
главного  храма  —  Святых  апостолов  Петра  и  Павла.  И  —  не  слишком  далеко
от  нее  —  на  крошечном  лесном  озерке  Вашозере,  на  межевой  земле  Кижского
и  Шуйского  погостов,  в  семи  верстах  от  Онежского  берега,  стоял
Преображенский  Вашеостровский  монастырь.
 Двигаясь  к  югу  вдоль  западного  берега  озера,  наткнешься  на  замечательный
своими  ягодниками  остров  Брусно.  На  этом  небольшом  островке  был  основан
Свято-Никольский  монастырь.  Еще  южнее  по  тому  же  берегу  —  недалеко  от
устья  реки  Свири  —  находился  Вознесенский  монастырь.  В  той  же  южной  части
озера,  но  уже  на  восточном  берегу  стоял  монастырек  Лобанова  пустынь,  чье
местонахождение  в  наших  скупых  на  метафоры  документах  обозначено
неожиданно  поэтично:  «на  тридевяти  носах»,  что  может  означать  лишь  одно  —
столь  изрезанную  береговую  линию,  что  современникам  монастыря  казалось,
что  мысов  не  менее  трех  десятков.  Теперь  даже  трудно  предположить,  где
именно  было  это  место,  так  как  в  результате  гидротехнических  сооружений  на
реках  Свирь  и  Вытегра  береговая  линия,  особенно  в  южной  части  Онежского
озера,  изменилась  до  неузнаваемости.  И  далее  к  северу  по  той  же  восточной
стороне  Онежского  озера,  на  Шальском  берегу,  в  нескольких  километрах
южнее  всемирно  знаменитых  петроглифов,  на  далеко  выдающемся  в  озеро  мысу
расположен  не  менее  известный  Муромский  монастырь.  Его  современная
судьба  выгодно  отличается  от  ранее  упомянутых  обителей  тем,  что  в  нем
несколько  лет  назад  возобновлено  иноческое  общежительство.  И  хотя  главный
храм  и  два  двухэтажных  корпуса  братских  келий  пока  еще  смотрят  в  озеро
пустыми  глазницами  оконных  проемов,  но  кладбищенская  церковь  уже
восстановлена,  и  то,  что  каждое  лето  стучат  в  монастыре  топоры  плотников,
вселяет  надежду,  что  недалек  час,  когда  древнейший  из  онежских  монастырей
будет  предоставлять  и  ночлег,  и  отдых,  и  трапезу  паломникам  и  путешествен¬
никам,  что  немаловажно  в  этих  почти  совсем  пустынных  местах.

Церковные  же  приходы  можно  сравнить  с  жемчужным
ожерельем,  столь  регулярны  были  устремленные  ввысь
серебристые  от  времени  главки-маковки  местных  церквей.  Они
стояли  в  самых  удобных  и  живописных  местах  по  всему
периметру  береговой  линии  (рис.  10.1).
 Перечислим  только  самые  известные:  Шунгский  погост,
Повенецкий  рядок,  Челмужи,  Шала,  Андомский  мыс,  Вытегра
и  Девятины,  Шелтозеро,  Шуя,  Суйсарь,  Кондопога,  -Пижма,
Сенная  губа,  Кижи,  Великая  губа,  Вороний  остров,  Типиницы,
Тамбицы,  Кузаранда,  Толвуя.  Далеко  не  все  из  них  «дожили»  до
наших  дней,  большинство  памятников  погибло  в  разные  годы
и  по  разным  причинам,  в  том  числе  и  от  человеческого
небрежения.
 Окутанная  легендами  ранняя  история
 Изучив  все,  что  удалось  найти  в  литературе  и  в  архивных  доку¬
ментах  о  церковном  землевладении  в  Карелии,  могу  выделить
три  волны  возникновения  здесь  новых  монастырей:  до  XVI  века,
на  рубеже  XVI  и  XVII  веков  и  на  рубеже  XIX  и  XX  веков.
 Все  абсолютно  ясно  с  двумя  последними  периодами.  Мы  можем
с  точностью  до  года  назвать  время  появления  многих  возник¬
ших  тогда  обителей.  Так,  за  три  года  до  наступления  XX  столе¬
тия  (1897)  был  основан  женский  монастырь  в  Паданах,  а  еще
через  семь  лет,  уже  в  нашем  веке  —  тоже  женский  Ладвинский
монастырь  (1904).
 Наибольшее  количество  вновь  основанных  монастырей  прихо¬
дится,  конечно  же,  на  рубеж  XVI—XVII  веков,  что  вполне
объяснимо  исторической  ситуацией,  которую  переживала  тогда
Россия,  —  перипетии  престолонаследия  в  последнее  десятиле¬
тие  века  XVI,  Смута  междуцарствия  и  лже-претенденты  на
царский  престол,  разорение  страны  иностранными  войсками
и  разбойничьими  шайками  не  могли  не  вызвать  в  душах  истинно
патриотических  стремления  к  духовному  подвигу.  Не  думаю,
что  в  наш  сугубо  рациональный  век  подобные  объяснения,
с  акцентом  на  духовной  подоплеке  монастырской  колонизации,
совсем  непонятны  и  лишены  смысла.
 Не  вписывается  в  предлагаемую  схему  только  один  из  интересу¬
ющих  нас  —  Троицкий  монастырь  в  Клименцах.  Согласно
легенде,  он  был  основан  в  1520  г.  бывшим  купцом  Иоанном
Климентовым  (впоследствии  известным  как  преподобный  Иона
Клименецкий),  который,  везя  на  продажу  в  Великий  Новгород
соль,  был  застигнут  бурей  на  озере  и  в  благодарность  за
счастливое  спасение  (его  полуразбитое  судно  было  прибито
волной  к  берегу  именно  этого  острова)  дал  обет  посвятить
оставшуюся  жизнь  служению  Господу  и  построить  здесь
монастырь.  Легенда,  во  всяком  случае  относительно  времени
возникновения  монастыря,  находит  подтверждение  в  известных
нам  исторических  документах.  Как  свидетельствуют  писцовые

214
 книги,  монастырь  на  Климецком  острове  возник  не  ранее  первой  половины  XVI
столетия.  Он  обозначен  Андреем  Лихачевым,  описывавшим  Обонежье  в  1563  г.,
под  грифом  «прибыло».  Писец,  как  известно,  сравнивал  обнаруженную  им  на
месте  картину  землевладения  с  приправочной  книгой,  в  качестве  каковой  он
получил  в  Москве  описание  Юрия  Сабурова,  созданное  почти  семьдесят  лет
тому  назад,  в  1496  г.  В  данном  случае  можно  не  сомневаться  в  общепринятой
датировке.
 Писцовая  книга  1582  г.  свидетельствует,  что  монастырь  на  острове  Брусно
«стал  ново».  Писцовая  книга  1616  г.  сообщает,  что  в  1585  г.  появился  монас¬
тырь  на  Вашеозере  на  острове  «на  черном  лесу»,  и  уточняет:  «а  зачал  тою
пустыню  строитель  Иосиф».  Из  того  же  источника  узнаем,  что  Соломенская
пустынь  тоже  «стала  внове»  после  предыдущего  описания  стараниями  и  усердием
строителя  старца  Касьяна.  Благодаря  вниманию  писца  к  предъявленным
в  обоснование  землевладельческих  прав  документам,  узнаем  и  более  точную
дату  ее  основания.  Писец  сообщает,  что  царь  и  великий  князь  Федор  Иванович
пожаловал  половину  запустевшей  деревни  Кузьмы  Вангина  «в  Соломенскую
новопоставленую  пустынку...  на  оброк»  в  1596  г.  Десятью  годами  ранее
описывавший  земли  Шуйского  погоста,  переводимые  в  дворцовое  ведомство,
Леонтий  Аксаков  ничего  подобного  об  этой  деревне  не  отметил.  Это  дает  нам
основание  утверждать,  что  строитель  Касьян  появился  здесь  между  1585
и  1595  гг.  Вплоть  до  1607  г.  платили  старцы  этого  крошечного  монастырька
оброчные  деньги  в  размере  26  алтын  4  деньги  в  Новгороде  за  владение
вышеупомянутой  полудеревней,  пока  по  грамоте  царя  Василия  Шуйского  в  ответ
на  их  очередное  челобитье  не  было  велено  от  этого  оброка  их  освободить.  Как
становится  известно  из  писцовой  книги  1620  г.,  в  1613  г.  «черньцы  [Лобановой
пустыни  были]  побиты  от  литовских  людей».  Писец  Мина  Лыков  сообщает
также,  что  построил  эту  обитель  вытегорский  крестьянин  Григорий  по  прозвищу
Лобан.  Понятно,  что  именно  это  имя  и  дало  название  монастырьку.
 Но  вот  относительно  возникновения  более  известных  и  значительных  Муром¬
ского  и  Палеостровского  монастырей  ничего  столь  же  уверенно  сказать  нельзя.
Потому  что  документальные  свидетельства  приходят  в  противоречие  с  широко
известными,  но  основанными  на  легендарных  источниках  сведениями.
 Так,  Л.  И.  Денисов,  опубликовавший  в  начале  века  исчерпывающе  полное
описание  православных  монастырей  Российской  Империи,  в  котором  собраны
все  авторитетные  описания  такого  рода,  вышедшие  ранее,  утверждает,  что
Палеостровский  монастырь  был  основан  еще  в  XII  веке  преподобным  Корнили-
ем,  псковским  уроженцем,  подвизавшимся  до  этого  на  Валааме4.  В  обоснование
приводили  обычно  грамоту  1691  г.,  в  которой  сказано,  что  монастырь  сущест¬
вовал  уже  лет  пятьсот  тому  назад.  В  наши  дни  это  сообщение  оценивается  как
фантастическое.  В  этой  связи  нельзя  не  вспомнить  об  известном  в  историогра¬
фии  последних  лет  споре  финского  профессора  X.  Киркинена  и  датского
историка  Д.  Линда,  результатом  которого  стали  серьезные  сомнения  научной
общественности  в  столь  раннем  существовании  самого  Валаамского  монастыря5.
 Известный  исследователь  истории  заонежских  монастырей  Е.  В.  Барсов  тоже
относил  время  основания  Палеостровской  обители  к  «исходу  двенадцатого
века»6.  Он  отнесся  с  полным  доверием  к  упоминаемому  монахами  в  ряде
документов  факту,  что  некоторые  рыбные  угодья  были  пожалованы  им  еще
игуменом  Хутыня  монастыря  Варлаамом,  который  действительно  жил  в  XII
столетии7.  Это  мнение  было  поддержано  и  в  советской  историографии.

Развивая  его  в  опубликованной  в  конце  1940-х  гг.  статье,
А.  П.  Шурыгина  утверждала,  что  Палеостровский  монастырь
был  первым  феодальным  землевладельцем  в  Заонежье8.  Автор
известной  и  единственной  в  своем  роде  в  советской  историогра¬
фии  монографии  «Монастыри  и  борьба  с  ними  крестьян  в  XIV—
XVI  веках»  И.  У.  Будовниц  хотя  и  сомневается  в  столь  раннем
возникновении  монастыря  на  Палеострове,  но  никаких
доказательств  не  приводит.  Ссылаясь  на  межевую  запись
Юрьева  монастыря  1391  г.,  он  считает,  что  обитель  возникла
здесь  незадолго  до  этой  даты,  то  есть  в  XIV  веке9.  Впервые
настоящей  критике  были  подвергнуты  документальные
свидетельства  по  ранней  истории  Палеострова  московским
историком  В.  Н.  Корецким.  Он  обратил  внимание  на  то,  что  ни
разу  в  обоснование  своих  землевладельческих  прав  старцы  не
предъявляли  саму  грамоту  Варлаама,  даже  в  сложнейшей
ситуации  конца  XVI  века.  Сопоставив  все  известия,  исследова¬
тель  пришел  к  выводу,  что  имел  место  устный  подлог:  у  них
действительно  имелась  данная  грамота  Варлаама,  но  не
хутынского  игумена,  а  игумена  Вяжицкого  монастыря,  которая
должна  быть  датирована  по  времени  его  игуменства  1477—
1478  гг.  Примерно  тогда  же  и  игумен  Хутынского  монастыря
уступил  палеостровским  старцам  часть  угодий  в  районе
Челмужи  с  разрешением  ловить  рыбу  весной  «одним  вотцом»
(рыболовная  снасть  для  мелкой  рыбы  —  ряпушки  и  др.).
Но  этого  игумена  звали  не  Варлаам,  а  Закхей10.  Время  его
игуменства  точно  установить  невозможно,  но  известно,  что  оно
пришлось  между  Иоанном,  избранным  с  этого  поста  в  мае
1338  г.  новгородским  архиепископом,  и  Тарасием,  заступив¬
шим  на  пост  в  1440  г.11  Почти  столетняя  традиция  считать
Палеостров  самым  древним  церковным  землевладельцем
в  Карелии  рухнула,  не  выдержав  элементарных  сопоставлений.
 Однако  в  первой  половине  XV  века  Палеостровский  монастырь
уже  должен  был  существовать.  Хотя  бы  потому,  что  никем  еще

217
 210
 не  опровергнуто  сообщение  жития  Зосимы  Соловецкого  о  том,  что  он,  будучи
уроженцем  села  Толвуи  (расположено  совсем  рядом  с  Палеостровом),  принял
постриг  именно  в  этом  монастыре.  Зосима  появился  на  Соловках  в  1436  г.  Если
основываться  на  известных  науке  документах,  Палеостровский  монастырь  мог
возникнуть  ненамного  ранее  этого  времени.  Все  лица,  упоминаемые  в  грамотах
новгородских  посадников  и  членов  их  семей  с  пожалованиями  земель
Палеостровскому  монастырю,  жили  не  ранее  XV  века.  Это  обстоятельство  было
отмечено  еще  в  конце  1920-х  гг.  А.  А.  Савичем,  имевшим  возможность  работать
с  документами  архива  Соловецкого  монастыря,  эвакуированного  в  Пермь12.
Историографическая  традиция,  однако,  упорно  не  хотела  с  этим  соглашаться.
Наконец,  В.  Н.  Корецкому  посчастливилось  найти  ранее  совершенно  неизвест¬
ные  науке  копии  документов  из  ризничного  монастырского  архива,  утраченного
безвозвратно  в  конце  1670-х  гг.,  когда  Палеостров  дважды  захватывали
раскольники.  Копии  эти  были  сделаны  на  столетие  ранее  —  в  1590  г.,  когда
палеостровский  игумен  Геронтий  обратился  с  жалобой  на  крестьян,  живших
в  вотчинах  новгородских  Вяжицкого  и  Спасо-Хутынского  монастырей,  соседст¬
вовавших  с  вотчинными  владениями  палеостровских  старцев.  В  ответ  из  Москвы
пришла  царская  грамота  от  5  ноября  1590  г.,  в  которой  предписывалось
новгородским  дьякам  Андрею  Арцыбашеву  и  Семейке  Емельянову  произвести
расследование.  Составляя  доклад,  дьяки  потребовали  все  имевшиеся  в  монас¬
тыре  документы,  удостоверявшие  его  права  на  земли,  воды,  сенные  покосы
и  другие  угодья.  Со  всех  семи  предъявленных  древних  грамот  дьяки  сняли
копии,  а  подлинники  вернули  черному  священнику  Василию,  уполномоченному
братией  вести  это  дело  от  имени  монастыря.  Подлинники  пропадут  потом,
а  списки  останутся  и,  будучи  обнаружены  уже  в  наше  время,  прольют  свет  на  не¬
ясные  стороны  сложного  процесса  складывания  монастырского  землевладения.
 Однако  нельзя  сказать,  что  все  вопросы  разрешились  при  этом  сами  собой.
 Начнем  с  явно  требующего  объяснений  обстоятельства:  писцовая  книга  1563  г.
сообщает,  что  в  1496  г.  Палеостровский  монастырь  был  «имянно  [то  есть  под
специальной  рубрикой.  —  И.  Ч.]  не  писан»  и  что  «пашни  под  монастырем  не
было»13.  Но  известно,  что  остров  уже  несомненно  принадлежал  палеостров-
ским  старцам.  Еще  в  1440-е  гг.,  согласно  последним  изысканиям  В.  Л.  Янина14,
исправившим  ранее  известную  дату  (1415—1421),  была  составлена  грамота
«всех  скотников  и  помужников»  (землевладельцев  из  Новгорода.  —  И.  Ч.)  Тол-
вуйской  земли  о  передаче  острова  Палий  на  Онежском  озере  этому  монастырю.
В  ней  в  качестве  «послуха»,  то  есть  свидетеля,  фигурирует  новгородский  боярин
Селифонт  Твердиславич,  чей  сын  Панфилий  Селифонтов  позднее  (между  1465
и  1478  гг.)  завещает  «в  дом  Спасу  Палеостровскому  монастырю»  долю  своих
владений  в  другой  части  Онежского  озера  —  на  Шальском  берегу  «в  Уноских
и  на  Лухтоострове»  (на  современной  карте  Онежского  озера  район  Унойгубы
и  остров  Лукостров).  По  сути  сообщаемой  обоими  документами  информации  —
 I. 	«...вкруг  Палья  острова  и  Грецного  острова  тонь  не  ловити  селяном,  с  лучом
не  ездети;  а  на  Палье  острове  и  на  малых  островах  станом  не  стояти,  леса  не
сеце,  ягод  не  брати,  и  лык  не  драти;  манастырю  Святей  Богородицы  и  игумену
и  его  братии  и  ввек  земля  и  вода  и  ловища...»15
 II. 	«Во  имя  Отца  и  Сына  и  Святого  духа.  Се  яз  раб  божии  Панфил  ей  Селифон¬
тов...  приказываю  землю  свою  в  Пигмоозери  селцо  и  воду,  все  Пигмоозеро,
и  полешего  лесу  на  воем  человек...  в  дом  Пречистой  в  Палеостров,  по  данной
грамоте  и  по  своему  рукописанью  о  дерен  и  ввеки.  А  в  Уноских  приказываю

землю  и  воду  и  селища  и  полешие  леса  и  пожни  и  ловища  вся¬
кие,  половину  земли  в  Уноских  по  старым  грамотам,  по  купчим
отца  моего  и  по  меновной  грамоте,  что  есми  выменил  у  Богдана
у  Ермолина  землею  на  землю,  и  по  ободной  грамоте,  а  туто  ся
мне  братнине  в  Уноских  никакова;  и  яз  тую  половину  земли  во
Уноских  приказываю  в  дом  Святии  Пречистеи  в  Палеостров
одерен  и  ввеки  Святому  Пророку  Илье  и  ввеки  ж,  землю  и  воду
и  полешии  леса  и  страдомые  земли  и  селища,  а  другую
половину...  приказываю  сыну  моему  Лаврентию...»16  —
 они  являются  учредительными,  ими  была  постепенно
юридически  оформлена  передача  монастырю  новгородскими
боярами  исходного  ядра  его  будущих  владений  —  самого
Палеострова,  малых  островков  рядом  с  ним,  «лудышек»  (то  есть
каменистых  отмелей)  вокруг  него  и  двух  довольно  значитель¬
ных  островов  —  Зайцова  и  Грецного  (в  названии  последнего
узнаем  искаженное  современное  наименование  «Речной»).  Так
что  мы  вынуждены  констатировать:  дата  основания  Палеост-
ровского  монастыря  как  земельного  вотчинника  должна  быть
скорректирована  в  соответствии  с  документально  подтвержда¬
емой  информацией  и  не  может  быть  ранее  40-х  гг.  XV  века,  что
значительно  укорачивает  его  историю  по  сравнению  с  традици¬
онными  представлениями.  Хотя  самые  первые  отшельники
могли  появиться  на  острове  Палье  и  несколько  ранее.
Во  всяком  случае,  уже  в  первой  половине  этого  столетия
старцы  претендовали  на  исключительное  право  владения  самим
островом  и  ближайшими  островками.
 На  этом  можно  было  бы  поставить  точку  в  данном  сюжете,
но  остается  без  ответа  вопрос  «Почему  монастырь  не  был
включен  в  писцовое  описание  Юрием  Сабуровым  в  самом  конце
XV  века?».  То,  что  монастырь  как  определенного  вида  усадьба
уже  несколько  десятилетий  к  тому  времени  существовал  на
острове,  трудно  подвергнуть  сомнению.  Монастырь  всегда
начинался  с  поставления  храма.  По  сообщению  Е.  В.  Барсова,
еще  в  прошлом  веке  на  Палеострове  хранилась  рукопись
с  повествованием  об  основании  обители,  в  которой  особо  был
выделен  начальный  этап,  когда  Корнилий,  «прельщенный
красотою  местности»,  поселился  в  пещере  на  острове  Палье.
Вместе  с  присоединившимися  к  нему  последователями  и  учени¬
ками  построил  он  две  деревянные  церкви  «и  створися
жительство  иноком»,  а  уже  после  они  стали  получать  от
новгородского  посадника  и  других  вкладчиков  земли,  угодья
и  рыбные  ловли.  Так  что  усадьба  монастырская  должна  была
быть  весьма  заметным  комплексом  построек  к  концу  века  XV.
 Писец  же  в  1496  г.  сообщает  нам  только  о  подвластной
Палеострову  однодворной  деревне  в  том  же  Шунгском  погосте
на  Хажострове,  единственный  дворовладелец  которой  Ивашка
Тимохнов  должен  был  доставлять  старцам  ежегодную
подать  —  четвертую  часть  урожая  злаковых  хлебов  (рожь,
возможно,  и  ячмень)  и  12  белок.  В  документе  специально

ж
 подчеркнуто,  что  никаких  других  угодий  за  Палеостровом  по  писцовой  книге
Юрия  Сабурова  в  Шунгском  погосте  не  было.  К  сожалению,  остается  неясным
(потому  что  —  напоминаю  —  сам  документ  сохранился  не  полностью,  а  следую¬
щие  писцы  не  всегда  помечали  свои  сверки  с  «приправочным  письмом»  в  тексте
собственных  книг),  были  ли  упомянуты  в  этом  описании  и  другие  владения
палеостровских  старцев:  угодья  по  реке  Аржаме  и  рыбные  ловли  в  Чел  мужском
погосте,  пожалованные  в  1477/78  г.17  игумену  Конану  с  братией  Семеном  Ер-
мол  иничем;  а  также  две  деревни  на  восточном  побережье  озера  —  в  Шальском
погосте,  те  самые,  что  отошли  монастырю  по  духовной  грамоте  (то  есть
по  завещанию)  Панфилия  Селифонтова,  когда  этот  новгородский  боярин  (опять
же  если  верить  преданию)  принял  на  склоне  лет  постриг  в  Палеостровском
монастыре  и  передал  обители  часть  своих  владений  на  восточном  берегу
Онежского  озера  —  две  деревни  —  на  Марнаволоке  и  на  Пертнаволоке.
 Согласно  последней,  наиболее  доказательной  датировке  В.  Л.  Янина,  завещание
могло  быть  составлено  не  позднее  1489  г.18  В.  Н.  Корецкий,  опубликовав
хранившийся  в  монастыре  поддельный  вариант,  датировал  его  по  традиции
1468—1478  гг.19  В  момент  передачи  монастырю  двух  деревень  в  Шальском
погосте  Панфил  Селифонтов  уже  был  «старым  посадником».  Посадник  —
должностное  лицо  в  древнем  Новгороде  и  Пскове,  княжеский  наместник,
посредник  во  всех  делах  между  князем  и  народом,  без  которого  князь  не  мог  ни
судить,  ни  управлять.  Ко  всем  грамотам  именно  посадник  прикладывал  печать,
удостоверяя  тем  самым  их  юридическую  силу.  Посадника  выбирали  из  знатней¬
ших  бояр.  В  период  занятия  должности  его  называли  «степенным»,  после  того
как  посадник  оставлял  должность,  он  сохранял  свое  место  в  совете  и  его  про¬
должали  именовать  посадником,  только  добавлялось  определение  «старый»20.
В.  Л.  Янин  сообщает,  что  Панфилий  Селифонтьевич  известен  по  летописным
сообщениям  1471,  1472  и  1477  гг.  В  1471  г.  он  был  послом  новгородцев  к
Казимиру  IV,  польскому  королю  и  великому  князю  литовскому,  с  просьбой
о  защите  против  замышлявшей  покорение  Новгорода  Москвы.  Так  что  без
большого  риска  ошибиться  можно  полагать,  что  эти  земли  в  У  носких,  на  совре¬
менной  карте  Онежского  озера  находящиеся  в  окрестностях  Унойгубы  на
Шальском  берегу,  палеостровские  старцы  получили  не  ранее  конца  1480-х  гг.,
но  все  равно  лет  за  пять-шесть  до  составления  самой  ранней  из  сохранившихся
до  наших  дней  писцовой  книги  и  должны  были  быть  в  ней  учтены.
 Впрочем,  земли,  отказанные  по  рассматриваемой  духовной  грамоте  Палеост-
ровскому  монастырю,  все  позднее  составлявшиеся  писцовые  книги  числят
именно  за  этой  обителью.  Тем  самым  доказывается  подложность  другого
документа  —  тоже  духовной  Панфил  ия,  но  адресованной  Муромскому
монастырю.
 Есть  и  еще  одна  ремарка  Юрия  Сабурова,  которая  представляется  важной
в  силу  крайней  скудости  информации:  монастырю  был  выделен  во  владенье
участок  леса  на  Пидмеозере  из  расчета  на  восемь  человек.  Не  значит  ли  это,
что  в  самом  конце  XV  века  в  нем  проживало  восемь  монахов?
 Отвечая  же  на  наш  вопрос,  можем  предположить,  что  формуляр  писцового
описания  не  предусматривал  фиксации  сведений  о  самих  монастырских  усадьбах,
потому-то  они  и  отсутствуют.  Точно  так  же  «не  писан»  у  Сабурова  оказался
и  другой  несомненно  издревле  существовавший  на  Онежском  озере  монастырь  —
Муромский.  Впрочем,  гадательность  подобного  предположения  при  всей  его
заманчивости  все-таки  велика.  Дело  в  том,  что  в  другом  случае,  описывая

монастырь  на  Машеозере,  тот  же  писец  уточнил,  что  по  «письму»
(то  есть  по  писцовой  книге)  Сабурова  он  был  пуст.  И  все-таки,
просмотрев  все  сохранившиеся  отрывки  этой  писцовой  книги
и  ни  разу  не  обнаружив  в  тексте  ни  одного  описания  собственно
монастырей,  а  только  их  вотчины,  склоняемся  к  выводу  о  том,
что  отсутствие  Палеострова  и  Муромского  в  описании  конца  XV
века  ничего  не  значит,  просто  это  не  входило  в  задачу  писца.
 Не  менее  сложна  и  запутанна  ранняя  история  Муромского
монастыря.
 Традиционно  считают,  что  этот  мужской  монастырь  был  основан
в  XIV  веке  иноком  Лазарем.  Он  расположен  на  самом  берегу
Онежского  озера,  на  мысу,  недалеко  от  устья  реки  Муромки,
вытекающей  из  рядом  расположенного  внутреннего  озера.
 И.  У.  Будовниц21  излагает  историю  основания  Муромского
монастыря  в  контексте  жития  Лазаря  Муромского22,  написан¬
ного  его  преемником  на  посту  игумена  Феодосием.  Полагают,
что  это  было  сделано  со  слов  самого  Лазаря.  Согласно
традиционной  версии,  Лазарь  происходил  из  Рима,  где  принял
монашество,  где-то  в  середине  XIV  века  он  появился  в  Новгоро¬
де,  исполняя  поручение  константинопольского  патриарха
Филофея  и  епископа  кесарийского  Василия.  Он  привез  сюда
«Повесть  о  белом  клобуке».  В  Новгороде  Лазарь  прожил
четыре  года  в  одной  киновии  —  «общежительстве»  —  с  архи¬
епископом  Василием,  и  после  того  как  тот  умер  в  1352  г.,  он
задумал  основать  монастырь  на  Онежском  озере.  О  местах  этих
он  узнал,  расспрашивая  местных  жителей,  по-видимому,
бывших  в  Новгороде  по  торговым  или  податным  делам.
 Согласно  той  же  традиционной  версии,  остров  Муч,  ныне
полуостров  Муромский  на  восточном  побережье  Онежского
озера,  находился  тогда  в  вотчинном  владении  новгородского
посадника  Ивана  Захаровича.  Лазарь  попросил  подарить  ему
землю  для  устройства  монастыря.  Посадник  сначала  отказал,
но  потом,  увидев  во  сне  кесарийского  епископа  Василия,  устра¬
шился  и  согласился.  Однако  родители  посадника  потребовали
денежной  компенсации,  и  Лазарю  пришлось  уплатить  за  земли
100  гривен  серебра  и  еще  какие-то  ценные  вещи*,  «и  иная  от
дражайших  сокровищ».
 Далее  излагается  широко  известная  история  о  притеснениях,
которым  подвергся  Лазарь  от  местных  жителей  —  близ
облюбованного  им  места  жили  «лопяне  и  чюдь  и  страшивыя
сыроядцы»,  о  том,  как  были  они  наказаны  то  ли  ангелами
господними,  то  ли  все-таки  пришедшими  с  Лазарем  какими-то
людьми,  как  чудесным  образом  удалось  ему  исцелить  слепого
сына  старейшины  лопарей,  как  впоследствии  сам  старейшина
поселился  на  Ранде  озере  и  принял  иночество  под  именем
Сергия  и  ему  последовало  немало  местных  жителей.
 Лазарь  же,  построив  церковь  в  честь  «друга  божия»  Лазаря,
отправился  в  Новгород  испросить  освященный  антиминс

и  «священные  сосуды  и  милостиню  довольну».  Новгородский  архиепископ
Моисей  дал  ему  все  требуемое,  а  сын  посадника  Ивана  Захаровича  Федор,  вы¬
полняя  завещание  своего  отца,  высказанное  на  смертном  одре,  вернул  ему  100
гривен  серебра  и  дал  специально  оформленный  документ  —  грамоту,  согласно
которой  к  Лазарю  и  его  монастырю  переходили  отныне  на  вечные  времена
остров  Муромский  на  Онежском  озере  «со  всею  землею,  и  озеро  Муромское,
и  около  озера  речки  и  островки  и  вси  воды,  и  ловища  и  перевесища...  а  по  тому
ободу  в  островах  и  в  мандере  [то  есть  на  материке]  сенные  покосы  и  полешие
земли  и  воды»  —  все,  чем  до  этого  владел  здесь  боярский  род  новгородского
посадника  Ивана  Захаровича.
 Церковь  Воскресения  Лазаря  была  освящена  сразу  по  его  возвращении,  потом
были  построены  кельи,  ограда,  вскоре  поставили  церковь  Успения
Богородицы,  судьба  которой  не  была  долгой  —  церковь  сгорела,  и  на  ее  месте
сразу  же  начали  строить  новую.  Сюда  пришли  из  далекого  Киева  два  старца  —
Иона  и  Евфросин,  а  также  афонский  монах  Феодосий.  На  средства  Ионы
и  Евфросина  и  была  построена  церковь  «во  имя  Успения  Пречистыя  Богороди¬
цы  Печерьския».  Житие  Лазаря  называет  ее  «прекрасной»,  и  она  несомненно
должна  была  напоминать  о  духовной  связи  этого  крошечного  монастырька,
затерявшегося  на  необозримых  просторах  северных  лесов,  с  Киево-Печерской
Лаврой,  откуда  пришли  Иона  и  Евфросин.  Феодосий  отличался  добродетель¬
ным  образом  жизни,  «вериги  тяжки  на  теле  своем  нося».  На  его  средства  была
поставлена  трапеза  Предтечи  Иоанна.
 С  самого  начала  Муромский  монастырь  создавался  как  общежитийный.  Еще  при
жизни  Лазаря  он  превратился  в  настоящее  феодальное  хозяйство.  Лазарь  умер
в  1391  г.,  когда  ему  было  105  лет  от  роду.  Братия  обратились  к  нему
с  просьбой:  перед  смертью  назначить  себе  преемника  —  нового  игумена,  и  он
благословил  Феодосия.
 Эта  история  начального  периода  существования  Муромского  монастыря
выглядит  вполне  правдоподобной.  Но  исторической  правды  ради  стоит
отметить  некоторые  несообразности.
 Во-первых,  в  хронологии  жития  есть  немало  несоответствий  исторической
реальности.  Отмечая  это,  И.  У.  Будовниц  полагает,  что  искажения  носят  со¬
знательный  авторский  характер,  но  никак  не  объясняет,  зачем  это  могло
понадобиться,  ничего  не  говорит  о  вероятной  мотивации  внесения  в  текст
жития  подобных  несообразностей.  Как  кажется,  ближе  к  истине  предположе¬
ние,  что  автор,  а  тем  более  переписывавшие  житие  в  дальнейшем  монахи
не  располагали  достаточной  информацией  о  точных  датах  пребывания  у  власти
лиц,  с  которыми  соотнесены  описываемые  ими  события.  Было  ли  это  сделано
для  пущей  убедительности,  и  мы  располагаем  всего  лишь  еще  одним  фальсифи¬
катом,  которыми  изобиловал  архив  Муромского  монастыря?
 Так  в  чем  же  противоречия?  Житие  сообщает  нам,  что  Лазарь  прибыл
в  Новгород  и  встретился  с  архиепископом  Василием  за  четыре  года  до  смерти
последнего  в  1352  г.,  то  есть  не  позднее  1348  г.  Но  в  таком  случае  он  не  мог
выполнять  поручение  константинопольского  патриарха  Филофея,  потому  что
тот  стал  им  только  в  мае  1354  г.,  будучи  избран  на  место  Каллиста,  отказавше¬
гося  короновать  сына  узурпатора  Иоанна  VI  Кантакузина  Матфея.  Когда
в  1355  г.  Кантакузин  будет  вынужден  уступить  престол  законному  императору
Иоанну  V  Палеологу,  патриарх  Филофей,  боясь  мщения,  бежит  из  Константи-

нополя.  Но  через  несколько  лет,  после  смерти  Каллиста,  он
снова  займет  патриаршую  кафедру  (1362—1376).  Впрочем,  имя
Филофея  приводит  только  один  из  известных  списков  жития  —
список  XVII  века,  другой  список  говорит  просто
о  «царьградском  епископе».  По-видимому,  в  XVII  веке,  когда  по
многим  признакам  монастырская  администрация  была
чрезвычайно  озабочена  обоснованием  своих  прав  на
землевладение,  приданию  возможно  большего  авторитета
и  значимости  факту  основания  монастыря  и  имени  его
основателя  отводилось  не  последнее  место.  Тогда-то  для  пущей
убедительности  и  появилось  в  «житии»  имя  константинополь¬
ского  патриарха  Филофея,  тем  более  что  даты  близки  и  вряд
ли  могли  быть  опровергнуты  хоть  сколько-то  заметным  кругом
лиц  в  России  того  времени.  Подобного  рода  информация
и  в  наши  дни  известна  лишь  специалистам,  что  же  говорить
о  XVII  столетии,  для  которого  события  века  XIV  —  глубокая
древность.  Так  что  «книжник»  мог  вполне  ошибиться.  Почему
он  предпочел  имя  Филофея  имени  Каллиста?
 Впрочем,  если  вспомнить  о  датах  патриаршества  самого
Каллиста  (1350—1354,  1355—1363)  и  о  времени,  которое
в  XIV  веке  нужно  было  затратить,  чтобы  попасть  из  Византии
на  Русь  (путешествие  должно  было  занять  не  менее  года),  то
в  «житии»  должно  было  быть  названо  имя  его  предшественника.
Каллист  —  афонский  монах,  ученик  известного  византийского
подвижника  святого  Григория  Синаита,  приверженец  Григория
Паламы  в  занимавшей  тогда  византийскую  церковь  борьбе
с  ересью  варлаамитов.  Он  известен  и  как  литературный  деятель
и  богослов,  был  причислен  к  лику  святых,  так  что  и  по  автори¬
тетности,  и  по  дате  получения  кафедры  он  как  бы  больше
подходит.
 Возможно,  имя  Лазаря  оказалось  соотнесено  с  Филофеем
потому,  что  этот  константинопольский  патриарх  был  широко
известен  как  государственный  деятель.  Впрочем,  возможны
и  иные  толкования.  Очень  может  быть,  однако,  что  сама  дата
появления  Лазаря  на  Руси,  приведенная  в  его  «житии»,  более
чем  приблизительна.
 Выбор  из  целого  ряда  новгородских  владык  именно  Василия,
если  допустить  мысль  о  позднейших  добавлениях  в  первона¬
чальный  текст  «жития»,  призванных  придать  ему  весомость
деталей  и  имен,  тоже  отнюдь  не  случаен.  Василий  (в  миру
Григорий  Калена)  был  архиепископом  Новгородским  в  1329—
1352  гг.  Он  умер  3  июля  после  поездки  в  Псков  для  утешения
жителей,  потрясенных  бедствиями  чумы.  Василий  пользовался
большим  авторитетом,  хотя  его  архиепископство  совпало  со
многими  трагическими  событиями:  чума,  пожары,  притязания
Москвы,  желание  Пскова  обособиться  от  Новгорода.
Считалось,  что  именно  он  получил  из  Константинополя
крестчатые  ризы  и  белый  клобук.  Эта  легенда,  в  русской  ее
редакции  приписываемая  Дмитрию  Толмачу  и  относимая

223
 222
 к  XIV  веку,  поскольку  связана  с  именем  новгородского  архиепископа  Василия,
возникла  в  Константинополе.  Якобы  еще  императору  Константину  явились  во
сне  Петр  и  Павел  и  показали  ему  форму  для  изготовления  белого  клобука  для
папы  римского,  такой  клобук  был  сшит  и  вручен  Сильвестру.  Но,  по  причине
того,  что  его  преемники  забыли  благочестивую  жизнь,  клобук  как  символ
власти  должен  был  быть  передан  в  Константинополь,  а  уж  восточному
патриарху,  в  свою  очередь,  явился  юноша  светлый  и  велел  переслать  клобук
в  Великий  Новгород  архиепископу  Василию.  В  1667  г.  легенда  была  осуждена
московским  собором  как  «лживая  и  неправая»  и  писанная  Толмачем  «от  ветра
главы  своея»23.  Именно  архиепископ  Василий  ответил  послам  шведского  короля
Магнуса  на  вызов  «диспутировать  о  вере»,  что  ответ  на  вопрос,  какая  вера
лучше  —  наша  или  ваша,  следует  искать  у  патриарха,  ибо  русские  приняли  веру
от  греков.  Несомненно,  этот  человек  оставил  заметный  след  в  истории
Российской  иерархии,  и  обращаясь  к  дням  минувшим  XIV  века  из  века  XVII
нельзя  было  и  придумать  более  убедительного  образа.
 Столь  жестко  и  однозначно  говорить  обо  всем  этом  позволяет  доказательно
установленная  подложность  землевладельческих  актов  Муромского  монастыря.
Главный  из  них  —  вкладная  грамота  «посадника  Славенского  конца  [одного  из
пяти  районов  Новгорода]  Ивана  Фомина  на  остров  Муром  (Муч)  и  озеро
Муромское».  Впервые  опубликованная  еще  в  начале  прошлого  века  Амвросием,
она  была  интерпретирована  как  документальное  подтверждение  появления
Муромского  монастыря  в  XII  веке.  Долгое  время  не  обращали  внимания  даже  на
то,  что  описание  некогда  скреплявшей  подлинную  грамоту  печати  являет  собой
типичную  буллу  владычного  наместника,  которая  возникла  только  в  XIV
столетии.  С.  Н.  Вал  к  установил  поддельность  документа  и  приблизительную
дату  появления  фальсификата24.
 В  1650  г.  игумен  Муромского  монастыря  обратился  к  царю  Алексею  Михайло¬
вичу  с  челобитной,  прося  выдать  монастырю  межевую  грамоту  взамен  докумен¬
тов,  утраченных  во  время  лихолетья  в  1612  г.,  когда  монастырь  подвергся
разорению  от  «немецких  и  литовских  людей  воров».  В  обоснование  этой
просьбы  было  предъявлено  несколько  старых  грамот,  неподлинность  которых
удалось  доказать  уже  только  в  наше  время.  Тогда  же  результатом  претензий
муромских  старцев,  желавших  переделить  земли  и  воды  Онежского  озера,
явилось  многолистное  судное  дело  между  двумя  монастырями  —  Муромским
и  Палеостровским,  в  котором  приведены  все  сфабрикованные  тогда  копии
древних  жалованных  грамот25  и  опрошены  десятки  свидетелей  —  крестьян-
старожильцев.  Эта  —  без  сомнения  главная,  учредительная  грамота  на  само
ядро  монастырского  землевладения  тогда  предъявлена  не  была.  Значит,  она
появилась  еще  позднее.
 Документ  не  выдерживает  критики.  Посадника  с  именем  Иван  Фомин  просто
не  существовало.  Тот,  кто  сочинял  этот  документ,  воспользовался  именем
новгородского  землевладельца,  продавшего  в  XV  веке  землю  в  Унойгубе
Селифонту  Твердиславичу,  отцу  того  самого  Панфилия  Селифонтовича,
который  пожаловал  впоследствии  ее  Палеостровскому  монастырю.
 Так  что  вопрос  о  точной  дате  возникновения  Муромского  монастыря  остается
открытым,  ибо  что  можно  сказать,  имея  в  качестве  основного  датирующего
признака  выдуманные  имена  якобы  жаловавших  некогда  в  монастырь  земли
новгородских  посадников?

