НАУЧНО-ХУДОЭКЕСТЕЕННЫЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЖУРНАЛ ЦК ВЛКСМ
ВЕТА
ВОКЕ
ПУТЕШЕСТВИЯ, ПРИНПЮЧЕНМЯ.ШДНТЛСТИКА
12
ДЕКАБРЬ
1984
Sypm освобав В1881 воду
Л. ТРОИЦКИЙ Фото А. ЗВЕРЕВА
<
БЫСТРЕЕ ВЕТРА
3 погожий осенний полдень мы стояли на платформе небольшой станции Решетниково, что между Клином и Калинином, дожидаясь электрички на Москву. На платформе уже собралось немало грибников — они довольно поглядывали на свои тщательно укрытые листьями папоротника корзины. Ничто, казалось, не предвещало особых событий.
Вдруг в динамике, притороченном к ажурной мачте контактного провода, что-то булькнуло, захрипело, и наконец бодрый женский голос внятно произнес: «Внимание, внимание! Граждане пассажиры! По первому главному пути пропускается скоростной поезд. Отойдите от края платформы!» Диктор повторила объявление трижды. Отходим к железобетонным перилам и опасливо ждем, глядя туда, где две блестящие рельсовые нити, минуя череду светофоров и мачт, смыкаются в одной точке.
Проходит минута, другая, но ничто не нарушает уходящую в дымчатую даль перспективу, все кругом как обычно, только застыл и приумолк на соседних путях неутомимо елозивший туда-сюда маневровый тепловозик. Машинист высунулся из окна кабины и смотрит в ту же сторону, что и мы.
Но вот что-то постороннее, почти неуловимое для глаза возникает в месте соединения рельсовых лучей. Маленькое темное пятнышко быстро увеличивается и внезапно превращается в серо-голубой, обтекаемой формы, несущийся — нет, летящий! — по направлению к нам экспресс. Ждем грохота и шума, но их нет, лишь сильный поток воздуха треплет одежду, срывает и уносит папоротник с корзин, поднимает столбы пыли. Состав мчится, словно приподнятый над рельсами. Не успев опомниться, провожаем взглядами красные фонари на хвостовом вагоне, вскоре сливающиеся в одну маленькую искорку, которая туг же гаснет.
В электричке, идущей в Москву, я все вспоминал промелькнувший ско
ростной состав и возвращался мысленно к событиям полувековой давности.
...Поздно вечером 9 июля 1931 года первые два экспресса «Красная стрела», громыхнув буферами, отправились навстречу друг другу из Москвы и Ленинграда. Это незаметное на первый взгляд событие стало, по сути дела, началом скоростного движения поездов на наших магистралях. Правда, максимальная скорость первых экспрессов, по современным меркам, была довольно-таки скромной — всего семьдесят километров в час. Сейчас их обогнал бы обыкновенный товарняк
Десять лет регулярно курсировала «Красная стрела», несказанно удивляя ездивших на ней иностранцев комфортом и четкостью движения. Война почти на три года прервала эти рейсы.
Но 20 марта 1944 года ленинградцы, только что пережившие тяжелую блокаду, снова отправили в дорогу свою «Стрелу». Конечно, это был не ярко-красный поезд с серебристыми буквами на бортах цельнометаллических комфортабельных вагонов, какие проносятся сейчас по путям Октябрьской магистрали. Скромные зеленые вагоны с подслеповатыми окнами, в голове состава — натужно пыхтящий паровоз с огромными колесами, а в хвосте — приземистая бронированная платформа с черными дулами направленных в небо счетверенных пулеметов. У турелей зенитно-пулеметной установки — поеживающиеся на ветру девушки в нагольных полушубках и шапках-ушанках, а в вагонах — проводники в отглаженных форменных костюмах, накрахмаленное постельное белье, сверкающая медь кранов и дверных ручек купе, ковровые дорожки, горячий чай. Опасность воздушных налетов еще не миновала (наготове черные шторы), но уж очень хотелось ленинградцам, чтобы в их любимом поезде все было как раньше, по-довоенному...
С тех пор составы «Красной стрелы» ежедневно отходят от перрона Московского вокзала города на Неве и
Ленинградского вокзала столицы Скорость «Стрелы» подскочила до ста километров в час, а потом поднялась и до ста шестидесяти. На смену паровозам пришли мощные электрические локомотивы. И теперь уже курсируют не одна, а три «Стрелы», отправляющиеся, как говорят железнодорожники, «пучком» — с небольшими промежутками времени друг за другом.
Но жизнь торопит, требует все новых и новых скоростей. И вот с марта этого года на Октябрьской магистрали появляется суперэкспресс ЭР-200.
...У перрона замерла огромная серебристая «сигара». Кажется, нажми скрытую где-то кнопку — и эта невиданная сигара-ракета унесется в космос. Но билет на нее мы купили в обыч-
И впрямь: на табло двести. Пассажиры притихли.
«Двести, двести, двести...» — шуршит по рядам кресел. Но отнюдь не всех поражает эта скорость. Иные безмятежно дремлют, читают, пьют соки, жуют бутерброды — как быстро привыкает человек к необычному...
Пора уже и познакомиться с соседом,
И Мельков рассказал, каким сложным испытаниям подвергался прототип нашего состава. С большой скоростью его пропускали по самым сложным участкам трассы, резко разгоняли, резко тормозили. Изучали, как ведут себя вагоны, путь, контактный провод, какие силы воздействуют на людей при «вписывании» в кривые участки пути, при
ной кассе, на нем четко указана стоимость — двенадцать рублей и станция назначения — Ленинград. Располагаемся в удобных «аэрофлотовских» креслах, регулируем положение высокой спинки. На торцовой стенке салона — небольшое светящееся табло. Так и ждешь, что на нем, как в самолете, вот-вот загорятся слова: «Пристегните ремни! Не курить!» Но нет, пока табло пустует.
Увлекшись разговором с соседом — человеком в железнодорожной форме с широкими золотыми «регалиями» на рукавах, не замечаю, как поезд трогается с места. Но вскоре, ощущая слабые толчки и мягкие потряхивания на стрелочных переводах, понимаю: состав выбирается из хитросплетений станционных путей. На табло загораются цифры: 120, 130, 140... Скорость растет. Пригородные поселки и лесные опушки проносятся за окном как при ускоренной съемке, потом уже неразличимы детали, пейзаж словно размывается по стеклу.
— Смотрите: двести! — трогает меня за плечо сосед-железнодорожник.
благо дорога всегда упрощает эту процедуру. Кроме того, мы коллеги по профессии.
— Мельков,— слегка привстает железнодорожник и снова утопает в глубоком кресле.
Мельков? Мне повезло: Геннадий Вениаминович — заместитель начальника Октябрьской железной дороги. Он приезжал в Москву по служебным делам и теперь возвращается в Ленинград, где находится управление дороги. Чувствую, что Мелькову не очень-то хочется говорить на служебные темы, но, видя мою заинтересованность, он понемногу «отходит».
— Геннадий Вениаминович, трудно было «запустить» ЭР-200? Ведь, как мне известно, этот поезд начали испытывать еще несколько лет н£зад...
— Любое новое требует всесторонних испытаний. Тем более, когда речь идет о безопасности людей. Так что от того поезда, над которым работали раньше, можно сказать, ничего не осталось. ЭР-200 — это экспресс второго поколения.
увеличении и снижении скорости движения.
Ведь если центробежная сила, появляющаяся на повороте, окажется слишком большой, то с полок посыплются чемоданы, а пассажиров будет отбрасывать к стенке вагона. Не только по коридору не пройдешь, в кресле не усидишь! А если будет недостаточной амортизация, человеку покажется, что едет он не по гладким рельсам, а по ухабистой булыжной мостовой. Тот первый опытный состав отправили рижским вагоностроителям на коренную переделку. И вот рижане создали этот поезд.
— Ну а путь, Геннадий Вениаминович? Как приспособили старую дорогу к новым скоростям?
— Путейцы к приему суперэкспресса стали готовиться заранее. Хлопот и забот при этом хлебнули немало. Вместо деревянных шпал повсюду уложили железобетонные, протянули мощные рельсы. Конструкция пути стала тяжелее, устойчивее, монолитнее. И чувствуете: ударов колес на рельсовых стыках не слышно. Нет теперь и стыков
вернее, попадаются они очень редко. Рельсы сварены в длинные, почти километровые, а то и более бесстыковые плети. Недаром такой путь называют «бархатным». На станциях по главному
ходу смонтировали пологие стрелочные переводы, специально приспособленные для скоростного движения. Почти всю дорогу защитили с обеих сторон сплошной железобетонной
оградой, чтобы ненароком беспризорная корова или совсем уж нецивилизованный лось не попали на рельсы...
Цифры на табло побежали в обратном порядке.
ПОЕЗДА БУДУЩЕГО
Поезд с паровой тягой ползет словно доисторический ящер. Маршрут пригородный: Сергиево — Москва. Два часа зевания, тряски и скуки. Наконец огни Москвы. Поезд втаскивает, тяжело вздрагивая, громоздкое туловище под крытые платформы вокзала Северных дорог. Пассажиры глядят на часы: опоздание на семь минут.
Человеческая лавина течет по асфальтовому перрону. И вдруг — замешательство. Поток людей останавливается. В чем дело? Справа — темный, пыльный состав с пыхтящим, невероятно тяжелым паровозом, а слева, на другой стороне платформы, стоит
ЛИСТАЯ СТАРЫЕ СТРАНИЦЫ
2
что-то легкое, построенное из металла, стекла и света. На «лобовом» щите переднего вагона надпись: «Москва — Мытищи».
Пассажиры смотрят, любуются, восторгаются гармонией совершенной техники. Это соперник паровой тяги — курсирующий на участке Москва — Мытищи первый электропоезд.
...Три года назад, в 1926 году, жители станций по Северной дороге прыгали с поездов прямо на шпалы и гравий. От Москвы до Мытищ было пять станций. Они скупо освещались керосиновыми лампами. Потом сотни рабочих закопошились вдоль полотна. По ночам рабочие поезда сваливали около путей железные мачты. Полотно было расширено. Незаметно выросли чистые вы
сокие платформы с перекидными мостами через пути. Рабочие рыли ямы. В них опускались железные стержни, заливались бетоном, и к ним наглухо приклепывались высокие ажурные мачты.
Поставив мачты, приступили к подвеске проводов. Сложная сеть натянулась над землей.
В 1929 году постройка закончена, и мытищинские рабочие торжественно передали электропоезда для эксплуатации правлению Северных железных дорог.
...Электропоезд отправляется в семнадцать часов сорок минут. На щите справочной тумбы надпись: «Останавливается везде». Дорога пригорода разбита на'зоны по примеру трамваев. Поезд идет по маршру-
— К Калинину подъезжаем,— замечает Мельков.
Поезд пошел тише, но нет ни толчков, ни рывков, ни тряски — только видишь, как стал прорисовываться за-оконный пейзаж.
Геннадий Вениаминович поясняет, что ЭР-200, обладающий прекрасной динамикой, быстро и легко разгоняется и так же тормозит. Недаром, чтобы выбрать наилучшую форму, его модели много раз «продували» в аэродинамической трубе, как это делают при создании новых самолетов. Поезд снабжен тремя видами тормозов, но все равно, чтобы остановиться, ему нужно преодолеть расстояние, превышающее полтора километра.
Калинин остается позади, и снова в каждую секунду ЭР-200 «пролетает» пятьдесят метров. Быстрее вихря! Мне приходилось видеть в Заполярье, как свирепый северный ветер, дующий со скоростью тридцать-сорок метров в секунду, сдвигал с места одиночные незакрепленные вагоны и гнал их по станционным путям. За ЭР-200 и такому ветру не угнаться...
Остановка в Бологое — первая и единственная. (Замечу: скоро и ее не стало.) Вижу, как поезд буквально осаждают осмотрщики. Словно наперегонки, бегут они от буксы к буксе, ощупывают их, что-то проверяют, заглядывают под вагоны. Через восемь минут — снова в путь. Опять плавный разгон, мельтешенье светящихся цифр на табло.
И вот — заполненный встречающими перрон Московского вокзала. Менее пяти часов в пути... Прибыли минута в минуту. Прощаясь, Мельков замечает, что в будущем ЭР-200 будет совершать свой рейс всего за четыре часа. Он говорит также, что к скоростному движению сейчас готовятся железнодорожники Украины и Белоруссии. Недалеко то время, когда суперэкспрессы помчатся по линиям Москва — Киев и Москва — Минск.
Москва — Ленинград
ту Москва — Мытищи. Шесть залитых светом вагонов вытянулись вдоль платформы. Вместимость вагона — сто пятьдесят человек. Внутри лак, краска, никель и стекло. Старший кондуктор не имеет свистка. Он заходит в вагон, смотрит на часы и в нужный момент нажимает кнопку звонка. Вожатый дает гудок. Голос сирены низок и густ.
Электропоезд покрывает восемнадцать километров с остановками на семи станциях в двадцать шесть минут. Когда глядишь на мелькающие мачты, невольно вспоминаешь гениальные фантазии романистов и веришь, что до них только шаг.
«Вокруг света», 1930 г.
старого города
ЯКОВ БОРОВОЙ
XII-МОСКВА-1985
Пилометрах в тридцати от Варшавы круто отворачивает от Познанского шоссе дорога в Желязову-Волю. Вокруг — крестьянские домики, посадки картофеля, огурцов, помидоров, золотые снопы пшеницы.
Ничем, казалось бы, не выделяются эти места. Но их знают во всем мире. Желязова-Воля — родина Шопена.
— Здесь, в Желязовой Воле,— вспоминает журналист Анджей Ло-машевский,— тридцать лет назад проходил музыкальный конкурс V Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Как давно это было! И как мы тогда были молоды!..
В 1955 году Анджей — «свежеиспеченный», по его словам, репортер «Штандара млодых» — вместе с другими товарищами вел в газете польских комсомольцев фестивальную рубрику.
Спустя десять лет после оконча ния второй мировой войны и разгро ма нацизма молодежь мира избрала местом своей встречи столицу на
родной Польши, город, которому гитлеровский фашизм вынес смертный приговор. Здесь молодое поколение планеты продемонстрировало стремление к миру, созиданию...
Варшаве более 700 лет. Польские друзья рассказали множество версий о происхождении названия столицы. Я запомнил две. Одну -лирическую, другую — забавную. Вот первая. Как то польский король Казимир Справедливый набрел в лесу на мазанку, в которой только что родились близнецы — мальчик и де вочка. От соединения придуманных королем имен детей — Вар и Сава возникло название Варшава. Забавная версия и, на мой взгляд, на именее достоверная такова. Про голодавшиеся сплавщики леса на Висле, приближаясь к стоянке, буд то бы кричали женщине на берегу: «Важ, Эво!» — то есть «Вари, Ева!»
Варшава, как когда го заметил видный польский писатель Ярослав Ивашкевич, —- это «народный теа гр», на улицах и площадях которого каж дая эпоха разыгрывала своп гран
шо.шый спектакль. . Каждая пядь зем чи имеет здесь свою память, свою ш горию.
Через восемь дней после начала второй мировой войны фашисты ио дошли к окраинам города 15 сен тября 1939 года столица была окру жена гитлеровски ми войсками. Бур жуазное правительство бросило го род на растерзание врагу и бежачо за ipaiiimv. А юрод ею замена тс шные (ыпы и (очери про дол жал сопротивляться фашистам. В ге дни на всю Польшу прозвучали ело ва президента города Сгажпньского. «Я мечтал о великой Варшаве. Я и мои сотрудники создавали планы, эскизы будущей Варшавы. И вот Варшава стала великой И хотя там, где должны быть сооружены дома для cnpoi. зияют руины, а в местах, те были запроектированы парки, стоят баррикады, горят наши боль пипы, Варшава не через 50, не че ре а 100 те! , а именно сегодня, за щи тая честь Полыни, находится у вер шины своею величия и славы».
Стефан Стажиньский отказа тся сесть в самолет, предоставленный ему для эвакуации Он остался в родном юроде до конца и погиб fa фашистском концентрационном ла гере.
В первые же дни оккупации ро щчось Сопротивление. Народные мстители карали ярых служителей фашистского режима. Оккупанты ответили ужесточением террора. Но на месте казни патриотов регулярно появлялись цветы. Гитлеровцы vci раивали облавы на тех, кто их при носил, расе грел ива ли мужественных варшавян. Однако цветы появлялись снова.
Культурная жизнь города, за прощенная и преследуемая фаши стами, развивалась га подполье. Из давались нелегальные газеты, работали школы. студенты получали выс шее образование. Архитекторы раз
рабатывали проекты восстановления юрода ноете Освобождения. Существовал подпольный театр, устраива тись вечера поэзии, концерты. Гит-н'ровцы вывозили и уничтожали произведения искусства — подпольная организация регистрировала и по возможности спасала их. Так, патриоты сберегли скульптурные элементы оформления Королевского замка колонны, фрагменты портиков, каминов, панелей.
Когда 17 января 1945 года Варшава была освобождена от оккупан тов, советские и польские солдаты, с боями вошедшие в столицу Польши, увидели груды развалин, над ними стлалась черная гарь. За годы второй мировой войны Варшава потеряла свыше двух третей своих жителей.
В первые послевоенные годы шли споры, стоит ли восстанавливать историческое ядро города Старое Място, или оно должно остаться символом разрушений, оставшихся после нацистских вандалов. Ответ на этот вопрос дал польский народ. На сохранившихся стенах домов рядом с надписями на русском языке «Мин нет» появлялись призывы на польском восстановить столицу. Одну из таких надписей варшавяне сохранили для потомков. Я видел ее: «Мы тебя восстановим, моя дорогая Вар шава» И подпись: «Янек и Се радза».
Вот лозунг тех лет: «Весь народ строит свою столицу». Кто сам работал на стройках, кто вносил сбережения в фонд возрождения Варшавы... Спустя 40 лет, га начале сен тября 1984 года, в Варшаве состоялось торжественное открытие Королевского замка, ставшего народным музеем. Замка, который был взорван в 1944 году по личному приказу Гит лера.
Анджей Ломашевский любит свой город. Наш разговор о Варшавском
фестивале начался на Замковой площади — там стоит памятник королю Зигмунду HI и возвышается кафедральный собор св. Яна. Сразу за площадью начинаются узкие улочки, ведущие к центральной рыночной площади. «Этот четырехугольник сдавленных домов, прижимающихся друг к другу,— эмбрион и колыбель нашего города»,— писал Виктор Го-мулицкий, историк и поэт Варшавы.
Сейчас на домах, как и положено, номера, а было время, когда постройки различали лишь по фамилиям владельцев,— рассказывает Анджей.— Впрочем, и ныне мы порой называем дома Старого города — «Старувки», пользуясь древними именами. Сохранилась и другая традиция — некоторые дома называются по скульптурным украшениям фасадов: «Под Крокодилом», «Под Негритенком», «Под Фортуной»...
...Конечно, в 1955 году возрождение столичных кварталов позднего средневековья еще не свершилось. Хотя уже 22 июля 1953 года строители вернули Варшаве площадь Старого Мяста с прилегающими улочками, а год спустя подарили Новое Място... И все же Варшава только залечивала наиболее жестокие раны.
Но весть о том, что ей выпала честь принимать гостей со всего света, всколыхнула страну. В преддверии фестиваля молодежь встала на ударную трудовую вахту. Анджей и его товарищи в «Штандаре млодых» только успевали печатать сообщения: молодые горняки двадцати шахт решили отработать сверхурочно в фонд фестиваля; кашубские девушки готовят яркие вышивки для чествования победителей культурной программы V Всемирного; с энтузиазмом работают на строительстве стадиона «Имени Десятилетия» молодые рабочие, служащие, студенты; курсанты военного училища
4
готовят подарки для зарубежных де легатов...
И вот на этот стадион теплым ут ром 31 июля 1955 года стройными колоннами вышли 30 тысяч юношей и девушек из 114 стран мира.
В Старом Мясте, прямо под открытым небом, выступали польский ансамбль «Мазовше» и французский студенческий театр Жака Фабри.
Джери Менто, Пьер Спиерс, Хуберт Ростен и Георг Гувим — из вестные европейские дирижеры — оставили дома свои оркестры и приехали в Варшаву в качестве музыкантов. Их квартет был очень популярен в те дни среди варшавян и гостей фестиваля.
Камни Старого Мяста помнят, как здесь СОСТОЯЛСЯ МНОГОТЫСЯЧНЫЙ! митинг участников V Всемирного, посвященный проблемам разоруже ния, мирному сосуществованию и дружбе между народами.
По давней традиции, установив шейся еще на I фестивале в Праге, когда молодежь мира участвовала в восстановлении разрушенной фашистами деревни Лидице, участники Всемирного молодежного форума в Варшаве вышли на субботник, чтобы отстроить школу на улице Нарбута. И школа эта существует по сей день...
Фестиваль помогал молодым людям лучше узнать друг друга, он разрушал темную завесу недоверия, открывая глаза западным гостям.
— Вспоминаю новозеландца Мака,— продолжал Анджей.— Он не принадлежал ни к каким партиям, ни к каким молодежным организациям. Его девизом было сомнение. Он все проверял лично и, пока не убеждался в чем-либо сам, считал вопрос «открытым». На одной из встреч варшавянин-строитель Ян пригласил Мака в гости. Новозеландец прежде всего усомнился, что адрес точен: он попал за «железный занавес», а здесь, как говорили ему на родине, все врут направо и налево. Однако адрес оказался верным. Мак все осмотрел в квартире рабочего, все попробовал и проверил: есть ли горя чая вода, как работает холодильник, настоящий ли радиоприемник. По листал книги в библиотеке и даже с разрешения хозяина заглянул в пла тяной шкаф. На улице Мак остано вился и стал что-то черкать в запис ной книжке. Что? Мак показал на листочек бумаги: «Я вычеркиваю свои сомнения».
...Мы идем с Анджеем по старой Варшаве. Июльский субботний день. Не замечая прохожих, движется влюбленная пара. У девушки в ру
Участники фестиваля сажают Аллею дружбы
Варшава. 1955 год. V Всемирный фестиваль молодежи и студентов Идет советская делегация.
ках — плетеная корзиночка с череш ней. Влюбленные направляются на старую рыночную площадь. Там на открытой площадке выступает молодежный ансамбль.
Люди постарше чинно сидят в кафе. Они едят мороженое. Это произведение искусства подается в форме белоснежного грота, внутри которого — «драгоценности»: кусочки ананаса, ломтики банана...
На узкой улочке Широкий Дунай (по названию некогда протекавшей здесь речки) трио скрипачей выводит трогательную мелодию.
По улицам города стройным шагом идут харцеры — польские пионеры. Они несут транспарант с эмблемой XII Всемирного фестиваля молоде жи и студентов в Москве. Харцеры возвращаются с субботника по сбору металлолома. Полученные деньги
пойдут в фонд XII Всемирного. Луч шие польские пионеры будут на граждены: они поедут в Москву. Поработали харцеры на славу, и у всех прекрасное настроение.
Мира и счастья тебе, Варшава! Но счастье не дается само по себе, его надо сохранить и сберечь. И поэтому сегодня, как и почти тридцать лет назад, актуально звучат слова Обращения участников V Всемирного фестиваля к молодежи европейских стран: «Мы хотим, чтобы Европа из очага войны превратилась в очаг мира».
«Пусть мирным будет небо над каждой страной!» — эту клятву повторили тысячи юношей и девушек 14 августа 1955 года, в заключитель ный день фестиваля.
В а р in а в а — М о с к в а
TAB. BA ГОММ1И1,
АЛЕКСАНДР МИНЕЕ В, корр. ТАСС,— специально для «Вокруг света» Фото автора
ffibgl«0NIW
□
з Ханоя в Дьенбьенфу ведут всего две дороги. Одна — длиной в четыреста километров вдоль лаосской оаницы — подходит к городу с юга. Зторая бежит
по левому берегу Красной реки, переваливает через горный хребет Хоанг-льеншон и потом поворачивает на юг. Ее протяженность — шестьсот пятьдесят километров. Когда всепроходящий «уазик» день за днем разогревает до кипятка воду в радиаторе, преодолевая каменисты» броды через горные потоки, взбираясь с ревом по крутым склонам, выписывая нескончаемые виражи на перевалах, начинаешь понимать отдаленность Тэйбака — Северо-Западного края Вьетнама.
В толще гигантских облачных шапок исчезли игловидные пики хребта Хоанг-льеншон и его зубчатые гребни. Видеть их можно только в декабре и январе, когда небо чисто. Но тогда суровые горы встречают путешественника холодным ураганным ветром, гудящим в ущельях, как в аэродинамической трубе.
Узкое шоссе выдолблено в почти отвесных склонах, и с края обрыва открывается вид на террасные рисовые и кукурузные поля: они похожи на гигантский лист дерева, изрезанный сетью прожилок-ручьев. Веками земледельцы сооружали эту сложную систему, в которой вода горных потоков сбегает по ступенькам полей сверху вниз, наполняя их ячейки. Часто попадаются люди, гуськом идущие по обочине, и каждая группа — яркий калейдоскоп пестрых, порой невообразимых по сложности нарядов.
В провинции Хоангльеншон живет двадцать семь народностей, меньше половины населения составляют кинь— собственно вьетнамцы — на узкой полоске равнины вдоль Красной реки. В низинах с вьетнамцами соседствуют нунги и таи, чуть выше живут тхаи, еще выше — зао, а самые вершины населяют мео.
Впереди показались люди, занятые дорожными работами. Увидев нас, навстречу машине выбежал подросток в рубахе без ворота; грубый холст окрашен в цвет индиго. Вместо пуговиц — узелки и петли на тесемках, нашитых поперек груди. На голове узкий, в два-три оборота, тюрбан, покрытый косынкой с красными кисточками. По этой детали можно определить, что он красный зао.
Еще раньше, побывав в других северных провинциях Вьетнама — Ланг-шон, Каобанг, Хатуен,— я заметил, что на строительстве горных дорог ра-
Долина Дьенбьенфу — сегодня (вверху) и на газетном снимке 1954 г. (вниз у).
ботает особенно много зао. Это занятие стало среди них таким же распространенным, как вышивание и постепенно уходящие в прошлое собирательство и подсечно-огневое земледелие.
— Надо подождать, мост разобран! — крикнул мальчик.
Было ему лет пятнадцать, и звали его Шан. Вьетнамский выучил в школе, где заканчивает пятый класс. Все его односельчане говорят по-вьетнамски, но старшие — только в пределах бытового обихода.
Мужчины, человек восемь, тоже поднялись, встречая гостей. На земле разложены толстые деревянные брусья и стальные прутья, молотки, кирки, зубила, пилы. Бригадир в таком же, как у Шана, одеянии, только с большими красными квадратами — один в другом,— вышитыми на спине, сделал глубокую затяжку из бамбукового кальяна. Посовещавшись с рабочими, он заявил, что недостающие брусья специально уложат на мост сейчас же, чтобы мы могли проехать. Мы предложили помочь. Бригадир медленно покачал ладонью. Здесь не принято утруждать гостей.
Рабочей силы для срочного ремонта явно не хватало, и бригадир послал Шана за подмогой. Неподалеку на выжженном участке сеяли кукурузу жен-щины-зао. Даже работая в поле, они были одеты в традиционные костюмы, расшитые затейливыми узорами красного, белого и голубого цветов. У «красных» зао преобладает красный. Все они несли заплечные корзины «гуй», похожие на ранец и необходимые при подвижном образе жизни горцев. Кажется, они никогда не расстаются с ними, так же как и тесаками на толстом расшитом поясе. У детей корзины и тупоносые ножи — совсем маленькие. Без корзин только те женщины, у которых на спине малыш в холщовой сумке.
Сложив на траву корзины и усадив рядышком детей, женщины присоединились к строителям. Вскоре переправа была готова.
...На высоте примерно тысячи метров мы вошли в густой слой облаков. Говорят, на этой отметке восточных склонов Хоангльеншона почти не бывает сухого сезона. Дорога скользкая, мох и плесень затянули землю, скалы, увитые косматыми лианами деревья. Эти джунгли так и называют «мшистыми» или «туманными». В какой-то момент стало темно, будто в сумерки, хотя приближался полдень.
Но вот стало светлеть. По скверной, в осклизлых камнях дороге мы поднялись сотню-другую метров до перевала и по крутому западному склону Хоангльеншона спустились в сухую — по вьетнамским понятиям — долину Биньлы. Это уже Тэйбак. Точнее, провинция Лайтяу, крайний северо-запад Вьетнама, вклинивающийся треугольником между Китаем и Лаосом.
Советские тракторы помогают преобразованию Тэйбака.
ПАИТЯУ
По обе стороны неглубокого ущелья к реке почти вплотную подступает безлюдный девственный лес. Огромные деревья с белесыми стволами растут прямо на камнях, обвивая их своими голыми толстыми корнями. На зеленых склонах среди густых папоротников ярко-красными искрами мелькают цветущие дикие бананы.
До города Лайтяу оставалось еще километров пятьдесят, когда сильный порывистый ветер принес тяжелые тучи. Дождь сначала неуверенно моросил, потом стал обрушиваться короткими, но интенсивными волнами. Ветер понес по ущелью листья диких бананов, по дороге потекли мутнооранжевые ручьи. Красная почва вдоль мощеной дороги превратилась в скользкое мыло. Нас застал первый ливень наступающего сезона тропических дождей.
Ровно тридцать лет назад такие же апрельские ливни блокировали армейскую группировку французов в Дьенбьенфу...
Г ородок Лайтяу расположился у впадения реки На в Черную. На слиянии рек вода довольно спокойная, и сотни длинных, узких, с задранными кверху носами тхайских пирог совершают неспешные рейсы от берега к берегу, перевозя в город рыбу и слоновую траву для кровли. В самом Лайтяу живет пятнадцать тысяч человек.
Горы здесь не очень высокие, но крутые, лесистые, труднопроходимые. В сезон дождей горные потоки превращаются в непреодолимые препятствия. Доставка килограмма соли, которая в столице стоит около одного донга, в уездный центр Мыонгте обходится в шестьдесят.
Руководитель средней общины в дальнем уезде Мыонгте даже в Сухой сезон тратит на обход всех селений-
7
Л охотников хк'о в бамбуковых трубках хранятся рис, соль и вода.
банов, входящих в его общину, целый месяц. Половина населения провинции еще живет за счет подсечно-огневого земледелия. В горах пока только сорок процентов крестьян объединены в кооперативы. В самых отдаленных уголках еще сильно влияние родовых старейшин.
И все же за тридцать лет пройден путь, равный веку. При наместнике французского губернатора — тхай-ском князьке Део Ван Муне в провинции Лаитяу было две начальные школы с четырьмя учителями, медицину представляли два фельдшера — француз и тхай, обслуживала город крохотная электростанция.
Поначалу свет знаний в глухие горы Лайтяу принесли молодые вьетнамские учителя, медики и агрономы. Их встретили чужой язык, иные обычаи, недоброжелательное отношение родовой верхушки и колдунов, скудная еда: натуральное хозяйстзо не оставляло излишков для пришельцев
И все же постепенно стал складываться отряд национальных кадров. Сначала из народности тхай, потом и мео. Эти два народа сейчас имеют собственную письменность, их дети учатся в школах на родных языках.
А в прошлом году из Лайтяуского педучилища в родной уезд Мыонгте отправилась первая учительница народности хани, живущей в самом крайнем уголке северо-западного Вьетнама.
Джунгли, наполненные стрекотанием птиц и насекомых, порой смыкали кроны над дорогой. В таких местах лишь изредка встретишь на дороге неутомимых собирателей и охотников-мео.
Шестеро мужчин в черном расположились на отдых под могучим баньяном. Старшему было лет пятьдесят. Помня о строгом этикете гор, я приветствовал сначала его. Старейшина оказался на редкость словоохотливым и непринужденным.
Он рассказал, что его бригада только сегодня спустилась из леса, где неделю занималась бортничеством. Рядом с тонкоствольными самодельными кремневыми ружьями у баньяна стояло несколько трубок бамбука в руку толщиной. В них и была добыча — золотистый мед диких пчел. Перед походом бамбуковые емкости наполняются водой и клейким рисом. На привалах воду подливают в рис и кладут стволы в костер. Сверху бамбук обгорает, рис спекается вкусной липкой t." лесой, которую достают, обламывая остатки бамбуковой оболочки. А освободившиеся емкости из-под воды заполняют потом медом.
В разных районах горного Вьетнама мне доводилось пробовать клейкий рис и пить воду из незатейливой походной посуды. Она на славу послужила вьетнамским бойцам в Тэйбаке во время подготовки операции под Дьенбьен-фу, в переходах из Северного в Южный Вьетнам в годы войны против американских агрессоров.
Ткачество одно ив древнейших реме сел горного крач.
Лес —главное богатство Тэибака И дело не только в древесине.
...Вот десяток тхайских девушек в длинных черных юбках, ярко-голубых и белых коротких кофточках соскребают с коры деревьев какие-то бордовые наросты и складывают их в выстланные банановыми листьями корзины.
— Что они делают? — спросил я своего провожатого из Лайтяу.
— Собирают крылья красных муравьев. Пойдет на экспорт.
Зачем надо было ловить муравьев или собирать их крылья, да еще на экспорт, было для меня загадкой. Я подошел к одной из девушек, орудовавшей железным скребком на длинной ручке, похожим на кочергу. Муравьев на дереве действительно была уйма, но девушка бросала в корзину темнокрасную смолу — шеллак. Буквальный перевод его названия с вьетнамского означает «крылья красных муравьев».
В лесах Лайтяу шеллак издавна собирали с дикорастущих деревьев. Им пропитывали мебель, что придавало ей красивый цвет и долговечность. Нужен он и в современных отраслях промышленности, прежде всего в электронной Поэтому в последние годы деревья «кокхет» высажены здесь на многих гектарах, и продукция полностью идет на экспорт.
А госхоз Мыонганг совсем недавно приоткрыл одну до тех пор неизвестную кладовую природы В ведении госхоза шестьсот гектаров масличного дерева «маргель». Здесь его называют «дэн». В кожуре его плодов и в листьях содержится более пятнадцати процентов высококачественного танина. Построили печи для перегонки и уже в 1983 году дали ханойским кожевенным предприятиям тридцать тонн прекрасного дубильного вещества, которое раньше приходилось ввозить из-за границы. Существующая плантация может дать и все полтысячи.
У земли Лайтяу, малопригодной для риса, огромные возможности. Не так давно стали создаваться в этих краях большие плантации чая и масличных культур, хлопчатника и коричного дерева. Ждут разведчиков земные недра
Но все же основной кормилицей
Базару в 7 видаке мим ст позавидона/ъ lyumuii з географический музеи
края остается долина Дьенбьенфу, которая дает более трети риса провинции Лайтяу.
ДОЛИНА, ПОЛИТАЯ КРОВЬЮ
Первый недоуменный вопрос, возникающий у человека, который попал после утомительного путешествия в Дьенбьенфу,— зачем сюда французы собрали шестнадцатитысячную армию?
«Дьенбьен» в переводе с вьетнамского означает «пограничное военное поселение». В течение столетий этот перекресток караванных путей, связывавших Китай, Вьетнам, Лаос, Таиланд и Бирму, был ареной столкновений между государствами, между тхайски-ми и лаосскими удельными княжествами. В середине прошлого века вьетнамский двор установил здесь свою власть и прислал на постоянное поселение рекрутов из крестьян дельты Красной реки. Самая большая в горном Тэйбаке долина — длиной в семь и шириной в три километра — могла прокормить много людей. Она занимала и важное стратегическое положение.
Подобными же соображениями руководствовался главнокомандующий французского экспедиционного корпуса в Индокитае генерал Анри Наварр, когда составлял свой далеко идущий стратегический план. Он рассчитывал создать мобильный кулак из десантных частей, который мог бы сковать и потом разбить силы вьетнамских и лаосских патриотов в самом центре их обширного тылового района в горах севера Индокитая. Так можно было перекрыть пути снабжения и изменить военную ситуацию на равнинах и на юге полуострова.
У взлетной полосы полевого аэродрома валяются обгоревшие обломки самолета с погнутыми лопастями винта. Примерно в километре от него среди кукурузного поля едва возвышаются над землей три дугообразных свода из рифленой стали — бункера генерала де Кастри, командовавшего группировкой в Дьенбьенфу.
Еще дальше, в южной части долины, об ожесточенных боях напоминают полуразмытые линии окопов и вросший гусеницами в землю подбитый танк. На белой каменной стеле надпись и цифры «444». Столько мирных жителей погибло в деревне Нонгняй 10 апреля 1954 года, когда бомбардировщики В-26 стерли ее с лица земли.
На холмах, вокруг которых разворачивались события, издали видны большие железобетонные буквы: А, В, С, D, Е. Здесь располагались укрепления батальонов французского экспедиционного корпуса и африканских подразделений.
Сотни тысяч жителей Лайтяу и других северных районов страны готовили победу под Дьенбьенфу. Более двух тысяч тонн риса доставили крестьяне провинции войскам, осаждавшим врага; двадцать пять тысяч деревьев сру
били, чтобы замостить дороги для переброски техники и боеприпасов к огненному котлу. На трудных участках орудия не катили, а несли на руках. Постепенно железное кольцо вокруг долины становилось все мощнее.
Ночь за ночью, неделями, месяцами под огнем противника бойцы копали систему траншей, приближаясь к вражеским укреплениям, опоясывая их.
Исход сражения решил штурм высот А-1 и С-1. В тот же день красный флаг с большой золотой звездой заполоскался на ветру в руках бойца Виня на рифленой крыше вражеского генеральского бункера, и командующий с офицерами, подняв руки вверх, вышли из стального укрытия.
Всего в нескольких десятках метров от бойниц дота кончалась траншея, по которой патриоты приблизились к холму А-1. Те, кто сидел в укреплении наверху, до последнего момента не подозревали, что конец траншеи — это начало подземного хода, который вьетнамцы копали двадцать ночей, до рассвета унося в мешках вырытую землю. Сорок девять метров прошли они под землей, чтобы заложить под высотой почти тонну взрывчатки. Взрыв, от которого на восточном склоне осталась огромная воронка, стал сигналом к последней атаке на всех направлениях... Битва при Дьенбьенфу стала решающим сражением войны Сопротивления вьетнамского народа против французских колонизаторов. Война длилась с 1945 по 1954 год, но именно после Дьенбьенфу французы вынуждены были признать независимость Вьетнама.
БЛИЗКИЙ ТЭЙБАК
— Отсюда наши основные силы подходили к Дьенбьенфу,— показал сопровождавший меня сотрудник отдела печати МИД СРВ Данг Суан И.
Он сказал «наши», хотя по возрасту ему не довелось участвовать в той легендарной операции. Но он успел повоевать против американцев под Данангом.
— Сражение под Дьенбьенфу отражено в школьных программах с мельчайшими подробностями, и каждый мальчишка знает названия этих высот, перевалов, населенных пунктов.
Мы возвращаемся из Тэйбака в Ханой по южной дороге. С небольшого перевала открывался вид на оставшиеся позади джунгли и простиравшуюся вперёди долину, сплошь покрытую плотными круглыми кронами масличного дерева дэн. В долине кипит жизнь.
До 1960 года в Дьенбьенфу, когда по решению партии началось создание нового экономического района — продовольственной житницы Тэйбака,— было всего шестьсот вьетнамцев. На первых порах нелегко было привлечь вьетнамского крестьянина, вросшего
корнями в рисовые чеки дельты Красной реки, осваивать отдаленную горную долину. Сначала приходили воинские части, они распахивали поля, разводили буйволов. Потом подписали договор об организованном наборе рабочих с равнинной провинцией Тхай-бинь. Переселенцы привозили с собой семена, технику, орудия труда. Родная провинция из своих средств помогала им обосноваться на новом месте. Так возник крупный госхоз по производству риса. Уезд Дьенбьенфу дает теперь треть всех государственных заготовок провинции Лайтяу.
Седло перевала отделяет провинцию Лайтяу от другой провинции Тэйбака — Шонла. Были еще километры, легкие и трудные, подъем на нагорье Моктяу, которое, как хребет Хоангльеншон на севере, отделяет Тэйбак от остальной страны на юге, ночевка и снова горная дорога. И вот наконец Тэйбак остался за рукотворным каньоном, от которого шоссе сбегает вниз к Хоа-биню.
