АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ

ПОВЕСТЬ
ПРЕКРАСНОЙ

ГуЛАИМ

*
Государственное Издательство
ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Министерства Просвещения РСФСР
Москва 1958

»

АРСЕНИЙ

ТАРКОВСКИЙ

ПОВЕСТЬ
О ПРЕКРАСНОЙ ГУЛАИМ,
БАТЫРЕ АРЫСЛАНЕ
И СЕСТРЕ ЕГО АЛТЫНАЙ,
О БАЕ АЛЛАЯРЕ
И ПАСТУХЕ ЖУРЫНЕ,
О ШАХЕ НАДИРЕ
И ХАНЕ СУРТАЙШЕ

Автор этой книги Арсений Александрович Тарков­
ский хорошо знает литературу и произведения народного
творчества наших республик Средней Азии.
«Повесть о прекрасной Гулаим» А. А. Тарковский
написал по мотивам каракалпакской народной поэмы «Со­
рок девушек», записанной им со слов каракалпакского
сказителя Курбанбая Тажибаева.
В повести рассказывается о бае Аллаяре, его пре­
красной и мудрой дочери Гулаим и сорока ее отважных
подругах, которые в ожесточенных битвах с врагами
своей родины показали героизм и беспредельную любовь
к отечеству.
А. А. Тарковский долгие годы работает над перево­
дами на русский язык произведений литературы народов
СССР, в особенности восточной поэзии. Он много сделал
для ознакомления русских читателей с лучшими произ­
ведениями классических и современных поэтов Узбеки­
стана, Туркмении, Армении и т. д.

Гравюры на дереве и оформление
В. Носко

1.
О ТОМ,
КАК ПРЕКРАСНАЯ ГУЛАИМ
ОТВАЖИВАЛА СВАТОВ.

овори, струна, со струной,
Пой, кобыз громозвучный мой,
О родной стороне,
О седой старине,
О делах старины седой!
Звездный кружится небосвод.
Вслед за годом уходит год.
Вслед за родом уходит род.
Вслед за словом слово идет.
Зиму побеждает весна,
Дивно преображается степь.
Кони ржут, звенят стремена.
Травами украшается степь.
Расселяются племена,
Умножаются города...

В стародавние времена, в незапамятные годы, между пусты­
ней Черных песков, пустыней Красных песков и Аральским
морем, на земле, населенной ногайскими племенами, стоял го­
род Саркоп, обнесенный высокой стеной из необожженного
кирпича.
В Саркопе жил бай Аллаяр.
Ни в самом городе, ни во всей стране не было бая толще Аллаяра. На один халат для него изводили столько шелка, что хва­
тило бы на семь халатов для самого толстого человека, которого
вы когда-нибудь видели.
Не было на свете бая богаче Аллаяра. Горы золота и серебра
накопил он за долгую жизнь. Много земли он пометил своим
знаком. В горах, в степи, в зарослях на берегах рек, на поемных
лугах паслись его верблюды, кони, овцы и крупный рогатый
—5—

скот. Трудно было пересчитать пастухов Аллаяра, а скоту его
числа не было, как нет числа песчинкам в пустыне.
Много было у бая Аллаяра рабов, и ни один из них не сидел
сложа руки. Одни пряли, другие ткали, третьи мяли кожу, чет­
вертые гнули спину на хлопковых полях; эти были златобиты,
те — шорники, ткачи, медники, гончары, ковровщики, кузнецы.
А еще у Аллаяра было множество надзирателей над кузнецами,
златобитами, шорниками. А воинов в Саркопе было немного.
Этот город-гордец возвышался над окрестными землями, как
среди бескрайних песков камень — престол орла. Бай Аллаяр
вместе со всей саркопской знатью полагал, что и без многочис­
ленного войска город в безопасности, что никто из соседей не
осмелится посягнуть ни на земли его, ни на богатства.
Посмотрим, прав ли был бай Аллаяр.
Он вступил уже в тот возраст, когда человеку пора перестать
печься о делах и самое время начать думать о том, как бы по­
спокойнее прожить на белом свете оставшиеся годы. Но алчность
не давала покоя старому баю. Она заставляла его просыпаться
с петухами и метаться от сокровищницы к дубильной, где обра­
батывали кожу, от мастерской златобитов к шорникам. Бай ни­
кому не желал доверить неусыпное наблюдение над хозяйством,
даже старшему сыну.
Сыновей у бая Аллаяра было шестеро. Вся страна трепетала
перед ними. Матери стращали своих детей байскими сыновьями.
Когда байские сыновья приближались к высокогорным пастби­
щам, пастухи разбегались в разные стороны, подобно тому как
кузнечики выпрыгивают из-под ног, когда идешь по траве, опа­
ленной июльским солнцем. Улицы в городе казались мертвыми,
когда по ним на арабских жеребцах пролетали байские сыновья.
Самый старший из сыновей Аллаяра был плечистый бородач,
младший — тонкий в поясе безусый подросток. И все они были
сумасброды, хвастуны, безобразники, озорники и полуночники.
Конями они давили овец и мелкую живность, плетьми хлестали
встречных и поперечных, шестопёрами разбивали в прах глиня­
ные заборы, мечами срубали молодые деревца, на копья подни­
мали кибитки.
Сыновей у бая было шестеро, а седьмая — дочь, меньшая во
всем байском роде. Имя ее было Гулаим, что значит Цветок
Луны, или Лунная Роза. Она была среди своих непутевых
братьев, как луна среди грозовых облаков.
Наша повесть начинается с того времени, когда Гулаим ис­
полнилось четырнадцать лет и весть о ней облетела из конца
в конец все страны земли, и народы всех стран говорили о кра­
соте юной дочери Аллаяра, именитого саркопского бая.
—6—

С чем нам сравнить красоту Гулаим?
С цветком?
С луной?
С мотыльком, играющим над лугом?
Сравним красоту Гулаим с золотой коробочкой для талис­
мана, вышедшей из мастерской Аллаяровых златобитов. Если
вам попадалась на глаза такая коробочка, вы, конечно, разгля­
дели эти тонкие, хитро переплетенные золотые нити, эти завит­
ки и блестящие пластинки. Разглядели эти листья, этих птиц и
зверей удивительного вида, этих всадников и драконов, сращен­
ных воедино умелыми руками; приметили драгоценные камни
посредине и по углам этого чуда, над которым нужно было по­
трудиться уж никак не меньше четырнадцати лет... Что может
быть краше совершенного создания художника?
Краше совершенного создания художника была красота
Гулаим.
Что же говорят о красоте Гулаим древние повествователи?
Вот что:
Стан Гулаим был строен и тонок, как стрела.
Брови изогнуты, как лук исфаганской работы.
Белки глаз подобны молоку, отражающему небо.
Райки глаз — как черные колесики с тонкими спицами, н
спиц этих было множество, и слагались они в черные звезды.
Щеки Гулаим были румяны, как степной мак весною.
Губы у Гулаим были как лепестки еще не вполне раскрыв­
шейся розы.
Зубы красавицы походили, как нетрудно догадаться, на
жемчуг.
Косы у нее были черные, тяжелые, длинные, и поэты тех
времен вполне искренне полагали, что это — драконы, охраняю­
щие девичью прелесть от дурного глаза.
На голове Гулаим носила золотой убор, на груди —
драгоценную коробочку с талисманом, только что нами опи­
санную.
Когда Гулаим склоняла долу свой стыдливый взор —а стыд­
ливость во все времена считалась лучшей спутницей красоты,—
кто бы ни увидел ее, голову терял от восхищения.
Если вы хотите знать, что пели о Гулаим, когда она тольке
вступала в пору юности, то послушайте:

Блеснет ли ее золотое кольцо,
Сверкнет ли ее молодое лицо,—
Джигиты готовы и славу и жизнь
Отдать за ее дорогое словцо.

Она поначалу не знала сама,
Что каждого встречного сводит с ума

(а это придавало ее красоте еще большую силу).
Когда раскрывает глаза Гулаим,
Рассветом ночная сменяется тьма.
Ее красота как стоцветный венок,
И если бы солнечный пламень поблек,
Лица ее луноподобного свет
Затмить бы до края вселенную мог.

Не зная ни горя, ни забот, окруженная нежным попечением
близких, Гулаим прожила четырнадцать лет, и тут в Саркопе
начало твориться такое, что жители города не могли улучить
и часа тишины, чтобы вздремнуть хоть немного.
Желто-серая густая пыль стояла в воздухе, ни один луч
солнца не мог сквозь нее пробиться. Ржали кони. Со всех
сторон света в Саркоп съезжались... как бы вы думали, кто?
Сваты!
У кибитки бая Аллаяра больше негде ставить коней. Широ­
кая площадь перед кибиткой, все улицы, все закоулки, все
дворы в городе полны коней, на которых в Саркоп прискакали
сваты умолять Аллаяра выдать дочь замуж — кто за бай­
ского сына, кто за ханского, кто за какого-нибудь всесветного
богача.
Старый бай принимает дары, а сам ничего решать не хочет —
отправляет сватов к дочери.
Гулаим выслушает свата, улыбнется, скажет:
— От всего сердца благодарю за честь. Только мне еще за­
муж рано. Доброго тебе пути!
И выпроводит непрошеного гостя.
Что ни день, выпроваживала она не одного свата, а триста.
Очень уставала Гулаим, но приличия требовали ее участия в це­
ремонии отказа сватам. Она была и своевольна и несговорчива,
но обычаев ей приходилось держаться. В ту пору еще Гулаим не
вышла из-под воли отца, которого, по детскому своему разуме­
нию, почитала образцом справедливости, мудрости и человеко­
любия.
Девять лет назад бай приказал поселить при дочери три­
дцать девять девочек-ровесниц, чтобы ей не было скучно. Одну
из подруг Гулаим звали Сарбиназ.
Когда отваживание сватов надоело Гулаим, она позвала Сар­
биназ и сказала:
—8—

— Дорогая моя подружка Сарбиназ! Триста сватов в день
для одной меня слишком много. Я хочу отдохнуть. Надень мое
платье, навесь на себя мои побрякушки, сядь на мой престол,
прикрой лицо рукавом и прогони хоть полсотни послов, а я
пойду погуляю. Дай мне твое платье!
Девушки поменялись одеждой, и Гулаим, скрыв лицо под
покрывалом, вышла из кибитки. Она пробралась между конями,
которых совсем не боялась, потому что с малых лет была отлич­
ной наездницей, и очутилась на окраине города.
Гулаим увидела медника. Тощий старик в грязном и рваном
халате стучал молоточком по резцу — покрывал узором боль­
шой таз, сидя на земле у нищенской своей мастерской.
Гулаим остановилась в двух шагах от старика. Ее поразила
быстрота, с которой из-под его рук выбегал узор, разрастаясь
все шире и шире на гладкой меди.
Она сказала:
— Здравствуй, дед! Продай мне этот таз, когда он будет
готов.
— Что ты, девушка!—отвечал медник. — Я работаю на са­
мого бая Аллаяра. Я отдам таз его приемщику.
— А что тебе заплатят за работу? —спросила Гулаим.
— Чашку зерна.
— Много ли это?
— Хватит на две лепешки, а то и на три. Куда как много!
— Бай Аллаяр — мой отец,—сказала Гулаим. — Я пойду
к нему и попрошу заплатить тебе за работу побольше.
— Умоляю тебя, госпожа моя Гулаим, не делай этого, не то
твой отец отрубит мне голову! Я раб твоего отца, и он волен
в моей жизни и смерти. Щедрость его велика, я ни на что не жа­
луюсь.
Сердце у Гулаим сжалось, и она отошла от медника. Жизнь
поколебала детскую веру Гулаим в непогрешимость ее отца.
Она поспешила к шорникам, кузнецам, златобйтам и ков­
ровщикам; увидела, как беззащитен простой народ Саркопа и
как тягостно ему бремя нищеты. Но родительская власть все еще
была священна для Гулаим — ей и в голову не пришло проти­
виться воле отца.
В смущении, задыхаясь от волнения, Гулаим шла все даль­
ше и дальше по пригороду; мысли ее мешались, и она не знала,
как ей быть, чем жить ее молодому сердцу, что сделать, чтобы
Саркопу легче было нести свою непосильную ношу.
Так приблизилась она к полю игр и на нем увидела джи­
гитов, которые на быстроногих своих конях стремились обска­
кать друг друга. И, любуясь вместе с народом их мужественной
—9—

забавой, приняла Гулаим решение, от которого никогда не отсту­
палась.
Возвратясь домой, она наотрез отказалась беседовать со сва­
тами, созвала своих подруг и поклялась не распускать волос по
плечам, а подобрать их под шишак, научиться без страха глядеть
в глаза врагу или тигру, ни в чем не уступать настоящему джи­
гиту, стать воином и послужить мечом родному народу.
Такой же клятвы потребовала она от каждой из своих три­
дцати девяти подруг и приняла их

Клятвы: без недостойных слез
И без страха врага встречать,
Под шишак подобранных кос
По плечам не распускать,
Настоящим воином стать,
Храбрецам джигитам под стать.
Вот какая дочь была у старого бая Аллаяра.

2.
О ТОМ,
КАК НА ОСТРОВЕ МИУЕЛИ
БЫЛА ПОСТРОЕНА КРЕПОСТЬ
И САРБИНАЗ
ПРЕДСКАЗАЛА
ВРАЖЕСКОЕ НАШЕСТВИЕ.

У ожелала Гулаим
Разлучиться с отцом родным,
Жить от братьев своих вдали.
И любимой дочери в дар
Престарелый бай Аллаяр
Отдал остров Миуели

И случилось это ранней весной, вскоре после восхода солнца,
в час, когда над широкой степью играли птицы, бабочки выле­
тали из своих домиков, спрятанных в траве, и умывались росой
из чашечек раскрывавшихся маков, а по краям степи стоял си­
зый туман, предвещавший погожий день — не знойный, полный
горьковатого запаха уже прогретой солнцем земли.
Аксулу, мать Гулаим, расчесала дочери волосы, заплела все
шестьдесят четыре косы, надела ей на голову золотой убор и
поцеловала красавицу в лоб, а та вырвалась у нее из рук, как
птичка из силков, и упорхнула; только издали донесся ее смех,
похожий на плеск воды, падающей из желобка в звонкий
кувшин.
— Где ты, Гулаим, где ты?—крикнула Аксулу.
Но Гулаим уже не было видно — она скрылась за кибитками.
Аксулу, хотя и не дождалась ответа, улыбалась, сидя на кошме
и глядя в степную даль, светлеющую внизу, за городской
стеной.
А Гулаим уже стояла перед отцом, словно маленький ягне­
нок перед огромным вожаком отары. И могучий этот старик,
забыв о делах и заботах, о неизменной своей алчности и вечно
снедавшем его душу беспокойстве, улыбался, и заплывшие жи­
’Миуели — плодоносный.