Драматические  судьбы  Палеострова
 Теперь  поговорим  о  конкретных  судьбах  одного  из  монастырей:
Палеостровского.  В  его  истории  как  в  зеркале  отразились
пережитые  и  другими  перипетии,  только,  вероятно,  в  самом
остром  варианте.
 Из  крошечной  обители,  начинавшейся  с  пещерного  существова¬
ния  преподобного  Корнилия  —  строителя  монастыря,  обитель
на  протяжении  первой  половины  XVI  века  превратилась
в  хорошо  обустроенную  монастырскую  усадьбу  с  довольно
значительной  вотчиной  (см.  таблицу  на  с.  225).
 Одного  взгляда  на  представленную  в  таблице  информацию
достаточно,  чтобы  увидеть:  периоды  стабильного  развития
монастыря  сменялись  глубоким  упадком.  Как  правило,  это  было
связано  с  общей  исторической  ситуацией  в  регионе.  Но  к  дан¬
ным  такого  рода  следует  подходить  с  пониманием.  Так,  каза¬
лось  бы,  наивысшая  цифра  населенности  монастыря  должна
свидетельствовать  о  благополучии  и  процветании.  На  самом  же
деле  в  середине  XVI  века,  когда  Палеостров  дал  приют  более
чем  60  человекам,  Олонецкий  край  переживал  период
хозяйственной  депрессии.  Конец  1630-х  гг.  принес  Карелии
неурожаи,  несколько  лет  подряд  «животинный  падеж»  (то  есть
мор  на  скот),  похолодание  климата.  О  том,  что  психологическое
состояние  крестьянского  мира  было  крайне  тяжелым,  можно
догадаться  хотя  бы  по  цифрам  средней  населенности  двора.
Она  упала  до  полутора  человек  —  показатель,  говорящий
о  тенденции  к  выморочности.  Все  это  прямо  связано  с  ростом
численности  палеостровских  старцев,  послушников  и  так
называемых  «детенышей».
 Столь  же  очевидно,  что  монастырь,  наиболее  активно  наращи¬
вая  социальную  и  хозяйственную  мощь  в  XVI  веке,  был  потрясен
событиями  рубежа  столетий  и  что  ему,  хотя  и  нескоро,  все-таки

удастся  оправиться  от  катастрофы,  связанной  с  расколом  церкви.  Палеостров-
ская  обитель  была  сожжена  до  основания  дважды  в  последней  трети  XVII  века.
В  1764  г.  монастырь  был  оставлен  «за  штатом».  Но  постепенно  усадьба  начинает
преображаться.  Почти  зримым  предстает  ее  облик  в  отчете  игумена  Анании,
только  что  вступившего  в  должность  в  1856  г.26  Налицо  не  только  весь
перечень  хозяйственных  и  общественных  построек,  но  и  обмеры  зданий,  оценка
их  состояния,  указано  даже,  какой  краской  и  как  давно  выкрашены  их  стены.
Тогда  в  монастыре  стояли  две  церкви:  каменная  с  тремя  приделами  Рождества
Богородицы  (построена  в  1816  г.)  и  деревянная  с  несколько  неожиданным
посвящением  Ефрему  Сирину.  Оба  храма  были  незадолго  до  этого  отремонтиро¬
ваны,  тут  же  находилась  каменная  колокольня.  Ну  и,  конечно  же,  все  остальное
должно  было  соответствовать  хозяйственным  планам  нового  игумена.  Он
предлагает  отказаться  от  планируемого  возведения  каменной  ограды  вокруг
монастыря  и  вместо  этого  построить  добротный  каменный  братский  корпус,  ибо
прежние,  а  их  четыре  вместе  с  флигелями,  крайне  обветшали.  Хозяйственная
и  бытовая  самостоятельность  обители  очевидна:  в  нем  три  амбара  и  два
каменных  погреба,  трапезная,  кладовая,  кухня  и  хлебопекарня.  Монастырь
содержит  по-прежнему  коровницкий  и  конюшенный  дворы.  Его  новый  игумен
полон  планов,  и  судя  по  имеющейся  фотографии  новый  двухэтажный  корпус
в  монастыре  все-таки  был  построен  в  последней  трети  прошлого  века.
 По  сообщению  Л.  И.  Денисова,  в  начале  нашего  столетия  обе  церкви  действо¬
вали.  Причем  вторую  монастырь  восстановил  заново  всего  за  два  года  на  месте
сгоревшей  в  1899  г.,  она  была  освящена  в  1901  г.  Палеостровские  старцы  —
а  было  в  монастыре  перед  самой  революцией  восемь  монахов  и  двадцать
послушников  —  владели  почти  1200  десятин  земли  и  к  тому  же  получали  из
казны  100  рублей  в  год.  Хозяйство  процветало.  Думается,  оно  ненамного
изменилось  по  сравнению  с  детально  описанным  в  1856  г.
 Доходные  статьи  монастыря  складывались  тогда  из  продажи  свечей,  кружечно¬
го  сбора,  пожертвований  вкладчиков,  милостыни,  продажи  избытков  произво¬
димых  в  хозяйстве  продуктов  и  эксплуатации  мельницы.  В  год  выходило
примерно  до  1200  рублей.  При  том  что  по  подсчетам  расходовалось  не  менее
1000  рублей  в  год  на  содержание  братии,  монастырь  имел  не  такой  уж
маленький  по  тем  временам  капитал  в  виде  банковских  билетов  на  17.5  тысячи
рублей,  получая  с  него  и  расходуя  по  мере  надобности  суммы,  прираставшие
как  проценты  по  вкладам.
 Не  все,  отмеченные  для  времени  становления  монастыря,  земельные  владения
и  угодья  братии  удалось  удержать  за  собой.  Потеряны,  судя  по  всему,  острова,
о  которых  столько  спорили  в  XVII  веке  —  под  Шальским  берегом  в  районе
Унойгубы.  Основу  хозяйства,  как  и  ранее,  составляли  хлебопашество,  скотовод¬
ство,  сенокос  и  рыболовство.  Часть  угодий  монастырь  сдавал  в  аренду,
для  обслуживания  двух  мельниц  нанимал  работников.  Кроме  мельников,
в  монастыре  постоянно  жили  четыре  наемных  работника  и  еще  два  допол¬
нительных  —  летом,  для  них  готовила  специально  нанятая  кухарка.  Для  ухода
за  скотом  нанимали  двух  коровниц.  Все  работники  получали  в  монастыре
содержание,  платье  и  обувь  и  стоили  Палеострову  более  полутысячи  рублей
в  год.
 Таким  образом,  это  уже  далеко  не  та  весьма  демократически  организованная
община,  каковой  представал  монастырь  на  Палеострове  по  писцовым
описаниям  XVI—XVII  веков,  к  концу  века  XIX  все  разительно  изменилось.

Год
 Церкви
 Хозяйственные  постройки
 Кельи
 Братия
 1496
 2  церкви
 8
 1563
 Ц.  Рождества  Богородицы,  большая;  ц.  Ильи  Пророка,
теплая;  ц.  Николы  Чудотворца,  теплая
 Мельница;  два  двора  коровьих
 59
 1582
 Ц.  Рождества  Богородицы,  большая;  ц.  Ильи  Пророка,
теплая,  с  трапезой;  ц.  Николы  Чудотворца,  теплая
 Мельница;  двор  и  амбар  на  Повенце;  пристань  в  Шальском  пог.;
два  двора  коровьих;  три  двора  монастырских
 32
 49
 +2  священника
 1616
 Ц.  Рождества  Богородицы,  «верх  шатровой  высок»;
ц.  Николы  Чудотворца,  «клетцки»;  ц.  Ильи  Пророка,
теплая,  с  трапезой
 Погреб;  изба  поверенная;  поварня;  двор  конюшенный;  изба
кожевная;  двор  коровий;  две  мельницы;  толчея;  овин;  пристань;
шесть  дворов  монастырских;  двор  «на  приезд»  в  Повенце
 22
 (6  пустых)
 18
 +2  священника
+дьякон
 1620
 Ц.  Рождества  Богородицы,  «верх  шатровой»;
ц.  Никола  Чудотворца,  «клетцки»;  ц.  Илья  Пророка,
теплая,  с  трапезой
 Погреб;  изба  поверенная;  поварня;  двор  конюшенный;  изба
кожевная;  две  мельницы;  две  толчеи;  овин;  двор  на  приезд
в  Повенце;  шесть  дворов  монастырских
 30
 (6  пустых)
 18
 +2  священника
+дьякон
 1628
 Место  ц.  Рождества  Богородицы  (сгорела  в  1626  г.);
ц.  Николы  Чудотворца,  «древяна,  клетцки,  с  трапезою,
верх  на  каменное  дело»;  ц.  Ильи  Пророка,  «древяна,  теплая,
с  трапезою  и  с  келарскою,  верх  шатровой»;  колокольня
 Погреб  каменный;  двор  конюшенный;  поварня;  изба  поварня;
изба  кожевная;  двор  коровий;  две  мельницы;  семь  дворов  мо¬
настырских
 21
 43
 +келарь
4-казначей
+2  священника
 1646
 Ц.  Рождества  Богородицы;  ц.  Ильи  Пророка,  теплая,
с  трапезою;  ц.  Николы  Чудотворца;  ц.  Михаила  Маленка
и  приделом  Алексея,  человека  Божия
 Двор  конюшенный;  два  двора  монастырских;  пристань
 12
 44
 +22  «детеныша»
 1678
 Ц.  Рождества  Богородицы;  ц.  Ильи  Пророка;
ц.  Николы  Чудотворца
 Двор  конюшенный;  двор  скотский;  две  мельницы;  две  толчеи;
пять  дворов  монастырских
 7
 6
 1771
 Ц.  Рождества  Богородицы;  ц.  св.  прор.  Ильи;  часовня
 Деревянная  ограда  с  башенками
 3
 2
 1795
 Ц.  Рождества  Богородицы  (новая,  маленькая,  на  месте
сгоревшей  в  1794  г.);  колокольня
 Изба  хлебная;  кладовая;  ограда
 1
 3
 1856
 Ц.  Рождества  Богородицы  с  тремя  приделами:
 св.  прор.  Ильи,  Николы  Чудотворца;  ц.  Ефрема  Сирина
 Деревянный  корпус  на  пять  келий;  флигель  (две  кельи);  тра¬
пезная  и  кухня;  пекарня;  каменное  здание  (4  кельи);  каменный
флигель  (4  кельи,  трапезная,  кладовая,  погреб);  три  амбара;
погреб;  ограда  (очень  ветхая)
 16
 6
 +3  дьякона
+10  послушников
+2  ученика

22  7
 226
 И  можно  только  гадать,  как  далеко  бы  продвинулся  этот  прогресс,  если  бы  вся
его  веками  налаживаемая  жизнь  не  была  разрушена  безжалостной  рукой
истории.  И  теперь  только  руины  напоминают  о  некогда  процветавшем
Палеостровском  монастыре.
 1 	Sabmies  J.  Suomen  kirkon  historia.  Helsinki;  Otava,  1944.  Osa  1.  S.  341.
 2 	Шаскольский  И.  П.  Борьба  Руси  против  шведской  экспансии  в  Карелии:  конец  XIII  —  на¬
чало  XIV  в.  Петрозаводск,  1987.  С.  52—76.
 3 	Tchernjakoua  I.  Vanhauskoiset  Karjalassa  1600/luvulla.  Teoksessa  Kahden  Karjalan  valilla,
Kahden  Riikin  Riitamaalla.  Studia  Carelica  Humanistica  5.  1994.  S.  221—232.
 4 	[Описание]  православных  монастырей  Российской  Империи  всех  1105  ныне  существующих
в  75  губерниях  и  областях  России  (и  в  2-х  иностранных  государствах)  мужских  и  женских
/  Сост.  Л.  И.  Денисов.  М.,  1908.
 5 	Kirkinen  Н.  Valamon  luostarin  perustamiset  //Те  menitte  asumaan  meren  saaren...:  Tutkimuksia
Valamon  luostarista  /  Valamon  luostarin  kirjaston  julkaisuja  1.  Heinavesi,  1994.  S.  41—58;
Lind  J.  Valamon  luostarin  perustamisen  poliittinen  tausta  //  Там  же.  С.  33—40.
 6 	Барсов  Е.  В.  Палеостров,  его  судьба  и  значение  в  Обонежском  крае  //  Чтения
в  Императорском  Обществе  истории  и  древностей  Российских.  М.,  1868.  Кн.  1.  С.  24,  25.
 7 	Строев  П.  Списки  иерархов  и  настоятелей  монастырей  Российския  церкви.  СПб.,  1877.
 8 	Шурыгина  А.  П.  Новгородская  боярская  колонизация  //  Учен.  зап.  Ленинградского  гос.
пед.  ин-та  им.  А.  И.  Герцена.  Каф.  истории  СССР.  Вып.  78.  Л.,  1948.  С.  32.
 9 	Будовниц  И.  У.  Монастыри  на  Руси  и  борьба  с  ними  крестьян  в  XIV—XVI  веках  (по  «жити¬
ям  святых»).  М.,  1966.
 10 	Корецкий  В.  И.  Новгородские  грамоты  XV  века  из  архива  Палеостровского  монастыря  //
Археографический  Ежегодник  за  1957  год.  М.,  1958.  С.  437—450.
 11 	Строев  П.  Списки  иерархов  и  настоятелей...  Стб.  49.
 12 	Савич  А.  А.  Соловецкая  вотчина  XV—XVII  вв.  Пермь,  1927.
 13 	ПКОП.  С.  154.
 14 	Янин  В.  Л.  Новгородские  акты  XII—XV  вв.  М.,  1991.  С.  244.
 15 	МИК.  С.  99.
 16 	Там  же.  С.  114—115.
 17 	Корецкий  В.  Н.  Новгородские  грамоты...  С.  447.
 18 	Янин  В.  Л.  Новгородские  акты...  С.  266,  267.
 19 	Корецкий  В.  И.  Новгородские  грамоты...  С.  449  (№  7).
 20 	Брокгауз  Ф.  А.  и  Ефрон  И.  А.  Малый  энциклопедический  словарь:  В  3  т..  СПб.,  1994.
Т.  2.  Стб.  1490,  1491.
 21 	Будовниц  И.  У.  Монастыри  на  Руси...  С.  112—120.
 22 	ГИМ  ОР,  собр.  Царского,  №  137  и  408;  собр.  Уварова,  №  5  и  542;  Леонид  [Каве¬
лин  Л.  А.].  Святая  Русь.  СПб.,  1891.  №  1253,  л.  1—21;  №  1813,  л.  531—549.
 23 	Христианство:  Энциклопедический  словарь:  В  3  т.  М.,  1993.  Т.  1.
 24 	Валк  С.  Н.  Начальная  история  древнерусского  частного  акта  //  ВИД.  М.;  Л.  1937  С.  301—
303.
 25 	Янин  В.  Л.  Новгородские  акты...  С.  358—360.
 26 	ЦГА  РК.  Ф.  461,  on.  1,  д.  5/85,  л.  90—96.
 27 	Составлено  по  опубликованным  и  неопубликованным  документам:  ПКОП;  ИК,  III;  РГАДА,
ф.  1209,  кн.  308,  963,  980,  1137,  8551.

226
 229
 ТРАГЕДИЯ  РАСКОЛА
 Старые  порядки  в  Русской  церкви  и  новые  идеи.  Реформаторы  и  их
оппоненты.  —Церковная  община  в  крестьянском  мире  и  ее  значение.  —
Что  именно  в  старых  традициях  должно  было  быть  изменено?  —
Экономические  предпосылки  феномена  старообрядчества.  —
Добровольная  коллективная  смерть  от  огня.  —  Общежителъство
на  реке  Выг  и  его  основатели.
 сть  в  Карелии  места,  где  все  —  земля
под  ногами,  кромка  леса  на  фоне
закатного  неба,  даже,  кажется,  что
сам  воздух,  пронизанный  запахами
луговых  трав,  наполняют  вас  ощуще¬
нием  трагедии  человеческой.
 Подобное  чувство  охватывает
любого,  кто  попадет  на  Палеостров,
один  из  многочисленных  островов
в  северной  части  Онежского  озера,
недалеко  от  древнего  села  Толвуя.
Когда-то  давно,  еще  в  XV  веке,
а  может  быть  и  ранее,  появился  на
этом  острове  монастырь*.  Он  рос,
богател.  Монахи  добывали  средства
к  существованию  в  бесконечных  тру¬
дах  земных,  но  умели  добиваться
и  пожалований  от  московского  пра¬
вительства.  В  писцовых  книгах,  а
с  середины  XVII  века  —  в  переписях  уединенная  северная  обитель  фигурирует
как  собственник  земель,  вод  и  крестьянских  дворов.  Сохранилось  множество
свидетельств  о  судебных  тяжбах,  которые  вел  монастырь  с  другими
монастырями  —  Хутынским,  Муромским,  Тихвинским,  Вяжицким  за  сенокосы,
пашенные  угодья,  леса,  звериные  ловища  и  рыбные  тони.  Монашеское  хозяйст¬
во  процветало  —  насколько  это  возможно  в  условиях  не  особенно  благосклон¬
ной  к  трудам  земледельцев  суровой  северной  природы.  Но  в  самом  конце  XVII
столетия  случились  здесь  две  страшные  «гари»  —  самосожжения  людей,
унесшие  не  одну  сотню  человеческих  жизней.  Дважды  —  в  1687  и  в  1689  гг.  —
сюда  приходили  раскольники-старообрядцы  и,  пожив  в  монастыре  по  несколько
месяцев,  подвергали  себя  самосожжению  при  приближении  стрелецких
отрядов.  Стрельцы  были  посланы  против  них,  ибо  власть  жестоко
преследовала  и  карала  всех,  кто  не  принял  новых  церковных  порядков.
 Факты  российской  истории,  связанные  с  драматической  ситуацией  церковного
раскола,  хорошо  известны.  События  начались  во  второй  половине  XVII  века
и  протянулись  во  времени  на  целые  столетия.  Достаточно  заметить,  что  и  в
наши  дни  в  сибирской  глубинке  продолжают  существовать  иногда  совершенно
закрытые  сообщества  людей  —  потомков  тех,  кто  давным-давно,  еще  до  рево¬
люции,  сочли  за  лучшее  уйти  в  непроходимые  леса  и  жить  там,  чтобы  сберечь
незамутненной  старую  веру,  а  нередко  и  с  целью  скрыться  от  преследований  за
ее  сохранение.  Напомним  кратко  о  существе  дела.

Старые  порядки  в  Русской  церкви  и  новые  идеи.
 Реформаторы  и  их  оппоненты
 Государственная  власть  в  Москве  в  XVII  веке  была  озабочена
идеями  централизации  и  присоединения  Украины  к  России.
В  условиях  тех  отдаленных  времен  это  было  невозможно  без
единообразия  церковной  жизни,  ибо  сама  жизнь  человека  бы¬
ла  немыслима  вне  церкви.  На  Украине  действовали  греческие
обряды.  В  России  же  церковные  книги  могли  переписываться
не  только  специально  подготовленными  людьми  в  Москве.
Нередко  их  переписывали  повсюду,  где  это  было  необходимо:
там,  где  строили  новые  храмы,  там,  где  находились  грамотные
люди  —  чаще  всего  монахи.  В  богослужебных  книгах  из-за
ошибок  и  сознательных  исправлений,  которые  переписчики
вносили  по  своему  разумению,  появилось  много  мелких,
незначительных,  но  все-таки  разночтений  и  искажений.
 В  Москве  понимали,  что  так  дальше  продолжаться  не  может.
Все,  что  связано  с  отправлением  церковных  обрядов,  должно
быть  единообразно,  одинаково  по  всему  государству.  Было
решено  привести  церковные  книги  в  соответствие  с  греческими
подлинниками.  В  1649  г.  в  Москву  прибыли  киевские  ученые
монахи  Епифаний  Славинецкий,  Арсений  Сатановский,  Дамас-
кин  Птицкий  и  приступили  к  работе  по  исправлению  богослу¬
жебных  книг.
 Сразу  же  среди  высших  государственных  и  церковных  сановни¬
ков  России  сформировалась  оппозиция.  Сам  духовник  царя,
настоятель  кремлевского  Благовещенского  собора  протопоп
Стефан  Вонифатьев  возглавил  кружок  так  называемых  «ревни¬
телей  благочестия».  Этих  людей  было  немало.  Они  стояли  за
то,  чтобы  церковные  книги  были  приведены  к  единообразию,
но  не  по  греческим,  а  по  старым,  подлинным  русским  книгам
и  канонам  православия.  Среди  них  был  поначалу  и  Никон,
архимандрит  Новоспасского  монастыря,  будущий  патриарх,
главный  поборник  и  жестокий  проводник  обрядов  на  греческий
манер.  «Ревнители»  придавали  большое  значение  церковной
проповеди,  обращали  внимание  на  то,  что  священники  должны
быть  людьми  достойными,  делать  свое  дело  со  знанием,  уме¬
нием  и  без  спешки.
 Дело  в  том,  что  к  этому  времени  повсеместно  при  богослужении
сложился  обычай  так  называемого  «многогласия»,  когда  для
сокращения  времени  службы  стали  все  делать  одновременно:
священник  читал  свое,  дьячок  —  свое,  хор  пел  свое,  вследствие
чего  в  церкви  стоял  невообразимый  шум  и  ничего
нельзя  было  ни  разобрать,  ни  понять.
 Эти  идеи  не  были  поддержаны  патриархом
Московским  Иосифом  и  не  были  одобрены
церковным  собором,  собравшимся  в  феврале
1649  г.  Тогда  «ревнители»  начали  вводить
«единогласие»  явочным  порядком.  Царь  Алексей
 *  Следуя  старой  историографической  тра¬
диции,  как  церковной,  так  и  светской,
возникновение  Палеостровского  монас¬
тыря  принято  было  датировать  XII  ве¬
ком1.  Однако  согласно  детальному  ана¬
лизу  вновь  открытых  исторических  доку¬
ментов  он  мог  быть  основан  не  ранее
первой  половины  XV  столетия2.

231
 230
 Михайлович  в  целом  поддерживал  устремления  этих  лучших  по  тому  времени
умов  России,  но  в  вопросе  о  переделке  книг  придерживался  принципиально
иных  позиций.  Он  был  за  греческие  образцы.  Это  понятно.  Царю  весьма
импонировала  одна  из  идей  того  времени  —  о  Москве  как  «третьем  Риме»,
«хранительнице  православия»,  сто  лет  назад  принятая  русской  церковью  на
Стоглавом  соборе.  Использование  опыта  Византийской  церкви  казалось  ему
предпочтительнее,  так  как  там  церковь  находилась  в  полном  подчинении
у  императорской  власти.  Царь  не  хотел  делить  власть  ни  с  кем  —  ни  земную,
ни  духовную.  После  встречи  с  Алексеем  Михайловичем  в  1646  г.  и  Никон  стал
сторонником  введения  греческих  порядков.  Выходец  из  крестьян,  Никон,
обладавший  железной  волей,  веривший  в  свое  высокое  предназначение,  очень
понравился  царю.  Только  такой  человек  мог  без  страха  и  колебаний  повести
борьбу  за  изменение  веками  сложившихся  устоев.
 Начало  церковной  реформы  совпало  с  решением  о  присоединении  Украины
к  России.  Первым  ударом,  который  был  нанесен  «древнему  благочестию»,  стало
требование,  в  марте  1653  г.  разосланное  по  всем  церквам,  заменить  земные
(до  земли)  поклоны  поясными  (в  пояс)  и  креститься  тремя  перстами  вместо  двух.
 Это  сразу  же  вызвало  протест.  Суровый  и  властный  патриарх  Никон  начал
преследовать  противников.  Самые  известные  и  влиятельные  из  них  —  протопоп
Аввакум,  Иван  Неронов,  дьякон  Федор  и  другие  были  отправлены  в  ссылку  или
заключены  под  надзор  в  монастыри.
 Очень  скоро  противодействие  церковной  реформе  превратилось  в  форму
массового  сопротивления.  Все,  кто  был  недоволен  или  обижен  властью,
начиная  от  самых  верхов  общества  —  бояр  до  самых  низов  —  крестьян,  шли
в  «раскол»,  чтобы  выразить  свой  протест  против  того,  как  складывается  жизнь.
В  реформе  было  нечто,  что  не  нравилось  всем  —  стремление  государства
регламентировать,  то  есть  подчинить  себе  церковь,  а  значит,  духовную  жизнь
человека.  Недостаточно  видеть  в  расколе  только  фанатизм  и  невежество
населения.  В  нем  отразилось  глубокое  социальное  недовольство.  Хотя  нельзя
не  сказать,  что  формы,  которые  этот  протест  принял,  ужасают  современного
человека  крайним  самоотречением.  Но  надо  помнить,  о  каких  временах  идет
речь.  Век  XVII  вошел  в  историю  как  время  тяжелейших  потрясений,  множества
казней  после  подавления  восстаний,  усиления  налогового  гнета,  строительства
многих  и  многих  городов,  а  значит,  изменения  устоев  жизни  подавляющего
большинства  населения  (Россия  оставалась  страной  крестьянской),  которое
часто  заставляли  переселяться  на  посад,  менять  привычный  образ  жизни
и  занятия.  Людям  казалось,  что  раньше  было  лучше,  спокойнее  и  сытнее.  Чума
1654  г.,  унесшая  множество  жизней  россиян,  войны,  следовавшие  чередой
с  самого  начала  столетия,  лишавшие  многие  семьи  кормильцев  и  обрекавшие
вдов  и  сирот  на  голодное  существование  и  скитальчество,  —  все  вело  к  тому,
что  люди  забрасывали  обнищавшие  свои  хозяйства  и  бежали  от  налогов  на
восток,  на  север,  туда,  где  можно  было  скрыться  от  государственных
чиновников  в  бесконечных  лесах  и  обрести  хотя  бы  видимость  свободы  в
уединении  староверческих  поселений.
 Все  беды  стали  связываться  с  нарушением  старых  церковных  обычаев.  К  тому
же  власть  повела  себя  очень  жестко.  Несогласных  преследовали,  держали
взаперти.  Их  «письма»  и  «поучения»,  распространяясь  среди  населения,  будора¬
жили  умы,  призывали  людей  быть  стойкими  в  отстаивании  традиций  и  устоев.
Большую  роль  в  развитии  и  укреплении  этих  настроений  сыграл  протопоп

Аввакум.  Он  был  фанатично  предан  старой  вере,  доходчиво,
понятным  широким  слоям  населения  языком  призывал  всех
готовиться  к  скорому  концу  света.  И  люди,  убежденные,  что
самосожжение,  или  «огненное  крещение»  как  говорил  Аввакум,
очистит  их  от  всех  земных  грехов,  готовы  были  принять
мученическую  смерть  от  огня.
 Особенно  остро  все  это  сказалось  у  нас  на  Севере,  в  Заонежье.
Почему  так  случилось?  Сказать,  что  две  тысячи  человек  сгоре¬
ли  добровольно  в  деревянной  церкви  на  Палеострове  и  через
год  это  жуткое  событие  повторилось  на  том  же  месте,  а  потом
еще  и  еще  в  других  местах  —  это  ничего  не  сказать.  Почему  эти
люди  так  поступили?  О  чем  думали  они?  На  что  надеялись?  Как
складывалась  их  жизнь  перед  этим?  Вот  вопросы,  на  которые
хотелось  бы  получить  ответы.
 Иногда  в  литературе  встречается  утверждение,  что  реформато¬
ры  церкви  в  XVII  веке  были  озабочены  тем,  что  население
равнодушно  к  вере.  Это  признается  одной  из  причин,  почему
 Рис.  11.1.
 Места  самосожжений
старообрядцев
на  территории
Заонежских  погостов
в  1670—1690-х  гг.

назрела  необходимость  исправить  действовавшие  богослужебные  книги.
Но  первое  же  пристальное  обращение  к  документам  создает  совершенно  иное
представление  о  происходившем  в  Карелии  в  те  времена.
 Церковная  община  в  крестьянском  мире
и  ее  значение
 По  издавна  сложившейся  традиции  приходской  мир  в  Карелии  был  замкнут  и
самодостаточен,  сами  прихожане  были  главными  в  церковных  делах.  Именно
они  решали,  кого  в  священники  поставить,  кто  из  овдовевших  женщин  будет
выполнять  обязанности  просвирницы,  как  содержать  обнищавших  стариков,
которые  испокон  века  находили  приют  и  «кормились  у  церкви  божии»,  и  когда
пора  новую  церковь  строить.  Необходимость  возведения  нового  храма
возникала  в  силу  самых  разных  обстоятельств  и  причин.  Прежняя  церковь
могла  сгореть  или  обветшать,  либо  прихожане  в  поисках  новых  пашен,  далеко
отселившись  от  прежнего  погостского  центра,  не  могли  достаточно  часто
в  церковь  ходить.  Собирались  тогда  мужики  и,  посудив,  порядив,  соглашались
на  расходы.  Далее  все  происходило  по  освященному  обычаем  порядку.  Прежде
всего  должны  были  обратиться  крестьяне  с  челобитной  к  архиепископу
новгородскому.  Конечно  же,  посылали  с  ней  своего  выборного  человека,
собрав  ему  денег  на  неблизкую  дорогу  и  неизбежные  в  таком  деле  расходы.
Следовало  объяснить  церковному  владыке,  что  их  деревни  от  центра  погоста
«удалели»  и  что  хотят  они  свою  церковь  построить  и  священника  в  ней
поставить.  От  них  же  могло  исходить  пожелание  о  посвящении  нового  храма.
Только  после  получения  благословенной  грамоты  с  одобрением  их  намерения
и  с  разрешением  «на  то  церковное  строенье  лес  ронить  и  всякой  церковной
припас  готовить»  могли  приступить  крестьяне  к  подготовительным  работам.
Потом  они  приглашали  мастера,  по-видимому,  хорошо  им  известного,  которому
казалось  вполне  надежным  поручить  возведение  нового  храма.  Все  это  было
делом  поистине  общим,  так  как  делалось  за  мирской  счет  и  в  полном
соответствии  с  народным  чувством  меры  и  красоты.
 И  вот  храм  готов.  Тогда  посылали  в  Великий  Новгород  новых  челобитчиков,
чтобы  привезли  они  оттуда  освященный  антиминс*  и  еще  одну  благословенную
грамоту  с  повелением  попу  с  причетниками  новую  церковь  освятить.  Архиепи¬
скоп  новгородский,  таким  образом,  принимал  живейшее  участие  в  событиях,
важных  для  затерявшегося  среди  карельских  озер  и  болот  маленького  нового
погоста,  в  котором  и  населения-то  вместе  с  самыми  отдаленными  деревнями
могло  быть  не  более  сотни  человек.  В  тех  же  случаях,  когда  церковь  возводили
на  месте  обветшавшей  предшественницы,  заботы  церковного  владыки  могли
быть  еще  более  детальными.  Он  мог  предусмотреть,  например,  что  строитель¬
ный  материал,  полученный  при  разборке  старого  храма,  должно  было
использовать  при  возведении  нового,  а  то,  что  останется,  следовало  «скласть
в  чисте  месте  и  огородить,  чтоб  тут  никто  не  ходил  и  нечистоты  бы  никакие  не
прикасалось,  или  скпадчи  в  одном  месте  огнем  спалить»3.  На  протяжении  XVII
века  не  менее  ста  новых  храмов  было  построено  вокруг  Онежского  озера  на
общественные  средства  и  по  инициативе  крестьян4.
 Так  что  церковь  была  очень  приближена  к  человеку.  И  свои  мирские  дела
крестьяне  нередко  решали  в  ней,  собираясь  в  трапезной  —  внутреннем
притворе,  имевшемся  почти  в  каждом  храме.  Сами  прихожане  находили  подхо¬
дящего  кандидата  в  пастыри  духовные  и  не  просто  просили  священника  быть

у  них,  но  заключали  с  ним  договор,  называвшийся  «запись»,  со
взаимными  условиями  и  обязательствами.  У  них  было
старинное  право  «отставить»,  то  есть  отстранить  попа  или
пономаря,  если  те  нарушили  условия  договора.  Все,  что  нахо¬
дилось  в  церкви,  и  сам  храм  были  в  собственности  прихожан.
 «Церковное  строенье  мирское»  —  многократно  документально
зафиксировано  писцовыми  книгами.
 Что  именно  в  старых  традициях
должно  было  быть  изменено?
 С  началом  же  церковной  реформы  все  переменилось.  Было
введено  «поставление»  в  священники  только  церковными
властями.  Повсюду  происходило  наступление  на  автономию
мирской  церкви.  Все  должно  было  происходить  так,  как
предписано,  везде  одинаково.  Из  церквей  изымались  старинные
церковные  книги,  некогда  переписанные  или  купленные
прихожанами,  очень  им  дорогие,  хотя  часто  старые  и  ветхие.
 Изменяли  форму  крестов.  По  требованию  новгородского
митрополита  Корнилия  священники  должны  были  приобретать
новые  книги.  «Евангелие»  стоило,  например,  2  рубля.  Жестко
следили  за  выполнением  единогласного  пения,  что  растягивало
обряды  и  не  нравилось  ни  священнику,  ни  его  прихожанам,  так
как  и  он,  и  они  оставались  крестьянами.  Проводился  учет
и  перепись  храмов  и  их  имущества  —  икон,  утвари,  книг.
 Больше  они  не  находились  в  крестьянской  собственности,
священник  отвечал  за  их  сохранность  перед  новгородской  мит¬
рополией.  Запретили  совмещать  священство  с  должностью
земского  дьячка.  Это  было  крайне  неудобно,  так  как  раньше
грамотные  церковные  причетники  всегда
составляли  челобитные,  а  теперь  следовало  *
 искать  других  людей,  что  было  и  дольше,  на  церковном  престоле  под  чашей
и  дороже.  Запретили  использовать  трапезные  и  дарохранительницей.

235
 234
 для  проведения  «суемов»*  и  «канунов»**,  изымалась  старинная  деревянная  посу¬
да,  использовавшаяся  под  праздничное  пиво.  Раньше  даже  излишки  сваренно¬
го  к  какому-то  событию  алкогольного  питья  по  традиции  хранили  в  храме.
 Было  введено  множество  нововведений,  регламентировавших  вовлеченность
человека  в  церковь.  Так,  запретили  венчать  вечером,  а  также  по  средам,  пятни¬
цам  и  субботам.  Жениху  и  невесте  теперь  было  положено  поститься  перед
обрядом  венчания.  Нельзя  было  допускать  никаких  возгласов  во  время  обряда,
что,  по-видимому,  было  ранее  принято  в  виде  пожеланий  или  каких-то
шутливых  комментариев  присутствовавших.  Священникам  предписывалось
брать  за  венчание  рубль,  а  за  повторный  брак  —  вдвое  больше,  за  третий  —
втрое,  даже  если  один  из  прежних  супругов  умер  естественной  смертью.
Любопытно  заметить,  что  по  сохранившейся  «венечной  книге»  Олонца  за  1693  г.
пошлина  с  новобрачных  составляла  немалую  сумму  —  4  алтына,  со  второго
брака  —  8  алтын  2  деньги,  с  третьего  —  10  алтын,  ну  и  еще  за  то,  что  «в  книги
записали»,  —  8  алтын.  Здесь  надо  отметить,  что  среди  крестьян  венчание  не
всегда  предшествовало  вступлению  в  брак  «de  facto».  Обряд  совершали  тогда,
когда  считали  это  удобным  для  себя.  Теперь  же  это  стало  осуждаться  церковью
как  прелюбодеяние.  «Девка»  или  вдова,  родившие  «прижитое  детище»  должны
были  уйти  в  монастырь,  а  виновный  в  содеянном  должен  был  заплатить  в  мит¬
рополичью  казну  2  рубля  8  алтын  2  деньги5.
 В  начале  1680-х  гг.  стали  требовать  обязательного  еженедельного  посещения
церкви  с  12-летнего  возраста  и  соблюдения  постов  с  ежегодной  исповедью.
Это  было  совершенно  не  принято  раньше.  Крестьянин  мог  прожить  до  60  лет
и  не  более  двух  раз  быть  у  исповеди  в  церкви.  Такой  порядок  казался
естественным  и  никого  не  удивлял,  так  как  и  расстояния  до  церкви  от  места
проживания  часто  бывали  немалые.  Теперь  всех,  кто  не  приходил  к  исповеди,
священник  должен  был  отмечать  в  своих  списках  особо,  и  они  объявлялись
раскольниками.  В  церковных  таинствах  —  крещении,  венчании,  евхаристии  —
можно  было  участвовать  только  в  своем  приходе,  так  сказать,  по  месту
жительства.  Во  время  церковных  праздников,  например,  на  святках,  были
категорически  запрещены  традиционные  игрища  и  колядки6.
 Мы  видим,  как  все  усиливается  мелочный  надзор  и  контроль  за  населением
даже  в  сугубо  личных  вопросах  веры,  возрастает  вмешательство  в  обществен¬
ный  и  семейный  уклад  крестьянской  жизни.  Трудно  не  заметить  крепостничес¬
кой  сути  церковной  реформы.  Так  что  крестьяне,  ей  противившиеся,  защищали
не  нечто  абстрактное,  вовсе  не  одну  лишь  привычку  креститься  двумя  перстами,
но  обычаем  и  давностью  освященное  право  жить  по  своему  усмотрению,  свою
свободу  выбора.  В  этом  протесте  нельзя  видеть  только  косную  приверженность
старому.  Здесь  нечто  неизмеримо  большее""".