У самых ворот Северо-Западного края на левом берегу Черной реки растет новый современный город.7Здесь стройка номер один сегодняшнего Вьетнама. Плотина перегородила самую полноводную реку северной части страны, крупнейший приток Красной реки, загнав бурные воды в прорытый вдоль правого берега узкий канал. ГЭС «Хоабинь» — «Мир» — объект советско-вьетнамской дружбы. На ней работает самый большой в республике коллектив советских специалистов.
Из окна кабинета Павла Тимофеевича Богаченко, главного советского эксперта, видны современные контуры городка гидростроителей.
— Сколько уже во Вьетнаме, но мало где удалось побывать: ритм стройки не отпускает,— вздохнул он, слушая мой рассказ о Тэйбаке.— Все время и все мысли вот на этом кусочке земли: створ плотины, туннели ГЭС, городок.
Я подумал, что это не совсем так. Дело, которым живет этот человек здесь, имеет самое прямое отношение к далекому Северо-Западному краю. Гидроузел Хоабинь, сравнимый по масштабам и сложности с нашими гигантами на сибирских реках,— это не только вдвое больше электроэнергии, чем сейчас производит весь Вьетнам, не только спасение от наводнений и засух дельты Красной реки — колыбели вьетнамского народа. Глубокое водохранилище протянется до самого Лайтяу. Я вспомнил Черную реку у Лайтяу с узкими тхайскими пирогами. Пока они там самые большие суда.
Но наполнится водохранилище, и большие речные теплоходы придут в Лайтяу из Хайфона и Ханоя через хо-абиньские шлюзы. И станет Тэйбак близким.
Ханой — Дьенбьенфу
10
БОРИС КАМЫШЕВ Фото А. АГ АНИНА
1П1ОМТ В	W IHlO^lb
ни вылетели 8 декабря 1983 го-VTVда из Певека. Путь их лежал на I I 11 86-ю параллель, чтобы доставить грузы на советскую полярную станцию «Северный полюс-25», где находились девятнадцать зимовщиков во главе с Германом Лебедевым. Все дальнейшее существование «СП-25» зависело от этого полета.
Срочный вызов летчика-испытателя научно-исследовательского института гражданской авиации Михаила Степановича Кузнецова к начальнику управления министерства был для него
полной неожиданностью. Хотя ничего необычного в том он и не находил. За двадцать лет работы в авиации таких вызовов случалось немало. И когда еще на Сахалине летал на По-2, и когда на Ил-14, а потом и на Ан-12. Последний самолет, которому Кузнецов дал «путевку в жизнь», был Ил-76ТД. Он и полюбил его за огромные технические возможности и прекрасные летные качества.
В кабинете заместителя начальника управления Министерства гражданской авиации СССР Кузнецов доложил о прибытии. Жоржа Константиновича
Шишкина он знал многие годы, и сейчас, глядя в его озабоченное лицо, понял, что предстоит выполнение какого-то необычного задания.
— Вот что, Михаил Степанович,— без предисловий начал Жорж Константинович, подойдя к огромной карте на стене,— на «СП-25» необходимо срочно доставить груз. Дело это сложное. Дрейф привел станцию в малоисследованные районы канадского сектора Арктики. Вот сюда примерно,— щелкнул он авторучкой по голубому полю Ледовитого океана.— К тому же погодные условия, мягко выражаясь.
1 1
далеко не благоприятные, а полярная станция — это всего лишь льдина размером четыреста метров на шестьсот, окруженная торосистыми гребнями. Так что островок, сам понимаешь, не ахти. Наша с тобой задача: решить, как обеспечить доставку необходимых грузов для полярников и на какой машине. А теперь выкладывай свои соображения.— Жорж Константинович сел за стол, выжидающе посмотрел на Кузнецова.
— Насчет машины,— медленно заговорил Михаил Степанович,— решить нетрудно. Я уверен, что на Ил-76ТД этот полет выполнить можно. Ответственность, конечно, большая. Станцию ведь надо еще найти...
— Подбери самого опытного штурмана.
— Есть такой — Игорь Абдулаев. А вторым пилотом...
— Вторым пилотом,— усмехнулся Шишкин,— пойду я. Если, конечно, не возражаешь.
— Не возражаю,— вполне серьезно проговорил Кузнецов.
— Ну а начальником группы десантирования решено назначить ведущего инженера нашего НИИ — Большакова. Тебе он тоже хорошо знаком, поэтому, надеюсь, и против его кандидатуры возражать не станешь. На подготовку операции отведено десять дней...
Сроки ставились жесткие. И основная доля подготовительных работ ложилась на группу Большакова. Им придется разрабатывать и программу полета, и методику приема и сброса груза. Решено было подключить к ним и ОКБ имени С. В. Ильюшина. Совместная отработка технических и организационных решений должна была обеспечить точный
выход на станцию, надежный и безопасный сброс упаковок.
— Труднее всех придется штурману,— вздохнул, косясь на карту, Жорж Константинович.— Радионавигационное оборудование, установленное на самолете, проверено лишь до 81-го градуса северной широты. А нам надо будет выйти на пять градусов выше. К тому же полярная ночь, две тысячи километров Ледовитого океана и никаких, считай, ориентиров.
— На то он и экспериментальный полет,— спокойно заметил Кузнецов,— но на Абдулаева можно положиться.
— Добро,— Жорж Константинович встал,— с завтрашнего дня начинаем готовиться. Теперь все зависит только от нас.
Работы проводились параллельно. Подготовка самолета, тренировочные полеты, проверка навигационного оборудования и разработка документации к испытательному полету. На все это отводилось четыре дня. Затем был перелет в Ленинград, где предстояло упаковать и превратить в парашютногрузовые системы пять тонн грузов для «СП-25». На это — три дня. Потом — Магадан, тренировки по сбросу грузов на предельно малых высотах. Необходимо было научиться «попадать» на площадку размером триста на сто метров, не больше. Главное для десантной группы — четко и без задержки в три потока сбросить упаковки. Самолет проскакивает площадку за несколько секунд. Это и есть время выполнения каждой операции. За считанные секунды группа готовит и очередную партию грузов для сброса. Тоже дело непростое. Приготовить и уложить на лоток упаковки, каждая из которых весит 100—150 килограммов.
На тренировки в Магадане два дня — и вылет в Певек, исходную точку маршрута,. На отдых перед полетом и окончательную подготовку снаряжения — монтаж парашютно-грузовых систем и укладку грузов, последнюю проверку навигационного оборудования — восемь часов.
Ровно через десять дней с аэродрома в Певеке поднялся транспортный Ил-76 с бортовым номером 76473.
За бортом космическая тьма. И в ней, как инородное тело, охваченная гулом турбин, неслась несравнимо крошечная в бесконечном пространстве мрака и холода машина. Сейчас Ил-76 шел на автопилоте. Светофильтры защитных шлемов членов экипажа, облаченных в летные доспехи, слегка отражали огни освещения кабины, и в этом красноватом полумраке фигуры их казались громадными и неземными.
Где-то там, за герметичной переборкой, в грузовом отсеке, расположилась группа Большакова. Бортовые часы показывали, что прошел час с момента взлета. В ближайшие минуты предстоит убедиться в правильности штурманских расчетов курса. Их ждала единственная встреча с человеческим поселением в
этом черном ледовом мире на всем протяжении маршрута — с дрейфующей станцией «СП-26». Что-то вроде своеобразного маяка...
— Есть огни, командир,— раздался в наушниках взволнованный голос штурмана. Внизу густоту ночи распороли три красные нитки и, очертив дугу, ушли в океан.
— Сигнал подтверждения — три ракеты.
— Отклонение от курса?
— По географическим координатам менее полутора километров.
— Порядок, штурман,— не удержался скупой на похвалы Кузнецов.
А впереди опять полярная ночь. Полтора часа полета проходили в напряженном молчании.
— Штурман, запроси метеосводку.
— В заданном районе никаких неожиданностей не обещают,— отвечает штурман.— Настроение хорошее, тихо, ясно, температура минус сорок.
— Понял...
На льдине были уже различимы огни взлетно-посадочной полосы. Что это такое, Михаил Степанович знал^ Площадка «очерчена» несколькими плошками, в которых горел мазут, а в центре — из таких же «факелов» посадочное Т.
Первая часть эксперимента проходила нормально. Аппаратура работала четко, отклонение от курса составило всего около трех километров. Действительно, штурман молодец...
— Приготовиться десантной группе,— звучит в наушниках ровный голос командира корабля.
— Есть приготовиться!..
В грузовом отсеке все пришло в движение. Открыт грузовой люк, и опущена рампа. Темень и холод с воем заполняют все вокруг.
— Скорость ветра за бортом?
— Пять-семь метров в секунду.— У штурмана расчеты уже готовы.— Упаковки должно отнести на расстояние двести-триста метров.
— Пристрелочное приспособление?
— Готово,— это отвечает уже Большаков. Приспособление должно имитировать движение груза. Оно пойдет первым.
— Внимание! Захожу на пристрелку. Пошел...
Самолет ложится на обратный курс. Видно, как с мерцающей огнями льдины взлетает бледным шариком ракета.
— Есть пристрелка. Груз?
— Первая партия к выбросу готова.
В грузовом отсеке мороз сорок градусов плюс рев ветра и двигателей. Обстановка далеко не комфортабельная.
— Приготовиться...
Большаков встает и поднимает руку с флажком — сигнал, что до сброса две минуты. Открываются боковые двери, и начинается тряска. Она закончится, когда двери закроют.
Слово командира «Внимание!» заставляет Большакова вскинуть обе руки — «Сброс!».
12
Как только ушли грузы, закрывают боковые двери, исчезает действующий на нервы «озноб» машины, и самолет начинает новый заход. Тут нет времени любоваться красотой идущих на площадку парашютов, подсвечиваемых ракетами зимовщиков Ждут тяжелые
упаковки, которые надо успеть уложить на лоток. И все же улыбка играет на лице руководителя десантной группы. Большаков, не удержавшись, восклицает:
— В точку!
Есть от чего испытать радость Но впереди сброс груза без парашюта. Момент ответственный для командира корабля.
— Пошел...
Шесть заходов! За это время было сброшено пять тонн продовольствия, научно-технического снаряжения, писем, посылок. И среди всего прочего подарок зимовщикам от участников полета — две новогодние елки, зеленые и пушистые. А их доставить было значительно труднее, чем все остальное.
Последний заход — и ожила рация.
— Всему экипажу огромное спасибо.— Михаил Степанович узнал голос начальника полярной станции Лебедева.— Весь груз лег в цель Привет и благодарность от зимовщиков двадцать пятой дрейфующей полярной станции...
Но времени мало, двигатели поедают горючее, а неумолимый график нахождения самолета в канадской зоне тре-
бует выполнять его и дальше Машина разворачивается и уходит в сторону Северного полюса. Впереди второй этап исследовательского полета — проверки различного навигационного оборудования, но маршрут уже лежит к земле, к дому.
ЦК ВЛКСМ, где заявил о своем желании быть направленным в тыл врага для выполнения заданий.
Петр Скокан прошел короткий курс обучения и в конце июля вместе с группой десантников был заброшен в район Могилева. Десантники организовывали диверсии и собирали разведданные.
Почти четыре месяца от Могилева до Серпухова шла группа из девяти человек, среди которых было трое студентов архитектурного института. Смельчакам приходилось действовать под носом у карательных отрядов СС
Проект ордена Суворова вернулся к Петру ровно через три дня. Агинский сообщил:
— Проект ордена рассматривал лично товарищ Сталин.
Прошло еще около недели. Вторник 28 июля Петру запомнился хорошо. В тот день Верховный Главнокомандующий отдал приказ, напечатанный на первых полосах всех центральных газет. В нем были подведены итоги борьбы советских войск, обрисована сложившаяся на фронте обстановка и выдвинута категорическое требование — любой ценой остановить противника.
ОРДЕНА ВЕЛИКОМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
Иоздний вечер 5 июня 1942 года.
— Я только что из Кремля,— без предисловий начал Хрулев, начальник тыла Красной Армии.
— Плохие новости с фронта? — спросил Агинский, возглавлявший Технический комитет Главного интендантского управления Красной Армии. Он как вошел, так и стоял посреди просторного кабинета.
— Нет. На фронте особых изменений нет,— ответил Хрулев и предложил Агинскому кресло напротив. Он потер усталые глаза, шел одиннадцатый час ночи, и продолжил: — В правительстве думают об учреждении новых орденов для командного состава — от среднего до высшего.
— Сроки те же? — уточнил Агинский.
А. В. Хрулев и С. В. Агинский, занимавшиеся два месяца назад разработкой ордена Отечественной войны, понимали друг друга с полуслова.
— Более жесткие. И орден не один. Их три: Суворова, Кутузова, Александра Невского.
Той же ночью все находившиеся в Москве художники из приданной Тех-кому группы были срочно вызваны к Агинскому. Он почти слово в слово передал разговор с Хрулевым.
Кроме своих штатных художников, Агинский привлек к работе и других, на его взгляд, подходящих для этого дела людей, известных художников, архитекторов. Однако позже создателем утвержденного Правительственной комиссией проекта ордена Суворова оказались не они, а Петр Иванович Скокан.
Он и поныне живет в Москве, работает начальником архитектурно-планировочной мастерской. Студенту-дипломнику Московского архитектурного института Петру Скокану в середине июля 1941 года выдали броню от призыва в армию. Но он ее спрятал и с комсомольским билетом отправился в
Серия «Ордена Великой Отечественной» публикуется с№ 11 1 9 8 4 г о-Д а.
и СД. В один из сентябрьских дней попали в окружение — в бою потеряли сразу троих товарищей... Дважды Петр Скокан и десантник Анатолий Поляков переходили линию фронта, чтобы доставить донесения... О тех суровых днях немало теперь написано.
Выполнив задание, с большими трудностями Петр Скокан и его товарищи добрались до Москвы.
Но архитектурный институт тем временем эвакуировался в Ташкент, и Скокана вскоре направили в Центральный военно-проектный институт архитектором.
Здесь Петр Скокан узнал о конкурсе эскизов боевых орденов. Ему захотелось попробовать свои силы, и он немедленно, по его выражению, «взялся не за свое дело».
Первые эскизы ордена Суворова делали известные художники и архитекторы. Уже 10 июня А. В. Хрулев отобрал тринадцать проектов, предложив их доработать, а также продолжить работу над новыми. 13 июля Правительственной комиссии были показаны шесть эскизов ордена Суворова, но ни один не получил одобрения.
Эскизы, сделанные Петром Скоканом вместе с архитектором Гайгаро-вым, отклонили в Техническом комитете. Гайгаров от дела отошел. Петр продолжал работать. Он нарисовал звезду, струящиеся из нее лучи, круг в центре звезды. В кругу написал: «А. С.». Но это не понравилось ему самому. Посмотрел фильм «Александр Суворов», начал искать картины, гравюры с изображением генералиссимуса, его портреты. Пошел в Исторический музей, но он был закрыт: война. Но в одной из книг отыскал портрет Суворова, знакомый каждому с детских лет. На нем полководец изображен с седым хохолком над высоким лбом и орденской лентой через плечо.
К концу недели Скокан передал Агинскому три варианта проекта ордена Суворова. Их показали Правительственной комиссии, и один очень понравился. Агинский попросил сделать его «начисто».
В войска поступила директива: «Ни шагу назад!»
Вечером того же дня Петр спешил домой — после двенадцати ходить по Москве без специальных пропусков запрещалось. В Лёвшинском переулке, у своего дома, увидел блестящий черный лимузин — правительственную машину ЗИС-101, а рядом с ней— родителей. «Что стряслось?» — встревожился он. Не успел он подойти к матери, как к нему шагнул человек в военной форме.
— Петр Иванович Скокан? — спросил он.— Какой-нибудь документ при вас есть?
— Да. Паспорт.
— Тогда быстро в машину! — попросил военный.— В дороге все узнаете. Мы опаздываем.
Военный поклонился родителям, пообещал, что сын часа через два вернется домой.
В Кремль машина влетела через Спасские ворота. В одиннадцать часов вечера секретарь Президиума Верховного Совета С^СР Александр Федорович Горкин собрал совещание, связанное с учреждением боевых орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского.
Здесь Петр Скокан узнал, что его проект ордена Суворова окончательно одобрен Правительственной комиссией. При обсуждении было дано указание делать три степени ордена: первую — из платины, вторую — из золота, третью — из серебра. Вопрос об орденских лентах находился еще в стадии разработки, поэтому решили крепить ордена к прямоугольным колодкам, обтянутым красной муаровой лентой.
Наутро 30 июля газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении военных орденов: ордена Суворова I, II, III степени, ордена Кутузова I, II степени и ордена Александра Невского».
Этот указ еще раз напомнил бойцам и командирам о том, что война, которую ведут советские люди,— это война отечественная, освободительная.
Г4
Мужественные образы великих защитников земли русской вдохновляли советский народ на полный разгром фашистских захватчиков.
В то утро Петр с ликующим сердцем рассматривал газетную полосу: неделю назад он по просьбе Агинского выполнил эскиз ордена Суворова черной тушью на белой бумаге для печати.
Петр Иванович Скокан не раз отмечался правительственными наградами. Но особо памятен ему орден Трудового Красного Знамени, полученный за работу над созданием ордена Суворова.
Монетный двор буквально на следующий день после совещания в Кремле приступил к изготовлению ордена. Спустя некоторое время художественный совет Монетного двора предложил внести в рисунок некоторые изменения.
Правительственная комиссия рассмотрела замечания, и 30 сентября 1942 года состоялось решение Президиума Верховного Совета СССР о частичном изменении рисунка ордена.
Спустя год Президиум Верховного Совета СССР принял еще один указ. Орденская колодка отменялась, и орден стали прикреплять с помощью на
резного штифта с гайкой. Этим же указом устанавливались ленты ордена Суворова трех степеней.
Орденом Суворова I степени награждались командующие фронтами и армиями, их заместители, начальники штабов, начальники роДов войск, фронтов и армий «за отлично организованную и проведенную фронтовую или армейскую операцию, в которой с меньшими силами был разгромлен численно превосходящий противник, за искусно проведенный маневр по окружению численно превосходящих сил противника, полное уничтожение его живой силы и захват вооружения и техники, за проявление инициативы и решительности по выбору места главного удара».
Первое награждение орденом Суворова I степени было произведено Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 января 1943 года. Среди награжденных были маршалы Советского Союза и генералы, в том числе Г. К. Жуков, А. М. Василевский и Н. Н. Воронов.
Всего орденом Суворова I степени было произведено 391 награждение.
Орден Суворова II степени давался командирам корпусов, дивизий и
бригад, их заместителям и начальникам штабов «за организацию боя по разгрому вражеского корпуса или дивизии, достигнутому с меньшими силами... за прорыв современной оборонительной полосы противника, развитие прорыва и организацию неотступного преследования, окружения и уничтожения противника... за совершенный бронетанковым соединением глубокий рейд в тылу противника, в результата которого противнику нанесен чувствительный удар, обеспечивающий успешное выполнение армейской операции».
Всего орденом Суворова II степени было произведено более 2800 награждений.
Орденом Суворова III степени награждались командиры полков, батальонов, начальники штабов полков и командиры рот «за организацию боя и инициативу в выборе момента для смелой и стремительной атаки превосходящего по силе противника и уничтожение его, за упорство и полное противодействие наступлению превосходящих сил противника».
Орденом Суворова 111 степени в годы Великой Отечественной войны было награждено более четырех тысяч человек.
Ионец4 1942 года. Сталинград. Ставка Верховного Главнокомандования разрабатывает операцию по разгрому окруженной группировки врага во главе с генералом фон Паулюсом. Без устали работает разведка. Стало известно, что в районе станицы Тацинской расположен большой вражеский .аэродром. Туда немцы гонят один за другим эшелоны с военными грузами, а потом военнотранспортные «юнкерсы» ежедневно доставляют в Сталинградский «котел» провизию, боеприпасы. В связи с этим и родилась идея: разгромить аэродром, уничтожить воздушный мост. Боевая авиация была еще недостаточно сильна, первенство в небе оставалось за самолетами противника.
— Танки! — предложил на заседании штаба Юго-Западного фронта генерал-полковник Н. Ф. Ватутин.
Ставка идею поддержала...
От Верхнего Мамона, где расположился 24-й танковый корпус генерал-майора Баданова, до станицы Тацинской было почти двести пятьдесят километров. Сто шестьдесят боевых машин, орудия, зенитки, «катюши», бензозаправщики, другая техника и более десяти тысяч бойцов и командиров отправились в беспрецедентный рейд по тылам врага.
Василий Михайлович Баданов в военных кругах был хорошо известен. Знал его и Ватутин. Василий Михайлович был участником первой мировой войны. Выбор свой Ватутин остановил на Ба-данове еще и потому, что знал: в начале войны он участвовал в одном из первых
РЕЙД В ТЫЛ ВРАГА
серьезных контрударов советских войск в районе Рогачева. Затем Баданов водил в наступление танковую бригаду в степях Донбасса.
Ватутин позвонил Баданову перед самым выступлением.
— Вот и настал ваш час,— сказал он.— Помните, успех будет зависеть от решительности и дерзости ваших танкистов и лично ваших действий и, конечно, от внезапности. Задание держите в секрете...
На пути к цели корпус прошел около 300 километров с боями, уничтожив несколько тысяч фашистов и захватив немалое количество техники. Баданов продемонстрировал поистине высокий уровень военного тактического искусства и привел корпус в станицу, хотя и не без потерь.
На гарнизон в Тацинской танкисты напали неожиданно в тот предрассветный час, когда солнце еще не успело выглянуть из-за горизонта и вся станица была погружена в сон. Разгром фашистов был сокрушительным. Танкисты атаковали станицу с разных сторон, перерезав железнодорожную магистраль Лихая — Сталинград, захватили эшелон разобранных новых самолетов. В то же время танки корпуса ворвались на аэродром, где стояло более двухсот немецких транспортных самолетов, готовых к взлету. Но взлететь им не удалось, они были раздавле
ны бадановскими танками. С того дня вражеские самолёты больше не взлетали с аэродрома в Тацинской.
Оправившись от внезапного удара, гитлеровцы бросили на Тацинскую две танковые и две пехотные дивизии. Пять суток танковый корпус удерживал Тацинскую, ведя ожесточенный бой в окружении с подошедшими резервами противника.
На одиннадцатый день рейда корпус, получив приказ Ватутина, прорвал окружение.
Это был жестокий, короткий и страшный бой уже гвардейского танкового корпуса. Противник не ожидал такой дерзости, а разведка корпуса сумела нащупать наиболее уязвимые места в боевых порядках гитлеровцев. Это и обеспечило успех операции.
За всю войну это был единственный, поистине легендарный рейд танкового корпуса в глубокий тыл врага. Советские воины выполнили задание штаба фронта. Многие из них были отмечены боевыми орденами и медалями. А генерал-майор Баданов первым в стране удостоился ордена Суворова II степени.
В это же время ему было присвоено очередное звание генерал-лейтенанта.
ГРИГОРИЙ РЕЗНИЧЕНКО
15
ГРИГОРИИ ТЕМКИН
Фото автора
ШАМ, 6ТОП1ИЮ ШАМА
Золнечное июньское утро. Ватное одеяло жары накрывает город: накалывается на телебашенное острие горы Касьюн, обволакивает прилепившиеся к ее склонам кварталы Мохаджрина, опускается на респектабельные особняки района Абу-Ру-мани. Еще час-другой, и весь Дамаск
закутается в дрожащую миражную пелену разогретого воздуха. Я стою на полыхающей тюльпановым цветом площади напротив ажурной громады Центрального банка и с нетерпением поглядываю на часы: должен подойти Башир Халяби, который обещал познакомить меня сегодня с городом. Башир, во-пер
вых, прекрасно говорит по-русски, ибо закончил Московский архитектурный институт, а во-вторых, уже несколько лет строит Дамаск и знает в нем каждую улицу
Башир появляется на пятнадцать минут позже, чем было условлено, но нимало не смущен опозданием.
Легкое марево предвещает жаркий день. Как обычно в Дамаске...
— Первый урок,— смеется он в длинные черные усы.— Чтоб не рассчитывал в арабской стране на пунктуальность. Ну что ж, познакомимся с городом. Ты здесь уже месяц? Будем считать, что ты городу уже представлен. А он тебе? Как его зовут, знаешь?
— Дамаск, естественно! — удивляюсь я: что за экзамен по географии!
— А ты уверен?
— Уверен,— подтверждаю я уже не столь категорично: в голосе моего гида звучит несомненный подвох.
— Ну что ж, вот и пойдем спросим,— хитровато прищурившись, предлагает Башир.
Заучиваю по-арабски нелепый, на мой взгляд, вопрос «Как называется этот город?», и мы направляемся от площади вниз, по одной из главных улиц современного центра, широкому, пестрому и людному Бульвару 29 мая.
В автомобильный водоворот смело врезается везущий овощи седобородый феллах. У его ишака возраст, вероятно, не менее преклонный, нежели у наездника. То и дело раздается крик, перекрывающий шум клаксонов: «Аля-махляк! Поберегись!» Поберечься, как мне кажется, следует ему, поскольку он едет против движения, однако водители беспрекословно уступают старому крестьянину дорогу. Дожидаемся, когда он переберется через площадь на нашу сторону, и подходим к нему:
— Как называется этот город, хаджи?
Старик останавливается, глядит на нас с мудрой строгостью. Затем сует палку, которой только что лупил осла, в корзину с зеленью, вздымает к небу большие ладони:
— Ва-алла! Туссама хазики ль-ма-дина аш-Шам! Шамом именуется этот город!
...С толпой пассажиров, не признающих никаких очередей, вливаемся в автобус цвета апельсина. Передняя площадка забита битком в отличие от полупустого салона, и нам стоит немалого труда приблизиться к водителю муниципального транспорта. Он сидит в кабине, увешанной всевозможными флажками, бунчуками и вымпелами, от пола до потолка обклеенной рекламными этикетками и фотографиями, невозмутимо дожидаясь мгновения, когда удастся закрыть двери.
— Скажите, почтенный, что это за город?
Шофер автобуса выключает магнитофон — за пронзительной музыкой, рвущейся из пыльного динамика, он нас не расслышал. Повторяем вопрос. Водитель протягивает нам пачку сигарет, закуривает сам и после нескольких затяжек философски отвечает:
— Когда утром выезжал на линию, город назывался Шам...
— Еще одна попытка,— прошу я Башира.
И обращаюсь — уже на улице — к первому встречному:
— Простите, сайд, в какой город мы прибыли?
Прохожий — один из многих на улице и ничем особенным от остальных не отличается: неторопливый, усатый, грузный, в очках и с портфелем-дипломатом. Он производит впечатление стопроцентного дамаскца. Прохожий охотно останавливается, на лице его написана готовность помочь незадачливым иностранцам. Но зачем же губить завязывающийся разговор быстрым, исчерпывающим ответом?
— Салям у-алейкум. Можно ли узнать, откуда досточтимые гости? Ах, из Советского Союза! — Он расплывается в улыбке, энергично потирает один о другой указательные пальцы.— Сурия, Суфьетия — дружба.
— Кто это, русские? — интересуются, останавливаясь, еще двое прохожих. Хотя нет, не двое, вокруг собралось уже кольцо любопытных.
— Русские,— подтверждает первый прохожий. Сообщение вызывает радостное оживление, в результате которого на нас перестают обращать внимание и пускаются в продолжительные переговоры между собой. Башир, наслаждающийся сценкой, как режиссер удачным экспромтом, переводит мне дебаты: добровольные помощники решают, куда русским друзьям стоит пойти пообедать, где разместиться, что посмотреть. Обсуждение, похоже, не собирается затихать, напротив, оно разворачивается, и не только вширь, но и вглубь: на повестку дня уже выносится вопрос политической ситуации в регионе. Затем люди вспоминают о своих делах и расходятся, а наш прохожий возвращает нам свое внимание:
— Ахлян-васахлян,— говорит он с ноткой торжественности.— Добро пожаловать в самый древний город на земле. В великий Шам, столицу Шама.
Я сдаюсь. Прошу Башира наконец объяснить, почему Дамаск называют Шамом. И какого такого Шама он столица.
Довольный моей растерянностью, архитектор делает маленький экскурс в историю. Город этот не самый древний, прохожий преувеличил, но он один из трех, претендующих на титул древнейшего, без перерывов живущего города в мире. В далекие времена арамеев и хисков, ассирийцев и халдеев, греков и римлян имя его было Дамаск. Но в 633 году новой эры арабское вторжение вызвало радикальные перемены. Они коснулись не только политики и религии, но и культуры. К ХШ веку арамейский и сирийский, коренные языки населения, оказались почти полностью вытеснены близкородственным арабским. Это отразилось и на географических названиях. В частности, за центральный ориентир мира был принят священный камень в Мекке на юге Аравийского полуострова. Встав у камня и обратившись лицом на восток, исламские халифы рассудили: пусть земля, от Каббы лежащая «аль-
йемин», то есть справа, так и называется Йемен, а территории, в том числе и Сирия, волею судеб от Каббы оказавшиеся «аш-шамаль», то есть слева или с севера, пускай именуются «страна аш-Шам». Как это нередко случается, главный город принял название государства. Дамаск сделался «Шамом, столицей Шама», каковым и оставался на протяжении почти тринадцати веков. Только в начале нашего столетия вернулось к Сирии древнее имя, а Дамаск везде стали снова называть Дамаском. Везде, кроме самого Дамаска...
СТАРЫЕ КАК РИМ—И СТАРШЕ...
На шкале длинной сирийской истории век — не более чем день. Со всего света приезжают в Сирию туристы, чтобы посетить руины некогда цветущих городов-государств Угарита, Мари, Пальмиры, Апамеи. В Боере теплыми осенними вечерами фестиваль искусств оживляет стены римского театра начала нашей эры. С горных вершин Средиземноморского побережья гордо и неприступно взирают на мир замки крестоносцев: Калаат аль-Бейда, Крак-де-Шевалье, Калаат аль-Маркаб...
Это рукотворные памятники цивилизациям, которые безвозвратно растворились в океане столетий. Однако, выдержав испытание временем, в Сирии рядом с техникой двадцатого века существуют сегодня и другого рода древности, вполне живые и даже здравствующие: старинные ремесла и профессии.
В каждом сирийском городе есть базар-сук, на каждом базаре имеется если не ряд, то хотя бы несколько мастерских медников. Как прадеды их прадедов, стучат молоточками сосредоточенные смуглоликие умельцы, и выплывает затейливая витиеватая вязь орнамента на блестящие диски тарелок — от маленьких декоративных до исполинских, свободно вмещающих сразу семь фаршированных баранов-кузи; подрагивают колючие огненные язычки горелок, приваривая изогнутые ручки к длинноносым восточным кувшинам и кофейникам; грызут медь стальные острия, врезая изречения из корана в ножны сабель и кинжалов.
Витрины посудных лавок ломятся от французского стекла, японского фарфора и гонконгской пластмассы, однако по-прежнему находятся люди, нарядной холодной штамповке предпочитающие чуть грубоватую, но искусством мастера согретую посуду ручного производства. Потому, наверное, не погасло до сих пор пламя в горнах, а маленькое солнце плавленого стекла с готовностью выгибается, повинуясь приказу, который вдыхают в него потомственные стеклодувы, от напряжения красные, как раскаленная шихта. Изделия распродаются тут же, «с пылу», вокруг мастерской всегда толпятся ценители и просто зеваки, завороженные чудом созидания.
Как Рим, стара из Древнего Рима
2 «Вокруг света» № 12
пришедшая в Сирию профессия банщика. Правда, настоящих римских бань уже не найти — разве что можно полюбоваться на мозаичные полы купален на римской вилле, раскопанной и превращенной в музей в поселке Шехба у южной границы страны,— зато к услугам любителей этого жаркого удовольствия несколько модернизированные, но вполне традиционные арабские хаммамы. Главное отличие хаммама от русской бани или финской сауны — это отсутствие столь привычного нам пара, мокрого или сухого. В арабской парной нагревается каменный пол, и вода, попадающая на него во время мытья, создает умеренную жаркую, влажную атмосферу. Для завзятого парильщика все это звучит не слишком заманчиво, тем не менее любопытство привело меня однажды в хаммам и отдало в руки банщи-ка-мукейса. Это была, несомненно, настоящая баня. С меня содрали кожу жесткой, как наждак, рукавицей, обмыли лучшим мылом «гар», специально "для бань изготовляемым в Алеппо, расплющили все мышцы изощреннейшим массажем, вылили на голову лохань с желтоватым раствором благовония «тра'абе». А когда мукейс вложил мне, чуть живому, в ослабленные пальцы бокал с ледяным тамариндовым соком, сил хватило только вздохнуть от счастья...
Однако это отнюдь не самая древняя сохранившаяся в Сирии профессия. Почти на четыре тысячи лет назад, чуть ли не во времена изобретения алфавита, уходят корни самой, быть может, архаичной специальности: профессии писца.
На первых грамотеев, клинописью царапавших глиняные таблички, соплеменники смотрели как на чародеев. Социальный статус писца был не ниже, чем у врачей и звездочетов, и при каждом монаршем — поголовно неграмотном — дворе корпели, в камне, глине, пергаменте или папирусе увековечивая откровения властелинов, носители письменного языка. Особо расцвело это ремесло на Востоке в исламский период, когда жажда художественного миро-отражения, скованная запретами религии, вылилась в искусство каллиграфии. Буквенные орнаменты на старинных мечетях в Андалузии, Бухаре, Багдаде, Дамаске — памятники непревзойденному мастерству тех каллиграфов, чей талант приложен к архитектуре. Но и те, кто избирал себе и своему каламу жанр эпистолярного творчества, трже не оставались без работы. Кто только не прибегал к услугам писца: купцы, ремесленники, жалобщики, просители. Писцы вели летописи, снимали копии с обветшавших манускриптов, составляли документы, оформляли торговые сделки. Причем опытный писец мог
Сирийский и советский агрономы с утра в поле. Вместе.
Крестьяне освоили советскую технику, и она верно служит им на полях госхоза
предложить клиенту на выбор сразу несколько каллиграфических стилей; древний классический куфй или изящный, аккуратный наск, размашистый мухаккак или вертикально вытянутый шрифт тульт...
Трудно сегодня представить профессию более диковинную, нежели писарь,— грамотность в нашем веке сделалась жизненной необходимостью всякого государства. Пришедшая к независимости почти полностью неграмотной Сирийская Арабская Республика за сравнительно короткий срок добилась в области образования ощутимых успехов: в четырех крупнейших городах открыты университеты, принят закон о всеобщем (бесплатном) начальном образовании, каждый год за парты садится около двух с половиной миллионов школьников — четверть всего населения. Тем не менее в стране все еще немало людей, чье образование попадает в категорию, обтекаемо именуемую «до-начальное». А как человеку, за плечами которого лишь два-три класса, а то и ни одного, прожить без помощи писца на Востоке, где весомость и убедительность послания определяются его витиеватостью, а затейливость почерка говорит об уважении к адресату?
И сидят по всей Сирии, перебирая испачканными чернилами пальцами зернышки четок, у министерств и департаментов, контор и офисов скромно одетые, сутуловатые люди в очках. На раскладных столиках перед ними нехитрый канцелярский инвентарь: стопка писчей бумаги, дырокол, папки-скоросшиватели. Клиенты обычно не сразу подходят к первому свободному писцу, а долго ходят поодаль, приглядываются, кому лучше доверить свои проблемы. Моя проблема — получение сирийских водительских прав. В Сирии международные правила движения не действуют, но, предъявив советское водительское удостоверение, можно избежать нудной процедуры экзамена. Для этого все. необходимо верно оформить... Писец сочувственно выслушивает мою просьбу, качает головой: мол, не простая задача, не простая. Задумывается, наморщив лоб. И вдруг — о радость! — чело его светлеет, задача фешена. Он делает взмах руками, сразу становясь похожим на берущего аккорд пианиста, и на лист справа налево ложатся первые строки прошения: «Высокочтимый господин такой-то, сын такого-то, да пребудут в Вашем доме мир и благополучие...» Через полчаса, рассчитавшись с писцом, я становлюсь владельцем целой папки бумаг, должным образом составленных, подшитых, скрепленных марками госпошлины; все это должно убедить местную ГАИ в моей водительской состоятельности. Правда, заказ выполнен не от руки, а напечатан, но таково уже веяние времени, виртуозов пера превратившее в виртуозов пишущей машинки.
Тем не менее искусстве? каллиграфии не забыто. Если клиенту требуется не официальное письмо, а послание сугубо личное: допустим, нужно открыться
возлюбленной, но рука его не в силах передать страдания раненого сердца,— что ж, тогда писец освободит стол, решительно переместив машинку прямо на землю, достанет лист самой лучшей бумаги, белой, как сахарная пудра, и безупречным каллиграфическим почерком создаст пером шедевр любовной арабской лирики.
В успехе послания нет нужды сомневаться — писец подберет именно те слова, что необходимы. Кому, как не представителю тридцатипятивековой профессии, призванной в буквы превращать сл(ятения души человеческой, знать все ее струны?
ТОПОЛЯ в ПУСТЫНЕ
На карте зигзаг автодороги Дамаск — Пальмира — Халеб — Ракка, пересекающий всю центральную Сирию, выглядит заманчиво. Мы едем по этому маршруту уже семь часов. Ландшафт на редкость монотонный: сверкающая лента бесконечного шоссе, налепленная на рыжую спекшуюся землю, отдельные шахматные квадратики крестьянских полей, которые и полями-то назвать трудно — скорее огороды, вспаханные на мулах и засеянные вручную, из куля; да редкий придорожный островок «бараньего сука», куда бедуины сгоняют на продажу отары — вот и вся, пожалуй, дорожная экзотика. Только города на пути вносят некоторое разнообразие. Невозможно не выйти из машины и не прикоснуться ладонью к древним камням Пальмиры или не полюбоваться величественной архитектурой Халеба, второго после Дамаска города Сирии. А потом — снова редкие на выжженном пустынном фоне глиняные мазанки феллахов и черные бедуинские шатры...
И вдруг из бескрайней этой пыльной унылости выплывает как мираж и бежит рядом с дорогой совершенно неожиданная здесь, даже неуместная вроде бы на первый взгляд бетонная стена. Озадаченные, едем дальше — и еще больше поражаемся, когда таинственная стена сменяется тополиной рощей, совсем уж странной для пустыни.
«Ну вот, почти приехали»,— говорит наш сопровождающий из министерства ирригации САР, сворачивая на дорогу, уходящую в деревья. И объясняет: за густыми тополями лежат сельскохозяйственные угодья, принадлежащие государству, а бетонный забор — вовсе не забор, а поливочный лоток, по которому из далекого Евфрата бежит вода на поля площадью в двадцать одну тысячу гектаров. Значит, мы действительно прибыли куда ехали — в госхозы с названием «21 тысяча гектаров земель массива Мескене».
За поворотом нас встречают «абу-аль-ард» — «отцы полей». Так уважительно величают крестьяне директора Управления госхозов Мескене Зияда Кейси и Константина Мадаминовича Хасанова, руководителя группы советских специалистов, оказывающих гос-хозовцам постоянную техническую и
консультативную помощь. «Отцы полей» с гордостью показывают свои обширные угодья. Зияд Кейси вспоминает, с чего все начиналось: с участка в 4 тысячи гектаров, которые полностью и безвозмездно подготовил на Мескене к освоению Советский Союз. База оказалась доброй — госхоз, так и названный «Дарственным», вырос, окреп, сделался ведущим государственным хозяйством Сирии.
— Обратили внимание, что вокруг нас творится? — говорит Хасанов.— Так вот, и здесь пять лет назад была точно такая же пустыня.-А теперь какой хлопок снимаем! А пшеницу какую? — Он подводит нас к свекольному полю, подымает с межи корнеплод величиной с хороший арбуз.— Видали такую свеклу? До 25 килограммов растет, с гектара убираем по 250 центнеров. А тополя при въезде видели? Три года назад сажали саженцы для бумажной промышленности. Вон какие красавцы вымахали — по три-четыре метра! Сердце кровью обливается рубить их. Одно утешение — года через два не хуже будет. Здесь все растет как на дрожжах — кукуруза, вика, люцерна, виноград. Только воду земле давай — и руки хорошие...