ром узкие глаза его излучали веселье и любовь, потому что*
взор их остановился на раскрасневшемся лице дочери, похожем
на праздничный фонарик, в котором зажгли свечу.
— Что подарить тебе сегодня, дочь моя?—спросил бай
Аллаяр, и его голос с трудом прорвался сквозь ожиревшее гор­
ло. — Подарить ли тебе еще одного коня — из того табуна, чтопригнали из далекой Аравии? Или еще один исфаганский лук?
Или еще одно жемчужное ожерелье? У меня коней не счесть,
сокровищница моя полна, много у меня драгоценного оружия —
проси, что хочешь, я ничего не пожалею для тебя: ты украшение
моего рода, а я — бай Аллаяр, и это имя золотыми буквами на­
писано в золотой книге жизни. И пусть все знают, что нет в этой
книге имени, которое было бы более достойно славы, чем мое!
— Отец мой, — сказала Гулаим, наконец дождавшись окон*
чания его речи, — у тебя и земли много. Подари мне, отец мой,
остров Миуели!
— Зачем он тебе?—спросил бай. — Зачем он тебе, этот от­
даленный остров, окруженный речными водами? Туда только
дикие птицы залетают да четыре ветра с четырех сторон. Мало
тебе плодового сада, где на ветвях персиковых деревьев гнез­
дятся ручные соловьи? Что ты задумала, Гулаим?
— Отец мой, — отвечала она, — я буду там жить с подру­
гами, играть в войну. Не ты ли, когда я была еще маленькой,
рассказывал мне о девушке-воительнице Айпарче? Не хочу под­
ражать матери моей Аксулу, не хочу сидеть дома да вышивать
шелками! Хочу, подобно храброй Айпарче, утвердить высокую
славу нашего рода.
— Опомнись. Гулаим! Пристало ли тебе играть в войну? Ты
уже невеста, выйдешь замуж, скоро тебе понадобится колыбель
для сына — продолжателя моего рода, — а не седло джигита.
— Отец мой, — сказала она, — я заболею от горя, если ты
не подаришь мне Миуели и не позволишь поселиться там с по­
другами!
— Ну-ну, не говори таких слов, Гулаим, не искушай судьбу!
— Я захирею, отец мой, изойду слезами и умру, если мое
желание не исполнится! Ты видишь, я уже начинаю плакать и,
клянусь, не перестану плакать, пока не сойду в могилу!
— Что мне делать с тобой? Горе мне! Бери остров! Хорошо,
будь по-твоему, только не плачь! Не плачь, Гулаим, ради ал­
лаха! Каждая твоя слеза жжет мне сердце.
— Ты подаришь мне остров, отец...
— Да, подарю, я же обещал.
— И пришлешь двенадцать мастеров — каменщиков, земле*
копов и кузнецов...
— 12 —

— Пришлю, только не плачь.
— И позволишь взять на остров все, что понадобится, что­
бы построить настоящую крепость...
— Позволю, только не плачь!
— С настоящей неприступной крепостной стеной...
— Я обещал уже, не клясться же мне сто раз!
— И вооружишь не только меня, но и подруг моих, и каж­
дой дашь по коню. Поклянись, отец мой! А не то я опять за­
плачу.
— Клянусь аллахом, только не плачь!
— И пусть крепость начнут строить завтра же!
— Пусть начнут, только не плачь, не то я заплачу сам, — ска­
зал старый бай.
Но Гулаим не отступила от него, пока он не отдал приказа­
ния лучшим своим двенадцати мастерам, и двенадцати аробщикам, и двенадцати надсмотрщикам завтра же отправиться на
остров Миуели и приступить к возведению крепости по замыслу
Гулаим, которая до поздней ночи сидела с подругами в своей
кибитке и рисовала кисточкой на пергаменте крепость со всеми
сторожевыми башнями и бойницами.
А старый бай всю ночь напролет ворочался с боку на бок и
не мог заснуть. Сердце его стиснула тревога за любимую дочь.
— Чего добивается эта своевольница? В четырнадцать лет
помышлять не о женихах, а о военных играх! Откуда в девичьем
сердце мечты джигита?.. Эй, Аксулу, приготовь мне зеленый
чай, принеси чего-нибудь поесть, — я от бессонницы проголо­
дался!

Наступил день и прошел, и новый день наступил, и уже на
острове Миуели взялись мастера За дело. Небо сотрясается от
грохота. Куют железо, льют свинец, бьют по раскаленному до­
красна металлу тяжелыми молотами в четыре руки, забивают
сваи в землю. Месят глину с песком, набивают в деревянные ко­
робки, вываливают кирпичи, выкладывают рядами, чтобы вы­
сохли на пригреве и стали сухими и твердыми, как камень.
Аробщики день и ночь возят луговую землю на остров, земле­
копы роют арыки, чтобы плодородной стала его земля. Ночь
сменяет день, день сменяет ночь, луна сменяет солнце, солнце
сменяет луну, лето сменяет весну, осень — лето, зима — осень, и
снова наступает весна, и приносит эта весна радостную весть
Гулаим и ее тридцати девяти подругам: достроена крепость!
И приносит эта весна горестную весть баю Аллаяру: отделяется
от него любимая дочь.
Встала вокруг острова стена из крепкого, закаленного на
— 13-

жарком солнце кирпича, скрепленного яично-известковым раство­
ром и железным поясом; и пришли на остров триста мастеров
навешивать на петли бронзовые, изукрашенные резьбой ворота
невиданной высоты и неслыханной красоты; укрепили их и по­
ложили чугунный порог, чтобы снизу нельзя было подглядеть^
что делается в крепости. А чтобы враг не проник в нее, слесарь
приклепал к створам ворот замок о пяти ключах, удивительный
замок, игравший пять напевов, пока его отмыкали или замыкали.
Первый напев: «В крепости сорок нас».
Второй: «Если ты враг — не войдешь!»
Третий: «Если ты выше облаков, перешагни через эту стену!»
Четвертый: «Нет места мужчине на Миуели!»
Пятый: «Умираем, а не сдаемся!»
Гулаим попросила отца наградить мастеров, поклонилась
в ноги престарелому баю, ввела в крепость подруг, поставила
коней на прикол, велела затворить ворота, сама повернула в
замке все пять золотых ключей, послушала, радуясь сердцем, за­
мочную музыку, послала к воротам двух девушек на первую
стражу и удалилась с подругами на покой в простые кибитки,
на войлочные кошмы: будущим воительницам не к лицу
роскошь.
Время шло, и мало-помалу зазеленел остров Миуели, пре­
вратился в тенистый сад с большим лугом для ратных упражне­
ний. Запели в саду соловьи, и — венец неустанных трудов — ру­
мяные плоды, отягчая гибкие ветви, отразились в глубоких
арыках. А Гулаим со своими подругами день за днем училась
без устали ратному делу на зеленом своем острове за крепостной
стеной.
Как-то поутру повела Гулаим подружек на зеленый луг, за­
вязала потешный бой. Ржут кони, сверкают в девичьих руках
мечи. Глядит Гулаим на подруг — веселится: ловко выбивают
они одна другую из седла, ловко владеют клинком, без промаха
стреляют из лука; на головах у них шишаки, на каждой боевые
доспехи. Глядит на подружек Гулаим со своего любимого коня
Актамкера, торжествует — исполнилась ее давняя мечта. Разве
есть на свете джигит, с которым любая из сорока не посмела бы
сразиться?
Повела Гулаим в потешный бой девятнадцать всадниц, и:
Сарбиназ, любимая подруга ее, повела за собой девятнадцать.
И долго шел потешный бой, и ни одна сторона не могла переси­
лить другую, а в сердце Гулаим было, как на земле вокруг:
в нем пели птицы, под веселым солнцем цвели маки, над маками
порхали мотыльки, а ветерок веял потихоньку, чтобы у мотыль­
ков не подвернулись крылья.
— 14 —

И вдруг в сердце Гулаим, подобно темному облачку на краю*
неба, зародилась тревога; зародилась и начала расти и сдавила
сердце; и Гулаим припомнилось, как беспокоился минувшей
ночью конь ее Актамкер. И сейчас он не стоит на месте, рвет по­
водья из рук и, дрожа, роет копытом землю. И показалось
Гулаим, что потемнело небо, как перед грозой, хоть было оно
светлее светлого и ни единая тучка не омрачала его до самого
горизонта. Неодолимая тоска захлестнула девичью душу, как
морская волна утлую ладью, и слезы хлынули из черных глаз
под золотым забралом.
Гулаим остановила бой и, когда подруги окружили ее, ска­
зала, проливая слезы:
— Я не знаю, сестры мои, что со мной! Не знаю, почему я
плачу и откуда налетела тревога и что за печаль пала мне на
сердце. Какие предчувствия омрачили мой разум? Добрый
арабский конь по приказу всадника помчится быстрее со­
кола, а велишь ему — станет на месте, недвижный, как гора, и
всю ночь будет спокойно стоять, дремля. Что же почуял мой
Актамкер? Почему он дрожит, косится, рвет крепкие поводья,
прядает ушами? Этой ночью слышала я частый стук его копыт,
и черный камень беспокойства звенел под ними. Почему он не
стоит на месте? Плеть ему больше не страшна, не нужна доб­
рая хозяйка! Почему он трепещет? Почему не рвется на волю,
за ворота крепости, чтобы там обгонять ветер и мять степнук>
полынь? Быть может, он чует приближение бед? Если не сего­
дня, сестры, то уж никак не поздней чем завтра к вечеру дайте
мне ответ на каждый из моих вопросов!
Сказав это, Гулаим удалилась к себе, а тридцать девять де­
вушек стали держать совет. Как трава в зимнюю стужу, по­
темнели их лица от напрасных дум, но ни одна из тридцати де­
вяти не нашла ответа на вопросы Гулаим, не могла успокоить ее
встревоженного сердца. Тогда они снова вскочили на коней и
выехали в степь, — не найдется ли в степи разгадка таинствен­
ных предзнаменований?
Из тридцати девяти подруг Гулаим самой младшей была
Сарбиназ. Но ни одна из старших подружек не могла стать
с нею вровень ни по красоте, ни по смелости, ни по разуму. Ста­
ном Сарбиназ была пряма, как стрела, разумом, как месяц,
светла, сердцем, как лев, смела, нравом, словно дитя, мила,,
лицом прекрасна, хоть и смугла. Когда Сарбиназ говорила,
казалось — слова ее скатываются, как жемчуг на золотой
поднос.
Провела она с девушками день и ночь в степи, не сходя
с седла, и еще в предрассветный час привела подруг обратно— 15 —

в крепость. Представ перед Гулаим, она потупила свой скромный
взор и произнесла такие сложенные ею по дороге стихи:
— Я весною цветы соберу в саду,
Я в сраженье на смерть за тобой пойду.
Принесла я ответ тебе, Гулаим,
Хоть большую тебе он сулит беду.

Было время: сюда мастера пришли;
Крепость грозная вышла из-под земли.
Девятнадцати месяцев нет еще
Горделивой твердыне Миуели.
Наши силы, как луки, напряжены,
Кони наши откормлены и сильны,
Древки доблестных копий у нас в руках
Позолоченной сталью оснащены.

Ты за дело взялась, как прямой батыр.
Ты готовишься к битвам, хоть любишь мир.
Чтоб клинки не заржавели, ты в ножны
Терпеливо втираешь смолу и жир.

Ты подругам вручила мечи, уча
По-мужски нападать и рубить сплеча,
Чтобы дорого враг нашу кровь купил,
Не ушел от девического меча.
Так разумно ты действуешь потому,
Что грядущее зримо порой уму.
Принесешь ты спасенье от рабства нам
И отечеству милому своему.
На крутом берегу Ак-Дарьи живет
Некий хан, истязающий свой народ.
Ровно через шесть лет грабежом-войной
На Саркоп этот хан Суртайша пойдет.

О трех тысячах юрт ак-дарьинский стан.
Тьмы батыров помчит за собою хан.
Он осадит Саркоп, загремят бои,
Хлынет красная кровь из горючих ран.

Будет крупною дрожью земля дрожать,
Будут кони усталые громко ржать,
На гнедом скакуне твоего отца
Будет черный чекмень в день беды лежать.
— 16 —

Ты наденешь кольчугу, подымешь меч,
Поведешь нас по грозной дороге сеч;
Будут звонкие стрелы железо рвать,
Будут головы вражьи валиться с плеч.
Но когда по золе, по родной земле
Кровь рекой разольется в кромешной мгле,
Не споткнется о трупы твой верный конь,
И удержишься ты в боевом седле.

Конь ушами прядает и копытом бьет —
Чует сердцем стремительных стрел полет,
Слышит дальнее ржанье лихих коней —
И не хочет зерна и воды не пьет.
Вот и всё, что я знаю, сестра, мой свет,
Я даю на вопросы прямой ответ.
За недобрые вести прости меня.
Вот и мне от предчувствий покоя нет.

— Откуда же ты, милая Сарбиназ, узнала все это? — спро­
сила Гулаим.
Отвечала Сарбиназ:
— Право, не знаю, так что-то взбрело в голову...
И, гордясь своей прозорливой подругой, Гулаим обняла Сар­
биназ, воткнула ей в волосы две красные розы, назвала ее умни­
цей, повела в белую свою кибитку, усадила там на почетное
место и положила к ее ногам нарядные одежды — и зеленые и
красные. Потом обошла сад и принесла подруге самые лучшие
яблоки, гранаты и кисти винограда. И поставила она старшей
над подругами прозорливицу Сарбиназ. И все девушки прослав­
ляли Сарбиназ, и пели песни, и плели венки из луговых цветов.