Нельзя,  однако,  не  сказать  и  о  другой  стороне  дела.  Все-таки
самоотречение,  которое  они  продемонстрировали,  приняв  муче¬
ническую  смерть  от  огня,  предполагает  какой-то  особенно  небла¬
гоприятный  социальный  фон,  вынужденность  добровольного
ухода,  нежелание  жить  и  страдать  доле.  Должен  был  быть  и
какой-то  решающий  фактор,  подтолкнувший  людей  к  этому  акту.
 Экономические  предпосылки  феномена
старообрядчества
 Карелия  никогда  не  была  плодородным  краем.  Крестьянин
здесь  вряд  ли  мог  прокормить  семью  земледелием.  Население
промышляло  охотой,  рыбной  ловлей,  добычей  и  обработкой
железной  руды.  Болота  в  этом  смысле  были  неисчерпаемы.
Многие  занимались  выплавкой  из  кустарным  способом
добываемой  руды  сыродутного  железа  и  изготовлением  из  него
всякого  рода  изделий  —  топоров,  ножей,  замков,  оружия.  Был
распространен  извозный  промысел,  особенно  по  перевозке
соли  из  Поморья  до  Повенца.  Расположенный  на  северо-
восточном  берегу  Онежского  озера  Повенец  был  крупным  по
тем  временам  перевалочным  торговым  пунктом.  Достаточно
заметить,  что  в  нем  уже  в  конце  XVI  века  стояли  два
таможенных  двора.  Здесь  рано  сложились  товарно-денежные
отношения  —  уже  с  XVI  века  часть  оброчных  платежей  в  казну
государства  с  успехом  взимали  деньгами,  а  не  только
традиционным  зерном.
 Социальное  расслоение  обозначилось  довольно  рано.  Между
рынком  и  крестьянином  всегда  стоял  скупщик,  как  правило,
из  местных,  так  называемых  «изможных»  крестьян.  Договоры
о  поставке  мехов,  рыбы,  железа  заключались  заранее.  Деньги
крестьяне  получали  вперед  под  залог  земли  или  имущества.
Документы,  дошедшие  до  наших  дней  от  той  далекой  эпохи,
буквально  переполнены  исковыми  челобитны¬
ми.  Скупщики  взыскивают  со  своих  несостоя¬
тельных  поставщиков  данные  им  под  процент
ссуды.  Бывало  даже  так,  что  едва  ли  не  весь
погост  оказывался  должен  одному  человеку,
потому  что  он  заплатил  за  всех  налог
в  государственную  казну.  Из  года  в  год  эти
недоимки  накапливались,  приводя  население
в  состояние  безысходности.
 В  это  же  время  правительство  проводило
в  Карелии  мероприятия  оборонного  характера.
 В  середине  столетия  был  построен  город-
крепость  Олонец.  Конечно  же,  его  возведение
всеми  тяготами  легло  на  плечи  местных
крестьян.  Сразу  же  с  этим  была  введена  служба
пашенных  солдат.  По  остроумному  решению
властей  местное  население  должно  было
 на  олонецком  наречии  —
 «Суем»  —
 собрание.
 «Канун»  —  то  же,  что  «накануне»,  «мо¬
лебен  перед  вечерней  службой».  В  мест¬
ном  понимании  означало  «праздник».
 В  советской  историографии  обнаружи¬
ваются  две  различных,  как  правило,
весьма  категорично  сформулированных
точки  зрения  по  этому  поводу.  Некото¬
рые  историки  подчеркивают  социальную
обусловленность  мотивации,  толкнув¬
шую  людей  на  самосожжение7.  В  других
работах  находим  мнение,  согласно  кото¬
рому  традиционность  мышления  приве¬
ла  к  тому,  что  люди  оказались  привер¬
женцами  старой  веры  —  исключительно
в  силу  несогласия  с  навязываемыми  пе¬
ременами  они  оказывались  готовы  при¬
нять  мученическую  смерть  от  огня8.

содержать  свои  семьи  и  себя  самих,  обрабатывая  деревенские  угодья,
и  одновременно  нести  службу  по  охране  приблизившейся  после  заключения
Столбовского  мира  границы  со  Швецией.  Однако  это  только  так  сначала
задумывалось.  В  действительности  обученных  и  вооруженных  крестьян  стали
скоро  привлекать  для  участия  в  военных  действиях  в  войне  с  Польшей,  а
также  посылать  в  дальние  походы,  то  в  Новгород,  то  во  Псков.  Много  времени
и  сил  отнимало  у  них  и  обязательное  учение  «иноземному  строю».  В  погосты
были  присланы  военные  люди,  как  правило,  иностранцы,  находившиеся  на
службе  у  русского  государя,  чтобы  обучить  вчерашних  крестьян  маршировке
и  обращению  с  оружием.  Для  учения  следовало  ходить  иногда  за  много  верст,
да  и  не  один  раз  в  неделю.  Поскольку  часто  оказывалось  так,  что  все  мужчины
в  семье  были  записаны  в  солдаты,  то  крестьянское  хозяйство  постепенно
приходило  в  упадок.  Многие  из  дальних  походов  и  с  театра  военных  действий
не  вернулись  вовсе  (около  полутора  тысяч  человек),  другие  возвращались
больными  и  увечными  и  рано  умирали.
 Когда  же  правительство,  осознав,  что  происходит  запустение  пахотных  земель,
и  в  ответ  на  многочисленные  просьбы  мужиков  избавить  их  от  службы,  отменило
пашенных  солдат,  на  крестьян  было  возложено  «тройное  тягло»,  то  есть  сумма
налогов,  которая  взималась  здесь  до  введения  солдатчины,  была  утроена.
 Не  несли  местному  населению  облегчения  и  новые,  продиктованные  духом
времени,  начинания.  В  этом  богатом  природной  рудой  крае  было  решено
развивать  мануфактурное  металлургическое  производство.  Уже  в  1666  г.
начали  строить  первый  заводик.  Но  возникли  Олонецкие  заводы  не  на  основе
крестьянского  железоделательного  производства  в  процессе  конкуренции,
а  вне  ее.  Правительство  выдавало  инициативным  людям  документы  на  преиму¬
щественное  право  добычи  и  разработки  железной  руды  там,  где  они  захотят
или  найдут  нужным.  Более  того,  местные  крестьяне  могли  быть,  как  это
случилось  в  Кижском  погосте  с  заводами  Бутенанта  фон  Розенбуша,  приписаны
к  таким  заводам  в  качестве  крепостной  рабочей  силы.  Назвать  их  наемными
нельзя,  так  как  они  были  обязаны  трудиться  на  заводчика.
 Все  это,  а  также  недовольство  монастырскими  властями,  в  вотчинном  владении
за  которыми  находились  многие  волости  и  даже  почти  целые  погосты,  как,
например,  Шунгский  (был  за  Тихвинским  монастырем),  Толвуйский  (за
Вяжицким),  вызывало  массовый  стихийный  протест.  В  1678  г.  разразилось
восстание  толвуйских  крестьян.  Годом  позднее  поднялись  на  вооруженное
сопротивление  шунгские  крестьяне.  В  Толвуе  был  даже  специально  выстроен
острог,  чтобы  выдержать  возможное  нападение  воинской  силы.  Но  и  те,
и  другие  потерпели  поражение.  Самые  активные  участники  восстаний  были
приговорены  к  ссылке  в  Сибирь.  Многие  получили  жестокие  телесные
наказания.
 В  условиях  всего  этого  неблагополучия,  все  ухудшавшихся  условий  жизни
церковная  реформа  казалась  населению  едва  ли  не  главной  причиной  их  бед.
То,  что  реформа  еще  больше  регламентировала  повседневную  жизнь,  вмешива¬
лась  в  семейные  дела,  отменила  привычные,  с  детства  усвоенные  обряды
и  порядки,  подтолкнуло  население  к  протесту  именно  против  нее.
 К  тому  же  в  конце  1670-х  и  в  1680-е  гг.  усилился  режим  преследований.  Были
обнародованы  жестокие  наказания  за  упорство  в  расколе.  После  троекратных
увещеваний  их  предписывалось  сжечь  в  срубе  (то  есть  в  бревенчатой  постройке)

и  прах  их  развеять.  Тех,  кто  готов  был  раскаяться,  следовало
ссылать  в  монастырь  под  надзор  и  там  содержать  на  хлебе
и  воде  под  караулом.  После  раскаяния  холостых  мужчин
предполагалось  оставлять  в  монастыре  навсегда,  а  семейных
отпускать  под  чье-либо  поручительство.  За  то,  что  кто-то  знал
о  раскольниках,  но  не  сообщил  властям,  следовало  бить  кнутом
и  ссылать  в  дальние  города.  Все  это  относилось  и  к  священни¬
кам,  если  бы  они  стали  укрывать  непосещающих  регулярно
церковь  и  неприходящих  к  ним  на  исповедь.
 Следующее  усиление  репрессий  связано  с  подавлением
Соловецкого  восстания  (1668—1676)9.  Патриарх  Иоаким
потребовал  смертной  казни  для  вожаков  раскола,  и  в  апреле
1682  г.  четверо  самых  видных  расколоучителей  (Аввакум,
Федор,  Лазарь  и  Епифаний)  были  сожжены  в  Пустозерске.
 Добровольная  коллективная
смерть  от  огня
 Правительство  думало  устрашить  население  и  заставить  его
повиноваться,  но  результат  оказался  обратным.  Еще  в  самом
начале  проведения  реформы  протопоп  Аввакум  призывал  своих
последователей  к  принятию  добровольной  смерти  от  огня.  Он
проповедовал,  что  те,  кто  сделает  это,  превратятся  в  святых
мучеников.  Теперь  в  народе  вызревало  экзальтированное
стремление  подражать  учителям.
 В  это  время  в  карельских  лесах  появилось  много  людей,
проповедовавших  раскол10.  Известно  несколько  имен.  Первым
из  наиболее  широко  известных  проповедников  в  Заонежье  был
бывший  коломенский  епископ  Павел,  сосланный  в  1655  г.
в  Палеостровский  монастырь.  В  1660-е  гг.  стал  популярен
Досифей,  сделавший  своим  пристанищем  небольшой  скит
вблизи  Повенца.  Не  так  уж  далеко  от  здешних  мест  проповедо¬
вал  один  из  основоположников  раскола  Иван  Неронов,
сосланный  в  Кандалакшский  монастырь.  Среди  «расколоучите¬
лей»  были  и  уцелевшие  участники  восстания  на  Соловках,
и  местные  крестьяне,  бежавшие  из  ссылки,  и  монахи  местных
монастырей.  Многие  из  них  оказались  искусными  проповедни¬
ками.  Они  хорошо  понимали,  что  в  душах  крестьян  найдет
отклик  идеализация  старины,  потому  что  жизнь  очень  заметно
ухудшилась  по  многим  выше  обозначенным  причинам,  и  при¬
верженность  к  обрядовой  стороне  религии,  наиболее  понятной
простым  людям,  и  использовали  зреющее  недовольство,
озлобление  против  правительства  и  местных  властей.  Вслед  за
Аввакумом  они  называли  иерархов  официальной  церкви
«волками,  ворами  и  пьяницами»,  а  царя  и  Никона  «сосудами
сатанинскими»,  говорили  о  приближении  конца  света.  В  лесах
создавали  тайные  убежища,  куда  к  ним  приходили  местные
крестьяне,  бросая  свои  обнищавшие  хозяйства  и  дворы.

Первая  датированная  «гарь»  случилась  под  Олонцом  в  1676  г.,  потом  —
в  1687  г.  —  Березовская  гарь  в  ста  верстах  от  Паданского  погоста  и  в  пятиде¬
сяти  от  Шуезерского.  В  марте  1687  г.  и  в  ноябре  1688  г.  произошли  самые
массовые  самосожжения  в  Палеострове,  в  сентябре  1689  г.  —  в  Андомском
погосте,  в  декабре  1693  г.  —  в  Пудожском.  По  приблизительным  подсчетам,
всего  в  Карелии  погибло  в  огне  не  менее  семи  тысяч  человек  —  женщин,  детей,
стариков  и  даже  молодых  мужчин  в  расцвете  лет.
 Общим  местом  в  советской  историографии  стало  утверждение,  что  в  основном
среди  них  все-таки  оказывались  самые  бедные  крестьяне.  «Гари»  —  крайнее
выражение  отчаяния  огромного  крестьянского  большинства,  —  утверждают
все,  изучавшие  события,  связанные  с  расколом  Русской  церкви  в  карельских
лесах.
 Поскольку  по  распоряжению  властей  имущество  сгоревших  описывалось,
кажется  весьма  правомерным  подвергнуть  анализу  подобные  документы.
Согласно  одному  из  них11,  обитатели  пятнадцати  дворов,  добровольно
принявшие  смерть  в  лесу  вблизи  деревни  Насоновской  в  Андомском  погосте,
на  юго-восточном  берегу  Онежского  озера,  имели  очень  хорошо  организован¬
ные  и  обустроенные  дворы,  в  которых  было  все  необходимое  для  жизни  крес¬
тьянской  семьи:  избы  с  сенями,  амбары,  гумна  для  хранения  зерна  (рис.  11.2).
В  одном  случае  специально  отмеченным  оказался  только  что  возведенный  хлев.
Почти  все  они  владели  достаточным  количеством  домашних  животных,
и  только  некоторые  не  имели  лошадей.  Как  отмечено  в  описании,  достаточно
большими  были  и  запасы  зерна  в  каждом  из  хозяйств,  чьи  обитатели  погибли:
рожь,  овес,  ячмень,  в  том  числе  еще  не  обмолоченные.  Можем  ли  мы
утверждать,  что  эти  люди  были  крайне  бедны?  Следует  добавить  также,  что
в  двух  километрах  от  деревни  в  лесу  было  обнаружено  их  небольшое,  но  очень
хорошо  оборудованное  пристанище,  где  также  хранились  запасы  ржи,  ячменя
и  пшеницы,  мука  из  разных  злаков,  а  также  множество  важных  вещей  —
всевозможные  приспособления  для  рыбной  ловли,  пахоты,  порох,  коренья
и  травы.  Более  чем  ясно,  что  люди,  оборудовавшие  этот  скит,  готовились  жить
здесь  в  течение  длительного  времени  без  всяких  контактов  с  внешним  миром.
Они  собирались  защищаться  в  случае  необходимости  и  даже  имели  все,  что
считалось  тогда  подходящим  для  лечения  простудных  заболеваний.
 К  сожалению,  нельзя  сказать,  что  в  этих  страшных  событиях  проявились  только
фанатизм,  экзальтированная  вера  и  какие-то  элементы  массового  психоза.  Все
это,  конечно,  имело  место.  Но  не  только  это.  Документы  донесли  до  нас
жуткую  правду.  Время  и  обстоятельства  породили  организаторов  массовых
самосожжений  людей.  Правительственные  меры  и  стремление  преследовать
ушедших  в  леса,  схватить  их  и  подвергнуть  наказанию  провоцировали  людей  на
добровольную  смерть,  но  имели  место  и  низкие  человеческие  чувства  мести
и  озлобления12.
 Одно  такое  имя  прослеживается  по  источникам  достаточно  уверенно.  В  числе
выше  упоминавшихся  сосланных  за  участие  в  восстании  в  Сибирь  шунжан  был
Иван  Евстафьев  сын  Второго.  Богатый  человек,  крупный  торговец  и  подряд¬
чик,  один  из  главных  вожаков  восставших,  он  отправился  в  ссылку  вместе  со
всей  семьей.  По  дороге  они  с  сыном  бежали,  пытались  хлопотать  в  Москве  об
освобождении,  но  безрезультатно,  снова  были  арестованы.  Из  более  поздних
документов  известно,  что  дважды  приводил  крестьян  на  «гари»  сын  этого

Олешк  а  Ондреев
 #с,
 А
 &
 Фролка  и  Ивашка  Федоровы
 Рис.  П.2.
 Имущество  крестьян
деревни  Насоновской,
добровольно  приняв¬
ших  смерть  в  сентяб¬
ре  1689  г.
 1 	—  двор  (изба
 с  сенями  и  «со  всей
дворовой  связью»),
 2 	—  клеть  дворовая,
 3 	—  коровы,
 4 	—  нетели,
 5 	—  овины*  ржи,  * 116 	—  овины  овса,
 7 	—  овины  жита
 (ячменя),
 8 	—  мерин,
 9 	—  гумно,
 10— 	клеть  полевая,
 11— 	кобылы
 Евсейка  Васильев
 Овин  —  мера  немолоченного  хлеба  в
снопах  («а  хлеба  у  него  Васки  стог  ржа¬
ной,  по  смете  три  овина,  овса  и  жита  в
двух  стожках,  по  смете  пять  овинов»).

человека  —  Емельян  Иванов.  По-видимому,  ему  удалось  бежать  из  ссылки.  Но
вернувшись  домой,  он  ничего  своего  не  нашел:  двор  этой  семьи  по  распоряже¬
нию  монастырских  властей  был  конфискован.
 Понятно,  почему  он  примкнул  к  расколу.  К  тому  же  в  те  годы,  когда  он  был
в  ссылке  где-то  вблизи  Верхотурья,  там  пользовался  необычайной  популярнос¬
тью  известный  проповедник  раскола  Иосиф  Истомин.  Может  быть,  они  даже
встречались.  Там  тоже  происходили  массовые  самосожжения  людей,  но  сам
Иосиф  всегда  спасался.  Так  же  происходило  и  здесь,  уже  с  Емельяном
Ивановым.  Когда  вовлеченные  им  люди  задыхались  в  огне  и  пламени,  он  каким-
то  образом  успевал  ускользнуть  и  продолжал  свою  агитацию  вновь.
 Емельян  привел  своих  последователей  в  Палеостровский  монастырь  во  второй
раз  вооруженными.  Они  захватили  монастырь,  не  успевших  скрыться  игумена
и  двенадцать  монахов  посадили  в  погреб.  Раскольники  выстроили  острог,
укрепив  монастырь  на  случай  осады.  У  них  были  ружья,  бердыши,  сабли,
пищали,  копья.  Все  говорит  за  то,  что  они  собирались  сражаться  с  военным
отрядом,  если  он  придет,  чтобы  схватить  их,  а  не  сжигать  себя.  Захватчики
разорвали  все  новоисправленные  богослужебные  книги  и  девять  недель  жили
в  монастыре,  во  время  церковной  службы  пользовались  старыми  евангелиями
и  псалтырями,  собранными  по  церквам  Чел  мужи,  Повенца  и  других  мест.
 Власти  пытались  убедить  раскольников  отречься  и  раскаяться.  Послали
олонецкого  протопопа  Льва  Иванова,  но  его  миссия  закончилась  тем,  что
слушать  его  не  стали  и  даже  ранили.  Пытались  их  взять  измором  —  «голодом
выморить»,  но  они  запаслись  продуктами  и  стойко  выдерживали  осаду,  даже
делали  вылазки,  в  одной  из  которых  убили  стрелецкого  начальника  Портнов¬
ского,  посланного  с  отрядом  из  Олонца  с  70  стрельцами.  Для  укрепления  под¬
ступов  к  острогу  на  мелководье  у  острова  были  вморожены  косы-горбуши.
Осаждавшим  никак  не  удавалось  взять  монастырь  приступом.  Уже  из
Новгорода  послали  подмогу.  Хотя  стрельцы  несли  потери,  проваливаясь  под
лед  и  натыкаясь  на  острые  косы,  надежды  отсидеться  не  оставалось.  Чтобы  не
было  пути  назад,  по  приказу  Емельяна  в  конце  ноября  были  сожжены  монас¬
тырский  скотный  двор,  запасы  хлеба,  сено,  хозяйственные  постройки
монастыря,  кельи,  документы  из  монастырского  архива.  Потом  подожгли
церковь,  в  которой  находились  сами,  при  этом  погибли  и  сидевшие  в  подполье
плененные  монахи.  Относительно  самого  организатора  Емельяна  Иванова
источники  не  единодушны.  По  некоторым  известиям,  смертники  не  дали  ему
ускользнуть,  и  он  погиб,  но  есть  свидетельства  и  о  том,  что  Емельян  скрылся
и  в  дальнейшем  продолжал  свои  проповеди.
 Общежительство  на  реке  Выг
и  его  основатели
 Следует  помнить,  что  вся  жизнь  человека,  жившего  во  времена  Средневековья
и  раннего  Нового  времени,  была  пронизана  общением  с  Богом.  Без  церковного
благословения  невозможно  было  ни  родиться,  ни  умереть,  ни  обзавестись
семьей,  ни  окрестить  детей,  ни  похоронить  родителей,  ни  обрести  согласие
с  собственной  совестью.  Да  и  все  хозяйствование  на  земле  было  теснейшим
образом  увязано  с  церковным  календарем.  Жизнь  вне  веры  была  немыслима.
В  то  же  время,  как  явствует  из  одной  из  челобитных  пудожских  крестьян,  они
бывали  иногда  просто  вынуждены  отойти  от  официальной  церкви.  Так,  они

жаловались,  что  во  время  морового  поветрия,  когда  умерло
множество  народа,  священники  не  приходили  к  ним  «болящим
для  исповеди  и  причащения».  Крестьяне  ставят  это  священни¬
кам  в  вину,  равно  как  и  то,  что  в  такие  трудные  времена  те
брали  за  обряд  перед  погребением  до  5  рублей  денег,  а  иногда
требовали  и  больше.  Этим  они  пытаются  объяснить,  почему
священников  «отставили»  и  крестят  детей  по  домам  и  хоронят
своих  близких  на  опушках  и  озерных  наволоках,  а  не  идут
в  церковь13.
 В  начале  1690-х  гг.  было  положено  начало  широко  известному
Выговскому  общежительству.  Сначала  здесь  было  несколько
небольших  поселений  невдалеке  друг  от  друга.  Но  осенью
1694  г.  с  благословения  бывшего  инока  Соловецкого  монасты¬
ря  Корнилия  на  место,  освоенное  выходцем  из  Толвуи  Захарием
Дровниным,  перешли  жить  Андрей  Денисов  и  дьячок  из
Шуньги  Данила  Викулин.  Последний  стал  наставником  новой
обители.  Именно  по  его  имени  она  получила  второе
название  —  Даниловская  пустынь.  Вскоре  эта  пустынь,
выглядевшая  поначалу  как  простое  крестьянское  поселение,
превратилась  в  монастырь,  ставший  центром  поморского  старо¬
обрядчества.  Достаточно  заметить,  что  уже  четыре  года  спустя
здесь  оказалось  не  менее  двух  тысяч  обитателей.  В  течение
первой  половины  XVIII  столетия  общежительство,  именовавше¬
еся  в  официальных  государственных  документах  беспоповщи¬
ной,  выросло  в  крупнейший  центр  не  только  религиозной,
но  также  культурной  и  даже  экономической  жизни.
 Наиболее  значительными  лицами  на  Выге  в  течение  первого,
самого  трудного  периода  существования  обители  были  Андрей
Денисов  и  появившийся  здесь  немного  позднее  его  брат  Семен
Денисов.  Под  их  управлением  и  контролем  общежительство
выросло  в  настоящий  центр  сохранения  древней  русской
духовной  культуры,  неразрывно  связанной  с  дониконовскими
временами.  Они  начали  собирать  труды  староверов  и  устные
легенды  о  многочисленных  мучениках,  пострадавших  «за  веру».
Во  многом  благодаря  усилиям  братьев  Денисовых  была
сохранена  старинная  традиция  переписывания  книг  и  основана
библиотека,  которой  уготована  в  будущем  блестящая  извест¬
ность.  В  соответствии  с  их  планами  в  дремучих  лесах  были
расчищены  полоски  земли  для  пахоты  и  огородов,  был
разведен  скот,  а  обычное  рыболовство  по  потребности
развилось  в  хорошо  организованную  торговлю  рыбой.  Так  же
трансформированной  в  рыночном  смысле  скоро  оказалась
и  охота14.  Андрей  и  Семен  Денисовы  более  чем  умело
управляли  Выговским  общежительством  и  сделали  для  него
много.  Но  кто  были  они  сами?
 Как  будто  бы  здесь  и  вопроса-то  быть  не  должно.  Широко
известно  фамильное  дерево  Денисовых,  согласно  которому
наиболее  древние  корни  рода  прямо  восходят  к  князю
Мышецкому  —  одной  из  наиболее  известных  русских  арис-
 <
 Андрей  Денисов.
Миниатюра  из  Жи¬
тия  Андрея  Денисова.
Выг,  1810-е  гг.
 Семен  Денисов.
Миниатюра  из  Меся¬
цеслова  с  Пасхалией.
Выг,  1774  г.
 Карелия...  16

тократических  фамилий15.  Было  бы  легко  согласиться  с  этой  официальной
версией,  если  бы  не  одно  хорошо  известное  опубликованное,  свидетельство
игумена  Палеостровского  монастыря  Кирилла,  современника  событий.  Как  раз
в  те  дни,  когда  новое  поселение  на  Выге  было  в  стадии  основания,  он  сообщал
об  этом  властям  в  Олонец  в  специальной  так  называемой  «изветной»
челобитной16.
 Адресовав  ее  в  январе  1700  г.  олонецкому  воеводе  Василию  Зотову,  палеост-
ровский  игумен  назвал  несколько  имен  и  среди  них  имена  Дениски  Второго
с  сыном  Андрюшкой  и  племянником  Петрушкой.  Они  и  будут  в  центре  нашего
внимания.  Здесь  мы  встречаемся  впервые  со  знаменитым  в  будущем  Андреем
Денисовым.  Можно  не  сомневаться,  что  мальчик  Андрюшка  и  глава
Выговского  общежительства  Андрей  Денисов  —  одно  и  то  же  лицо.  Но  никто
никогда  не  обращал  внимания  на  то  обстоятельство,  что  согласно  фамильному
имени  его  деда  —  Второго  —  он  является  родственником  упомянутого  выше
шунгского  крестьянина  Емельяна  Иванова,  главного  организатора  коллектив¬
ных  самосожжений  на  Палеострове.  Полное  имя  отца  Емельяна  Иванова  и  деда
Андрея  и  Семена  Денисовых  —  Иван  Евстафьев  сын  Второго.
 Наши  источники  (дозорные,  писцовые  и  переписные  книги  1620-х  и  1640-х  гг.)17
позволяют  проследить  фамильные  корни  знаменитых  братьев  Денисовых
немного  глубже  во  времени  (рис.  11.3).
 Как  ясно  из  весьма  лапидарных  замечаний  писцов,  семья  эта  жила  в  Повенце
уже  с  начала  XVII  века,  и  в  течение  нескольких  десятилетий  ее  представители
служили  в  местной  церкви  в  роли  причетников.  Обладатель  самого  раннего  из
уверенно  прослеживаемых  имен  —  Иван  Борисов  упомянут  как  священник
церкви  Петра  и  Павла  в  1620  г.,  его  сын  —  Перха  Иванов  —  помогал  ему  во
время  богослужений  в  качестве  пономаря.  В  1630—1640-х  гг.  последний  сам
значится  приходским  священником  в  той  же  церкви.  Его  полное  имя  по-
видимому  было  Перфилий.  Позволим  себе  предположить,  что  в  просторечии
обыденный  и  единственно  употребимый  в  те  времена  вариант  этого  имени  —
Перха  —  вполне  мог  интерпретироваться  в  значении  «первый».  В  таком  случае
его  младший  брат  Евстафий,  помогавший  ему  во  время  богослужений  в  течение
многих  лет  как  дьячок,  вполне  мог  получить  прозвище  «Второй».  В  те  времена
в  крестьянских  семьях  было  обычной  практикой  называть  детей  таким  образом,
как  бы  отмечая  очередность  их  появления  на  свет.
 Всеми  признанной  и  многократно  отмеченной  в  историографии  является  версия
происхождения  братьев  Денисовых  из  рода  князей  Мышецких18.  Она  кочует  из
издания  в  издание,  и  как-то  совсем  забылось,  что  сами  братья  Денисовы
именовали  себя  только  «Вторышиными».
 В  нынешнем  Данилове,  как  говорят,  ничто  не  напоминает  о  том,  что  это  место
было  предметом  гордости  всего  старообрядческого  мира.  Только  неожиданно
большое  открытое  пространство  на  высоком  берегу  Выга  и  уходящие  далеко
поля  за  рекой  говорят  нам  о  труде  человеческом,  некогда  вложенном  в  эти
места.  А  ведь  уже  в  начале  века  XVIII,  всего  через  два-три  десятилетия  после
основания,  архитектурный  облик  этой  воплощенной  крестьянской  мечты
о  справедливом  бытоустроении  не  мог  не  восхищать  современников.  Здесь
стояли  типичные  для  северного  зодчества  часовня,  соединенная  с  трапезной,
а  также  столовая,  в  которую  можно  было  попасть  из  трапезной  по  специальным
крытым  переходам.  Вокруг  находились  жилые  кельи,  больница,  множество

хозяйственных  построек.  Через  реку  Выг  был  возведен  мост
с  перилами.  За  два  года  до  окончания  столетия  на  Выге  прожи¬
вало  не  менее  двух  тысяч  человек,  спустя  30  лет,  в  1727  г.  —
около  трех  тысяч,  а  еще  позднее  —  более  десяти  тысяч
человек19.  Только  больших  братских  келий  насчитывалось  не
 j
 Петр
 Прокопьев
 (1700)
 XJ
 Андрей
 Денисов
 (1674—1730)
 X  /
 \  *
 1
 JT—\,
 Прокопий
 Денис
 Яковлев
 Иванов
 Второго
 1  (1700)
 X,
 Семен
 Денисов
 (1682—1741)
 fX 	г
 Л  Г  X
 J
 Яков
Евстафиев
сын  Второго
 (1647,  1681)
 X
 Емельян
Иванов
Второго
 (1679,  1687,  1688,
. 	. 	1700)
 f
 Иван
 Евстафиев
сын  Второго
 (1674,  1678,  1682)
 Перфилий
 Иванов
 (1620,  1628.  1646)
 Евстафий
 Иванов
 (1646)
 Иван
 Борисов
 (1620)
 \
 <
 Рис.  11.3.
Фамильные  корни
братьев  Денисовых
(источники:
Приложение,  №  14,  15,
22,  27;  СПб.  ФИРМ
РАН,  ф.  98;  Карелия
в  XVII  веке.  №  234)

один  десяток.  Заслуживает  внимания  их  описание  современником  Мартемьяном
Никифоровым  Ивантеевым:  «...белые  кельи  на  жилых  подклетах  подобны
светлицам».  В  них  поражали  изразцовые  печи,  стенные  часы.  Все  здесь
говорило  о  степенной,  строгой  культуре  обитателей.  Вокруг  была  возведена
высокая  деревянная  стена.  За  оградой  стояла  гостиница  для  приезжающих.
 И  хотя  власти  сразу  же  стали  получать  известия  о  скоплении  раскольников
в  выговских  лесах,  эта  пустынь  сумела  избежать  печальной  участи  тех  попыток
основать  какую-то  иную  жизнь,  о  которых  рассказано  выше.  Сюда  так  и  не  была
послана  воинская  команда  с  неизбежным  приказом  привести  всех  к  повинове¬
нию  официальной  церкви,  а  упорствующих  предать  казни.  Правительство  было
отвлечено  в  конце  XVII  столетия  другими  делами.  Хотя  первые  поселенцы  тоже
готовились  пострадать  за  веру,  но  им  была  уготована  иная  судьба.  Они
прославили  свои  имена  не  мученичеством,  а  созидательным  трудом  в  сфере
хозяйственной,  духовной  и  культурной  жизни.
 1 	Барсов  Е.  В.  Палеостров,  его  судьба  и  значение  в  Обонежском  крае  //  Чтения  в  Общест¬
ве  истории  и  древностей  Российских.  М.,  1868.  С.  24,  25;  Зверинский  В.  В.  Материал  для
историко-топографического  исследования  о  православных  монастырях  в  России.  СПб.,
1890.  Т.  II.  С.  259,  260;  Будовниц  И.  Ю.  Монастыри  на  Руси  и  борьба  с  ними  крестьян
в  XIV—XVI  вв.  М.,  1966.
 2 	Корецкий  В.  И.  Новгородские  грамоты  XV  века  из  архива  Палеостровского  монастыря  //
Археографический  ежегодник  за  1957  год.  М.,  1958.  С.  447,  448;  Янин  В.  Л.  Новгород¬
ские  акты  XII—XV  вв.  М.,  1991.  С.  244.
 3 	Русская  историческая  библиотека,  издаваемая  Археографической  Комиссиею.  СПб.,
1875.  Т.  II.  Стб.  940,  941.
 4 	Чернякова  И.  А.,  Черняков  О.  В.  Писцовые  и  переписные  книги  XVI—XVII  вв.  как  источник
по  истории  деревянного  зодчества  Карелии  //  Проблемы  исследования,  реставрации  и  ис¬
пользования  архитектурного  наследия  Русского  Севера.  Петрозаводск,  1988.  С.  55—73.
 5 	ДАН.  Т.  XII.  №  35.
 6 	Акты  Исторические.  М.,  1842.  Т.  V.  №  177;  Чтения  Московского  Общества  истории
и  древностей  Российских.  М.,  1870.  Кн.  IV.  С.  109,  162,  163.
 7 	Мюллер  Р.  Б.  Из  истории  раскола  на  севере  России:  самосожжения  в  Палеострове  //
Ежегодник  Музея  истории  религии  и  атеизма.  М.;  Л.,  1958.  Т.  II.  С.  172—182.
 8 	Панченко  А.  М.  Русская  культура  в  канун  Петровских  реформ.  Л.,  1984.
 9 	Борисов  А.  М.  Хозяйство  Соловецкого  монастыря  и  борьба  крестьян  с  северными  монас¬
тырями  в  XV—XVII  веках.  Петрозаводск,  1966.
 10 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  308,  309.
 11 	Там  же.  С.  370—373.
 12 	Мюллер  Р.  Б.  Из  истории  раскола  на  севере  России...  С.  180.
 13 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  334.
 14 	Филиппов  И.  История  Выговской  старообрядческой  пустыни.  СПб.,  1862.
 15 	Неизвестная  Россия:  Каталог  выставки  к  300-летию  Выговской  старообрядческой  пусты¬
ни.  М.,  1994.  С.  66.
 16 	ОГВ.  1849.  №  8.
 17 	РГАДА,  ф.  1209,  кн.  308,  979;  ОР  ГПБ,  собр.  Титова,  кн.  336.
 18 	Брокгауз  Ф.  А.,  Ефрон  И.  А.  Малый  энциклопедический  словарь:  В  3  т.  СПб.,  1994.  Т.  3.
Стб.  1490,  1491;  Никольский  Н.  М.  История  Русской  церкви.  М.,  1983.  С.  156;  Христиан¬
ство:  Энциклопедический  словарь:  В  3  т.  М.,  1993.  Т.  1.  С.  470,  471.
 19 	Русское  православие:  вехи  истории.  М.,  1989.  С.  269.

f

246
 КОРЕЛЬСКИЕ  ВЫХОДЦЫ»  В  ОЛОНЕЦКОЙ  ДЕРЕВНЕ
 историографии  всесторонне  изучены
события  конца  XVI  —  начала  XVII
века,  приведшие  к  «исходу»  карелов
(«корельских  выходцев»  —  в  термино¬
логии  документов  XVII  столетия),
из  отошедшего  к  Швеции  по  Стол-
бовскому  миру  1617  г.  Корельского
уезда  в  Россию.  Определено  значение
этого  массового  переселения  в  исто¬
рии  карельского  народа  и  русско-
шведских  отношений.
 Хотя  упоминания  и  отдельные  наблю¬
дения  о  судьбах  «корельских  выход¬
цев»,  поселившихся  на  землях  северо-
запада  и  центра  России,  нередки
в  отечественной  научной  литературе,
единственным  специальным  исследованием  этой  растянувшейся  на  десятилетия
и  отразившейся  в  судьбах  многих  тысяч  семей  миграции  целого  народа  остается
изданный  в  1956  г.  труд  карельского  историка  А.  С.  Жербина1.  В  нем  с  исполь¬
зованием  известных  в  то  время  источников  показано  положение  населения
Северо-Западного  Приладожья  под  властью  шведских  феодалов;  выявлены
причины,  вызвавшие  стихийный  «исход»  карелов;  рассмотрен  сам  процесс
переселения,  не  прекращавшийся  на  продолжении  многих  десятилетий,
несмотря  на  запреты  и  даже  насильственное  выдворение  переселившихся
обратно  в  моменты  обострения  отношений  двух  государств.
 Мы  выделяем  три  этапа  переселения  на  протяжении  XVII  века.  В  первой
половине  столетия  принимать  «корельских  выходцев»  на  русской  территории
было  строжайше  запрещено,  поэтому  большинство  их  оседало  в  вотчинах
монастырей  и  в  помещичьих  имениях,  где  имелось  больше  возможностей
скрыть  вновь  появившихся  людей.  Понятно,  что  количество  перешедших
границу  в  этот  период  карелов  с  трудом  поддается  учету.  Старейшей
исследовательницей  истории  Карелии  Р.  Б.  Мюллер,  со  ссылкой  на
«порубежные  акты»,  приведена  цифра  в  две  тысячи  семей  (на  1636  г.)2.  Если  за
среднюю  численность  одной  семьи  принять  5  человек,  то  следует  считать,  что
количество  переселившихся  к  1636  г.  достигло  приблизительно  10  тысяч
человек3.  Основываясь  на  косвенных  данных,  А.  С.  Жербин  определяет  общее
число  перешедших  на  русскую  сторону  к  1650  г.  в  25  тысяч  человек4.
 Второй  этап  «исхода»  датируется  концом  1650-го  —  началом  1660-х  гг.  Сразу
после  окончания  русско-шведской  войны  1656—1658  гг.  и  вплоть  до
заключения  Кардисского  мирного  договора  в  1661  г.  действовало  соглашение
о  свободе  перехода.  В  эти  годы  правительство  Русского  государства  оказывало
переселенцам  помощь  и  содействовало  переходу  возможно  большего  числа  ка¬
релов.  Тогда  же  было  организовано  их  расселение  в  центральной  части  России
на  землях  Бежецкого  Верха.  Общее  количество  ушедших  из  Корельского  уезда