Воду земле дали. При содействии советских специалистов в 1979 году была построена и пущена крупнейшая на Ближнем Востоке насосная станция, перекачивающая 36 кубометров евфратской воды в секунду, а в начале 1982 года, года двадцатипятилетия советско-сирийского сотрудничества, было завершено строительство иррагаци-онной системы для госхозов Мескене «21 тысяча гектаров».
А руки... С этим, рассказывает Хасанов, вначале было непросто. В госхоз первое время шли неохотно: сказывалось извечное крестьянское недоверие к новшествам — к тому же еще активно подогреваемое ^частником-кулаком. Но месяц сменял месяц, а госхоз, несмотря на прогнозы пессимистов и надежды противников, не разваливался. Напротив, на поля прибывала все новая техника, завозились высокоурожайные сорта сельскохозяйственных культур. Заработки у работающих в госхозе оказались гарантированными, чего на частных цолях никогда не было. Более того, доходы крестьян-госхозовцев росли вместе с урожаями, а льготы для тех, кто оформлялся на постоянную работу, делались все ощутимее. Пораскинув так и эдак, почесав в прикрытом платком-кяффией затылке, феллах понял, где все-таки лучше. И дефицит рабочей силы в хозяйстве начал исчезать. Оказалось, что вопреки распространенному мнению живущие в этой части Сирии «дети пустынь» — бедуины не такие уж приверженцы кочевой жизни и при наличии надежного постоянного места работы с удовольствием переходят на жизнь оседлую.
По мере того как развивается «Дарственный» и другие госхозы Мескене, менялся и уклад жизни местны-х жите-
19
лей. Две тысячи постоянных рабочих, которые трудятся сегодня на госхозных полях, живут уже не в бедуинских шатрах, а в комфортабельных каменных коттеджах. Электричество, водопровод, канализация — почти полностью за счет госхоза. Для детей открыли хорошо оснащенные школы. Построены поликлиники, фельдшерские пункты, мечети, магазины.
Коснувшись условий быта и труда, перемены пошли глубже — в сознание вчерашних кочевников. На полях госхоза впервые в жизни, да и в истории своих родов тоже, познали они коллективный труд, изведали, что такое сообща, всем вместе, обрабатывать землю. Не чужую землю, а общую. Бедуины, оторвавшись от родоплеменных порядков, столкнулись с совершенно новыми понятиями, бригада, план, производст
венное совещание, премия, доска Почета...
- Когда в первый раз решили на собрании обсуди гь, чьи фотографии поместить на доску Почета,— улыбается, вспоминая, Хасанов,- такая буря поднялась! Народ трудолюбивый, но и обидчивый, самолюбия хоть отбавляй. Как таким признать, что в чем-то уступил соседу? Договорились подведение итогов отложить — и тут настоящее соревнование развернулось..
Решившись количественно, вопрос рабочих рук стал быстро решаться и качественно. Освоили мощные тракторы-гиганты К-701 и Т-150 рабочие госхоза Махмуд-Оглы и Мустафа Холоси, они выполняют на них норму, принятую в Советском Союзе. Стараются не отстать от них и остальные сто пятьдесят трактористов, подготовленных за годы
Тут встретишь и традиционный и современный костюмы одновременно.
сотрудничества на Мескене. В скором будущем для ирригаторов госхоза будет открыт учебный центр, а пока феллахи перенимают мастерство прямо на хлопковом поле, глядя, как работают бок о бок с ними поливальщики из Узбекистана — Сарымсак Каракулов и Юлдаш Хаджимуратов. Лучший гос-хозовский механик Али Джасим старшим братом считает своего советского наставника Ибрагима Облаярова.
- Конечно,- говорит в заключение Зияд Кейси,— в госхозе есть и свои проблемы. Но за будущее его можно не опасаться: он пустил корни. И не только в землю, но и в души людей. Разве может не понравиться, когда чувствуешь себя хозяином своей страны?
Госхозов, подобных хозяйствам на Мескене, в Сирии пока только восемь — организация крупных сельскохозяйственных комплексов требует больших капиталовложений. Однако постоянная угроза со стороны Израиля и тяжкое, но неизбежное в такой обстановке бремя военных расходов поглотают средства, которые государство могло бы вложить в освоение новых земель. Частник же, производящий в Сирии большую долю сельскохозяйственной продукции, просто не заинтересован вкладывать деньги в долгосрочные капиталоемкие проекты, его вполне устраивают обжитые районы вблизи естественных и практически бесплатных источников.
Многое, многое предстоит еще сделать, чтобы огромные площади плодородной почвы, бесцельно выгорающие пока под солнцем, зацвели, как земля Мескене.
Многое предстоит совершить, но немало делается и сделано уже сейчас Достроен Евфратский гидроузел, замечательный объект советско-сирийского сотрудничества. Его турбины с маркой «Made in USSR» дают более половины всей электроэнергии Сирии, а образовавшееся водохранилище позволяет расширить орошаемые посевные площади в Евфратском бассейне до 600 тысяч гектаров и снимать по два-три урожая в год. «Евфратская плотина,— сказал президент Сирии Хафез Асад, чьим именем названо искусственное озеро,— будет служить символом вечной арабо-советской дружбы, образцом братского сотрудничества между народами Сирии и СССР»
Евфрат — далеко не единственная водная артерия Сирийской Арабской Республики. Испокон веков селятся люди в долинах рек Оронт (Аль-Аси), Ярмук, Хабур, Балик. Живут там и сегодня, однако времена меняются. Чело-
Саббарой — колючим плодом с нежной сердцевиной — торгуют исключительно мальчишки
Два древних ремесла Шама: уличные писцы и мастера-стеклодувы.
веку теперь необязательно придвигать дом к берегам реки, он может сам привести реку к дому. Советские и сирийские специалисты работают над очередным крупным проектом: генеральной схемой использования водных и земельных ресурсов САР.
А когда древняя сирийская земля покроется сетью ирригационных сооружений и в сотни километров оросительных каналов побежит вода из рек, речек, озер и водохранилищ, случится чудо: над утолившей жажду пустыней зашумят тополиные листья...
САББАРА
Сирийский фруктовый базар летом — одно из самых пестрых и радующих глаз зрелищ. Еще в апреле с последними весенними дождями он вспыхивает ошеломляющим калейдоскопом красок и не гаснет до глубокой осени. И на протяжении всего этого сезона ввергают покупателя в растерянность богатством выбора рыночные прилавки, куда со всей страны стекаются дары земли сирийской, выращенные заботливыми крестьянскими руками.
Но самый экзотический сирийский фрукт — саббару — на прилавках искать бесполезно. Как часто бывает, самое удивительное для иностранцев — для местных жителей самое обыденное и заурядное. Потому монополия на торговлю саббарой полностью отдана мальчишкам. Ну какой, в самом деле уважающий цебя взрослый возьмется торговать — смешно сказать! — кактусовой шишкой?
Саббара зреет долго, медленно набухает на мясистом, похожем на колючую теннисную ракетку листе кактуса. Сперва это только завязь, ярко-зеленый бугорок, потом — худосочный отросток с мягкими пучками колючек. С приходом лета саббары вытягиваются, стоят на листьях твердо и прямо, отчего кактусовые рощи, которых больше всего в прибрежных районах, напоминают фантастический новогодний лес, украшенный зелеными свечками. По мере того как лето набирает силу и все больше влаги приносит ветер с нагретого моря на берег, саббара округляется, расправляет твердеющие иголки, розовеет. К началу июля вид у нее уже вполне аппетитный, но лучше потерпеть неделю-другую, дать кактусу досыта напиться средиземноморского тепла. И тогда плоды его превратятся в то самое лакомство, какое обожают все сирийцы от мала до велика.
А когда наступает наконец ее время, саббара, для которой не нашлось места в базарных рядах, нимало не смущаясь, эдаким фруктовым гаврошем выходит на городские тротуары. У каждого продавца объемистый таз с колотым льдом. На льду охлаждаются спелые, желтовато-розовые саббары. Колючки у зрелого плода острые, ломкие, и брать их лучше в перчатках. Но к восьми годам профессионального «саббарщика» за плечами уже несколько сезонов, и работает он с показной небрежностью голыми руками; лихо выхватывает из кучи облюбованную покупателем саббару, молниеносным движением ножа делает на ней крестообразный надрез — и вот уже шкурка отлетела в коробку для му
сора, а на ладошке остается плод цвета перезрелой хурмы
Можно съесть саббару тут же, можно взять домой на десерт к обеду, но настоящий знаток лакомится не так. Он подсаживается к продавцу на перевернутый ящик, выбирает плод. Пока не спеша, смакуя, ест его, присматривает другой. Потом третий, четвертый. Продавец в этом случае не выбрасывает кожуру, но аккуратно выкладывает ее рядком на тротуаре по числу шкурок клиенту, когда тот насытится, будет предъявлен счет. А насыщение порой наступает не скоро — некоторые любители умудряются съесть за один прием до двух десятков саббар размером со средний лимон, причем глотают их прямо с косточками, которых тут примерно столько же, сколько семян в огурце. Непосвященному трудно представить, как возможно одному человеку проглотить такое количество фруктов. Но недоумение исчезает, стоит самому попробовать кактусовую шишку: вкус спелой саббары напоминает одновременно тропическую папайю, корнишон и антоновское яблоко.
Но не только изысканности вкусовых качеств обязана своей популярностью саббара.
— Мы, сирийцы, сами как саббара,— сказал мне старый сирийский писатель Казем Дагестани.— Грубые непрошеные гости непременно натолкнутся на шипы, найдут нас колючими и жесткими. Для друзей же мы открываем сердца, даем вкусить от нашего гостеприимства, сочного и душистого, как мякоть этого благородного и неприхотливого плода...
Дамаск
В. ФЕДОРОВ
Фото автора
ПОГРУЖЕНИЕ РАЗРЕШАЮ!
И а траверзе мыса Поворотный пришло штормовое предупреждение. Японское мере встречало научно-поисковое судно «Гидро-навт» неласково. Факсимильный аппарат «Ладога» выдал синоптическую карту с пауком-циклоном, затянувшим все море.
— Ожидается волнение до семи баллов,— объявил по судовой трансляции старший помощник капитана Анатолий Игнатьевич Скорик.— Крепить все по-походному.
Если и существуют на свете морские волки, то Скорик — один из них. Сказал он: «крепить по-походному», значит, придется несладко. С особым старанием закрепляли в ангаре подводный аппарат «Тинрс-2», предмет всеобщей гордости...
В проливе Лаперуза шторм стих, море заметно успокоилось. Охотское море встретило нас белыми барашками. Изредка попадались льдины. Сквозь рваные тучи время от времени пробивалось робкое солнце.
Начальник экспедиции Владимир Ильич Мясоедов пригласил нас пятерых в свою каюту. Обсуждали, как лучше выполнить программу. Объем работы колоссальный, у каждого свои заботы. Но есть и одна общая для всех — камчатский краб. Ради него и организована экспедиция. Хозяин подводного царства, которое раскинулось на шельфе к западу от Камчатки, требует к себе постоянного внимания.
Камчатский краб — один из крупнейших представителей десятиногих ракообразных. Некоторые его особи достигают четверти метра по ширине панциря, полутора метров в размахе ног и весят до семи килограммов. Гигант, что и говорить. Расселился он по всем шельфам севера Тихсго океана — от Южного Приморья до Бристольско-го залива. Самое многочисленное стадо крабов обитает в Охотском море вдоль западного побережья Камчатки.
Раньше на пути миграции косяков крабов рыбаки ставили сети, в которых вместе с самцами промыс нового размера (больше 13 сантиметров) запутывались самки и молодь. Они погибали, и взрослое стадо лишалось пополнения. Профессор Виноградов предложил заменить сети ловушками. Стоит дернуть за веревку — и дно ловушки раскроется, весь улов оказывается на палубе. Рыбаки быстро сортируют: крупных самцов на переработку, самок и молодь живыми обратно в море. Введен также запрет на лов в районах массового скопления крабов непромыслового размера. Эти меры возымели действие. Наше национальное достояние — камчатское стадо крабов — начинает восстанавливаться.
Вот уже двадцать лет биологи Тихоокеанского научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии—ТИНРО (отсюда, кстати, название нашего подводного аппарата) — проводят учетную съемку крабов. Определяют, сколько их живет
на дне и сколько можно выловить без ущерба для всего стада. Но время идет, этих знаний уже недостаточно. Нужно знать в деталях, как распределяется краб на морском дне в различные периоды жизненного цикла, как сделать промысел более эффективным. Старыми методами эти задачи не решить.
ПЕРВОЕ ПОГРУЖЕНИЕ
Под утро ветер стих, и капитан Борис Михайлович Басс решился на первое погружение подводного аппарата.
— По местам стоять, подводный аппарат к спуску приготовить! — раздалась долгожданная команда.
Медленно отъезжает в сторону массивная крышка ангара, и мощная гидравлическая платформа выносит «Тин-ро-2» на палубу. В первое подводное плавание отправляется Вячеслав Попов. Ему доверено открытие сезона не случайно. Несмотря на молодость (Славе нет еще тридцати), он уже десятки раз бывал под водой, наплавал сотни часов. Он необыкновенно цепкий наблюдатель. В считанные секунды может
ЭКСПЕДИЦИЯ УХОДИТ в поиск
определить род и даже вид животного, мелькнувшего перед иллюминатором, его размеры, окраску, характерные элементы поведения.
За полчаса до спуска начальник экспедиции давал ему последние наставления.
— Мы сейчас находимся в районе, где ранее вели особенно интенсивный промысел. Что и сказалось отрицательно на поголовье южного стада крабов. Был введен строжайший запрет, лет пятнадцать здесь никто крабов не ловил. Вот ты и должен посмотреть, как они себя теперь чувствуют.
Мы прекрасно понимаем, как трудно сейчас гидронавтам. В такой мутной воде приходится идти почти на ощупь, с минимальной скоростью. Иначе можно врезаться в скалу или крупный валун.
Начальник экспедиции волнуется — обнаружат ли крабов? Наконец он не выдерживает и просит дежурного по связи вызвать «Тинро-2».
— Как дела, ребята, есть ли крабы?
— Есть, но не густо,— доносится из наушников голос Попова.— Видели трех крупных самцов сантиметров по шестнадцать.
— Значит, появились крабы,— комментирует подводный репортаж Мясоедов.— Похоже, южное стадо восстанавливается.
И опять вопрос подводникам:
— Посмотрите, много ли плоских морских ежей?
— Это те, которых зовут «сэнд доллар»? — уточняет Попов.
— Да, эти самые, песчаные доллары.
— Все дно усеяно ими! Местами оно напоминает булыжную мостовую.
— Вот это и называется «отличная кормовая база»,— поясняет нам Мясоедов.— Крабы щелкают морских ежей, как орехи. Разламывают правой клешней и лакомятся внутренностями. Много ежей — много пищи. А коли есть пища, то и охотники до нее должны объявиться.
И, обращаясь ко мне, добавил:
— Теперь нужно посмотреть, как себя чувствуют наши подопечные в местах зимовки, на самом краю шельфа. Готовься к погружению.
Я учел опыт Попова — надел на себя теплые шерстяные свитер и рейтузы, на ноги поверх носков натянул брезентовые чехлы из-под батометров, получились настоящие бахилы. В первом погружении гидронавты изрядно продрогли. Внутри аппарата температура была двенадцать градусов, за бортом — минус один и пять десятых. Вода не замерзла только потому, что она соленая, а вот люди еле-еле выдержали.
Мы забрались внутрь аппарата еще в ангаре. Механик-наладчик втугую прижал крышку люка. С этого момента часы начали отсчитывать время погружения. В аппарате стало светло — это открылась крышка ангара. Цокнули захваты, и спуско-подъемное устройст
во, плавно покачивая, опустило «Тин-ро-2» на воду. Несколько минут холодная и потому плотная вода никак не хотела впускать нас в свое чрево. Аппарат оказался слишком легким и качался на волнах как поплавок.
— Сейчас примем водички и потонем,— мгновенно сориентировался капитан-наставник подводного аппарата Михаил Игоревич Гире, открывая клапаны вентиляции.
— Начинаю проверку на герметичность,— доложил капитан в рубку связи.— Аппарат герметичен. Разрешите погружение?
— Погружение разрешаю! — пришла команда сверху.
Завизжали двигатели вертикальных винтов, и белые хлопья взвеси поползли мимо иллюминатора вверх. Значит, мы пошли вниз.
— Смотри внимательней, скоро будет грунт,— предупреждает меня Гире.
Я напрягаю зрение, но ничего не вижу. За толстым стеклом плотная пелена серо-зеленой взвеси. Как ни хотелось нам совершить мягкую посадку на грунт, всё равно аппарат ударяется об илистое дно и поднимает клубы мути. На наше счастье, у дна действует довольно сильное течение. Поток подхватывает муть и уносит ее. Вода просветлела, и мы увидели, что приземлились среди зарослей актиний, похожих на миниатюрные баобабы. В тени этих гигантов нашла себе пристанище мелкая живность: раки-отшельники, офиу-ры, многощетинковые черви.
Не успели мы пройти полсотни метров, как прямо перед аппаратом возник крупный краб. Одетый в новенький сверкающий панцирь, словно рыцарь в доспехах, краб бросился с поднятыми клешнями на «Тинро-2». Разница в весе, казалось, не смущала его. Краб демонстрировал оборонительную реакцию — прогонял пришельца со своей территории.
Я успел заметить, что панцирь чистый — красно-коричневый с сиреневым отливом, без мшанок и баляну-сов — усоногих раков. Значит, краб успел поменять его. Перед погружением начальник рейса предупреждал меня, что на юге камчатского шельфа отмечались случаи зимней линьки крабов. Но насколько это типично?
За два часа плавания я насчитал семнадцать крупны^ крабов. Одетые в новенькие блестящие панцири, они мирно паслись среди актиний. Я глянул на забортный термометр — плюс один градус. Курорт, да и только! Крабы зимовали в сравнительно теплой водной массе, пришедшей через Курильские проливы из Тихого океана. На глубине около двухсот метров температура воды всегда выше нуля, и крабы каждый год осенью приходят сюда на зимовку.
Самок среди них не было. Зато самцы — красавцы как на подбор. Не меньше семнадцати сантиметров каждый. То тут, то там валялись остатки старых панцирей. Для нас это важный научный результат: не единицы, а практически
все крабье поголовье у юга Камчатки линяет зимой.
— Почему они не уходят? — спросил я Мясоедова.
— Здесь много корма,— ответил он.— А на север они пойдут все до единого. Только немного позже, когда наступит весна и вода у берегов прогреется до трех градусов.
ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ
Мы продвигались на север, а за нами шла весна. Ее дыхание ощутили не только люди, но и все живое, что плавало в воде, летало над ней и ползало по дну вблизи неуютного камчатского берега. Влекомые могучим инстинктом продолжения рода, крабы неудержимой лавиной двинулись на прогретые мелководья.
Первым увидел это великое переселение Валера Фейзуллаев. «Тинро-2» опустился на дно в самом центре шельфа, на глубину пятьдесят метров. Зрелище поразило его: нескончаемыми рядами шли к берегу крабы. Крупные самцы ковыляли словно на ходулях. Маленькие самки, отягощенные созревшей икрой, которую они бережно хранили под брюшком целый год, старались не отстать от них. Самцы как будто понимали, что самкам тяжело. Один из них подхватил самку клешнями и быстро понес к берегу.
На подходе к мелководью самки должны будут выпустить из икры личинок. Подхваченные течением личинки около двух месяцев будут плавать в воде, пока не осядут на дно в крайнем северо-восточном углу Охотского моря — заливе Шелихова. Правда, большинство из них погибнет еще в воде, но те, кто выживет (три из тысячи), через семь лет вернутся из залива в родительские места. Плодовитость самок камчатского краба феноменальна. Каждая из них, достигнув восьмилетнего возраста, ежегодно выпускает от двадцати до трехсот тысяч личинок. Природа хорошо позаботилась о продолжении крабьего рода.
Живности на дне было мало. Редкие кустики мшанок да гроздья оранжевых колониальных асцидий.
— Прибавь оборотов, капитан,— попросил я.— Здесь ничего нет.
Но почти тут же закричал, обернувшись к Гирсу:
— Стоп! Самый малый! Крабов — туча!
Передо мной топорщился ковер из панцирей и ног. Настоящее дно из валунов и гальки я не видел. Дно было — крабы.
— Миша, лезь сюда, помогай считать,— позвал я капитана.
Он поставил управление на автомат курса и протиснулся в отсек наблюдателя. Мы принялись считать крабов, он в правый иллюминатор смотрел, я в левый. Каждый из нас просматривал полосу шириной два метра. Я едва успевал диктовать в микрофон свои на
24
блюдения. Шевельнулась мысль: «Хватит ли в магнитофоне пленки?»
— Девяносто справа за пять минут,— выкрикнул Гире.
«Сорок крупных самцов, сорок одна самка, двенадцать непромысловых самцов»,— продиктовал я свои наблюдения.
Приглядевшись внимательнее, я заметил в кажущемся хаосе определенную закономерность: все крабы располагались попарно. Рядом с маленькими (это были самки) сидели крупные самцы. Посмотрев насколько можно вдаль, я заметил, что не потревоженные нашим вторжением крабы сидели неподвижно, затаившись. Только когда на них падал сноп света нашего прожектора, они начинали беспокоиться и убегать.
«Почему они так сидят? — спрашивал я сам себя.— Должна же быть какая-то причина?»
Вдруг мелькнула догадка: «Самцы охраняют самок перед линькой. Точно. Я же читал об этом».
Одетый в крепкий панцирь камчатский краб не по зубам ни одному хищнику. Но когда крабы меняют панцирь, а это происходит в среднем раз в год (у молодых чаще, у старых реже), они совершенно беззащитны. Обновивший свою кожу краб являет жалкое зрелище. Весь сжатый, как мехи гармошки, он сидит где-нибудь под камнем или в расщелине и ждет, пока кожа напитается известью. Тогда кожа, которая одновременно является скелетом, станет непробиваемой. Период вынужденной дистрофии длится у краба примерно неделю. Если он в это время попался на глаза бычку или треске, гибель неизбежна. Природа, однако, и здесь позаботилась о крабах. Самцы и самки линяют раздельно. В местах линьки самцов достаточно естественных убежищ. Самок же самцы защищают от врагов, сидя рядом с ними, несут, так сказать, персональную ответственность за каждую.
Внезапно аппарат ткнулся носом в какую-то яму. Гире тут же дал задний ход. Аппарат всплыл метра на три над дном, и я увидел, что это не яма, а длинная борозда, которая выделялась белым тоном на темно-сером песке. В борозде просматривались темные пятна. 1
— Миша, спустись пониже, не могу разобрать, что там в бороздах.
— Одну минуту, передам наши параметры наверх. Нас вызывает «Гидронавт».
— Как не вовремя, можем потерять эту борозду.
— Переключаю управление на тебя,— решил Гире.— Рули сам, только потихоньку.
Манипулируя ручками и кнопками, я осторожно подвел аппарат к борозде. На дне ее, тесно прижавшись друг к другу, сидели крабы. Они чередовались: большой — маленький... самец — самка. Наше появление встревожило их. Одна самка, испугавшись, выползла из борозды на ровное песчаное дно
и... немедленно стала жертвой косматого бычка.
Все ясно. В этом скоплении крабов был самый разгар брачного периода, самки уже вылиняли. Крабы отыскали единственное укрытие среди песчаной равнины — борозду полуметровой глубины и спрятались туда от бычков. Те, однако, были поблизости.
— Миша, давай уйдем отсюда,— предложил я.— Из-за нас бычки всех самок слопают.
— Согласен, пожертвуем наукой.
Мы прошлм еще минут десять. Глубина понемногу увеличивалась. Чистый песок покрылся сверху пленкой ила. Встретив крупного краба, одного на ровном грунте, мы поначалу удивились. Потом они стали попадаться нам через каждые пять-семь метров. Самок рядом с ними не было. Некоторые крабы копали песок правой клешней. «Добывают моллюсков,— подумал я.— Пожалуй, мы нашли то, о чем просил Мясоедов,— кормовое скопление крупных крабов. Раз они занимаются добыванием пищи, то полезут и в ловушки».
— Стоп, капитан! Приехали. Пусть нас запеленгуют.
Мы легли на грунт. Гире вызвал «Гидронавт» на связь.
— Нашли плотное скопление крупных крабов,— передал он.— Лежим на грунте. Глубина двадцать пять метров. Пеленгуйте нас. Включаю излучатель шума.
— Дистанция тысяча сто, оставайтесь на месте. Идем к вам...
Вскоре послышалось характерное хлюпанье над головой — шум судовых винтов. В наушниках зазвучал голос дежурного по связи Сидоренко. Теперь уже совсем отчетливо:
— Мы над вами. Засекаем точку локатором. Дайте плотность крабов.
— Пятьдесят штук за пять минут на скорости сорок оборотов! — выкрикиваю я заготовленную фразу.
— Отлично! Будем связываться с краболовами. Всплывайте...
— Они остались довольны уловом? — спросил я Мясоедова.
— Нет, не очень,— покачал он головой.
— Почему? Мы же вывели их на место, точнее не бывает! — закипятился я.
— Место местом, но в одних ловушках полно крабов, в других совсем пусто, в итоге — средненько. Ни рыбаков, ни нас это не устраивает. Но в чем дело, никто понять не может. Сделаем так— посмотрим, как ведут себя крабы возле ловушек. Пойдет Фейзул-лаев,— подытожил Мясоедов.
Вскоре «Гидронавт» подошел к порядку ловушек. К одному толстому канату, который рыбаки называют хребтиной, на коротких поводках привязано несколько десятков больших корзин — вот и все устройство порядка. Концы его маркируют вехами — длинными бамбуковыми шестами с флажками. Поплавки из пенопласта
удерживают их вертикально, а тяжелые грузы на буйрепах не дают течению унести в море.
«Тинро-2» погрузился около самого флажка. Освещая буйреп прожектором, чтобы не потерять из виду, Гире и Фейзуллаев опустились на дно. Вся научная группа собралась возле рубки звукоподводной связи. Ждать пришлось недолго. Снизу передали, что ловушки валяются как попало.
— Пусть расскажет подробнее,— попросил Мясоедов дежурного по связи.
«Наблюдаю три ловушки,— появилась запись в журнале регистрации переговоров с «Тинро-2».— Лежат в одной куче. Две перевернуты, входные отверстия внизу, крабы не могут в них залезть».
— Теперь понятно, почему ловушки пустые приходят,— заключил начальник экспедиции.
Из наушников снова послышался голос наблюдателя:
— Крупный краб застрял во входном отверстии, мешает остальным... Они лезут наперегонки... Крупные отталкивают маленьких...
— Это хорошо, что отталкивают,— улыбнулся Мясоедов.— Умей они читать, я бы на каждой ловушке табличку прикрепил: «Крабам до тринадцати вход воспрещен». Стала спина широкая, тринадцать сантиметров,— тогда полезай. Теперь и еще одна загадка прояснилась: почему в ловушках сравнительно мало молодых самцов.
— Все же непонятно, как наши наблюдения помогут рыбакам,— засомневался я.— Не могут же они каждую ловушку ставить отдельно?
— Нет, это уже их заботы,— ответил Мясоедов.— Я сейчас свяжусь с ними и расскажу, что мы увидели, а они будут думать.
Они придумали быстро, на следующий день. Просто увеличили скорость судов на постановке ловушек, и те стали вытягиваться как по струнке вдоль хребтины.
— Пора и мне под воду сходить,— заявил Мясоедов.— Поговорка «Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать» прямо про нас. Завтра погляжу на крабов своими глазами.
— Мне кажется, завтра никто погружаться не будет,— поправил его подошедший капитан.— Вот прочтите, Владимир Ильич, срочная из главка... «Возможности окажите помощь судам освоении ярусного лова районе Курильских островов...»
— Ну что будем делать? — спросил Басс.
— Надо идти,— подумав, ответил Мясоедов.— С крабами мы более или менее разобрались, а на Курилах «Тинро-2» будет незаменим...
«Гидронавт» сделал крутую циркуляцию через левый борт и взял курс на Курильские острова.
Охотское море —
Москва
25

В. КОРЯКИН, кандидат географических наук Фото автора
Пугие струи мокрого снега били по остеклению пилотской кабины, ограничивая и без того скверный обзор. Под нами белыми гребешками вскипал пролив Форланнсунн, а прямо по курсу клубились космы зарядов...
Я до боли в глазах всматривался в даль, стараясь разглядеть признаки берега в туманном снежном хаосе. Берег уже рядом, его отдельные участки на секунды возникали в поле зрения, и нужно было на лету их опознать, мысленно сличая с контуром карты, которую я держал в памяти. Вот промелькнули ледники Гейки—это уже близко от места высадки. Теперь дотянем! Наконец и посадочные ориентиры — песчаная коса и домик за ней...
Так мы встретились с Землей Принца Карла.
Недолгое приземление, и вертолет словно сдуло порывом ветра: он с урчанием исчез в снежном заряде. Нас осталось трое на необитаемом полярном острове. Сегодня 24 августа, а горы уже завалены снегом... Начинаем перетаскивать имущество к домику, который видели во время приземления.
Домик построен из серого, от времени просоленного морем плавника. Конопатки у строителей явно не хватило, и ветер пронизывает эту обитель полярных бродяг насквозь. По первому впечатлению — темноват, тесноват, но есть печка, а это уже комфорт! Да и поблизости все, что нужно: ручей с водой, столб для антенны и удобные долины поперек острова. Перед сном проверяем рацию — голос наших соседей из другого отряда за проливом слышен хорошо. Определенно, здесь жить можно.
Что же привело нас на этот остров? Уже какой год экспедиции Института географии АН СССР изучают ледники Шпицбергена, чтобы лучше понять процессы оледенения в Советской Арктике. Но теория теорией, а наша работа нужна и практике: горнякам, которые прокладывают шаугы под ледниками, жителям советских поселков на Шпицбергене, которые получают воду с ледников, морякам, наконец, так как с колебанием ледников ‘Связано изменение побережья, стареют карты и т. п. Так вот. Когда мы дешифровали космические снимки, выяснилось: ситуация на ледниках Земли Принца Карла складывается необычно. Ледники отступили там значительно больше, чем где бы то ни было на архипелаге Это предстояло проверить — провести, как говорят специалисты, полевой контроль камераль
26
ного дешифрирования космических снимков. Выполнив барометрическое нивелирование, то есть измерив высоту ледниковой поверхности, мы должны были подсчитать и объем стаявшей части ледников. Сделать это можно было только в маршруте.
На следующее утро в разрывах тумана стали проглядывать горы на другом берегу пролива. И скоро ледники там можно было читать словно на карте. А когда в небе появились голубые просветы, решение было принято: один из моих помощников, художник Арсен Фа-раджев, остается хозяйничать и рисовать, а второй — студент-географ МГУ Саша Сазонов отправляется со мной в маршрут.
Идем по свежему снежку. Одежда и снаряжение нас не стесняют. Саша — альпинист-разрядник и одет по-спортивному: в синюю курточку-анорак и вязаную шапочку. Мое обычное маршрутное одеяние — плотный синий комбинезон, перепоясанный широким кожаным поясом, на который пристегнут бинокль, а через плечо — сумка с едой и примусом, под клапан которой засунут свернутый в жгут анорак. Еще со мной теплые перчатки и летный меховой шлем на случай непогоды и, само собой, компас и анероид. На ногах у нас высокие рыбацкие сапоги-ботфорты.
Из-под снега лезет бурая осенняя растительность. Каменистые склоны пестры, как летнее оперение куропатки. А море хмурится и шумит, словно готовится к зимнему ледоставу...
Когда мы вышли к цели нашего маршрута — леднику Бьюкенен, который протянулся вдоль берега на десяток километров, то не увидели его верховьев: гребни горного массива были закрыты облаками. Ледопады Брот и Исвеген бесшумно низвергались как бы из низких туч на ледниковую плиту у побережья, дробясь развалами трещин. С удовлетворением отмечаю, что мы правильно оценили изменения этого ледника по космическим снимкам. Огромная ледяная плита, пятясь фронтом от моря, настолько близко подошла к горному хребту, что выглядела теперь лишь узкой полоской льда у его подножия.
Начали обследовать прифронтальную часть ледника. Пользуясь отливом, проникаем по узким полоскам перемытой морем морены у ледяных стен в глубь небольшой бухточки, образовавшейся посреди фронта ледника. С трех сторон ее — отвесные обрывы льда, ледяные обломки посреди стылой неподвижной воды, все мыслимые формы льда, доступные воображению. И еще тишина, которая лишь изредка нарушается дальним посвистом ветра...
Нам важно убедиться, что ледник отступает по климатическим причинам, что море не взламывает его глыбами айсбергов. Определенно это так — у фронта малые глубины: посреди ледяных глыб высится над водой черный моренный конус, где на мели обсыхают айсблоки — небольшие айсберги со следами прежних морских уровней.
Убедившись, что именно так оценили мы ситуацию по космоснимкам, осторожно, с оглядкой возвращаемся, выбираем подходящее место для подъема и начинаем барометрическое нивелирование вверх по леднику.
Идем, связавшись страховочной веревкой. Я снимаю отсчет по анероиду и, прокричав цифру, ожидаю, пока Саша запишет результат в полевой дневник. Одновременно следим и за видимостью, и за заснеженной поверхностью ледника, то и Дело проверяя ее ледорубом. Вроде бы /видимость улучшается — уже обозначились острые грани пика Джесси, )сотя за ближайшими отрогами по-прежнему клубится плотная облачность.
Наконец упираемся в скальные отроги — первый продольник из семнадцати точек завершен. Узловая четырнадцатая — от нее мы' пойдем поперек ледника. От нее видно, как фронт ледника, отступив, сузил его полосу настолько, что простора у нас не будет, и как мы выдержим направление створа — неизвестно. Выбираем на дальнем гребне приметный бугорок, берем направление по компасу, не сговариваясь вздохнули — и тронулись...
Дальние ориентиры то и дело растворяются в облачном месиве. Наш бугорок пока виден, но если его накроет — вся работа сначала... Мы уже в районе притоков-ледопадов, правда, нам не до неописанных красот: на пути из-под снега то и дело проглядывают темные провалы. Часто слышится гул бегущей’ воды или слабое стеклянное эхо от упавших сосулек. Уже не думаешь о встречном ветре, забываешь о голоде. Погода ненадолго меняется к лучшему, и мы с облегчением «привязываемся» (берем контрольный отсчет) на дальнем конце ледника к уровню моря.
...Приятно думать о возвращении во время короткого привала. Среди нагромождения морен на морском берегу шипит примус. А погода начала портиться. С севера быстро поползли мрачные серые облака. Они садились все ниже, пошел снег.
Возвращались по собственным следам. Через два часа добрались до узловой точки. Я на минуту отвлекся, чтобы взять контрольный отсчет, и только голос Саши: «Возьмите азимут!» — заставил меня оглянуться. Массив Крокодилен, основной ориентир по нашему маршруту, растворялся на глазах в серой мгле. В последний момент я успел поймать дальний контур скал визиром компаса. Ветер порывами буквально выталкивал нас с ледника. Снег шуршал по капюшону анорака. Что же, половину намеченного нам удалось сделать, и это совсем неплохо: маршрут трудный, погода — неважная.
На следующий день мы были вынуждены отсиживаться за бревенчатыми стенами домика. Погода испортилась окончательно. Арсен за время нашего отсутствия утеплил помещение. Вышли на свйзь. Голоса друзей, даже в эфире, дело не. последнее...
Мы отоспались после вчерашнего сорокапятикилометрового маршрута, основательно отъелись и выпили несметное количество чая и компота, привели в порядок записи.
Теперь, пользуясь передышкой, самое время вспомнить прошлое:..
В 1912 году на Земле Принца Карла побывали В. А. Русанов (он-то и выставил первые русские заявки на уголь Шпицбергена) и Р. Л. Самойлович (он первым организовал добычу русского угля на архипелаге в 1913 году, а в советское время стал первым директором Арктического института). Русаковского отчета об изучении острова нет. Самойлович описывает маршруты по острову весьма бегло (неудивительно, поскольку признаков угля здесь не обнаружили). И все же в его описаниях упоминается на восточном берегу бухта, где с борта «Геркулеса», на котором они прибыли, высаживались на остров отряды обоих исследователей. Единственная приметная бухта в этих местах— наша. Говорится и о долинах, ведущих к западному берегу острова. Вход в одну из них виден из домика, и во мне зреет уверенность, что маршруты наших славных предшественников начинались именно здесь.
В домике уютно, хоть и тесно. Под крышей, поближе к печке, висят сапоги, промокшая одежда, портянки. Саша занимается ремонтом примуса, Арсен сортирует этюды. Потом, упаковавшись в штормкостюм так, что из-под капюшона выглядывают только глаза и борода, уходит с этюдником на пленэр.
Но долго сидеть в четырех стенах нам не приходится. Арктика не ждет, Арктика торопит. И так целый день отдыха в конце полевого сезона непозволительная роскошь...
Теперь наш путь лежит на юг — к леднйкам Гейки. Морозец прихватил оттаявшую было поверхность снежника, образовав наст и ледок-закраины по берегам ручьев. Снежок-крупа отчетливо обозначил волновую рябь на песке после отлива. Солнце бьет в глаза холодным, словно отраженным от жести светом.
Через два часа в обход нишей бухты выходим к ближнему из трех — леднику Джеймса Гейки. Ледники здесь другие, чем, например, Бьюкенен, и работать на них будет, наверное, проще; короткие барометрические хода для контроля можно привязывать к морю. Природа помогла нам — ледники здесь отступили, их концы располагаются на суше, хотя в начале нашего века все они достигали моря, как тот же Бьюкенен сегодня.
Начали работать. Отмечаю 25-метровый отрезок на местности по длине страховочной веревки, а Саша через каждые двести метров обозначает место наблюдений криком: «Точка!» Затем следуют все те же отсчеты по анероиду, записи в полевом дневнике. Кажется, зря я понадеялся на более легкие условия работы. Эти казавшиеся пологими ледники были круче, чем поперечник на
27
Бьюкенене. Свежий снег мешал видеть, что под ногами. Каждый шаг делаешь осторожно, словно в никуда, то и дело проверяя поверхность ледорубом. Саша страхует спокойно и уверенно. По снежной пелене, оставляя за собой глубокую борозду, мы ползем к резким угловатым горным гребням в верховьях ледника. Шаг за шагом, ожидая натяжения веревки, когда надо остановиться и сделать на снегу отметку — и так до следующей. Постепенно растут колонки цифр в наших полевых дневниках, складывается профиль барометрического нивелирования. На самом верху можно остановиться и оглянуться — это ли не награда?
С высоты видно все, что происходит в проливе Форланнсунн. Играет солнечный свет. Длинная череда облаков плывет на фоне дальнего гористого берега. Пролив — словно большая дорога, по которой несутся снежные заряды...
На леднике зябко тянет ветерком. Здесь уже зима. Скоро она спустится вниз, до берега ей осталось метров две-
1
сти, не больше. Окончательно убеждаешься в этом, выйдя к морю. Зима осталась где-то над головой, а здесь почти тепло. Теперь нам нужно сверять положение края ледников на местности с результатами дешифрирования на космоснимках.
Отработав два ледника — Джеймса Гейки и Арчибальда, отыскиваем в прибрежных скалах укрытие от ветра, чтобы разжечь примус. Работа на последнем леднике заняла часа два, но из-за непогоды и усталости она показалась тяжкой. У самого края ледника нас накрыло плотным снежным зарядом. Переждали, «привязали» край и погнали профиль вверх по леднику Средний Гейки, забираясь в глубь чего-то слепящего, клубящегося и непонятного, где ветер шарахался из стороны в сторону, бросая в лицо колючий снег...