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 17___

3.
о том,
КАК БЕЗУХИЙ САЙЕКЕ
БЫЛ ПРИНЯТ В КРЕПОСТИ
СОРОКА ДЕВУШКАМИ.

ы, друзья, у костра сидим.
Хорошо у костра,
Светло!
Но подчас
И костер браним:
Достается одним —
Тепло,
А другим —
Достается дым.
Не один джигит изнемог,
Испытав напрасную страсть;
Из страдальцев никто не мог
В крепость Миуели попасть,
И в плену печали они
Проводили черные дни.
У ворот по многу недель,
Словно псы, лежали они
И, вздыхая, смотрели в щель.
Но лица не являла им
Несравненная Гулаим,
И они уставали ждать
И ни с чем уходили вспять.

Много медников, шорников, златобитов, кузнецов, ковровщи­
ков на широкой своей груди вскормил город Саркоп; нет им,
безымянным, ни числа, ни имени в памяти людской. А вот имена
трех бездельников, повес, байских сынков, не исчезли бесследно,
хоть мало от них было проку и кости их давно уже истлели
в безвестных могилах. Не забыты их имена потому, что эти
трое — безухий Сайеке, Аманкул и Ашир — незримыми нитями,
которые тянутся от одного человека к другому, связаны были
— 18 —

с Гулаим. И если уж мы взялись рассказать все, что нам извест­
но об этой девушке-воительнице, то придется упомянуть и без­
ухого Сайеке и двух его товарищей-озорников; делаем это мы
без всякого удовольствия, так как не были они людьми, достой*
ными внимания.
Известно, что в Саркопе не нашлось бы юноши, который
оставался бы равнодушным к удивительной красоте Гулаим. Не
составляли исключения и эти трое. Аманкул и Ашир были влю­
блены в Гулаим как бы по обязанности — куда все, туда и они,—
а безухий Сайеке так воспылал любовью, что только отсутствие
у него ушей не позволяет нам сказать, что он влюбился по уши.
Как-то раз безухий сказал своим друзьям:
— О Аманкул и Ашир, послушайте, что я задумал. Давайте
излечим наши души от жгучей любовной тоски. Оседлаем завтра
чуть свет резвоногих коней, поскачем на Миуели, вызовем сорок
девушек на спор и победим гордячек! Думается мне, что судьба
не зря вложила нам в уста сладкоречивые языки — мы девуш­
кам и слова вымолвить не дадим! À победив их в споре, потре­
буем гостеприимства. Проведем на острове день-другой в раз­
влечениях, отдохнем, поедим, попьем и возвратимся домой.
Я же между делом посватаюсь к Гулаим. И увидите, что она меня
не прогонит! Ну что, хороша выдумка? Едем, друзья!
Тут в памяти Аманкула внезапно всплыл сон, который при­
виделся ему минувшей ночью, — даже не весь сон, а только ма­
лая часть его: явилось ему бледное, перекошенное лицо без­
ухого Сайеке, и он услышал протяжный стон... И так как Аман­
кул питал к безухому своему другу добрые чувства, то он скло­
нился к земле без сил. Целый час пролежал Аманкул без созна­
ния, хотя Ашир поливал его холодной водой, а Сайеке тер ему
уши, благо у Аманкула они были.
Наконец Аманкул разомкнул отяжелевшие веки и припод­
нял голову. С трудом преодолев томивший его страх, он решил
все же последовать на остров Миуели за безухим другом, чтобы
защитить его в беде и кстати хоть одним глазком взглянуть на
красавицу Гулаим.
Однако Ашир не пожелал следовать за ними по такому опас­
ному пути. Хоть Аширу и не снилось никаких снов, но здравый
смысл подсказывал ему, что затея Сайеке безрассудна. Горько
заплакав, он обратился к Аманкулу и произнес такие стихи:
— Эй, Аманкул, безумец, услышь меня!
Гляди, умрешь бездетным, судьбу кляня.
Я друг тебе, мы вместе росли с тобой.
На этот раз не надо седлать коня.
2*

— 19 —

Любовным нетерпеньем ты занемог.
Пускай с повесой этим ты в должный срок
До крепости доедешь. А где ключи?
Ты знаешь на воротах какой замок?

Приедешь, будешь злиться, лежать в пыли,
Молить, чтобы на помощь к тебе пришли.
Тебя прогонит голод назад в Саркоп,
Ты проклянешь, рыдая, Миуели.
Но чем тебе поможет твой горький плач?
Что, если в завершенье всех неудач
Тебе падет на шею меч Гулаим
И голову заставит плясать, как мяч?

Пусть Гулаим — как роза весной в саду,
Зачем ты имя это твердишь в бреду?
Я все сказал. Не езди. Остановись.
Не езди, ты прибавишь к беде беду.

— Что болтает этот жалкий трус? — воздев руки к небесам,
воскликнул Сайеке.
— Что ты мне говоришь, мнимый друг! — закричал Аманкул в сердцах. — Не учи меня, безмозглый Ашир, замолчи! Гу­
лаим сама отомкнет для меня ворота и выйдет мне навстречу.
Я соглашаюсь ехать вместе с Сайеке только для того, чтобы он
убедился сам, что я — только я! — буду ее избранциком.
— Не езди! — продолжал плакать Ашир. — Ты сам не зна­
ешь, чем рискуешь!
Но, одержимый злобной тоской, Аманкул схватился за руко­
ять меча, и тогда Ашир замолчал и махнул рукой:
— Будь что будет! Когда звучит голос рассудка, безумцы
затыкают пальцами уши. Поезжайте, а я останусь в Саркопе.
Звезды одна за другой угасали, и розовая полоска зари, раз­
гораясь, отделила восточную часть неба от земли, когда Сайеке
и Аманкул оседлали коней, вздрагивающих от утренней про­
хлады, и отправились в путь.
А в полдень Ашир утратил душевный покой, отложил свои
дела, оседлал коня и, пригнувшись к луке, поскакал вслед за
приятелями.
Исхлестав коня плетью, он догнал далеко в песках Сайеке
и Аманкула.
Дрожит широкая степь под конскими копытами, разносится
по сухим, раскаленным пескам ровный гул бешеной скачки.
— 20 —

— Гулаим, Гулаим, Гулаим! — повторяют на скаку Аманкул и Сайеке, и это имя им слаще меда, и встречный ветер сду­
вает с их щек слезы умиления.
— Гулаим, Гулаим, Гулаим!—твердят они, и это имя жжет
им сердце жарче огня, порождая в них взаимную ненависть.
— Гулаим, Гулаим, Гулаим!—твердит на скаку безухий
Сайеке. — Твой раб несет тебе свое раненное любовью сердце!
Вознагради меня за мои страдания!
Услыхав это, Аманкул поглядел искоса на безухого и сказал:
— Ты питаешь напрасные надежды, брат Сайеке! Чем вино­
ват перед тобой конь? Смотри, как ты исхлестал его. А ну, по­
езжай назад! Разве Гулаим выйдет замуж за человека, у кото­
рого нет не только ума, но даже ушей? Можно подумать, что
в детские годы тебе вместе с ушами оторвали и голову, иначе ты
бы понял, что из нас двоих она может избрать только меня. Ни­
кто не скажет, что я ее недостоин. А ты для чего сел на коня,
Сайеке? Хоть ты мне и друг, но не становись на моем пути, не
то умрешь, как всякий другой!
Тут безухий Сайеке выхватил меч из ножен, и Аманкул не­
медля последовал его примеру.
— Остановитесь, безумцы!—крикнул Ашир. — Опомнитесь!
Что вы делаете!
И, не зная, как предотвратить кровопролитие, он недолго
думая стал бранить Гулаим:
— Из-за кого вы ссоритесь, друзья мои? Из-за какой-то
ведьмы. Горе вам, безумцы! Разве вы не знаете, что рот у нее
разорван до ушей, а потом зашит на живую нитку? Что брови
у нее ни дать ни взять собачья шерсть? Что уши у нее ишачьи?
Что она сухорукая? Что на правой руке у нее пальцы толстые,
как люля-кебаб, и счетом их четыре, а на левой — тонкие, как
куриные косточки, и счетом их шесть? Что она косая и почти
слепая? Что лицо у нее все в морщинах, как голенище сапога?
Что веки у нее похожи на рыбий пузырь? Что она колдунья и
подруги у нее — ведьмы? Не лучше ли нам, джигиты, повернуть
своих коней и возвратиться в Саркоп, где нас ждет жирный
обед и отдых под сенью тутового дерева?
Сайеке и Аманкул перестали ссориться: Аширу удалось от­
влечь гнев Сайеке на себя. Безухий, побледнев, сунул меч в
ножны и крикнул, обратясь к Аширу:
— Ты помешался, Ашир, клеветник, бродяга, шайтан! Ты
пьян, что ли, что чернишь дрянным своим языком дочь имени­
того бая? Я не стану слушать такую ложь! Я поскачу на остров
и слово в слово перескажу Гулаим все, что ты о ней говоришь.
Пусть она сама снимет тебе голову с плеч!
— 21 —

Выкрикнув это, Сайеке исчез вдали, среди бескрайних песков.
А бывшие друзья его, добрые чувства которых рассеялись
под бурей короткой ссоры, порешили так:
— Подождем. Поглядим, что принесет утро. Разве станет
умница Гулаим разговаривать с таким глупцом, как Сайеке?
Подобно купцу, потерявшему в пути свой товар, Сайеке возвра­
тится наконец, освободив для нас дорогу на остров Миуели.
Друзья прилегли у дороги в ожидании Сайеке. А над ними,
подобно величавым речным водам, плыло, переливаясь алмазами,
ниспосылая покой на землю, лучась и мерцая, звездное небо.
В эту ночь и Аширу и Аманкулу снилась Гулаим, устремившая
на них свой лучистый взор.
Пока они спали, безухий Сайеке, одержимый любовью и гне­
вом, мчался на быстром коне через пески, ловя слухом встреч­
ный ветер. Было тихо. Сон сковал степь до самых гор, и только
эхо звучало вдалеке, будто и там, в горах, на краю земли,
мчался конный, торопясь к цели...
Ранним утром Гулаим приказала подругам выводить коней, и
девушки в кольчугах, с мечами на поясе и копьями в руках,
окружили свою предводительницу. Звучно зазвенели стремена,
и, подняв Актамкера на дыбы, Гулаим сказала:
— Пора!
Одна из девушек приложила к губам золотой рог, но тут
из-за ворот кто-то окликнул Гулаим, и Гулаим дала знак
подруге опустить рог, не трубить пока, и приказала Сарбиназ:
— Узнай, сестра, кто зовет меня. Быть может, нас просят
о помощи? Если там вестник — спроси, что ему нужно, и возвра­
щайся. Будь учтива с пришельцем, но помни: все они норовят
потоптать виноград, взращенный нами за неприступной крепост­
ной стеной.
Посланница Гулаим, обнажив меч, вышла из ворот и увидела
Сайеке. Безухий, желто-серый, как скорпион, он качался в седле
от усталости, и дрожь била его. Грозен был вид Сарбиназ, и
страх обуял всадника.
Чудом удержавшись в седле, Сайеке залепетал:
— Я загнал коня... Всю ночь скакал... Гулаим оклеветана.
Я упал без чувств, услыхав эту гнусную ложь. Меня отравили
речи двух клеветников. Я летел как вихрь. Я не мог их найти
в степи, клянусь аллахом! И вот примчался сюда. У меня нет ни
отца, ни матери. Я круглый сирота. Клеветники сбежали. Их зо­
вут Аманкул и Ашир...
— 22 —

Сайеке умолк в изнеможении, а Сарбиназ удалилась, чтобы
передать Гулаим его сбивчивые речи.
Мысли Сайеке мешались. Страх и надежда боролись в его
сердце: желание бежать стало овладевать им, но тут распахну­
лись ворота, и в них, в сопровождении своих воинственных по­
друг, появилась прекрасная Гулаим.
Увидев, кто стоит пред ним, Сайеке, ослепленный ее красо­
той, уронил из руки поводья и упал без чувств на шею коня.
Гулаим увидела слезы радости на щеке безухого, и голос ее,
звонкий, как звон пиршественной чаши, прозвучал, исполненный
силы и сладости. А Сайеке лежал в седле и понемногу приходил
в себя, но еще был нем от великого счастья.
— Долго, видно, ты был в пути, джигит! Что привело тебя
к нам на остров?
Услыхав этот вопрос, Сайеке, не стерпев огня, жгущего ему
сердце, свалился с седла, словно тюк хлопка. Не в силах встать,
он приподнялся, опираясь руками о землю, залитую и до него
слезами множества влюбленных, и слова неудержимо хлынули
из его горла:

— Да не вянет твой белый лик!
Да не блекнет твой алый рот!
Слаще сахара твой язык.
Речь твоя — благодатный мед.
Послужу тебе, Гулаим,
Кровь пролью
Во славу твою,
Все скажу тебе, Гулаим,

И ни слова не утаю.
Обитает в нашем краю
Аманкул, бездельник и лжец.
По тебе, красоты венец,

Райской прелести образец,
Повелительница сердец,
Изнывает этот глупец.
Но, не смея к тебе прийти
И упасть у твоих ворот,
Начал он клевету плести,
Одурачивая народ,
Затемняя твой светлый день.
— 23 —

Вкруг тебя
Расстилая тень.
Чтоб завяли твои цветы,
Он под ними развел костер.