во  время  войны  и  сразу  после  нее  определено  в  историографии
примерно  в  4350  семей,  или  около  22  тысяч  человек5.
 Стихийное  переселение  продолжалось  и  в  последней  трети  XVII
столетия.  Основная  масса  карелов  переходила  русско-шведскую
границу  на  Олонецком  перешейке  и  через  Олонец  направлялась
вглубь  русских  земель.  Наиболее  детально  изучивший  вопрос
А.  С.  Жербин  не  сомневается  в  том,  что  «много  переселенцев
оставалось  здесь  навсегда  или  на  более  или  менее  продолжи¬
тельное  время»6.  Однако  остается  совершенно  неясным,  сколь
велик  был  слой  карелов-переселенцев  в  Олонецкой  Карелии.
 Сложность  выявления  «корельских  выходцев»,  поселившихся
в  Заонежских  и  Лопских  погостах  после  перехода  на  Русь,
объясняется  рядом  причин.  Почти  один  и  тот  же  язык,  одни
и  те  же  обычаи,  одна  и  та  же  религия  способствовали  слиянию
переселенцев  с  олонецкими  карелами  в  единое  целое.  Кроме
того,  как  совершенно  справедливо  полагает  А.  С.  Жербин,
«коренное  карельское  население...  всячески  старалось  скрыть
новопоселенцев...  будучи  заинтересовано  в  дополнительных
налогоплател  ьщиках-тяглецах»7.
 Добавим  к  этому,  что  официальные  документальные  источники
вообще  дают  немного  оснований  для  определения  националь¬
ного  состава  населения  на  территории  нынешней  Карелии  в  его
исторической  ретроспективе.  Хотя  не  возникает  сомнений
в  том,  что  карелы  издавна  населяют  обширный  район  Приладо-
жья  и  Прионежье,  массовые  письменные  источники  XVI—XVII
веков  о  них  молчат.
 И  это  легко  объяснимо.  Достаточно  напомнить,  что  официаль¬
ные  христианские  имена  подавляющего  большинства  карелов,
внесенные  в  писцовые  и  переписные  книги,  не  отличались  от
имен  русских  крестьян  и  даже  названия  деревень,  нерусское
именование  которых  могло  бы  свидетельствовать  о  карельском
(либо  ином)  населении,  в  писцовом  делопроизводстве  фигуриру¬
ют,  как  правило,  в  производном  от  имени  владельца  или  от  опи¬
сания  места  расположения  поселения  варианте.  Параллельно
существовавшие  местные  названия  сохранены  до  нашего
времени  лишь  редкими  известиями  местного  происхождения.
 В  свете  перечисленных  обстоятельств  трудно  переоценить
значение  представляемого  ныне  комплекса  неиспользованных
ранее  в  историографии  документов.
 Предыстория  их  обнаружения  такова.  Известному  историку
и  этнографу  Олонецкого  края  Е.  В.  Барсову  в  60-е  гг.  прошлого
столетия  довелось  участвовать  в  разборке  архива  губернской
судебной  палаты.  Знакомясь  с  судебными  делами,  он  обратил
внимание  на  обстоятельства  тяжбы  олонецкого  помещика
Фурсова  с  крестьянами-раскольниками,  жившими  в  купленном
им  поместье  в  Андомском  погосте  —  Игнатием  Ивановым
и  Логином  Трофимовым.  Эти  крестьяне  утверждали,  что
Фурсов  не  может  считать  их  своей  собственностью  вместе

249
 246
 с  купленной  землей,  потому  что  они  всегда  значились  государственными  крес¬
тьянами,  а  не  помещичьими,  так  как  прадеды  их  были  «корельские  выходцы».
В  подтверждение  своего  особого  положения  они  предъявили  суду  документ:
копию  с  грамоты  царя  Алексея  Михайловича  1665  г.,  которая  была  прислана
в  Олонецкую  воеводскую  избу  в  ответ  на  челобитье  200  семей  «корельских
выходцев».  Е.  В.  Барсов  опубликовал  этот  документ  в  «Олонецких  губернских
ведомостях»  под  заголовком  «Льготная  грамота  карелам...»8.
 Челобитчики  в  начале  60-х  гг.  XVII  века  писали  царю,  что  живут  после  выхода
из-за  рубежа  на  Олонце  и  жаловались  на  местные  власти  за  то,  что  им  «льготы
не  дано  нисколько,  а  многие...  скитаются  меж  дворами,  и  посадских
деревенских  участков  и  пустошей...  не  дают,  а  которым  и  даны  пустые  участки,
и  на  тех  правят  данныя  и  оброчныя  деньги,  и  хлеб,  и  всякие  доходы,  городовую
поделку  против  прежних  жильцов»9.
 И  вот  грамота  предписывает:  «...корелян,  зарубежских  выходцов,  которые
живут  в  Олонецком  уезде  на  пашне,  в  тягле  и  на  льготе,  переписать,  сколько
семей  по  именам  живут  своими  дворами,  и  сколько  у  них  захребетников,
и  сколько  под  ними  именно  земли  тяглыя  и  на  льготе,  и  сколько  кому  имянно
льготных  лет  отошло...»10
 Дьяк  Олонецкой  приказной  избы  Иван  Олухов  должен  был  прислать  эти
переписные  книги  «за  своею  рукою»  в  Москву  в  Новгородскую  четверть.
 Наши  поиски  увенчались  успехом:  удалось  установить,  что  действительно  во
исполнение  этого  распоряжения  олонецким  воеводой  Замятней  Федоровичем
Леонтьевым  в  августе—октябре  1667  г.  был  предпринят  сыск  «корельских
выходцев»  в  Заонежских  и  Лопских  погостах,  итогом  которого  явились
переписные  книги.  И  книги  эти  сохранились11.
 Настоящий  очерк  посвящен  анализу  содержащейся  в  них  информации  о  поло¬
жении  «корельских  выходцев»  в  Олонецком  крае  во  второй  половине  XVII  века.
Столь  пристальный  интерес  к  источнику  продиктован  еще  и  той  ситуацией,  что
в  историографии  явно  недостаточно  освещены  обстоятельства,  в  которые  эти
люди  попадали,  поселившись  на  российских  землях.  Утвердилось  мнение,  что
о  «корельских  выходцах»  здесь  проявлялась  необычайная  заботливость.
По  свидетельству  выше  упомянутой  царской  грамоты,  еще  указом  1655  г.  было
предусмотрено  селить  их  в  Заонежских  и  Лопских  погостах  на  деревенских
угодьях  тех  зажиточных  крестьян,  которые  были  назначены  к  переводу  на
посад.  Считают,  что  «карелам  отводили  самые  лучшие,  хозяйственно
оборудованные  участки  с  обязательством  лишь  выплатить  прежним  владельцам
стоимость  дворов»12.  Тем  же,  «кому  не  досталось  готовых  дворов,  приказано
было  выдавать  по  3  рубля,  а  многосемейным  по  5  рублей  для  “дворового
строенья”»13.  Как  о  безусловно  имевшем  место,  говорится  обычно  и  о  том,  что
переселенцы  на  десять  лет  освобождались  от  несения  тягла.
 Даже  А.  С.  Жербин,  заметивший  по  этому  поводу:  «Бывали...  случаи,  когда
местные  власти  не  выполняли  полностью  правительственные  распоряжения
о  создании  более  благоприятных  условий  для  переселенцев»14,  в  целом  не
сомневается  в  том,  что  все  «корельские  выходцы»  «получали  денежную  и  хлеб¬
ную  ссуды,  на  несколько  лет  освобождались  от  государственных  поборов,
получали  в  свое  пользование  земельные  участки»,  что  их  «селили  в  отдельных
деревнях  и  пустошах»  и  что  если  они  «оказывались  в  условиях  земельной
тесноты,  их  переводили  на  новые  места»15.

«...взял  гривну  да  на
175  год  зборщик  Луч¬
ка  Иванов  взял  с  него
четыре  гривны.
 На  усть  Суне  корель-
ской  выходец  Бориско
Иванов  в  роспросе  ска¬
зал:  вышел  он  из-за
рубежа  из  Ималньско-
го  погосту  з  деревни
Пелозера  в  нынешную
войну  тому  десять  лет.
И  с  Корелы  вышед
жил  он  деревни  на
усть  Суне  у  салдат  в
роботниках  и  в  пасту¬
хах  семь  лет  и  принял-
со  а'к  вдове  к  салдац-
кой'а  жене  Савки  Кона-
нова  к  Марфицы  тому
три  годы.  Участок  под
ним  в  живущем  пол-
чети  и  полмалой  чети
выти  с  малым  четвери¬
ком  пашни.  А  живет  он
своим  двором,  а  госу¬
даревых  доходов  он
платил  на  прошлой...»
(РГАДА,  ф.  137,  on.  1,
кн.  3,  л.  6.)
 Обнаруженный  нами  новый  источник  позволяет  выяснить,  как
обстояло  дело  в  действительности.
 Этот  комплекс  документов  состоит  из  десяти  переписных  книг,
у  каждой  из  которых  своя  преамбула,  информирующая  о  дате
проведения  сыска  в  каком-то  определенном  погосте  или
волости  и  лице,  получившем  наказ  воеводы.  Все  десять  —
подлинники  с  подписями-рукоприкладствами  осуществлявших
перепись  лиц  и  членов  сопровождавших  их  комиссий.  Они
сшиты  вместе  в  воеводской  избе:  по  правому  полю  листов
находим  сквозную  скрепу  дьяка  Ивана  Олухова.  В  каждом
погосте  книги  писали  земские  дьячки.
 Рис.  12.1.
 Фрагмент
переписной  книги
со  сведениями  о  «ко-
релъском  выходце»
Бориске  Иванове*
 Формуляр  собственно  переписи  (сам  документ  а-  ’а  В  рукописи:  к  дове  к  салцкой.
именует  себя  «книги  о  корельских  выходцах»)  *  На  нижнем  и  правом  полях  листа
включает  название  волостки  или  деревни,  имя  фрагменты  скреп.

251
 250
 корелянина,  сведения  о  его  семейном  положении,  наличии  у  него  двора  и  па¬
шенной  земли,  а  также  об  условиях  владения  ею.
 Особенности  изложения  разными  сыщиками  требуемых  воеводой  сведений
таковы,  что  книги  как  бы  дополняют  друг  друга,  позволяя  понять  ситуацию
и  в  случае  самых  лаконичных  записей.  Так,  в  Мегорском,  Оштинском,  Веницком,
Важенском  и  Олонецком  погостах  обыскная  комиссия  ограничилась  простым
перечислением  имен  «корельских  выходцев»,  не  имевших  пашни,  сопроводив  их
краткими  замечаниями  типа  «одинок»,  «с  семьей»,  или  указанием  количества
сыновей.  Остается  только  догадываться  об  источниках  существования  этих
людей.
 Тогда  как  Лазарь  Михачев,  посланный  в  соседний  Шуйский  погост,  в  аналогич¬
ных  ситуациях  счел  нужным  записывать,  например,  следующее:  «живут  на
подворьях,  а  двора  и  деревенского  участка  у  них  нет,  кормятца  лешею  пашнею»
(или  «рыбною  ловлею»,  или  «работою  в  мире  в  наймех»  и  т.  п.).  А  Степан
Ижорин,  проводивший  сыск  в  Кижском,  Толвуйском,  Выгозерском,  Шунгском
и  в  восьми  Лопских  погостах,  неукоснительно  отмечал:  «без  пашни,  кормится
в  миру».
 Различаются  по  степени  информативности  сведения  о  давности  пребывания
«выходцев»  в  данной  местности.  Так,  лишь  о  живущих  в  Кижском  погосте
имеются  данные,  откуда  именно  в  Корельском  уезде  «вышел»  крестьянин,
сколько  лет  и  где  скитался,  пока  не  пришел  сюда.  Во  всех  остальных  книгах
зафиксировано  только,  с  какого  года  владеет  корелянин  данным  участком
пашенной  земли.  Если  же  пашни  нет,  то  время  прихода  остается  неизвестным.
 По-разному,  в  соответствии  с  традициями  раскладки  тягла  в  каждом  из
погостов,  определяют  сыщики  и  размеры  земли  во  владении.  Только  один  из
них  —  Степан  Ижорин  зафиксировал  подати,  взимавшиеся  старостами  с  беспа-
шенных  корелян,  тех,  кто  «кормится  в  миру».  Причем  сообщения  эти  вполне
определенной  тональности:  «взял  староста  6  алтын  4  деньги,  а  раньше  не
брали»,  «вымучили  рубль»,  «доправил  староста  6  алтын».  О  податях  «корельских
выходцев»,  живущих  в  других  погостах,  мы  можем  судить  лишь  по  указанной
доле  оклада,  падавшей  на  владевших  земельными  тяглыми  участками.  В  одних
случаях  это  доли  выти:  «а  земли  под  ним  пол-пол-полтреть  выти  без  малого
четверика  пашни»,  —  записывает,  например,  сыщик  о  хозяйственной  состоя¬
тельности  Федки  Гордеева,  живущего  в  деревне  Гордеевской  в  устье  реки  Суны
в  Кижском  погосте16,  в  других  —  доли  местных  окладных  единиц.  Например:
«а  земли  у  него  пол  веревки  без  двунатцатой  доли  белки»,  или  «а  в  платеже  того
участка  пол  веревки  без  пятой  доли  белочной»  (Олонецкий  погост)17.
 Однако  всегда  записи  о  «корельских  выходцах»  —  владельцах  пашенной  земли
включают  известия  о  способе  получения  участка.  Таких  способов  несколько.
Корелянин  мог  поселиться  «вново»  на  лесопорослой,  числившейся  «впусте»,
земле  самовольно  или  испросив  и  получив  «данную  память»  воеводы;  ему  могли
выделить  деревенский  участок  сошлого  крестьянина  «во  владенье  до  приходу»
последнего  или  старое  печище  (пустошь),  которую  до  его  появления  «жылецкие
люди  пахали  сверх  своих  участков»;  он  мог  «приняться  в  дом»  ко  вдове,  дочери
или  сестре  убитого  на  службе  пашенного  солдата,  в  ряды  которых  в  1650—
1660-х  гг.  были  зачислены  многие  олонецкие  крестьяне;  он  мог,  наконец,
купить  участок  тяглой  пашенной  земли  и  жить  на  нем.  Вполне  сопоставимы
и  известия  о  льготах.

3%
 Всего  здесь  было  сыскано  442  корелянина  с  семьями  и  без  них.
В  112  случаях  упоминаний  (рис.  12.2)  речь  идет  о  мужчинах,
очевидно,  пришедших  из  Корельского  уезда  в  одиночку.
Заметим,  однако,  что  эта  цифра  может  быть  несколько
преувеличенной,  так  как  упоминания  о  женах  и  дочерях
«корельских  выходцев»  не  носят  систематического  характера.
В  остальных  330  случаях  это,  безусловно,  семьи,  иногда
значительные.  В  215  из  них  с  крестьянином  вместе  перешли
«жена  да  дети»,  часто  указано  и  сколько  у  них  сыновей;  в  68
случаях  речь  идет  о  братских  семьях;  в  14  —  это  большие
трехпоколенные  семьи  с  внуками;  13  семей  —  только  муж
с  женой;  еще  в  20  —  вместе  с  крестьянином  его  мать  или
сестра.
 Больше  всего  «корельских  выходцев»  —  290  семейных  и  оди¬
ноких  корелян  —  обнаружилось  в  Олонецком  погосте,
в  остальных  погостах  их  проживало  сравнительно  немного:
39  —  в  Шуйском,  34  —  в  Веницком,  27  —  в  Мегорском,  22  —
в  Оштинском,  21  —  в  Важенском  и  9  —  в  Кижском  (рис.  12.3).
 Совершенно  очевидны  два  потока  в  движении  переселенцев:
в  Заонежье  (Кижский  погост)  и,  гораздо  более  значительный,
на  юг  Обонежья  в  направлении  Новгорода  (погосты  Олонец¬
кий,  Важенский,  Веницкий,  Оштинский  и  Мегорский).  На  вос¬
точное  побережье  Онежского  озера,  как  свидетельствует  этот
источник,  «корельские  выходцы»  практически  не  попадали.  Все
же  заметим,  что  в  материалах  переписи  1678  г.,  которая  будет
проведена  здесь  через  десять  лет  после  анализируемых  нами
событий,  имеются  сведения  о  них  и  в  этом  районе  Олонецкого
края.  Больше  всего  «корельских  выходцев»  будет  отмечено
переписчиками  в  Андомском  погосте:  13  семей  (47  человек
 i
 ■
 □
 □
 а
 один  мужчина
с  матерью  и  сестрой
с  братьями
с  женой
 с  женой  и  детьми
с  детьми  и  внуками
 Рис.  12.2.
 Состав  семей
«корельских  выходцев»
(источник:  РГАДА,
ф.  137,  on.  1,  кн.  3)
 а  б  в  г
 □  без  земли
■  с  землей
 а  —  Мегорский,  Оштин¬
ский,  Веницкий,
Важенский  пог.
б  —  Кижский  пог.
в  —  Шуйский  пог.
г  —  Олонецкий  пог.
 Рис.  12.3.
 Расселение  «корельских
выходцев»  по  погостам
(источник:  РГАДА,  ф.  137,
on.  1,  кн.  3)

мужского  пола).  Из  них  семь  семей  поселились  «вновь  на  лесу»,  основав  деревню
в  волости  Вакуксе.  Остальные  жили  на  положении  захребетников  во  дворах
андомских  крестьян  и  бобылей.
 Поскольку  о  времени  их  появления  переписная  книга  ничего  не  сообщает,  эта
информация  не  вызывает  серьезных  сомнений  в  репрезентативности  представ¬
ляемых  ныне  документов.  «Корельские  выходцы»,  по-видимому,  появились  здесь
позднее,  в  начале  1670-х  гг.  Тот  единственный  случай,  когда  переписная  книга
сообщает  о  них  чуть  больше,  чем  только  имена,  позволяет  предполагать  это.
 Случай  этот  сам  по  себе  заслуживает  особого  внимания  и  представляется  нам
неожиданной  удачей,  ибо  в  этом  известии,  как  можно  полагать,  речь  идет  как
раз  о  предках  тех  самых  крестьян,  тяжба  с  которыми  помещика  Фурсова
сохранила  •  для  истории  важный  документ,  вошедший  в  историографию  как
«Льготная  грамота  карелам».  Должно  было  пройти  двести  лет,  пока
Е.  В.  Барсов  сделал  его  достоянием  широкой  общественности,  и  еще  более  ста
лет,  чтобы  распоряжения,  в  нем  содержащиеся,  навели  нас  на  мысль  о  более
тщательных  архивных  разысканиях.
 Итак,  «корельские  выходцы»  Ивашка  Онтонов  с  братом  Фомкою  (у  первого  из
них  два  сына,  у  второго  —  три)  и  Микулка  Корнильев  с  тремя  сыновьями  жили
в  конце  1670-х  гг.  за  помещиком  Степаном  Качаловым.  Именно  у  его  потомков
Качаловых-Вындомских  купит  в  XIX  веке  имение  помещик  Фурсов,  о  тяжбе
которого  с  андомскими  крестьянами  мы  уже  говорили.  Жили  они  «на  наемной
земли...  по  записи»,  так  как  помещик  «промытил»  им  «деревни  Деминской
деревенской  участок  на  два  годы  на  186-й  и  на  187-й  землю  и  с  сенными  покосы
владеть».  При  этом  особо  было  отмечено,  что  «ему  Степану  [Качалову.  —  И.  Ч]
того  Ивашка  и  Микулку  не  изгонять  и  лишных  налог  не  накладывать  мимо
промытную  грамоты  и  им  волне  из  той  деревни  вытти  куды  захотят  и  той  его
деревенской  участок  оставить  посеян...»18.
 Это  сообщение  переписной  книги  показывает,  на  каких  условиях  —  взяв  землю
и  угодья  в  аренду  —  жили  в  поместье  Качалова  эти  «корельские  выходцы»
в  1677  и  1678  гг.  Переписчику,  заставшему  их  27  марта  1679  г.  в  одном  из
бобыльских  дворов  Тудозерской  волости,  был  предъявлен  список  с  мытной
записи,  удостоверявший  их  право  «вытти»  от  помещика  «куды  захотят».  Судя  по
всему,  эти  две  семьи  корелян  остались  жить  в  Андомском  погосте,  вероятно,
вновь  арендуя  землю  у  помещика,  хотя  помещичьими  крестьянами  считать  себя
так  и  не  стали,  и  даже  через  без  малого  двести  лет  их  потомкам  удастся
отстоять  свое  положение  крестьян  государственных,  но  не  помещичьих.  Это  ли
не  ярчайшее  свидетельство  того,  что  «корельские  выходцы»  не  только  из
поколения  в  поколение  осознавали  свой  особый  статус  в  среде  российского
крестьянства,  но  и  реально  пользовались  какими-то  особыми  правами.
 Наш  источник  содержит  сведения  о  составе  семей,  позволяет  выяснить  общую
численность  оставшихся  жить  в  Олонецком  крае  «корельских  выходцев».
Однако  наиболее  важными  представляются  данные  о  владении  ими  участками
тяглой  пашенной  земли.  Они  дают  возможность,  во-первых,  оценить  хозяйст¬
венное  и  социальное  положение  этих  людей,  вынужденных  политическими
обстоятельствами  покинуть  обжитые  места  и  начать  новую  жизнь  здесь,  а  во-
вторых,  получить  реалистичное  представление  о  том,  как  их  встречали  на
новом  месте,  что  мог  предложить  и  предлагал  им  местный  крестьянский
«мир»  —  община.  Проанализировав  эту  информацию,  сможем  получить  досто¬

верный  ответ  на  вопрос  о  том,  как  в  действительности  выпол¬
нялись  предписания  властей.
 В  Олонецком  погосте  из  290  «корельских  выходцев»  только  82
человека  (28.3  %)  —  немногим  более  четверти  поселившихся  —
владели  пашенной  землей.  Почти  половина  из  них  (39  человек,
или  47.6  %)  получили  это  право  на  основании  того,  что
«принялись  в  дом»  ко  вдове  (дочери  или  сестре)  убитого  на
военной  службе  крестьянина.  Никакой  льготы  в  таком  случае
им  не  предоставлялось.  Корелянин  сразу  же  начинал  тянуть
тягло  вместо  своего  предшественника  —  владельца  двора.
 Еще  14  семей  (17.1  %)  также  не  имели  никаких  льгот.  С  самого
момента  получения  деревенского  участка  во  владенье  (четверо
из  них,  или  28,6  %,  купили  пашенную  землю,  остальным  она
была  дана  «ис  пуста  в  жило»  как  выморочная  или  заброшенная),
«корельский  выходец»  начинал  платить  подати  как  полноцен¬
ный  член  деревенского  мира  наравне  с  соседями.
 Лишь  22  человека  (26.8  %)  из  сысканных  в  Олонецком  погосте
корелян  получили  льготу.  Ее  условием,  судя  по  всему,  являлось
поселение  на  давно  заброшенной  пустоши  или  вообще  «на
черном  лесу»,  то  есть  на  поросшей  лесом  земле.  Если
«корельскому  выходцу»  выделяли  землю  в  деревне,  пусть
и  давно  запустевшую,  он  мог  рассчитывать  на  льготу  не  более
чем  в  один—два  года,  после  чего  должен  был  начать
выполнять  все  повинности  и  платить  подати.  На  три—пять—
семь  лет  освобождались  от  тягла  лишь  те,  кто  обосновался
«вново»  на  очень  давно  не  обрабатываемой  пустоши  или  «на
лесу»,  где-нибудь  у  отдаленного  озера  или  болота.
 В  Олонецком  погосте  таких  семей  19.  V  четырех  из  них  льгота
на  три  года,  у  восьми  —  на  пять  лет,  двум  семьям  дано  по  шести
годам  и  пяти  —  по  семь  лет.  Семь  семей  (8.5  %)  поселились
в  лесах  Олонецкого  погоста  без  позволенья  властей,
самовольно  начав  распашку  целины.  Подавляющее  же
большинство  «корельских  выходцев»  в  этом  погосте  —  208
семей  (71.7  %)  земли  во  владенье  не  имели.  Сыскная  комиссия
ограничилась  простым  перечислением  их  имен  (рис.  12.4).
 В  других  погостах  картина  приблизительно  такая  же.  Из  39
семейных  и  одиноких  «корельских  выходцев»  в  Шуйском  погосте
«принялись  в  дом»  ко  вдовам  двое  (5.1  %);  еще  четверо  (10.2  %)
владеют  участками  в  деревнях,  из  них  трое  —  также  безльготно
(один  —  купленным  и  двое  —  «следами»  сшедших  безвестно
крестьян);  трое  (7.7  %)  поселились  «вново  на  черном  уречище»;
один  из  них  не  включен  в  тягло,  у  двоих  льгота  на  пять  лет.
У  30  же  корелян  (77  %)  пашенной  земли  нет  вовсе:  «кормятца
лешею  пашнею»,  «работою  в  наймех»,  «от  письма  земским
дьячком»  или  «промышляют  рыбною  ловлею».  Только  двое
живут  «христовым  именем»  —  просят  подаянье.
 В  Кижском  погосте  из  девяти  корелян  четверо  не  имели  дворов
и  пашни,  трое  «принялись  в  дом»  к  одиноким  женщинам  и  уже
 Шуйский  пог.
 Кижский  пог.
 ш
 Мегорский,
 Оштинский,
 Веницкий,
 Важенский
 погосты
 0 	10 	20 	30 	40
 S  самовольно  пашут
пустоши
 пга  пашут  «лешую
БЕЯ  пашню»,  получив
льготу
 ггл  пашут  тяглые  дере-
венские  участки,
получив  льготу
 ■  пашут  тяглые  участки,
купленные  у  прежних
владельцев
 □  пашут  участки,
полученные  из
пустых  земель
 Ш  пашут  тяглые  участки,
«принявшись
в  дом»  ко  вдовам
 Рис.  12.4.
 Условия  владения
землей  «корелъскими
выходцами»  в  разных
погостах  (источник:
РГАДА,  ф.  137,  on.  1,
кн.  3)

«платят  тройное  тягло  с  салдаты  в  ряд»,  и  еще  двое  кормятся  в  миру,  скитаясь
«меж  дворы»,  причем  один  из  них,  будучи  принятым  в  дом  к  солдатской  дочери,
вначале  платил  тягло  с  охудалыми  (самыми  бедными)  крестьянами,  но,  как  сам
объяснил  сыщику,  «сшел  для  немерного  тягла»19.
 В  Мегорском,  Оштинском,  Веницком  и  Важенском  погостах  из  104  записей
в  подавляющем  большинстве  случаев  (76  %)  в  переписных  книгах  зафиксирова¬
но:  «земли  в  пашню  и  во  владенье  не  дано».  В  55  из  них  речь  идет  о  живущих
«на  подворьях»  захребетниках,  работниках  или  пастушках;  19  живут  «своим
дворишком  на  лесу,  а  земли...  не  дано»  —  по-видимому,  пашут  «лешую  пашню»;
четыре  семьи  проживают  в  деревнях  в  пустых  выморочных  дворах,  но  опять-
таки  без  пашни;  один  скитается.  Только  семи  семьям  (6.7  %)  оказалось
возможно  выделить  участки  со  льготой  на  восемь—десять  лет  «ис  черного  лесу»
и  11  получили  пустоши  на  льготу  в  три—семь  лет.  Семь  человек  стали
полноценными  тяглецами  и  пашут  деревенские  участки  «со  крестьяны  в  ряд».
В  этих  погостах,  в  отличие  от  Олонецкого  и  Кижского,  не  был  распространен
способ  «приживания»,  лишь  один  из  корелян  «принялся  в  дом  на  салдатцкой
участок  к  салдацкой  сестре».  Хотя  многие  из  них  и  здесь  живут  во  дворах  у  вдов,
но  на  положении  работников  и  захребетников.
 Итак,  подведем  итог.  Совершенно  очевидно,  что  более  70  %  живущих  в  Оло¬
нецком  крае  «корельских  выходцев»  земли  во  владенье  вообще  не  получали,
тогда  как  только  это  могло  сделать  их  полноправными  членами  крестьянской
общины  и  дало  бы  им  право  на  пользование  всеми  другими  угодьями.  Они  жили
на  подворьях  у  местных  крестьян,  преимущественно  у  вдов,  изредка
у  священников  или  у  таких  же,  как  они  сами,  «корельских  выходцев»  на
положении  захребетников.  Средства  к  существованию  себе  и  своим  семьям  они
добывали  по-разному:  вероятно,  в  большинстве  своем  все-таки  пахали  «лешую
пашню»  (лесные  поросли,  давно  заброшенные  и  выбывшие  из  тягла  пустоши),
занимались  рыбной  ловлей,  нанимались  в  работники,  промышляли  охотой,
служили  переписчиками  всякого  рода  волостных  бумаг  и  челобитных.
 Лишь  пятая  часть  «корельских  выходцев»  получила  землю  и  право  занять
оставленный  или  построить  собственный  двор  по  «данным  памятям»  от
олонецкого  воеводы.  Только  для  этой  небольшой  части  переселенцев  была
предусмотрена  льгота  —  освобождение  от  несения  тягла  на  несколько  лет.
 Всего  же  119  семей  переселенцев  (26.9%)  имели  пашню  во  владенье  через
пять—семь  лет  после  прихода  на  Олонец.  Большая  их  часть  (68  семей,
или  57.1  %)  сразу  же  была  поставлена  перед  необходимостью  выплачивать  го¬
сударственные  налоги  наравне  с  постоянно  проживавшими  здесь  крестьянами.
 Излишне  говорить  о  том,  что  лучшие  деревенские  участки  корелянам  не  предо¬
ставлялись,  равно  как  не  давались  им  в  обязательном  порядке  декларировавши¬
еся  долговременные  льготы.  Наш  источник  ничего  не  сообщает  о  том,
выдавалась  ли  им  обещанная  денежная  «подмога».
 Хотелось  бы  подчеркнуть,  что  все  изложенное  никоим  образом  не  призвано
подвергнуть  сомнению  традиционный  взгляд  на  исконно  присущее  народу,
живущему  в  Обонежье,  братское  участие  по  отношению  к  родственной  группе
карелов,  волею  драматичных  политических  событий  XVII  века  вынужденных
покинуть  родные  места  и  искать  пристанище  и  новую  родину  в  России.

Напротив,  приводимые  нами  материалы  свидетельствуют
о  готовности  к  помощи  и  о  содействии  им.  Около  двух  тысяч
людей  нашли  долговременный  приют  в  Заонежских  погостах,
большинство  из  них  живут  в  крестьянских  дворах.  Скитаются,
прося  подаянье,  единицы.  Остальные  приняты,  и  хотя  не  сразу
получили  во  владенье  пашенные  участки,  трудятся  и  в  состоя¬
нии  прокормить  свои  семьи.  О  многом  говорит  и  тональность
такого,  например,  сообщения  сыщика  Лазаря  Федорова  сына
Михачева,  прибывшего  9  сентября  1667  г.  «для  переписки  зару-
бежских  корельских  выходцов»  в  Святозерскую  волость:
«...волостные  люди...  сказали...  выхотцов  на  пашни  и  в  тягле
нет,  а  тольке  два...  Матюшка  Никифоров  з  женою  да  у  него  ж
два  сыночка  да  две  дочушки,  да  Никитка  Ильин  з  женою  и  з
дочушкою,  а  живут  оне  на  подворьях  по  деревням...»20
 Здесь  кажется  уместным  привести  данные  об  имуществе,
с  которым  переходили  эти  люди  границу,  покинув  обжитые
родные  места  в  Северо-Западном  Приладожье,  будучи  вынуж¬
денными  оставить  налаженное  хозяйство  и  почти  все  нажитое
трудом  не  одного  поколения  добро.
 Как  ясно  из  анализа  сведений  переписной  книги  Бежецкого
Верха,  опубликованной  в  Йоэнсуу  профессором  Вейо  Салохей-
мо21,  не  менее  трети  «выходцев»  оказались  здесь  буквально  без
ничего:  «а  животов  с  ними  ничево  не  было,  только  платьишко
на  них  худо»  —  фиксирует  документ.  Если  к  этой  же  группе  бед¬
нейших  отнести  тех,  у  кого  были  приведены  с  собой  только
лошадь  или  только  корова,  то  увидим,  что  положение  большей
половины  перешедших  границу  семей  (57.2  %)  было  плачевным.
Вряд  ли  они  могли  сразу  завести  самостоятельное
земледельческое  хозяйство.  Всего  же  у  34.9  %  переселенцев  не
было  лошади,  да  у  31.5  %  не  было  коровы,  а  только  «платьишко
худо»,  изредка  «котлик  медной»,  да  у  многих  —  в  каждой
восьмой  семье  —  оружие:  самострелы*  и  пищали**.
 250  А
 И  с  2  и  более  лошадьми
и  коровами
 ЕЗ  с  лошадью  и  2—3
коровами
 В  с  лошадью  и  коровой
 ■  с  коровой,  но  без
лошади
 гп  с  лошадью,  но  без
коровы
 в  без  коровы  и  без
лошади
 Рис.  12.5.
 Количество  лошадей
и  коров  у  «корелъских
 Однако  само  по  себе  отсутствие  или  наличие  коровы  мало
показательно,  так  как  у  переселившейся  семьи  могло  оказаться
2,  3  и  даже  5  лошадей  (9  %),  тогда  как  отсутствие  лошади
говорит  о  крайней  бедности.  В  таких  семьях,  как
правило,  не  было  и  коровы  (34.9  %).  Более  или  *  Самострел
менее  обеспеченными  можно  считать  «корель-  с  прикладом.
 выходцев»  (источник:
РГАДА,  ф.  137,  on.  1,
кн.  3)
 —  род  старинного  лука
 ских  выходцев»,  имевших  и  лошадей,  и  коров,
и  медную  посуду,  и  какой-то  запас  одежды.  Эта
группа  составляла  треть  переселенцев  (33.6  %).
Она  не  была  однородной.  Большая  часть  этих
людей  —  58.4  %  —  имели  лишь  по  одной
лошади  и  корове,  кроме  прочего  небогатого
имущества.  И  только  остальные  семьи  (41.6%)
прочно  стояли  на  ногах,  приведя  с  собой  от  2  до
6  коров  и  лошадей  (см.  табл,  на  с.  256)
 Пищаль  —  в  данном  случае  ручное  ог¬
нестрельное  оружие.  Пищалями  были
вооружены  русские  войска  в  XV—XVIII
веках.  Они  могли  быть  нескольких  ви¬
дов:  винтовка,  волконет,  гладкая,  завес-
ная  (носили  на  ремне  за  спиной),  мушкет
(фитильная  пищаль  большого  калибра,
из  которой  стреляли  кладя  дуло  на  вило¬
образную  подставку).  Наш  источник  не
содержит  указаний  о  том,  какими  имен¬
но  пищалями  были  вооружены  «выход¬
цы».  Скорее  всего,  это  были  пищали  ма¬
 лые  —  ружья,  или  охотничьи  винтовки.

256
 257
 Имущество  «корельских  выходцев»  в  момент  ухода  из  Корельского  уезда
 Без  ничего:
 «а  животов  с  ними  ничево  не  было,
только  платьишко  на  них  худо» 	77
 Без  лошади:
 «самострел,  котлик  медный,  платьишко»  1
«корова,  платьишко» 	1
 «2  коровы,  платьишко» 	1
 С  лошадью  и  коровой:
 «лошадь,  корова,  платьишко  на  них» 	33
 «лошадь,  корова,  котлик  медный» 	2
 «лошадь,  корова,  пищаль  (самострел
железный),  котлик  медный,  платьишко»  6
«лошадь,  корова,  самострел  (пищаль),
платьишко» 	4
 «лошадь,  2  коровы,  платьишко» 	5
 «лошадь,  2  коровы,  самострел,  пищаль,
котлик  медный,  платьишко 	1
 «лошадь,  3  коровы,  платьишко» 	2
 «2  лошади,  корова,  самострел,  пищаль,
платьишко  худо» 	1
 «2  лошади,  корова,  платьишко» 	6
 «2  лошади,  2  коровы,  пищаль,  платьишко»  1
«2  лошади,  2  коровы,  пищаль,  самострел,
котлик,  платьишко» 	1
 «2  лошади,  2  коровы,  платьишко» 	5
 «2  лошади,  3  коровы,  платьишко» 	1
 «2  лошади,  4  коровы,  платьишко» 	1
 «3  лошади,  корова,  платьишко» 	1
 «3  лошади,  корова,  пищали,  платьишко» 	1
 «3  лошади,  2  коровы,  платьишко» 	2
 «3  лошади,  3  коровы,  платьишко» 	1
 «3  лошади,  6  коров,  платьишко» 	1
 «4  лошади,  корова,  самострел,  пищаль,
 2 	котлика» 	1
 «4  лошади,  2  коровы,  платьишко» 	1
 Без  коровы:
 «лошадь  да  платьишко  худо» 	43
 «лошадь  да  котлик  медной» 	1
 «лошадь  да  самострел» 	1
 «лошаденко,  да  2  пищали,  да  самострел,
да  платьишко» 	1
 «лошадь,  пищаль,  2  самострела,  платьишко»  2
«лошадь,  самострел,  пищаль,  котлик
медный,  платьишко» 	2
 «2  лошади,  пищаль,  самострел,  2  котлика
медных,  платьишко» 	1
 «2  лошади  и  платьишко» 	12
 «2  лошади,  котлик,  платьишко» 	1
 «2  лошади,  пищаль,  платьишко» 	1
 «2  лошади,  2  пищали,  платьишко» 	1
 «3  лошади  и  платьишко» 	2
 «3  лошади,  самострел,  платьишко» 	1
 «3  лошади,  самострел,  пищаль,  2  котлика
медных,  платьишко» 	1
 «5  лошадей  и  платьишко» 	1
 Итого 	229
 1 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел  в  Россию  в  XVII  веке.  Петрозаводск,  1956.
 2 	Мюллер  Р.  Б.  Карелия  в  XVII  веке  //  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины
 XVIII 	века:  Макет.  Петрозаводск,  1952.  С.  218.
 3 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел...  С.  43.
 4 	Там  же.
 5 	Жербин  А.  С.  Карельская  народность  в  период  феодализма  и  капитализма  (конец  XV  —
 XIX 	в.)  //  Карелы  Карельской  АССР.  Петрозаводск,  1983.  С.  44.
 6 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел...  С.  75.
 7 	Там  же.  С.  76.
 3 	ОГВ.  1867.  №  17.
 9  Там  же.
 10  Там  же.
 и  РГАДА,  ф.  1137,  on.  1,  кн.  3.
 12 	Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.  С.  141.
 13 	Там  же.
 14 	Жербин  А.  С.  Переселение  карел...  С.  73.
 15 	Там  же.  С.  71,  72.
 16 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  кн.  3,  л.  боб.,  7.
 17 	Там  же,  л.  52,  52об.
 18 	Там  же,  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  2,  л.  225об.
 19 	Там  же,  ф.  137,  on.  1,  кн.  3,  л.  7об.
 20 	Там  же,  л.  114.
 21 	Veijo  Saloheimo  (toim.)  Bezhetskin  ylangon  karjalaisluettelo  vuosilta  1650—1651  //  University
of  Joensuu.  Karelian  Institute.  Working  Papers.  N:o  5/1992.