Около полуночи вышли на перевал Мак-Ричи. От озерка, обозначенного на карте, остались только толстенные полосатые льдины, вкось и вкривь торчащие среди каменных развалов. В последних отблесках солнца западный бе
рег Земли Принца Карла предстал перед нами суровым зубчатым контуром горных вершин, плоскостью бурой тундры в излучинах рек и плавными очертаниями галечниковой стрелки у лагуны Керр. До самого горизонта раскинулась серая размытая дымкой гладь Гренландского моря, молчаливая и сумрачная — многие века назад ее бороздили ладьи архангельских поморов, а позже корабли экспедиции В. Я- Чичагова, которые под русским флагом первыми направлялись к полюсу...
За считанные минуты мы спустились по каменистым склонам до снеговой границы, удивляясь на ходу, как гора Иогансен, освобождаясь от облаков, все выше и выше поднималась в небо. Еще через час мы достигли водораздела долин Гаук и Скоттия, где нас поразила тишина заснеженного горного пейзажа. Такой же тишиной встретила бухта Сельвоген, на берегу которой стоял наш дом для полярных бродяг...
Архипелаг Шпицберген, Земля Принца Карла,
ЭДУАРД ХРУЦКИЙ
Рисунок Н. КРИВОВА
ОПЕРАЦИЯ ПРИКРЫТИЯ
Повесть
Вернувшись на заставу, Тамбовцев снова забрался в «виллис», но заснуть больше не смог. Когда рассвело, к машине подошел Кочин. Тамбовцев вылез, кивнул начальнику заставы.
— Доброе утро. На, держи,— он протянул Кочину документ
— Может, возьмешь солдат, Борис?
— Нет. Розыск — дело индивидуальное.
Окончание. Начало см. в № 11.
— Думаешь найти бандитов?
Тамбовцев махнул рукой водителю: — Поехали!
Кочин смотрел вслед машине. Смотрел долго, пока она не скрылась за деревьями.
Лес был действительно гиблым. Мрачный, глухой. Солнце почти не пробивалось сквозь густые кроны деревьев, свет задерживался где-то наверху, а внизу были постоянные сумерки.
Тамбовцев, ступая мягко и пружинисто, передвигался почти бесшумно, внимательно разглядывая землю, деревья, кустарник.
Вот желто блеснул автоматный патрон, а рядом — след от сапога. Глубокий след, видимо, тащил человек что-то тяжелое. Еще один след и еще. Вон бинт в крови, свежий совсем. На траве капли крови. Дальше, дальше по следу. Дерн вырублен. Под ним земля свежая. Это могила. После стычки с пограничниками, о которой говорил Кочин при пер
29
вой встрече, бандиты унесли своих убитых. Значит, здесь их последнее пристанище.
Тамбовцев искал следы.
Вот уже и солнце начало склоняться к верхушкам деревьев, а он все кружил в чаще, по маршруту, понятному только ему одному.
Комната Анны Кучеры была просторной и чистой. Стол покрыт домотканой скатертью, на окнах стояли в глиняных горшках букеты полевых цветов.
Младший лейтенант Сергеев, в тесноватом пиджаке, в широких брюках, разглядывал полку с книгами. На ней стояли учебники, книги на польском, белорусском, старые издания Толстого и Некрасова.
Вошла Анна, держа в руках миску с дымящейся картошкой.
— С книгами у нас трудно,— сказала она.— Я уже в роно написала, нужно больше книг на русском языке, особенно советских писателей. А там мне отвечают — ждите. А сколько ждать можно? Скоро учебный год начнем...
— Война...— односложно ответил Сергеев.
Ему очень хотелось помочь этой красивой женщине.
— У меня тут тоже кое-что есть.— Сергеев полез в саквояж, с которым, видимо, раньше ходил по деревням умелый коммивояжер или сельский фельдшер, и вытащил две банки консервов.
— Роскошь-то какая,— сказала Анна, разглядывая пестрые наклейки.
— Второй	фронт,— ухмыльнулся
Сергеев.— Помощь союзников.
Они сидели за столом. Картошка и консервированная колбаса лежали в тарелках с синеватыми цветами. И все это — тарелки, вилки и ножи — смущало Сергеева, успевшего отвыкнуть от подобной сервировки.
В дверь постучали.
— Войдите,— сказала Анна.
Вошел плотный усатый человек лет пятидесяти. Одет он был в полосатый пиджак, под которым виднелась нижняя сорочка и латаные немецкие брюки, заправленные в желтые краги.
— Я до вас, панна Анна.
— Это вот наш староста,— пояснила хозяйка.— Ковальский.
— Я, дорогой пан товарищ, пока власть в деревне представляю,— сказал Ковальский, внимательно и цепко разглядывая Сергеева.— Так что документы пожалуйте.
Ковальский расстегнул пиджак, и Сергеев увидел широкий ремень и кобу-РУ-
— Я из районного отдела народного образования. Инспектор Ляцкевич Антон Станиславович. Приехал проверить школу перед началом года,— Сергеев протянул документы.
— Хорошее дело, доброе, пан товарищ.— Ковальский взял паспорт, командировку.— Значит, в пограничной стражнице отметились?
— Конечно.
— Добре,— Ковальский вернул документы, покосился на стол.
— А вы садитесь с нами, пан Ковальский,— предложила учительница.
— Це добро, дзенькую бардзо,— Ковальский сел, взял нож и отрезал здоровенный кус колбасы.
Ярош шел по улицам польского пограничного городка. Маленький был городок, зеленый, двухэтажный. Его можно скорее назвать местечком. День сегодня был базарный, поэтому скрипели по улицам колеса телег. Везли крестьяне на рынок немудреную снедь.
Военных в городе много было. Русских и поляков. Ярош вышел на площадь. Над зданием повятского старо-стата висел красно-белый польский флаг.
У костела толпились, ожидая службу, одетые в праздничные темные костюмы люди.
Ярош прошел мимо длинной коновязи, рядом с которой вместе с лошадьми приткнулись два «студебеккера», и свернул на узкую улочку. На одном из домов висела жестяная вывеска — огромная кружка пива с белой, кокетливо сбитой чуть вбок шапкой пены. И надписью: «Ресторан Краковское пиво». Ярош толкнул дверь и вошел в чистенький, отделанный светлыми досками зал.
На стенах плотно, одна к другой, висели акварели с видами Кракова. За стойкой царил огромный усатый мужчина. Увидев Яроша, он приветливо закивал ему.
— Как торговля, пан Анджей? — Ярош подошел к стойке и облокотился на нее.
— Сегодня все должно быть хорошо — базарный день. Как всегда?
— Да,— Ярош кивнул.
Хозяин налил рюмку бимбера, наполнил пивом две высокие кружки. Беря деньги, он наклонился, словно случайно, и прошептал:
— Пришли двое из лесу, просят показать тебя.
— Где они?
— Ждут сигнала.
— Ну что ж, знакомь.
Ярош выпил водку, взял пиво и пошел к свободному столику.
Хозяин, подождав, пока он сядет, достал из-под стойки пластинку, положил ее на патефонный круг, опустил мембрану. Зал наполнили звуки грустного танго.
Двое подошли к стойке.
— Ну? — тихо спросил один.
Хозяин глазами указал на Яроша.
Тот пил пиво и слушал довоенное танго.
Младший лейтенант Сергеев проснулся, так и не поняв, что его разбудило. В классе, где он спал, было темно, только квадрат окна синел в темноте.
Сергеев прислушался. Тихо. Ветер раскачивал ветви деревьев, и они шуршали за окном.
Но не это разбудило Сергеева. Он сел и начал зашнуровывать ботинки.
И тут услышал шепот, похожий на шорох. Говорили за стеной.
Сергеев достал пистолет, спустил предохранитель и подошел к двери класса, что вела в комнату Анны, нажал. Дверь была заперта. Тогда он осторожно, стараясь не шуметь, открыл окно и вылез на улицу.
Огляделся. Никого.
Сергеев сделал первый шаг к крыльцу-
Из кустов двое в приплюснутых «по-лювках» наблюдали за ним.
Сквозь завешенное окно комнаты Анны пробивалась тонкая полоска света. Сергеев припал лицом к стеклу, стараясь рассмотреть комнату. В узкую щель он увидел широкую спину, обтянутую зеленоватым сукном френча.
Младший лейтенант слишком поздно почувствовал опасность. Не успел он обернуться, как рука с ножом уже опустилась. Он только заметил, как нестерпимо ярко блеснул в темноте клинок.
На крыльцо вышел человек.
— В чем дело, Поль?
— Убрали чекиста.
— Оттащите его подальше. Лучше к дому Ковальского.
Ковальский чистил наган. Масляные пальцы блестели в свете свечи. Свеча была добрая, из костела, толстая, крашенная золотыми полосками. Она горела ярко, чуть потрескивая.
Распахнулась дверь, и свет свечи забился, заплясал на сквозняке.
В комнату вошли двое. Зеленые френчи, «полювки», высокие сапоги с твердыми негнущимися голенищами, автоматы «стен».
Ковальский замер, с ужасом глядя на белых орлов, увенчанных короной, на конфедератках вошедших.
— Ну,— сказал человек с погонами поручика,— здравствуй, пан войт. Что молчишь?
Ковальский попытался что-то сказать, но ужас сделал его тело непослушным. Он что-то замычал, глядя на стволы автоматов, на красивое лицо поручика, подергивающееся нервным тиком.
— Я-я-я,— попробовал выдавить он из горла,— па-ан...
Поручик подошел, выбил из-под него стул и уже упавшего ударил сапогом.
— Ты, прихвостень красный...— Поль усмехнулся, передернул затвор автомата.
— Не надо,— прохрипел Ковальский,— не надо... я не хочу... пан добрый... пан...
Поручик наклонился, прошептал что-то.
— Нет,— ответил Ковальский. Он дополз до стены и теперь сидел, вжавшись в нее спиной.— Не знаю,— выдавил он.
Поручик опять ударил его ногой, и Ковальский начал сползать безвольно и расслабленно.
В комнату вошел Колецки. Он с инте-
30
ресом поглядел на распростертое тело и сказал, доставая сигарету:
— Надеюсь, Поль, вы не убили его.
— Нет, оберштурмбаннфюрер... Простите, пан полковник. Жив, холера.
Ковальский застонал, открыл глаза, увидел Колецки и вскочил. Разом. Словно в нем распрямилась пружина.
— Господин...— начал он.
— Вы простите нас, надеюсь, за маленькое испытание. Мои люди чуть перестарались,— Колецки прикурил, рассматривая Ковальского сквозь дым сигареты.— Проводите нас к схрону Ре-зуна.
— Конечно, господин оберштурмбаннфюрер,— Ковальский вытер рукавом рот, покосился на поручика,— давно ждем вас.
— Пошли,— сказал Колецки.— Нам надо управиться до рассвета.
На крыльце Поль спросил Колецки:
— Он ваш агент?
- Да.
— Почему вы меня не предупредили?
— Хотел проверить. Он еще может пригодиться.
— Может или пригодится?
— Вы умный человек, Поль. Зачем нам свидетель?
— В отряде Резуна есть надежные люди.
— Это издержки нашей профессии, Поль. Хозяевам надо, чтобы на этом участке границы было тихо, как в морге. Нам слишком дорог человек, который встретит резидента. Есть весьма правдоподобная легенда. Практически безупречная. Тем более что люди идут сюда на долгое оседание. Они станут законопослушными гражданами, попытаются вступить в партию, занять соответствующие посты. Их время придет.
— Значит, мы своей кровью мостим им дорогу? — зло спросил поручик.
— Конечно. Наша задача провести резидента и уходить. Все.
— А как же...
— Поль, пусть поляки сами разбираются с русскими, а русские с немцами. Поверьте, вам тяжело слушать, а мне тяжело говорить. Но выполнив приказ, мы уйдем.
— Куда?
— К англичанам. Здесь нас никто не должен видеть. Наше дело проводить человека из Лондона. Он в тысячу раз дороже всех костоломов Резуна и людей Жеготы, думающих только о том, сколько они убили коммунистов. Их диверсии — кровавое, уже бесполезное сегодня, а за тем человеком будущее. Будущее новой войны с Советами.
— А мы с вами что же? Кровавое настоящее?
— Нет, Поль, мы с вами автоматически на службе у будущего. И мы очень нужны тем, кто думает о пятидесятых, шестидесятых годах. А пока пошли мостить дорогу в завтра.
— Приедет взвод маневренной группы отряда, ты дашь человек десять, и конец банде Резуна. Понял? — Тамбов
цев лег на раскладушку.— Ох, и устал же я, Кочин, если бы ты знал. Как на границе?
— Спокойно. Я пойду наряды проверю.— Кочин встал.— А ты спи...
— Товарищ старший лейтенант...— Вошедший дежурный так и не успел договорить.
В палатку вбежала Анна Кучера.
Она была в кофте, юбка сбилась, волосы распущены.
— Скорее... Скорее... Там...
— Что? Что случилось?!
— Сашу убили...
— Сними маскировочные щитки,— приказал Тамбовцев шоферу,— освети место убийства.
Шофер немного повозился, и фары вспыхнули в темноте нестерпимо ярко.
Сергеев лежал, подогнув под себя руки, белая рубашка стала черной от крови. Тамбовцев наклонился, перевернул его.
Кинжал вошел точно под лопатку и остался в теле.
Тамбовцев осторожно вытащил его, осмотрел. На ручке, сделанной из рога, был прикреплен серебряный трезубец.
— Разверни машину чуть вправо,— крикнул Тамбовцев шоферу.
Свет фар побежал по траве, по поломанным кустам, мимо забора.
Рядом с телом на влажной земле четко отпечатался след рифленой подошвы.
Тамбовцев полез в машину, вынул чемодан, достал фотоаппарат.
Синевато-дымно вспыхнул магний.
— Его убили не здесь,— повернулся он к Кочину.— Сюда они перетащили труп. А зачем?
На подножке машины сидела закутанная в шинель Анна.
Тамбовцев поднялся, сел рядом с ней, закурил.
— Как вы обнаружили труп?
— Я... Я спала... Потом шум услышала... Окно открылось... Я встала... Смотрю, Саша мимо дома крадется...
— Что вы еще видели?
— Потом двух людей видела с автоматами.
— Они шли в ту сторону, что и Сергеев?
- Да.
— Кто видел Сергеева у вас?
— Ковальский. Он у нас вроде как староста, до выборов в сельсовет.
— Кочин,— Тамбовцев встал.— Пошли людей за Ковальским. А мы пока к школе подъедем.
У здания школы шофер вновь зажег фары. В их мертвенно-желтом свете кусты, стволы деревьев, трава потеряли свои краски и стали однообразно темными.
Тамбовцев увидел раскрытое окно, подошел к нему, осветил классную комнату. Потом луч фонаря побежал по траве. Остановился на секунду. Опять побежал.
Тамбовцев шел за лучом, фиксируя каждую мелочь.
Луч фонарика добежал до кустов. И тут Тамбовцев снова увидел тот же след гофрированной подошвы.
— Товарищ капитан,— подошел старшина Гусев,— Ковальского нет.
— Как — нет? А кто у него дома?
— Он одинокий. В доме пусто, а вот в конторе...
— Пошли.
Он сразу увидел все. Непогашенную свечу, несобранный наган, опрокинутый стул, окурки на полу.
Вошел Кочин, быстро осмотрел комнату.
— Били они его.
— Да.— Тамбовцев подошел к столу, собрал наган, подкинул его на ладони.— Избили и увели в лес. Но ничего, завтра мы с бандой покончим.
— Уже сегодня,— усмехнулся Кочин.
Они вышли на крыльцо. Над лесом появилась узкая полоса света. Она увеличивалась с каждой минутой, и предметы 'стали вполне различимы.
Офицеры погрузили тело Сергеева в машину, накрыли его шинелью.
Машина двинулась осторожно. Шофер вел ее аккуратно, словно вез раненого.
...Выстрелы, приглушенные расстоянием, они услышали, подъезжая к заставе.
Навстречу машине бежал дежурный.
— Товарищ начальник! У соседа справа прорыв в сторону Польши! Просят подкрепления.
Теперь машину вел сам Тамбовцев. Стрелку спидометра зашкалило у предельной отметки. «Виллис» бросало из стороны в сторону, иногда на колдобине машину подкидывало, и казалось, она вот-вот взлетит. Звуки боя все приближались, и за ревом мотора пограничники точно определяли вид оружия, из которого велась стрельба. Как музыканты определяют голоса инструментов.
Вот тяжело ударил пулемет Горюнова, его поддержали звонкие голоса ППШ. Им ответил басовито и гулко МГ и шипящие очереди автоматов «стен».
Когда Тамбовцев затормозил, бой уже заканчивался, потерял свою цельность, рассыпался на маленькие очаги.
На земле лежали трупы, валялось оружие.
К Тамбовцеву подбежал начальник заставы.
— Прорыв, товарищ капитан. Группа, человек пятнадцать. С того берега их поддержали огнем.
— Ваши потери?
— Один убитый, двое раненых.
— У них?
— Шесть человек, одного взяли.
Тамбовцев шел по берегу. Убитые ле-чжали в самых различных позах, на всех были польские мундиры.
Подошёл Кочин.
— Поляки.
— Да какие это поляки,— Тамбовцев бросил фуражку.— Поляки на фронте воюют с немцами, а это бандиты. Фашисты польские.
...На лице у задержанного была кровавая ссадина, мундир порвался, и из-
31
под него выглядывала несвежая белая рубашка.
Он был немолод, лет сорока, на среднем пальце правой руки намертво засел серебряный перстень с черепом и костями.
— Вы поляк,— сказал Тамбовцев,— а носите эсэсовский перстень.
— Я не поляк, господин капитан.
— А кто же вы?
— Белорус.
— Ваша фамилия и имя?
— Грошевич Олесь Янович.
— Почему в польской форме?
— Что со мной будет?
— Это зависит от вас. Если вы скажете правду, то это будет учтено при решении вашей судьбы.
— Судьбы...
Задержанный помолчал.
— Судьбы...— повторил он,— дайте закурить, капитан.
Тамбовцев протянул ему папиросы и спички. Грошевич закурил, глядя куда-то поверх головы капитана.
— Слушайте, Грошевич, ну зачем тянуть время? Говорите правду. Вы же прекрасно знаете, что наши органы располагают обширным материалом на всех предателей Родины. Что вы выигрываете? Убежать вам не удастся. Мы доставим вас в город и через неделю, пускай через десять дней, будем знать о вас все.
Грошевич толкнул папиросу в пепельницу, сделанную из обрезанной снарядной гильзы.
— Пишите. Фамилия моя Кожух, имя Борис, отчество Степанович. До войны был	инструктором
ОСОАВИАХИМа в Минске. В сорок первом спрятался от мобилизации. Пришли немцы, предложил свои услуги. Работал инструктором по стрелковой подготовке в минской полиции.
— Участие в расстрелах принимали?
— Нет. Это вы легко проверите. Я учил полицаев стрелять. В сорок третьем вызвали в референтуру СД, беседовал со мной оберштурмбаннфюрер. Ко-лецки его фамилия. Предложил пойти в специальную школу. Я согласился.
— Что это за школа и где она находилась? — насторожился Тамбовцев.
— Под Гродно, на двадцатом километре Минского шоссе.
— Чему вас учили?
— Обучали только приемам и навыкам ближнего боя.
— Готовили диверсантов?
— Я бы не сказал. Нас было пятнадцать человек. Готовили особую группу. Наш командир, бывший польский поручик, мы его звали Поль, часто повторял, что нас готовят для одного боя. Больше мне ничего не известно.
— Зачем вам понадобилось пересекать границу?
— Мы взяли какого-то человека, он проводил нас до бункера бандеровцев, и мы их уничтожили.
— Как уничтожили? — изумился Тамбовцев.
— Ножами,— спокойно ответил Кожух.— Всех до одного.
32
— Зачем?
— Не знаю, клянусь вам.
— Когда вы видели последний раз Колецки?
— Час назад. Он был с нами. Его псевдоним — полковник Гром.
Четверо пограничников копали могилу. Прямо в лесу, рядом со схроном банды Резуна. Трупы лежали в стороне, накрытые раскатанным брезентом.
— Двадцать два человека,— сказал Кочин.— Умельцы!
— Немцы эту сволочь хорошо готовили,— ответил Тамбовцев.— Ты не забудь, чтобы санинструктор хлорку засыпал.
— Слушай, Борис, с чего бы это они стали нам помогать?
— Пока не знаю. Но скажу одно, на твоем участке готовится какая-то акция. Смотри, чтобы ребята несли службу как следует...
Верхушки кленов разлапились по стеклам зимнего сада. Уходящее солнце высвечивало их неестественно бронзовым светом. И поэтому Тамбовцеву казалось, что он сидит внутри большого красивого фонаря.
— Любопытный у тебя кабинет, Середин.
Полковник Губин, прилетевший из Москвы, стоял спиной к офицерам, любуясь закатом.
— Пал Петрович, — Середин встал,— что в Москве-то слышно?
— А вот о новостях, Иван Сергеевич,— засмеялся Губин,— я у тебя сам спросить хотел.
— У вас там обзор шире.
— Это точно. Так вот, мы внимательно проанализировали ваше сообщение. Да, действительно на твоем участке дела творятся странные. Фашисты уничтожают друг друга. Значит, есть третья заинтересованная сторона. До нас доходят данные о попытках сепаратных переговоров между деятелями СС и спецслужбами союзников. За нашей спиной начинается не совсем чистая игра. Москва предполагает, Польша и Западная Белоруссия стали объектом пристального внимания Интеллидженс сервис. Нам точно известно, что Колецки, который снова объявился здесь, был в тридцать девятом году завербован английской разведкой. Работал он на временно оккупированной территории, занимался подготовкой разведкадров... Сначала для СД, но, мне думается, позже он готовил кадры для своих лондонских хозяев.
— Товарищ полковник,— Тамбовцев встал, одернул гимнастерку,— но ведь англичане наши союзники.
Губин помолчал, поглядел внимательно на капитана.
— Наши союзники, капитан, простые солдаты, офицеры, сражающиеся с фашизмом. Но, к сожалению, политику своих государств определяют не они. Я думаю, что Лондон не зря поддержива
ет польские националистические формирования. Мы победим немецкий фашизм. Но империалисты будут готовиться к новой войне с нами. То, что новый враг уже объявился, говорит хотя бы случай с уничтожением банды Резуна. Установлено, на той стороне действует так называемая бригада Армии Крайо-вой майора Жеготы. Сейчас придет наш польский товарищ, полковник Порем-ский, он нам расскажет о Жеготе.
Полковник Поремский, высокий, совершенно седой, с лицом, обезображенным кривым зубчатым шрамом, вошел в кабинет Середина ровно в девятнадцать тридцать.
Тамбовцев поглядел на внушительную колодку польских и советских наград и понял, что полковник немало повоевал. По-русски тот говорил чисто, но как-то непривычно расставлял слова.
— Я хочу информировать вас о Жеготе. Жегота — то подпольная кличка. Псевдо. Станислав Юрась настоящее его имя. Офицер кадровый. Принял бой со швабами в сентябре тридцать девятого на границе. Был ротным. Через три дня командовал полком, вернее, тем, что осталось от полка. Дрался честно. Потом ушел в лес. Семью его, в Кракове, расстреляли немцы. Их он ненавидит. Как большинство офицеров старой армии, от политики далек. Конечно, заражен идеей национализма. Но я знаю, что он с трудом переносит двойственное положение. Хочет сражаться с фашистами. Кстати, очень много офицеров и солдат Армии Крайовой приходят на наши призывные пункты. Мой совет, Павел, с Жеготой надо встретиться. В этом поможет наш капитан Модзолев-ский.
Губин взял со стола фотографию Колецки в эсэсовской форме, протянул Тамбовцеву.
— Покажешь Жеготе,— и вздохнул.— Я знаю, капитан, что это очень опасно. Но больше нам послать некого.
На городок спускалась темнота. Она накрывала его сразу, словно одеялом, и была плотной. Не горели фонари на улицах, окна домов наглухо закрыли маскировочные шторы.
— Пора,— сказал Тамбовцеву капитан Модзолевский,— пойдем, друг.
У выхода из здания польской комендатуры на диване сидели два капрала с автоматами.
Увидев офицеров, они вскочили.
— Садитесь,— сказал Модзолевский,— мы пойдем одни.
— Но, пан капитан, ночь...
— Считайте, что мы пошли на свидание.
Тамбовцев вышел на крыльцо, постоял, привыкая к темноте. Сначала он начал различать силуэты домов, потом предметы помельче. Теперь он уже видел площадь, коновязь, клубящиеся в углах домов тени.
— Пошли,— Модзолевский зажег фонарик.
t — Пошли.
Тамбовцев шагнул вслед за ним и засмеялся.
— Ты чего?
— Как чего, впервые за границу попал.
Модзолевский повел лучом фонаря вокруг и сказал:
— Смотри на нашу заграницу.
Они миновали площадь, свернули на узкую улочку, прошли по ней, опять свеонули и уперлись в тупик. В глубине его стоял дом.
Модзолевский осветил вырезанный из жести сапог, висящий над входом.
— «Мастерская «Варшавский шик»,— по складам прочел Тамбовцев.
— В маленьких городах так. Если пиво, то краковское, если шик, то варшавский.
Он постучал в окно. Дом молчал.
Капитан опять постучал, сильнее. Наконец где-то в глубине послышались шаги, сквозь штору блеснул луч огня.
— Кто? — спросили за дверью.
— Капитан Модзолевский.
Дверь приоткрылась медленно, словно нехотя.
Модзолевский направил фонарь. На поооге, закрыв глаза рукой от света, стоял невысокий человек в ночной рубашке.
— Мы зайдем к тебе, Завиша.
— Прошу пана.
Хозяин пошел вперед, приговаривая:
— Осторожнее, Панове... Не убейтесь, Панове... Тесно у бедного сапожника.
Они вошли в мастерскую, и хозяин засветил лампу. Сел у двери, настороженно глядя на офицеров.
— Слушай, Рысь...— начал Модзолевский.
Рука хозяина нырнула под кусок кожи.
— Не будь дураком. Если бы я хотел арестовать тебя, то окружил бы дом и пришел сюда не с русским офицером, а со своими автоматчиками.
— Что вам нужно? — хрипло спросил хозяин.
— Ты пойдешь к Жеготе. Не смотри на меня так. Пойдешь к нему и скажешь, что я и русский капитан хотят с ним поговорить. Мы придем вдвоем. Только вдвоем. Передай ему, что мы доверяем себя его офицерской чести.
Завиша встал, достал из-под кожи «люггер», сунул за пояс.
— Где я найду вас?
— Здесь. Мы посидим у тебя. И помни, мы доверяемся его офицерской чести.
Хозяин вышел.
— Связной Жеготы. Личный. Он ему верит. Завиша был сержантом в его роте.
— Слушай, Казик, а не хлопнут они нас? — Тамбовцев прилег на старый диван.
— Могут... А у тебя есть другое предложение?
Ах, какое было утро! Солнечное, росистое, чуть туманное. Добрая осень
стояла над землей. Красивая, богатая и добрая.
Легко бежала бричка по полевой дороге. На душистом сене лежали Тамбовцев и Модзолевский. Конями правил мрачный Завиша.
Тамбовцев вдруг тихо запел старое довоенное танго.
В тот вечер в танце карнавала, Я руки твоей коснулся вдруг, И внезапно искра пробежала В пальцах наших встретившихся рук...
— Я знаю эту песню,— засмеялся Модзолевский,— в нашем партизанском отряде были советские девчата-радистки, они ее пели.
И капитан подхватил:
Если хочешь, найди, Если можешь, приди...
Завиша удивленно с козел смотрел на них. Поют. Значит, нет у них ничего дурного на уме. Он не знал слов, но поймал мелодию и начал подпевать:
— Трам-пам-пам-пам-пам...
Бричка въехала в лес, и затихла песня. И стали лица напряженнее и старше.
— Тпрруу,— натянул вожжи Завиша.
Дом. Самый обыкновенный. Даже красивый. И дверь в нем распахнула гостеприимно.
Офицеры спрыгнули с повозки, поправили обмундирование, пошли к дому.
Завиша глядел им в спину, поигрывая «люггером». Пограничники поднялись на крыльцо. Прошли прихожую, оклеенную обоями в цветочек.
Дверь в комнату была отворена. И они вошли в нее.
В пустой комнате у стола стоял человек в парадной польской форме. Воротник, шитый серебром, кресты на груди, конфедератка надвинута на бровь.
Увидев вошедших, офицер бросил два пальца к козырьку.
— Майор Жегота.
— Капитан Тамбовцев.
— Капитан Модзолевский.
— Вы, господа, положились на мою офицерскую честь и пришли. Спасибо. Я тоже полагаюсь на вашу честь. Слушаю вас.
— Господин майор,— Тамбовцев подошел к столу,— мы знаем вас как настоящего солдата Польши. Мы не будем говорить о политике. Я принес вам фотографию человека, которого вы знаете как полковника Грома. Кто он, вы узнаете из справки, которую наше командование поручило передать вам. Мы только надеемся, что солдаты Польши и вы, майор, не будете служить под командой оберштурмбаннфюрера СС.
Тамбовцев положил на стол пакет.
— Как найти нас, вы знаете. До свидания, майор Юрась.
Капитан кинул руку к козырьку и повернулся, словно на строевом плацу.
Пограничники вышли беспрепятственно.
Жегота раскрыл конверт, достал фотографию. Долго, оч«нь долго смотрел на нее. Потом начал читать справку.
' Война уходила на запад. А у заставы Кочина по-прежнему было тихо. Томился в ожидании капитан Тамбовцев. Каждый день полковник Губин докладывал Москве:
— Пока тихо.
Шлялся по пивным и базару Ярош.
Ждал капитан Модзолевский.
За окном светило неяркое солнце. Осень в Лондоне, как ни странно, выдалась сухой и безветренной. В кабинете было тепло, несмотря на строжайшую экономию, хозяин изредка растапливал камин. Бернс сидел у стола, огромного, темного, без единой бумажки на нем.
— У вас все готово, Уолтер? — спросил шеф.
- Да.
— Я говорил с человеком, он произвел на меня хорошее впечатление. Умеет думать. А это главное. Легенда?
— Вполне надежная. На ту сторону придет демобилизованный по ранению офицер. Документы подлинные. Он приедет в Минск, поступит работать на стройку техником. У него есть диплом. И будет ждать.
— Вы уверены, что он пройдет границу?
— Да. Люди майора Жеготы нападут на заставу. В момент боя его и переправят.
— А если неудача?
— Не должно быть, все учтено.
— А если все-таки провал? Не забывайте, мы числимся союзниками.
— У него есть запасная легенда. Что он местный житель, ушел с немцами, возвращается к жене.
— А жена-тб есть?
— Конечно, шеф.
— Ну, что же, начинайте. И немедленно Колецки — в Лондон. Для него сейчас найдется масса неотложных дел. Ему придется работать с бывшими коллегами. Эти люди очень пригодятся нам в будущем. Начинайте операцию.
Ночью Колецки разбудил радист.
— Вам радиограмма, пан полковник. Вашим шифром.
Колецки сел на топчане, взглянул на колонку цифр.
— Идите, сержант, спасибо.
Когда радист вышел, Колецки поднял Поля.
— Берите всех наших, кто остался, и едем в квадрат 6Н-86.
— Уже? — спросил Поль.
— Да.
— Слава богу.
— Разыщите мне этого контрабандиста.
— Яроша?
— Да. И как можно скорее.
— Человека привезти сюда?
— Ни в коем случае. Спрячьте его в городе у Карла.
— Есть.
Поль встал и начал одеваться.
Утром Колецки лично явился к Жеготе. Майор брился, пристроив у окна маленькое зеркало.
3 «Вокруг света» № 12
33
— Пан майор, получен приказ. Послезавтра вы должны напасть на заставу у отметки 12-44.
— Чей приказ?
Жегота смотрел на полковника пристально и тяжело.
И Колецки на секунду смутился.
— Это приказ из Лондона.
— Хорошо.— Майор намеренно не называл Колецки по званию.— Хорошо,— повторил он,— я буду готовить людей.
Колецки вышел, а Жегота быстро добрился и вызвал адъютанта.
— Завишу ко мне, хорунжий.
— Слушаюсь, пан майор.
Ярош пил пиво. Ресторан был пустой. Занятые люди не заходили сюда с утра. Народ обычно собирался после обеда.
Распахнулась дверь, вошли трое. Они взяли пива и немудреной закуски, сели за столик в углу.
Ярош продолжал тянуть из своей кружки, глядя перед собой устало и тупо.
Один из вошедших подошел к его столу, наклонился.
— Добрый день, пан Ярош.
— Дела плохие?
— А у кого они нынче хорошие?
— Не откажитесь подсесть к нашему столу, у нас есть для вас интересное де-1 ло.
— Интересное дело! — усмехнулся Ярош.— Какие нынче дела? Штука сукна — уже интересное дело.
Но тем не менее он взял свою кружку и пошел к столу. Сел на свободный стул и очутился между двумя здоровыми парнями, напряженно смотревшими на него.
— Ну что за дело, Панове? — Ярош без приглашения налил из их бутылки.
— Надо переправить человека на ту сторону,— сказал Колецки, твердо глядя в глаза Ярошу.
— Нет,— Ярош выпил рюмку,— товар — да, человека — нет.
— Мы хорошо заплатим.
— А что нынче стоят деньги?
— Ярош,— Колецки достал сигарету,— мы о вас знаем много. Вполне достаточно, чтобы Модзолевский передал вас русским. Но мы не будем этого делать. Мы убьем вас, Ярош.
Один из незнакомцев протянул руку, и в бок Яроша уперлось тонкое жало десантного ножа.
— А если меня возьмут русские?
— Они не возьмут вас. Риск минимален.
— Сколько?
— Десять тысяч злотых.
— Злотые нынче меряются на килограммы.
— Сколько ты хочешь?
Ярош покосился на нож, взял бутылку.
Сразу же второй сжал его локоть.
— Пусти,— Ярош вырвал руку. На-лцл. Выпил. Помолчал.— Еще десять тысяч советских рублей.
— Пять, Ярош, пять,— усмехнулся Колецки.
— Давай.
Хозяин, отойдя в угол стойки, внимательно смотрел за столиком. Одной рукой он расставлял кружки, другой доставал из ящика наган.
Колецки вынул бумажку.
— Подпишите, пан Ярош, так будет спокойнее и вам. Вы же коммерсант, а подлинная коммерция требует порядка.
— Когда вести человека?
— Завтра.
— Давайте деньги.
Ярош считал их долго. Аккуратно складывая каждую бумажку.
Колецки презрительно глядел на него. Он слишком хорошо знал таких людей, готовых за деньги продать свою жизнь.
Наконец Ярош вздохнул и сунул деньги в карман.
— Надо было	поторговаться,—
улыбнулся он.
— Подписывайте.
Ярош взял протянутую ручку, долго читал расписку. Потом подписал.
— Ну вот и все,— Колецки спрятал расписку в карман.
— Где мы увидимся?—спросил Ярош.
— Нам так приятна ваша компания, что мы просто не расстанемся до завтра.
Ярош хотел что-то сказать. Но, посмотрев на мрачных спутников Колецки, встал и пошел к выходу.
Они уже подходили к дверям, когда хозяин крикнул:
— Пан Ярош! Ваше сало и бимбер.
— Я сейчас,— буркнул Ярош и пошел к стойке.
Трое у дверей провожали его настороженными взглядами.
Хозяин достал из-под стойки мешок, протянул Ярошу.
— Передай,— тихо сказал Ярош,— переправляю завтра в ночь.
Он взял мешок, кинул на стойку деньги и пошел к дверям.
Завиша стоял на площади у дома, у дверей которого был прибит герб новой Польши. Серебряный орел без короны на красно-белом фоне.'
Этот герб словно давил на него. Притягивал и пугал одновременно.
Завиша стоял на площади у коновязи, смолил огромную самокрутку и все не решался сделать первого шага.
А его сделать было нужно. Просто необходимо. И.он шагнул, как в воду, и пошел через площадь.
У двери сидел капрал, положив ППШ на колени.
— Тебе чего, Завиша?
— Мне к пану капитану.
— Иди, он на втором этаже.
Завиша толкнул дверь, и она закрылась за его спиной, отгородив от площади, от людей у базара, от его прошлого.
Тамбовцев бежал на второй этаж, перескакивая через ступени. Он без стука ворвался в кабинет Середина.
— Что? — спросил его Губин.— Что?
— Радиограмма от Модзолевского. Губин взял текст, прочел.
— Машину. Я лечу в Москву.
Начальник контрразведки, комиссар госбезопасности второго ранга, закончил читать документы и потер лицо ладонями.
— Ваше мнение, Павел Петрович?
— Я изложил его в рапорте, товарищ комиссар.
— Кровавую дорожку устелили они для своего агента. Кровавую. Значит, англичанам очень нужно, чтобы этот человек остался у нас на длительное оседание.
— Видимо, так, товарищ комиссар.
— Ну, что ж, Павел Петрович, поможем им. Пусть оседает. Под нашим контролем. Пусть. Только Колецки должен быть арестован, он не просто агент разведки, он военный преступник. На его руках кровь советских и польских граждан. Когда вы летите?
— Прямо сейчас.
— Желаю удачи.
Губин встал и пошел к выходу.
— Кстати, Павел Петрович,— сказал ему вслед комиссар,— подготовьте наградные документы на всех участников операции и не забудьте польских товарищей. А Ковалеву скажите, что ему присвоено звание подполковника. Пусть выезжает в Москву. Хватит, погулял в контрабандистах. А то привыкнет к фамилии Ярош и свою забудет.
Ярош не видел лицо человека, которого ему нужно было переправлять, он видел только его спину.
Они шли к реке. Колецки, двое его людей, агент и он.
Ночь была безветренной и светлой.
— Плохая погода для нашего дела,— сказал тихо Ярош.
— Ничего, я обещал, что пограничникам будет не до вас.
Они подошли к реке, и Ярош вывел из зарослей лодку.
— Садитесь,— сказал он агенту и забрался в лодку сам.
Внезапно правее вспыхнула красная ракета, потом еще одна. Ударил пулемет, ему, захлебываясь, вторили автоматы.
— Пошел,— Кблецки оттолкнул лодку.
Секунда, и лодка растаяла в темноте.
— Все,— сказал Колецки,— наша игра сделана. Теперь надо спешить, за нами пришлют самолет.
Они втроем поднялись по тропинке и пошли, сопровождаемые звуками близкого боя.
Миновали поле, вошли в березовую рощу.
Колецки шел впереди, прислушиваясь к непрекращающейся пальбе.
Он услышал за спиной хриплый крик, обернулся, но чьи-то сильные руки сдавили ему локти, выкручивая их, и он застонал. Вспыхнул свет фонаря, и
34
он увидел Жеготу и Модзолевского. Поль лежал на траве, двое поляков вязали ему руки ремнем.
— Оберштурмбаннфюрер Колецки,— сказал майор,— именем народной Польши вы арестованы.
Капитан Модзолевский поднял ракетницу.
В черном небе лопнул зеленый огненный шар.
И сразу же стрельба стихла.
Колецки понял все и закричал, забился, пытаясь разорвать сильное кольцо рук, державших его.
Лодка приткнулась у берега.
— Теперь	тихо,—	прошептал
Ярош,— идите за мной.
Они медленно начали подниматься до склону.
Тамбовцев видел, как две темные фигуры поднялись на склон и пошли вдоль опушки в сторону деревни.
— За мной,— прошептал он солдатам.
Старшина Гусев и трое пограничников неслышно двинулись за капитаном.
Ярош и агент вошли в деревню.
— Где живет Кучера?—спросил агент.
— В школе.
— Я пойду к ней, а ты иди в город, купи мне билет до Минска и жди на площади у вокзала.
— Деньги.
— Какие? Тебе же заплатили!
— Только за переход.
— На,— агент протянул ему пачку,— здесь хватит на все.
Из окна вокзала Губин и Тамбовцев наблюдали за площадью. Поезд до Минска должен был отойти через двадцать минут. Ярош стоял у киоска и пил квас.
— Едут,— сказал Губин и облегченно вздохнул.
На площадь выехала бричка, правила ею Анна Кучера.