Говорит он, зол и хитер,
Что лиса беззубая ты,
Что тупая, грубая ты,
Что распухли щеки твои,
Что
Что
Что
Что

страшны пороки твои,
похож твой нос на волдырь,
разбойниц ты поводырь,
твой рот и крив и широк,

Что
Что
Что
Нет

лицо твое как сапог,
немая рабыня ты,
скупа, как пустыня, ты.
на свете таких клевет

И таких измышлений нет,
Чтобы дерзостный Аманкул
Ими вслед тебе не плеснул,
И Ашир, клеветник другой,
Их не множил бы день-деньской!
Умоляю тебя, мой свет,
Огради себя от клевет,
Заклинаю тебя, мой свет,
Свято выполни мой совет:
Зубы на врагов навостри,
Повнимательней рассмотри
Закатившийся в грязь клубок
Дел запутавшихся своих;
Ополчись на недругов злых,
Для возмездья выбери срок
И сторицей клеветникам
Заплати за великий срам,—

отомсти, а после этого выходи за меня замуж!
Гулаим растерянно выслушала безумные речи Сайеке и об­
ратилась к любимой своей подруге, говоря:
— Как мне поступить с этим наглецом? Научи меня, Сарби­
наз, окажи великую милость!
— 24 —

Сарбиназ молвила:
— У нас говорят: и в праздник не приходи с глупой
вестью!
Тридцать девять девушек принесли сыромятный ремень, ве­
дерко сажи и тридцать девять длинных прутьев, служивших им
для упражнения в рубке. Они связали Сайеке руки, выпачкали
ему лицо сажей и постегали его прутьями. Это не слишком уто­
мило их, так как они не очень себя утруждали. Они не хотели
причинить Сайеке увечья — им нужно было только слегка про­
учить его за наглость. Покончив с этим делом, они посадили
Сайеке в седло задом наперед.
Гулаим сказала:
— Сайеке, ты принес мне глупую весть и попытался унизитьмое девичье достоинство. Пусть кто хочет болтает вздор: не мне
стыд, а клеветникам. Старики молвят не зря, что и праведников
хулят. Кто просил тебя приезжать ко мне? Ты позвал меня,
я сжалилась над тобой, вышла к тебе, а ты нанес мне обиду и
отвлек от дела. Благодари судьбу, что мы тебя не так уж суровонаказали. Доволен ли ты наградой, вестник?
И хлестнула прутом его коня.
Утро застало Аманкула и Ашира уже на ногах. Долго они
глядели на север, пока не увидели на горизонте всадника. Когда
всадник приблизился, с трудом узнали они в этом чучеле сво­
его друга, щеголя, празднолюбца и бражника Сайеке. Щеки —
в саже, померкший взор, слезы, струящиеся за ворот, связанныеза спиной руки, протертый до дыр потник и сбитое на сторону
седло... Печальное зрелище!
Аманкул сказал:
— Вот и он!
И зашел справа, а слева зашел Ашир.
Ашир сказал:
— Ну и вид у тебя, Сайеке! Теперь нелегко в тебе при­
знать истинного джигита.
И произнес такие стихи:
— Здравствуй, друг,
Как повеселился ты?
Ценные ли с острова
Приняла ли девушка

рассказывай, как принят был?
Что ел? Что пил?
дары везешь?
твой жаркий пыл?

Милым называла ли, обняв твой стан?
Сыпала ли золото тебе в карман?
Награжден ли шапкою — седым бобром
Да халатом шелковым девичий хан?
— 25 —

Впопыхах непрошеный примчался гость,
В синяках непрошеный умчался гость.
Наши поздравления прими теперь:
В дураках непрошеный остался гость.

При этих словах Аманкул и Ашир стащили Сайеке с седла
и дружески поколотили его, а потом развязали ему руки, омыли
лицо водой из колодца, усадили на коня и, поддерживая с обеих
сторон, привезли в город.
Так доставалось порой и другим, пытавшимся дерзко под­
ступить к воротам девичьей твердыни. Но никто из тоскующих
по Гулаим не мог ее разлюбить, и многие седлали коней и спе­
шили со всех сторон на остров гордячек — Миуели. Для всех
влюбленных ворота крепости были закрыты крепко-накрепко.
Имя Сайеке встретится нам еще в этой повести, и мы рас­
сказали вам о том, как сорок девушек отхлестали прутьями джи­
гита, чтобы вы получше запомнили его имя.
Сайеке отлеживался у себя в кибитке, а там, на острове
Миуели, вдалеке от пыльного и душного города,

Под защитой крепкой стены,
Не изведав сердечных мук,
Гулаим науке войны
Обучала своих подруг.

4.
О том,
КАК ГУЛАИМ
ВИДЕЛА ВЕЩИЙ СОН
И ВМЕСТО БАТЫРА АРЫСЛАНА
ВСТРЕТИЛАСЬ
С ПАСТУХОМ ЖУРЫНОМ.

И на этот раз
Есть у нас.

Как утверждают древние повествователи, жил да был на бе­
лом свете пастух, по имени Журын. От бесчисленных забот и
тягостных раздумий он рано облысел, и слово «таз», что значит
«плешивый», с тех пор навсегда приросло к его имени, почему
и стали называть его Журынтазом.
Степной ветер иссушил его тело, и был Журын, как стручок
гороха, опаленный солнцем.
Журын пас овец бая Аллаяра.
Ни овцы, ни петуха, ни курицы, даже кошки не имел бай­
ский пастух. Староват был на нем халат, дыроват и коротковат;
промокнув под дождем, Журын сушил его на солнце или
у костра и тянул-вытягивал изо всех сил, но до колен никак не
мог дотянуть, как ни бился. Была еще у него шапка-малахай,
унаследованная от покойного отца, засаленная, рваная, без за­
вязок, да истоптанные чарыки, да рубашка, да посох. Больше
ничего Журын не имел. Был он самый нищий пастух во всей
подлунной.
Однажды Журын увидел байскую дочь Гулаим, и с той поры
любовь завладела его сердцем.
Всем известно: любовь — мучительница. Она жгла сердце
Журына огнем.
Любовь — повелительница: она приложила ко лбу пастуха
свою раскаленную докрасна печать.
Любовь — отравительница: она примешала к воде и хлебу
Журына свое губительное зелье.
— 27 —

Любовь — похитительница: она украла у Журына рассудокЛюбовь — возмутительница: что ни ночь, она рисовала пе­
ред ним кистью сна Гулаим, байскую дочь.
У Журына не было дутара, а что за жизнь без музыки? Журын брал в руки посох, словно то был дутар, и пел, хоть его
голоса пугались даже овцы и разбегались во все стороны, по­
тому что голос у Журына был резкий и хриплый — застудил
пастух горло в горах, на зимних пастбищах.
На посохе, как вы понимаете, струн не было, — ну так что
же? И без них степь ходила ходуном, — так громко пел нищий
пастух:
— Влачу я сиротскую долю свою
Вдали от тебя в этом голом краю.
В безлюдной степи я не сплю по ночам.
Внемли, Гулаим, своему соловью!
Пять лет я тружусь для отца твоего
И старею в блеске лица твоего.
Я выбрал тебя, и теперь ты должна
Влюбиться в Журына, певца твоего!
Однажды, не стерпев своей муки и совсем обезумев от люб­
ви, погнал Журын овец к загону, хоть солнце стояло еще высоко
в небе, кинулся к своему шалашу, вооружился иголкой и ниткой,
взял в руки нож и, сорвав с плеч свой засаленный, бывший
когда-то полосатым, халат, принялся его кромсать. Пыль стояла
над ним столбом. Испуганные кузнечики прыгали высоко в воз­
дух, пугаясь треска разрываемой ткани.
Журын обкорнал полы халата на целую пядь, отрезал рука­
ва по локоть, накроил и приметал вкривь да вкось множества
заплаток и, кое-как починив халат, надел его и ринулся в путьза красавицей Гулаим.
Любовь отравила Журына, как белена. Ему казалось — ве­
ликие силы переполняют его. Суковатый посох, служивший
верой и правдой еще его отцу, обернулся в воображении Журына
конем со звездой во лбу, выдыхавшим из трепетных ноздрей алое*
пламя. Опьяненный неизъяснимыми грезами, Журын держал
в левой руке свой малахай, и мнилось ему, что несет он ловчего
сокола. Головастый пес в репье, следовавший за ним по пятам,
в этом странном сне наяву представлялся Журыну узкомордой,
быстрой как ветер борзой.
Мир для Журына дивно преобразился.
Не жалкий пастух, а великий батыр поспешал на неслыхан­
ные дела с грозным кличем: «Победа! Победа!» Поднимая
— 28 —

зкелтую пыль, которая долго еще клубилась в воздухе, он хле­
стал прутом свой посох, словно это был не посох, а конь.
С гордо поднятой головой мчался Журын по степи напрямик,
без дороги: колючки впивались ему в ноги, и кровь его окроп­
ляла песок.
Все смешалось в его глазах, переставших видеть окружаю­
щее таким, каким оно есть. День он принимал за ночь и ночь за
лень. Двое суток прошли словно мимо него.
Вот что мерещилось Журыну:
Он летел на тучегривом коне, окруженный хороводом звезд
и сонмом бесформенных видений, для которых нет слов на чело­
веческом языке. Впереди простирались пустыни и вздымались
шумные города. Громозвучные хоры звучали вокруг. Птицы
•с головами женщин и радужными крыльями пели и свистели ему
в уши. Шестикрылые львы указывали дорогу. Он не чувствовал
ни голода, ни жажды. Солнце и серебряные луны были нани­
заны, как бусы, на непрочную нить его помраченного сознания,
и, когда эта нить уже готова была оборваться от непомерной
усталости, Журын прискакал на остров Миуели верхом на своем
пастушеском посохе.
Но не думайте, что он упал у ворот обессилев. Не такой был
'человек Журын, чтобы не довести дела до конца.
Оставим теперь на время этого влюбленного во власти
чувств, помутивших его рассудок. Проникнем в крепость и по­
смотрим, чем занята прекрасная хозяйка острова.
Подобно молодому коню арабских кровей, освободившемуся
ют узды, Гулаим целый день резвилась вдали от волнений,
скорбей и зла. На лугу в крепости с утра шел потешный бой;
в полдень девушки отдыхали; потом стреляли из луков; потом
■обедали, ведя за едой тихую дружескую беседу. В это малень­
кое девичье царство никогда не входил раздор, и Гулаим, улы­
баясь, слушала смех своих тридцати девяти подружек, их со­
гласное пение и поучительные или забавные рассказы.
Когда на поле игр спустилась вечерняя мгла и над островом
загорелись первые звезды, Гулаим, пожелав подругам доброй
ночи, удалилась в свою кибитку, подняла над широким ложем
белый полог, причесалась на ночь и легла спать.
Дыхание ее трепетало в лучах луны, покидая ее уста, как
благоуханный дымок — курильницу. Глаза Гулаим были при­
крыты веками, словно чашечками из голубоватого мрамора, и
приосенены ресницами, тень от которых ложилась на щеки.
И была Гулаим так прекрасна, что завистница луна, увидев ее,
побелела от злости и зашЛа раньше срока, проливая холодные
слезы.
- 29 —

Этой ночью тревожно спала Гулаим: тяжело вздыхала, воро­
чалась с боку на бок. Грудь ее вздымалась, как волна; сердце ме­
талось в груди, как соловей в силках птицелова; у ключицы, как
мотылек, сжегший крылья в пламени свечи, билась голубая жилка.
Гулаим приснился воин в искрометной кольчуге: сын золо­
того Хорезма, бесстрашный ратоборец, под чьей защитой род­
ной народ его был в те годы поистине, как за каменной стеной,,
воин, чье имя было Арыслан, что значит Лев; могучий мечедержец, опоясывавший свой стан стальною цепью, Арыслан, гор­
дость ратной славы; джигит, настолько же превосходящий силой
всех джигитов, насколько Гулаим превосходила красотой всех
девушек.
До этого она никогда ни во сне, ни наяву не видела слав­
ного хорезмийца, и снилось ей, что стоит она и не знает, какие
слова выбрать для приветствия, какие почести воздать неждан­
ному гостю.
À в это время одержимый любовью пастух Журын подбежал
к высокой крепостной стене, за которой в белоснежной своей
кибитке Гулаим предавалась ночным грезам, и в безумии совер­
шил то, о чем никто из людей и помыслить не мог: распахнув
на бегу халат и распластав его полы подобно птичьим крыльям,
этот влюбленный перемахнул через стену крепости, подпиравшую
свод небесный, и свалился наземь у кибитки Гулаим.
Увидев светившееся в темноте лицо Гулаим, Журын обра­
тился к спящей и произнес такие стихи:
— Твой батыр приехал. Смерть твоим врагам!
Стала ты, как роза, к десяти годам.
С той поры я рыщу на коне гнедом
По немым пустыням, шумным городам.
Спишь, подняв над ложем белую кошму,
Льнет прохладный ветер к ложу твоему.
Пробудись и выйди, молви что-нибудь, —
Я рукою сильной стан твой обниму.

Мчатся врассыпную орды от меня,
Чуть моя литая заблестит броня.
Выйди мне навстречу, сокола прими,
Привяжи скорее моего коня!
Встань! — воскликнул Журын, и Гулаим приоткрыла очи,
пронизав ночной мрак взором, словно двойным лучом.
Но чернее черного клубилась перед ней ночь, и Гулаим не
могла разглядеть пришельца.
— 30 —

«Это Арыслан, — подумала она. — Это длится еще мое сно­
видение».
И спросила:
— Кто ты?
Приблизясь на шаг, Журын ответил ей:
— Батыр, чей конь могуч и бронь светла, — я,
Кому во сне ты сердце отдала, — я,
Кого звала, за кем покорно шла вослед,
Кого ты за руки во сне брала, — я.

Без отдыха из золотой страны нес
Мой конь меня по сумрачной стране грез.
Встань, соловья-скитальца не гони прочь,
Избранница моя и госпожа роз!

Как можешь ты батыра заставлять ждать,
На страстный мой призыв не пожелать встать?
Я жду тебя, вставай скорей! Не то мне
Придется быстрого коня погнать вспять!