ьт

ЛОПСКИЕ  ПОГОСТЫ  В  СОСТАВЕ  ОЛОНЕЦКОГО  КРАЯ
 В  XVII  ВЕКЕ
 Д; 	Щ'
 Ж 	jk
 'Территория.  Источники.  —Население  и  его  занятия.  Особенности
положения  Приграничья.  —Поселения  и  расселение.  —Демографическая
ситуация  в  развитии:  несколько  общих  цифр  (подсчеты  и  сопоставления).
 Территория.  Источники
 опскими  погостами  называ¬
лась  область,  расположенная
к  северу  и  к  северо-востоку
от  Ладожского  и  Онежского
озер,  вплоть  до  государст¬
венной  границы  на  западе
и  до  побережья  Белого  моря
на  востоке.'Территория,  име¬
новавшаяся  так  еще  в  новго¬
родские  времена,  и  в  составе
Олонецкого  края  оставалась
разделенной  на  семь  погос¬
тов.  Позднее,  в  начале  XVIII
столетия,  когда  к  Лопским
погостам  административно  были  присоединены  еще  и  Реболы  с  округой,
входившие  ранее  в  Кольский  уезд,  а  еще  ранее  бывшие  частью  Иломанского
погоста  Корельского  уезда1,  Лопских  погостов  стало  восемь  с  центрами
в  древних  поселениях:  Линдозеро,  Семчезеро,  Сельга,  Паданы,  Ругозеро,
Реболы,  Шуезеро  и  Панозеро  ((рис.  13.1).
 Не  слишком  многочисленные  источники,  содержащие  количественную  инфор¬
мацию  об  этом  районе,  известны  только  начиная  с  последней  трети  XVI  века.
Охарактеризовав  их  как  «крайне  скудные»,  Р.  Б.  Мюллер  дала  едва  ли  не
исчерпывающе  возможную  характеристику  аграрного  развития  этой  части
Карелии  в  XVI  веке2.  Исследовательница  детально  изучила  дозорную  книгу
1597  г.,  издание  которой,  подготавливаемое  ею  еще  в  первые  послевоенные
годы,  не  так  давно  осуществлено  нами  в  рамках  совместного  российско-
финляндского  академического  проекта3.  Р.  Б.  Мюллер  использовала  немалое
количество  актов  XVI—XVII  веков,  многие  из  которых  ей  удалось  опубликовать
в  1940-е  гг.  в  контексте  проводившейся  под  эгидой  Академии  наук  СССР
большой  работы  по  выявлению  и  введению  в  научный  оборот  хранящихся
в  центральных  архивах  документов  по  истории  Карелии  периода  позднего
Средневековья  и  раннего  Нового  времени4.
 Массовые  источники  XVII  века  с  количественной  информацией  об  этом  районе
все  еще  неизвестны,  за  исключением  недавно  обнаруженной  нами  переписной
книги  1670-х  гг.  Можно  предполагать,  что  и  ранее  на  протяжении  XVII
столетия  проводились  описания  Лопских  погостов,  но  они,  по-видимому,
не  сохранились.  Так,  крестьяне  Совдозерской  волости  в  одной  из  челобитных,
поданных  в  Олонецкую  воеводскую  избу  в  1659  г.,  упоминают  писцовую  книгу
Ивана  Тыркова5.  Некоторые  другие  свидетельства  позволяют  утверждать,  что

речь  идет  о  недостающей  части  описания  Олонецкого  края,
предпринятого  в  конце  1620-х  гг.,  но  текст,  созданный  тогда
писцом  Иваном  Тырковым  и  подьячим  Иваном  Кишмутиным,
пока  никем  не  найден.
 Тем  не  менее  достоверное  представление  о  социально-
экономическом  развитии  этой  части  Олонецкого  края  в  период
раннего  Нового  времени  вполне  возможно  составить  с  привле-
 Рис.  13.1.
Лопские  погосты
в  конце  XVI  —
XVII  веке

чением  упомянутой  выше  переписной  книги  И.  А.  Аничкова  и  И.  Н.  Аничкова
1678  г.*,  и  документов  начала  XVIII  столетия:  переписных  книг  и  ревизских
сказок.  Все  массовые  источники,  на  основе  которых  написан  данный  очерк,
кроме  дозорной  книги  1597  г.,  известной  Р.  Б.  Мюллер  и  опубликованной  нами
десять  лет  назад,  впервые  вводятся  в  научный  оборот^Это  переписные  книги
1678г.и1707  г.,а  также  подготовительные,  дополнительные  и  окончательные
варианты  ревизских  сказок,  составлявшиеся  в  ходе  проведения  первых  ревизий6.
Использованы  нами  и  многочисленные  акты  из  фонда  Олонецкой  воеводской
приказной  избы,  как  опубликованные  ранее,  так  и  вновь  выявленные.
 Население  и  его  занятия.
 Особенности  положения  Приграничья
 В  Лопских  погостах  никогда  не  было  помещиков,  да  и  монастырское  землевла¬
дение  сюда  по  существу  не  проникло.  Упоминаемая  в  наиболее  раннем  из
известных  науке  документов  массового  характера  по  этой  территории  —  «Книге
сбора  данных  и  оброчных  денег  с  тяглого  населения  Лопских  погостов»  —
крошечная  вотчина  Валаамского  монастыря  в  Поросозере  обезлюдела  уже
в  80-е  гг.  XVI  века  и  по  челобитью  глав  нескольких  уцелевших  дворов  была
приписана  к  Селецкому  погосту7.
 Население  Лопских  погостов,  всегда  бывшее  не  особенно  многочисленным**,
в  XVI  столетии  состояло  исключительно  из  крестьян?  Дозорная  книга  1597  г.
не  упоминает  даже  о  такой  распространенной  в  российском  крестьянстве
категории  как  бобыли.  Владельцы  поименно  перечисленных  дворов  в  этом
приграничном  крае  именовались  просто  «тяглыми»  крестьянами***  УБобыльские
дворы  появляются  здесь  во  времена  Смуты  и  отмечены  в  известной  нам
итоговой  записи  несохранившегося  писцового  описания  конца  1620-х  гг.,
но  в  значительно  меньшем  по  сравнению  с  остальной  территорией  Восточной
Карелии  количестве  (6  %)4*.  Церковные  причетники  —  поп,  дьякон  и  пономарь,
имевшиеся  в  штате  каждой  из  двенадцати  стоявших  в  этом  районе  в  XVII
столетии  церквей,  тоже,  по  свидетельству  источников,  повсеместно  «сеют
рожь»  и  «косят  сено»,  то  есть  ведут  крестьянский  образ  жизни?  Удивительно,
даже  необычно  то,  что  и  их  хозяйства  «положены  в  тяглые  луки»,  так  что  и  они
не  были  освобождены  от  несения  налогового  бремени  наряду  со  своей  паствой.
 Основным  занятием  населения  в  Лопских  погостах,  несмотря  на  не  слишком
благоприятный  климат  и  недостаточно  плодородные  почвы,  все-таки,
по  мнению  Р.  Б.  Мюллер,  было  земледелие*'  С  авторитетным  мнением
старейшей  исследовательницы  истории  Карелии  трудно  спорить,  однако  нельзя
не  обратить  внимание  на  то,  что  признаком  преобладания  в  хозяйстве
налогоплательщиков  не  земледельческих,  а  промысловых  занятий  как  раз
и  является  ^единственно  известная  обитателям  этой  части  Олонецкого  края
в  XVII  веке  единица  обложения  —  «лук»5*.  Там,  где  главный  доход  крестьянин
получал  от  обработки  земли,  применялись  другие  расчетные  единицы  для
распределения  налогов  —  «обжи»6*,  «выти»7*,  «верви»8*,  как,  например,  на
землях  южнее  расположенных  Заонежских  погостов.  Впрочем,  и  Р.  Б.  Мюллер
отмечала,  что  в  целом  хозяйство  региона  должно  быть  охарактеризовано  как
земледельческо-промысловое8.
 По  свидетельству  многочисленных  источников  индивидуального  происхожде¬
ния  —  всевозможных  судебных  тяжб,  отписок,  челобитных  и  прочих

документов,  собирательно  именуемых  актами/подати  в  XVII
столетии  собирались  с  населения  Лопских  погостов  не  только
в  деньгах,  но  и  в  виде  «посопного  хлеба»  —  зерна  (рожь  и  овес).
По-видимому,  это  вызывало  у  налогоплательщиков  затрудне¬
ния,  так  как  имеется  немало  свидетельств  о  стремлении
избежать  хлебных  поставок.  Так,  в  Паданском  погосте
крестьянин  Хрисанко  Филимонов  в  1684  г.  «подрядился»  (то
есть  обязался  с  оформлением  специального  документа  —
«порядной  записи»9*)  за  5  дворов  из  волости  Масельги
доставить  причитавшийся  с  них  в  виде  налога  зерновой  хлеб,
а  они  ему  должны  были  «вместо  платежа  хлеба...  за  всякой  двор
платить  белок  по  50  на  срок».  Если  бы  случилось  так,  что  белок
они  не  добудут,  крестьяне  обязывались  «дать
деньги  на  всякой  десяток  по  6  алтын  4  деньги»9.
 Мы  можем  утверждать  также,  опираясь  на
известия  актов,  что  ✓немалое  место  в  занятиях
местного  населения  занимали  добыча  железной
и  медной  руд  и  промыслы,  связанные  с  получени¬
ем  сыродутного  железа,  его  обработкой  и  изго¬
товлением  из  него  всякого  рода  нужных  в  кресть¬
янском  хозяйстве  вещей:  сельскохозяйственных
орудий,  ножей,  замков,  ключей  и  прочего.
 Сохранилось  множество  «исковых  челобитных»
олонецких  посадских  людей,  которые  требовали
с  жителей  этой  части  Олонецкого  края  договор¬
ные  деньги  за  непоставку  цренных  полиц.
 Не  были  редкостью  случаи,  когда  в  долгу  за
выплатившего  вместо  них  налог  в  государеву
казну  посадского  человека  в  Олонце  оказывалась
целая  волость  несостоятельных  должников
в  Лопских  погостах.  Так,  в  одной  из  челобитных
сообщается,  что  в  Селецком  погосте  в  волости
Янгозеро  в  1680-е  гг.  «збирали...  со  всякого  лука
по  4  полицы  железных  под  запись  Ивану  Мануй¬
 лову»10,  Добыча  руды  велась,  как  правило,  «вобчи
в  себры  пополам»  группой  крестьян,  так  как
работы  требовали  больших  трудовых  затрат,
владение  было  долевое.
 *  Приходится  с  сожалением  констатиро¬
вать,  что  формуляр  этой  книги,  в  отли¬
чие  от  ими  же  тогда  же  составленной
в  Заонежских  погостах  переписной  кни¬
ги,  не  содержит  приводимых  в  качестве
сравнительных  данных  по  каждой  дерев¬
не  итогов  писцового  описания  1620-х  гг.
 **  Установлено,  что  в  конце  XVI  века  здесь
проживало  не  менее  4400  человек.
При  площади  примерно  в  35  тыс.  км2
на  один  км2  приходилось  в  среднем
0.13  чел.  (АИСЗР,  III.  С.  83).
 '**  Тяглый  —  «несущий  тягло»,  тот,  кто
платил  налоги  государству.
 4*  Для  сравнения  напомним,  что  в  Заонеж¬
ских  погостах  в  конце  1610-х  гг.  было
около  20  %  бобыльских  дворов,  в  конце
1620-х  гг.  —  10  %,  в  середине  XVII  ве¬
ка  —  более  20  %  и  в  конце  1670-х  гг.  —
12.5  %.
 Лук  —  единица  исчисления  размеров
угодий  (земельных,  сенокосных,  рыбо¬
ловных);  кадастровая  окладная  единица
в  России  XV—XVII  веков.
 Обжа  —  мера  пахотной  земли,  служив¬
шая  единицей  обложения,  считалась  рав¬
ной  10  четвертям  пашни  в  одном  поле
(15  десятинам  в  трех  полях).
 5*
 6*
 В  Лопских  погостах  и  в  целом  в  Олонецком  крае
во  второй  половине  XVII  века,  как  и  ранее,  была
особенно  широко  развита  торговля.  Весьма
характерной  среди  известных  нам  документов,
подтверждающих  это,  представляется  челобит¬
ная  крестьянина  одного  из  Лопских  погостов  —
Семчезерского  —  Ярасимки  Филиппова,  кото¬
рый,  перечислив  все  то,  что  «покрали»  у  него  из
амбара  в  Уницкой  волости,  дает  нам  воз¬
можность  судить  о  масштабе  его  торговых
операций.  Он  держал  амбар  довольно  далеко  от
 7*  Выть  —  участок  земли  определенного
размера  или  несколько  дворов,  приня¬
тые  за  единицу  обложения  государст¬
венными  налогами  (живущая  выть).
 8*  Вервь  —  мерная  веревка,  измеритель¬
ный  шнур  определенной  длины;  отсю¬
да  —  мера  земли  местного  значения.
 9*  Порядная  запись  —  документ,  фикси¬
ровавший  какой-либо  договор,  соглаше¬
ние;  порядитися  —  наняться  для  ис¬
полнения  какой-либо  временной  работы
на  определенных  условиях  или  поставок
чего-либо,  подрядиться.

дома  —  в  Кижском  погосте,  на  берегу  Онежского  озера,  и  это,  конечно  же,
не  случайно,  ибо  только  так  он  мог  быть  вовлечен  в  действительно
межрегиональную  торговлю.  Узнаем  мы  также  о  разнообразии  товаров,
которыми  Филиппов  торговал:  «...кудели  пеньки  2  пуда*  з  2  фунтами**,  а  цена
кудели  на  27  алтын,  да  шелку  розноцветного  ценой  на  10  рублев,  да  рукавицы
дватцатеры  бораньи  ценой  на  40  алтын,  да  мошен  ровдужных***  ценою  на  2
гривны,  да  мыла  на  рубль,  да  перцу  ценой  на  10  алтын,  да  ис  судна  яблочек,
да  сороки  деревяны,  да  вожицы  конопляные  от  паруса,  да  мостец  деревяной
новой,  да  дроги  конопляные...»11
 О  значительности  социального  слоя  подобных  крестьян-купцов  говорит  уже  то
обстоятельство,  что  торговые  пошлины  в  последней  трети  столетия  взимались
с  каждого  из  Лопских  погостов  с  «вытного  числа»,  то  есть  с  окладных  единиц  —
так  же,  как  и  государственные  налоги  —  в  виде  заведомо  определенной  суммы,
как  бы  a  priori  со  всех  многочисленных  сделок  на  месте.  И  это  помимо  того,  что
торговавшие,  конечно  же,  платили  всевозможные  поборы  на  заставах4*  и  яр¬
марках  как  в  ближайших  Заонежских  погостах,  где  они  были  совсем  нередкими
гостями,  так  и  в  более  отдаленных  местах,  куда  они  тоже  весьма  часто  ездили
с  железом,  мехами,  рыбой  и  прочими  товарами.  Безусловно,  в  существовании
подобной  практики  «20-рублевого  бору»5*  прежде  всего  следует  видеть
проявление  «политики  береженья»,  столь  характерной  для  Москвы  в  отношении
этого  края.  ЬНачиная  с  1676  г.  условиями  своего  рода  «свободной  зоны»,
в  которую  превратились  Лопские  погосты  благодаря  тому,  что  здесь  нельзя
было  устраивать  заставы  и  взимать  торговые  и  проезжие  пошлины,  широко
пользовались  не  только  местные  торговые  люди,  но  и  иноземные  купцы,  ибо
торговля,  пути  которой  доходили  до  Стокгольма,  отличалась  в  здешнем  при¬
граничье  традиционно  большой  активностью.,  Документальные  свидетельства
весьма  красноречивы:  даже  ближе  к  концу  XVII  века  —  в  1684  г.,  когда  о  ранее
имевшихся  льготах  и  послаблениях  уже  давно  говорить  не  приходилось,  по
челобитью  жителей  Лопских  погостов  было  снова  предписано  с  них  пошлины
«имать  с  вытного  числа  против  иных  погостов  по  20  рублев  на  год»  с  тем,  что
«Повенецкого  рятку  головам6*  и  целовальником  в  Лопские  погосты  для  пошлин¬
ного  збору  въезжать,  и  пошлин  имать,  и  застав  ставить,  и  тем  их  теснить
и  убычить  не  велено»12.
 Когда  же,  еще  десять  лет  спустя,  в  1690-х  гг.  мирской  посыльщик  олонецких
посадских  людей  Григорий  Гуттоев  требовал  в  московском  Приказе  Большой
казны  уравнять  платежи  торговых  людей  —  жителей  Лопских  погостов
и  обитателей  других  местностей  восточной  Карелии,  —  он  так  охарактеризовал
промыслово-торговую  деятельность  в  этой  части  Олонецкого  края:
«...в  Лопских  погостех  промыслы  и  торги  многие...  Промышляют  звериными
промыслы  и  делают  сталь,  и  железо,  и  цренные  доски.  И  тое  мелкую  рухлядь,
и  железо,  и  цренные  доски  и  продают  в  своих  погостех  приезжим  людем
беспошлинно,  и  отвозят  к  Архангелскому  городу,  и  к  Макарьевской  ярманке,
и  в  Великий  Новгород,  и  в  Старую  Русу.  Да  в  близости  тех  же  погостов  соляные
варницы7*  Соловецкого  монастыря,  и  с  тех  варниц  многую  соль  покупают,
и  в  Лопских  погостех  торгуют,  и  за  рубеж  немцом  продают  безпошлинно  ж.
Да  в  тех  же  Лопских  погостех  они  ж,  лопяне,  для  своих  прибытков  торгуют
вином,  а  то  вино  покупают  за  рубежем  у  свитских  немец  для  того,  что  тот
немецкий  рубеж  пришол  к  ним  в  блискости,  да  и  сами-де  они  в  своих  дворах
вино  курят  и  хлеб  на  винное  куренье  продают  и  покупают  беспошлинно...»13

В  ответ  на  многочисленные  обращения  олончан,
кижан,  шуньжан  и  других  крестьян-торговцев
Олонецкого  края,  не  желавших  мириться
с  конкуренцией  имевших  реальные  льготы
жителей  приграничных  волостей,  в  воеводскую
избу  был  прислан/«Наказ  таможенным  головам»,
согласно  которому  с  осени  1694  г.  следовало  во
всех  Лопских  погостах  «таможенные  пошлины
и  питейную  прибыль  збирать  и  для  того  збору  на
Олонце  ныне  выбрать  и  впредь  выбирать  из
олонецких  посадцких  людей  одного  человека
в  головы»  с  тем,  чтобы  и  там  никто  «объезжими
дорогами  с  товары  своими  з  железом  и  с  рыбою,
к  морю  по  соль  и  от  моря  с  солью  не  ездили,
а  езживали  б  прямыми  дорогами»14.
 \кпа  (& 	^  7си
 "  *>  - 	* 	<ГS
 ГКеауtiu  (6^  7U*(6^nu.
 A#**
 (c^Odcjft 	/0  К  flop*
 р***шцлч  fctM*
 	-
 t  ^<£4"£tM  7RK 	TCd
 ^<«6<((«-(  7r2ScK
 ^<Г<уЛ  с<оа*к.  eL&tvclc£$\'ни.ксйу  Hixycidjo
 Рис  13
 Нетрудно  заметить,  что  .особое  положение,
которое  безоговорочно  создавалось  для  населе¬
ния  Лопских  погостов  в  XVI  столетии,  если  и  не
перестало  существовать  вовсе,  то  значительно
изменилось.  Политика  «береженья»  становится
все  менее  и  менее  последовательной,  жителям
Лопских  погостов  в  XVII  столетии  приходилось
постоянно  вновь  и  вновь  отстаивать  полученные
ранее  права,  льготы  и  привилегии.  И  далеко  не
всегда  они  добивались  успеха.
 Традиционные  опасения  центральной  власти
в  прочности  связей  этого  района  с  Московским
государством,  впрочем,  оставались  все  же  весь¬
ма  актуальными.  В  начале  XVII  века  вновь  была
подтверждена  жалованная  грамота,  данная
Лопским  погостам  еще  в  1530  г.,  согласно
 *  Пуд  —  единица  веса,  содержавшая  40
гривенок  (больших)  и  равнявшаяся
в  XVI—XVII  веках  примерно  16  килограм¬
мам  (с  вариативностью  по  местностям).
 **  Фунт  —  старая  русская  мера  веса,  рав¬
ная  409.5  грамма.
 ***  Мошна  ровдужная  —  сумка  или  ме¬
шок  для  хранения  денег,  мелких  ценных
предметов;  кошелек  из  ровдуги  —  вы¬
деланной  оленьей  шкуры  или  замши.
 4*  Застава  —  в  XVI—XVII  веках  стороже¬
вой  пост  у  въезда  в  город  или  выезда  из
него  для  проверки  документов  и  сбора
пошлин;  пограничный  пункт.
 5*  Замечательным  свидетельством  того,
как  раскладывались  в  волости  подобные
платежи,  является  своего  рода  «запис¬
ная  книжка»  старосты  Романа  Матфее-
ва  из  Толвуйского  погоста,  датирован¬
ная  1672—1673  гг.  Публикуемый  нами
фрагмент  (рис  13.2)  содержит  следую¬
щую  информацию:
 «Лета  7181-го  сентября  в  ...  день  Геор¬
гиевского  Толвуйского  погоста  Выро-
зерского  и  Кузаранского  поселей  мир¬
ские  люди  Иев  Петров,  Томила  Матфе¬
ев,  Алексей  Леонтьев,  Касьян  Нефедь-
ев,  Дей  Семенов,  Леонтий  Ларионов,
Ефрем  Тимофеев,  Конан  Андреев,  Васи¬
лей  Нифонтов,  Тимофей  Ефремов,  Сте¬
пан  Васильев,  Яков  Исаков,  Роман  Саве¬
льев  и  все  волостные  люди  приговорили
и  розвели  собрать  с  Вырозерского
и  с  Кузаранского  поселей  с  волостные
ровности  по  четырнатцати  рублев  с  вы¬
ти  в  платеж  по  порядной  записи  за  мел¬
кие  торшки  Повенецкого  таможенного
збору  головы  Василью  Свечникову  на
прошлой  на  179-й  год...
 Микитки  Алесееву  2  рубли  11  алтын
5  денег,  Тараски  Семенову  1  рубль
12  алтын  4  денги,  Авдею  Сергиеву
2  рубли  7  денег,  Савки  Иванову
2  рубля  21  алтын  4  денги,  Евтюшки
Нефедьеву  2  рубли,  Ивашку  Гулвакову
8  алтын,  Архипу  Яковлеву  2  рубли
10  алтын  4  деньги,  Евтюшки  Ермолину
23  алтына  1  денга,  Устину  Евсееву
2  рубля  8  алтын  4  денги...»
 6*  Голова  —  в  России  XVI—XVII  веков  во¬
енное  или  гражданское  должностное  ли¬
цо,  начальник:  засечный,  кабацкий,  со¬
тенный,  стрелецкий,  таможенный  и  т.  п.
Кружечный  голова  осуществлял  надзор
за  продажей  спиртных  напитков  и  ведал
сбором  пошлин  с  этой  продажи  в  каба¬
ке,  питейном  доме  или  на  так  называе¬
мом  кружечном  дворе.

.5
 которой  они  должны  были  подчиняться  не  новгородскому  воеводе,  а  специаль¬
но  состоявшему  при  нем  дьяку15.  В  1606  г.  царь  Василий  Шуйский  опять  велел
их  «от  новгородских  наместников  беречь  новгородским  дьякам...  а  новгород¬
ским  приставам  с  приставными  памятьми  по  них  лопарей  ездить,  и  сроков  на
них  наметывать,  и  в  городах  на  поруки  их  ни  в  чем  давать  не  велел»у  Как  видим,
въезд  в  погосты  чиновникам  был  попросту  воспрещен^  Судить  их  должны  были
только  те  лица,  «кого  они  выберут  и  излюбят  всею  Л  опекою  землею»16.
 В  1614  г.  по  челобитью  крестьян  Лопских  погостов  в  Москве  еще  раз  подтвер¬
дили  их  особое  положение  и  права.
 В  1643  г.  новгородский  боярин  и  воевода  Глеб  Морозов  опять  получил  напоми¬
нание  «оберегати»  лопарей,  \а  в  1648  г.,  буквально  накануне  радикальных
перемен,  которые  несли  Олонецкому  краю  события  большой  европейской
политики,  когда  с  окончанием  Тридцатилетней  войны  и  заключением  Вестфаль¬
ского  мирного  договора  усилившаяся,  Швеция  вновь  превращалась  в  весьма
реальную  угрозу  для  северо-западных  русских  рубежей,  в  Москве  еще  раз  было
удовлетворено  их  челобитье  и  в  более  чем  определенных  формулировках:
 «..  .в  Лопские  погосты  ни  для  каких  дел  посылать  не  велено,  а  денежные  доходы
и  оброчные  ямские  денги  велено  им,  лопарям,  привозить  в  Великий  Новгород
самим  на  своих  подводех...»17
 Ситуация  начнет  однако  неумолимо  меняться  во  второй  половине  XVII  века,  t
когда  будет  построена  Олонецкая  крепость  и  Лопские  погосты  в  административ¬
ном  отношении  будут  объединены  с  Заонежскими  погостами,  составив  вместе
Олонецкий  уезд.  Уже  в  следующем  1649  г.  правительство,  озабоченное  необхо¬
димостью  укрепления  охраны  близкой  границы  со  «свейскими  немцами»,  как  име¬
новали  на  Руси  шведов,  объединяет  всю  эту  территорию  под  властью  олонецкого
воеводы.  И  когда  вводили  обязательную  для  всех  службу  в  пашенных  солдатах,
жителям  Лопских  погостов  не  удалось  отговориться  ни  дальностью  расстояний,
ни  незнанием  русского  языка,  ни  ссылками  на  бедность  и  скудость.  .Даже  более
чем  решительный  протест  крестьян  Ругозерского  и  Паданского  погостов,
которые  «учинились  непослушны»  и  заявили  племяннику  олонецкого  воеводы
Ф.  Ф.  Волконского  Дмитрию  Волконскому,  прибывшему  с  целью  переписать  их
поименно  для  зачисления  в  полки:  «в  салдатцком  ученье  быть  не  хотим,  а  станете
нам  какую  неволю  чинить,  и  быть  вам  у  нас  в  воде;  хотите  живы  быть,  поедьте
из  погосту  вон...»18,  привел  лишь  к  присылке  сюда  вооруженных  стрельцов,
которые  без  труда  привели  их  к  повиновению.  Жители  Лопских  погостов
добились  только  того,  что  особенно  обременительное  учение  солдатскому
строю,  для  которого  следовало  ходить  за  много  верст,  было  велено  им  «полго-
тить  и  учить  их  перед  прежним  с  бол  шею  легостью,  в  неделю  день  или  два*,  чтоб
им  от  пашни  и  от  промыслов  не  отбыть»19,  а  также  того,  чтобы  их  в  Олонец  не
вызывали  для  разбора  спорных  дел  и  чтобы  кружечных  дворов  целовальники
к  ним  в  погосты  не  ездили  и  вино,  и  пиво,  и  мед  у  них  не  продавали20.
 Поселения  и  расселение
 В  Лопских  погостах  не  было  ни  городов,  ни  торговых  рядков**.  В  качестве
поселений,  кроме  собственно  погостов-мест,  в  XVI  столетии  находим  здесь
только  волостки.  Даже  деревень,  согласно  русским  официальным  документам
раннего  Нового  времени  в  их  традиционной  интерпретации,  было  очень  мало:
только  в  окрестностях  Падан  дозорщики  в  самом  конце  XVI  века  назвали  лишь
несколько21.

Волостки,  вопреки  современным  общепринятым  представлени¬
ям,  не  являлись  какими-то  центрами  для  групп  поселений  целой
округи,  а  сами  были,  по-видимому,  не  вполне  традиционно
с  точки  зрения  общей  северно-русской  поселенческой  традиции
 организованными  поселениями,  состоявшими  из
разделенных  озерными  заливами  и  урочищами
отдельных  крестьянских  усадеб,  разбросанных
на  значительных  пространствах  среди  лесов,
озер  и  болот.  Иными  словами,  волостки  в  этой
части  Восточной  Карелии  являли  собой  редкие
скопления  отдельно  стоявших  тяготевших  друг
к  другу  дворовых  комплексов.
 Вот  как  описывает  этот  край  земский  староста
города  Олонца  Иван  Филимонов  в  челобитной,
поданной  им  в  1686  г.  в  Приказ  Большой  казны
в  Москве,  с  просьбой  разрешить  олонецким  по¬
садским  людям  «со  свиными  и  говяжьими  мясами,
и  с  хлебом,  и  съестными  запасы  за  Свейский
рубех  ездить»:  «...в  Олонецком  уезде  пришла
сторога  подсеверная,  близ  моря,  прилегли
многие  озера,  и  щелья.  и  зыбучие  непроходимые
болота..,»22
 Добраться  из  одного  поселения  в  другое  в  этих
краях  в  те  времена  бывало  подчас  весьма  и  весь¬
ма,  затруднительно;  Иван  Дивов,  посланный  сюда
из  Москвы  в  1657  г.  для  переписи  населения
с  целью  упорядочения  службы  пашенных  солдат,
чиновник  весьма  ответственный,  побывавший
едва  ли  не  в  каждой  деревне,  чтобы  выявить
абсолютно  всех  годных  к  военной  службе
и  участию  в  походах  крестьян,  вынужден  был
сообщить,  что  в  дальние  Лопские  погосты  —
Шуезерский,  Ругозерский  и  Панозерский  —  ему
попасть  не  удалось***.  Его  объяснение  в  адресо¬
ванной  государю  всея  Руси  Алексею  Михайловичу
челобитной  заслуживает  быть  процитированным:
 7*  Варница  —  заведение,  оборудованное
для  изготовления  чего-либо:  соли,  пи¬
ва,  селитры  и  т.  д.  путем  варки.
 *  Как  покажет  недалекое  будущее,  все
обещания  властей  остались  на  бумаге.
Уже  через  год,  в  апреле  1650  г.,  кресть¬
яне  Линдозерского  погоста  вынуждены
жаловаться  на  капитана  Ондрея  Бокол-
та,  который  каждую  неделю  вызывал  их
к  себе  «для  смотру»  в  Юштозеро,  несмо¬
тря  на  то,  что  идти  туда  им  «верст
с  семьдесят  через  болота»,  и  просить,
чтобы  было  велено  «им  смотр  и  ученье
проходить  у  себя  в  погосте  у  прапорщи¬
ка  Ивана  Щитовского»  (Архив  СПб.
ФИРН  РАН,  ф.  98,  on.  1,  д.  67).  Падан-
ские  жители  подали  жалобу  на  инозем¬
ца  капитана  Федора  Индрикова,  вызы¬
вавшего  их  к  себе  в  Селецкий  погост  за
двадцать  верст,  несмотря  на  то,  что
к  ним  в  Паданы  тоже  был  «для  ученья»
прислан  поручик  Иван  Уктриков  (Там
же).  Аналогичные  ситуации  описаны  не
в  одном  десятке  подобных  челобитных.
 **  Тип  поселения  в  России  XV—XVII  ве¬
ков,  сконцентрированного  вокруг
складских  помещений,  обычно  располо¬
женных  в  местах  пересечения  торговых
путей,  при  веками  использовавшихся
пристанях,  в  местах  волоков  —  там,  где
товары  и  суда  перетаскивали  по  суше
из  одной  водной  системы  в  другую  за
неимением  каналов.
 ***  Чрезвычайная  труднодоступность  и  от¬
даленность  Лопских  погостов  нередко
соблазняла  добиравшихся  туда  с  особы¬
ми  поручениями  приказных  людей  кажу¬
щейся  безнаказанностью:  они  допускали
всякого  рода  злоупотребления.  Так,
Богдан  Головин,  который  в  1657  г.  был
послан  «для  солдатской  высылки»  в  Па¬
нозеро,  Шуезеро  и  Ругозеро,  куда  не
добрался  Иван  Дивов,  жалуется,  по-
видимому,  пытаясь  оправдаться  при  раз¬
боре  в  приказной  избе  челобитья  мест¬
ных  жителей,  что  его  «во  многих  местех
били...  и  в  воду  посадить  хотели,  и  обво¬
локши  соломою  зжечь  хотели...  и  клепа¬
ли  [ложно  обвиняли,  оговаривали.  —
И.  Ч.]...  напрасно  посулами,  и  грабежа¬
ми,  и  жонками...»  (Архив  СПб.  ФИРИ
РАН,  ф.  98,  оп.  2,  д.  79).