Агент увидел Яроша и сказал тихо:
— Ликвидируйте его на обратном пути.
Анна молча кивнула.
Ярош подошел к бричке, протянул билет.
— Поезд отходит через пятнадцать минут. Ты подвезешь меня, Анна?
— Конечно, дядя Ярош.
— Тогда я папирос куплю, ты подожди.
Агент шел по перрону. Остановился у шестого вагона, протянул билет проводнику. Поднялся в вагон. Загудел паровоз, вагоны дернулись и медленно поползли вдоль вокзала.
— Все,— сказал	Губин,— поехал
наш красавец.
Ярош подошел к бричке, легко запрыгнул на козлы.
— Слезай, Анна.
— Почему? — не понимая, спросила она.	4
Ярош крепко взял ее за руку.
— Ты арестована, девочка.
Анна на секунду отвела глаза и увидела Тамбовцева и троих пограничников, идущих к бричке.
КРЫЛАТЫЙ ГИГАНТ
Когда в 1658 году французский путешественник адмирал Этьен де Флакур написал в своей книге «История большого острова Мадагаскар», что в лесах там обитает птица ростом чуть ли не со слона, это сообщение долгое время считалось выдумкой, порожденной старой арабской легендой о птице Рок. Лишь два столетия спустя парижский музей получил в дар два яйца высотой 32 и диаметром 22 сантиметра, подтвердившие реальность некогда существовавшего эпиорниса, как назвали птицу-гиганта. Позднее в болотах Мадагаскара были найдены кости ее скелета, которые позволили ученым сделать вывод, что эта трехметровая «пичужка», весившая почти полтонны, не могла летать, поскольку, как и страус, имела маленькие недоразвитые крылья. Самыми же большими из когда-либо живших на земле «настоящих» птиц в отличие от птеродактилей, летающих ящеров, являющихся представителями пресмыкающихся, считались калифорнийский кондор и белоголовый орлан. Размах крыльев у первого равняется 11 футам, а у второго — семи с половиной. Однако недавняя находка позволила установить, что 5 — 8 миллионов лет назад в Аргентине жил гигант, размах крыльев которого был даже больше, чем у птеродактиля, и достигал 25 футов. Найденный скелет от клюва до кончика хвоста равняется 11 футам. По заключению ученых, эта птица весила около 160 фунтов и могла пролетать за день расстояние в 200 миль.
РАСТИТЕЛЬНЫЕ ОПРЕСНИТЕЛИ
Во многих промышленно развитых странах сейчас остро стоит проблема нехватки пресной воды. Дело в том, что, несмотря на кажущееся водное изобилие на нашей планете, она составляет менее трех процентов этих ресурсов, да к тому же находится в труднодоступных местах — в ледниках, айсбергах, в глубине Земли. Поэтому традиционно для промышленных целей используется прежде всего сток рек. Однако последние содержат лишь шесть тысячных процента пресных вод. Рост их потребления в верхнем и среднем течении привел к тому, что, например, в Англии море все глубже вторгается в эстуарии. Поэтому ученые ищут решение проблемы, с одной стороны, с помощью внедрения в промышленность замкнутых водооборот-
А война уходила все дальше и дальше на запад. Но еще впереди была последняя военная зима, а потом уж весна Победы. Война откатывалась, а на западную советскую границу выходили наряды. В любую погоду. В любое время.
ФАКТЫ, ГИПОТЕЗЫ, ОТКРЫТИЯ
ных систем, а с другой — путем строительства мощных опреснительных установок, которые позволили бы использовать огромные ресурсы Мирового океана. В последнее время биологи предложили новое перспективное направление в этом плане. Речь идет о создании на основе генной инженерии особых видов водорослей, которые в процессе роста брали бы соль из морской воды. При этом дорогостоящее оборудование заменят обычные бетонные резервуары, в которых достаточно» периодически менять рабочую зеленую массу по мере ее насыщения солью. По предварительным расчетам, такие опреснительные установки будут намного экономичнее, чем атомные и солнечные. К тому же в отличие от последних они могут применяться и в зонах умеренного климата.
ГДЕ БЫТЬ СТОЛИЦЕ?
Вопрос о новой столице Японии, возможно, решится в самое ближайшее время. Токио сейчас — колоссальное скопление промышленных, административных и жилых комплексов радиусом около пятидесяти километров, где живут и куда приезжают на работу почти тридцать миллионов человек (собственно население столицы составляет, по оценке демографов, около двенадцати миллионов человек). Ни снабжение, ни транспорт, ни сама структура города никак не поспевают за темпами роста населения.
Проблема обсуждается уже двадцать лет. Есть разные варианты ее решения. Один из них — соорудить в тридцати пяти километрах от «края» Токио новую резиденцию премьер-министра и окружить ее важнейшими государственными учреждениями. Другой проект — построить новый город у подножия Фудзиямы, перенести туда все правительственные учреждения и парламент и ограничить население полумиллионом человек. Есть еще один любопытный вариант: возвести новый административный центр Токио... в Токийской бухте.
Решения вопроса ждут с особым нетерпением еще и потому, что область, где расположен Токио, высокосейсмична. И если бы в наши дни повторилось землетрясение, подобное тому, что разразилось в 1923 году,— тогда онб унесло 142 тысячи жизней,— то в условиях сегодняшней японской столицы это грозило бы гибелью шести миллионов человек.
35
С. БЕРКОВ
МНОГОЦВЕТНАЯ ГЛИНА ВАЛЕНСИИ
Зовершить путешествие по интереснейшему миру, имя которому — «валенсийская керамика», можно двояким образом. Можно пройти по музеям, где собраны разнообразные образцы изделий из глины, фарфора и фаянса (хотя, в сущности, фарфор и фаянс — та же глина), побывать в Музее доисторической культуры
провинциального совета Валенсии, или Муниципальном музее Манисеса, или же в Национальном музее керамики в Валенсии, разместившемся во дворце Агу ас. Музей этот, открытый в 1954 году, носит имя знаменитого мастера Мануэля Гонсалеса Марти, а в основу его экспозиции была положена обширная коллекция, собранная прославленным керамистом: здесь можно проследить всю историю развития валенсийской керамики, разобраться, чем, например, период Алькора отличается от периода Патерна, оценить работы мастеров из других областей — Арагона, Каталонии, сравнить современную керамику с древней кухонной утварью.
Но есть и другой путь — побывать в небольших городках и селениях Валенсии, где до сих пор работают мастера-одиночки и где существуют школы керамики, как в городе Манисес, и целые промышленные комплексы, производящие изразцы и облицовочную плитку,— подобные тому, что функционируют близ города Кастельон-де-ла-Плана. В этом случае исследователь древнего ремесла не пройдет мимо двух стариннейших очагов гончарного дела — небольших селений Трайкера в провинции Кастельон-де-ла-Плана и Агост в провинции Аликанте. В первом мастера-кустари, пользуясь полузабытыми рецептами, по сей день изготовляют большие грубые кувшины, пригодные лишь для кухонных нужд, а во втором ремесленники, сидя за гончарными кругами, формуют кувшины с коротким и узким горлом. Точно такие изделия лепили здешние умельцы и сто, и двести, и, вполне возможно, даже тысячу лет назад...
Испанские историки утверждают, что от момента появления первых керамических изделий в этих краях до наших дней прошло семь тысячелетий. Невообразимая даль времен... Конечно, гончарного круга тогда не существовало (позднее он знаменовал настоящую революцию в глиняном ремесле), но первые попытки обжига глины были сделаны именно в ту пору, семьдесят веков назад. Сосуды эпохи неолита служили сугубо утилитарным целям, но и тогда люди старались украшать их морскими раковинами, выводили растительный орнамент, в котором современные ботаники без труда отличают вполне определенные растения — например, наперстянку.
Бронзовый век подарил новые приемы обработки глины, а примерно в V веке до нашей эры на Пиренейский полуостров пришел и гончарный круг, который Древнему Востоку был известен уже давно. Керамические изделия стали более совершенными, и их можно было производить в больших количествах. Сосуды, созданные руками турде-танов, древних иберов, уже украшены геометрическими рисунками, а на изделиях II века до нашей эры, найденных, в частности, при раскопках холма св. Михаила близ Лирии, историки обнаружили бесценные изображения одежды, инструментов, обрядов, отражающих жизнь иберийских племен.
Арабское завоевание Пиренейского полуострова дало начало мусульманской эпохе в истории валенсийской керамики Поначалу это была неглазуро-ванная керамика, расчерченная линиями и темными штрихами по светлому фону,— дань иберийской традиции, а
36
на смену ей пришли «деликатные» изделия. Слово «деликатный» в данном случае означает использование глазури. Видимо, с этих пор и пошла слава керамических изделий Патерны и Мани-сеса.
В 1238 году Хайме I Завоеватель, король Арагона, отвоевал у арабов Валенсию. Монарх осуществил много преобразований, обратил он внимание и на гончарное ремесло. Особым указом Хайме I повелел заниматься керамикой только мусульманам — тем, кто остался жить на валенсийской земле, пожаловал охранные грамоты традиционным центрам гончарного промысла, в частности, небольшому городу Патерне, и одновременно категорически запретил христианам использовать гончарные печи для производства продукции. Арабские мастера лепили сосуды, обжигали их особым способом, затем коптили и, наконец, используя секретную технику, придавали изделиям золотой блеск. Такие сосуды и были настоящими «патер-на». Кстати, само слово «патерна» — латинского происхождения. Некоторые историки возводят его к термину «патера», которым римляне обозначали керамический сосуд.
Конец Реконкисты — XIII—XV века — совпал с периодом наивысшего расцвета керамики «патерна». Особой популярностью пользовались изделия зеленых и фиолетовых тонов, а после того, как в горах стали разрабатываться кобальтовые руды, в керамике возобладал голубой цвет. Изощренными стали и украшения сосудов: мастера расписывали их геометрическими узорами, изображениями геральдического характера, выводили растительный орнамент и арабскую письменную вязь.
Не только керамической посудой славилась Патерна. Ее мастера были искусны и в из1 отовлении... кирпичей. Только не простых кирпичей, а «копче
ных», которыми украшали потолки, террасы богатых домов. Слово «копченый» требуется пояснить. Мастер расписывал кирпич — наносил на него глазурью фигуры и надписи, клал в печь и обжигал до тех пор, пока краски не начинали плавиться. Вот как раз этот процесс валенсийские керамисты и называли «копчением». Потом кирпич вынимали из печи и очищали окалину, изделие готово. Конечно, кое-кто может возразить, что известные всем изразцы делаются похожим способом. Похожим, да не таким. Изразцы — это одно, а валенсийские «копченые» кирпичи — другое, смешивать их нельзя, хотя дистанция между этими изделиями весьма маленькая. Изразцы — это уже следующий период развития валенсийской керамики, он получил название Манисес.
Город Патерна лежит неподалеку от Валенсии на берегу реки Турия. На противоположном берегу расположен город Манисес. Можно подумать, что здесь всего лишь один город, разделенный рекой на две части. Однако это не так. Патерна и Манисес — два самостоятельных населенных пункта, причем в давние времена они были еще и соперниками: каждый считался важнейшим центром валенсийского гончарного мастерства, и ни один сосед не давал другому себя обойти. Лишь в XIV веке, когда мастера Манисеса освоили технику придания изделиям металлического блеска, сияние славы (не блеск ли керамики был этому причиной?) стало перемещаться с одного берега Турин на другой — из Патерны в Манисес. В XV веке валенсийская керамика уже широко экспортировалась во все страны Европы (заметим, что мусульманская «монополия» на производство изделий из глины к этому времени отходит в прошлое) Из порта Валенсии то и дело отходили корабли, груженные роскошной посудой, краси
выми изразцами. Вся знать Европы предпочитала есть из посуды, сделанной в Манисесе. Изразцами украшались полы, лестницы, потолки, фризы дворцов и жилищ вельможных особ. Валенсийским мастерам начали подражать и итальянские керамисты.
«В изделиях из Манисеса, созданных в конце XIV и в течение XV веков, воплотилась история керамики не только Валенсии, но и всей Испании»,— писал один из историков.
Чего только не выходило из мастерских Манисеса — кружки, тарелки, светильники, вазы, кувшины, подставки для цветочных горшков, статуэтки — серьезные и полные народного юмора...
Проходит столетие, и «звездный час» Манисеса сменяется периодом упадка. Многие квалифицированные рабочие уходят на земли Кастельона-де-ла-Пла-на, к тому же в Валенсии начинает развиваться новая отрасль промышленности — производство шелка, и шелковые изделия быстро оттесняют торговлю керамикой на второй план.
Возрождение Патерны и Манисеса наступит только в XX веке, а пока на первое место в Валенсии выдвигается новый центр керамического производства — Алькора. Его возвышение связано с именем графа Аранды, который в начале XVIII века основал в этом городке большую фабрику фаянса и фарфора. Граф, видимо, был изрядным снобом, он не очень-то доверял местным мастерам: его фабрика выпускала изделия во французском стиле, угождая «европейскому» вкусу (хотя каждому школьнику известно, в какой части света находится Испания, однако в те времена местные нувориши под «Европой» разумели Париж, Лондон, Рим, но... не Мадрид и уж тем более не Валенсию). В массе появились подражания и китайскому фарфору, а когда основатель фабрики умер и дело перешло к его сыну, наследник увлекся подражаниями саксонским изделиям. Подражания, подражания... Может быть, раболепной модой на иностранные заимствования и объясняется тот факт, что тарелки, выполненные в стиле «фауна Алькора», получили в среде мастеров название, которое лучше всего перевести словом «надувательство». Нет, все честь по чести, специалисты объяснят, что имелась в виду лишь смягченность рельефного рисунка, но, думается, без иронии дело не обошлось.
В наше время валенсийская керамика славится по всему миру. В музеях, на различных выставках нашлось место и «фауне Алькора», и «манисесу», и «патерне». Конечно, самым большим почетом окружены работы современных умельцев. Но для того, чтобы в полной мере оценить труд тех, кто возрождал старинное искусство, кто не дал прерваться глиняной нити, тянущейся из глубины веков, надо помнить и о «надувательстве», и о «копченых» кирпичах, и о тех изделиях, которыми люди пользовались уже в неолите — семьдесят столетий назад.
37
ВЛАДИМИР УСТИНЮК,
наш спец. корр. Фото автора
ПЕЙЗАЖ
С ВЕТРЯКАМИ
Иеревалив косогор, я увидел в излучине реки непривычные сооружения, закрывавшие полнеба. Выстроившись по дуге, исполины без устали махали крыльями, словно зазывали к себе в гости И вот диковинные «птицы», которые хотят и не могут улететь, совсем близко. Слушаю не
громкое шуршание, легкие хлопки лопастей, и воспоминания начинают кружить вокруг меня...
Чудится скрип старой ветряной мельницы, шорох жерновов, запах ржаной муки. Из дали времен встает доброе лицо нашего деревенского мельника Архипа. Много лет прошло с той поры,
как дед водил меня на мельницу молоть зерно, но запах теплой муки, которая веяла отовсюду белой метелью, шум крыльев все не забываются.
Да разве забыть, как замирает сердце, когда вокруг тебя все скрипит, гудит, и кажется - ты находишься на парусном судне во время сильного шторма. Но как только встанешь на верхнюю площадку, все страхи проходят. Изумленный, ты следишь за «дыханием» машины, которую приводит в движение громадная деревянная шестерня, передающая вращение на вал,— огромное толстое бревно с массивными зубьями. А кроме того, шестерня вращает зубчатый барабан, и что-то еще крутится, поднимается, опускается. Ощущение основательности, надежности вызывала старая конструкция смекалистых деревенских мастеров, похожая чем-то нг хитроумный часовой механизм. Дл* нас, мальчишек, тут было все в новинку, но больше всего поражал своей силой и ловкостью мельник Архип. Когда ветер менял направление, он тут же начинал поворачивать ветряк. Обычно это делали два-три крепких мужика. Повернуть такую махину одному нам казалось невероятным. Но Архип ловко справлялся без чьей-либо помощи...
Мне вспомнился и разговор с ректором Киевского политехнического института Григорием Ивановичем Денисенко.
— Да, сегодня весь мир ищет новые, более дешевые энергетические источники,— говорил Григорий Иванович.— Видимо, приближается время, когда будут исчерпаны запасы нефти, угля, газа. Спрашиваете, где же выход? Ответ однозначный — необходимо искать новые виды энергии, а может быть, и вспомнить... старые.
Денисенко встал из-за стола, подошел к окну, за которым зеленел парк института. Ветви вековых дубов, кленов и сосен сгибались под напором ветра.
— Вы только посмотрите, как он дубы гнет! — неожиданно воскликнул Григорий Иванович.— Силища-то! Вот вам один из источников энергии, которым вовсю пользовались наши деды и
прадеды. Я и сам помню ветряки на косогорах. А скажите, что нам мешает взять их сейчас на вооружение?
И Григорий Иванович, как бы делая (особое ударение на только что сказанном, произнес:
- Вы еше не были в нашем поселке на Десне, на базе которого создается научный центр, где мы пытаемся объединить различные источники энергии. Я имею в виду — природные.
Видя мое недоумение, продолжал:
— Да, сейчас такой поселок существует. Но, откровенно говоря, мне с коллегами пришлось потратить не один год, прежде чем наши ветроустановки начали работать на Десне. Правда, это всего лишь начало большого дела, но дальнейшие работы позволят совершенствовать ветроэлектростанцию и, естественно, увеличить ее мощность. Зачем? А затем, что из года в год растут потребности народного хозяйства
в зерне, и уже сегодня надо думать, каким образом поднять урожайность. За счет регулярного полива земли? Однако в республике ее сорок миллионов гектаров, и чтобы мелиорировать такую площадь, нужно построить несколько десятков Днепрогэсов. Но это еще не все — для прокладки электросети потребовалось бы около ста двадцати тысяч километров провода! Так можно ли эту задачу решить более экономно? Оказывается, можно. Причем именно путем применения автономных вет-роэнергоустановок. Подсчитано — одна лишь потенциальная ветроэнергия на площади сорок миллионов гектаров пашенных земель составляет около ста шестидесяти миллионов киловатт. То есть столько, сколько дают сегодня все энергосистемы Украины. А впрочем, поезжайте-ка на Десну, и, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать...
...— Наверное, думаете, зачем это ученые забрались в такую глушь?
Я обернулся и увидел коренастого смуглого мужчину с приветливым, открытым взглядом.
— Шевченко,— представился он.— Руковожу здешним хозяйством. Насчет вашего приезда уже звонили, так что позвольте быть вашим гидом.
Валерий Николаевич оказался незаменимым экскурсоводом во время моего короткого пребывания на этом опытноэкспериментальном полигоне.
— Многие удивлялись,— рассказывал он,— разве нельзя было найти место поближе к городу. Можно, конечно. Но, выбирая площадку для будущих исследований, сотрудники института остановились именно на этой песчаной косе. Тут хорошая роза ветров. Да и скорость воздушных потоков здесь такая, что ветроустановки берут от них максимум энергии. Кроме того, мы, конечно, советовались со старожилами, и их мнение поставило последнюю точку в наших спорах...
Стояли последние солнечные дни «золотой» осени, и, чтобы не «упустить» погоду, я встал на следующее утро по-( раньше, вышел на улицу. Шевченко уже ' ждал меня. Поздоровались и пошли по главной улице поселка — вдоль живописного берега, мимо жилых домов, корпусов лабораторий, станции, аккумулирующей электроэнергию, а дальше лежали заливные луга, подсвеченные ласковым утренним солнцем. Кажется, сама природа позаботилась о том, чтобы человек мог изучать здесь характер почти что даровой энергии солнца, ветра и воды, чтобы приспособить их для своих нужд.
— А вот это гелиотеплицы,— рассказывал между тем Валерий Николаевич, показывая свое хозяйство. Честно
признаться, я поначалу не понял, о чем он говорит, почти полностью настроившись на ветроустановки. Видя мое недоумение, Шевченко пояснил:
— Энергию для обогрева берем от обычных солнечных батарей, таких, которые работают в космосе. Но главное достоинство этих теплиц в том,— загорается Шевченко,— что сделаны они из стеклобетона, без единой металлической детали. Прочно и дешево. Благодаря этим теплицам мы почти круглый год снабжаем свежими овощами жителей поселка и профилакторий института. А к празднику Восьмое марта даже свои собственные тюльпаны имеем,— с гордостью добавляет он.
। Тем временем мы подошли к ветростанции, которая состояла из восьми энергоустановок. Издали они и впрямь походили на мельницы, однако я понимал: может быть, форма и похожа, да начинка совсем иная. Мощные ветряные двигатели с огромными вертолетными лопастями, отработавшими свой небесный ресурс, служили теперь на земле.
С песчаных бугров едва доносилось слабое дуновение «южака». Лопасти вращались словно нехотя, бесшумно, но уверенно.
— А если, скажем, необходимо увеличить скорость оборотов? Или остановить какой-нибудь из ветряков? — спросил я.— Это же не паруса, которые можно свертывать перед бурей.
— Ну, тут все гораздо проще; правда, техническую сторону объяснять долго, да в этом и нет необходимости. А если говорить в общем, то все установки связаны с пультом управления... Короче говоря, сейчас увидите сами.— И Валерий Николаевич исчез в помещении, чтобы буквально через минуту вернуться. На его лице играла по-мальчи
шески задиристая улыбка.— Смотрите...
В воздушной турбине ветроустановки что-то щелкнуло, лопасти стали быстро набирать скорость. Тугая струя ветра стеганула меня по лицу. И где-то совсем рядом ударили брызги дождя. В его струях загорелась радуга. Как оказалось, эти установки вырабатывают не только электрическую энергию, но в летнее время качают из Десны воду для полива. Избыток энергии запасается рачительными хозяевами впрок—в аккумуляторах.
...Провожал меня Валерий Николаевич Шевченко. И пока мы ждали автобус, он рассказывал мне о перспективах ветровой энергетики.
— Каждая такая установка вырабатывает по двадцать киловатт. Ветроге-нераторы могут работать как в автономном режиме, так и подключаться к общей энергосистеме,— пояснял Шевченко.— Известно, что мощность установок зависит от скорости ветра, выбора места и высоты их расположения над землей.
Многолетние исследования, по словам Валерия Николаевича, показали, что даже там, где сильно дуют ветры, бывают периоды полного безветрия. И естественно, возникает вопрос: смогут ли ветроэлектростанции гарантировать стабильное обеспечение электроэнергией? Да, могут, утверждают исследования украинских ученых. Необходимо только разработать энергохранилища... Кстати, автономными энергетическими установками, использующими силу ветра, заинтересовались многие министерства. Пока же решено строить поселок на пятьсот-шестьсот жителей, который поднимется на территории Вышгород-ского района возле Киевского водохранилища. Так что городок на Десне — это пока лишь полигон...
САБАЦМИНДСКОЕ ЧУДО
Несколько лет назад работал я с географической экспедицией в долине реки Большая Лиахви на южном склоне Кавказского хребта. Однажды, просматривая крупномасштабную карту района, задержал взгляд на точке, около которой стояло название Сабацминда. Село это в специальной географической литературе известно вот по какой причине. Еще в начале XVIII века известный географ и историк Вахушти Багратиони отмечал: «Здесь лежат валуны, где зимою тает снег, а летом образуется лед, который используют для охлаждения». Это было первым упоминанием о Са-бацминдских ледовых ямах.
В чем заключался этот поразительней «трюк» природы? Да и сохранились ли с тех пор таинственные ледовые ямы? Именно это я и решил проверить, оказавшись рядом с Сабацминдой.
Ледовик я обнаружил в семи кйломет-рах от столицы Юго-Осетинской автономной области города Цхинвали. Находился он в одной из вулканических
впадин циркообразной формы на берегу реки Большая Аиахви. Дно и стены впадины были покрыты, словно выложены, камнями больших размеров. Именно такие места географы называют «каменными морями». Камни в великом множестве были разбросаны по склонам, и прошло немало времени, пока мне удалось наконец-то спуститься в одну из ям, зажатую между валунами. И тут я обнаружил глыбу льда длиной примерно в сорок, шириной — двадцать и толщиной пятнадцать сантиметров. Измерил температуру воздуха. Термометр показал минус один градус. А ведь чуть выше стояла тридцатиградусная жара!
И таких ледовых ям в Сабацминде, полагаю, поболее десятка наберется. Местные жители из селения Приси наблюдают это явление в течение трехчетырех месяцев — с мая по август. Причем всегда только в жаркие дни.
Чем же вызвано возникновение такого льда?
Существуют различные предположе
ния. Некоторые ученые связывают это явление с большой влажностью воздуха между глыбами. Общеизвестно, что вулканические глыбы плохо проводят тепло, но очень гигроскопичны и отлично сохраняют влагу. Образование льда логично связать с изменением воздушного течения внутри ямы, которое усиливается действием долинных и межгорных ветров. Одной из причин также может оказаться и задержка зимнего холодного воздуха под каменными валунами.
Но это лишь предположения. Для выявления причин сабацминдского чуда необходимы постоянные наблюдения за температурой внутри ям. Возможно, понадобятся и тщательные геоморфологические, геологические исследования в окрестностях. Только в этом случае мы получим точное представление об этом интересном, давно известном людям, но до сих пор неясном явлении природы.
Р. И. КВЕРЕНЧХИЛАДЗЕ, заместитель директора Института географии АН Грузинской ССР
ЧИТАТЕЛЬ СООБЩАЕТ
ВЛАДИМИР СИДОРЕНКО
немецкие корабли. Противник пытается сокрушить гарнизоны островов: бомбит, ставит мины, атакует караваны. Его тяжелая артиллерия с Кургаловского полуострова методично бьет по базе, но Лавенсаари стоит.
Январь 1944 года. Войска Ленин градского фронта совместно с Балтийским флотом разгромили гитлеровцев под Ленинградом. Блокада снята. Освобождена часть южного побережья Финского залива. Фронт движется к Нарве. Противник всеми силами старается закрепиться на нарвском рубеже. На быстроходных баржах и катерах подбрасывает подкрепления, минирует подступы к Нарве с моря, оставляя лишь узкие проходы для своих кораблей.
По приказу командира Островной базы вице-адмирала Гавриила Ва сильевича Жукова ночью с пятого на шестое февраля сорок четвертого года на Вигрунд тайно высаживается группа разведчиков из шести краснофлотцев: Габичвадзе, Рванцев, Кузьменко, Мотов, Петров, Федоров. Лишь сержант Федоров из подразделения разведки полка морской пехоты. Все остальное — из службы наблюдения и связи Островной базы.
С этого дня в дуэли между базой
на Лавенсаари и фашистами незримо для противника участвуют разведчики Вигрунда Если немцы тралят свои фарватеры, на которые ночью наши катера поставили мины, можно ожидать конвоя с подкреплением к Нарве. Не остаются незамеченными и постановки вражескими тральщиками и катерами мин на разминированных нашими тральщиками проходах.
Командир Островной базы всегда в курсе событий в Нарвском заливе. В зависимости от обстановки на перехват конвоя он направляет авиацию или торпедные катера или то и другое. Для преследования подводных лодок противника выходят быстроходные катера — морские охотники
...Впереди чуть слышно закричал тюлень.
— Здесь,— сдержанно говорит старшина.
Крики тюленей громче, и катер идет на их голоса. Узкий, невидимый со стороны луч фонаря периодически предупреждает разведчиков условными сигналами: «свои, свои». Так договорились. По курсу возникает и тут же пропадает ответный кодированный сигнал. Одновремен-
ТЮЛЕНИ
Прокашливаясь, на малых обо ротах сдержанно урчит мо тор, и катерный тральщик будто ощупью идет к острову. На него меня высадят перед рассветом, до того как рассеется туман.
Накануне вечером начальник свя зи Островной военно-морской базы на Лавенсаари капитан второго ран га Михаил Васильевич Шебанин вы звал меня в свою землянку.
— Ночью пойдешь к разведчикам на Вигрунд. Разберись, что у них с радиосвязью. Наладишь, а через два дня за тобой придет тральщик.
Вигрунд — это около тридцати ки лометров на юго-запад от острова Лавенсаари, а сам Лавенсаари — сто двадцать пять километров запад нее Ленинграда по Финскому зали ву. Островная военно-морская база на Лавенсаари (теперь остров Мощный) и остров Сескар — передний край обороны с моря Кронштадта и Ленинграда. Здесь самый горячий рубеж ожесточенных морских боев с противником. Через проходы, про деланные нашими тральщиками во вражеских минных полях, часто с Лавенсаари выходят в Балтийское море подводные лодки и торпедные катера Героя Советского Союза Оси пова, вдали от базы дерзко атакуют
Рисунки Ю. ЛЫШКО
но он показывает и направление, по которому должен подходить катер. Вокруг Вигрунда полно немецких мин.
Идем самым малым ходом. По правому борту что-то заскребло и поползло под корму. Невольно хватаюсь за поручни, ожидая взрыва. Тральщик продолжает двигаться — пронесло. У вражеских противока-терных мин несколько поплавков, растянутых под водой на стальных жгутиках. Достаточно зацепиться или намотаться на винт одному...
Не выключая мотора, носом прижимаемся к выступающему из темноты крутому скалистому берегу. Вслед за тюками с провизией, боеприпасами и батареями к рации прыгаю я. А катера будто не было. Лишь приглушенный стук постепенно угасает в серой мгле. Я молча жму руки краснофлотцам. Несколько шагов — и мы у воронки, на месте взорванного маяка.
С Габичвадзе и Мотовым заползаем под искореженную железобетонную глыбу с вывороченной арматурой и оказываемся в промозглой норе, покато уходящей вниз, где чуть слышно плещется вода. В центре норы горит коптилка. Под потолком натянута провисшая в середине плащ-палатка, на которой отсвечивают капли воды. К нам втискиваются остальные. Наверху только вахтенный сигнальщик. Плотно завешиваем лаз в нору. Сразу на меня обрушиваются хриплые голоса:
— Как на Большой земле?
Для разведчиков на Вигрунде Большая земля — Лавенсаари, для лавенсаарцев — Кронштадт и тем более Ленинград, для ленинградцев до снятия блокады — вся Родина за огненным кольцом.
Я рассказываю новости, передаю редкие письма и кучу записок от товарищей. Положением на фронтах, и особенно на Ленинградском, ребята довольны, и командир радистов Сергей Габичвадзе, который неизменно обращается ко мне на «вы», говорит:
— Ваша поговорка, старлей: «Встретимся в Кенигсберге», наверно, скоро осуществится.
— Я уже по карте присмотрел там место для нашего радиоцентра,— на полном сёрьезе отвечаю я.— Теперь моя очередь узнать: как дела у вас? — Ия спрашивало, всматриваясь в обросшие лица ребят.
Среди них я не только старший по званию, но и самый «старый». Они отслужили свой срок и задержаны войной. Им по двадцать пять, а мне шел уже тридцатый. Самый молодой — Кузьменко, ему двадцать один.
— У нас порядокл— хрипит Габичвадзе.— В светлое время сидим в норе или прячемся среди валунов. Следов наверху не оставляем. Даже когда атакуют фашистский караван
по нашему донесению, головы из воронки не поднимаем, а смотрим в трубу по очереди.
— Тюлени тоже здесь, на острове? — спрашиваю.
— Рядом с нами. Сперва боялись, а потом привыкли. Живем мы незаметно и тюленей не тревожим. Две недели назад, вечером, заметили большую корабельную мину. Плыла она на остров, как раз к тому месту, где лежат тюлени. Моментом накачали резиновую лодку и пошли к мине. Провозились до темноты, но мину отбуксировали далеко в сторону от тюленей.
Только сейчас замечаю, какие у ребят усталые, серые лица, грязные с серебринками волосы. Рваная бахрома торчит из теплых штанов и ватников. Габичвадзе перехватывает мой взгляд и говорит:
— Все время ползаем то в норе, то среди камней. Сначала штопали. Теперь нитки кончились. А в полушубках не ползаем — бережем.
Краснофлотцы прижимаются к стенкам норы, с трудом освобождая место в центре. С Габичвадзе, главстаршиной Мотовым и сержантом Федоровым уточняем организацию наблюдения за противником: коды, позывные, рабочие частоты, а потом принимаемся за источники питания. Я разворачиваю запакованный в"ватник вольтметр, а Габичвадзе ползет в угол и притаскивет завернутые в плащ-палатку разбитые батареи. Работаем лежа, чуть поднимая головы, как позволяет нависшая над нами глыба бетоца.
— Продукты и батареи к рации нам сбрасывают с самолета,— продолжает вводить в обстановку меня Габичвадзе.— Кружиться над островом нельзя — фашисты заметят, и летчики «кукурузников» сбрасывают груз на бреющем полете, с ходу. Батареи хоть и упакованы, а все равно разбиваются. Да и сухари, грамм в грамм на человека, бывает, разлетаются по всему острову. Когда голодно, ползаем среди камней и собираем кусочки. Иногда посылка летит в залив, тогда лезем в воду.
Схемы переносных раций, включая и неисправную, мы с Габичвадзе знаем по памяти, поэтому ремонт проходит быстро. И я вытягиваюсь, расправляю затекшие спину и ноги и сразу засыпаю. Сквозь сон слышу два с небольшим интервалом взрыва. Мерещится, будто иду под обстрелом по льду залива в одном сапоге. Окоченевшую ногу свела судорога. Кто-то толкает в бок.
— Старлей, вытащи ногу из воды. За-абыл ду-дуп-редить,. чтобы о-од-жимал оги,— заикается Мотов.
— Со мной не раз такое было. Нора не по нашему росту,— добавляет Габичвадзе.
Сесть, чтобы вылить из сапога воду, нельзя, а потому вползаю в воронку ногами вперед. Управившись
с сапогом, подбираюсь к вахтенному сигнальщику.
— Что за взрывы?
— Немцы тралят свой фарватер. Значит, караван ждут.
В стереотрубу, замаскированную камнями и сухими водорослями, сквозь утреннюю дымку вижу силуэты катеров противника. Сигнальщик определяет пеленг, расстояние, курс. Минуты — и закодированное донесение на базе. Сама передача длится секунды, и каждый раз на другой волне. Нужна крайняя осторожность и скрытность. Гитлеровцы могут запеленговать рацию.
Рассвет ползет незаметно. Солнца не только не видно, но даже неизвестно, где оно. Лишь к востоку холодное, неприветливое небо кажется потеплевшим. Запад, где проглядывают фашистские катера, угрюм и тревожен. Где-то далеко кричит тюлень, и почти рядом откликается другой. Шум ветра смешивается со вздохами набегающих на скалу волн и криками чаек. День просыпается вяло и теснит ночь урывками. Вдруг ненадолго посветлеет, и кажется, погода разгуляется, но тут же темнеет, и сверху сыплется то крупа, то снег с дождем.
Я тщательно осматриваю антенну. Тонкий зеленый проводок незаметно вьется между камнями. Как и положено, антенна протянута в сторону базы, но мне это не нравится. Маскирующие ее водоросли пересекают скалу как-то неестественно. Нужно их сдвинуть ближе к линии прибоя. Это не только улучшит связь, но и будет вписываться в общую картину набросанных волнами и ветром водорослей. Пока не прояснилось, мы переносим антенну, а заодно и более тщательно маскируем стереотрубу.
В восемь утра по флотскому распорядку — завтрак. Запиваем его водой из канистры. В девять пятнадцать вахтенный сигнальщик докладывает: «Конвой к Нарве». Сквозь снежные заряды с трудом обнаруживаю в стереотрубу бледные силуэты быстроходных немецких барж в охранении катеров. Они то появляются, то тут же исчезают в белесой мгле и возникают уже в другом месте, и я никак не могу точно определить, сколько их. Но Мотов уже разобрался, и Габичвадзе передает на базу закодированное донесение: «Три быстроходные баржи противника в охранении девяти катеров следуют к Нарве». Тут же сообщает курс, пеленг, скорость, расстояние от Вигрунда до конвоя на время передачи и погоду. С этого момента счет времени идет минутами. Каждое изменение в движении каравана немедленно становится известно базе.
Девятка краснозвездных «Лавочкиных» с ревом вываливается из снежной завесы, неожиданно не только для противника, но и для нас, и счет времени переходит на секун
42
ды. Небо над караваном вспыхивает, покрывается росчерками трассирующих снарядов скорострельных пушек, облачками взрывов и пунктирами свинцового ливня вражеских пулеметов. Расчищая путь ответным огнем с неба, «лавочкины» пробиваются к быстроходным баржам, загруженным пехотой и боеприпасами. Они главная цель атаки. Море вокруг кораблей фашистов буквально кипит от разрывов. Над караваном нависает шапка дыма, в котором просвечиваются вспышки выстрелов. После второго захода наших самолетов дым, окутавший место атаки, становится багровым. Вслед за этим грохочет взрыв.
— Баржа! — кричит Мотов.— Свернула с фарватера и напоролась на мину,— показывает большим пальцем вниз.
Шесть «лавочкиных > возвращаются на Большую землю. Седьмой, оставляя шлейф дыма, тянется позади. Двое вертятся около подбитого товарища. Мы молчим, но думаем одно: «Хоть бы дотянул». Самолеты скрываются, а мы ждем. Габичвадзе снова за рацией. По его улыбающемуся лицу догадываюсь: девятка на базе. Не сдерживаясь, кричим «ура!», обнимаемся и хлопаем друг друга по спинам.
Далеко на юге вспыхивают зарницы. Слабый ветерок изредка доносит приглушенные расстоянием звуки орудийных выстрелов. Войска Ленинградского фронта ведут бои за Нарву.
С новым рассветом сигнальщик Петров докладывает: «Два немецких катера курсом на остров! Тревога!» Моментом разбираем оружие. За стереотрубу по боевому расписанию садится опытный Мотов.
Радиовахту закрыли, чтобы радисты вражеских катеров не могли догадаться, что на островке рация. Даже излучение приемника может нас выдать. Лучше, если немцы повертятся у острова и уберутся восвояси. Но если будет иначе, трое обстреляют катера. Остальные, в первую очередь гранатами, атакуют десант, а в случае его уничтожения перенесут огонь на катера. Против пулеметов и пушек катеров нам долго не продержаться, однако и у противника есть свои трудности. Мелководная банка с кое-где выступающими валунами тянется на север, и с этой стороны враг не появится. К тому же осадка у катеров большая, и подойти к берегу вплотную с другой стороны им тоже нельзя, да и о минах известно — сами ставили. Поэтому ничего им не остается, как высаживаться на маленьких или даже надувных шлюпках. А они тихоходны, неустойчивы на волне, и прицельного огня у фашистов не получится. К тому же островок
небольшой, и, высадившись, десант не только будет открыт для нашего огня, но и станет мешать стрельбе своих же катеров. Мы же защищены лишь частично — от прямого огня, но если в воронку попадет снаряд, мина или даже обычная граната, вряд ли кто-нибудь из нас останется цел. Воронка мала, и сидим мы плотно.
— Идут,— шепчет Мотов и, отодвигаясь от стереотрубы, смотрит на меня. Я занимаю его место.
Катера выходят из зоны видимости, и мне приходится доворачивать трубу, меняя угол обзора. Теперь их видно хорошо. Покачиваясь на волне, они некоторое время идут рядом, затем один отворачивает в сторону и выходит из поля зрения. Второй, не меняя курса, движется на остров. У пушек и тяжелых пулеметов в серо-зеленых с неровными темными пятнами маскировочных куртках застыли немцы. Я даже различаю их напряженные лица. Один, высокий, на мостике шарит биноклем по нашему островку.
Медленно разворачиваю трубу, стараясь обнаружить второй катер. Судя по звуку мотора, он приближается с левой стороны. Неожиданно Мотов останавливает меня и смотрит наверх. Я поднимаю голову. За стереотрубу зацепилась сухая нитка водорослей, и весь маскировочный пучок вращается вместе с трубой. Отцепить его несложно, но у меня нет уверенности, что это пройдет незамеченным для врага. Любое необдуманное движение может нас выдать. Сидеть вслепую тоже нельзя. Катера совсем рядом. Слышны отрывистые слова команды.