Поверив сновидению, околдованная безумными речами Журына, принятого ею за хорезмийского батыра, ни жива и ни
мертва, Гулаим встала, развела огонь в очаге, оделась в шелк и
парчу и золотым гребнем принялась расчесывать хлынувшую
черной рекой тяжелую свою косу. Расчесала, заплела, погляде­
лась в зеркальце, повязала голову белым платком по обычаю
того времени — кончиками вверх и, когда рассвело, скромно по­
тупив глаза долу, вышла в сад.
Тут медленно приподняла Гулаим черные стрелы ресниц
своих и вскрикнула пронзительно, как подстреленная птица:
перед нею стоял Журын. Лысина его сверкала в желто-красных
лучах зари, как медное блюдо. С плеч свисало рванье. Посинев­
шие губы были полуоткрыты. Зубы выбивали дробь. Глазами,
покрасневшими от степной пыли и долгой бессонницы, безум­
ными глазами смотрел Журын прямо в лицо Гулаим, только
теперь выскользнувшей из властительных пут сновидения.
Гнев не вмещался в сердце Гулаим. Дрожа от стыда и
ярости, позвала она подруг, и не прошло нескольких мгновений,
как связанный Журын забился в крепких путах, будто сазан,
выброшенный на берег в сетях рыболова. Страх возвратил Журына из мира сна, разбудив его изворотливый ум.
Наклонясь над влюбленным, не в силах сдержать ярости,
обуявшей ее, Гулаим сказала:
— 31 —

— Журынтаз! Эй, Журынтаз! Как ты посмел посмеяться надо
мной? Не думаешь ли ты, что я прощу тебе свой позор?
И, лежа у ног прекрасной Гулаим, сверкавшей в огненных
лучах утреннего солнца праздничной одеждой, пастух взмолил­
ся к ней:
— Пощади! Пощади меня, великодушная Гулаим! Разве ты
уже не дочь господина моего, чтобы я, простой пастух, посмел
над тобой смеяться? Я беден и немощен. Я ни в чем не виноват.
Яшне очутился бы в крепости у твоей белой кибитки, если бы...
Воображение Журына лихорадочно работало, измышляя
оправдания, столь необходимые перед лицом неминучей беды.
Как бы по внезапному наитию, еще не зная, что он солжет да­
лее, Журын продолжал:
— Если бы не известный на весь мир хорезмийский батыр
Арыслан, не попал бы я в этот зеленый благоуханный сад!
Сердце захолонуло, горло перехватило у Гулаим.
— Развяжите его!—чуть слышно приказала она подругам.
— Разреши мне подняться с земли, — сказал Журын при­
ободрясь.
— Можешь встать, — сказала она.
— Поведать ли тебе, зачем и каким способом прибыл я на
остров?—расправляя затекшие плечи, спросил Журын, и Гу­
лаим дала ему знак, чтобы он начал свой рассказ.
— С детских лет я пасу овец твоего почтенного отца, госпо­
дина моего Аллаяра. Много я бродил по стране, искал счастья,
и что же я нашел, пастушествуя? Ровным счетом ничего, разве
что горькую бедность. И давно уже перестал я ждать добра от
небес. Хоть нечем прикрыть мне спину, кроме этого халата, за­
плата на заплате, я ни о чем никогда не просил твоего отца.
Долго скитался я вместе с доверенной мне отарой, пока не до­
брался до приречных зарослей, носящих название Капес. Не­
много дней минуло с тех пор, но за истекший срок успела судьба
ниспослать мне великое счастье — я увидел твое прекрасное лицо.
— Твоя лесть оскорбляет меня,—сказала Гулаим, — но рас­
сказывай дальше.
— Я загнал отару в загон и стал чинить халат у костра. Ты
видишь, вот эта зеленая заплатка поставлена совсем недавно,
или вот эта, желтая... Свечерело. Слышу — конь заржал вда­
леке,— продолжал Журын, незаметно для самого себя переходя
на стихи.
— Конь заржал вдалеке,
И копыта его стучат;
Едет с соколом на руке
В золотой броне великан,
— 32 —

И его исполинский стан
Опоясан цепью тройной.
Повстречался батыр со мной...

— Ты что-то путаешь, пастух. Почему ты говоришь — по­
встречался? — спросила Гулаим.—Ты ведь сидел у костра.
— Ты права, госпожа моя, я сидел у костра... Он подъехал
ко мне и сказал:
«Я — Арыслан.
Долог был мой нелегкий путь,
Разреши мне здесь отдохнуть». —
«Что ж, садись!» Он сошел с коня,
Братски за руку взял меня,
Рядом сел и уставил взор
На пылающий мой костер.
Не могу его доброты,
Красоты его описать,
Но скажу тебе: только ты,
Только ты ему и под стать!
Он промолвил: «Мой друг Журын!
Я попал в большую беду —
В Гулаим влюбился я.
Золотого Хорезма сын,
Не спугнув соловья в саду,
В дальний путь устремился я.
Устремился я в дальний путь,
Чтоб хоть раз на нее взглянуть...»
— Постой, Журын, — перебила его Гулаим.—Почему ты
говоришь стихами? Быть может, ты обманываешь меня и,
вместо того чтобы говорить правду, просто немного переиначи­
ваешь какую-нибудь старинную песню? Ты не лжешь, Журын?
Мне очень важно знать, правду ли ты говоришь...
— Клянусь тебе жизнью твоего отца, чистую правду! —
сказал пастух. — Итак, Арыслан сказал, имея в виду тебя, гос­
пожа моя Гулаим:
«Устремился я в дальний путь,
Чтоб хоть раз на нее взглянуть,
Чтоб хоть раз на короткий миг
Мне блеснул ее лунный лик,
Хоть словечко ее одно
Услыхать от нее самой,
А потом... не все ли равно,
Что случится потом со мной?
3

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 33___

Проводи кратчайшей тропой
К этой деве райской меня, —
Слиток дам тебе золотой —
Больше чем голова коня».

Небо я возблагодарил,
Арыслана восславил я,
По степи, не жалея сил,
Много пугал расставил я,
Защитив от зверей ночных
Дорогих овечек своих.
И меня батыр посадил
На коня позади седла.
Удила скакун закусил,
Словно буря нас понесла.
Вдаль посмотришь—холмы вдали.
Минет миг — позади холмы.
О полночи Миуели
Наконец увидали мы...

— Пожалуйста, Журын, — сказала Гулаим, — не говори
стихами. Стихотворный размер укачивает меня, словно я еду на
верблюде, и мне трудно следить за смыслом твоих pt чей.
— Слушаю и исполняю, — отвечал Журын. —И1 <к, мы дол­
го ждали у твоих ворот. Ждем, зовем — никто не вых >дит. Арыслан рассердился, да как хлестнет плетью коня! А ты знаешь,
какая у него плеть? А ты знаешь, какой у него конь? Ты ни
плети такой, ни такого коня отроду не видывала. Конь разбе­
жался и перенес нас через крепостную стену. Ты подумай толь­
ко: двух человек! Опустился конь у твоего шатра, земля кругом
задрожала, а ты—спишь!.. «Встань!»—молил Арыслан
тебя, — продолжал Журын, снова переходя на стихи: » му каза­
лось, что так лгать как-то легче, —

Слезы лил Арыслан, скорбя,
Но спала ты глубоким сном.
Долго не отзывалась ты,
С ложа не подымалась ты, —
О зачем, о зачем над ним
Издевалась ты, Гулаим!
Почему задержалась ты
И не поспешила на зов?
Он обиды стерпеть не мог,
Плетью с маху коня обжег,
Взвился к небу — и был таков.
34

А меня он оставил тут,
Позабыв заплатить за труд.

И при этих его словах разрыдалась Гулаим, застонала; серд­
це ее сжала печаль, и упала Гулаим на землю, и слезы, круп­
ные, как хрустальные бусины, побежали с ее ресниц.
При виде столь тягостных страданий девушки ломали руки
и, подобно старшей своей сестре Гулаим, плакали и стонали.
А некоторые побежали к застоявшимся коням и начали их сед­
лать, говоря:
— Не разрывай нам сердца, Гулаим, не плачь! Ничего, мы
догоним в степи Арыслана!
— Нет, не надо, — отвечала Гулаим, покраснев.—Что вы
делаете, безумные? Расседлайте коней немедленно! Подумайте
о моей чести. Просить возвратиться назад — и кого? Мужчину!
Да я умерла бы скорей! Когда-нибудь я поеду в Хорезм, отыщу
кибитку... я уж знаю чью!—и брошу в лицо упрек... я уж
знаю кому... Как мог он потоптать мое сердце, словно цветок?
Теперь ступайте... Я устала и хочу отдохнуть. А завтра мы
снова возьмемся за свое привычное дело.
Тут девушки спросили ее:
— Что же ты прикажешь нам делать с пастухом?
Поглядев на Журына, Гулаим прочла в глазах его беспре­
дельную любовь, улыбнулась и молвила:
— Отпустите его! Пускай он возвращается к своим дорогим
овечкам.
И сама проводила Журына до ворот, снабдив едой и питьем
на дорогу.
Не чуя ног от счастья, Журын брел по степи и громко пел,
восхваляя владычицу своего сердца.

— Не могу, — он пел, —
Не могу,
Не могу разлюбить тебя,
Не могу я забыть тебя,
Свет очей, Гулаим, алмаз,
Научи, как добыть тебя!
Вот что пел пастух Журынтаз.

5.
о том,
КАК ПОГИБЛА
ТРЕТЬ ОВЕЧЬЕЙ ОТАРЫ
И ВОРОНЕНОК
ДАЛ ДОБРЫЙ СОВЕТ ЖУРЫНУ.

о, что было давным-давно,
То и сплыло давным-давно.
То, что было потом,
Поросло быльем.

По-над степью летает пыль,
Покрывает седой ковыль.

Обошли мы всю степь кругом,
Быль нашли мы под ковылем.
Поздним вечером Журын ускакал на палке верхом за кра­
савицей Гулаим, оставив в загоне среди приречных заро­
слей, известных под названием Капес, овечью отару в триста
голов.
Страх пал на землю вместе с вечерними сумерками.
Сбившись в кучу, дрожали беззащитные овцы, топоча ко­
пытцами.
«Где Журын?—блеяла отара.—Куда пропал наш за­
щитник?»
Заросли безмолвствовали. Казалось, ветер боится тронуть
хоть лист в этом царстве затаенной тревоги. Как бы отвечая
дальним зарницам, странные искры вспыхивали среди кустов,
точно глаза хищных зверей. Может быть, это были светляки.
Порой слышался еле уловимый слухом таинственный шорох,
словно бурелом трещал под осторожной лапой. Огромное, подер­
нутое тучами у самого горизонта небо смотрело на землю сквозь
низкую пелену рассеянной в воздухе теплой влаги равнодуш­
ными к добру и злу затуманенными глазами звезд.
— 36 —

Грозя бедой, шло время.
С наступлением полной темноты волна прохлады пробежала
по листве, и вслед за ней душный ветер принес из недальней
степи раскаленную песчаную пыль.
Незадолго до полуночи далекий волчий вой достиг насторо­
женного слуха овец.
«Плачьте, дети мои!—заблеяла старая овца, многое пови­
давшая за долгую свою жизнь. — Плачьте, ибо затрубили трубы
смерти!»
Овцы метнулись в сторону, затопотав копытцами еще силь­
нее, чтобы заглушить страшный звук. Но с каждым мгнове­
нием он приближался, надвигаясь неотвратимо, как судьба,
находя мучительный отклик в леденеющих от ужаса овечьих
сердцах.
В полночь, когда блеяние трехсотголовой отары слилось в
один нераздельный стон, подобно вражескому воинству, неждан­
но обрушившемуся на беззащитный город, в загон ворвались
двенадцать волков.
Началось кровавое пиршество. Волки, эти острозубые мяс­
ники, эти разбойники степей и лесов, эти ангелы смерти загонов,
опьянели, хлебнув овечьей крови.
Одних овец они тащили за курдюк, других — за ноги; неко­
торых оставляли до времени в живых, говоря:
«Мы еще успеем их зарезать. Пускай они пока посмотрят на
страдания своих ягнят!»
Играют волки с овцами — ужасна эта игра! Волки сдирают
напрочь с овец их теплые шкуры.
Надоест сдирать шкуры — дробят волки овечьи сахарные
косточки крепкими своими зубами.
Какие же стихи сложили древние повествователи, вспоминая
эту страшную ночь?

Как в бою человечья кровь
Из-под грозных мечей течет,
Так в овраги овечья кровь,
Словно бурный ручей, течет!
Ночь шла на убыль.
Восток светлел.
Уцелевшие овцы, в столбняке покорности, жались в даль­
нем углу загона. Волки, скаля зубы друг на друга, заканчивали
разбойничье пиршество.
Облизав свои окровавленные лапы, они, позевывая, подня­
лись и один за другим неторопливо покинули загон.
— 37 —

Двое суток разлуки с пастухом, два дня и две ночи голода
и жажды, невыносимо тягостные сами по себе, в сравнении с не­
забываемой ночью смерти показались овцам не столь уж мучи­
тельными.
Журын возвратился в заросли Капес на третьи сутки.
Загон простирался перед ним, как некогда безбедная стра­
на, разоренная иноплеменными захватчиками.
Увидев следы преступлений, совершенных волками, пастух в
приступе искреннего и глубокого раскаяния упал у загона как
подкошенный и пролежал без памяти не меньше часа.
Через час отлетевшая было душа с жужжанием, подобным
мушиному, возвратилась в бренное свое жилище. Журын при­
открыл глаза, встал и пошел из последних сил считать уцелев­
ших овец. Насчитав только двести голов, он, рыдая, проклял
серых степных разбойников, причинивших столь значительный
урон опекаемой им отаре.
Крупные капли слез катились по щекам Журына и падали,
расшибаясь о землю у его ног, образуя лужу, вскоре превра­
тившуюся в маленькое озеро, не высохшее и доныне. Если вы по­
сетите когда-нибудь те края, где происходило действие нашего
повествования, вы, без сомнения, найдете его в зарослях, нося­
щих и в наши дни название «Капес».
— Волкам на роду написано быть кровожадными. Пастухам
следует неотступно следить за благополучием скота. А я, нера­
зумный, — говорил, горько плача, Журын, — покинул овец, и
треть отары перерезана! О Гулаим, Гулаим! Любовь к тебе вы­
теснила из моего сердца все другие чувства. Бедные мои овечкиг
судите меня суровым судом за великий грех! Покарайте меня
любою карой!
Тогда к Журыну подошел тяжело раненный круторогий бе­
лый баран, избранный всей отарой послом, и проблеял, склонив
голову:
— За пять лет впервые ты покинул нас,
В жуткий час полночный от волков не спас.
Жалобу отары я тебе принес.
Нас любил ты прежде и, как должно, пас.
Ты в тот день лишился всякого стыда
И поторопился нас пригнать сюда.
Голодны мы были. Накормила нас
Горькою отравой черная беда.
Волки не щадили — слышишь ли, пастух? —
Ни ягнят молочных, ни овец-старух.
— 38 —

И одна овечка кое-что тебе
Передать велела, испуская дух.