267
 266
 «...к  ним  в  погосты,  —  жалуется  Иван  Дивов,  —  по  зимнему  [/  —  И.  Ч]  пути  из
ближних  погостов  дорог  не  было,  проехать  и  пройти  было  немошно”23.
 Но  все  же  в  четырех  из  них  он  побывал,  и  из  составленных  им  книг  можно  извлечь
сведения  о  населенных  пунктах  этой  части  Восточной  Карелии  в  середине  XVII
века.  Сравнив  их  с  данными,  зафиксированными  дозорной  книгой  1597  г.  и  пере¬
писной  книгой  1678  г.,  на  примере  Селецкого  погоста,  видим,  что  это  те  же
самые  волостки,  за  исключением  одной  —  Порозера*  (табл.  13.1).  В  1678г.  здесь
стояло  полтора  десятка  крестьянских  дворов,  что  совсем  немало  по  тем  временам.
 Таблица  13.1
 Поселения  Селецкого  погоста  в  конце  XVI  —  начале  XVIII  века
 По  дозорной
книге  1597  г.
 По  переписной
книге  1657  г.
 По  переписной
книге  1678  г.
 По  переписной
книге  1707  г.
 Селецкий  погост,  30а<
 Селецкий  погост
 Селецкий  погост,  25
 Селецкий  погост
д.  Погоская,  23  (II)6
д.  Ватчила,  5  (4)
д.  Берег,  6  (1)
д.  Люрева,  5  (3
 Ужный  Конец,  24
 д.  Ужной  Конец,  15  (10)
д.  Пряхкирева,  7  (5)
 Северный  Конец,  20
 Северный  Конец,  52
 д.  Сиверной  Конец,  15  (9)
 вол.  Чиясалма,  7
 Чиясалма
 вол.  Чиясалма,  25
 д.  Чесалма,  29  (22)
 вол.  Янгозеро,  40
 Янгозеро
 вол.  Янгозеро,  36  (1)
 д.  Янгозеро,  10  (4)
д.  Китчила,  4  (1)
д.  Архипов  Наволок,  5  (2)
 вол.  Совдозеро,  11
 Совдозеро
 вол.  Совдозеро,  22
 д.  Совдозеро,  125  (12)
 д.  Курнево,  4  (2)
д.  Келлоев  Наволок,  6  (4)
д.  Маниева,  4  (1)
д.  Бочкинова,  6  (3)
 вол.  Порозеро,  8
 вол.  Порозеро,  15
 д.  Поросозеро,  15  (8)
 вол.  Кудамлакша,  4
 Кудамгуба
 вол.  Кудамлакша,  6
 д.  Кудама  Губа,  6  (3)
д.  Гежнаволок,  2  (1)
 вол.  Ушкалнаволок,  3
 Ушкалнаволок
 вол.  Ушкалнаволок,  8
 д.  Ускала,  7  (3)
 вол.  Тимола,  25
 Гимольская
 вол.  Тимола,  11
 д.  Гимойла,  13  (4)
 выставка
 вол.  Рокнаволок,  5
 вол.  Рокнаволок,  7
 д.  Ройконаволок,  7  (1)
 вол.  Вонгера
в  Лубасалме,  27
 Лубасалма
 вол.  Вонгера
в  Лубасалме,  31
 д.  Лубасалма,  13  (8)
д.  Остров,  5  (1)
д.  Коровей  Остров,  6  (2)
д.  Свиньин  Остров,  2  (1)
д.  Васильева  Гора,  8  (3)
д.  Пизмогуба,  4  (2)
 Всего  дворов  204
 Всего  дворов  239
 Всего  дворов  243  (120)
 Источники:  Приложение,  №  10,  24,  28,  30.
 а  Показано  количество  дворов.  6  В  скобках  —  в  том  числе  пустых  дворов.
 I  Совершенно  очевидно,  что  уловимая  по  нашим  источникам  система  расселения
в  Сегозерье,  частью  которого  Селецкий  погост  являлся  наряду  с  Паданским,
обнаруживает  удивительное  постоянство  на  протяжении  последней  трети  XVI
и  первых  двух  третей  XVII  столетия.  Здесь  нет  и  намека  на  то  множество
починков,  появление  которых  имело  место  в  конце  XVI  —  начале  XVII  века

в  расположенной  южнее  части  Олонецкого  края  —  вокруг
Онежского  озера  .'ЦЗато  позднее  —  в  последней  трети  XVII
столетия,  буквально  за  два—три  десятилетия,  прошедшие
между  составлением  переписных  книг  1678г.  и  1707  г.,  вокруг
озера  Сегозера  возникло  не  менее  двадцати  новых  поселений
и  почти  все  —  в  Селецком  погосте.  Что  касается  Паданской
округи,  то  там  поселенческая  структура  почти  не  изменилась
(табл.  13.2).
 Таблица  13.2
 Поселения  Паданского  погоста
в  конце  XVI  —  начале  XVIII  века
 По  дозорной
книге  1597  г.
 Погост  и  д.  Падана,  6а
д.  Погоская,  —
д.  Олисов  Наволок,  4
д.  Лиликов  Наволок,  3
д.  Мудалакша,  16
д.  Берлуга,  6
д.  Тервама,  6
вол.  Листегуба,  11
 вол.  Лазарева
на  озере  Луле,  4
вол.  Масел  га,  19
вол.  Петкелнаволок,  5
вол.  Сондала,  16
вол.  Сяргоозеро,  5
вол.  Пел  куля,  4
вол.  Кузнаволок
на  Елмоозере,  7
 вол.  Ондоозеро,  19
вол.  Кучозеро,  3
 По  переписной
книге  1678  г.
 Погост  и  д.  Падана,  20
д.  Погоская,  8
д.  Олисов  Наволок,  19
д.  Лиликов  Наволок,  3
д.  Мудалакша,  9
д.  Берлуга,  ?
д.  Тервама,  ?
д.  в  Листегубе
за  озером,  20
 д.  Лазарева,  ?
выст.  Маселга,  34
д.  Петелнаволок,  9
д.  Сондала,  25
вол.  Сяргозеро,  34
д.  Пелкуля,  13
д.  Кузнаволок
на  Елмоозере,  21
д.  Л  акта
 на  Ондоозере^  11  (1)
д.  АндЪзеро,  29
д.  Кучозеро,  11
д.  Юкогуба,  2
 По  переписной
книге  1707  г.
 д.  Падана,  22  (9)6
д.  Погоская,  7  (2)
д.  Нефедьев  Наволок,  3(2)
д.  Наволок,  3  (3)
д.  Мудагуба,  9  (3)
д.  Берлуга,  10  (6)
д.  Тервама,  10  (3)
 д.  Листегуба,  21  (9
 д.  Лазарева,  17  (9)
выст.  Маселга,  36  (16
д.  Петелнаволок,  9  (2)
д.  Сондала,  28  (13)
д.  Сяргозеро,  19  (11)
д.  Пелкила,  17  (17)
 д.  Кузнаволок,  24  (11)
 д.  Корбогубав,  16  (7)
д.  Ондозеро,  36  (11)
д.  Кучезеро,  15  (8)
д.  Юкогуба,  5  (3)
д.  Киросозеро,  4  (—)
д.  Невгигораг  ,  2  (1)
 Всего  дворов  134
 Всего  дворов  268
 Всего  дворов  313  (146)
 Источники:  Приложение,  №  10,  24,  28,  30.
 а  Показано  количество  дворов.  6  В  скобках  —  в  том  числе  пустых  дворов.  в  Деревня
будет  называться  в  материалах  ревизий  XVIII  века  «Корбнаволок  на  Ондозерской  гу¬
бе»,  что  и  дает  нам  основания  отождествить  ее  с  Лакшей  на  Ондоозере.г  В  будущем  —
Евгиварака.
 Однако  является  ли  достаточным  традиционное  объяснение
этому,  находимое  в  чрезвычайно  малом  числе  удобных  для
жизни  людей  и  ведения  земледельческого  хозяйства  мест?
 Безусловно,  демографическая  ситуация  не  остава¬
лась  стабильной.  Количественные  показатели
 населенности  региона  на  протяжении  XVII  столе¬
тия  выросли  весьма  заметно.  Теперь  на  том  же
географическом  пространстве,  тяготея  к  тем  же
древним  центрам,  наличествует  много  больше
дворов.  Общая  их  численность  в  Сегозерье,  как
 *  Следует  —  Поросозера.  Здесь  и  далее
названия  населенных  пунктов  даются
в  точном  соответствии  с  их  передачей
конкретным  документом,  даже  если  они
сильно  искажены,  как  в  данном  случае.

и  в  целом  в  Лопских  погостах  к  90-м  гг.  XVII  века  увеличилась  хотя  и  не  столь
разительно,  как  в  остальной  части  Восточной  Карелии,  но  тоже  не  менее  чем
в  1.5  раза  по  сравнению  с  ситуацией  конца  XVI  столетия  (рис.  13.3).
 Пристальный  анализ  наших  источников  позволяет  проследить  развитие  адми¬
нистративной  организаций/на  примере  Паданского  погоста  в  период  раннего
Нового  времени  и  даже  сделать  вполне  определенные  предположения
о  формирующе  важных  импульсах  процесса  расселения,  идущих  из  времен
более  отдаленных.
 Прежде  всего  отметим,  что  для  конца  XVI  века  совершенно  очевидно,  пусть  и
неофициальное,  деление  погоста  на  две  части3*'  Свой  первый  итог  в  его
описании  Григорий  Кобелев,  «дозиравший»  Лопские  погосты  в  1597  г.,
подводит  сразу  вслед  за  перечнем  имен  крестьян  и  фиксацией  их  промыслово¬
земледельческого  хозяйства,  собственно  по  погосту  с  округой  и  двум
волосткам  —  Листегубе  и  Лазаревой.  Второй  итог  объединяет  остальные
восемь  населенных  пунктов,  именуемых  волостками.  То  обстоятельство,  что
расположенная  по  другую  сторону  озера  Сегозера  волостка  «Листегуба  за
озером»  и  локализуемая  значительно  севернее  волостка  «Лазарева  на
Лулеозере»  выделены  в  этом  —  одном  из  самых  ранних  известных  науке
документов  с  описанием  Сегозерья  в  отдельную  группу  населенных  пунктов,
центральную  позицию  в  которой  занимает  погост-место,  наводит  на  мысль
о  своего  рода  отголосках  гораздо  более  отдаленных  во  времени,  едва  уловимых
по  известным  нам  письменным  источникам,  колонизационных  процессов.  Веро¬
ятно,  в  этой  первой  группе  поселений  следует  видеть  самые  древние.
 При  всей  кажущейся  умозрительности  такого  предположения,  оно  находит
подтверждение  в  источнике,  пусть  не  столь  информативном,  но  еще  более
раннем,  безусловно  архаичном  с  точки  зрения  поздней  практики  писцового
делопроизводства.  Неждан  Луговской  и  Одинец  Иванов,  новгородские
подьячие,  составили  около  1588  г.  по  распоряжению  не  так  давно  прибывшего
из  Москвы  в  Новгород  высокопоставленного  чиновника  того  времени  —  дьяка
Семейки  Емельянова*  —  перечень  тяглых  территориальных  единиц  в  Лопских
погостах:  волостей,  с  которых  данные  и  оброчные  деньги  «на  96  г.  [1587/88  —
И.  Ч]  взяты».  Благодаря  тому,  что,  готовя  этот  платежный  документ,  они
использовали  предшествовавшие  описания  —  «письмо»  (писцовую  книгу)
Федора  Кузьмина,  материалы  сыска  Посника  Анфиногенова,  дозорные  книги
Ивана  Пушкина  и  Якова  Колокольцева  и  еще  целый  ряд  документов,
не  дошедших  до  наших  дней,  самая  давняя  историческая  реальность,  с  которой
они  сравнивают  современное  им  положение,  —  1565/66  г.  Тем  самым  наши  до¬
кументально  верифицируемые  представления  о  системе  расселения  в  Лопских
погостах  удревняются  еще  на  тридцать  лет  по  сравнению  с  широко  цитируемой
дозорной  книгой  Григория  Кобелева  1597  г.
 Упоминаемые  в  «Книге  сбора  данных  и  оброчных  денег  с  тяглого  населения
Лопских  погостов»,  а  именно  так  именует  себя  этот  источник  и  под  таким
названием  он  опубликован  нами  в  рамках  межакадемического  сотрудничества24,
Лулоозеро,  уверенно  отождествляемое  с  позднейшей  волосткой  Лазаревой  на
озере  Луле,  и  Летгуба,  как  поименована  здесь  Листегуба  более  поздних
документов,  вообще  сгруппированы  вместе,  положены  в  общие  «пять  луков»
и  платят  общий  объем  дани  —  полтора  рубля25.

Дальнейшие  размышления  над  текстом  привели  к  следующим
выводам:  в  «Пандане»  уверенно  узнаем  волостку  Падана,  в  «Юн-
доозере»  —  Ондоозеро,  в  «Кугоозере»  —  Кучозеро,  под  «Сун-
долой»  несомненно  имеется  в  виду  Сондала,  под  «Пузнаволоком
на  Нелмоозере»  —  Кузнаволок  на  Елмоозере,  а  под  неверно
прочтенным  подьячими  названием  «Семчеозеро»  в  данной  группе
поселений  скорее  всего  скрывается  Сяргоозеро;  Маселга  и  есть
Маселга,  а  «Пенкин  наволок»  —  это,  конечно  же,  Петельнаволок.
Соотнеся  все  упомянутые  в  платежнице  названия  с  известными
нам  по  дозорной  книге  1597  г.,  видим,  что  они  полностью
совпадают  с  нашими  волостками.  Лишь  одно  наименование  —
«Кальегуба»  осталось  незадействованным.  Рискнем  предполо¬
жить,  что  оно  каким-то  образом  соотносимо  с  оставшейся  без
«названия-предшественника»  Пелкулой\/Это  кажется  тем  более
возможным,  что,  согласно  анализу  топонимов  Сегозерья,
убедительно  предпринятому  И.  И.  Муллонен,  название  Пелкула
скорее  всего  привнесено  позднейшими  переселенцами26.
 Но  в  таком  случае  все  более  или  менее  встает  на  свои  места
с  точки  зрения  синхронности  процессов  расселения.  Пусть  и  не
в  таких  масштабах,  как  в  соседних  областях:  в  Обонежье,
Прионежье  и  Заонежье,  но  и:здесь  тоже  в  последней  четверти
XVI  столетия  имел  место  своего  рода  «всплеск»  внутренней
колонизации:  появились  деревни  Паданского  куста  —  Олисов
Наволок,  Лиликов  Наволок,  Мудалакша,  Берлуга  и  Тервамау
Все  они  локализованы  дозорщиком  «за  Сегоозером  за  губою»
и  располагались  вблизи  друг  друга,  севернее  погостского
центра,  по  берегу  озера.  То  обстоятельство,  что  они  именуются
в  источнике  1597  г.  деревнями  (!)  на  фоне  древних  волосток
вполне  может  служить  дополнительным  доказательством
верности  наших  рассуждений  об  этапах  освоения  Сегозерья  на
его  позднейшей  стадии,  как  правило,  выпадающей  из  поля
зрения  лингвистов,  анализирующих  более  древние  пласты
сугубо  топонимической  информации.
 В  следующем  временном  срезе,  доступном  нашему  вниманию,  —
в  последней  трети  XVII  века  выделяется  выставка  Масельга,
которая  становится  с  этого  времени  самостоятельным  центром
с  сакральными  функциями,  ибо  здесь  поставлен  храм  св.  Про¬
рока  Ильи.  В  составе  этой  волостки  отныне  фиксируются
расположенные  на  юго-восточном  берегу  озера  Сегозера
Листегуба  и  Петельнаволок,  именуемые  теперь  деревнями,  а  не
волостками,  как  это  было  в  XVI  столетии.  В  этом  смысле  ничего
не  изменилось  после  того,  как  в  1717  г.  церковь  «волею  божиею
погорела».  Хотя,  по  свидетельству  материалов
первой  ревизии,  «от  умершего  попа  Макарья
Степанова  церковных  причетников  дьячков
и  пономарей  не  осталось»,  тем  не  менее  Масел  ьга
предстает  как  центр  теперь  уже  не  столько
приходской,  сколько  и,  по-видимому,  в  большей
степени,  административный.
 600
 500
 400
 300
 200
 100
 00
 Г'-
 чО
 у
 о
 ON
 Рис.  13.3.
 Количество  дворов
в  Сегозерье  на
протяжении  XVII  века
(источники:  Приложение,
№  10,  28,  30)
 По  свидетельству  Н.  П.  Лихачева  и
А.  М.  Гневушева,  Семен  (Семейка)  Еме¬
льянов  был  дьяком  Приказа  Большого
дворца  прежде  чем  прибыл  в  июле
1586  г.  в  Новгород.  (См.:  Веселов¬
ский  С.  Б.  Дьяки  и  подьячие  XV—XVII
вв.  М.,  1975.  С.  173).

270
 271
 В  это  время  появляется,  хотя  еще  и  недостаточно  четко  оформленное,  деление
погоста  на  четверти.  Во  всяком  случае,  переписная  книга  1678  г.  уже
совершенно  определенно  выделяет  Ондозерскую  четверть  и  в  ее  составе  пять
поселений  в  северной  части  Паданского  погоста  на  Ондозере  и  в  бассейне  реки
Сонды  .Центральная  часть  погоста  —  Падана  и  деревни  к  югу  и  северу  от  нее  по
западному  берегу  озера  Сегозера  —  остается  по-прежнему  ориентированной  на
погостский  храм  .[/Это  уже  не  та  церковь,  которую  видел  в  1597  г.  Григорий
Кобелев  в  Никольском  Паданском  погосте,  где,  в  точном  соответствии  с  тради¬
цией  должен  был  стоять  и  стоял  храм,  посвящение  которого  совпадало  с  назва¬
нием  погоста.  В  конце  1670-х  гг.  здесь,  по  свидетельству  переписной  книги,
деревянная  Богоявленская  церковь.  Впрочем,  в  начале  следующего  столетия  на
погосте  в  Паданах  уже  две  церкви:  Богоявленья  Господня  и  —  на  месте  прежне¬
го  —  новый  храм  Николы  Чудотворца.  Заметно  возросший  причт  живет  теперь
не  у  церкви,  а  в  небольшом  особом  поселении  «за  губою»,  именуемом  деревней
Погостской.  К  погосту  тяготеют  те  же  населенные  пункты,  что  и  сто  лет  тому
назад,  и,  кроме  того,  —  «вновь  поселенная»  Юккогуба,  которую  в  1660-е  гг.
основали  «на  лесу»  на  озере  Маслозере  два  брата  —  Юрий  и  Никита  Прокофьевы.
 Еще  через  без  малого  пол  столетия,  ко  времени  проведения  первой  ревизии  —
1720-м  гг.  погост  в  административном  смысле  четко  делится  на  «четверти»:
Паданскую,  Ондозерскую  и  Масельгскую.  По-видимому,  в  чиновничьем  воспри¬
ятии  это  трехчастное  деление  территории  на  четверти  не  содержало  в  себе
никакого  противоречия.  При  том,  что  в  таком  же  ходу  в  те  времена  были
административные  единицы,  именовавшиеся  «третями»*.
 /Подобный  «всплеск»  внутренней  колонизации  в  соседнем  Селецком  погосте
кажется  очевидным  для  следующего  рубежа  столетий.^  Между  переписями
1678г.и  1707г.  количество  упоминаемых  источником  поселений  здесь  возрос¬
ло  вдвое:  из  29  деревень,  чьи  обитатели,  как  здравствующие,  так  и  успевшие
умереть  или  покинуть  родные  места  в  поисках  лучшей  доли,  перечислены
в  переписной  книге  в  начале  XVIII  века,  15  появились  в  течение  последних
двадцати  лет.  При  этом,  —  что  более  чем  важно,  —  общее  количество  дворов
в  погосте  не  изменилось  по  сравнению  с  1670-ми  гг.  и  почти  не  возросло
к  1690-м  гг.  по  сравнению  с  1590-ми.  Можем  ли  мы  думать,  что  все  эти  «новые»
поселения  на  деле  существовали  всегда  как  отдельно  стоявшие  и  никогда  ранее
не  фиксировавшиеся  под  особыми  наименованиями  комплексы  хозяйств,
разбросанных  по  ближайшим  озерным  мысам  и  составлявших  все  те  же  древние
центры  —  волостки?
 Как  убедительно  свидетельствуют  наши  источники,  древняя  система  расселения
в  Сегозерье,  несмотря  на  не  однажды  пережитые  политические  и  природные
катаклизмы,  обнаруживает  удивительное  постоянстве^  В  ряду  потрясений  —
признаваемое  полным  опустошение  Лопских  погостов  в  ходе  Ливонской
войны27;  последствия  неоднократных  военных  походов  шведов  в  направлении
Карельского  Поморья  в  начале  1590-х  годов;  ряд  «моровых  поветрий»,
сопровождавшихся  падежом  скота  в  середине  XVII  века;  небывалое  похолода¬
ние  климата  в  1690-х  годах  —  и  тем  не  менее  все  издревле  существовавшие
населенные  пункты  продолжают  жить  и  в  начале  XVIII  столетия  .у
 Совсем  к  иным  по  тональности  оценкам  приводит  анализ  демографической
ситуации  в  Лопских  погостах  по  материалам  переписи  1707  г.  на  уровне  инфор¬
мации  не  о  поселениях,  а  о  дворах  и  их  обитателях.  Очевидная  тенденция
к  постоянному  росту  общей  численности  и  дворов,  и  населения  этим  источником

зафиксирована  уже  как  канувшая  в  лету,  несуществующая  на
момент  описания  реальность*'  По  данным  1707  г.  Лопские  пого¬
сты  переживают  чрезвычайный  упадок,  буквально  катастрофи¬
ческое  по  масштабам  запустение,  которое,  по-видимому,
пришлось  на  несколько  порубежных  лет  между  XVII  и  XVIII
столетиями./'Ситуация  в  целом  требует  самого  пристального
внимания  и  взывает  к  поиску  адекватных  давней  исторической
реальности  объяснений.
 На  протяжении  рассматриваемого  времени  общее  количество
дворов  в  этой  части  Олонецкого  края  росло  более  чем  заметны¬
ми  темпами:  в  два  раза  за  восемьдесят  лет  от  рубежа  XVI—XVII
столетий  до  1670-х  г.,  затем  —  буквально  всплеском  —  еще  на
15  %  в  80-е  —  начале  90-х  гг.  XVII  века,  потом  наступил
чрезвычайный  по  силе  кризис  и  —  после  преодоления  упадка,
настигшего  весь  Северо-Запад  России  в  последние  годы
«бунташного  века»,  —  вновь  —  и  более  чем  наполовину  —
увеличится  количество  дворов  к  началу  60-х  гг.  XVIII  столетия.
В  этом  смысле  Паданский  погост  (рис.  13.4)  не  выбивается  из
общей  картины,  прослеживаемой  по  всем  Лопским  погостам.
Однако  нельзя  не  заметить,  что  в  наиболее  плачевном
положении  на  рубеже  XVII  и  XVIII  столетий  было  именно
Сегозерье;/  Доля  запустевших  в  округе  Падан  и  Сельги
крестьянских  дворов  оказалась  гораздо  выше  средней  для
Лопских  погостов  цифры  (43  %).
 400
 UUUUU
О- 	00 	0) 	Г" 	00
 O'» 	О* 	о 	О 	40
 Ю 	чО 	сК 	Г"* 	^
 Т—I 	1—I 	Т—I 	Т—I
 Рис.  13.4.
 Демографическая  ситуация  в  развитии:
несколько  общих  цифр  (подсчеты  и  сопоставления)
 При  всем  несовершенстве  наших  источников,  неоднократно
подвергавшихся  критике  с  точки  зрения  достоверности
и  полноты  учета  фиксировавшихся  данных,  они  несомненно
позволяют  получить  вполне  адекватное  пред¬
ставление  о  развитии  демографической  ситуа¬
ции  в  Восточной  Карелии  периода  раннего
Нового  времени.
 Динамика  населенно¬
сти  Паданского  пого¬
ста  в  XVI—XVIII  ве¬
ках  (дворы)  (источни¬
ки:  Приложение,  N2  10,
28,  30;  РГАДА,  ф.  350,
on.  2,  кн.  2406)
 Олонецкий  погост,  например,  был  раз¬
делен  в  административном  смысле  на
семь  третей.

Документы  свидетельствуют,
что  с  1597  г.  по  1678  г.  коли¬
чество  дворов  в  семи  Лопских
погостах  неуклонно  увеличива¬
лось  и  за  восемь  десятилетий
возросло  с  740  до  1163*Дна
436  дворов,  то  есть  на  60  %).
 Таблица  13.3
 Численность  крестьянских  дворов
в  Лопских  погостах  в  конце  XVI  —
начале  XVIII  века*
 Погост/Год  описания
 1597  г.
 1678  г.
 1707  г»
 Селецкий
 204
 239
 123  +  (120)
 Однако  по  данным  за  1707  г.
 Паданский
 134
 268
 167  +  (146)
 количество  обитаемых  дворов
 Ругозерский
 44
 68
 75  +  (19)
 составило  всего  732,  то  есть
 Шуезерский
 84
 115
 80  +  (67)
 опять  сократилось  до  уровня
 Панозерский
 40
 107
 77  +  (47)
 рубежа  XVI  и  XVII  столетий
 Семчезерский
 157
 234
 128  +  (106)
 (табл.  13.3).
 Линдозерский
 77
 132
 82  +  (50)
 Вероятно,  это  выглядело  бы
 Итого
 740
 1163
 732  +  (556)
 менее  удручающе,  если  бы  не
было  абсолютно  ясно  из  при-
 Источники:  Приложение,  №  10,  28,  30.
а  В  скобках  даны  сведения  о  пустых  дворах.
 водимых  переписчиками  по  каждой  деревне  перечней  запустевших  дворов
с  именами  живших  в  них  еще  совсем  недавно  крестьян  и  бобылей,  что  общая
численность  дворов  здесь  в  промежутке  между  1678  и  1707  годами  успела
увеличиться  до  1287,  но  в  первые  годы  следующего  столетия  более  чем  значи¬
тельная  их  часть  —  556  дворов  (43  %)  пребывает  «впусте»  или  даже  являет
собой  развалины,  именуемые  «местами  дворовыми»  (рис.  13.5).
 Следуя  общепринятым  методикам  подсчетов  населения  по  писцовым  книгам,
то  есть  взяв  за  основу  коэффициент  населенности  двора  А.  М.  Гневушева
(6.18)28,  подтвержденный  в  современном  авторитетном  коллективном  исследо¬
вании  по  аграрной  истории  Северо-Запада  России29,  и  воспользовавшись  реко¬
мендуемыми  в  нем  уточняющими  поправками  (на  каждую  вторую,  третью  и  так
далее  семью  во  дворе  добавляется  еще  по  2.5  души),  получаем  недостающие  для
общей  картины  развития  демографической  ситуации  в  Лопских  погостах  цифры
на  1597  г.  и  1627  г.
 ^Сведения,  сообщаемые  переписной  книгой  1678  г.,  согласно  общепринятым
представлениям,  достаточно  удвоить,  чтобы  получить  более  или  менее
адекватную  исторической  реальности  численность  населения  обоего  пола'у
Сложнее  обстоит  дело  с  данными  переписи  1707  г.  Поскольку  вопрос  о  пол¬
ноте  учета  населения  в  ходе  ее  осуществления  совершенно  непрояснен
в  историографии  и  —  по  некоторым  нашим  наблюдениям  —  есть  весомые
основания  сомневаться  в  том,  что  было  учтено  все  мужское  население  дворов,
этот  прием  удвоения  в  данном  случае  неприемлем.  Наиболее  адекватный
способ  находим  в  том,  что  используем  коэффициент  средней  населенности
двора  олонецкого  крестьянина  в  последней  трети  XVII  века,  выведенный  нами
на  основании  сведений,  содержащихся  в  переписной  книге  1678  г.  (7.3).  Так  же
поступаем  в  ситуации  для  1690-х  гг.,  поскольку  сумма  дворов  жилых  и  пустых,
отмеченных  в  ходе  переписи  1707  г.  дает  нам  общее  количество  дворов,  еще
несколько  лет  назад  —  в  1690-е  гг.  —  стоявших  в  Лопских  погостах  и  полно¬
ценно  обитаемых.  Полученная  в  итоге  динамика  движения  населения  в  крае
выглядит  следующим  образом  (рис.  13.5).
 Хотя  Кемская  и  Шуерецкая  волости  и  Сумский  Посад  уже  с  конца  XVI  века
административно  не  связывались  с  Лопскими  погостами  и  даже  не  входили
в  Олонецкий  уезд,  обозначим,  тем  не  менее,  в  общих  чертах  процессы,  там  про-

исходившие.  Нельзя  сказать,  что  развитие  демографической
ситуации  в  этой  части  Беломорской  Карелии  выяснено  хоть
сколько-то  последовательно.  /Однако,  в  историографии  имеются
важные  для  наших  целей  наблюдения.'  Процесс  восстановления
разрушенного  событиями  последних  десятилетий  XVI  столетия
хозяйства  набрал  силу  довольно  быстро.  О  В  Кемской  волости
в  1591  г.  было  зафиксировано  всего  91  хозяйство,  причем,
трудно  назвать  их  дворами,  по  определению  документа  это  то
«избенцо»,  то  «шалаш»,  или  даже  «ослон»**,  поставленные,  как
правило,  на  пепелищах.  Но  уже  по  данным  1630-х  гг.  здесь  284
полноценных  двора30.  В  Сумском  посаде,  по  сведениям  за
1646  г.,  —  79  дворов,  а  в  1661  г.  —  уже  241  двор31.
 Однако  судьбы  крестьянства  и  в  Поморье  отмечены  трагедийны¬
ми  ситуациями.  Так,  в  Шуерецкой  волости  количество  дворов
увеличилось  скачкообразно:  за  восемнадцать  лет  (с  1664  г.  по
1682  г.)  чуть  ли  не  вдвое  (с  77  до  123).  И  это  связывают  с  пере¬
движением  населения  сюда  из  разоренных  соседних  поморских
волостей,  особенно  Сумской,  где  с  1668  г.  по  1676  г.  все  время
находились  силы  карателей,  а  в  следующие  два  года  развер¬
нулись  широкомасштабные  преследования  участников  Соло¬
вецкого  восстания32.  Располагая  несколько  разновременной
и  ограниченной  информацией,  мы  можем  сделать  только  самые
приблизительные  оценки  населенности  этой  части  Карелии.
Исходя  из  тех  же  методик,  основанных  на  определении  коэффи¬
циента  «людности»  двора,  его  общая  численность  во  второй
половине  XVII  столетия  могла  составлять  от  3  до  4  тысяч  чело¬
век.  Так  что  в  целом  в  Беломорской  Карелии  к  концу  XVII  века
проживало  не  менее  тринадцати  тысяч  человек.
 Для  создания  более  адекватного  представления  о  населенности
этой  части  Восточной  Карелии  в  XVII  столетии  отметим,  что
в  конце  1670-х  гг.  общее  количество  дворов  в  Лопских  погос¬
тах  (крестьян,  бобылей,  церковных  причетников,  вдов  и  нищих)
не  составляло  и  одной  десятой  доли  в  общей  численности
дворов  всего  Олонецкого  края:  1163  из  более  чем  12  тысяч.
 	Лопские  погосты
 	Заонежские
 погосты
 Рис.  13.5.
 Динамика  общей  чис¬
ленности  населения
Заонежских  и  Лопских
погостов  во  второй
половине  XVI  —
начале  XVIII  века  (тыс.
человек)  (источники:
Приложение,  №  3,  7,
 10,  11,  12,  15,  16,  22,
 27  —30)
 Вероятная  общая  численность  населения  в  За¬
онежских  погостах  и  ее  колебания  на  протяже¬
нии  XVI—XVII  столетий  по  нашим  подсчетам
представлены  на  рис.  13.5.
 ;Не  лишне  заметить  при  этом,  что  в  территори¬
альном  отношении  эти  две  части  Восточной
Карелии  —  Заонежские  и  Лопские  погосты  —
вполне  сопоставимы:  62  и  35  тысяч  квадратных
километров33.  Плотность  населения  в  Лопских
погостах  была  близка  к  эфемерной  величине
даже  в  лучшие,  как  можно  думать,  времена  —
в  1690-е  гг.  (0.3).  Столь  же  невелика  была  плот¬
ность  населения  только  в  двух  из  соседних
семнадцати  Заонежских  погостов  —  в  самом
северном  Выгозерском  и  в  расположенном  на
 Цифры  уточнены  по  сравнению  с  ранее
опубликованными.  Наше  утверждение
о  неуклонном  росте  численности  дворов
в  этой  части  Олонецкого  края  базирует¬
ся  на  том,  что  писцы  И.  А.  и  И.  Н.  Анич¬
ковы  в  1678  г.,  подводя  итоги  переписи
Лопских  погостов,  назвали  для  сравне¬
ния  итоговые  цифры  не  дошедшей  до  на¬
ших  дней,  но  известной  им  писцовой
книги  1626/27  г.  Согласно  этой  ремар¬
ке,  Иван  Тырков  и  подьячий  Иван
Кишмутин  насчитали  здесь  939  дворов
и  1424  человека  людей  м.  п.  в  них
(РГАДА,  ф.  1209,  д.  8573).
 Ослон  —  вид  переносного  жилища;
бревна,  вколоченные  в  землю  для
ограждения  или  защиты,  частокол.
 Карелия...  18

275
 274
 северо-восточном  берегу  Онежского  озера  Чел  мужском.  Во  всей  остальной
Карелии  жителей  на  один  квадратный  километр  приходилось  больше,  иногда
больше  в  три,  даже  в  пять  раз.
 В  контексте  этого  сопоставления  настоящей  демографической  катастрофой
выглядит  ситуация,  обнаруживаемая  здесь  менее  чем  через  три  десятилетия.  Как
уже  отмечено  выше,  по  данным  за  1707  г.  количество  жилых  дворов  в  Лопских
погостах  составило  всего  732,  то  есть  сократилось  до  уровня  конца  XVI  века,
общая  численность  населения,  согласно  нашим  вычислениям,  в  начале  XVIII
столетия  резко  уменьшилась:  не  менее  чем  на  треть  по  сравнению  с  ситуацией
конца  1670-х  гг.  и  —  еще  заметнее  —  по  сравнению  с  1690-ми  гг.
 Таким  образом,  население  Восточной  Карелии  за  XVII  столетие  возросло  в  общей
сложности  более  чем  в  два  раза:  с  около  40  тысяч  человек  до  не  менее  чем  85
тысяч  человек.  Процесс  этот,  однако,  не  носил  неуклонно  поступательного
характера.  Судьбы  живших  здесь  людей  не  однажды  на  протяжении  этого
недолгого  периода  складывались  весьма  драматично.  Крестьяне  пережили  Смуту
междуцарствия,  сопровождавшуюся  откровенными  попытками  захвата  Беломор¬
ской  и  Олонецкой  Карелии  шведами  и  поэтому  особенно  тяжело  отразившуюся
на  хозяйственном  и  демографическом  развитии  этого  приграничного  региона.
Им  пришлось  буквально  выживать  во  второй  половине  1630-х  —  первой
половине  1640-х  гг.  в  связи  с  рядом  неурожайных  лет  и  какими-то  эпизоотиями;
преследовавшими,  судя  по  скупым  ремаркам  составителей  наших  источников,  их
и  так  не  слишком  устойчивое,  легко  уязвимое  в  нашей  климатической  зоне
земледельческое  хозяйство.  Еще  одним  дополнительным  испытанием  явилось
введение  службы  пашенных  солдат,  почти  двадцать  лет  (с  1648  г.  по  1666  г.)
отвлекавшей  местное  население  от  трудов  на  земле,  чего  ему  каменистая  земля
карельская  чаще  всего  не  прощала.  Но  неистребимая  жизненная  сила  северного
крестьянина  вновь  и  вновь  помогала  восстановить  хозяйство,  и  к  концу  1670-х  гг.
край  вновь  производил  впечатление  полного  процветания.
 Процесс,  казалось,  набирал  силу  и  ничто  не  предвещало  бед.  Возможно,  если
бы  мы  не  заглянули  в  материалы  переписи  начала  следующего,  XVIII  столетия,
заключительные  фразы  нашего  краткого  демографического  экскурса  звучали
бы  вполне  оптимистично.  Однако  нельзя  не  обратить  внимания  на  катастрофи¬
ческую  убыль  населения,  обнаруженную  нами  в  Лопских  погостах,  —  оно
сократилось  чуть  не  в  половину  (на  44  %).
 Материалы  той  же  переписи  1707  г.  по  остальной  части  Карелии,  никогда
ранее  не  подвергавшиеся  анализу,  еще  предстоит  изучить  вдумчиво  и  детально.
Но  уже  сейчас  можно  заметить,  что  выявленная  ситуация  носила  повсеместный
характер.  Так,  в  Олонецком  погосте  и  в  Шуйской  половине  Олонецкого  уезда
в  целом  (в  Шуйском,  Кижском,  Толвуйском,  Чел  мужском,  Шунгском,
Выгозерском  погостах  и  в  вотчине  Александро-Свирского  монастыря  в  Прионе-
жье)  убыль  дворов  составила  за  прошедшие  со  времени  последней  переписи  три
десятилетия  почти  40  %.
 В  самом  Шуйском  погосте  не  досчитались  216  мужчин,  среди  которых:
 97  (45  %)  умерли
 78  (36  %)  сошли  безвестно
 30 	(14  %)  скитаются:
 из  них  27  просят  подаяние,
и  только  3  работают  по  найму
 9 	(4  %)  ушли  жить  в  другие  места,
в  том  числе  постриглись
в  монахи
 2 	(1  %)  сосланы  на  каторгу

Пик  смертей  пришелся  здесь  на  1693  год,  а  больше  половины
общего  количества  уходов,  причиной  которых  предстает,  как
правило,  «хлебная  скудость»,  то  есть  неурожаи,  падает  на  1704—
1706  гг.  Только  в  течение  одного  лета  1694  г.  в  разных  дерев¬
нях  Шуйского  погоста  сгорели  «от  молнии»  20  дворов,  их  хозяева
после  этого  либо  умерли  (9),  либо  сошли  безвестно  (4),  либо
«скитаютца  меж  дворы»  (7).  В  том  же  году  во  время  грозы  в  огне
погибли  обе  церкви  —  предшественницы  современных  —  на
знаменитом  ныне  Кижском  погосте34  и  множество  крестьянских
усадеб  в  остальном  Прионежье35.
 О  повсеместности  явлений  рубежа  XVII  и  XVIII  столетий,
имевших  катастрофические  последствия,  свидетельствуют  и  ма¬
териалы  по  Ребольскому  погосту.  Хотя  в  нашем  распоряжении
нет  переписи  этой  территории,  датируемой  1707  г.,  не  возни¬
кает  сомнений,  что  здесь,  в  северо-западной  части  края,
происходило  нечто  сходное.  Население  в  целом  в  Ребольском
погосте  сократилось  от  1678  г.  к  1626  г.  с  почти  двух  с  поло¬
виной  тысяч  человек  до  менее  чем  одной  тысячи  .V
 В  стремлении  найти  достоверные  объяснения  имевшему  место  на
рубеже  XVII  —  XVIII  столетий  экономическому  и  демографическо¬
му  кризису  обратимся  к  анализу  причин,  указанных  самими
обитателями  этих  мест.  Они  были  вынуждены  в  ответ  на  более
чем  настойчивые  расспросы  прибывших  из  центра  в  1707  г.
чиновников  не  только  вспомнить  поименно  всех  соседей,  по
каким-то  причинам  покинувших  родные  деревни  на  протяжении
двух  последних  десятилетий,  но  и  в  каждом  конкретном  случае
ответить  на  вопрос:  почему  запустело  то  или  иное  хозяйство?
В  Москве,  безусловно,  были  весьма  обеспокоены.  И  не  только
сбой  в  поступлении  налогов,  не  только  чрезвычайный  поток
челобитных  с  жалобами  на  невозможность  платить  подати  за
всех  некогда  внесенных  в  переписные  книги  односельчан  вызвали
это  беспокойство.  Нельзя  было  допустить  —  это  традиционно
признавалось  весьма  опасным  —  обезлюдения  приграничного
региона.  А  оно  становилось  все  более  очевидным.  ^
 В  наиболее  глубоком  кризисе  оказался  Линдозерский  погост,
где  мужская  часть  населения  уменьшилась  по  сравнению
с  1678  г.  на  70  %;  менее  других  пострадал  Ругозерский  погост
(31  %)\  Мы  выбрали  для  детального  анализа  ситуации  Селецкий
погост,  где  запустение  было  несколько  выше  среднего  показа¬
теля  (около  60  %),  рассчитывая  на  достаточную  выразитель¬
ность  оценок  ситуации,  звучащих  в  наших  источниках,
и  одновременно  надеясь  не  слишком  погрешить  против
типичности  наблюдаемой  картины.
 Анализ  объяснений  показал,  что  наиболее  значительной  —
более  половины  в  общем  объеме  запустевших  крестьянских
хозяйств  —  предстает  доля  покинувших  деревенские  участки
из-за  «хлебной  скудости».  В  переводе  с  достаточно  условного
языка  источника  это  означает  не  что  иное,  как  регулярные,
в  течение  ряда  лет,  неурожаи,  приводившие  к  невозможности