Мотов с невесть откуда появившейся в руке небольшой темно-серой палочкой, под стать разбросанным вокруг воронки водорослям, медленно отцепляет стебель и наводит трубу на фашистов. Лицо у него, как всегда, невозмутимое, может, немного сосредоточеннее. Я оглядываю остальных. Воронка неглубокая. Сидим скрючившись. Около каждого по три гранаты, обоймы к винтовкам, запасные диски к автоматам. «Старики» спокойны. Лишь молодой Кузьменко уж очень стиснул винтовку.. Огонь будем открывать во время высадки фашистов, не раньше и не позже. Поэтому упускать их из виду нельзя.
Мотов все время подстраивает трубу, а мы не сводим с него глаз. В висках стучит, и, чтобы отвлечься, я вытаскиваю старинные серебряные часы — подарок отца. Вначале внимательно разглядываю циферблат и, как диктор по радио, вполголоса объявляю: восемь часов тридцать пять минут. Затем, подтянув привязанный к часам ключик, медленно завожу. Обычно я завожу часы в девять, вместе с первым выстрелом фашистов по Лавенсаари. Вер
чу ключик, но вижу каждое движение Мотова. Если немцы спустят на воду шлюпки, он поднимет руку и тихо скажет: садятся. А когда будут высаживаться, покажет направление, где это происходит, и скажет: огонь! Дальнейшее будет зависеть \ от нашей расторопности.
Глаз Мотова не видно, но по еле заметному выражению лица чувствую, что оно стало не таким жестким. Вроде как бы расслабилось. Мотов отрывается от окуляров, а я протискиваюсь к ним. Катера стоят близко друг к другу. Немцы, оживленно переговариваясь, показывают пальцами на скалу левее нашей воронки. Я бросаю вопросительный взгляд на Мотова, а тот шепотом: «Тюленей увидели». Мотов снова у трубы, а мы, сдерживая дыхание, глотаем томительные минуты. Мотор одного катера заворчал сильнее. Второй продолжает работать на малых оборотах. Лишь спустя несколько долгих, как Часы, минут заворчал второй. Ворчание переходит в рев. Мотов спокойно подстраивает трубу. Катера отходят от острова, и затихающий гул их моторов мы воспринимаем как музыку.
— Неужели они не высадились из-за тюленей? — подает голос Рванцев.
Я молчу, хочу послушать ребят.
— Тюлени и были как раз второй причиной, чтобы не высаживаться,— отвечает Петров. Он некоторое время смотрит на Рванцева, а потом добавляет: — После мин.
— Это почему же? — говорит Федоров.
— А потому, что тюлени осторожные животные и рядом с людьми не живут.
— Не жили,— вступает в разговор Габичвадзе.
— А теперь живут и будут жить,— добавляет Кузьменко.
— А может, они решили и дальше проверять по тюленям: есть ли на острове люди или нет? — спрашивает Федоров.
— Выходит,— говорит Габичвадзе,— мы охраняли тюленей, а тюлени охраняют нас. Не напрасно говорил Шебанин: «Действуйте на Вигрунд е так, будто вас там нет».
Через день, в предутреннем тумане, я снова на катерном тральщике. Вигрунд отодвигается со своей тайной жизнью, и. тюлени провожают меня криком.
А фашисты до конца боев так и не узнали, что у них под носом больше двух с половиной месяцев сидели советские моряки.
Лавенсаарская поговорка: «Встретимся в Кенигсберге» — осуществилась. Войну наша часть закончила в Кенигсберге и Пиллау. Там с радистами Лавенсаари и Вигрунда я восстанавливал бывшие немецкие радиоцентры для нужд нашего флота.
43
ВАДИМ ЛИСТОВ, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»
1п1Д К SKBATW
АКУЛА, ЯЩЕР И ПАВЛИН
В конце декабря 1977 года, когда начинался сезон Ниньо, два суденышка вышли в море из небольшого порта Сан-Хосе, неподалеку от Чиклайо. В зоне, известной под названием «Калета Сан-Хосе», в их сети попалась добыча, какой даже они, всю жизнь связанные с ловлей, не видывали. Это была акула длиной девять метров и весом две с половиной тонны!
Еще больше поразились они, разделывая тушу. Оказалось, что мясо у нее совершенно белое и невероятно жирное. Рыбаки тотчас окрестили ее «желатиновой» акулой.
В зоне, где был выловлен девятиметровый гигант, видели и других крупных акул. Одновременно было зафиксировано возле самого берега обилие пищевой рыбы различных видов. Рыбаки заключили, что ее пригнали к берегу «желатиновые» акулы.
Я решил проверить это сообщение и позвонил в Сан-Хосе. Меня соединили с полицейским участком: по мнению телефонистки, местные стражи порядка наверняка должны знать подробности нашумевшего события.
— Вы насчет акулы, сеньор? — отозвался мужской голос на другом конце провода.— Спрашивайте, сеньор! Совершенно верно, в длину это чудовище было все девять метров и весило больше двух тонн. Какое было мясо? Мяса, сеньор, не было — один белый жир. Рыхлый, как желе. Акулу разрубали у меня на глазах. Если вы приедете завтра-послезавтра, то еще увидите на берегу куски кожи. А мяса, этого самого желе, не осталось — все вроде как растаяло. Хотите узнать подробности? Расспросите рыбака Медардо Фиеста Рамиреса. Он живет неподалеку. Это он, сеньор, поймал этого монстра...
Я стал припоминать, что знал о других созданиях, которые прославили фауну перуанского севера. В 1873 году на севере в последний раз видели тум-бесского павлина. Перуанские биологи утверждают, что именно тогда и был убит последний экземпляр этого представителя фауны. Погубили его красивый наряд и вкусное мясо. Говорят, сохранилось два чучела этой птицы: в лимском музее естественной истории
Окончание. Начало см. в № 11.
«Хавьер Прадо» и в одном из польских зоологических музеев.
О тумбесском павлине перуанские ученые вспоминают потому, что аналогичная судьба грозит представителям 72 видов перуанской фауны, оказавшимся на грани исчезновения в результате безжалостной охоты.
Особое беспокойство вызывает судьба тумбесского ящера, которого иногда называют американским крокодилом
Это существо обитает в реках Тумбес и Сарумилья и в мангровых зарослях Пуэрто-Писарро. В 1972 году провели перепись этих животных, их осталось всего сорок экземпляров.
В Перу было создано несколько новых национальных заповедников, и один из них — «Серрос-де-Амотапе» площадью более 90 тысяч гектаров — организован на «большом севере». Он охватывает территорию от реки Тумбес на границе
44
Высоко в поднебесье вознесли свои снежные шапки вершины Белой Кордильеры.
«Купите, сеньор, овечий сыр...»
Величественные руины, свидетели пиратских набегов, напоминают о том, что в XVII веке городок Санья был процветающим центром «большого севера»
Фото В. ЛИСТОВА
с Эквадором до города Пьюра. Ученые полагают, что создание национального парка позволит спасти остатки лесов, а также 283 вида различных птиц и животных, в том числе тумбесского ящера, пуму, оцелота, очкового медведя, пятнистого и серого оленей.
Помимо проблемы сохранения фауны и организации заповедника, биологов
заботит, как победить пески, чтобы включить обширные земельные пространства в сельскохозяйственный оборот. И снова здесь встает вопрос вопросов: вода.
РЕЗЕРВЫ ДЛЯ «ПИМЫ»
Профессор Национального сельскохозяйственного университета «Молина» Карлос Лопес Оканья изучает возмож
ности использования в борьбе против песков атмосферную влажность. Ведь на побережье Перу редкий день относительная влажность воздуха бывает ниже 80 процентов. Какое растение выбрать для этих условий? В перуанских песках хорошо освоились горный чертополох и низкорослый кустарник альгар-робо. Первый искусственно выращивали еще древние перуанцы, использовавшие его волокно для изготовления тканей. Второй заслуженно пользуется славой «часового песков», а из его коры и листьев приготовляют чудодейственные целебные настои. Профессор Оканья решил подобрать такое растение, которое не только «оседлало» бы пески, но и сгодилось на корм скоту.
После долгих поисков Лопес Оканья остановил выбор на невысоком деревце под названием тамаруго. Его родина — засушливая пампа Южного Перу. Он хорошо растет на песках, всасывая атмосферную влагу. Главное же преимущество тамаруго перед горным чертополохом и альгарробо состоит в том, что его листья с охотой поедают овцы и даже крупный рогатый скот.
Тамаруго был высажен в двух южных департаментах — Такне и Мокегуа, то есть поближе к родным местам. Однако вопреки ожиданиям эксперимент был неудачным. Тогда тамаруго двинули почти на тысячу километров севернее, в район Ики. И здесь были сразу же получены обнадеживающие результаты. Это дает ученым основания полагать, что продвижение тамаруго и дальше на север весьма перспективно.
У перуанского земледелия большие резервы. В первую очередь на побережье, где огромные пространства засушливых земель ждут, когда человек утолит их жажду. Поэтому в борьбе против вечной засухи большое значение имеет сочетание всех направлений — и научных исследований, и практических шагов в области ирригации. Цель этой работы одна — вернуть людям земли, которые сегодня кажутся утраченными безвозвратно. Но как поднять уровень воды, например, в реке Пьюре, чтобы наладить регулярное орошение земель, периодически посещаемых засухой?
Эту проблему решила ирригационная система Чира — Пьюра, сооруженная в середине 70-х годов при содействии югославской фирмы «Энергопроект». Сброс воды в Пьюру регулируется шлюзами, а ирригационные каналы «Мигель Чека» доносят теперь живительную влагу до орошаемых земель.
Каждая сотня гектаров новых земель имеет важное значение для Перу. Ведь почти девять десятых территории страны занимают Анды и влажная сельва. На равнинном «большом севере» каждый гектар, отвоеванный у песков, имеет особую ценность. В Пьюре выращиваются различные сельскохозяйственные культуры, но лучше всего здесь родится знаменитый пьюранский хлопок «пима».
Вести в Пьюре разговор о хлопке все равно, что угли из костра голыми рука
ми таскать: столько здесь сложных переплетений внутренних и внешних интересов и противоречий. Четыре пятых обрабатываемой в департаменте земли заняты под «белую коробочку»: от продажи урожая хлопка зависит жизнь шестидесяти с лишним тысяч человек.
Длинноволокнистый хлопок «пима» успешно конкурирует на мировых рынках со схожими сортами, которые выращиваются в Китае, Судане и Египте.
После аграрной реформы четыре пятых хлопковых плантаций департамента перешли в руки новых крестьянских объединений — производственных кооперативов, ассоциаций, кооперативов общинников; пятая часть осталась у мелких земледельцев. Но изменение структуры землевладения не повлекло за собой соответствующих изменений в сфере сбыта — ее продолжали контролировать три компании, тесно связанные с транснациональными корпорациями. В результате 80 процентов пьюран-ского хлопка по-прежнему уходит за границу, где «пима» стоит втрое дороже, чем на внутреннем рынке.
БЕЗ ВОДЫ НЕТ ЗЕМЛИ
Главная площадь города Ольмоса классический образец колониальной застройки: четко очерченный торговыми рядами и одноэтажными домиками квадрат с традиционной беседкой в центре. На площадь смотрят фасадами муниципалитет, полицейский участок и церквушка. Называется она, как и многие главные площади перуанских городов, Пласа де Армас — площадь Оружия. Отсюда расходятся на четыре стороны узкие чистенькие улочки. И на них, и на площади — тишь и безлюдье.
— Захирел городок. Вся слава достается долине...— лаконично прокомментировал мой шофер Энрике.
Километрах в полутора от окраины Ольмоса мы свернули на узкий пыльный проселок. Дорога с трудом пробивалась через заросли колючего кустарника. Проехав по еле заметной колее, мы оказались на краю поЛя. Справа пастбище с отдельными деревьями и высокой жухлой травой. Слева за канавкой с живительной водой зеленела молодая кукуруза. А на дальнем конце поля — дом под красной черепичной крышей. В нем и жил Роберто Маркина Одор, алькальд Ольмоса.
Маркина — потомственный земледелец. От отца ему достался в наследство просторный дом с цементным полом, что в сельской местности служит признаком достатка, а также пятнадцать гектаров земли и хозяйственные постройки. На вид алькальду лет тридцать пять, держится он степенно, нетороплив в разговоре, однако за словом в карман не лезет.
Неспешно, словно идя за плугом, Маркина рассказывает о житье-бытье. Выращивают тут в основном кукурузу и лимоны. Часть урожая кукурузы остается для нужд семьи, на корм птице и на
семена, а часть отвозят на рынок. Урожай лимонов сам он целиком сдает на расположенную поблизости крохотную фабричку, которую держат французы и где из лимонов извлекают эссенцию и лимонное масло.
— А как у вас с водой? — спросил я.
— Пока не жалуюсь,— сказал Маркина.— Потребности хозяйства обеспечивает артезианская скважина. Пока обеспечивает...— с ударением на «пока» повторил он.— Ведь орошение всей долины Ольмос — наша надежда и мечта.
Еще мальчишкой слышал от деда, будто еще при испанцах подумывали, как напоить долину водой. Может, этого и не было.— Он задумался на мгновение и заключил: — Может, деду только очень хотелось этого. Как его дедам и прадедам.
Солнце, казалось, прилипло в зените, изливая яростный нестерпимый зной. Даже в густой тени могучих манго у выложенной камнем канавки, где мягко рокотал ручей, было жарко. Резко, надтреснуто прозвучал над головой голос сине-желтого попугая «уакамайо», несмолкаемо стрекотали цикады на лугу.
Маркина помолчал, вслушался в журчание ручья и продолжил:
— Будет в долине вода — будет все. На землях, годных для обработки, можно будет организовать и тысячи хозяйств как мое, и новые кооперативы. Это поможет хотя бы частично решить проблему безработицы. Сейчас крестьянин уходит на заработки в город. Будет вода — многие беглецы возвратятся в родные края.
Оазис-сад своим цветущим видом подтверждал: рядом с водой — жизнь. В такт дуновению ветерка взмахивали изумрудными листьями-рукавами бананы. Кактусы-туна подставили солнечным лучам свои продолговатые пупырчатые плоды.
С вершины невысокого лысого холма, смыкающегося с грядой скалистых гор, долина виднелась как на ладони. Стрелой рассекала ее асфальтовая нить Панамериканского шоссе. Под тяжелыми грозовыми облаками томились рыжеватые плантации кукурузы, зеленые прямоугольники апельсиновых садов, светло-коричневые участки созревавшего сорго. Желтые плешины невозделанной земли жались к шоссе. Редкая цепочка куп деревьев тянулась вдоль русла реки Ольмос. Воды в ней — воробью по колено. По берегам чередовались рощица — пустырь, рощица — пустырь. Невысокие, подернутые легкой дымкой горы над долиной в сезон дождей бывают зелеными три, от силы четыре месяца в году, с февраля по май. Потом зеленая пора кончается, и опять господствует ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО ЗАСУХА.
Большая часть водных ресурсов страны находится по ту сторону Анд, то есть на востоке Перу. Эта географическая несправедливость, как говорят перуанцы, имеет резко отрицательные последствия для национальной экономики.
46
Абра-Поркулья — самый низкий перевал в Перуанских Андах.
Тихоокеанское побережье, где живет основная масса населения и где расположено девять десятых земель, пригодных для земледелия, сидит без воды. Между тем на востоке страны обширные пространства сельвы вдоль и поперек изрезаны водными потоками. Самые крупные перуанские реки питают бассейн Амазонки и сбрасывают свои воды в Атлантический океан. Давно подсчитано: реки восточного склона Анд сбрасывают в Атлантику ежегодно в десять раз больше воды, чем реки западного, тихоокеанского склона.
Сравнительно узкую полосу Тихоокеанского побережья Перу прорезают тонкие нитки рек. Быть может, потому они столь скудны, что крестьяне вычерпывают воду для хозяйственных нужд прежде, чем реки добегут до океана. Экономисты полагают, что общую площадь орошаемых земель можно удвоить. Но как это сделать? Даже на орошаемые земли она поступает нерегулярно: в основном во время паводков, после таяния ледников в Андах.
В департаменте Ламбаеке обширные поля и плантации, раскинувшиеся на ровных благодатных землях, разделены не менее обширными зонами полупустынь — «голых земель», как их здесь называют
Но так было не всегда. В прежние времена в долинах Ольмос или Каска-халь росли настоящие леса, в которых преобладало дерево альгарробо. В эпоху вице-королевства и в начальный период республики они были вырублены. Торговля дровами и древесным углем была выгодным делом. Воспроизводством лесов никто никогда не занимался, хотя указы властей гласили: «Вместо каждого срубленного дерева должно быть посажено два».
Исчезновение лесов привело к тому, что климат испортился, стал более засушливым, почвы подвергались постоянной эрозии, от некоторых рек остались одни названия. Люди хотят верить, что реки вернутся. Ведь стоит пройти дождям, как в высохших, полумертвых долинах все оживает — цветут и плодоносят сады, покрываются нежной зеленью плантации, поднимаются густые высокие травы, способные прокормить скот на протяжении нескольких месяцев.
Сельское хозяйство — главное занятие в департаменте Ламбаеке. Его три «кита» — сахарный тростник, рис и хлопок— держат на себе и ведущие промышленные отрасли: сахарные заводы, текстильные фабрики, предприятия пищевой промышленности. Плантации этих основных культур, как и многочисленные фруктовые сады, дают богатые урожаи. Но всегда при одном непременном условии — орошении. Специалисты на основе комплексного изучения почвенных, гидрографических, климатических и других характеристик Зоны Ольмоса пришли к выводу, что при ороше-
нии эти земли могли бы ежегодно давать только сельскохозяйственной продукции на четверть миллиарда долларов.
В 1975 году сто восемьдесят советских и более пятисот перуанских специалистов в тесном сотрудничестве подготовили исходные данные, на основе которых был разработан «Проект Ольмос» — комплексный, крупномасштабный, осуществление которого позволит оросить 112 тысяч гектаров засушливых земель и ввести в эксплуатацию две ГЭС общей мощностью шестьсот тысяч киловатт. Ввоз продовольствия удалось бы сократить вдвое, если не втрое.
Энергия «Ольмоса» даст возможность электрифицировать наряду с Ламбаеке и другие департаменты, послужит основой будущего индустриального развития всего перуанского севера. По линиям высоковольтных передач ее можно будет транспортировать до Тумбеса на севере и Пакасмайо на юге, и таким образом заложить предпосылки для строительства промышленных предприятий, в частности, по переработке продукции сельского хозяйства. Цифры этих расчетов известны в Перу не только специалистам.
Я вспомнил разговор с Сесаром Саласаром. Из пяти десятков лет своей жизни три он посвятил бурению скважин.
— Как работается с советскими специалистами? — спросил я его.
Саласар сдвинул набок серебристую каску, подумал. И не спеша ответил:
— Работал я в разных экспедициях. С американцами. Они никогда, понимаете, никогда не делились с нами своими знаниями. За многие годы работы на буровых я привык к тому, что и другие иностранцы обращались с перуанцами как со стоящими ниже их. С вашими, советскими людьми мы увидели, что эти отношения могут быть другими
Когда-то в Чиклайо я встретил инженера Виктора Юрьевича Колочинского. Он специалист по аналоговому моделированию, был занят монтажом какой-то немыслимо сложной, как мне показалось, аппаратуры.
— Обычная аналоговая машина,—
пояснил Колочинский.— Она автоматически воспроизводит положение дел на каждом участке гидрокомплекса.
Он корпел над схемой, а вокруг него сгрудились перуанцы — техник по электронике Гарри Агирре Пас, оператор Сальвадор Диас Санта-Крус, агроном Луис Самора. Им предстояло в будущем работать на этой «обычной машине».
— Меняя режимы орошения, машина помогает найти оптимальный вариант использования водных ресурсов,— разъяснил Виктор Юрьевич и, словно извиняясь за что-то, добавил: — Контрактом было предусмотрено создание более простой аналоговой машины Но я подумал: почему не помочь перуанцам? У них такой штуки нет, а она может в будущем пригодиться в любом гидрокомплексе.
Сколько же’таких советских специалистов, делясь с коллегами знаниями и опытом, помогали овладеть редкими пока в Перу профессиями гидрогеологов, геофизиков!
Когда уезжали из усадьбы алькальда Ольмоса, Роберто Маркина Одор, не склонный к сантиментам, сказал задумчиво:
— Хорошую память о себе оставили ваши специалисты. Никто не рассказывал вам, как городок наш сел на водную диету? Крепко сел. Артезианская скважина совсем состарилась, то и дело прекращалась подача воды. И это в жару, в засуху. Случалось, городок неделями сидел без воды, жители как только не исхитрялись. А что они могли? Мытарства продолжались бы, наверное, до сих пор, если бы не ваши специалисты. Они работали тогда в долине. По собственной инициативе предложили помочь. И — мы такого не видели — в свободное время пробурили в городке новую артезианскую скважину. Проблема была решена: уже лет десять работает «русская» скважина. А жители Ольмоса вспоминают советских «камарадас» добрым словом
Лима — Ольмос — Москва
47
Л. Ч Е Ш К О В А, наш спец. корр. Фото А. АЛЕКСАНДРОВА
Иифт падал в темную глубину шахты, и с каждым метром отдалялись запахи земли, трав, яркого солнечного дня. Когда кабина остановилась, мы вышли и, утопая по щиколотку в белесой пыли, двинулись по длинному наклонному коридору. Впереди шел Федор Иосифович Тракслер, начальник шахты. Луч моей лампочки упирался в обтянутую шахтерской робой спину. Свет его фонаря плясал по стенам забоя, высвечивая то белые, сверкающие, то тусклые, рассеченные бороздами своды. Коридор


сменялся коридором, ходы петляли; из широких и высоких забоев мы попадали в узкие, где потолок нависал над головой, но продолжали идти, опускаясь все глубже и глубже...
— Как же вы ориентируетесь здесь? — вырвалось у меня, и я почувствовала на губах вкус соли.
— По памяти,— ответил, приостановившись, Федор Иосифович.— Эта шахта самая новая, все забои созданы нами.
И снова, рассекая сухой и теплый воздух, мы продолжили спуск.
В городок Солотвина, на юг Закарпатской области, привели меня слухи о необычном музее соледобычи. Собственно, городок этот своей долгой историей, а скорее всего и появлением на свет, и именем своилл обязан соли, ее богатому месторождению. Первые упоминания Солотвинского солерудни-ка датируются 1409 годом. Но еще в I—II веках нашей эры римляне добывали здесь соль. До сих пор сохранились ямы — добывали открытым способом, и сейчас при обследовании этих ям солотвяне нередко находят римские монеты, кувшины...
Естественно, как только я приехала, сразу же познакомилась с Луизой Петровной Томашко, хранительницей музея, который создан при действующем солеруднике. Узнала, что она по профессии горный техник, долгое время работала на руднике, а когда вышла
В музее истории Солотвинского соле-рудника.
В соляной шахте.
на пенсию, занялась музеем. Увлекла этим делом и мужа Людвига Ивановича. Музей в то время два года как существовал: его открыли в семьдесят третьем к предстоявшему 30-летию освобождения города от фашистов. И назвали — Музей истории Солотвинского солерудника.
В тот же день Луиза Петровна повела меня на окраину Солотвина. Там, на тихой улочке, среди буйной зелени сада стоял большой дом. В прошлом, рассказывала Луиза Петровна, это был особняк управляющего рудником, потом в нем размещался детский сад, а когда для детского сада построили здание в новом микрорайоне, Карл Иванович Лукач, один из старейших коммунистов Солотвина, добился, чтобы особняк передали музею. «Вообще, если бы не Лукач...— Луиза Петровна уже открывала ключами застекленную дверь,— дело бы наше двигалось гораздо медленнее...»
Она сразу же подвела меня к гигантскому кристаллу, который сверкал серовато-белым светом на низком постаменте.
— Наша соль,— сказала Луиза Пет- ' ровна,— самая соленая в стране, это почти чистый хлористый натрий.— И только потом обвела рукой комнату, привлекая мое внимание к рисункам, которыми была расписана верхняя часть стены.— А вот и работы художников Ужгородского музея... Вообще уж-городцы немало помогли нам...
Луиза Петровна отошла в сторону, оставив меня наедине с картинами.
Фрески рассказывали, как добывали соль на протяжении веков.
...Яма. Лопата. Тяжелые мешки на спинах соленосов.
...Неглубокая шахта. В «чертову яму» спускается корзина с рабочими. В специальных сетках поднимают соль.
...Люди, стоя на соляных уступах, кувалдами разбивают глыбы. Волы тащат подводы к реке, к плотам.
А на витринах передо мной лежали нехитрые орудия труда солекопов: молот, чекан, клин, реборды, кайло.
В соляные рудники нередко ссылали как на каторгу. В середине XVI века Солотвинский рудник потрясла первая организованная забастовка, рабочие требовали снять с них кандалы. Приказ был таков: снять только ручные...
В конце XVI11 века в Солотвине появляются первые шахты. Но жизнь их обычно была недолгой: они погибали от воды и малых целиков (в соляных шахтах крепления как такового нет, поэтому для безопасности оставляют нетронутыми большие участки породы — целики, которые поддерживают свод). И в шахтах, как и в «чертовых ямах», люди работали на износ.
— Вы не поверите,— Луиза Петровна не утерпела, вернулась ко мне,— но еще несколько десятилетий назад соль на руднике добывали вручную. Взгляните на фотографии...
Среди нагромождения глыб трое в
белых домотканых рубахах орудуют лопатами и палками. Поодаль, опершись на трость, стоит человек в добротном пальто. Под фотографией подпись: «В шахте на глубине 85 метров».
Другая фотография — «Шахтарський гуртожиток», то есть шахтерское общежитие. Убогое деревянное строение, обнесенное забором. То ли дом, то ли тюрьма... А рядом дом канцелярского служащего — двухэтажный, с просторным двором.
Да и быт солекопов был до крайности беден. Вот прялка, вот рубель, деревянная миска, грифельная дощечка с карандашом. Купить такую дощечку было трудно, да и к чему покупать-то: дети в школу почти не ходили. Единственное украшение дома — расписные тарелки на стенах.
— Странно устроен человек,— размышляет вслух Луиза Петровна, пока я рассматриваю экспонаты.— Казалось бы, зачем помнить о прошлом, тяжелом прошлом? Но вот придут в музей школьники, я показываю, рассказываю, а в глазах у них вижу удивление, похожее на недоверие, что ли... А я не перестаю говорить: так работали, так жили... И какая-нибудь фотография или вот этот светильник бронзовый со свечой (ребята ведь теперь только лампы «свет шахтера» знают) убеждают их больше, чем слова. Оттого и собираем музей по крупицам. Ну, об этом вам лучше скажет наш Карл Иванович...
Карла Ивановича Лукача, секретаря партийной организации солерудника, я застала в его кабинете. Из-за стола с аккуратно разложенными папками и бумагами поднялся высокий подтянутый седой человек.
— Знаю, знаю, чем вы интересуетесь. Присаживайтесь.— Казалось, его голубые глаза продолжали изучать меня, но неожиданно, предвосхитив мой главный вопрос — как родилась идея создания музея, он сказал:
— К тому, что вы уже видели, нас подвела сама жизнь. К счастью, были еще люди, работавшие на старом руднике. Я, к примеру, одно время работал весовщиком, потом старшим бухгалтером... Помню, как вагоны с солью тащили волами, как чеканом тесали стены забоя, чтобы не осталось закола, камешка, который мог упасть с высоты. Пятидесятикилограммовые глыбы помню с меткой мастера-шахтера... Но вот наступило время, после освобождения, когда про лопаты стали забывать, начала появляться техника: скреперные ковши, тепловозы, комбайны. Вот тогда-то старым рабочим пришла мысль собрать все, что касалось прошлого рудника.— Лукач взял со стола одну из папок, перелистал ее и отложил в сторону.— Да что говорить... Все и без бумаги помнится,— улыбнулся Карл Иванович, словно чему-то очень далекому, и стал называть имена.
Первым он назвал Антона Ивановича Гецке. Этот человек долгие годы прятал бюст Ленина в соляных камерах, сохранил его и подарил музею. Пода
рил и партийную литературу давних лет: Гецке был коммунистом с 1921 года. Дальше Лукач назвал Александра Ивановича Незепа, учителя истории. Он отдал музею коллекцию денег первой половины нашего века. А Янош Дердье-вич Попович принес литографии старого Солотвина. Петр Иосифович Кере-стень — он прошел путь от рабочего до главного маркшейдера, сейчас работает горным мастером — подарил карты-планы старых шахт. Михайло Трэкслер передал свой мандат делегата I съезда Народных комитетов Закарпатской Украины, который проходил в ноябре 1944 года в Мукачеве.
— А вазу, сделанную из гильзы снаряда, заметили в музее? — спросил Лукач.— Ее принес шахтер Антон Эмери-хович Фегер. На ней выбиты даты 1914—1919... Эти страшные, потерянные годы своей жизни,— продолжал Лукач,— венгерский шахтер и австрийский рабочий-металлист провели вместе, в окопах. Когда они расставались, австриец сделал эту вазу, оставил ее другу и сказал: «Если бы мы не воевали, а делали то, что сердце и руки желают,— сколько было бы в мире прекрасного...» Вот вы, наверное, видели работы Виолы Кереши?
- Да.
Дочь шахтера Солотвинского солерудника резала скульптуры из соли. Брала в отработанных камерах кристаллы, с натеками и без натеков, и перочинным ножичком вытачивала фигурки людей, знакомых ей с детства. «Шахтер с отбойным молотком», «Шахтер поднимает глыбу», «Бог шахтеров»... Скульптуры Виолы Кереши тоже принесены в дар музею.
— А ведь поистине «всем миром» создавали музей, Карл Иванович?
— Так он и получил звание — «народный»,— ответил Лукач.
Воздух становился все суше и горячее. Издали был слышен гул вентилятора.
— Глубина 430 метров,— сообщил Федор Иосифович Тракслер,к когда мы остановились возле огромного комбайна, уткнувшегося «лбом» в стену забоя.
— Отличная машина, прислали из объединения «Белорускалий»,— говорил Трэкслер, проверяя какие-то детали, ощупывая и рассматривая комбайн со всех сторон.— Урал-10 КС,— высветил он фонарем марку,— наша перспектива...
В ожидании шахтеров (менялись смены, а Тракслеру надо было видеть проходку) мы прислонились к белоснежной стене забоя, рассуждая о долговечности соляного промысла: пока есть человек — соль нужна...
Послышались голоса — шла смена. Федор Иосифович сдвинул каску на затылок:
— Сейчас посмотрим, как работа пойдет.
г. Солотвина
4 «Вокруг света», № 12
49



«
VA*
sit Г/ |
шп О <3 ' GrrjHTW;* O£* ' Q? Jh£^O
• IjMTO- j
.eV <~—/, 1
• A
>	-	у	I
re**?
/<
н« 4>’<с • ‘4
<*0 ttff
UJ
н
J • M; r £ П
W
> /UHf
, пА&иЧ*' •. > *' -* 1
5\ wt*v л ’ < * ’ -
ГЛЕБ ГОЛУБЕВ
„ПрслюБезные братцы. ”
1
Иемало еще загадок в истории географических открытий. Эта возникла в тот знаменательный день, когда «Святой Павел», один из пакетботов Великой Северной экспедиции, под командой капитана Алексея Ильича Чирикова подошел к неведомым берегам и первые русские люди ступили на американскую землю.
Первые — принято считать официально. Но, вполне вероятно, впервые русские — казаки и промышленники — побывали в Америке гораздо раньше и даже создавали там поселения: академик Миллер и его помощники еще в середине XVIII века собрали в сибирских
«Прелюбезные братцы...» - своеобразное продолжение исторической повести Глеба Голубева «К неведомым берегам», опубликованной в журнале «Вокруг света» в 1980 году в номерах 7—9. Печатается в журнальном варианте.
архивах и у местных жителей сведения об этом Только имен этих первопроходцев мы, видимо, уже никогда не узнаем. Имена же тех, кто сошел на американский берег в июльский день 1741 года, остались в истории навсегда, потому что, к счастью, сохранился рапорт А. И. Чирикова в Адмиралтейств-коллегию от 7 декабря 1741 года и копия судового журнала *.
Напомним читателю, что же случилось в тот день — 18 июля 1741 года.
«В З1 /2 часа, подшед сколько можно к берегу 2, отпустили бот на берег и на нем послан флоцкой мастер Дементьев и при нем вооруженных 10 человек служителей и приказано ему иттить в показавшуюся нам заливу...» Им предстояло пополнить запасы пресной воды и произвести первое исследование неведомого берега.
1 Подлинник, к сожалению, до сих пор не найден.
2 Современные географы считают, что это был остров Якоби в архипелаге Александра До конца XVIII века вся эта островная гряда считалась частью материка
В назначенный срок шлюпка с людьми не .вернулась. Тогда Чириков посылает маленький ялбот с четырьмя добровольцами во главе с боцманом Сидором Савельевым, чтобы, «прибыв на берег, сыскав бот, для починки оного оставил плотника и конопатчика, а сам, ничего б не мешкав, взяв штюрмана Дементьева и служителей трех или четырех человек, к нам возвратился».
Но, увы, непонятное исчезновение повторяется. Куда подевались обе шлюпки? Что случилось с пятнадцатью опытными, бывалыми моряками и хорошо вооруженными солдатами сибирского гарнизона? На условленные сигналы пропавшие не отвечают, своих, тоже четко оговоренных, не подают. Правда, какой-то огонь, который то явится на берегу, то исчезнет, был Но что он означал и кто его подавал — неизвестно. На корабле к берегу не подойдешь, повсюду из волн торчат клыками скалы. Остается только ждать. Чего?
В один из таких дней томительного ожидания показались две лодки. Вспыхнула надежда — и пошел «Святой Па-
50
йел» лодкам навстречу. «Потом раз-смртрели мы, что лотка гребущая — не наща... сидело в ней четыре человека: один на корме, а протчие гребли, и платье было видно на одном красное; которые, будучи в таком разстоянии, встали на ноги и прокричали дважды: агай, агай и махали руками, и тот час поворотились и погребли к берегу... Лотка оная гораздо скороходна, а другая большая лотка, далече не подгребши к пакет-боту, возвратилась, и вошли обе опять в ту заливу, ис которой выгребли. Тогда мы утвердились, что посланные от нас служители Бесконечно в несчастье...»
Ждали еще двое суток, плавали вдоль берега, на ночь отходя подальше в море, утром возвращаясь. Все еще ждали, надеялись, но тщетно. Пуст был берег. Никто не приплыл. И не было больше подано никаких сигналов.
Чириков сел составлять скорбный список — «реэстр служителям пакетбота Святого Павла, кто имяны остались с оного на американском берегу в неизвестном несчастье». Перечислил всех пятнадцать по именам, указал должность и чин каждого.
Двадцать шестого июня в два часа дня созвал капитан консилиум, чтобы решить, как поступить дальше. Ни одной шлюпки больше нет, воды осталось сорок пять бочек. Хватит ли на обратный путь, особенно если станут задерживать противные ветры?
Консилиум единогласно решает: «для вышеописанных резонов дале пути своего не продолжать и сего числа возвратиться к... гавани святых апостол Петра и Павла».
Они уходили в пустынный штормовой океан, не зная, доберутся ли до родных берегов, терзаемые мыслью — что же приключилось с их пропавшими товарищами?
2
Вернувшись из трудного плавания, Алексей Ильич Чириков составил подробный рапорт в Адмиралтейств-колле-гию. Небыстро распространялись в те времена новости по свету: чуть не год везут гонцы его рапорт из Петропав-ловска-на-Камчатке в Петербург. Но потом — долгие годы — загадочное исчезновение пятнадцати русских матросов на американском берегу будет помниться многим...
1764 год. Из Петербурга отправляются две экспедиции. Одна под командованием П. К- Креницына и М. Д. Левашова — на Дальний Восток. Ей предстоит исследовать Алеутские острова и Аляску. И составляя для нее подробную инструкцию, М. В. Ломоносов намечает: «То бы весьма уповательно было получить известие о тех Россиянах, кои на Западном-Американском берегу Чириков потерял».
Вторую экспедицию возглавляет В. Я- Чичагов. Она должна отплыть и? Архангельска, пройти вдоль всего северного побережья Сибири и где-то в Беринговом проливе встретиться с экспедицией Креницына! Чтобы они узнали друг друга, не спутали с какими-нибудь чужими кораблями, инструкцией предусмотрен пароль: кричать при встрече «Агай! Агай!».
Никто в Петербурге еще не знает, что означает это слово, которым Чирикова заманивали в бухту индейцы, но, видно, крепко оно запомнилось...
1765 год. В Петербург из далекого Якутска гонец привозит удивительную карту. На ней на Аляске (гораздо севернее того места, где высаживались моряки Чирикова) возле реки Хеув-рен !, нарисована бревенчатая крепость с остроконечными башенками, какие ставили русские первопроходцы во всех сибирских острожках. На башенках стоят воины, нарисованные забавно, словно ребенком: в растопыренных руках держат копья. А понизу к стенам крепости подбираются другие воины в головных уборах с перьями.
Составил карту «ученый чукча» Николай Дауркин по заданию Федора Плениснера. Будучи капралом, Пленис-нер плавал с Берингом в роли «живописца» (чертежника), а теперь уже стал полковником, начальником Анадырского острога.
Дауркин действительно был чукча, коренной местный житель. Он осиротел во время набега казачьего отряда на его стойбище. Десятилетнего мальчика казаки увезли с собой, окрестили, назвали Николаем. Когда он подрос, послали учиться в тогдашнюю столицу Сибири — Тобольск. Там любознательным и способным пареньком заинтересовался сибирский губернатор Федор Иванович Соймонов. Он самолично следил за его учением и за дальнейшей судьбой. Приказал потом Дауркина «освободить от холопства» и приписать в якутские казаки. А вскоре за заслуги перед Россией Дауркина пожаловали званием «сибирского дворянина».
Среди местных жителей было немало таких, которые, как Дауркин, получали образование и становились преданными помощниками русских ученых, путешественников и исследователей. Их содействие было бесценным, потому что они не только прекрасно знали страну, обычаи ее коренных обитателей, но и помогали наладить с ними хорошие отношения.
И карта, составленная Николаем Да-уркиным, служит живым свидетельством этого. Она не теряет своей ценности и поныне, как наглядный свод знаний о соседней Америке, какими располагали к тому времени в России.
Но, пожалуй, все же самое интерес
1 Большинство географов теперь считают, что это река Кузитрин на полуострове Сьюард.
ное на этой карте — бревенчатая крепость на реке Хеуврен. Сведения академика Миллера подтверждаются. Поступают сообщения о русских поселениях за океаном! И они вполне правдоподобны: разве мог служить преградой пролив в тридцать пять верст, разделяющий два материка, для потомков людей, освоивших за полвека путь от Урала до Тихого океана?!
Немало слухов о русских поселениях доходило, конечно, и до полковника Плениснера. Помнил он и об исчезновении Дементьева и его спутников. Может, они вовсе не погибли, а отыскали в чужой земле родные русские поселения? Потому и решил Плениснер послать на побережье пролива, отделяющего Америку от России, «ученого чукчу» Николая Дауркина. Тот, как видим, не только привез новые вести о русских людях, живущих в дремучих лесах на американской земле, но и составил карту с указанием места их поселений.
Загадка пропавших чириковцев придавала новый интерес преданиям о русских братьях, якобы поселившихся где-то в глубине Аляски. Но с этого момента дело об исчезновении Дементьева с товарищами не только не проясняется — становится еще непонятнее. Неясные, туманные слухи вроде бы о них или их потомках начинают переплетаться с легендами...
1774 год. Вдоль западного побережья Америки плывет на север испанский корабль капитана Переса — «Сантьяго^. Среди островков в южной части архипелага Александра испанский корабль окружает целая флотилия челноков индейцев племенй хайда, приплывших торговать. И в одной из лодок испанцы замечают обломок то ли железного штыка, то ли сабли — явно чужеземного происхождения. Сами индейцы железа еще не знают.
Отдать или обменять на что-нибудь бесценную железку они отказываются. Откуда она у них? Индейцы неопределенно машут руками куда-то на север. В ту сторону, где как раз пропали пятнадцать русских моряков...