Так она сказала: «Мне спасенья нет.
Если ты за мною не умрешь вослед,
Пастуху Журыну, увидав его,
Мой чистосердечный передай привет.
Я покину скоро наш загон земной
И Журына буду ждать в стране иной.
Грех его забуду, кровь ему прощу,
Если назовет он Гулаим женой.

А не назовет он Гулаим женой,
Мертвый, он заплачет кровью предо мной.
Не прощу вовеки, за ноги схвачу,
Потащу Журына по стране иной!»

Нет овцы, скончалась, кровью изошла...
Ты ходил на остров. Как твои дела?
Твой ответ я должен овцам передать.
Отпусти с ответом скромного посла!
Овцы, не напрасно славящиеся кротостью нрава, глядели в
лицо Журына глазами, полными слез. Они жалели его по вели­
кой своей доброте, забыв о собственных страданиях, и поти­
хоньку вздыхали, переступая с копытца на копытце.
Журын сказал:
— Дорогие мои овцы! Почтенные бараны! Милые ягнята!
Многие из вас потеряли отцов, матерей и детей. Я тоже сирота.
Но у вас есть защитник — ваш бедный Журын. А у Журына
защитника нет. Я, дети мои, один на свете. Ваш уважаемый по­
сол передал мне завещание покойной вашей подруги. Мир ее
праху! Да будет ей земля пухом! С великой радостью выполнил
бы я наказ ее, ныне вошедшей в райские пределы. О прекрасно­
душная, пострадавшая от волков отара! Пролитая тобою кровь
взывает к небесам. Я в ответе за нее Я был на острове Миуели.
Я имел счастье лицезреть Гулаим. Она стала еще прекрасней,
чем в то время, когда я увидел ее впервые, и стрела восторга
пронзила мое сердце. Я постараюсь жениться на Гулаим, чтобы
заслужить прощение покойной овечки. Жениться так жениться!
Должен сообщить, что дело уже сделано наполовину. Я согласен
назвать Гулаим женой. Остается только уговорить старого бая
выдать ее за меня замуж.
— 39 —

Речь Журына утешила овец; они вышли из отворенных во­
рот загона, радостно тряся хвостами, и принялись пощипывать
траву.
Пока овцы паслись неподалеку от загона, Журын стаскивал
в тень их павших сестер, врачевал раны уцелевших, и этих за­
нятий ему хватило до вечера.
А когда на заросли сошла мирная ночь и овцы уже спали
в загоне, когда вся природа отдыхала после хлопотливого жар­
кого дня и только ночные бабочки мелькали при звездах и
поздно вставшей луне, Журын покинул свой шалаш, вышел, по­
глядел на небо — какая завтра будет погода?—и вдруг почув­
ствовал, как сердце его тяжело забилось, стиснутое ледяной
рукою тревоги. Нет, не заснуть Журыну даже после двух бессон­
ных ночей!
Треть отары — большой урон, и Журын без прикрас рисовал
себе грядущее. Как воспримет такое несчастье страшный в гневе
бай Аллаяр? Что ответит ему Журын, если бай спросит: «А ты
что делал, когда волки пришли в Капес делать свое черное де­
ло? Где ты был, раб, лоботряс, дармоед?» Плачь не плачь, убьет
старый бай пастуха. Что делать? Как быть?
Голова затряслась у Журына от долгих и трудных дум, а
надумать он ничего не надумал.
Журын взглянул невзначай на свой посох, взял да воткнул
его в землю. Воткнул посох в землю и надел на него шапкумалахай.
— А ну давай, — крикнул он посоху, — давай, почтенный
бай Аллаяр, поборемся с тобою! Посмотрим, кто кого одо­
леет!
И стал Журын гнуть, и душить его, и валить на землю,
словно посох и впрямь превратился в бая Аллаяра. А когда
свалил — порешил добить. А когда Журын добил его, и сам сва­
лился без сил.
Полежал немного Журын и сел; посидел и снова принялся
думать. Думал, думал: как быть? Как беду избыть? Но и
тут ни единой спасительной мысли не пришло ему в го­
лову.
— А ну, сосед, — снова обратился он к посоху, — ты гра­
мотный, ты умный, научи меня: как мне быть, чтоб себя не погу­
бить и беду избыть?
Но посох ни слова не проронил в ответ.
Рассердился Журын, встал и пошел; углубился в заросли и
уперся лбом в старое-престарое дерево; влез на дерево и сел
на сук.
Стоит над головой в небесах большая звезда, листва
— 40 —

шуршит вокруг, а внизу лежит твердая, темная, нещедрая’
земля.
Тут раздался пронзительный писк — у самых рук Журына.
из гнезда чуть не выпал еще не оперившийся вороненок. И Жу­
рын с перепугу тоже едва не свалился с дерева.
— Ты кто такой?—спросил вороненок.
— Я пастух Журын.
— А!—сказал вороненок.—Я тебя знаю: ты пасешь овец
в наших зарослях.
— Верно, — отвечал Журын.
— Почему же ты влез на дерево? Овцу потерял и решил,,
что она у меня в гнезде спряталась?
— Я потерял не одну овцу, а сто. Их волки зарезали. А на
дерево я влез от горя. Дай, думаю, развлекусь немножко.
— Ну и что же, развлекся?—спросил вороненок. — Стало
тебе легче?
— Нет, не стало, — сказал Журын и заплакал. — Страш­
но мне, вороненок, плохо мне! Убьет меня теперь старый
бай...
— За что?
— За то, что волки зарезали овец. Куда мне от него бе­
жать? Где мне спрятаться?
Вороненок запрыгал по гнезду, хлопая голыми крылышками
и хохоча как безумный:
— Ой, Журынтаз, какой ты глупец! Зачем же тебе прятать­
ся? Бай должен подарить тебе сто овец, вот ты и возместишь
урон!
— Почему же должен?
— Потому что он еще глупее, чем ты. Раз в десять, а быть
может, и в двенадцать. Я точно не знаю.
— Ну ты, не забывайся! Видал я таких нахалов!—Сказав
это, Журын, оскорбленный дерзкими речами вороненка, начал
слезать с дерева.
— Постой, Журын, куда ты? Послушай, я тебе хороший
совет дам.
И Журын остался на дереве, а вороненок продолжал:
— Как пригонишь завтра своих овец, оденься во что-нибудь
белое, похожее на саван. Не забудь про плешь — тебя по ней
узнать ничего не стоит. Намотай на нее чалму. Возьми в руки
посох. Притворись прадедом бая Аллаяра. Он давным-давно
уже умер, но это к лучшему. Аллаяр верит, что его прадед попал
в рай—он, мол, теперь важный пророк. Иди к баю, и пускай
он побережется! Он будет спать, а ты тихо-тихо, словно ты дух,
подкрадись к нему; только смотри не проговорись тогда, что ты
— 41 —

?не призрак, а пастух, да еще притом плешивый. Если ты не со­
всем глуп, то сам придумаешь, как тебе поступить дальше. Не
мне, ничтожному птенцу, поучать таких мудрецов, как ты; не к
лицу и тебе, мудрецу, брать уроки у таких птенцов, как я.
Не грусти, пастух, не плачь! Слезай с дерева, ступай спать.
Спокойной ночи!
Давно уже спали темные приречные заросли, спали в загоне
мирным сном двести овец, спал спокойно пастух Журын в своем
дырявом шалашике, спали жильцы древесных ветвей; только
один еще не оперившийся вороненок не спал, прыгал в своем
гнезде и громко смеялся, потому что ему все мерещилась глад­
кая, как зеркало, плешь пастуха Журына с большой отражав­
шейся в ней звездой.
У него были свои понятия о том, что смешно и что грустно.

Ослепительно яркий день,
Утомительно жаркий день,
Но и он догорел дотла.
Пока пастух Журын в огромной чалме и белом погребальном
саване шел по большой дороге в город, именитый бай Аллаяр
мирно почивал, растянувшись на сквознячке в своей кибитке.
Стихло все. Душный вечер сменился такой же душной ночью.
Неподвижный воздух всей своей тяжестью давил на землю, ко­
торой не суждено было в эту ночь отдать накопленный за день
жар.
В полночь, когда из пересохшего горла петуха где-то на краю
города вырвалось хриплое ку-ка-ре-ку, не породившее ни от­
клика в соседних птичниках, ни многократного эха, бай, не про­
сыпаясь, сбросил с себя пышное одеяло и повернулся на дру­
гой бок.
Вслушиваясь в его храп, над ним стоял, дрожа с головы до
ног, его жалкий, безропотный пастух в огромной чалме и белом
саване.
Наконец Журын преодолел оторопь, встрепенулся, приноро­
вился, прыгнул и навалился баю на грудь.
Не может бай приподнять головы — сжимает ему горло же­
лезная рука. Хочет бай лягнуть призрак, да ногой придавлен к
полу; рук не в силах высвободить, чтобы стряхнуть пришельца;
не стряхнуть, так вдохнуть бы хоть каплю воздуха, веки бы при­
поднять. ..
Бай лежал без сознания.
Тогда Журын чуть-чуть разжал твердые свои пальцы, и Ал— 43 —

лаяр судорожно вздохнул, приоткрыл один глаз, глянул из-под
распухших век, спросил:
— Ты кто, человек?
— Я был человеком когда-то, — отвечал Журын и опять сда­
вил пальцами горло бая.
Бай затих снова, и тогда Журын опять дал ему глотнуть не­
много воздуха.
— Кто ты, если не человек? —спросил бай.
То сжимая, то разжимая пальцы, пастух довел бая до того/
что он похудел в поясе, по самому скромному подсчету, на треть.
Когда начало переходить за треть, Журын прислушался: не
пора ли его хозяину на кладбище? Бай, однако, был еще жив.
Тут Журын громким голосом воззвал:
— Аллаяр! Эй, послушай, бай Аллаяр! Я твой прадед, бай
Аллаяр!
Я теперь большой пророк.
Приближается твой срок.
Скоро кончится твой базар!
Вижу я твой каждый порок:
Г решен ты, хоть годами стар,
Лень тебе молитвы читать,
Некогда святых почитать;
Предкам в бороду ты плюешь,
Сам как следует ешь и пьешь,
А другим огрызка не дашь,
А другим — дырявый шалаш.
Ты всегда был скуп, Аллаяр.
В небесах у нас говорят,
Что от стад своих и отар
Ты зажиливаешь зякат1.
Кровь ты пьешь у людей из жил,
Душу ты мою иссушил;
Ты — богач, ты жил не тужил
И гордился своим скотом,
Но родился таким скотом,
Что заставил пророка ждать,
Словно нищего, у дверей.
Должен предок твой голодать
В небесах по вине твоей.
Долго, бычья ты голова,
Попирал ты мои права,
1 3 я к а т — одна из податей, взимавшихся духовенством

— 44 —

Для себя мою часть берег
И дождался: пришел пророк,
А пророку велел господь
В пору сна тебя побороть,
Уничтожить твою семью,
Сокрушить кибитку твою,
Все твои стада погубить,
Все твои сундуки разбить,
А тебя самого — убить.
И сейчас я тебя убью!
Произнеся эти слова, Журын занес посох и стукнул им
Аллаяра по голове. Бай охнул, и лицо у него перекосилось от
боли. Как сообщают древние повествователи:
Каясь, бай сам себя корил,
Заикаясь, бай говорил:
— Грешен я, святой пророк, грешен, сказать по правде.
Лень мне, старому, ходить на могилы. Хоть молитвы идут мне
на пользу, но молюсь я не каждый день, это правда. Дел у меня
много. Не успеваю молиться, сколько положено. Ты требуешь
жертвы у меня... Ну хорошо, не сердись только! Ты ее полу­
чишь. Перейди через Ак-Дарью, там пасется моя отара. Скажи
пастуху, что пришел от меня, — он тебе даст семь овец.
Услышав это, Журын, придя в ярость, ударил бая ногою
е бок, точно коня, говоря:
— Будь ты проклят, бай Аллаяр! Я тебе не твой пастух Жу­
рын, чтобы терпеть твои насмешки! Ты отстоишь на одну пядь
от могилы, запомни это! Перестань торговаться со святым про­
роком, как на базаре! Перестань меня раздражать! Мне нужно
поспеть в рай к рассвету, ибо аллах ждет известия, не впал ли
я, часом, в грех, не позабыл ли разбить твою голову посохом, как
куриное яйцо! Время тебе произвести со мной расчет. Если ты
уговоришь меня взять сотню овец из той отары, что пасет Жу­
рын, я у тебя из-под ложечки не выну твоей души, до того похо­
жей на навозного жука, что на небе все над тобой потешаются.
Любя свое потомство, я приготовлю для тебя в раю роскошный
шатер и вечно полное блюдо джейраньего плова. Я тебя добром
прошу: дай, глупый бай, сотню овец, и ты войдешь в райские
селения. А не дашь — пеняй на себя!
Бай не мог ни рукой шевельнуть, ни повернуть головы, и
мало воздуху проходило в его легкие. Плохо стало многогреш­
ному баю. Гром стоял у него в ушах; затвердев, пересох язык;
в глазах прыгали красные и зеленые горошины; сердце сдавило,
как в тисках; ужас пил его мозг.
— 45 —

Сам не свой, бай сказал слабым голосом:
— Прадед мой пресвятой, благостыней твоей клянусь, страш­
но мне за свою душу! Я отрекусь от гордыни и скупости, только»
ты не мучь, не души меня, не лишай меня души, не круши моих
костей, не проливай моей крови! Грабь меня, пресвятой отец,
я приношу тебе жертву! Бери сто голов из той отары, что пасет
плешивый Журын!
Счастливый Журын привстал с колен, отпустил бая и сказал:
— Я прощаю тебе твой грех, шайтан с тобою! Мир отнынедому сему! Пойду к пастуху, приму приношение. Но гляди негреши больше! Если кто-нибудь скажет мне, что, например, твой
пастух, мой возлюбленный сын Журын, в сравнении с кем ты не
бай, а базарный вор, и которого ты, несмотря на это, дерзнул
назвать плешивым, — если достопочтенный Журын заплачет по*
твоей вине, если ты его хоть разок ударишь или словом заде­
нешь, я вернусь, не будь я пророк, и тогда уж я тебя не прощу —
На коне к тебе прискачу,
На тебя огонь напущу,
Запалю тебя, как свечу,
А потом конем растопчу!
Без души останешься, бай!
Посмотрел Журын кругом, а в кибитке — светло, солнце вос­
ходит, залит мир персиковыми его лучами.
— Ухожу, — сказал Журын. — Не забывай, правнук, что »
тебе сказал! Прощай!
Глянул бай, — а пророка нет, исчез, словно его и не было.
Долго бай сидел на своем ложе, смотрел в пустоту — никак немог разобрать: наяву он беседовал с прадедом или во сне? Ду­
мал, гадал — да что тут разгадаешь? Может быть, и приснилось
все это. И вдруг вспомнил бай про овец: гонит проклятый пра­
дед в рай по радуге сто голов, да все овцы как на подбор —
рослые, жирнокурдючные! Гонит, шайтан его побери, через всю«
небесную ширь сто самых лучших, тонкорунных, круторогих!
Скупость стала нашептывать в уши Аллаяру свои укоризны:
«Глупый ты, пустоголовый ты! Зачем послушался прадеда? Мо­
жет быть, он бы тебя и не убил! А ты сразу: на, бери сто­
голов!»
Желчный пузырь распух, печень раздулась у Аллаяра; по­
шла желчь хлестать через край, подступила к самым глазам. По­
желтел бай, что глина, мгла затмила его взор, и повалился баш
без памяти, как баран в столбняке.