прокормиться  со  своего  деревенского  участка.  Крестьяне  жаловались  в  много¬
численных  челобитных,  что  им  «тягло  платить  нечим»,  потому  что  преследует
их  северное,  не  слишком  продуктивное  землепашество,  «хлебная  зябель»:
 Причина  в  формулировке  источника  («со  слов  соседей») 	Количество
 «сшел  от  хлебной  скудости»  (при  этом  известно  куда  именно) 	41
 «сшел  от  хлебной  скудости  безвестно»  	23
 «скитаетца  меж  дворы»
 (т.  е.  живет  не  только  подаянием,  но  и  временными  заработками) 	3
 «кормитца  Христовым  именем»  (чаще  всего  потому,  что  «стар  и  нищ,  и  бездетен») 	6
 «сшел  с  семьей  и  с  пожитками  в  раскол» 	12
 «сшел  от  разорения»
 (после  того,  как  «дворы  неприятельские  швецкие  люди  пожгли  без  остатку»)  	11
 «взят  в  полон  за  Свейский  рубеж» 	2
 «взят  на  Олонец  в  даточные  рекруты» 	3
 «сослан  на  каторгу»  	1
 умер  (дома,  от  старости  или  по  болезни) 	7
 «умер,  будучи  в  подвотчиках  под  Ругодивом  (Псковом)» 	3
 «умер,  будучи  в  работниках  в  Шлиссельбурге» 	1
 «умер,  будучи  в  работниках  на 	заводах»  	3
 «утонул,  будучи  на  рыбных  промыслах  на  Мурманском  берегу»  	1
 «в  прошлых  годех  в  расколе  згорел» 	2
 Итого 	119
 О  близких  к  природному  катаклизму  засухах  первой  половины  1690-х  гг.,
сопровождавшихся  целым  рядом  дождливых  лет,  приведших  к  великому  голоду
на  Северо-Западе  России,  сообщает  авторитетное  отечественное  издание,
основанное  на  скрупулезном  выявлении  по  летописям  и  другим  источникам
необычайных  явлений  природы36.  В  1696  г.  зима  наступила  чрезвычайно  рано
и  отличалась  жестокими  морозами.  В  следующем  году  Русский  Север  постигла
дороговизна  и  падеж  скота  от  бескормицы.  Еще  более  неблагоприятной  была
тогда  климатическая  ситуация  в  Прибалтике  и  в  Финляндии,  что  вызвало
чудовищный  по  своим  последствиям  голод37.  Финляндские  исследователи
также  констатируют,  что  в  1690-е  гг.  наступило  чрезвычайное  похолодание
климата  и  что  большое  количество  людей  умерло  от  заразных  болезней38.  Год
же  1696-й  вообще  вошел  в  историю  как  «год  смертей».
 На  втором  по  частоте  упоминаний  месте  —  ситуации,  связанные  с  реформой
Русской  Православной  церкви,  не  обошедшие,  а  может  быть,  даже  наоборот,
особенно  сильно  преломившиеся  в  судьбах  простых  крестьян  здесь,  в  дальней
северной  глубинке.’/Обитатели  более  чем  десятой  части  запустевших  дворов
«сошли  с  семьями  и  с  пожитками  в  раскол».  Каждый  пятый  из  них  уже  погиб
«в  прошлых  годех»  в  чудовищном  огне  Березовской  гари  —  одной  из
случившихся  в  Олонецком  крае  в  самом  конце  XVII  века  и  унесших  жизни
нескольких  тысяч  местных  крестьян.
 Думается,  что  среди  «корельских  выходцев»,  которыми  полны  в  это  время
и  Заонежские,  и,  особенно,  Лопские  погосты,  прежде  всего  находили  отклик
речи  проповедников  раскола.  Им,  вынужденным  изгнанникам,  покинувшим
родовые  «отчины»  и  «дедины»  в  Корельском  уезде,  приходилось  в  течение
многих  лет,  иногда  десятилетий  искать  новые  места  жительства,  что,  конечно
же,  было  совсем  не  просто,  ибо,  вопреки  традиционным  представлениям
советской  историографии39,  далеко  не  всегда  удавалось  сразу  закрепиться  на
новом  месте,  а  уж  тем  более  получить  обещанные  льготы  и  «подмогу».  Местный

крестьянский  мир,  хотя  и  не  был  к  ним  враждебен,  но  извечное
крестьянское  здравомыслие  и  расчет  никак  не  способствовали
альтруистическим  настроениям.  ,  «Корельским  выходцам»,  как
правило,  приходилось  не  только  начинать  хозяйствовать
с  раскорчевки  лесных  массивов,  но  и,  несмотря  на  обещанные
государственными  указами  привилегии,  чуть  ли  не  сразу
включаться  в  коллективное  тягло  налогоплательщиков40.  Это
массовое,  хотя  и  не  поддающееся  точному  учету,  движение
живших  воспоминаниями  об  утраченной  устроенной  жизни,
воспитанных  на  бесконечных  рассказах  старших  о  благословен¬
ных  «старых  временах»  людей,  покинувших  обжитые  места
предков  именно  в  силу  притеснений  на  почве  иной  конфессио¬
нальной  принадлежности,  было,  по-видимому,  наиболее  чуткой
к  милленаристским  настроениям  аудиторией.  Идея  скорого
прихода  антихриста  находила  отклик  в  сердцах  «корельских
выходцев»  уже  в  силу  объективно  сложившихся  против  них
исторических  обстоятельств.
 Нельзя  не  обратить  внимания  и  на  специфические,  характерные
для  приграничного  региона  причины  запустений.  В  целом  ряде
случаев  деревни  приходили  в  упадок  в  результате  нападений  —
локальных  военных  походов  из-за  близкого  рубежа*  Не  менее
десятой  части  дворов  запустели  после  того,  как  их  «неприятель¬
ские  швецкие  люди  пожгли  без  остатку».  Жители  разоренных
ими  или  «каянскими  немцами»  поселений  оказывались  обречены
на  скитальчество  и  батрачество  за  кусок  хлеба,  они  разбреда¬
лись  по  всему  Российскому  Северо-Западу,  вплоть  до  Архан¬
гельска,  а  иногда  бывали  даже  уведены  в  плен  на  чужбину.
 Итак,  будучи  сгруппированными  и  распределенными  в  порядке
частоты  упоминаний,  причины  эти  складываются  во  вполне
объективную  картину  и  определенно  свидетельствуют  не  только
о  природных,  но  и  о  социальных  катаклизмах,  в  которые  ока¬
залось  вовлечено  крестьянство  Олонецкого  края  в  конце  XVII  —
начале  XVIII  века.  На  пороге  эпохи  Петра  Великого  с  ее  подат¬
ной  реформой  и  новыми  грядущими  испытаниями  Восточная
Карелия  оказалась  в  ситуации  демографического  спада  и
кризиса.
 1 	Чернякова  И.  А.  О  чем  не  рассказал  Элиас  Лённрот...:  К  истории  края,
где  оказались  сохранены  и  записаны  эпические  песни  древнего  народа.
Петрозаводск,  1998.  С.  23—25.
 2 	АИСЗР,  Hi:  С.  80—86.
 3 	ИК,  I.  С.  186—233.
 4 	МИК;  Карелия  в  XVII  веке.
 3 	Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  98,  карт.  III,  д.  9.
 6 	РГАДА,  ф.  350,  on.  1,  д.  51;  ф.  1209,  д.  1137,  8573,  8579.
 7 	ИК,  I.  С.  183.
 8 	АИСЗР,  III.  С.  85.
 9 	Архив  СПб.  ФИРИ  РАН,  ф.  98,  карт.  XII,  д.  194.
 10 	Там  же,  д.  191;  Карелия  в  XVII  веке.  С.  254,  255.

11 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  XII,  д.  199.
 12 	Там  же,  карт.  XVIII,  д.  2.
 13 	Там  же.
 14 	Там  же.
 15 	Собрание  государственных  грамот  и  договоров,  хранящихся  в  Государственной  коллегии
иностранных  дел.  Т.  I.  М.,  1813.  №  158.
 16 	Архив  СПб.  ФИРН  РАН,  ф.  98,  карт.  XIV,  д.  9.
 17 	Там  же.
 18 	Цит.  по:  Мюллер  Р.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии  XVI—XVII  вв.  Петрозаводск,  1947.
С.  130.
 19 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  103.
 20 	Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  98,  карт.  XIV,  д.  9.
 21 	ИК,  I.  С.  199,  200.
 22 	Акты  Исторические,  собранные  и  изданные  Археографическою  комиссиею.  СПб.,  1842.
Т.  V.  №  138.
 23 	РГАДА,  ф.  137,  on.  1,  д.  5,  л.  272.
 24 	ИК,  I.  С.  181—185.
 25 	Там  же.  С.  182.
 26 	Деревня  Юккогуба:  История,  быт,  культура.  (Рук.  авт.  кол.  В.  П.  Орфинский.  Рукопись).
 27 	АИСЗР,  III.  С.  83.
 28 	Гневуииев  А.  М.  Очерки  экономической  и  социальной  жизни  сельского  населения  Новго¬
родской  области  после  присоединения  Новгорода  к  Москве.  Т.  I.  Киев,  1915.  С.  153—155.
 29 	Осьминский  Т.  И.  Двор  и  семья.  «Люди»  писцовых  книг  конца  XV  —  первой  половины
XVI  в.  //  АИСЗР,  I.  С.  19,  20.
 30 	Копанев  А.  И.  Оценная  книга  Кемской  волости  с  волостками  как  источник  экономической
истории  Поморской  деревни  XVII  в.  //  Исследования  по  отечественному  источниковеде¬
нию  /  Труды  Ленинградского  отд-ния  Института  истории  АН  СССР.  Вып.  7.  М.;  Л.,  1964.
С.  348.
 31 	Иванов  В.  И.  Хозяйство  и  повинности  населения  Сумского  посада  в  XVII  в.  //  Город  и  го¬
рожане  России  в  XVII  —  первой  половине  XIX  в.:  Сборник  статей.  М.,  1991.  С.  95.
 32 	Старостина  Т.  В.  Влияние  подавления  Соловецкого  восстания  на  хозяйство  Поморских
волостей  //  Учен.  зап.  ПГУ.  Исторические  науки.  Т.  XIX.  Вып.  4.  Петрозаводск,  1974.
С.  69.
 33 	Витое  М.  В.  Историко-географические  очерки  Заонежья  XVI—XVII  вв.  М.,  1962.  С.  109;
АИСЗР,  III.  С.  83.
 34 	Чернякова  И.  А.,  Черняков  О.  В.  Писцовые  и  переписные  книги  XVI—XVII  вв.  как  источ¬
ник  по  истории  деревянного  зодчества  Карелии  //  Проблемы  исследования,  реставрации
и  использования  архитектурного  наследия  Русского  Севера.  Петрозаводск,  1988.  С.  71.
 35 	Чернякова  И.  А.  Древняя  история  села  Суйсарь  //  Суйсарь:  история,  быт,  культура.
Петрозаводск,  1996.  С.  41.
 36 	Борисенков  Е.  П.,  Пасецкий  В.  М.  Тысячелетняя  летопись  необычайных  явлений  приро¬
ды.  М.,  1988.  С.  193.
 37 	Там  же.  С.  345.
 38  Lappalainen  J.  Kaarle  X  Kustaan  Venajan—sota  v.  1656—1658  Suomen  suunnalla  //  «Raikka,
haikka  ja  ruptuuri»:  Studia  historica  Jyvaskylaensa.  X.  Jyvaskyla,  1972.  S.  270.
 39 	Мюллер  P.  Б.  Очерки  по  истории  Карелии...  С.  141—144;  Жербин  А.  С.  Переселение  ка¬
рел  в  Россию  в  XVII  веке.  Петрозаводск,  1956.
 40 	См.  соответствующий  раздел  данной  монографии.

МШАРШЬПОСТЬ
 (ЬАЕСТО  ЗАКАЮЧЕГ1Ш)

ПАТРИАРХАЛЬНОСТЬ
 ОТСТУПИТЬ.
 Отголоски  «бунташного  века»?  —  Вековой  опыт  местных  «рудяных
промыслов».  Крестьянин  и  заводчик  на  пороге  грядущей  эпохи
предпринимательства.
 едовольство  крестьян  суще¬
ствовавшими  порядками  и  со¬
противление  тому,  как  скла¬
дывались  обстоятельства  их
жизни  в  связи  с  теми  или
иными  решениями  властей,
имели  постоянный  и  повсе¬
местный  характер.  Это  было
в  основном  сопротивление
пассивное.  Тем  не  менее  оно
могло  приобретать  весьма  изобретательные  формы.  Так,  всеми  исследователя¬
ми  отмечен  процесс  неуклонного  увеличения  количества  дворов  в  поселениях
Олонецкого  края  на  протяжении  XVII  века.  Однако  достаточно  убедительных
объяснений  этому  найдено  не  было.
 То  обстоятельство,  что  в  этом  регионе  располагались  целые  массивы  вотчинных
владений  церкви,  сделало  возможным  сопоставительный  анализ  источников
разного  происхождения:  как  созданных  на  государственном  уровне  массовых
описаний,  так  и  появившихся  в  рамках  монастырских  канцелярий.  Первые,  как
уже  отмечалось  ранее,  в  результате  изменения  ориентации  кадастровой
политики  с  земли  на  двор  и  его  обитателей  почти  лишают  нас  возможности
многомерных  сопоставлений  сведений  о  реалиях  первой  и  второй  половины
столетия.  Вторые  удачно  дополняют  недостаток  информации,  будучи  более
детальными  и  акцентированными  именно  на  хозяйственных  характеристиках
крестьянского  двора.
 Ситуация,  как  нам  представляется,  развивалась  следующим  образом.  Согласно
писцовому  описанию,  проведенному  в  конце  1610-х  гг.,  средний  размер  тяглого
надела  двора  составлял  1  четверть  (в  одном  поле).  Но  рядом,  иногда  в  той  же
деревне,  крестьянин  пахал  наездом  из  гораздо  меньшего,  чем  тягло,  оброка
до  10  четвертей  пашни.
 Как  явствует  из  писцового  описания  конца  1620-х  гг.,  пашенный  фонд  в  За-
онежских  погостах  вырос  вдвое  по  сравнению  с  описанием  1582  г.  и  больше
чем  в  три  раза  по  сравнению  с  описанием  1563  г.  Были  измерены  и  обложены
государственными  налогами  земли,  традиционно  не  числившиеся  «живущими»,
то  есть  тяглыми.
 В  ответ  на  поток  челобитных  и  принявшее  массовый  характер  бегство  налого¬
плательщиков  правительство  ввело  принципиально  новую  окладную  единицу  —
«живущую  выть».  Количество  тяглых  вытей  —  главную  цифру  для  общего  на  всех
оклада  —  определили  в  каждом  погосте  из  расчета  по  15  крестьянских  дворов
на  выть.  Затем  выяснили  количество  тяглой  пашни  —  так,  чтобы  на  каждую
«живущую  выть»,  то  есть  на  каждые  15  дворов,  пришлось  по  12  (14  или  16  —
в  зависимости  от  качества)  четвертей  обрабатываемой  земли.  Вся  остальная

пашня,  которая  была  выявлена  недавним  описанием,  тоже
тщательно  учитывалась,  но  именовалась  теперь  не  тяглой,  а  «пе¬
рехожей»,  как  бы  условно  обрабатываемой.  С  нее  государство
отныне  взимало  гораздо  меньшие  по  размеру  подати,  чем
с  пашни,  официально  считавшейся  тяглой.
 Понятно,  что  в  результате  податной  реформы  конца  1620-х  —
начала  1630-х  гг.  на  крестьянский  двор  пришлись  определенные,
четко  фиксированные  наделы.  На  земле,  качество  которой
определялось  как  «добрая»,  они  составляли  четь  без  третника
(0.833),  на  средней  земле  —  четь  без  получетверика  (0.937),  а  на
земле  плохого  качества  —  «худой»  —  четь  с  получетвериком
(1.063).  Анализ  материалов  последней  трети  столетия  показал,
что  введенные  «живущей  вытью»  регламентация  землепользова¬
ния  и  механизм  раскладки  налогов  продолжали  действовать
вплоть  до  перехода  на  подворное  обложение  в  конце  1670-х  гг.
Однако  доля  тяглой  выти  на  двор  заметно  сократилась.  Теперь
фигурируют  наделы  в  два  и  три  раза  меньшие,  чем  это  было
определено  в  ходе  реформы.  Крестьяне  поряжались  вновь  на
более  мелкие,  чем  1/15  выти,  участки.  Сокращая  тяглую  запашку
и  увеличивая  количество  дворов  на  окладную  единицу  —  выть,
они  снижали  тяжесть  податей,  падавших  на  реальную  платеж¬
ную  единицу  —  двор1.  Таким  образом  крестьяне  приспосаблива¬
лись  к  ситуации  и  оказывали  действенное,  хотя  и  пассивное
сопротивление  возраставшему  налоговому  прессу.
 Еще  одной  формой  пассивного  сопротивления  был  уход
крестьян  из  своих  деревень  в  поисках  лучшей  доли.  Не  будет
ошибкой  сказать,  что  эти  уходы,  в  официальных  документах
обычно  определяемые  как  бегство,  носили  поистине  массовый
характер.  Наибольших  масштабов  движение  населения
достигало  как  минимум  трижды  на  протяжении  столетия:  после
положения  в  оклад  писцовым  описанием  1620-х  гг.,  которое
крестьяне  сочли  чрезмерно  тяжелым;  в  конце  1630-х  —  начале
1640-х  гг.  —  в  связи  с  многолетними  неурожаями  из-за
климатических  катаклизмов;  и,  наконец,  в  годы  действия
службы  пашенных  солдат,  особенно  после  того  как  в  1654  г.
началась  война  с  Польшей  и  карельских  крестьян  стали
посылать  на  дальний  театр  военных  действий.  Предполагалось
при  этом,  что  и  в  походах,  длившихся  порой  не  один  год,  они
должны  были  добывать  средства  пропитания  сами.  С  1662  г.
начались  массовые  организованные  отказы  идти  на  службу  —
целыми  волостями  и  погостами  занесенные  в  списки  лица  не
являлись  к  сроку  в  Олонец.
 Иногда  сопротивление  не  ограничивалось  бегством  и  укрыва¬
тельством  беглых,  а  выливалось  в  столкновения:  перебранки,
противостояние  по  заранее  принятому  решению  и  даже
избиения  лиц,  посланных  для  выявления  уклонявшихся  от
службы  и  сопровождения  их  на  Олонец.  Так,  в  1651  г.  в  Шокше
крестьяне  избили  «до  полусмерти»  поручика  Томаса  Пельцера,
перед  этим  бранили  его  «всякою  позорною  неподобною  лаею

и  ножем  резали»;  в  1657  г.  в  Шуеозере  крестьяне,  зная  о  скором  прибытии
к  ним  прославившегося  злоупотреблениями  и  жестокостью  поручика  Богдана
Головина,  собрались  на  сход  и  составили  «одиначную  запись»,  чтобы  им  «стоять
против  ево  за  одно»  и  отбиться  любым  способом,  а  в  крайнем  случае  уйти  за
рубеж;  в  1659  г.  в  Вытегре  крестьяне  отбили  скрывавшегося  от  службы
драгуна  у  сыщика  Алексея  Киреевского.  Последний  был  вынужден  выпрыгнуть
из  окна  осажденного  вооруженной  толпой  дома,  в  котором  укрывался.  Если  бы
не  подоспевшие  на  подмогу  подьячие,  он  и  сопровождавшие  его  люди,  по-
видимому,  были  бы  убиты2.
 Нараставшее  в  Восточной  Карелии  возмущение  грозило  перейти  в  открытое
восстание.  Правительство,  понимая,  что  многие  доведены  до  крайнего  отчая¬
ния,  и  опасаясь,  что  крестьяне  теперь  обучены  ведению  военных  действий
и  вооружены,  ибо  они,  тайно  покидая  службу,  оружия,  конечно  же,  не  сдавали,
отменило  солдатчину  в  1666  г.
 Еще  более  очевидны  факты  активного  недовольства  и  сопротивления,  имевшие
место  в  двух  сферах  взаимоотношений  местного  крестьянства  —  с  монастырями
и  с  предпринимателями-заводчиками.
 Неоднократно  на  протяжении  столетия  резкий  протест  местного  населения
вызывала  практика  передачи  отдельных  территорий  в  вотчинное  владение
монастырей.  Так,  в  1623  г.  (после  приписки  1614  г.)  и  в  1646  г.  (после  приписки
1643  г.)  крестьянам  Шунгского  погоста  удалось  добиться  отмены  постановле¬
ния  о  передаче  их  во  владенье  Тихвинскому  монастырю.  Но  в  1672  г.  они  все-
таки  снова  оказались  в  составе  монастырской  вотчины3.
 Это  распоряжение  вызвало  ожесточенное  сопротивление.  Активную  группу
составляла  верхушка  местного  крестьянского  «мира».  Шуньга  издавна  была
центром  ярмарочной  торговли.  Многие  из  занимавшихся  торгами  и  организа¬
цией  промыслов  шуньжан  были  записаны  в  состав  посада  города  Олонца.
Некоторые  из  них  были  весьма  богаты  и  обладали  обширными  связями,
сложившимися  в  сфере  их  торговых  дел  и  доходившими  до  ближайших
к  царскому  двору  кругов.  Им  покровительствовали  возглавлявший  Новгород¬
скую  четверть  в  Москве  боярин  Артамон  Матвеев  и  духовник*  царя  Алексея
Михайловича  протопоп  Андрей,  не  однажды  вступался  за  них  и  влиятельный
датчанин  Бутенант  фон  Розенбуш,  владелец  Олонецких  железоделательных
заводов.
 Во  главе  этой  группы  стояли  братья  Иван  и  Яков  Евстафьевы,  дети  Второго,
олонецкие  посадские  люди,  сохранившие  крепкие  связи  со  своим  оставшимся
в  погосте  хорошо  налаженным  крестьянским  хозяйством.  Старший  из  них  —
Иван,  не  желая  заниматься  делами,  обычными  для  посадских  людей,  —  ездить
по  погостам  со  всякими  поручениями  воеводы,  находить  и  доставлять  в  Олонец
обвиняемых  в  неплатежах  и  преступлениях,  разрешать  всевозможные  споры
и  конфликты,  служил  дьячком  в  местной  церкви.  Второй  брат,  Яков,  тридцать
лет  был  полновластным  главой  таможни  на  Повенце.  Вместе  с  ними  оказались
старосты  всех  трех  третей  Шунгского  погоста  и  ряд  других  лиц.  Все  они,  судя
по  описанию  одной  из  челобитных,  были  людьми  весьма  состоятельными
и  имели  немало  должников  в  разных  частях  края.
 Шуньжане  были  чрезвычайно  решительно  настроены  и  категорически  отказа¬
лись  подчиниться  указу  о  переходе  погоста  Тихвинскому  монастырю.  По  словам
одного  из  монахов,  они  проявляли  «бесстрашную,  безуемную  наглость

и  насмешное  самодовольство».  Ивана  Евстафьева  в  сентябре
1672  г.  по  ходатайству  монастырских  властей  задержали  в  Мос¬
кве,  он  был  отправлен  в  Новгород,  где  две  недели  просидел  на
цепи.  Его  освобождение  и  возвращение  домой  стало  возможным
только  благодаря  личному  заступничеству  духовника  царя.
В  Шуньгу  не  однажды  посылались  стрельцы  из  Олонца  для
приведения  крестьян  к  покорности,  но  до  применения  оружия
дело,  как  правило,  не  доходило:  стрельцов  подкупали,  и  те
уезжали  ни  с  чем.  Вспыхивая  и  утихая,  сопротивление
продолжалось  несколько  лет.  В  то  время  как  одни  из  активных
борцов  настойчиво  ездили  в  Москву  добиваться  отмены  указа,
раздавая  разным  лицам  деньги  в  надежде  на  помощь,  другие
предпринимали  попытки  склонить  на  свою  сторону  и  местную
олонецкую  власть.  Яков  Евстафьев  дал  воеводе  15  рублей  и  по¬
сулил  еще  полторы  сотни,  если  тот  поспособствует  решению
дела  в  пользу  шуньжан.  Братьев  Евстафьевых  не  раз  арестовы¬
вали,  Ивана  с  семьей  даже  сослали  в  Сибирь  в  1674  г.,  а  Яков,
будучи  задержанным  в  Москве,  был  бит  батогами**  и  посажен
«в  железа».  За  отсутствием  главных  вдохновителей  в  Шуньге,
казалось,  наступило  затишье.  Но  из-за  двух  подряд  неурожай¬
ных  лет  большинство  населения  опять  оказалось  в  долгах,
и  бунт  вспыхнул  с  новой  силой.  В  марте  1678  г.,  напуганный
угрозами  в  свой  адрес,  монастырский  старец  сбежал  из  погоста
в  Палеостровский  монастырь4.
 Нечто  похожее  происходило  в  1678  г.  и  в  соседней  Толвуе.
Здесь  волнения,  вызванные  припиской  погоста  к  Вяжицкому
монастырю,  не  были  столь  растянуты  во  времени,  но  приобрели
гораздо  больший  размах.  Крестьяне,  не  ограничившись  отказом
платить  подати  монастырским  старцам,  выстроили  «остро¬
жек»***,  где  отсиживались  от  наступления  на  них  присланной
команды  из  50  стрельцов  и  откуда  делали  вооруженные  вылаз¬
ки  против  них.  Наконец  в  ноябре  сюда  прибыла  значительная
сила  —  400  стрельцов  с  пятью  пушками.  Те,  кто  возглавлял
сопротивление,  поначалу  скрылись,  но  позднее  были  схвачены
и  приговорены  к  битью  кнутом  и  ссылке  в  Сибирь5.
 В  январе  1679  г.  был  вынесен  приговор  и  по  делу  о  волнениях
в  Шуньге.  Наказанию  подлежали  47  человек.  После  битья
кнутом  6  из  них  с  семьями  должны  были  быть  сосланы  на  Терек
«на  вечное  житье»;  16  человек  подлежали  переводу  в  Тихвин,
в  монастырскую  вотчину;  остальным  25  позволялось  остаться
в  Шуньге  на  условиях  поручительства  за  них  их  соседей.  Яков
Евстафьев  был  приговорен  к  смертной  казни,  однако  ее
заменили  ссылкой  на  Яик.  В  это  время  Иван
Естафьев  как  раз  вернулся  из  ссылки,  и  шуньжа-
не  вновь  выбрали  его  дьячком  своей  церкви  св.
 Николая.  Выбор  этот,  однако,  не  утвердили
власти.  Иван  был  опять  арестован  и  приговорен
к  высылке  в  Сибирь  «на  вечное  житье».  Известно,
что  с  дороги  он  с  сыном  Емельяном  бежал.  Они
 Духовник  —  тот,  кому  исповедуются.
Ъатог  —  палка,  трость,  прут.
Острожек  —  то  же,  что  острог  —
укрепление,  крепость  из  частокола  вби¬
тых  в  землю,  заостренных  сверху  бревен,
плотно  пригнанных  друг  к  другу.

265
 264
 пытались  хлопотать  об  отмене  приговора  в  Москве,  какое-то  время  жили,
скрываясь,  на  Повенце.  В  1682  г.  Ивана  Евстафьева  задержали  и  выслали
в  Сибирь  в  третий  раз,  откуда  он  уже  не  вернулся.
 Под  влиянием  борьбы  крестьян  Толвуи  и  Шуньги  с  монастырями  обострились
отношения  и  в  других  местах.  Так,  жители  Кижского  погоста,  тридцать  лет
упорно  не  желавшие  признавать  прав  Климецкого  монастыря  на  исключитель¬
ное  владение  прилегавшими  к  нему  землями  и  местами  рыбных  ловель,  тоже
перешли  к  решительным  действиям6.  Очередного  межевщика,  приехавшего
к  ним  в  1674  г.,  они  бранили,  пытались  забросать  камнями  и  грозились  убить.
Собравшись  на  сход,  составили  и  подписали  «невыдаточную  запись»,  покляв¬
шись  не  допустить  межевания  угодий  в  пользу  монастыря.
 В  1670-е  гг.  во  всех  Заонежских  и  Лопских  погостах  резко  возросли  случаи
сопротивления  при  сборе  налогов  и  особенно  при  взыскивании  недоимок.
Крестьяне  все  чаще  и  чаще  не  просто  отказывались  платить  налоги,  но  выгоня¬
ли  сборщиков,  угрожали  им  и  даже  нападали  на  них.  Как  правило,  эти  стихийно
вспыхивавшие  локальные  бунты,  нередко  спровоцированные  злоупотребления¬
ми  и  произвольным  повышением  налоговых  ставок  и  оброчных  платежей,
сочетались  с  уклонением  от  выплаты  таможенных  пошлин.  Везя  товары,
крестьяне  находили  объездные  пути  с  тем,  чтобы  не  проезжать  мимо  застав*,
а  попадая  на  них,  отбивались  от  таможенников.
 Даже  лица,  облеченные  доверием  местной  администрации,  —  старосты
и  кружечные  головы  оказались  вовлечены  в  стихию  неповиновения.
Ни  в  1678-м,  ни  в  1679  г.  не  были  присланы  на  Олонец  денежные  налоговые
сборы  из  погостов  (за  единичными  исключениями),  равно  как  не  поступили
в  приказную  воеводскую  избу  —  центральный  орган,  представлявший
государственную  власть  в  регионе,  приходо-расходные  книги  с  кружечных
и  таможенных  дворов.
 Эти  факты  своеволия  выборных  лиц  воеводская  администрация  была  вынуждена
оставить  безнаказанными.  Наконец  в  ответ  на  коллективную  челобитную  крес¬
тьян  Заонежских  и  Лопских  погостов  1677  г.  правительство  приняло  указ  не
посылать  к  ним  подьячих  в  сопровождении  отрядов  стрельцов,  уполномоченных
вершить  дела  на  месте,  а  посылать  только  гонцов  с  информацией  и  приглашени¬
ем  в  Олонец  для  разрешения  тех  или  иных  дел.  В  это  же  время  были  закрыты
некоторые  кабаки  и  таможни,  было  запрещено  продавать  вино  в  долг,  о  чем
крестьяне  неоднократно  просили,  чтобы  исключить  попадание  в  бесконечную
долговую  кабалу.  Тогда  же  были  сделаны  некоторые  уступки  в  налогах.
 С  осени  1678  г.  с  местного  населения  перестали  собирать  так  называемые  «вое¬
водские  доходы»  —  подать,  составлявшую  900  рублей  —  колоссальные  по  тем
временам  деньги.  И  даже  введение  новой  для  всего  государства  стрелецкой
подати  было  осуществлено  здесь  с  задержкой  (не  в  1679-м,  а  в  1681  г.).
Результатом  сопротивления  крестьян  стала  и  отмена  указа  о  принудительной
записи  1000  олончан  в  новгородские  стрельцы  за  недоимки.  Ее  заменил
денежный  сбор  —  по  одному  рублю  с  каждого  двора.
 Все  эти  перемены,  осуществленные  на  уровне  Боярской  думы,  свидетельствуют
о  том,  что  в  Москве  были  всерьез  озабочены  ситуацией  в  Заонежских  и  Лопских
погостах,  видя  в  развитии  событий  в  Карелии  грозные  отголоски  крестьянской
войны  под  предводительством  Степана  Разина,  охватившей  в  1670—1671  гг.  все
Поволжье.  Здесь  создалась  столь  напряженная  обстановка,  что  правительство

было  вынуждено  пойти  на  серьезные  послабления  в  вопросах
налоговой  политики  и  управления  Восточной  Карелией.
 Вековой  опыт  местных  «рудяных  промыслов».
 Крестьянин  и  заводчик  на  пороге  грядущей
эпохи  предпринимательства
 И  еще  одно  чрезвычайное  столкновение  с  оружием  в  руках
имело  место  в  конце  столетия  в  Заонежье.  Недовольство  в  кре¬
стьянской  среде  зрело  давно.  Местным  жителям  категорически
не  нравилось  то,  что  иноземцы  Петр  Марселис  и  Бутенант  фон
Розенбуш  получили  жалованную  грамоту  на  поиск  и  разработку
железных  руд.  Тем  самым  оказался  ущемлен  древнейший
промысел  по  добыче  и  обработке  сыродутного  железа.
 Занятия  жителей  Карелии  железоделательными  промыслами  вос¬
ходят  к  глубокой  древности.  Не  однажды  на  территории  бывших
Лопских  погостов  (нынешняя  Средняя  и  Северная  Карелия  от
Сегозера  и  Выгозера  до  Топозера)  находили  следы  «лопских
заводцев»  —  примитивные  плавильные  печи,  которые  называют
еще  «волчьими  ямами».  Это  вырытые  в  земле  круглые  ямы,
обмазанные  изнутри  глиной.  В  них  горная  руда  плавилась  без
применения  дутья.  Наверное,  это  самый  древний  из  известных
способов  добычи  металла  посредством  выплавки  его  из  руды.
 Как  считают  археологи,  наземные  печи  —  сыродутные  домни-
цы  —  появились  около  X  века.  Когда  железо  плавили  в  них,
то  применяли  уже  ручные  меха  —  поддували  воздух  для
ускорения  процесса  и  улучшения  качества  получаемого  железа.
На  северном  берегу  Сямозера  в  поселке  Кудама  найдены
остатки  подобного  предприятия.  Время  его  действия  датирова¬
но  X  столетием.  В  процессе  раскопок  было  установлено,  что  в
мастерской  было  три  горна,  в  каждый  из  них  загружали  не
менее  10  килограммов  железной  руды  и  после  процесса  вы¬
плавки  получали  так  называемую  крицу**.  Археологи  полагают,
что  она  должна  была  иметь  вес  от  1.5  до  2  килограммов.
 Гораздо  больше  информации  об  этом  виде  деятельности  людей,
живших  на  территории  нынешней  Карелии  в  древние  времена,
могут  дать  письменные  источники.  Самые  ранние  из  них,
донесших  какие-то  сведения  о  железоделательном
производстве  до  наших  дней,  датируются  самым
концом  XV  века.  Речь  идет  о  наиболее  древней
из  сохранившихся  писцовых  книг  —  «письме»
 Юрия  Сабурова  1496  г.  Судить  о  том,  что
железо  в  Карелии  уже  тогда  выплавляли,  мы
можем,  конечно  же,  вовсе  не  по  описаниям
самого  процесса.  О  нем  наши  источники  просто
молчат.  Как  добыча  руды,  так  и  сам  железодела¬
тельный  промысел  оставались  вне  их  внимания.
 Для  писца,  посланного  центральной  государст¬
венной  администрацией,  было  важно  только  то,
 Застава  —  сторожевой  пост  у  въезда
в  город  или  где-либо  в  другом  месте  на
дороге  для  проверки  документов  и  сбо¬
ра  таможенных  пошлин.
 Крица  —  глыба,  кусок  неочищенного
от  посторонних  примесей  железа.
По  сообщению  источника  1651  г.  —
«а  выходит  де  у  них  из  горна  на  сутки  по
7  криц  и  по  8,  а  крица  де  у  них  ставитца
по  4  деньги,  а  ис  крицы  де  выходит  по
4  прута  железа,  а  прут  де  такой  купить
по  торговому  по  8  денег».

что  облагалось  налогом,  —  прежде  всего  земля,  с  учетом  качества  и  количест¬
ва  положенная  в  обжи  —  условные  единицы  налогообложения.  Если  он  даже
облагал  налогом  промысловое  хозяйство  в  северных  районах,  то  все  равно  сами
промыслы  оказывались  скрыты  за  условными  единицами  —  луками*.  Впрочем,
в  соседней  Водской  пятине,  в  частности  в  Приладожье,  где  железоделательный
промысел,  по-видимому,  уже  обособился  в  отдельный  вид  деятельности  и,
главное,  вышел  на  рынок,  писцовые  книги  упоминают  немало  домниц.  С  них
платили  специальные  оброки  либо  деньгами,  либо  продуктом  производства  —
крицами.  Но  говоря  о  территории  нынешней  Карелии,  мы  можем  утверждать
что-то  конкретное,  только  опираясь  на  сведения  о  ремесленниках.  К.  Н.  Серби¬
на  насчитала  около  тридцати  различных  крестьянских  промыслов7.  Наиболее
распространенным  из  них  был  кузнечный.  Упоминания  о  кузнецах  есть
в  каждом  погосте  (примерно  по  одному),  за  исключением  района  Ладожского
озера  между  реками  Мгой,  которая  впадает  в  Неву,  и  Назьей,  впадающей
в  Ладогу,  где  обнаруживается  просто  скопление  людей,  занимавшихся
изготовлением  изделий  из  железа.  Какие  выводы  можно  сделать  по  таким
скупым  данным?
 Так,  в  двух  из  четырех  погостов,  описания  которых  дошли  до  наших  дней,  —
в  Оштинском  и  Веницком  —  было  по  одному  кузнецу.  Оба  они  занимались  не
только  своим  ремеслом,  но  и  сельским  хозяйством  —  сеяли  рожь,  косили  сено.
Причем  приблизительно  в  тех  же  размерах,  что  и  их  соседи  —  крестьяне-
земледельцы.  Значит,  кузнечное  ремесло  не  кормило  их,  поскольку  тяглом
(то  есть  налогами)  государство  облагало  кузнецов  наряду  с  другими  жителями.
 Несомненно,  более  любопытными  представляются  данные  писцовой  книги
примерно  того  же  времени  (1500  г.),  но  с  описанием  территории  Северо-
Западного  Приладожья.  В  Кирьяжском  погосте  в  деревне  Сандолакше  в  16
дворах  проживало  24  мужчины,  все  они  были  кузнецами.  С.  С.  Гадзяцкий  не
сомневался,  что  поскольку  они  платили  налоги  вместе  с  городом  Корел  ой,
значит,  у  них  не  было  собственной  запашки8.  Принимая  это  наблюдение  как
вполне  вероятное,  констатируем,  что  кузнецы  обслуживали  всю  округу  и  жили
за  счет  своего  ремесла.  В  описаниях  других  погостов  того  же  Приладожья  —
в  Сакульском  и  Ровдужском  —  находим  еще  двух  кузнецов9.  Эти  двое,  помимо
того  что  занимались  промыслом,  пахали  землю.  Подати  они  платили  с  земли.
Следовательно,  тоже  совмещали  разного  рода  занятия.
 Следующие  данные  относятся  уже  к  60-м  гг.  XVI  столетия,  то  есть  отстоят  от
ранее  приведенных  почти  на  семьдесят  лет.  В  это  время  вокруг  Онежского
озера  в  17  погостах  К.  Н.  Сербина  насчитала  35  упомянутых  писцами  кузнецов
и  еще  2  замочников,  которые,  несомненно,  тоже  нуждались  в  железе  как  исход¬
ном  материале  для  их  ремесла.  Больше  всего  кузнецов  жило  в  северных
Выгозерском  (7)  и  Шунгском  (5)  погостах,  а  также  в  Олонецком  (5).  Затем  идет
уменьшение  их  числа:  в  Мегорском  —  4,  в  Андомском  —  3,  в  Кижском  —  3,
в  Веницком  —  3,  по  1  —  в  Остречинском,  Шуйском,  Толвуйском,  Вытегорском
и  Оштинском  погостах10.
 Как  правило,  это  были  семьи  кузнецов:  отец  с  сыном,  два  брата,  тесть  и  зять.
Особо  важно  для  нас  то,  что  почти  все  выгозерские  кузнецы  одновременно
владели  и  варницами  —  солеварнями,  где  из  природного  рассола  в  больших
сковородах,  которые  назывались  цренами**,  вываривали  соль.  А  один  из  них
имел  еще  и  лавку,  то  есть,  кроме  того  что  был  кузнецом,  еще  занимался
солеварением  и  торговлей.