Этот заржавевший обломок штыка настолько заинтриговал испанцев, что они по возвращении из плавания рассказали о находке вице-королю Букаре-ли, а тот срочно послал секретное донесение в Мадрид. И советники короля долго гадали и спорили, как попал к индейцам этот штык: вместе со своим владельцем — уцелевшим русским моряком или просто выменяли его у своих северных соседей — тлинкитов, в чьих владениях пропали обе шлюпки со «Святого Павла»?
Сведения, которые пытаются сохранить в секрете, обычно порождают слухи. И вот уже в Мадриде рассказывают, будто капитан Перес не только видел у индейцев обломок штыка, но и повстречал «цивилизованных людей, приятного вида, белокожих и привычных к одежде...».
51
О том, как уже о вполне достоверном, пишут в мае 1776 года лондонские газеты.
Ах, эти слухи, как потом они станут путать историков!
1778 год. Хмурым апрельским утром вдоль западного побережья Америки неспешно плывут на север «Резолюшн» и «Дискавери». Их ведет капитан Джеймс Кук, щедро давая английские имена островам, впервые открытым русскими моряками. Джеймс Кук ищет заветный пролив, ведущий из Тихого океана в Атлантический вдоль северного побережья. Вахтенным дан приказ смотреть в оба.
Конечно, они вспомнинали о пропавших на этом берегу русских моряках, задумывались об их судьбе. Один из спутников Кука — лейтенант Кинг записал в дневнике:
«Гуманности ради надо надеяться, что те из 15 человек, которые еще живы, ничего не узнают о наших кораблях, приходивших к здешним берегам, и не разочаруются столь жестоко в своих мечтах вновь попасть на родину...»
1779 год. На самом краю русской земли странствует по заснеженным просторам приятель Николая Даурки-на, другой замечательный человек,— казачий сотник Иван Кобелев. В одиночку он объездил всю Чукотку, и теперь неуемное любопытство привело его к забитому плавающими льдами проливу, за которым уже другая земля — Америка.
Давно Иван мечтал туда проникнуть. С детства не дают ему покоя предания, которые передаются в роду Кобелевых от деда Ивана-старшего. Тот дружил еще с Семеном Дежневым. И на четырех кочах, что плыли с Дежневым, а потом потерялись во время налетевшей бури, были у Ивана Кобелева-старшего хорошие дружки. Не мог он о них забыть, жадно ловил каждый слух о русских людях, будто бы унесенных штормом и прижившихся на американском берегу. И детям своим завещал собирать о них сведения, внукам.
В июле 1779 года добрался казачий сотник Кобелев уже до островка Имаг-лин (ныне остров Ратманова) посреди пролива, отделяющего Азию от Америки. И был уже смутно виден американский берег...
Сидел Иван у костра, в котором вместо дров чадно горели облитые жиром китовые кости, и неспешно беседовал с местным старшиной-тойеном Кайгунем Момахуниным.
Тот рассказал Кобелеву, будто есть в Америке река не то Хеврен, не то Хеув-рен называемая, а на ней точно стоит в лесах острожек. Построили его люди, отличные от местных тамошних жителей: имеют они бороды широкие и густые, почитают иконы, на досках нари
сованные, и знают грамоту, умеют писать, как и он, его гость — казачий сот-нйк.
Иван Кобелев стал просйть, чтобы переправил его старшина на американский берег и проводил к тому острожку. Но Кайгунь отказался: «упова-тельно потому, что ясашные чукчи боялись, чтоб ево Кобелева на американском берегу не убили или б не задержали, и в таком случае страшась взыску...»— как доложит потом сотник начальству.
Тогда Кобелев попросил хотя бы передать от него письмо к «российским людям» в Америке. Старшина согласился, и сотник стал писать:
«Прелюбезные мои до плоти братцы, жительствующие на большой почитаемой американской земле, естли вы веры греческого исповедания, кои веруют в распятого господа нашего Иисуса Христа, и просвященные святым крещением люди имейтесь то изъясняю вам, что во-первых послан из Гижигинской крепости в Чукоцкую землицу для примечания...»
Коротко рассказав о себе и о том, что он узнал от Кайгуня Момахунина, сотник предложил план, как установить с земляками непосредственную связь:
«Естли точно есть, получите сие от меня письмо, то как возможно старатца бытием каждое лето, на тот остров Имаглин, или с кем пересылать письма, а особливо по которой реке жительство имейте, и сама ль та река в море устьем или в какую-нибудь губу впала, то б, на устье оной реки, или губы, на осветном месте, чтоб было видно с моря, или из губы крест высокой деревянной поставить...»
Письмо останется без ответа. И крест в условленном месте не появится, и никаких других знаков Кобелев не получит о том, что письмо его дошло до «прелюбезных братцев».
Это письмо вообще бы кануло в безвестность, и мы бы никогда не узнали о нем; если бы дисциплинированный сотник Иван Кобелев не переписал его в свой путевой журнал, чтобы представить начальству. А журнал, по счастью, сохранился в архиве до наших дней.
Доложил начальству Иван Кобелев и о примечательном разговоре, какой произошел у него на обратном пути. В каком-то Кангунском острожке повстречал он «пешего чукчу» Ехипку Опухи-на. И тот Ехипка похвастал сотнику, будто сам бывал на американском берегу «для торгу разов до пяти» и тоже слышал о якобы живущих там в дремучих лесах бородатых людях.
А дружок этого Ехипки, живущий на острове Укипень (теперь это остров Кинга), куда издалека чукчи и эскимосы обоих материков каждый год для большой44 торговли собираются, даже якобы привозил и ему, Ехипке, показывал письмо от тех загадочных бородачей. Письмо на дощечке, написанное с одной, стороны красной краской, а с другой «черными с вырезью словами».
Ехипка взять письмо для передачи
в Анадырскую крепость побоялся, но запомнил, о чем загадочные бородачи просили в нем земляков: «всего у них довольно кроме одного железа».
Рассказал он Кобелеву и о том, что слышал будто бы от своего приятеля и других людей: бородатые жители в крепости на берегах Хеуврена «собираются в одну большую зделанную хоромину и тут молятся, еще есть де у тех людей такое место на поле и ставят деревянные писанные дощечки, стают противу оных прямо передом, мужеск пол большие, а за ними и прочие...».
Не иначе как в самом деле русские, прелюбезные братья!
Крестятся по-православному, молятся на кладбище, когда своих хоронят. Ехипка и его приятели американские такого выдумать не могли, они это в самом деле видели!
Это уже не слухи, дело серьезное.
Но кто же эти люди? — пытается сообразить сотник Кобелев. Внуки тех, что плыли с Дежневым? Сохранили в чужих краях и веру и родной язык? А может, кто из тех пятнадцати, что капитан Чириков потерял? Или их сыновья и внуки. Сомнительно, чтобы это были дежневцы, ведь столько времени прошло, почти полтораста лет. А вот чи-риковцы — или их потомки — вполне возможно, скорее допустить следует...
В те времена существовало убеждение, будто Новая Земля, давно открытая поморами, тянется вдоль всего северного побережья Сибири как далеко выступающий на запад полуостров Американского материка. Исследуя побережье Ледовитого океана, смутно видели во многих местах очертания каких-то гор на севере, замечали, что оттуда прилетают птицы, и решили: все это тянется Новая Земля, а йе разбросаны в океане отдельные острова — Врангеля, Новосибирские, Северная Земля, как будет постепенно выясняться потом.
Тогда даже такие выдающиеся мореплаватели и ученые, как Джеймс Кук и Михайло Ломоносов, еще смутно представляли себе очертания западного побережья Америки. Оно только еще возникало на картах, и не очень было ясно, где же именно, в каком месте потерял Чириков свои две шлюпки.
А о внутреннем строении Северо-Американского материка и о географии Аляски вообще никто еще ничего достоверного не знал. В «Примерной инструкции», которую разработал для экспедиции Креницына — Чичагова Ломоносов, предусматривалась возможность, обогнув Америку с севера, быстренько достичь с запада не только Гренландии, но даже Шпицбергена — такие существовали тогда смутные и превратные представления о расстояниях и размерах материков.
Так что скромному казачьему сотнику Ивану Кобелеву, как и полковнику Пле-ниснеру «из живописцев», вполне простительно было думать, что высадившиеся на американском берегу матросы Чирикова или их дети и внуки сумели продвинуться столь далеко на север и
52
поселиться где-то на таинственной реке Хеуврен.
На севере их надо искать, на севере? Мысль об этом уже не дает Кобелеву покоя...
1786 год. Мимо залива, где бесследно пропали чириковцы, проплывают французские фрегаты «Астролябия» и «Буссоль». Капитан Лаперуз с горечью смотрит на пустынный, дикий, неприветливый крутоберег. Уж он-то понимает, что мог пережить тут Чириков!
Совсем недавно чуть севернее, в бухте Льтуа, на этом проклятом берегу Лаперуз тоже потерял две шлюпки, а на них трех своих лучших офицеров и восемнадцать матросов. По неосторожности они вошли в узкий пролив, когда начинался прилив. Шлюпки закрутил водоворот — сулой и разбил о камни. В память об этом капитан приказал установить на берегу медную доску с надписью: «В этой бухте погиб двадцать один храбрый моряк. Кто бы вы ни были, оплачьте их участь вместе с нами».
Видимо, так же, считал Лаперуз, погибли и русские моряки: «Созерцая этот залив, я все время думал,— вероятнее всего, шлюпку... и ее экипаж погубило яростное море, а не дикие индейцы...»
1788 год. В русских поселениях на Алеутских островах побывали гостями два испанских судна. Иркутский генерал-губернатор поспешно докладывает Екатерине II: «Главный из экспедиции оной начальник дон Мартинец был еще в 774 году у берегов Америки, где со стороны России в 741 году имел плавание капитан Чириков, находил вещи, от него тамо островитянам оставленные...»
Тем временем дальновидный и предприимчивый купец Григорий Шелихов, осваивая Аляску, посылает туда своих людей. И один из промышленников рапортует, будто в заливе Якутат, расположенном верст на триста севернее тех мест, где высаживались моряки Чирикова, встретился он с приплывшими сюда торговать индейцами во главе с тойеном Ильхаком. И среди тех индейцев, докладывает промышленник,— «много было белолицых и русоволосых, почему заключено было, что сии люди потомки штурмана Дементьева» и его товарищей.
Это сообщение посчитают настолько важным, что впишут его в официальный документ — «Краткое содержание о приобретении земель Америки 1788 года».
Может показаться странным, почему предполагаемых потомков чириковцев встречали севернее того места, где высаживались моряки, а вещи, возможно, принадлежавшие пропавшим, находили южнее. Но именно это никого не удивляло. Вполне естественно, полученными от моряков вещами индейцы могли торговать или обмениваться с любым племенем. Но сами русские матросы, конечно,
должны были пробиваться именно на север, к Берингову проливу.
Как уже говорилось, даже географы имели весьма смутное представление о расстояниях на Американском материке. Конечно, люди Чирикова, если уцелели при высадке, не знали, каким длинным и трудным окажется этот путь. Но единственным шансом для них, не имея корабля, вернуться на родину, было переправиться через сравнительно неширокий пролив, который позднее назовут именем Беринга. Это Дементьев и его товарищи знали, конечно, хорошо по рассказам штурмана Гвоздева и других бывалых людей — пожалуй, лучше географов своего времени.
А если даже переправиться на Чукотку почему-либо не удастся, все равно в тех краях они не пропадут: там, на севере, есть в дремучих лесах русские острожки и поселения на реке Хеуврен. Они в это твердо верят и потому непременно должны двинуться на север — если, конечно, остались живы...
1789—1791 годы. Старые друзья Николай Дауркин и казачий сотник Иван Кобелев работают вместе — служат толмачами при экспедиции Биллингса — Сарычева. Ей поручено тщательно исследовать, описать и нанести на карту всю Чукотку и «прилежащие моря и земли».
По заданию Биллингса Кобелев в одиночку десять месяцев странствовал по Чукотке, завязывая и укрепляя дружеские отношения с местными жителями. Потом один из историков метко и совершенно справедливо назовет его путешествие, во время которого жизнь славного сотника каждый день висела на волоске, настоящей дипломатической миссией, увенчавшейся полным успехом.
До Кобелева еще скорее, чем до Ше-лихова, дошли слухи о встрече в заливе Якутат русских промышленников с загадочными белолицыми и русоволосыми людьми: новости удивительно быстро распространяются в снежной пустыне. По представлениям казачьего сотника, изъездившего весь Чукотский полуостров, от реки Хеуврен до залива Якутат — рукой подать. Значит, Дементьеву и его спутникам вполне способно туда добраться. Надо их непременно разыскать!
«В Увеленском острожке (Уэлен) будучи,— доложит он потом начальству,— нашел лучшего пешего человека Опрею, коего всячески уговаривал, чтобы он свозил меня на байдаре чрез проливы на американскую землю (которой с американцами наивсегда дружество имеет) и посмотрел бы я тамошних народов...»
Четвертого июня 1791 года отправился Иван Кобелев на кожаных байдарах с проводником в Новый Свет. Останавливались по пути на острове Имаг-лин, жили несколько дней, любознательный Кобелев все осматривал и записывал.
Наконец одиннадцатого июня он ступил на заветный американский берег: «День был ясный, тихий, с сиянием солнца. Коего дни переехали на американскую землю, в селение по их названию в Кигигмен (видимо, на мысе принца Уэльского), в котором я сам был... Однако не точию в устье реки Хеверен войти, но и в губу попасть не мог за препятствующими великими льдами».
Кобелев не стал зря терять времени, отправился на остров Укипень, куда приезжали обмениваться товарами индейцы, эскимосы из дальних племен и даже американцы. И тут снова услышал рассказы о бородатых людях, якобы живущих в глубине Аляски...
Но пропустить его туда береговые чукчи не хотели. Им было выгодно, чтобы торговля с жителями Аляски шла\ только через них.
Да и поговорить подробнее с торговыми гостями из Америки, расспросить их о жительствующих где-то там земляках сотнику тоже не удалось. Языка их он не знал, а чукчи переводили только самые общие вещи, явно нарочно многое путали.
«Они ж американцы свое лицо и грудь и мое лицо, также и грудь, гладят и обнимают, то значится большого и неразрывного их со мною дружества. И на свою землю указывают и меня за платье тянут, и видно к себе зовут в Америку. Когда я по-русски говорю, то они в свой язык перстом указывают, да на свою землю. Вскрытно от наших прибывших 1 три краты наодине крестился рукою и махали на их же землю. И изо всего видица, что есть там таковые же люди, как я, таков же и разговор...»
Но больше чукчи Кобелеву оставаться и даже на острове'Укипень не дали. И потом уже он узнал, будто еще прошлым летом приезжал «один американец, с темг чтобы со мною видеца (который разведал обо мне на острове Игeллинv, что я прибыл в чукчи и буду годовать 2), которого, не допустя до меня, в самом Восточном мысу убили».
Может, этот гонец вез ответ на письмо Кобелева «прелюбезным братцам»?
Дауркину тоже не удалось проникнуть в глубь материка, добраться до заветной реки Хеуврен. Он путешествовал хоть и в одно время и в тех же местах, что и Кобелев, но отдельно от него. И сотник в своем отчете и походном дневнике о старом приятеле даже ни разу не упоминает. Почему?
Они явно поссорились из-за чего-то. Дауркин оставил тому забавное свидетельство — и подстине нетленное, на века: необычное письмо на моржовом клыке. Он вырезал на нем:
, «1791 года июня 1 дня на месте жил Ноняхъмуне во ожидание секретных эспедицких же судов и того июня 11 был на американских берегах и на островах на Имяхдине Инельлине Окибяне 17
То есть от спутников Кобелева — чукчей. То есть пробудет здесь целый год
53
байдарах верноподданным с чукоцким народом и с товарищем сотником Иваном Кобелевым Сибирской дворянин и чукоцкий перевотчик Николай Дауркин подписал того ж июня 30 вожидании были и паки дожидались до 15 июля».
Так было написано сначала. Но потом Дауркин в сердцах имя Кобелева попытался выскоблить, но это ему полностью не удалось. Письмо сохранилось. Моржовая кость крепка, имя Кобелева все-таки разобрать можно. Но вот из-за чего поссорились старые друзья — мы, к сожалению, не знаем.
Но были они в ссоре недолго, скоро помйрились. И опять много странствовали по тундре и тайге — то вместе, а то поврозь, ревниво узнавая о приключениях друг друга и словно соревнуясь в подвигах и открытиях. Иван Кобелев прожил долгую жизнь — по некоторым данным, больше ста лет! И есть сведения, что у него, ставшего подпоручиком, служил солдатом сын Дауркина. А след самого Николая Дауркина затерялся в кочевых становищах, куда «ученый чукча», кажется, вернулся в конце жизни...
Но в Америку они больше так и не попали. И по-прежнему оставалось неясным: что же это за русобородые люди живут на реке Хеуврен? Кого встречали русские промышленники в разных местах американского побережья — может, в самом деле потомков пропавших матросов Чирикова?
Можно уверенно сказать, что над «историей пятнадцати» непременно задумывались все русские путешественники, отправлявшиеся в те края, приказчики и промышленники Российско-Американской компании, начавшей быстро осваивать Аляску.
В 1801 году капитан Кейн сообщил правителю компании А. А. Баранову, будто слышал, что на острове принца Уэльского нашли русскую одежду на лисьем меху...
Всего в какой-то сотне верст южнее тех мест, где пропали Дементьев и его спутники, в начале девятнадцатого века основали город Ново-Архангельск (ныне Ситха). Он стал столицей русских владений в Америке. И конечно, обитатели его не могли не интересоваться судьбой исчезнувших земляков. О них расспрашивали местных жителей побывавшие здесь известные мореплаватели Лисянский, Головнин, Врангель. Ищет следы чириковцев, опрашивая индейцев, мичман Василий fcepx, будущий выдающийся историк русского флота: «Но по всем известиям от диких, места сии обитающих, не слышно, чтоб они когда-либо видели или слыхали про белых людей».
А вот северней, северней... Во время длинной зимовки Берх перевел новую тогда книгу Александра Маккензи о его путешествиях по Канаде. В ней славный путешественник поведал, как однажды встреченные им индейцы рассказали, что где-то на западе от них, на Аляске, есть за высокими горами большая река
54
и озеро. На их берегах живут белые люди. Индейцы выменивают у них железо, которое им привозят другие белые люди откуда-то издалека на больших лодках, приплывающих в устье той реки.
Кто эти белые люди? Дальше Маккензи никто из англичан к западу еще не проникал.
Это место книги Берх снабдил своим примечанием: «Можно, кажется, надеяться, что слова их справедливы, ибо по преданиям известно и у нас, что около реки Хеувереня живут русские белые бородатые люди, поклоняющиеся иконам».
Может, туда все-таки пробились Дементьев и его товарищи? Пробуют искать севернее. В 1818 году тогдашний правитель русских владений в Америке Гагемейстер посылает в глубинные районы Аляски Петра Корсаковского, дав ему секретное задание поискать среди индейцев загадочных земляков, о которых ходят столь упорные слухи.
Корсаковский смог пройти только до реки Кускоквим, никаких белолицых и русобородых людей не обнаружил, но привез новые любопытные сведения.
Старик индеец Кылымбек рассказал ему, будто однажды к ним в селение на «игрушку», как называли русские промышленники обрядовые и ритуальные собрания индейцев, пришли на лыжах двое мужчин.
«На них камзол или троеклинки и шаровары, выделанные из олених кож без волоса и выкрашены черной краской. Сапоги из черной кожи. С бородами. Разговор у них другой, так что все индейцы, бывшие на сей игрушке, не могли понимать оного,— подробно записал Корсаковский.— Видели у них стволину медную, один конец шире, а другой уже, на подобие мушкетона, а у другого медная стволина на подобие ружейной, украшенная черными сепями и белыми чертами...»
Отдохнув на «игрушке», загадочные гости «скрылись неизвестно куда». Но, судя по тому, что приходили налегке, жили они неподалеку, в лесах к северу от стойбища индейцев.
Вряд ли старый индеец все это выдумал — с такими подробностями. Да и зачем бы?
«Кылымбек платье их сравнивает с нашим, точно так скроено, как и у нас».
Это уже ника ю не могли быть потомки спутников Дежнева или других его современников, случайно занесенных бурей к чужим берегам! Эти люди явно попали в Америку гораздо позже — уже в восемнадцатом веке: после реформ Петра и одежда, и оружие в России стали совсем иными, чем прежде, а потом уже практически долго не менялись, оставались такими же и во времена Чирикова.
Пробовали искать потомков чириковцев и позже. Снова и снова шлет о том распоряжения главное правление Российско-Американской компании — в 1819 году, в 1821-м. Но поиски станови-
На этой странице собраны фотографии из Архивов, музеев и старинных книг, имеющих отношение к описываемым событиям:
Письмо Дауркина, вырезанное на моржовом клыке.
У неведомых берегов. Рисунок Луки Воронина, художника экспедиции Биллингса— Сарычева (конец XVIII века).
Фрагменты двух вариантов карты Николая Дауркина, показывающие, как по-разному в зависимости от игры фантазии изображали легендарную крепость на реке Хеуврен и ее обитателей.
Родовые тотемные столбы индейцев, живших в тех местах, где высаживались матросы с пакетбота «Святой Павел».
Портреты индейцев-тлинкитов, сделанные с натуры в окрестностях Ситхи в 1819 году художником Тихоновым, участником экспедиции Головнина. С ближайшими предками этих индейцев столкнулись пятнадцать матросов Чирикова...
Открывают публикацию очерка-гипотезы «Прелюбезные братцы...» странички из вахтенного журнала А. И. Чирикова.
лись все труднее: слишком много русской крови прилило с тех пор в Америку. Ко времени продажи Аляски США в 1867 году русские поселения были уже там повсюду, потомки наших промышленников и моряков составляли среди местных жителей весьма солидную ‘часть.
Загадка бесследного исчезновения Дементьева и его товарищей не разрешена и поныне, до сих пор продолжает волновать историков и географов. Вдруг станет известно, что кто-то видел у вождя одного из тлинкитских племен старинный мушкет с раструбом и ложей из красного дерева. Предки вождя якобы получили его от первого белого человека, высадившегося в этих краях на американский берег. А подобные мушкеты были во времена Чирикова на вооружении в русской армии. И снова появляются в журналах очерки и заметки с интригующими заголовками: «История пятнадцати» или «Их было пятнадцать»...
3
И я не устоял, взялся за перо, томимый той же волнующей историей. Сижу в архивах, роюсь в старинных документах, восхищаюсь людьми, о подвигах которых бумаги повествуют так сдержанно и деловито.
С каким трепетом изучал в строгом читальном зале архива материалы Великой Северной экспедиции! Все эти бесценные документы пересняты на микрофильмы. Но я попросил, чтобы мне дали подлинник. Очень, по-моему, важно увидеть, как выглядит документ в натуре — какая бумага, цвет чернил, какие попадаются пятна: может, это ненароком упала слеза, или оставила след капелька крови из раны на руке, или в шканечный журнал плеснуло солеными брызгами море...
Особое доверие чувствуешь к этим документам. И порой, когда обращаешься к подлиннику, даже давно известные, не раз опубликованные материалы вдруг могут раскрыть новые весьма интересные и важные подробности.
А сколько мыслей и чувств вызывает письмо Дауркина на моржовом клыке! Оно хранится в Москве, в Историческом музее. И на нем явно заметны выскобленные буквы — следы ссоры Дауркина и Кобелева.
Вспоминаю, как положили передо мной на стол в архиве подлинный дневник Ивана Кобелева. Плотная голубоватая бумага, четкий, красивый почерк, крупные буквы. Наверху интригующая пометка: «по секрету».
Начинаю читать — и не верю себе. Первое слово, которое бросается в глаза, до невероятности современно: командировка. Оказывается, оно имело хождение почти двести лет назад...
Можно себе представить, сколько всякого повидал и пережил Иван Кобелев за время Странствий на Чукотке! Но, увы, о переживаниях в д-невнике ни слова. Лишь скупые деловые сведения о маршруте и встречах с чукчами, порой совсем лаконично: «День был тихий, сияние солнца». Или: «День был мрачный, тихий» — и все.
А чаще всего эти люди, смело заглядывавшие в глаза неведомому, вообще не вели никаких записей. Уходили за океан, открывали для России Америку, осваивали ее, строили крепости и городки от Аляски до Калифорнии, как недавно в Сибири, заводя дружбу с местными жителями. Сколько их было, настоящих подвижников и героев!
Итак, что мы сегодня знаем — достаточно точно — о четырнадцати солдатах и матросах, бесследно пропавших вместе с Дементьевым при высадке на американский берег? Только имена и фамилии — даже без отчеств. По-прежнему остается неясным — что же все-таки с ними приключилось.
Впрочем, как ни парадоксально — это, пожалуй, загадка не основная. Самое непонятное — что они пропали
бесследно. Но, быть может, в этой «бес-следности» и скрывается ключ к пониманию того, что произошло...
Зададимся вопросом: почему не сохранилось никаких достоверных сведений о их высадке на американском берегу?
Ведь, вероятно, то была первая встреча индейцев, живших на северо-западном берегу Америки, с белолицыми чужеземцами, которые приплыли на таком большом корабле и обладали к тому же огнестрельным оружием. Конечно, она не могла не запомниться, рассказы о ней должны были передаваться из поколения в поколение.
А между тем известный американский историк Ф. Голдер, посвятивший плаванию Беринга и Чирикова двухтомный труд, специально опрашивал индейцев на острове Якоби, тщательно изучал труды знатоков индейского фольклора Дэвидсона и Эммонса — и не обнаружил ни одного воспоминания, ни одной легенды.
В 1922 году историк Аляски Т. Л. Эндрюс сообщил, будто у индейцев ситка, живущих южнее острова Якоби — на острове Баранова, «имеется глухое предание о людях, выброшенных на берег много лет тому назад. Говорят, что их вождь Аннахуц... оделся в медвежью шкуру и вышел на берег. Он с такой точностью изображал переваливающуюся походку зверя, что русские, увлекшись охотой, углубились в лес, где туземные воины перебили их всех до единого...».
Но сам Эндрюс оговаривает: нет никаких доказательств, будто это любопытное предание относится именно к Дементьеву и его спутникам. Возможно, такой случай произошел уже позже, в начале девятнадцатого века, когда русские стали тут, частыми гостями.
А между тем индейцы видели шлюпки и корабль Чирикова, мы знаем точно. Они подплывали к «Святому Павлу», кричали «Агай! Агай!». Они наверняка знали, что произошло с Дементьевым и его спутниками, а потом и с приплывшими на второй шлюпке.
Выбор предположений о том, что же могло случиться с чириковцами, невелик.
Многие историки и географы ссылаются на авторитетное мнение капитана Лаперуза. Как мы знаем, мореплаватель был уверен: они погибли в водоворотах сулоя.
Но опять возникает вопрос: почему индейцы ничего никому об этом не рассказывали?
Совсем недолго пробыл корабль Беринга «Святой Петр» у острова Каяк, где матросы запаслись пресной водой, а натуралист Стеллер осматривал покинутые попрятавшимися жителями шалаши, но индейцы это запомнили и через полвека рассказали капитану Сарычеву.
Прекрасно запомнили тлинкиты и встречу с французами — с такими подробностями, что через сто лет по их рассказам нарисовали для проверки,
как выглядели корабли, и убедились: да, все точно, речь идет, несомненно, об экспедиции Лаперуза.
Триста лет из поколения в поколение передавались предания о посещении земли Баффина кораблями Фробишера, их записал у эскимосов Чарлз Холл,— даже с подробностями о судьбе пятерых матросов, которых считали пропавшими без вести!
Народная память очень крепка, особенно у племен, еще не знающих письменности. Не верится, что тлинкиты так быстро запамятовали гибель двух шлюпок со «Святого Павла». Гибель, происшедшую на их глазах...
Другие историки ссылаются на мнение самого Чирикова и Свена Ваксе-ля — штурмана «Святого Петра», после смерти Беринга возглавившего экспедицию. Они, конечно, лучше всех знали, какими опытными моряками были Дементьев, боцман Савельев и другие пропавшие матросы. Чириков и Ваксель считали, будто все — и те, кто плыл на первой шлюпке, и на второй — попали в засаду и были перебиты индейцами. Предание о проделке с медведем (если оно относится действительно к этому времени) как будто может служить тому подтверждением.
Но ведь шлюпок-то было две, не одна — ис интервалом в шесть дней! Допустим, четверо матросов со второй шлюпки в самом деле поддались на хитрость индейцев и были убиты. Но чтобы на такую приманку попались сразу одиннадцать человек из первой шлюпки?! Что они — не бывалые солдаты и моряки, высаживающиеся на чужой, неведомый берег?
Все становится еще более запутанным, если проанализировать тщательнее, как развивались события. Обычно пишут об этом весьма общо: поплыли к берегу — и пропали. Но ведь события происходили на протяжении целых восьми суток! И когда начинаешь внимательно изучать рапорт Чирикова Адмиралтейству, те инструкции, какие он дал Дементьеву и Савельеву, и, главное, конечно, записи в судовом журнале «Святого Павла», выявляются некоторые весьма важные детали.
Дементьеву специально дали две ракеты и приказали: одну пустить, как только высадятся на берег, а вторую — при возвращении. На берегу же после высадки следовало разжечь большой сигнальный костер.
Ни одной ракеты пущено не было. Значит, высадиться не смогли? Действительно были сразу перебиты?
Но совершенно невероятно, чтобы индейцы начали обстреливать шлюпку из луков. Им были нужны рабы, живые пленники, надежная добыча. А еще не приставшая шлюпка вполне могла повернуть и уплыть, моряки бы отстрелялись. У них была даже пушка!
Да и весьма сомнительно, чтобы индейцы вообще решились бы напасть на чужеземцев при первой встрече. При высадке матросов со «Святого Петра» местные жители попрятались, позволив
56
Стеллеру бродить по лесу в сопровождении одного-единственного казака и осматривать их жилища, забирать.хозяйственную утварь для коллекции. Нападать в открытую, при первой же встрече, было не в обычаях индейцев...
Некоторые историки вообще отрицали возможность нападения индейцев, потому что тлинкиты, дескать, были весьма миролюбивы. В доказательство ссылались на то, что возглас «Агай!» (точнее — агоу) на языке тлинкитов означает дружественный призыв «Иди сюда!».
Но, по свидетельству долго живших среди них и, в частности, священника и выдающегося этнографа Вениаминова, тлинкиты были достаточно воинственны, весьма самолюбивы и обидчивы — «оскорблялись даже одним презрительным взглядом».
Призыв же «Агай! Агай!» мог быть, скорее всего, просто военной хитростью. При всем своем мужестве индейцы избегали прямого, открытого боя и решались на него лишь при большом численном преимуществе.
«...Можно чаять по тому, понеже американцы к нашему пакетботу не смели подъехать, что с посланными от нас людми от них на берегу поступлено не-приятелски или их побили или задержали»,— написал Чириков в рапорте Адмиралтейств-коллеги и. Но ведь к такому выводу он пришел лишь в итоге всех событий! Отправляя же на берег ялбот, он явно думал по-иному: Дементьев и его команда целы и невредимы, раз подают сигнал костром, только из-за повреждения шлюпки не могут вернуться. Иначе бы Чириков послал на ялботе не плотника с конопатчиком,
а побольше солдат на выручку товарищей.
Есть и еще одно осложняющее обстоятельство.
Не следует забывать, что места, где исчезли Дементьев и его товарищи, были дикими и пустынными лишь в те времена, когда посетил их Чириков. Через шестьдесят лет недавняя глушь стала «бойким местом». Тут русские промышленники добывали «морских бобров», ловили рыбу, заготавливали на зиму сено и дрова, постоянно общаясь с местными жителями. Они завели много друзей среди тлинкитов, которые уж, конечно бы, рассказали им, что произошло с Дементьевым и его спутниками. По свидетельству Лисянского, первое время русские с индейцами жили в такой дружбе, что нередко по неделям гостили друг у друга.
Между тем именно здесь никаких преданий не записано! Следы пропавших (или их предполагаемых потомков) находили то севернее, то южнее, но только не тут. Даже когда отношения между русскими и индейцами, подстрекаемыми английскими пиратами и агентами «бостонских» купцов, как тогда называли американцев, обострились, самое время, казалось бы, индейцам похвастать, как их отцы когда-то перебили или захватили в рабство пятнадцать русских моряков: дескать, берегитесь, и с вами то же будет! Но нет — и теперь ничего местные жители не вспомнили. Странно и психологически непонятно. Это озадачивает еще больше, не правда ли?
Я много думал об этом и пришел к выводу, что «ближайшей к верности», как сказал бы Чириков, будет гипотеза, условно говоря, психологическая.
Начато	Лбчмт
«Потерявший лицо». Главный герой его, русский поселенец со странной фамилией Субьенков, избегает мучительной смерти, ловко перехитрив индейского вождя Макамука: «И тут все разразились хохотом. Макамук от стыда опустил голову. Охотник за мехами обманул его. Макамук потерял лицо, потерял уважение в глазах своих соплеменников... Он знал, что отныне он никогда не будет зваться Макамуком. Его будут звать Потерявший лицо, и ему не искупить своего позора до самой смерти...»
В основу рассказа Джек Лондон положил тонко подмеченную им одну особенность психологии индейцев. Для них в самом деле страшнее всего было оказаться смешным — потерять лицо.
И мне кажется, что при высадке Дементьева и его товарищей произошло нечто такое, о чем тлинкитам не хотелось потом вспоминать. Их каким-то образом перехитрили, провели, обманули. И этот позор уже не мог искупить то, что, в конце концов, они, вероятно, и взяли верх. Это была победа, которая хуже простого поражения. И, конечно, они никому об этом не рассказывали. Ни один народ не слагает легенды о том, как его воинов обманули и провели враги.
Так что само отсутствие воспоминаний, мне кажется, подтверждет, что наши моряки не погибли в сулое, все-таки высадились на берег и, перехитрив индейцев, сумели (хоть часть из них) пробиться в глубь материка, уйти в леса.
Далеко ли? Надолго ли?
Может быть, когда-нибудь мы еще получим ответ на эти вопросы.
А. И. АЛЕКСЕЕВ, доктор исторических наук, кандидат географических наук
Случай, который произошел у берегов Северной Америки 18 июля 1741 года со спутниками Алексея Ильича Чирикова, до сих пор продолжает интересовать географов, моряков, историков. Не проходят мимо него и писатели, примером чему служит очерк-гипотеза Глеба Голубева «Прелюбезные братцы...».
Действительно, после таинственного исчезновения на американском берегу пятнадцати членов экипажа пакетбота «Святой Павел» пошли по свету всякие слухи и домыслы о судьбе пропавших. На протяжении долгого времени русские люди не теряли надежды получить хоть какие-либо сведения о них. Между тем — и об этом можно говорить уверенно — ничего определенного и конкретного о судьбе спутников Чирикова до сих пор не известно. Именно это обстоятельство порождает различные гипотезы, в которых протягиваются возможные связи между потомками высаженных Чириковым моряков и русскими, еще рйнее — предположительно — основавшими поселения на Аляске.
Лично я не усматриваю этих связей и думаю, что если кц-кая-то часть моряков и не погибла во время встречи с индейцами, а была взята в плен и предприняла затем попытку бежать — все равно она погибла. Шансов выжить и перебраться затем на Аляску в те места, где, по слухам, обитали «бородатые люди», у них практически не было.
Однако версия о появлении русских на Аляске в середине XVII века, начиная с того времени, как Ф. Алексеев и
ДОРОГА ЧЕРЕЗ ПРОЛИВ
С. Дежнев обогнули Чукотку, прошли проливом, носящем теперь имя Беринга, и основали Анадырский острог,— у меня не вызывает сомнений. Я совершенно убежден в том, что русские люди задолго до плавания М. Гвоздева, а затем и плавания В. Беринга и А. Чирикова, побывали на Аляске и даже обосновались там. Ученым теперь известно, что чукчи неоднократно переправлялись через Берингов пролив — это была* хорошо знакомая им, накатанная, так сказать, дорога. Имеются примеры того, что с чукчами проживали и русские. Почему бы и им не бывать на Аляске? Убедительным подтверждением такого предположения являются сведения, сообщенные И. Дауркиным и И. Кобелевым.
Правда, специально организованная в 20-х годах XIX века экспедиция, которой руководил известный мореплаватель В. Хромченко, не подтвердила факта проживания «бородатых людей» в тех местах, о которых сообщал И. Кобелев. Но, как мне кажется, тому имеются причины. Узнав, что на Аляску пришла русская власть, потомки беглых русских (а именно о них и может прежде всего идти речь) не захотели выдавать себя. Постепенно они или растворились среди пришедших русских, или, вероятнее всего, попросту смешались в XIX веке с алеутами или индейцами.
Во всяком случае, как мы уже говорили, история появления русских в Северной Америке продолжает интересовать исследователей и читателей, как одна из страниц нашего прошлого.
57
РУКА, КОРЗИНКА И БИТА
Очень сильно размахнувшись, игрок бросает мяч в прочную каменную стену. Мячик отскакивает, со свистом летит назад. Тогда его ловит другой игрок — соперник и мечет в ту же стену. Теперь ловит первый — и все повторяется. Каждый удар в стену гремит как ружейный выстрел, удар о ладонь — как звонкая пощечина.
Мячик сделан из жесткого каучука, обшит прочным полотном и обтянут тугой кожей. Называется он «пелота», и от него получила название вся игра — национальный спорт басков, народа, живущего по обе стороны Пиренеев, в Испании и во Франции
Правила пелоты (она называется по-баскски еще «блаид») не очень сложны: поймать мяч, пущенный соперником в стену, и бросить его туда же. Если один из игроков (по-баскски «пелотари») пропустит мяч и он со звоном ударится о металлическую перегородку на противоположной от стены стороне поля, его соперник получает очко.
Людей, равнодушных к пелоте, среди басков нет. Все они — ее поклонники Только одни в пелоту играют, а другие за них болеют
Но и те и другие разделяются по способу игры на три группы.
«Манисты» играют голой рукой. Мяч очень тверд и летит с такой огромной скоростью, что пелотари, отбив его, поворачивается вокруг своей оси. «Манисты» очень мучаются с разбитыми и израненными руками. Поэтому перед встречей они приклеивают себе лейко
пластырем на пальцы и ладони колечки из микропористой резины. Это хоть немного смягчает боль от удара мяча.
Для сторонников традиционной игры пластырь и резина служат вечным поводом для брюзжания:
— Доигрались! Тоже мне пелота! Отцы никаких пластырей не знали. С пластырем — разве это манисты!
Твердыня «манистов» — городок Баньос-де Рио-Тобиа.
Зато Сан-Себастьян — оплот приверженцев сесты-пунтат. Словосочетание это переводится как «острая корзина». Карел Чапек, путешествовавший по Басконии до войны, сравнивал сесту-пунтат с фасолевым стручком, и лучшего сравнения не придумал никто. Тот, кто играет сестой, которая накрепко привязана к руке, участвует в самой стремительной игре в мире: скорость мяча достигает трехсот километров в час.
А в Бильбао играют палой — здоровенной деревянной битой.
И для каждого сторонника своего вида пелоты приверженец двух других — в лучшем случае заблуждающийся. Скорее же всего не баск, а почти иностранец, то есть человек, может быть, и неплохой, но чужой, во всяком случае, в пелоте не разбирающийся и судить о ней не имеющий права.
Любой мальчишка в Стране Басков знает имена чемпионов пелотари за много лет и может часами обсуждать тонкости игры.
Пелота стара, как сам баскский народ,— в этом убежден любой ревност
ный ее почитатель. Впрочем, вопрос о древности пелоты, мягко говоря, спорный. Историки знают, что игру в мяч принесли в Страну Басков наваррские короли, занявшие французский престол. Случилось это в шестнадцатом веке. В Париже при дворе тогда играли в мяч — «жё де пом», и именно эта игра считается предшественником олимпийского тенниса, английского сквоша и баскской пелоты. Все они чем то похожи друг на друга, но в пелоте прежде всего нужна сила. И это не случайно.