7.
О ТОМ,
КАК ХОРЕЗМИЙСКИЙ БАТЫР
АРЫСЛАН ВСТРЕТИЛСЯ
С ПАСТУХОМ ЖУРЫНОМ.

эту ночь не ходил войной
На загон сизогривый полк,
Обошел овец стороной
Супостат, по имени Волк.
Золотистое солнце пронизало листву, пробежало по траве, №
предрассветная дымка растаяла.
В этот час Журын возвратился в заросли Капес к своей
двухсотголовой отаре. Душа его ликовала; каждая травинка,
каждый лист веселил ему взоры; сердце его прыгало от радости,
как птенец в гнезде.
Журын решил увенчать свое торжество большим пиром и
созвал на него всех птиц и зверей, обитавших окрест. Только
разбойникам-волкам не послал приглашения. На зависть им, онприготовил обильные яства и потом не как жалкий раб саркопского бая, а как хан принимал гостей. И гости хвалили жаркое,
не оставили и косточек.
Одному из гостей Журын оказал особый почет — мудрому
советчику вороненку.
Три дня подряд потчевал его из рук гостеприимный хозяин,
говоря:
— Приоткрой клюв, дорогой братец, откушай баранины! На­
деюсь, она тебе не повредит. Когда ты будешь великим визирем
у какого-нибудь султана или хана, не оставь меня своими мило­
стями!
Долго длился веселый пир, но и ему пришел конец.
Отпировав, Журын погнал отару за высокие горы Шагыр, на
чистый, как слеза, ручей Ак-Булак, на шелковые, благоуханные,
привольные луга. Там, поближе к ручью, поставил он шалаш,,
невдалеке от дороги на Хорезм.
— 47 —

Мимо проходили редкие караваны, пролетал в облаке пыли
-одинокий всадник, и снова тишина вступала в свои права. За
часом тянулся час. Журын, сидя у скромного своего жилища,
слушал лепет струящейся влаги, один и тот же рассказ о неведо­
мо чьей судьбе, и ему было ни весело, ни грустно — чувство
покоя овладело его сердцем в те дни.
Однажды, неспешно закончив свои дневные дела, сидя на
^берегу, он смотрел в подернутое рябью зеркало бегущей воды,
в котором дробилось небо в лучистом звездном уборе.
Вдруг дальний гром долетел до его ушей. Трава всколыхну­
лась вокруг. Зашуршав на внезапном ветру, с шалаша, как рой
мотыльков, взвились пересохшие листья. Застонав, затряс­
лась земля. Помутился быстротечный Ак-Булак. Перепуган­
ный Журын вскочил и, напрягая зрение, вгляделся в ночную
даль.
Со стороны Хорезма, раздвигая изнизанную звездами тьму,
огромный, словно холм, к Журыну приближался всадник. Конь
с маху брал по семи саженей, искры из-под его копыт поднима­
лись к небу четырьмя огненными столбами.
Что за конь это был! Исполинский рост, грива — что ночь,
хвост —что грозовая туча, глаза — что молнии.
Овцы с шумом шарахнулись в сторону, как воробьиная стая,
когда, повинуясь всаднику, стал на лугу гнедой скакун и
принялся грызть удила. Только и слышно было: «гардж!
тардж!»
Глянул пастух на того, кто сидел в седле, — диву дался. Ни­
когда еще не встречался ему такой батыр: плечи широкие —
хоть гору клади; кулаки — что молоты: под таким кулаком враг,
точно свая, вошел бы в землю. Перед гневом батыра кинулся
бы аравийский лев искать убежища в песке, словно мышь. Пе­
ред мужеством батыра и дамасская сталь хрупкой стала бы, что
стекло, железо превратилось бы в мягкий воск. Был батыр
смуглолиц, пригож лицом и сероглаз; панцирь на груди его
играл семицветным огнем.
Испугался при виде его Журын, заплакал от страха, а когда
приметил, что лицо у батыра доброе, что взором он светел и не
суров, что молод он, как весна, и похож на солнце, проглянув­
шее сквозь тучи, стер Журын слезы с лица рукавом, перевел,
успокоясь, дух, поклонился батыру в пояс и произнес такие
стихи:
— Да прольются дожди на твои луга,
Да плодится твой скот, о батыр-ага!
Как велишь называть-величать тебя?
Славы едешь искать иль карать врага?
-48 —

Не прогневайся, молви, куда с копьем
И висящим на крепкой цепи мечом
И откуда, воитель, ты держишь путь,
На коне удалом, скакуне гнедом?

Сталь-убийцу с собой для чего ты взял?
Лук с собой исфаганской работы взял,
Вместе с луком тугим эти сорок стрел
Ты с собой для войны иль охоты взял?

Что за подвиг замыслил ты? Может быть,
Хочешь бая какого-нибудь убить?
Конь твой статен, как девушка, смел, как лев,
Жалко плетью такого красавца бить.

Раз уж ты посетил этот тихий край,
Я прошу: черногривому отдых дай.
Мой шалаш — твой шалаш. Отдохни, поспи,
Я пока для тебя приготовлю чай.
Много сеч ты украсил своей броней.
Я бесследно пройду по стране родной.
Кто ты, храбрый? Утешь меня, дай ответ,
Не лишай меня гостя, побудь со мной!

При этих словах приезжий сошел с коня и, держа в руках
поводья, сказал:
— Что ж, послушай меня, пастух! Быть может, у тебя на
языке живет хоть одно слово сострадания. Я приехал из Хорез­
ма, мое имя Арыслан. Я и вправду слышал скрежет не одного,
а множества сражений, из которых добрая половина записана в
летописях моей родины. А теперь я снова закалил свой меч;
целый год кормил коня пшеницей, крупной, как скатный жемчуг;
выкосил на сено заповедный луг, на котором каждую былинку
уговаривал я стать придающей силы коню, как печень льва или
орла придает силы батыру, и лучший оружейник день и ночь
девять месяцев ковал для меня этот лук. Я растил храбрость,
упражнял выносливость и наконец покинул родной предел.
Полугодичный путь я совершил за неделю. Сердцем я стремлюсь
в город Саркоп, свято повинуясь указанию вещего сновидения.
Мне явилась не то луна, не то девушка, и, когда она взошла,
в стане ее врагов погасли костры, мечи выпали из закованных
в ратное железо рук и сами собой ушли под землю. Подругизвезды шли чередой за своей предводительницей; на вид ей было
4

Повесть о прекрасной Гулаим

49

не больше пятнадцати лет. С тех пор я живу не наяву, а слови®
в туманном сне и призываю ту, кого полюбил. Так верблюд,
гибнущий в степи от жажды, грезит о студеной воде. Вот пере­
сек я простор бескрайних песков, перевалил через три снежно­
главых горных хребта; слезы нетерпения туманят мне взор.
Укажи мне, добрый пастух, дорогу к приюту роз, где соловьи
поют во славу моей возлюбленной, проводи страдальца в город
прекрасной Гулаим, и за твой труд я одарю тебя золотом с та­
кой щедростью, на какую способен только истинно влюбленный!
У, как задрожал от этих слов Журын! Даже зимний ветер
степей, столько раз хлеставший его ледяной плетью, был как
дыхание вешних роз перед стужей, которая сейчас охватила смя­
тенную душу пастуха. Хочет он золота, потому что свободу, и
хлеб, и жарко горящий очаг принесло бы оно ему, и не нужно
было бы тогда гнуть спину перед ненавистным баем. И в памяти
снова засияла нестерпимым для смертных глаз светом луноли­
цая, одетая в парчу и шелк прекрасная Гулаим. Что стоит все зо­
лото мира в сравнении с ее совершенной красотой!
Побледнев, сказал Журын:
— Что стоит золото, господин мой, в сравнении с доверием,
которое ты оказал мне, скромному пастуху! Не богатством ты
прельщаешь меня, а лаской. Благодарю тебя за нее, а казны
твоей мне не надо. Поезжай за мной. Я пойду впереди твоего
коня и буду указывать дорогу. В городе Саркопе живет только
одна женщина по имени Гулаим. Она, достопочтенный батыр,
доводится мне бабушкой и куда старше, чем ты думаешь. Же­
нись на ней, если хочешь, я выдам ее за тебя без выкупа. Голова
у нее седая, волосы свалялись, точно кошма. Кроме того, она
горбата. А еще у нее падучая болезнь. Она занедужила от
страха, когда я решил вымыть ее в речке. Верно, дочь самого
шайтана приняла образ красавицы и приснилась тебе, чтобы от­
влечь тебя от подвигов. Вот как обстоит дело, о храбрый, но
несчастный батыр!
Арыслан, перед которым трепетали недруги великого Хо­
резма, Арыслан, поднимавший левой рукой тяжесть, которая
была бы не под силу и тридцати силачам, был простодушен и
чист сердцем, как дитя. Никогда не прибегая к обману, он и не
гадал, что кто-нибудь замыслит обмануть его самого. Сочтя речи
Журына правдивыми, он впал в печаль, слишком глубокую даже
для его большого сердца. Стон Арыслана, огласивший широкий
луг, был подобен рычанию раненого льва. Батыр выхватил меч
из ножен, чтобы поразить им себя, ухватился за копье, чтобы
грудью налечь на острие... Но тогда родная страна вдруг при­
шла на память обезумевшему хорезмийцу, и вставил он ступни
— 50

в стремена, повернул гнедого коня глазами к Хорезму и, свесив
голову на грудь, не в силах взять в руки поводья, пустился в
обратную дорогу.
Землю снова потряс топот копыт и растаял в тишине, и
снова остался Журын наедине с овцами, с ручьем Ак-Булаком,
со звездами и своей любовью.

Летом по зеленым лугам,
А зимой по белым снегам
Он скитался из края в край.
Был все тот же халат на нем,
Тот же вытертый малахай.
Время шло своим чередом,
День сменялся новым днем,
Новый день сменялся другим.
А Журын мечтал об одном:
О женитьбе на Гулаим.

8.
о том,
КАК БАЙ АЛЛАЯР
БЫЛ ИСЦЕЛЕН
СВОИМ ПОКОЙНЫМ ПРАДЕДОМ.

ень да ночь —
Сутки прочь.
В небе темно-голубом
Трепетали звезды, горя,
На своем языке ночном
О самих себе говоря;
Розовым своим рукавом
Утром их сметала заря.
Гулаим на Миуели
Веселилась в кругу подруг.
Таял снег,
Сады цвели,
Соловьи о тысячах мук
Сладкозвучный спор вели.
По земле, к морям родным
Реки синие текли.
Горы жаждущей земли
Задержать их не могли.