Итак,  самые  ранние  известия  документов  о  железоделательном
производстве  в  Карелии  носят  косвенный  характер.  Немножко
утрируя  ситуацию,  можно  сказать  так:  поскольку  были  кузнецы,
должно  было  добываться  и  железо.
 Что  же  до  свидетельств  более  определенных,  то  они  датируют¬
ся  более  поздним  временем  —  концом  XVI  —  XVII  веком.
«Торговая  книга»,  составленная  в  начале  1580-х  гг.,  содержит
сведения  об  укладе***,  продававшемся  на  рынках  Северо-Запада
России  в  те  времена.  Источник  сообщает  о  новгородском,
тихвинском  и  карельском  укладе.  Значит,  из  Карелии  уже  тогда
железо  регулярно  и  устойчиво  поставлялось  на  рынок.  По-
видимому,  не  только  место  изготовления,  но  и  какие-то  опреде¬
ленные  качества  самого  металла  имелись  в  виду  потребителями
под  этими  специальными  названиями.  В  начале  1580-х  гг.  пуд
(около  16.5  кг)  карельского  уклада  стоил  от  20  до  25  алтын,
то  есть  от  60  до  75  копеек.
 _rS
 Судя  по  данным,  относящимся  к  Приладожью,  размеры  домниц
бывали  неодинаковы.  Одни  из  них  имели  по  одной,  другие  —  по
две  печи.  Последних,  как  полагают  исследовавшие  эти  сюжеты
В.  Н.  Кашин  и  С.  С.  Гадзяцкий,  было  гораздо  меньше.  Железная
руда  для  домниц  добывалась  либо  в  той  же  деревне,  где  находи¬
лась  домница,  то  есть  «на  своей  земле»,  либо  на  землях  соседних
деревень.  Тогда  рудоносные  земли  приходилось  арендовать
и  платить  за  них  арендную  плату  —  «бразгу».
 Почти  для  половины  из  упомянутых  источником
домниц  руду  копали  на  арендованной  земле.
 В  основном  эти  богатые  железными  рудами  земли
принадлежали  государству  в  лице  великого  князя
московского.  Судим  об  этом  по  сообщаемым  пис¬
цовой  книгой  сведениям:  99  владельцев  домниц
платили  бразгу  в  государеву  казну  и  только  3  —
соседним  помещикам.  Но  немало  (67)  было
и  домниц,  для  которых  копали  руду  на  своей,
положенной  к  деревне,  земле.
 Бразга  всегда  взималась  деньгами.  Очень
редко  —  еще  и  крицами.  Налог  брали  не  с  коли¬
чества  земли,  где  находились  рудоносные  жилы,
 Есть  мнение,  что  лук  —  не  только
окладная  единица  в  тех  местах,  где  ос¬
новой  крестьянского  хозяйства  были
промыслы,  но  и  земельная  мера  в  252
сажени  длиной  и  64  сажени  шириной.
При  сажени  равной  2.1  м  длина  условно¬
го  участка  должна  была  быть  592.2  м,
а  ширина  —  134.4  м.  Площадь  —
71124.48  м2,  то  есть  приближалась
к  1  км2  (?)  (См.:  Подвысоцкий  А.  Словарь
областного  архангельского  наречия
в  его  бытовом  и  этнографическом  приме¬
нении.  СПб.,  1885.  С.  84).
 Длина  цренной  полицы  —  железного
листа,  шедшего  на  изготовление  дрена,
 а  с  каждой  печи,  в  которой  эту  руду  плавили.
Считают,  что  печи  были  как  бы  типовыми
(имеется  в  виду  предел  их  производительности)
и,  ссылаясь  на  археологические  данные
А.  В.  Анпилогова,  относящиеся  к  району  Сямо-
зера,  приводят  следующий  расчет:  для  выплавки
 по  данным  Н.  В.  Устюгова,  —  29—31  см,
ширина  —  22.5  см,  толщина  —  0.5  см.
Вес  каждой  полицы  —  6—7.5  фунта
(в  фунте  считаем  409.5  г,  значит,  одна
полица  весила  от  2.5  до  3  кг).  (См.:  Ка-
менцева  Е.  И.,  Устюгов  Н.  В.  Русская
метрология.  М.,  1965.  С.  128.)
 одной  крицы  весом  до  5  фунтов  (чуть  больше
2  кг)  в  горн  загружалось  20—25  фунтов  (до
10  кг)  руды.  Относительно  размеров  древних
криц  исследователи  тоже  не  единодушны.
Б.  А.  Колчин  считает,  что  древнерусская  крица
весила  от  5  до  15  фунтов  (то  есть  от  2  до  6  кг)11.
 ***  Уклад,  по  М.  Фасмеру,  «полоса,  наби¬
ваемая  на  санный  полоз»,  сталь.  Здесь
будем  употреблять  это  слово,  имея  в  ви¬
ду  товарное  железо  улучшенного  каче¬
ства  —  листы  и  полосы  разного  разме¬
ра,  который  зависел  от  местных  тради¬
ций  изготовления.

Б.  А.  Рыбаков  утверждает,  что  обычная  крица  в  Водской  пятине  весила  30—40
фунтов  (12—16  кг).  Ответ  на  вопрос  «Как  много  могли  выплавлять  железа  кре¬
стьянские  домницы?»  дает  Б.  А.  Кол  чин,  большой  авторитет  в  данной  области.
По  его  данным,  каждая  домница  в  сезон  производила  500  криц.  Б.  А.  Рыбаков
установил,  что  из  одной  печи  в  сутки  выходило  6  криц,  или  5  пудов  (не  менее
80  кг)  кричного  железа12.
 Не  менее  интересно  выяснить,  насколько  выгодно  было  крестьянину  заниматься
выплавкой  железа.  Это  можно  сделать,  только  располагая  сведениями
о  размерах  денежного  оброка,  взимавшегося  с  домниц.  Одно  такое  прямое
указание  обнаружено  К.  Н.  Сербиной.  Используя  данные  и  других  исследовате¬
лей,  она  рассуждает  следующим  образом:  на  рубеже  XV  и  XVI  столетий
в  бывших  владениях  Великого  Новгорода  с  10  домниц  за  изготовление  железа
брали  налог  в  9  гривен*.  Если  в  гривне  14  денег,  то  14,  умноженное  на  9,  дает
126.  Разделив  на  10,  получаем  цифру  12.6.  Итак,  с  каждой  домницы  платили  по
 12.6 	деньги  нового  оброка.  Соглашаясь  с  С.  Г.  Струмилиным  в  том,  что  оброк
составлял  1/10  часть  сезонной  выплавки13,  исследовательница  делает  вывод:
оброк,  переведенный  с  денег  на  товар  —  на  крицы  —  должен  составлять  50
штук.  В  стоимостном  выражении  это  должно  было  занимать  более  половины
удельного  веса  общего  оброка.  Поскольку  крестьяне  занимались  и  сельским
хозяйством,  то  налог  шел  не  только  с  промысла,  но  и  с  пашенных,  и  иных
угодий.  Эти  расчеты  подтверждаются  и  по  другим,  тоже  всегда  строго  локаль¬
ным  материалам.  Итак,  12.6  деньги  в  год  с  домницы.  Это  минус,  если  говорить
о  доходности  того  или  иного  конкретного  хозяйства.  В  минус  следует  положить
и  бразгу  (16  денег  в  среднем  платил  владелец  домницы  за  добычу  руды  на  чужой
земле).  Чистый  доход  домника,  таким  образом,  может  быть  определен  в  40
с  небольшим  денег,  а  там,  где  копали  руду  на  собственной  земле,  —  в  60  денег.
Вывод  сводится  к  тому,  что  доход  от  доменного  промысла  составлял  от  20  до
30  %  стоимости  полученного  продукта,  в  зависимости  от  того,  платил  домник
бразгу  или  нет.  Можно  заключить,  что  в  хозяйстве  крестьян-домников
Приладожья  и  Водской  пятины  удельный  вес  железодобывающего  промысла
был  весьма  значительным14.
 Употребляя  вслед  за  источником  термин  «домник»,  следует  иметь  в  виду,  как
выяснено  С.  С.  Гадзяцким,  не  владельца  домницы,  а  только  мастера,  специалис¬
та  доменного  производства  или  специалиста  по  кладке  доменных  печей.  И  дом-
ники,  и  владельцы  домниц  обязательно  занимались  и  сельским  хозяйством.
Об  этом  говорим  с  уверенностью,  потому  что  в  оброк,  который  они  платили,
входили  —  наряду  с  деньгами  и  крицами  —  и  продукты  сельского  производства.
 Исследователи  единодушно  утверждают,  что  ни  процесс  добычи,  ни  процесс
плавки  руды  в  сыродутных  горнах  на  протяжении  трех  с  половиной  столетий  не
менялся  и  не  имел  существенных  порайонных  различий.  Так  что  взяв  за  основу
данные  по  Тихвину  и  Устюжне  Железнопольской,  где  в  сутки  из  одного  горна
выходило  пять-шесть  криц,  а  за  сезон  (с  декабря  по  апрель)  —  как  минимум
триста,  и  соединив  их  с  расценками,  известными  на  начало  XVI  века  по  Водской
пятине,  где  на  1  деньгу  шло  четыре  крицы,  вполне  можем  принять  за  верный
ориентир  утверждение:  стоимость  годовой  продукции  горна,  то  есть
однопечной  домницы,  составляла  70—80  денег.
 В  целом  же,  говоря  о  «рудяном  промысле»,  имеем  в  виду  и  поиски  рудоносных
земель,  и  очистку  их  от  леса,  и  копку,  и  просушку  и  обжигание  «железной  земли»,
и  рубку  леса,  и  кладку  угольных  ям,  и  жжение  угля,  и  постройку  домницы,  и  ее

обустройство  (оборудование  для  процесса),  и  кладку  доменной
печи,  и,  наконец,  саму  плавку  руды,  что  требовало  больших
затрат  физического  труда  и  некоторой  суммы  денег  для
постройки  и  оснащения  домницы,  а  также  для  уплаты  бразги,
если  руду  копали  не  «у  себя».  Все  это  заставляло  вести  «рудяной
промысел»  не  только  всей  семьей,  но  порой  и  объединяться
с  соседями,  если  не  хватало  взрослых  мужчин.
 Работа  в  домнице  с  одной  печью  требовала  одновременного
труда  двух  человек  —  один  «дул»  мехами,  другой  подкладывал
руду  и  уголь.  Несомненно,  в  этих  условиях  весьма  рано  начали
применять  наемный  труд.
 Материалы  архива  Соловецкого  монастыря  дают  возможность
определить,  из  каких  именно  Заонежских  и  Лопских  погостов
поставлялись  на  рынок  железо  и  уклад.  Больше  всего  добычей
руды  и  выплавкой  металла  занимались  в  Лопских  погостах.
Монастырю  было  необходимо  огромное  количество  железа  для
варниц.  Монастырь  варил  соль  в  широчайших  по  тем  временам
масштабах,  благо  в  Поморье,  а  оно  к  XVII  веку  уже  целиком
вошло  в  орбиту  владений  соловецких  монахов,  традиции
солеварения  уводят  в  глубокую  древность.  Следовательно,
ни  в  опытных  мастерах,  ни  в  рабочих  руках  недостатка  не  было.
 В  конце  XVI  —  начале  XVII  столетия  из  Средней  и  Северной
Карелии  в  Соловецкий  монастырь  было  привезено:
 1575  г.  — 	1195  штук  полиц  из  Семчезерского  погоста,
 1579  г.  —
 600
 1580  г.  —
 817
 1588  г.  —
 1300
 1331
 1591  г.  —
 2039
 800
 1608  г.  —
 1735
 1922
 1609  г.  —
 2382
 1549
 536
 Семчезерского  погоста,
Шуезерского  погоста,
 Паданского  погоста,
Олонецкого  погоста,
 Олонецкого  погоста,
Панозерского  погоста,
Паданского  погоста,
Шуйского  погоста,
 Семчезерского  погоста,
Паданского  погоста,
Юштозера.
 Из  Падан  везли  топоры  и  косы,  из  Шуи  —  уклад.  Монастырские
слуги  нередко  сами  приезжали  в  погосты,  чтобы  на  месте
купить  изделия  из  сыродутного  железа.  В  таком  случае  деньги
нередко  давались  «наперед»  и  цены  были  намного  меньше.
 Можно  не  сомневаться,  что  крестьянская  железодобывающая
и  железообрабатывающая  промышленность  были  широко
и  хорошо  развиты  испокон  веков.  Об  этом  говорит  хотя  бы
ставший  хрестоматийным  пример  раскопанной  археологами
древней  сямозерской  железоделательной  мастер-
СКОЙ16.  Этот  промысел  всегда  был  обеспечен  . 	в  середине  XVI
 здесь  обилием  болотных  и  озерных  руд,  к  тому  же  века  содержала  20  денег;  гривна
готовность  крестьян  заниматься  этим  трудоемким  новгородская  —  14  денег.
 Карелия...  19

делом  объективно  диктовалась  не  слишком  благоприятными  для  земледелия
почвами  и  климатом.  О  чрезвычайной  распространенности  именно  этого  промыс¬
лового  занятия  говорит  хотя  бы  тот  факт,  что  по  спискам  населенных  мест
Олонецкой  губернии  на  ее  территории  в  XIX  веке  можно  насчитать  не  один
десяток  названий  деревень,  носивших  имена  «Кузнецы»,  «Кузнечиха»,  «Кузнецкая»
и  другие  в  этом  же  роде.  Так  что  совсем  не  случайно  в  1666  г.  на  берегах
Онежского  озера  появился  заручившийся  царским  указом  «новгородский  гость»
Семен  Гаврилов.  Вместе  с  иноземным  мастером  плавильщиком  Денисом  Юрышем
он  в  поисках  медных  руд  и  рудокопных  мест  исходил  вдоль  и  поперек  весь
Толвуйский  погост,  расспрашивая  местных  жителей.
 Нашел  Гаврилов  здесь  и  мастеровых  людей,  когда,  получив  от  правительства  260
рублей  жалованья  и  казенных  всяких  «снастей»  (то,  что  теперь  мы  именовали  бы
техническим  оснащением)  еще  на  250  без  малого  рублей,  начал  устраивать
«вододействующие»  заводы.  Помимо  этого  единовременного  вспомоществования,
правительство  предоставило  первым  предпринимателям  право  получать  деньги
на  дальнейшие  расходы  из  Олонецкой  приказной  избы  —  местного  магистрата,
а  также  из  Повенецкой  таможни  и  —  что  весьма  любопытно  —  из  прибылей
местных  кабаков.  Уже  в  1673  г.  Денис  Юрыш  шел  «вниз  рвом»,  то  есть  искал  руду
в  недрах  земли,  пытаясь  выйти  на  мощную  рудоносную  жилу.  Используя  опыт
и  достижения  зарубежного  производства,  они  приспособили  Спировский  ручей,
вытекающий  из  озера  Ковшозера  и  впадающий  в  озеро  Путкозеро,  для  приведе¬
ния  в  движение  механизмов  плавильни  и  молотовых  мастерских.  Чтобы  увели¬
чить  объем  и,  соответственно,  силу  вод  этого  ручья,  его  искусственно  соединили
с  малыми  озерками.  Для  сплавления  к  заводам  леса  и  дров  на  угольное  жжение
была  расчищена  речка  Усматка,  вытекающая  из  двух  лесных  озер.  По  берегам  той
же  речки  под  руководством  Семена  Гаврилова  «для  работных  людей»  была
расчищена  земля  под  пашню,  а  также  под  сенокосные  угодья,  чтобы  обеспечить
используемых  на  работах  лошадей  сеном  и  фуражом.  Рядом  находилось
«самородное  болото  Римбозерский  мох»,  откуда  и  брали  болотную  руду.
 Хотя  начинание  Семена  Гаврилова  и  было  как  нельзя  лучше  поддержано
в  финансовом  смысле  правительством,  но,  по-видимому,  расходы  оказались
значительнее,  чем  это  предполагалось  вначале.  О  каких-либо  заметных  резуль¬
татах  этой  первой  мануфактуры  говорить  не  приходится.  Гораздо  большего
успеха  достигнут  частные  иноземные  предприниматели  Петр  Марселис
и  Бутенант  фон  Розенбуш.  Они  появятся  в  Карелии  в  начале  1670-х  гг.
и,  будучи  всемерно  поддержанными  правительством  в  лице  царя  Алексея
Михайловича,  получат  массу  привилегий  на  разработку  заонежских  природных
медных  и  железных  руд.  Это  повлечет  за  собой  немалые  перемены  в  обществен¬
ных  отношениях.
 В  1683  г.  множество  обитателей  Кижского  погоста  во  главе  со  старостой
явились  к  заводам  вооруженными  и,  нападая  на  наемных  работников,
принуждали  их  прекратить  работы.  В  1687  г.  крестьяне  волости  Фоймогубы
договорились  вместе  защищать  владельческие  права  одного  из  них  на  болото,
особенно  богатое  «самородной»  рудой.  Был  составлен  письменный  документ  —
«условие»,  в  котором  все  подписались  под  обязательством  «стоять  друг  за  друга
накрепко».  Предусмотрели  даже  то,  что  если  кто-то  не  сможет  выдержать  до
конца  противостояния  с  властями,  то  впоследствии  должен  будет  заплатить
волости  штраф  в  30  рублей.  Первая  попытка  произвести  аресты  успехом  не
увенчалась,  крестьяне  «отбились»:  с  кольями  и  с  камнями  за  стрельцами  гнались

больше  версты.  Впоследствии,  однако,  четверо  —  самые
активные  из  них  —  были  схвачены  и  подверглись  жестоким
наказаниям  —  битью  кнутом  и  батогами.
 В  1694  г.  по  просьбе  владельцев  железоделательных  заводов,
столкнувшихся  с  невозможностью  найти  рабочую  силу  на
условиях  найма  из-за  всеобщего  сопротивления  местного
крестьянства,  правительство  пошло  на  приписку  к  заводам
всего  Кижского  погоста  со  всем  его  населением.  Власти
попытались  обязать  местных  жителей  трудиться  на  вспомога¬
тельных  заводских  работах  как  крепостных.  Возмущению
веками  привыкших  считать  себя  свободными  в  праве  выбора
занятий  промыслами  черносошных  крестьян  не  было  предела.
Всеобщее  негодование  и  категорический  отказ  от  выполнения
предписанных  работ  привели  к  тому,  что  сюда  были  посланы  из
Новгорода  335  стрельцов  с  тремя  пушками  и  достаточным
запасом  пороха  и  свинца.  Такой  же  отряд  пришел  с  Двины.
 Крестьяне  тем  не  менее  стрельцам  не  подчинились  и  к  работам
не  приступили.  Развязка  оказалась  более  чем  драматичной.
Собравшись  по  призыву  колокола  на  погост  к  Преображенской
церкви  в  начале  апреля  1695  г.15,  вооруженные  в  основном
 Рис.  14.1.
 Центры
крестьянской
железоделательной
промышленности
в  Карелии  в  XVII  веке

кольями,  восставшие  местные  жители  могли  противопоставить  пушкам  лишь
свою  решительность  стоять  за  правое  дело  до  конца  и,  конечно,  были  рассеяны
прицельной  пальбой.  Только  под  угрозой  военного  усмирения  стольнику
Афанасию  Брянчанинову  удалось  осуществить  поголовную  перепись  всех
мужчин  погоста.  И  все-таки  даже  после  этого,  надо  думать,  кижские  крестьяне
не  покорились  и  крепостной  рабочей  силой  не  стали.  Об  этом  говорит  то
обстоятельство,  что  заводы  два  последующих  года  бездействовали,  а  потом
оказались  изъяты  из  частного  владения  и  переданы  в  казну.
 Все  изменится,  однако,  и  очень  скоро.  С  началом  Северной  войны  здесь  в
срочном  порядке  строятся  Олонецкие  заводы,  а  карельские  крестьяне  —
имевшие  вековой  опыт  рудознатцы,  рудокопы,  углежоги  и  кузнецы  —  будут
обязаны  выполнять  на  них  вспомогательные  работы  по  добыче  и  перевозке
руды  и  угля.  Заводы  выполнят  свою  задачу  по  вооружению  армии  и  созданию
первого  военного  флота  России  и  будут  закрыты.  Это  сделает  возможным
возрождение  и  весьма  успешное  развитие  собственно  крестьянской
мануфактурной  железоделательной  промышленности,  но  лишь  на  несколько
десятилетий.  Строительство  крупного  государственного  предприятия  —
Александровского  металлургического  завода  —  лишит  частновладельческое
производство  в  Карелии  каких  бы  то  ни  было  перспектив.
 1 	Чернякова  И.  А.  Землепользование  в  Обонежской  пятине:  Заонежские  погосты  //
АИСЗР,  IV.  С.  146—150.
 2 	Мюллер  Р.  Б.  Карелия  в  XVII  веке  //  История  Карелии  с  древнейших  времен  до  середины
XVIII  века:  Макет.  Петрозаводск,  1952.  С.  262.
 3 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  202—205.
 4 	Мюллер  Р.  Б.  Борьба  крестьян  Шунгского  погоста  с  Тихвинским  монастырем  (в  свете
изучения  имущественного  расслоения  крестьян)  //  Исторические  записки.  Т.  53.  М.,  1953.
С.  241.
 5 	Старостина  7.  В.  Борьба  крестьян  Карелии  против  феодального  гнета  в  70-е  годы  XVII
века:  (Массовые  волнения  в  Заонежских  и  Лопских  погостах.  Восстание  Толвуйского
погоста  в  1678  г.)  //  Учен.  зап.  ПГУ.  Ист.  и  филол.  науки.  Т.  VII,  вып.  1.  Петрозаводск,
1957.  С.  60.
 6 	Карелия  в  XVII  веке.  С.  250—252.
 7 	Сербина  К.  Н.  Крестьянские  промыслы  Северо-Западной  России  в  XVI  —  первой
четверти  XVII  в.  //  АИСЗР,  III.  С.  113—135.
 8 	Гадзяцкий  С.  С.  Карелы  и  Карелия  в  Новгородское  время.  Петрозаводск,  1941.
 9 	Сербина  К.  Н.  Крестьянская  железоделательная  промышленность  Северо-Западной
России  XVI  —  первой  половины  XIX  в.  Л.,  1971.
 10 	АИСЗР,  III.  С.  114.
 11 	Колчин  Б.  А.  1)  Черная  металлургия  и  металлообработка  в  Древней  Руси  //  Материалы
по  истории  и  археологии.  Вып.  32.  М.,  1953.  С.  44;  2)  Железообрабатывающее  ремесло
Новгорода  Великого  //  Материалы  по  истории  и  археологии.  Вып.  65.  М.,  1959.  С.  10.
 12 	Рыбаков  Б.  А.  Ремесло  Древней  Руси.  М.,  1948.  С.  546.
 13 	Струмилин  С.  Г.  История  черной  металлургии  в  СССР.  Т.  1.  М.,  1954.  С.  18.
 14 	АИСЗР,  I.  С.  302.
 15 	Анпилогов  А.  В.  Древняя  железоделательная  мастерская  на  северном  побережье  оз.
Сямозеро  //  Новые  памятники  по  истории  Древней  Карелии.  М.;  Л.,  1966.  С.  175—184.
 16 	Коваленко  Г.  М.  Первые  металлургические  заводы  в  Карелии  (1670—1703).  Л.,  1979.
С.  92.

ПРИЛОЖЕНИЕ
 СПИСОК  ИСПОЛЬЗОВАННЫХ  писцовых  книг
И  ДРУГИХ  МАССОВЫХ  источников
XVI—XVIII  ВЕКОВ
 1. 	Временник  Императорского  Московского  Общества  истории  и  древнос¬
тей  Российских.  Т.  XII:  Переписная  окладная  книга  по  Новугороду
Вотьской  пятины  7008  года  /  Подгот.  к  печ.  и  ред.  И.  Д.  Беляева.
М.,  1852.  С.  1—188.
 2. 	Писцовая  книга  Водской  пятины  С.  Клушина  и  Ш.  Резанова  1539  г.  //
История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  Histo-
riasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Кова¬
ленко,  В.  Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Петроза¬
водск;  Йоэнсуу,  1987.  Т.  I.  С.  21—51.
 3. 	Писцовая  книга  Обонежской  пятины  Заонежской  половины  1563  г.  //
Материалы  по  истории  народов  СССР.  Вып.  1:  Материалы  по  истории
Карельской  АССР:  Писцовые  книги  Обонежской  пятины  1496  и  1563  гг.
/  Подгот.  к  печ.  А.  М.  Андрияшев;  Под  ред.  М.  Н.  Покровского.  Л.,
1930.  С.  57—254.
 4. 	Писцовая  книга  Водской  пятины  И.  Булгакова  и  П.  Шипилова  1568  г.  //
История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan
Historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,
Г.  М.  Коваленко,  В.  Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манько¬
ва.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,  1987.  Т.  I.  С.  52—185.
 5. 	Обыскная  книга  Кирьяжского  погоста  Федора  Калитина  1571  г.  //
Самоквасов  Д.  Я.  Архивный  материал:  Новооткрытые  документы
поместно-вотчинных  учреждений  Московского  царства.  Т.  II.  М.,  1909.
С.  59—125.
 6. 	Конспект  платежной  книги  Корельского  уезда  Водской  пятины  по  итогам
обыска  Федора  Калитина  1571  г.  //  Самоквасов  Д.  Я.  Архивный  матери¬
ал:  Новооткрытые  документы  поместно-вотчинных  учреждений  Москов¬
ского  царства.  Т.  II.  М.,  1909.  С.  372—396.
 7. 	Писцовая  книга  Заонежской  половины  Обонежской  пятины  А.  В.  Пле¬
щеева  и  подьячего  С.  Кузьмина  1582/83  г.  //  История  Карелии  XVI—
XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  Historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta
/  Подгот.  к  печ.  и  ред.  И.  А.  Черняковой,  К.  Катаяла.  Петрозаводск;  Йо¬
энсуу,  1993.  Т.  III.  С.  35—341.
 8. 	Книга  сбора  данных  и  оброчных  денег  с  тяглого  населения  Лопских  по¬
гостов  подьячих  Н.  Луговского  и  О.  Иванова  1587/88  г.  //  История  Ка¬
релии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  Historiasta  1500-  ja
1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Коваленко,  В.  Сало¬
хеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,
1987.  Т.  I.  С.  179—185.
 9. 	Edes  Register  opl  the  Kirckior  Cappell  gelder,  Closter  Mioll  och  stamp  guarnar
som  tilforende  hafua  waridh  brukadh  och  ahre  nu  ode  udi  Kexholms  lan  pi  Anno
1590  //  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan
historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,
Г.  М.  Коваленко,  В.  Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манько¬
ва.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,  1987.  Т.  I.  С.  275—282.
 10. 	Дозорная  книга  Лопских  погостов  подьячего  Г.  Кобелева  1597  г.  //  Ис¬
тория  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja  Karjalan  Historiasta
1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Коваленко,
В.  Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Петрозаводск;
Йоэнсуу,  1987.  Т.  I.  С.  186—233.

/V  Я  i  I
 11. 	Писцовая  книга  Заонежских  погостов  Обонежской  пятины  П.  Воейкова  и  дьяка  И.  Льговско¬
го  1616—1619  гг.  (поместные,  митрополичьи  и  монастырские  земли).  (РГАДА,  ф.  1209,
кн.  8551,  458  л.  Подлинник.)
 12. 	Писцовая  книга  Заонежских  погостов  Обонежской  пятины  П.  Воейкова  и  дьяка  И.  Льговско¬
го  1616—1619  гг.  («дворцовые»  земли).  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8554,  939  л.  Подлинник.)
 13. 	Kakisalmen  laanin  maakirja  1618  //  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja
Karjalan  Historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Коваленко,
 B. 	Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,  1987.
Т.  I.  С.  283—387.
 14. 	Дозорная  книга  Заонежской  половины  Обонежской  пятины  М.  Д.  Лыкова  и  подьячего
Я.  Гневашева  1620  г.  (поместные,  митрополичьи  и  монастырские  земли).  (РГАДА,  ф.  1209,
кн.  979.  950  л.  Подлинник.)
 15. 	Писцовая  книга  Заонежских  погостов  Обонежской  пятины  Н.  Ф.  Панина  и  подьячего
 C. 	Копылова  1628—1631  гг.  (7  погостов  Олонецкого  и  Выгозерского  станов).  (РГАДА,
ф.  1209,  кн.  308,  870  л.  Подлинник.)
 16. 	Писцовая  книга  Заонежских  погостов  Обонежской  пятины  И.  М.  Долгорукова  и  подьячего
П.  Ракова  1628—1631  гг.  (11  погостов  Водлозерского  и  Оштинского  станов)  //  Олонецкие
губернские  ведомости.  1850.  №  12—48;  1851.  №  1,  2.
 17. 	Kexholms  Ians  jordebok  1631  //  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:  Asiakirjoja
Karjalan  Historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Подгот.  к  печ.  И.  А.  Чернякова,  Г.  М.  Коваленко,
В.  Салохеймо;  Под  ред.  А.  И.  Копанева,  А.  Г.  Манькова.  Петрозаводск;  Йоэнсуу,  1987.
Т.  I.  С.  388—567.
 18. 	Платежница  половины  Заонежских  погостов  с  писцовых  книг  Н.  Панина  и  подьячего  С.  Ко¬
пылова  136  и  137  гг.  1632  г.  //  Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра
и  прямого  обложения  в  Московском  государстве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  II,
вып.  1.  С.  213—220.
 19. 	Платежница  черных  погостов  Водлозерского  и  Оштинского  станов  Заонежских  погостов
с  писцовых  книг  И.  Долгорукова  и  подьячего  П.  Ракова  136—137  гг.  1633  г.  //  Акты  пис¬
цового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра  и  прямого  обложения  в  Московском  государ¬
стве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  II,  вып.  1.  С.  221—229.
 20. 	Платежница  митрополичьих  и  монастырских  земель  Оштинского  и  Водлозерского  станов  За¬
онежских  погостов  с  писцовых  книг  И.  Долгорукова  и  подьячего  П.  Ракова  136—137  гг.  //
Акты  писцового  дела:  Материалы  для  истории  кадастра  и  прямого  обложения  в  Московском
государстве  /  Сост.  С.  Б.  Веселовский.  М.,  1917.  Т.  II,  вып.  1.  С.  229—231.
 21. 	Kakisalmen  laanin  maakirja  vuodelta  1637  //  История  Карелии  XVI—XVII  вв.  в  документах:
Asiakirjoja  Karjalan  Historiasta  1500-  ja  1600-luvuilta  /  Toim.  K.  Katajala,  S.  Hirvonen.  Joensuu,
1991.  T.  II.  S.  43—734.
 22. 	Переписная  книга  Заонежских  погостов  И.  П.  Писемского,  Л.  Г.  Сумина  и  подьячего  Я.  Еу-
фимьева  1646  г.  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  980,  577  л.  Список  XVII  в.  (I);  ОР  ГПБ  (г.  С.-Петер¬
бург),  собр.  Титова,  кн.  336,  709;  Национальная  библиотека  Республики  Карелия,  отд.  ред¬
кой  книги,  писцовая  книга  Олонецкого  Рождественского  погоста.  Список  XVIII  в.  (II).
 23. 	Bezhetskin  Ylangon  Karjalaisluettelo  Vuosilta  1650—1651  //  Joensuun  yliopisto.  Karjalan  tutkimus-
laitoksen  monisteita.  No.  5.  /  Toim.  V.  Saloheimo.  Joensuu,  1992.  135  s.
 24. 	Переписные  книги  солдат  Заонежских  погостов  И.  Дивова  1657  г.  (РГАДА,  ф.  137,  on.  1,
Олонец,  кн.  5,  1130  л.  Подлинник.)
 25. 	Отказная  книга  на  Шунгский  погост  прапорщика  X.  Киселева  и  подьячего  Л.  Михачева
1673  г.  (Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  132,  on.  1,  д.  279,  94  л.  Подлинник.)
 26. 	Мерная  книга  Шунгского  погоста  старцев  Тихвинского  монастыря  Нева  и  Филофея  1675  г.
(Архив  СПб.  ФИРМ  РАН,  ф.  132,  on.  1,  д.  293,  167  л.  Подлинник.)
 27. 	Переписная  книга  Заонежских  погостов  Олонецкого  уезда  И.  А.  Аничкова,  И.  Н.  Аничкова
и  подьячего  И.  Венякова  1678  г.  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  1137,  ч.  1,  186  л.;  ч.  2,  427  л.  Под¬
линник.)
 28. 	Переписная  книга  Лопских  погостов  Олонецкого  уезда  И.  А.  Аничкова,  И.  Н.  Аничкова
и  подьячего  И.  Венякова  1678  г.  (РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8573.  110  л.  Подлинник.)
 29. 	Переписная  книга  Шуйской  половины  Олонецкого  уезда  А.  Ф.  Головина  1707  г.  (РГАДА,
ф.  1209,  кн.  8579.  550  л.  Подлинник.)
 30. 	Переписная  книга  Оштинской  половины  Олонецкого  уезда  М.  Л.  Мордвинова  1707  г.
(РГАДА,  ф.  1209,  кн.  8578.  755  л.  Подлинник.)

СПИСОК  ИЛЛЮСТРАЦИИ
 Стр.  7.
Стр.  8.
Стр.  21.
 Стр.  23.
Стр.  27.
Стр.  28.
Стр.  33.
Стр.  45.
Стр.  55.
Стр.  65.
Стр.  73.
Стр.  75.
Стр.  78.
Стр.  82.
Стр.  84.
Стр.  88.
Стр.  89.
Стр.  90.
Стр.  95.
Стр.  97.
Стр.  99.
Стр.  111.
Стр.  117.
Стр.  127.
Стр.  128.
Стр.  144.
Стр.  147.
Стр.  148.
Стр.  153.
Стр.  155.
Стр.  157.
Стр.  159.
Стр.  161.
Стр.  162.
 Стр.  169.
Стр.  171.
Стр.  172.
Стр.  175.
Стр.  193.
Стр.  197.
Стр.  205.
Стр.  206.
Стр.  209.
Стр.  211.
Стр.  212.
Стр.  215.
Стр.  221.
Стр.  223.
 Стр.  227.
Стр.  233,
Стр.  234.
Стр.  237.
 Стр.  245.
Стр.  257.
Стр.  258.
Стр.  265.
Стр.  271.
Стр.  275.
Стр.  277.
Стр.  279.
 Стр.  280.
Стр.  281.
 Въезд  Ивана  Васильевича  в  Великий  Новгород.
 Коневский  монастырь.
 Валаамский  монастырь  в  конце  XVIII  века  (Valamo  and  Its  Message.  Helsinki,
1982).
 Общий  вид  Коневского  монастыря.
 Портрет  Ивана  Грозного  (Титулярник,  1672.  Хромолитография.  1903).
Часовня  в  селе  Евгора  в  Сегозерье.
 Русская  Карелия.
 Дивный  остров.
 Варлаамиев  Хутынский  монастырь.
 Чудской  поселок.
 Чудское  поселение.
 Конь-камень  в  Коневском  монастыре.
 Приезд  колдуна.
 Тихвинский  монастырь.
 Александров-Свирский  монастырь.
 Антониев-Сийский  монастырь.
 Селение  Усть  Уса.
 Карелы  и  весяне.
 Вытегра  (с  акварели  XVIII  века).
 Олонецкие  женщины.
 Девушка  из  Чел  мужи.
 Савокоты.
 Помолвка.
 Жнитво.
 Пахота.
 Пудож.
 На  ярмарку  в  Шуньгу.
 Паданы.
 Островок  у  Коневца.
 Скит  св.  Николая  на  Валааме.
 Святочное  гадание.
 «Бабки».
 Олонец  XIX  века.
 Вид  на  Никольскую  башню  со  стороны  реки  Мегреги.  Реконструкция
Ю.  С.  Ушакова  и  М.  И.  Мильчика  (Крадин  Н.  П.  Русское  деревянное  оборонное
зодчество.  М.,  1988.  С.  81).
 Гадание.
 Карелы.
 Олонецкая  люлька.
 Птицелов.
 Весна.
 Трапеза.
 Церковный  сборщик.
 Рыбацкая  изба.
 Скит  Александра  Свирского.
 Сборщик  на  храм.
 Муромский  монастырь  (фото  О.  В.  Чернякова).
 Климецкий  монастырь.
 Странники.
 Палеостровский  монастырь  (с  гравюры  XIX  века,  личный  архив  Т.  В.  Старо¬
стиной).
 Озерный  край,
внизу.  Сговор
Повенец.
 Сожжение  протопопа  Аввакума,  дьякона  Федора,  Лазаря  и  Епифания  (миниа¬
тюра  из  лицевой  рукописи  конца  XIX  —  начала  XX  века.  —  Неизвестная  Россия:
К  300-летию  Выговской  старообрядческой  пустыни.  М.,  1994).
 Калики  перехожие.
 Лопари.
 Лопарская  рыбная  ловля.
 Лопарское  озеро.
 Лопарское  жилище.
 Лопарская  колыбель.
 Лопари  пьют  кофе.
 Смолокуры  (Kirkinen  Н.,  Nevalainen  R,  Sihuo  Н.  Karjalan  Kansan  Historia,
Porvoo,  1994).
 Варницы  (со  старинной  гравюры).
 Стрелецкий  голова  (со  старинной  гравюры).

Чернякова
 Ирина  Александровна
 Карелия  на  переломе  эпох:
 Очерки  социальной  и  аграрной  истории  XVII  века
 Научное  издание
 Редактор  И.  И.  Куроптева
 Компьютерная  верстка,
обложка,  оригинал-макет  О.  В.  Черняков
 В  оформлении  книги  использованы  иллюстрации
из  издания  «Живописная  Россия»  (М.,  1918.  Т.  I.  Ч.  1,  2),  любезно
предоставленного  Национальной  библиотекой  Республики  Карелия
 ЛР  040110.  10.11.96.  Подписано  в  печать  24.09.98.
 Формат  70x100  1/16.  Бумага  Lumisilk.  Гарнитура  Surpriz.
Печать  офсетная.  Уел.  печ.  л.  25.9.  Уч.-изд.  л.  27.5.  Уел.  кр.-отт.  48.
Тираж  1000  экз.  Изд.  №  127.  Зак.  2644.
 Издательство  Петрозаводского  государственного  университета
185640,  г.  Петрозаводск,  пр.  Ленина,  33
 Отпечатано  с  позитивов,  подготовленных
в  Издательстве  Петрозаводского  государственного  университета
 Государственное  предприятие  Республиканская  ордена  «Знак  Почета»
типография  им.  П.  Ф.  Анохина
185630,  г.  Петрозаводск,  ул.  «Правды»,  4

Л.".'  'чХ2‘.‘:'*}?'■  *  ’
■'•>?ГуЗ*»  *  <
 щ®
 :М-