Если уж говорить об исконных баскских видах спорта, то следует вспомнить соревнования в рубке дерева, плавании в море против течения и поднимании камней. Правила их просты и суровы. Кто больше всех расколет дров, тот и выиграл. Кто дальше пройдет против течения, орудуя тяжеленными веслами,— победитель. А с камнем и того проще. Нужно поднять глыбу как можно выше и удержать над головой как можно дольше. Все эти молодецкие забавы живы по сей день, и когда собираются помериться силами команды соседних селений, зрители со всей округи валят валом. Но ни один из этих — несомненно, уж исконно баскских! — видов спорта не может сравниться по популярности с пелотой.
...Судья почти не смотрит на игроков (в этом особый шик!). Он по звуку определяет, кто бьет, кто перехватывает, отличая каждый удар — легкий или тяжелый, горячий или прохладный. Такие термины употребляют пелотари, и знают их, конечно, все болельщики.
Сесты плетут мастера, имена которых в Басконии широко известны. Из прочного и твердого каштанового дерева вырезают изогнутый остов и оплетают его вербовыми прутьями. Хорошая се-ста-пунтат выдержит две сотни встреч.
Какой то чужеземец спросил раз мае тера: не лучше было бы делать сесты из пластика? Мастер, который тридцать лет плел корзины, некоторое время смот рел на вопрошающего, подыскивая достойный ответ, понятный чужаку. Нако нец нашел:
— А вы что, скрипку из пластмассы делаете? Нет? Ну вот то-то!
При всей любви басков к пелоте очень часто в Басконии приклеены к стенам объявления: «Пелотка харитцеа дебака-туа!» — «В пелоту играть запрещается!» Молодые ребята часами упражняются, триста, четыреста, пятьсот раз швыряя твердые мячики в стены. А та кие стены, пригодные для пелоты, в се лении обычно имеют муниципалитет, церковь или почта. Местные — даже муниципальные чиновники, даже падре! — пройдут под градом мячей невредимыми. Баски как-никак, они в свое время так же упражнялись. Но за при езжих — а туристов здесь в сезон бывает тьма-тьмущая — стоит опасаться: мяч способен сильно повредить здоровью. И там, где много чужих, лучше воздержаться от игры.
Ведь баски — народ, ценящий не только силу, но и гостеприимство.
Я. ОЛЬГИН
Рисунок В. ВИКТОРОВА
ПОХИЩЕНИЕ
Фантастический рассказ
Тергор задыхался от нетерпения.
Медленно, ох как медленно заходил на стыковку посадочный мо дуль. Внизу так же неторопливо плыл темный овал теневой стороны планеты.
Наконец стыковка и маета переходного шлюза позади. Не глядя по сторонам, Тергор бросился к капитанской рубке. Ему едва успевали уступать дорогу, удивленно смотре ли вслед.
— О, кэп! — крикнул Тергор, влетая в. рубку.— Они овладели Временем. Мне удалось...
— Стоп! — Капитан не любил сумбурных докладов. Лишь убедившись, что Тергор перевел дух, он сказал спокойно: — Говори, я тебя слушаю.
— Кэп, здешняя цивилизация оседлала Время! Вот взгляните.— Тергор протянул капитану стопку цветных снимков.— Я не голословен. Они широко используют интеграторы Времени и, кажется, делают это больше для забавы. Интеграторы различны по размерам, их схемы путанны и порой лишены всякой логики, но несущая основа везде одина кова. Состоит она из бесконечного числа мельчайших деталей, и изготовить ее невероятно трудно. Так они, хитрецы, научились эти основы выращивать, как мы выращиваем кристаллы. Мне удалось прихватить с собой неплохой экземпляр, правда, была погоня...
— Отлично, Тергор, отлично. Я не силен в интеграторах, ты знаешь, но снимки производят впечатление. Вооруженный дубиной дикарь рядом с роботом, босая девица, повисшая на шее аборигена в скафандре,— все это говорит само за себя. Время — уже не проблема для них... Это твои преследователи?
— Да, и гнались они за мной довольно настойчиво.
— Вот что, Тергор, если я пра вильно понял, эти основы — главная деталь интеграторов. Боюсь, поняв, что к чему, аборигены и в космосе не оставят нас в покое. Ты сам видел — околопланетное пространство забито их спутниками и станциями. Они постараются захватить нас с поличным. Нельзя терять ни капли времени.
Капитан вдавил клавишу общей связи:
— Внимание, всем службам корабля приготовиться к экстренному старту на Миеру, домой
Проведя ускоренную ориентацию в пространстве, корабль миерян умчался в глубины Вселенной. Он уносил с собой бесценный груз: главную деталь интегратора времени — симпатичную зеленую елочку, вырванную Тергором у Кузубовского городского Дома культуры.
А по всей Земле продолжался веселый новогодний карнавал.
НАШИ
ЛАУРЕАТЫ
Редколлегия журнала «Вокруг света» подвела итоги конкурсов на лучшие литературные, публицистические, научно-художественные произведения, литературные переводы, фотографические и художественно-графические работы, опубликованные в журнале и приложении «Искатель» в 1984 году.
Лауреатами признано 13 наших авторов. Дипломы журнала «Вокруг света» и премии присуждены:
Первые премии
Николаю ОРЛОВУ, генерал-лейтенанту танковых войск,— за очерк «Батальон» (№ 2—3];
Альберту ЛЕХМУСУ, журналисту,— за цикл фотоочерков о БАМе. Вторые премии
Михаилу БЕЛЯТУ, журналисту,— за репортаж «Крах плана «С» (№ 2);
Сергею КОСТЫРКО, журналисту,— за очерк «Земля у озера» (№ 31;
Элеоноре НОВГОРОДОВОИ, кандидату исторических наук,— за научнохудожественные и фотографические работы, посвящённые Монгольской Народной Республике;
Григорию ФИЛИППОВСКОМУ, члену Союза художников СССР,— за иллюстрации к художественным произведениям, опубликованным в журнале в 1984 году.
Третьи премии
Николаю НЕПОМНЯЩЕМУ, журнали-:ту,— за очерк «Жить в гармонии с планетой...» (№ 8);
Александру ПЛОНСКОМУ, доктору технических наук,— за фантастический рассказ «Экипаж» (№ 8);
Андрею ШАРОВУ, переводчику,— за перевод романа Ф. Нибела и Ч. Бейли «Чикагский вариант» (№ 1—4);
Льву КОСТАНЯНУ, журналисту,— за фотоочерк «Мексиканец, которого зовут чарро» (№ 6);
Александру ЗВЕРЕВУ, журналисту,— за серию художественных фотографий, опубликованных в журнале в 1984 году.
За произведения, опубликованные в приложении «Искатель», дипломы и премии присуждены:
Первая премия — Виталию МЕЛЬНИКОВУ за повесть «Срочно, секретно, Дракону» (№ 5) и перевод рассказа Д. Ритчи «Не позже, чем через десять минут» (№ 1).
Вторая премия — Валерию ПРИВАЛИХИНУ за повесть «Таежный детектив» (№ 2).
Редколлегия поздравляет лауреатов конкурсов. В 1985 году конкурсы будут продолжены.
«ВИСЯЧИЕ САДЫ» УЧЕНЫХ
Сулавеси (бывший Целебес) в прошлом именовался островом пряностей. Впрочем, его с равным успехом можно называть «островом насекомых»: здесь удивительное разнообразие мелкой живности, большинство видов — эндемики. В будущем году на этом индонезийском острове будет осуществлен «Проект Уоллес»— энтомологическая экспедиция, названная в честь английского естествоиспытателя Алфреда Рассела Уоллеса, одного из основоположников зоогеографии. Более ста ученых из 14 стран съедутся на Сулавеси, чтобы детально изучить мир насекомых этого острова.
Зачем нужна такая экспедиция? Причин — и чисто научного, и прикладного характера — много, едва ли не главная из них — следующая. Тропические леса исчезают на нашей планете, причем темп их сведения увеличивается. Каждому ясно: проблема леса — это и проблема населяющих его животных Примерно миллион видов животных обитают на нашей планете, 80 процентов из них — насекомые, а половина насекомых — жители тропических лесов, они играют важную роль в функционировании лесной экосистемы Каким образом леса компенсируют потери (и компенсируют ли?), как биоценозы реагируют на наступление человека — на эти вопросы и должен ответить «Проект Уоллес». Ученые будут вести исследования на всех ярусах тропического леса. Поэтому уже сейчас между кронами деревьев подвешиваются мостики, на ветвях устраиваются платформы для наблюдателей. Пройдет немного времени, и в «висячих садах» начнется серьезная работа энтомологов.
СЫР ИЗ КОРЗИНКИ
Когда среди греческих крестьян заходит речь, что на Крите «самое критское», одни называют маслины и соответственно оливковое масло; другие — виноград и, разумеется, терпкое красное вино. Но все обязательно сойдутся на том, что сыр, который делают на Крите,— это всем сырам сыр. В меру острый, в меру ароматный, долго сохраняющий свежесть... А узнать критский сыр легче легкого: форма его повторяет форму корзины, в которой сыродел выдерживает свой продукт. Кое-кто, вероятно, возразит: мол, все корзины в мире похожи друг на друга. Но критский крестьянин поднимет невежду на смех: уж что-что, а критскую сыродельную корзину от любой другой отличишь. И сыр, разумеется, тоже!
ОЛЕНЬ ПОД УГРОЗОЙ
Когда-то пампасовый олень (Ozotoceros bezoarticus) был одним из самых распространенных животных в аргентинской пампе. Стада численностью в сотни тысяч особей паслись на бескрайних равнинах. Увы, бесконтрольная охота и уменьшение естественных пастбищ привели к резкому сокращению популяций пампасовых оленей. В наши дни встретить это красивое животное (рост в холке - до 70 сантиметров, вес взрослой особи — 40—50 килограммов) — большая редкость. В Уругвае пампасовых оленей осталось всего несколько сотен, в Аргентине — меньше сотни, в Бразилии, Парагвае и Боливии численность крохотных стад не установлена...
УСТОЙЧИВАЯ МОДА
Приехавшие в польское село Клуки в первый раз немало удивляются, увидев здесь лошадей в деревянных башмаках. Эту обувь, вроде тарелки, прикрепляют к копытам ремешками, когда направляются с лошадью в поле...
Как и все в крестьянском хозяйстве, «сандалеты» — не экстравагантное украшение, а необходимость. Почва на полях вокруг села очень влажная, топкая, и без деревянных башмаков лошади вязнут в ней. Обувь для лошадей в селе изготовляют и используют уже несколько столетий. Об этом свидетельствует экспонат местного музея — деревянные башмаки, сделанные более двух веков назад.
ЧИХОЛОТ? КАШЛЕМЕР?
В тысячах рек, озер и прудов службы контроля над загрязнением природной среды регулярно берут пробы воды и предупреждают об опасности, прежде чем рыбы начнут всплывать брюхом кверху Проводить кропотливый лабораторный анализ речной или морской воды — дело хлопотное. Нельзя ли сразу, без анализов, определять: загрязнена вода или нет? И в какой степени? Американские биохимики предложили прислушаться к голосам... рыб. Оказывается, в отравленной воде рыбы начинают покашливать и хрипеть — совсем как люди в запыленной комнате. Чем грязнее вода, тем сильнее хрипы и чиханье. Остается только спустить в воду чувствительные микрофоны — и новый прибор (чихолот? кашлемер?) сообщит о степени заражения.
Так что недалек день, когда на каждое рыбье «а-а-апчхи!» экологи смогут хором отвечать: «Будьте здоровы!»
ЛЕТАЮЩИЕ ДЕНЬГИ
Где и когда появились первые бумажные деньги? Чаше всего на этот вопрос отвечают так: в Европе, в позднем средневековье. Но, оказывается, они существовали еще в IX веке в Китае. Бумажные деньги печатались на серой бумаге, изготовленной особым способом из коры тутового дерева. Называли их «феи сиен» — «летающие деньги». В сущности, это были не банкноты в современном понимании, а скорее расписки о заложенном серебре, которые давали возможность проезжим торговцам пользоваться местной валютой. Удобство было несомненным: намного легче и проще (а главное — безопаснее!) возить с собой пачку бумаги, чем килограммы серебра. Правда, когда европейцы четыре века спустя познакомились с бумажными деньгами, они нашли их неудобными: легки горят и намокают...
КАК ПОСРАМИЛИ ФИЛ БАСА ФОГГА
Двадцатисемилетний английский репортер Н. Колридж побил описанный Жюлем Верном рекорд, который держался целых 111 лет. Как известно, знаменитый писатель заставил героя своего романа совершить в 1873 году кругосветное путешествие за 80 дней. Реконструкция знаменитой «кругосветки» была совершена по всем правилам: Колридж пользовался теми же транспортными средствами, что и его литературный предшественник, однако он сумел пройти маршрут на два дня быстрее, чем Филеас Фогг. Николас Колридж пересек 36 границ, 11 морей, он мчался в девяти поездах, плыл на десяти кораблях (разумеется, это были исключительно пароходы), пользовался услугами трех рикш и... одного слона. По окончании путешествия Колридж признался, что поначалу он отнюдь не был уверен в успехе предприятия. «Видите ли,— заявил он,— во времена Филеаса Фогга по морям ходило куда больше пароходов,— не то, что сейчас!»
КОНТЕЙНЕРЫ ДРЕВНЕГО РИМА
Вблизи итальянского города Ладисполи подводные археологи, работавшие в Тирренском море, обнаружили на глубине двенадцати метров корабль, затонувший в первом веке нашей эры. Во времена императора Клавдия он плыл из Испании в Остию— гавань Древнего Рима, по какой-то причине затонул, но остался совершенно неповрежденным и прекрасно сохранился до наших дней. Длина корабля около тридцати метров, ширина — шесть. Археологов весьма заинтересовала конструкция корабля, а еще больше — его груз: двести огромных терракотовых кувшинов. Одни из них цилиндрической формы и высотой в рост человека, другие — сферические. Все кувшины имеют широкое горлышко, закрытое пробкой с ручкой.
Как утверждают историки, при императоре Клавдии было хорошо налажено снабжение Рима продовольствием и другими товарами с Пиренейского полуострова. В огромных кувшинах торговцы доставляли вино, оливковое масло, зерно и многое другое: продукты в керамических контейнерах не портились. Впрочем, слово «контейнеры» употреблено в современном смысле, ведь в ту далекую эпоху его не употребляли, хотя происхождение слова именно латинское. Вместительные кувшины иначе как «контейнерами» не назовешь: уж больно они велики.
Рисунки В. ЧИЖИКОВА
КРАТКОСТЬ — СЕСТРА... ВЗАИМОПОНИМАНИЯ
Хочешь, чтобы тебя понимали,—НИКОГДА НЕ ПРОИЗНОСИ ДЛИННЫХ ФРАЗ! По данным института кибернетики в городе Падерборне (ФРГ), лишь половина нормальных взрослых людей в состоянии понять фразу, содержащую более ТРИНАДЦАТИ слов. А третья часть всех абсолютно нормальных взрослых людей, слушая четырнадцатое и последующие слова одного предложения, вообще начисто забывают его начало. Семилетние дети с трудом воспринимают предложение, если в нем больше восьми слов. И еще один важный момент. Тому, кто хочет, чтобы его понимали, следует иметь в виду: говорить без паузы дольше чем пять с половиной секунд (!) — значит говорить впустую. Или с самим собой.
ОМЛЕТ С СЕКРЕТОМ
Крестьяне французской деревеньки План-де-ла-Тур не сразу обратили внимание, что их куры несут яйца с чуть зеленоватым желтком. И в один прекрасный день они просто оторопели, обнаружив, что желток во всех яйцах — зеленый, как незрелый орех. Несушки — нормальные, скорлупа — белая, а вместо желтка — «зеленок». Лет пятьсот назад дело такого рода наверняка обернулось бы костром для двух-трех «колдунов» и десятка «ведьм». Сейчас времена, к счастью, иные. Не сразу, но все же биологи нашли причину этого явления. И конечно, дьявол здесь был ни при чем. Просто в округе резко возросло количество сверчков. А в их тельцах, которые с аппетитом склевывали несушки, очень много зеленого пигмента. Стоит численности сверчков прийти в норму, как экзотический омлет пропадет со стола взбудораженных жителей деревни План-де-ла-Тур.
ЗВУЧАЩАЯ ПРИМАНКА
Рыба ловится не только на червя, мотыля, кузнечика или живца... Известно, что ночью можно приманить некоторых рыб с помощью зажженного фонаря. А недавно норвежский ученый Йенс Бальхен обнаружил, что лосось и многие другие рыбы реагируют на подводные звуковые сигналы. Бальхену удалось так выдрессировать рыб, что те, услышав определенные сигналы, собираются в стаю и направляются к месту кормежки. Ихтиолог считает, что с помощью зву ковых устройств можно вести промышленный лов рыбы.
ПОДВОДНЫЙ МАРАФОН
Воистину, сколько людей — столько способов убить время. Некоторым везет, и тогда они попадают в знаменитую «Книгу рекордов Гиннеса». Интересный способ убить время изобрели студенты из Аризоны (США). Облачившись в водолазные костюмы, они катались наперегонки по кафельному дну бассейна на трехколесных велосипедах собственной конструкции. Подводные велогонки продолжались ровно час, и в итоге новаторы велоспорта все же попали в «Книгу рекордов».
Впрочем, за «достижениями» человеческой глупости никакая «Книга Гиннеса» не угонится. Не успела высохнуть краска на страницах, сообщающих о «великой победе» аризонских студентов, как поступили сведения, что некий деятель установил абсолютный рекорд в подводном марафоне: он катался под водой в течение 155 часов И вот уже подводные велосипедисты разных стран спешат принять вызов. На нашей фотографии запечатлен один из шведских соискателей, колесящий по дну бассейна в Стокгольме.
ЛИСТАЯ
СТАРЫЕ СТРАНИЦЫ
В БОЧКЕ ЧЕРЕЗ ОКЕАН
Крупное американское бондарное предприятие организует в целях рекламы поездку через Атлантический океан в лодке, сконструированной в виде бочки. Конструктор лодки намерен сам покрыть этот путь таким оригинальным способом в сорок дней. Длина бочкообразной лодки — 9 футов, диаметр ее — около 7 футов. Лодка имеет конусообразный нос, 600-фунтовый киль и люк, покрытый стеклом.
«Вокруг света», 1936 год
61
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «ВОКРУГ СВЕТА»
ЗА 1984 год
МАРШРУТАМИ ПЯТИЛЕТКИ
НА МЕРИДИАНАХ ДРУЖБЫ. ВЕСТИ ИЗ БРАТСКИХ СТРАН
БАМ работает........................................11
Ревокат Козьмин — Осенний переход...................10
Сергей Костырко — Земля у озера......................3
А. Кучеров — Зеркала для восходов....................8
А. Лехмус — Солдат — везде солдат....................2
В. Орлов — Космонавты морских глубин.................5
Виктор Руденко — Хранитель Хакусской тайги...........9
Ян Сороко — Корни и крона...........................10
Л. Троицкий—Быстрее ветра...........................12
Эстафета уренгойского факела.........................1
ЛЮДИ ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА
Станислав Лазуркин — Человек на горизонте..............7
В. Супруненко — Эхо Агстевской долины..................6
Николай Ткаченко — Счастливый керн....................11
Владислав Янелис — «Муссон» выходит на цель............7
К 40-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ. ЛЕТОПИСЬ ВЕЛИКОИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ. ЭКСПЕДИЦИЯ «ПАМЯТЬ»
Александр Глазунов — Ее звали Иваной................11
Евграф Кончин — Спасенные сокровища Тавриды ....	9
В. Лебедев — «...Неколебимо, как Россия».............1
Михаил Ляхов — Салют в октябре......................10
Николай Орлов — Батальон........................2—3
Григорий Резниченко—За три весны до Победы ....	5
Григорий Резниченко — Ордена Великой Отечественной ..................(.........................11—12
Владимир Сидоренко—Тюлени...........................12
Рейд в тыл врага....................................12
Владимир Смирнов — Дом лесника.......................9
Станислав Фурманек — Чеслав возвращается в город ...	4
Николай Шишкин — На Минском шоссе....................8
В. Устинюк — Экспедиция «Память».....................8
В. Александров — Лес на пути Сахары................11
Анатолий Василенко — Здесь надежда не умирает никогда .	5
В. Гладунец — Была бы только вода.................. 9
Л. Журова — «Конь в хозяйстве— что печь в доме» ...	3
Сергей Каменев — Город белых парусов................2
Александр Минеев — Там, за горами, Дьенбьенфу . ... 12
Л. Минц — Щит Балатона..............................1
Л. Минченко—«Мы — оромо!»...........................6
В. Никитин — Иляны и кэлушары......................12
Элеонора Новгородова — Теплый войлок................3
Э. Новгородова — Нить счастья.......................8
Э. Новгородова — Чаша по кругу.....................10
Л. Ольгин — Не музейная красота....................11
О. Рухин — Возрожденная земля.......................1
Надир Сафиев — Полчаса нелишнего времени............4
Надир Сафиев — В двух шагах от Дуная................9
В. Сенаторов — Имя для розы.........................5
Алексей Тарунов — Цвета столетий................... 6
Евгений Фадеев — В далеких горах .................. 3
Игорь Фесуненко — Почтальон из Тринидада............7
В БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ
Михаил Белят — Крах плана «С»......................  2
Валерий Волков — Добрые всходы машамбы...............1
ПЛАНЕТЕ — МИР И БЕЗОПАСНОСТЬ
Вл. Гаков — Где проходит фронтир? А. Ю. Мельвиль — Комментарий ..............................................1
Виктор Грибачев — В тихом Баден-Бадене.................2
Владислав Дробков — Цепь людей вокруг ракет...........11
А. Мудров — «Ракетная осень» в Гамбурге................5
Александр Игнатов — Другая Сицилия....................10
Владимир Кучко — Колокол Хиросимы......................8
Вадим Чудов — Тролли боятся света......................9
ПО РОДНОЙ СТРАНЕ
ДОСЬЕ ПРЕСТУПЛЕНИИ ИМПЕРИАЛИЗМА
Илья Гурович — Стартовая площадка....................4
Валерий Ивченко — Чаша Лагича........................3
Борис Камышев — Полет в арктическую ночь............12
В. Крючкин — Еще раз о «человеке с железным оленем» . .	9
Станислав Лазуркин — Пуми пасет отару................5
Юрий Мансуров — Легенда о Холмогорах.................8
Геннадий Машкин — Те же тропинки на синих гольцах . .	6
Александр Мидовский—Чтоб соки текли в виноградной лозе.................................................1
Александр Мидовский — Ртвели.........................9
Поезда будущего.....................................12
Юрий Сальников — Счастливый день в апреле............4
В. Супруненко— Молчаливая вода кяриза................4
Л. Троицкий, В. Ряскин — Рейсы без расписания........4
В. Федоров — Погружение разрешаю!...................12
Е. Фролова — Заиграли гусли Словиша.................11
Л. Чешкова — Сезон весенних дождей...................6
Л. Чешкова — Самая соленая соль ....................12
Влад. Иванов — Тайна майской ночи..................2
Л. Мартынов — Бесплодные края навахо...............3
Л. Мартынов—Паспорт страны Хауденосауни............8
Виталий Меньшиков — Бумеранг операции «Президент» .	7
ЭКСПЕДИЦИЯ УХОДИТ в поиск
Юрий Аракчеев — В поисках Пенелопы.................9
Р. Н. Буруковский — Оазисы океана..................5
Василий Галенко — Весла для океана................ 1
Галина Ершова — Месяц опадающих листьев............1
Р. Ф. Итс — По следам айнов........................1
В. Корякин — Охота за ледниками...................12
В. Орлов — Неуловимый кречет.......................3
В. Орлов — Свидание с белым кречетом..............10
А. Рогов — Новый дом для мидии.....................1
А.	Шаров — Нерестовые плесы Анадыря...............2
Г. Якушкин — Рядом с овцебыками....................6
НАВСТРЕЧУ XII ФЕСТИВАЛЮ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНТОВ В МОСКВЕ
В.	Александров — Голубь на ладони...................8
Яков Боровой — Память старого города................12
В.	Гладунец — Мир как большой виноградник...........7
Лев Минц — Костры....................................9
Николай Непомнящий — Лесная школа...................10
Евгений Пашенцев — Земля прекрасных вод..............7
Виктор Притула — Сады над Дымбовицей................11
Василий Сенаторов — Встретимся в Москве.............10
ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА
Лада Гаева — Прирученные дюны.......................3
В. Задорожный — Львы крупным планом.................1
В. Задорожный — Верный друг мехари..................4
В. Задорожный — Черноногий невидимка................8
И снова затерянный мир.............................11
И. Кечин — Вниз по последней реке...................6
И. Константинов — Куланы возвращаются..............11
В. Крашенинников — На склонах Альп................. 3
О. Лавров — Гнездо со спальней и кухней.............1
Джон Маккиннон — В лесах Борнео.................9—10
62
М. Максимова'— «Заведите ежа!»........................2
М. Максимова — Верхолазы эвкалиптовых крон............5
Н. Непомнящий — Жить в гармонии с планетой........... В
Н. Николаев — Мурена у себя дома.....................11
И. Никольский — Крик чайки............................2
Е. Солдаткин, О. Шилова — Последнее прибежище ...	7
Сосуд с «полосатой собакой»...........................5
БИОГРАФИЯ РЕМЕСЛА
В. Бабенко — Полнозвучный голос о-дайко...............4
С. Берков — Многоцветная глина Валенсии..............12
В. Борецкий — Как одеть лошадь?.......................2
Н. Ерофеева — Крылья, приносящие прохладу... .  10
И. Константинов — Горянка Зарафо......................3
О. Ларин — Нескончаемый полдень.......................4
Леонид Лернер — Возвращение тыквы.....................5
Е. Фролова — Красным по холсту, белым по кумачу ...	7
О СТРАНАХ И НАРОДАХ
Владимир Беляков — Дворцы на песке....................4
В. Виноградов — Там, где живут кайры.............  .	9
Виталий Ган — Кварталы расколотого города.............5
В. Гладунец — Сутки «пик».............................3
А.	Горяев — «Небесные лестницы» ифугао...............2
Наталья Гусева — Фантазии читракаров..................7
Андрей Дубровский — Глазго Грин — сердце Шотландии .	6
Юрий Житковский — Сенегальские корабелы...............8
Л. Журова — От вершков до корешков....................4
В.	Задорожный — «А что же дальше, мучачос?»..........6
Олег Игнатьев — Легенды трех городов..................3
Лев Костанян — Мексиканец, которого зовут чарро ...	6
В. Кудинов — Жемчужные раковины Намага................1
И. Кудрин — Забытая Эстремадура.......................2
Ханс Лидман — Пиера-скиталец..........................6
Вадим Листов— На север, к экватору...............11—12
Виталий Макарчев — Одинокий в волнах..................5
Л. Мартынов— Аромат родной грозди.....................6
Сергей Медведко — Болезни триединой столицы ....	7
В. Михно — Радуга бухты Паллисер......................8
Дмитрий Морозов — Оружие безоружных...................2
Олег Назаров — Свадьба по-ливийски ........	4
Л. Ольгин — Ветер с фиорда............................1
Л. Ольгин — Вслед за тенью облака.....................3
Л. Ольгин — Гавайская капа............................5
Л. Ольгин — Цветы для аусзейского дракона.............6
Л. Ольгин — Каша с баобабом...........................7
Л. Ольгин — Рука, корзинка и бита....................12
В. Оппоков — Земля Эко................................2
Алексей Полянский — Счастливчик Тават.................6
Станислав Сычев — Тореро! Тореро!.....................9
Виталий Соболев — Зелень бразильского пау.............4
Юрий Степанчук — Один из илуа........................10
Е. Сумлёнова—«Гладиаторы» из сабунгана...............10
Григорий Темкин — Шам, столица Шама..................12
А.	Фальк-Рённе — Скрытые долины......................8
ТАК ОТКРЫВАЛИ ЗЕМЛЮ
Валентин Аккуратов — Циклон.......................7—8
Борис Бродкин — Положите на карту дорогу...............1
Виталий Волович — Прыжок на полюс......................5
Глеб Голубев— «Прелюбезные братцы...».................12
А. И. Алексеев — Дорога через пролив..................12
Леонид Губин— «...Итить подкопом в горе Крещатке» . . 11
Н. Ломанович — «Сия земля есть на свете»...............6
А. И. Алексеев — Рождение карты........................6
НАУЧНО-ПОПУЛЯРНЫЕ И ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ
В.	Бабенко — В Колхиду на новом «Арго»...............1
Виталий Бабенко — Вечная загадка Нан Мадола...........7
Виталий Бабенко — ...из Греции в Колхиду.............11
Жорж Блон — Охота за галеонами........................8
Жорж Блон — Штурм Картахены...........................9
Жорж Блон — Последний флибустьер.....................10
В. Бронштэн— Самые высокие облака.....................2
В. Бронштэн — «Явилось на небе ясном...» .......	9
Н. Виссарионов — Все золото «Черного принца»..........7
А.	Глазунов — Таинственные спутники грозы...........10
Юрий Дашков — Гость пансионата «Гердобакка» ....	4
И. Кечин — Задолго до роботов.........................5
Юрий Лаптев — Тайна мексиканского гриба...............3
На пределе возможного. Кают-компания «Вокруг света» . . 10
Александр Миловский — Нежданные города Сибири ...	8
Андрей Никитин — Сатархи становятся явью ......	4
В.	Никитин — Два века спустя..........................7
Б. Д. Сергиевский — Дневник экспедиции Брусилова? ...	2
Владимир Устинюк — Пейзаж с ветряками................12
Владимир Христофоров — Пиктограмма на нерпичьей шкуре.................................................5
Лев Юдасин — Каменные реки недр ......................3
ЧИТАТЕЛЬ СПРАШИВАЕТ — ЧИТАТЕЛЬ СООБЩАЕТ
Тайтуре Батыркулов — «Как суу».........................7
Н. Зыбин — Вихрь над озером............................8
Борис Камышев — Мастера хрустальных дел................2
Р. И. Кверенчхиладзе — Сабацминдское чудо.............12
Приглашение к конкурсу.................................8
И. Резанов — Дым над Кракатау..........................2
Фото наших читателей.......................1,	2, 3, 4, 5, 7
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
М. Андронов, О. Погорелюк — Проигранное пари ....	3
Джон Бакстер—Капитуляция отменяется................."9
М. Ч. Блекман — Неплохая заметка.....................2
Герхард Бранстнер — Отличительная черта. Игроки.
Встряхнуть детектив ................................ 5
Александр Ильин — Похищение.........................12
Александр Казанцев — Бешеные дивиденды...............8
Ю. Кириллов, В. Адаменко — Не сезон.................10
Н. Максимов — Глубина................................3
Флетчер Нибел, Чарлз Бейли — Чикагский вариант . . . 1—4
А. Плонский — Экипаж...............................  8
Денни Плэчта—Гость из будущего.......................1
Р. Подольный — Орел и решка......................... 6
Анатолий Ромов — Голубой ксилл...................7—10
Игорь Россоховатский — И снять скафандр.............11
Клиффорд Саймак — Ветер чужого мира..................5
Владимир Снегирев — Рассвет над Гератом..........4—6
Кори Форд—Здравствуй, мама...........................4
Зена Хендерсон — Разноцветные корабли................6
Джек Холдеман-младший — Мы, народ................... 9
Эдуард Хруцкий — Операция прикрытия..............11—1 2
Вольфганг Шильф — Левый..............................7
Борис Яроцкий — Как молния..........................10
Загадки, проекты, открытия.......................1, 2
Факты, гипотезы, открытия.................3,	4, 5, 7, 8, 1 2
Новости экологии.....................1, 2, 3, 4, 5, 9, 10, 1 2
Пестрый мир......................................1—12
Листая старые страницы....................... 1—12
В 1984 году в журнале «Вокруг света» опубликовали фотографии:
А. Аганина, А. Александров, Ю. Аракчеев, В. Бабенко, Т. Батыркулов, В. Беляков, М. Белят, Т. Бернацкий, Б. Бродкин, Р. Буруковский, П. Влах, В. Волович, В. Вяткин, В. Галенко, Т. Гороховская, А. Горячев, В. Егоров, А. Еров-ченков, Ю. Ф. Деликов, А. Зверев, Н. Зыбин, В. Ф. Ивченко, О. Игнатьев, Н. Калинин, С. Каменев, Л. Кастанян, В. Киселев, Ю. Кнорозова, Р. И. Козьмин, И. И. Константинов, Г. Копосов, В. Корякин, С. Костырко, А. Кучеров, В. Кучко, С. Лазуркин, О. Ларин, А. Лехмус, В. Маначин, В. Матейка, А. Миловский, Ю. Муравин, Ю. Немиров, А. Никитин, Э. Новгородова, В. Орлов, Л. Придорогин, А. Рогов, В. Семенов, В. Сенаторов, В. Соболев, Ян Сорока, Е. Сумлёнова, В. Супруненко, В. Газиев, В. Товт, В. Устинюк, Э. Фафек, В. Федорова, И. Фесуненко, Г. Фирсов, В. Хлыстов, В. Чей-швили, В. Чмир, В. Чудов, А. Шаров, Г. Якушин.
В 1984 году в журнале «Вокруг света» участвовали художники:
И. Айдаров, Г. Бакши, Н. Гришин, А. Гусев, Б. Доля, Г. Комаров, Н. Кривов, Ю. Макаров, Г. Новожилов, П. Павлинов, Г. Филипповский, П. Чернышева, В. Чижиков.
63
«ВОКРУГ СВЕТА» № 12, 1984 год
Л. ТРОИЦКИЙ — Быстрее ветра..............2-я	стр. обл.
Поезда будущего..................................2
ЯКОВ БОРОВОЙ — Память старого города.............3
АЛЕКСАНДР МИНЕЕВ — Там, за горами, Дьенбьенфу . .	6
БОРИС КАМЫШЕВ — Полет в арктическую ночь . . . . 11
ГРИГОРИИ РЕЗНИЧЕНКО — Ордена Великой Отечественно^....................................14
Рейд в тыл врага................................15
ГРИГОРИИ ТЕМКИН — Шам, столица Шама.............16
В. ФЕДОРОВ — Погружение разрешаю!...............22
В. КОРЯКИН — Охота за ледниками.................26
ЭДУАРД ХРУЦКИИ — Операция прикрытия. Повесть . . 29
Факты, гипотезы, открытия.......................35
С. БЕРКОВ — Многоцветная глина Валенсии.........36
ВЛАДИМИР УСТИНЮК — Пейзаж с ветряками .... 38
Р. И. КВЕРЕНЧХИЛАДЗЕ — Сабацминдское чудо ... 40
ВЛАДИМИР СИДОРЕНКО — Тюлени.....................41
ВАДИМ ЛИСТОВ — На север, к экватору ....... 44
Л. ЧЕШКОВА — Самая соленая соль...............  48
ГЛЕБ ГОЛУБЕВ — «Прелюбезные братцы...»..........50
А.	И. АЛЕКСЕЕВ — Дорога через пролив............57
Л. ОЛЬГИН — Рука, корзинка и бита...............58
АЛЕКСАНДР ИЛЬИН — Похищение. Фантастический рассказ..........................................59
Наши лауреаты...................................59
Пестрый мир.....................................60
Листая старые страницы..........................61
Содержание журнала «Вокруг света» за 1984 год .... 62
В.	НИКИТИН — Иляны и кэлушары...................64
На первой странице обложки: ДАНИЯ. На семь с половиной тысяч
километров протянулась береговая линия страны, лежащей на перекрестке оживленных морских путей из Балтийского моря в Северное. В датских портах можно увидеть огромные океанские суда, а в бесчисленных мелких гаванях у старых причальных стенок швартуются суденышки рыбаков, традиционно ведущих промысел сельди и скумбрии в прибрежных водах.
Фото А. ПОЛЕЩУКА
Главный редактор А. А. ПОЛЕЩУК
Редакционная коллегия:
В. И. АККУРАТОВ, А. С. БОЧУРОВ, Л. М. БРЕХОВСКИХ, А. В. ГУСЕВ, Ю. Ю. ЖИТКОВСКИЙ, Р. Ф. ИТС, А. П. КАЗАНЦЕВ, Ю. Б. КАШЛЕВ, М. М. КОНДРАТЬЕВА, В. А. ЛЕБЕДЕВ (заместитель главного редактора), В. А. ПРИВАЛОВ (ответственный секретарь), Ю. А. СЕНКЕВИЧ, О. И. СОКОЛОВ, Е. В. ХРУНОВ, Л. А. ЧЕШКОВА, А. В. ШУМИЛОВ
Оформление А. Гусева и Т. Гороховской	Технический редактор А. Бугрова
В номере использованы материалы Фотохроники ТАСС
Наш адрес: 125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул., 5а. Телефон для справок — 285-88-83; отделы: «Наша Родина» — 285-89-83; иностранный — 285-89-56; науки — 285-89-38; литературы — 285-80-58; писем — 285-88-68; иллюстраций — 285-89-36; приложение «Искатель» — 285-80-10.
© «Вокруг света», 1984 г.-
Сдано в набор 01 10 84. Подп. к печ. 29.11.84. А08238. Формат 84ХЮ81/1б- Печать офсетная. Услови. печ. л. 6,72. Усл. кр.-отт. 28,6. Учетно-изд. л. 11,3. Тираж 2 800 000 экз. Заказ 1723. Цена 80 коп.
Типография ордена Трудового Красного Знамени издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.
ЛзЪкруГТв^^ТЛ^^^ПТ,-”!—647~издатёльство «Молодая гвардия». 70142
ИЛЯНЫ И КЭЛУШАРЫ
Народный праздник в Румынии — всегда буйная импровизация, ограниченная, однако, строгими рамками канонов.
Десятки песен звучат, но песен именно этого праздника, неожиданны коленца в танцах, но сами танцы — фечиоря-ска, брыул, бэтута, киндия — строго приурочены к тому или иному событию. На Новый год, на проводы зимы и встречу весны пляшут «кэлушары» — так называется и сам танец, и мужчины-исполнители...
Танцоры в длинных вышитых блузах «ие», широких поясах, с перевязями через плечо, в шляпах с цветными лентами. В руках кэлушара обязательно дубинка: память о тех временах, когда мужчина — муж ли, юноша ли, а то и отрок — был прежде всего защитником дома, очага, родной земли. Но одновременно он был работником, пахарем и притом лихим танцором. Впрочем, удивительно ли? Ведь танец показывал и лихость, и выносливость, да и ритуальное значение его было немалым.
В Новый год в Румынии с давних пор принято совершать обряд «плугошор» — без него, считалось, не получить хорошего урожая, он подтверждал крепкую связь людей с землей. Мастер делал специальный плужок, молодые парни носили его по дворам односельчан и колядовали. А хозяева выставляли им обильное угощение: скупых, знали все, ждал в наступающем году неурожай.
Ходили по селу ряженые. Того, у кого была самая страшная маска, ждала награда. В незапамятные времена люди верили, что веселье привлекает злых духов, и следовало их отпугивать. Увидит злой дух страхолюдную маску и опрометью помчится прочь. Чем дальше, тем лучше.
Но для полной надежности надо еще духов умилостивить, причем не только злых, но и добрых, .ибо нрав у них весьма капризный. И тех и других угощали сладкими пирожками и вином.
И поныне в шахтерском городе Агни-та, лежащем на берегу реки Хыртибач (впрочем, праздник этот популярен по всей Румынии), после того как отгремят песни и пляски, стихнут колядки ряженых, девушки разносят по домам сладкие булочки. Девушкам рядиться пострашнее ни к чему. Наоборот, на празднике, в красивом костюме, каждая из них — настоящая Иляна-Косынзяна, Дева-Краса из народных сказок.
Несут иляны-косынзяны булочки, сладкие, пышные, как того требуют традиции. А отдают не духам (где их искать?), а кэлушарам, тем, кто особенно приглянулся во время танца.
В. НИКИТИН
64
ВСЕСОЮЗНАЯ ТУРИСТСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ СОВЕТСКОЙ МОЛОДЕЖИ «МОЯ РОДИНА—СССР»
ЛАТВИЙСКАЯ СОВЕТСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА
ISSN 0321-0669