Между тем отец Гулаим, бай Аллаяр, тяжко заболел и слег.
Худо стало баю — хоть плачь: не может он ни век разомкнуть,
ни рукой шевельнуть; разломило старому бок, раздуло печень,
стиснуло селезенку и перехватило горло.
Поскакали по Саркопу его гонцы, затрубили глашатаи в тру­
бы, объявляют на всех базарах: пусть, мол, к баю спешат
врачи, пусть торопятся знахари, пусть гадальщики да предска­
затели немедленно ему сообщат, какое есть от смерти лекарство,
где его можно купить и сколько оно стоит.
— 52 —

Байские сыновья приносят в жертву скот четырех родов: и
коней, и верблюдов, и овец, и быков с коровами; все саркопское духовенство толчется у кибитки старого бая, возносит мо­
литвы ropé; платит бай лекарям за лекарства золотом так на
так: за четверть пуда лекарств — четверть пуда золота; дни и
ночи напролет над баем колдуют колдуны, ворожат ворожеи, га­
дают гадальщики, лютуют знахари: жгут костры — велят в зной
глотать горячий дым, поят его мерзкими зельями, хлещут вну­
тренностями молочных телят. Чего только не измыслят враче­
ватели!
В ногах у постели больного стоит Гулаим, потупив глаза
долу. Голосят байские жены, вопят сыновья, надев на шею вер­
вие,— ничто не помогает Аллаяру: видно, тяжко занемог ста­
рый бай.
Говорит он родным и близким:
— У меня есть прадед-пророк. Он, верно, помнит мое прино­
шение — сто жирнокурдючных овец из отары, что пасет Журынтаз. А ну-ка, оседлайте мне аргамака, дайте мне самый дорогой
парчовый халат, приподымите-ка меня! Вот приподымусь, оде­
нусь, поеду на кладбище, упаду перед гробницей, поклонюсь
пресвятому прадеду-пророку, обращусь к нему с мольбой, по­
прошу исцеления и подышу чистым воздухом!
Тут лекари, знахари, гадальщики, предсказатели и мул­
лы подняли оглушительный крик, затрясли кулаками, за­
вопили:
— Не приподымайте его!
— Не давайте ему халата!
— Не сажайте его в седло!
— Нельзя ему на чистый воздух!
— Чистый воздух его убьет!
— Умрет он без покаяния!
Но бай подозвал мановением руки шестерых своих сыновей и
сказал хриплым голосом:
— А ну-ка, дети, задайте им жару — гоните их в шею
отсюда!
И шестеро байских сыновей переглянулись, засучили рукава»,
двинулись стеной, и в кибитке осталась только ближайшая родня
хворого бая.
Одели старика, усадили в седло. Не взял он провожатых,
сказал:
— Вы мне и дома надоели. Я еще, может быть, всех вас пере­
живу. Оставайтесь в городе!
Туман стоял у Аллаяра в глазах. Он тяжело налег на луку,
кое-как разобрался, где поводья, где плеть, и под ним заплясал,
— 53 —

засучил ногами аргамак — байский любимец, тонкий, высокий,
уши — что ножницы, глаза — веселые и безумные.
От Саркопа до погоста — пути полдня, а степь, не успевшая
остыть за ночь, уже вбирала в песчаное свое лоно пламя утрен­
него солнца: диким блеском сверкали красные пески, жгучим
жаром обдавало хворому баю лицо, и стали у него в руке легкие
поводья тяжелыми, как железные цепи, застучала в виски густая
от болезни кровь, словно кузнецы били молотами да молоточ­
ками. Хоть и могуч был старый бай: грудь — что бочка, стан —
что башня, шея — что бурдюк, но хворь пересилила его, и стало
ему страшно в одиночестве среди этой душной пустыни, и
взмолился он к своему прадеду, говоря:
— Помоги мне, святой пророк! Дай доехать до твоей усы­
пальницы, припасть к твоей благости! Спаси от верной смерти!
Взгляни, с какими страданиями едет к тебе твой недужный пра­
внук! Пробудись в сухой земле, верни мощь деснице моей,
вспомни про сто овец!
А гробница — все далеко. Нет тебе ни конца, ни краю, без­
водная степь!
В этот день по воле случая, порой благосклонного к тем, кто
на него никак не рассчитывает, Журын пас овец в ложбинке
у кладбища. Баю, как мы знаем, было не до Toto, чтобы глядеть
по сторонам, и он не приметил своего пастуха; тогда как Журын
давно уже увидел бая, разглядел, как тот исхудал, как трудно
ему усидеть в седле. Пока старый бай вслух молился о том, что­
бы прадед придал ему силы, Журын разгадал, куда он держит
путь, и, петляя среди могил, опередил Аллаяра и скользнул
в усыпальницу, словно ящерица.
Привязал бай коня у кладбищенской ограды, закутал плат­
ком шею, опасаясь простуды, поплелся к месту вечного
успокоения своего прадеда; еле добравшись до гробницы,
с трудом стал на колени, склонился к земле, вытянув перед
собою руки, прочел все молитвы, какие знал, и вопросил
пророка:
— Здесь ли ты, осушитель слез, столп веры, упование
сердца?
— Здесь, — ответствовал из гробницы Журын.
Услыхав уже знакомый ему голос прадеда-пророка, потря­
сенный бай зарыдал и произнес такую молитву:

— О, выслушай! Стан мой согнулся, как лук,
И кожа моя почернела от мук.
Пророк мой, хранитель мой, встань, посмотри,
Что сделал со мною смертельный недуг!
-54

Пришел отымающий души ко мне
И плоть мою скорбную держит в огне,
И в ребра вонзает мне когти свои,
И тащит в могилу меня на ремне.
Врачи да гадальщики, как воронье,
В мое отовсюду слетелись жилье,
И требуют мзды от меня, и клюют,
И рвут полумертвое тело мое.

Я гибну, хотя мой телесный состав
Пропитан, как вата, настоями трав.
От смерти лекарства у знахарей нет.
Я плачу, к тебе, благодетель, припав.
Из этой могилы, из райских ли рощ
Взгляни на меня, покажи свою мощь,
Приди, — я простерт пред тобою, как степь,
Что молит послать ей целительный дождь.

Ты видишь, я стал на колени. Я жду.
От смерти, от мук избавления жду.
За некогда взятых тобою овец,
Отпущенных в долг, исцеления жду!

Так молился бай прадеду-пророку, а хитроумный Журын,
этот самозванный мертвец, загудел из-под земли:
— Аллаяр! Внемли мне, Аллаяр! Тебе отвечает с того света
пресвят й пророк, твой прадед и покровитель. Я тебе за твое
благоде яние денно и нощно воздаю у нас в раю хвалы, хлопочу
о твоел благополучии. Но — увы! — пророк Мухаммед только
гневает- я, чуть заслышит твое имя, гневается и плюется. Брови
его по! (ты мглой и покрыты льдом, как горы зимою, ибо он
хмурит ix; он тебя, правнук, терпеть не может! Очень уж у тебя
душа ч рна.
Прь этих словах бай зарыдал еще громче.
— ж’ы, видно, хочешь остаться в живых, — продолжал из
гробницы мнимый пророк. — Ты льешь слезы, неразумный бай,
ждешь от меня исцеления, не желлешь, баранья ты голова, про­
менять свою кибитку на райские селения!—Хорошо, мы на не­
бесах решили снизойти к твоей мольбе. Живи, пусть будет потвоему. Но сперва мы зададим тебе испытание.
— Только помоги мне, пресвятой пророк, исцели! — вос­
кликнул, захлебываясь слезами, Аллаяр. — Я на все согласен!
— Так слушай и крепко запомни мои слова:
-55-

У тебя есть овчар Журын —
Сирота, пастушеский сын,
Сердцем кроткий, точно овца.
Как пасет он твоих овец,
Так овец твоего отца
Пас покойный его отец.
Это был святой человек.
В рабстве он вековал свой век.
Можно было его продать,
Можно было его купить,
Можно было его прогнать,
Можно было его прибить,—
Он безропотно, точно вол,
Выносил любой произвол.
И показывали его,
Как примерного раба,
И привязывали его,
Как собаку, у столба,
И наказывали его
Столь сурово, что со лба
Кровь и пот у него текли.
Как ни били, как ни секли,
Он и стона издать не смел,
Только вздрагивал, бел как мел,
Будто он от слез онемел.
Не имел он вдосталь еды,
Не имел он вдосталь воды,
Не имел одежды пастух,
Чтобы плечи свои прикрыть,
Не имел надежды пастух
Где-нибудь халат раздобыть;
Иссушили его пески;
Убелили ему виски
Ранним инеем седины
Годы голода и тоски.
За собой не зная вины,
Он погиб от байской руки.
Твой отец, и ты, и твой род,
Все вы, пьющие кровь и пот,—
Вы убийцы, а не судьба,
Вы в ответе за кровь раба!
Лучше бы за грош вы его
Уступили другим, чем зря
Жечь да резать, злобой горя.
— 56 —

Твой отец подошвы его
Приказал ножами рассечь,
И огнем ему спину жечь,
И повесить на трех жердях,
Чтоб на всех четырех ветрах
Семь недель качался пастух.
С жизнью распрощался пастух...
Отвечай, Аллаяр, было это или не было?
— Было, — рыдая, ответил бай, — истинно было. Но, пре­
святой пророк, тебе-то что за дело до какого-то пастуха? Ведь ты
при жизни тоже был баем?
— То при жизни, — отвечал голос. — А теперь я на том
свете, и мои суждения могли перемениться. Но не отвлекай меня
от того, что я хочу сказать, не перебивай, безумец, покойного
прадедаI Слушай дальше!

С жизнью распрощался пастух,
Ибо силу хотел свою
Твой отец испытать на нем:
Бай ведь был большим богачом,
А богатым — все нипочем.
Тут, зубами заскрежетав,
Зарыдал Мухаммед в раю,
Ангелы, затрепетав,
Стаей лебединой взвились,
Райскую покинули высь,
Стрелами к земле понеслись,
Опустились, как легкий пух,
К вытянутым ногам пастуха,
Вынули, крылами плеща,
Праведника из петли,
Приняли его на плеча,
Как святыню — с черствой земли.
Рваный подняли малахай,
Мученика в рай понесли,
Малахай понесли
В рай.
Жертву бая у райских врат
Встретил сам пророк Мухаммед,
Страстотерпца за руки взял,
Даровал очам его свет,
Ввел в сияющий райский сад,
А потом две обновы дал:
Малахай бобровый дал
— 57 —

И халат парчовый дал,
А потом приставил к нему
Трех красавиц гурий пророк,
И дворец в лазури пророк
Лучший предоставил ему.
И нередко сам Мухаммед
Во дворец приходит к нему,
Чтоб держать с пастухом совет,
Удивляться его уму.
Хорошо в раю: тишь да мир,
А печали нет ни одной.
Каждый день, слетаясь толпой,
Затевают ангелы пир;
Ликование — каждый день,
Козлодрание — каждый день,
Утешению — нет конца,
Угощению — нет конца:
Тут тебе и мясо и мед,
Пенье, музыка и смех!
Жирно ест, и сладко пьет,
И сидит превыше всех
Меж других безгрешных душ
Сей пастух, сей праведный муж!

Ты, верно, ничего и не знаешь об этом, Аллаяр? Ты, верно, по­
лагаешь так: убили пастуха — и дело с концом? Ан нет, пастух
на тебя с неба глядит, все твои грехи видит!
— Помилуй, святой пророк, пощади мою грешную душу! —
снова взмолился Аллаяр.
А голос из гробницы продолжал:
— То-то, баранья голова! Вытерпишь испытание — помилую.
Слушай дальше.
Мой же внук, а твой отец,
Столь приверженный злым делам,
Никогда не нравился нам.
Не любил его сам творец,
Презирал Мухаммед-пророк,
Ненавидел халиф Али,
Я его выносить не мог,
Ангелы терпеть не могли,
Девам рая он гадок был,
Ибо кровь человечью пил;
А сошел он в землю — и там
Не понравился мертвецам.
-58 —

Раньше срока на десять лет
Повелел пророк Мухаммед
Умертвить твоего отца,
И возрадовались в раю
Божьих праведников сердца.
Взяв с собой удавку свою,
Полетел в Саркоп Азраил,
Где злодея и умертвил.
Вскоре после похорон
Прилетел на кладбище он
С палицей железной в руках.
Глубоко под землей, впотьмах
Этой палицей Азраил
Череп грешнику раскроил.
Глядя на твоего отца,
Раб его смеялся в раю:
«Бай-ага, ты спал с лица,
Я тебя не узнаю!
Был ты первым гордецом,
Чтил ты золото и ложь,—
Обернулся мертвецом
И посмертно слезы льешь.
Я при жизни был в аду,
Больше в ад не попаду;
Как в раю, ты жил — ну что ж,
Больше в рай не попадешь.
Бай-ага, своей судьбой
Поменялись мы с тобой».
А знаешь, неразумный бай, как поступил ангел смерти Азраил,
услыхав эти стихи?
— Нет, пресвятой отец, не знаю, откуда же мне это знать?
В прошлый раз ты ничего мне об этом не рассказывал.
— Тогда слушай и мотай на ус, — продолжал голос: —
Ангел, слыша это, втройне
Бая стал истязать сильней.
То под палкою, то в огне
Извивался триста дней,
Словно рыба, твой отец
И совсем лишился ума.
Как ни бился Азраил,
Как его ни скреб, ни палил,
А не счистил с него клейма
Всех его богомерзких дел.
— 59 —

Тут с волосяным силком
Наконец шайтан подоспел;
И в силке волосяном
Твой отец повис, как фазан.
И расхохотался шайтан
И понес его, хохоча,
Далеко, далеко, далеко,
В ад его зашвырнул сплеча
Глубоко, глубоко, глубоко...
Там огнем он горит, треща,
И от адского палача
Не уйти отцу твоему,
И ему в огне и дыму
Нелегко, нелегко, нелегко!

И ты чуть-чуть не свернул на отцовскую дорожку, бай Аллаяр! — продолжал Журын из гробницы. — Вспомни ночь, когда,
как нищий, я пришел к тебе за подаянием. Вспомни, правнук,
как тяжело тебе было твое пустяковое даяние! Казалось мне, что>
ты овец любишь больше прадеда: мол, не дам ни одной, и все
тут! Опасался я, что отказом ты погубишь и плоть свою и
душу, и никогда не бывать тебе со мной в раю. Но ты отдал
овец и спасся. Даже сам создатель был очень доволен тем, чтоты проявил такую щедрость.
Тут пророк замолчал, утомив свой велеречивый язык, и
Аллаяр заголосил:
— Хвала тебе и хвала, и еще многие тебе хвалы, пресвятой
пророк! Слава тебе за твои благодеяния!
— Я не все еще сказал. Замолчи, неразумный бай! Внемли
повелению бога!
О сокровищнице твоей
До небес долетела весть.
У тебя, златолюбец, есть
То, что всех сокровищ ценней:

Лебедь — белого белей.
Гладь озерная светла,
А над ней летит, как стрела,
Лебедь — вольные крыла.
Пери — милого милей.
Если б ношей прелесть была,
Рук она бы не подняла,
Шага бы ступить не могла.
— 60 —

Соль — соленого солоней.
С этой солью горечь сладка,
Без нее и сладость горька,
Без нее и радость — тоска.

Солнце — светлого светлей:
У других — сума,
У тебя — казна,
У других — зима,
У тебя — весна.
Роза — алого алей.
У тебя есть дочь Гулаим.
Светлого она светлей,
Белого она белей,
Алого она алей,
Милого она милей,
Всех сокровищ мира ценней.

Простолюдина-пастуха сам бог не побрезговал призвать к себе
на небо, потому что полюбил его всем сердцем. Чтобы попрать
свою гордыню, призови к себе, многогрешный бай, Пастухова
сына, имя которому Журын. Призвав его к себе, ты должен, так
же как и шестеро твоих сыновей и вся твоя родня, почитать его
и всячески ублажать. Для Журына, избранника божьего, ничего
не жалей, ибо такова воля всевышнего. Надень ему на голову
шапку из седого бобра, а на плечи семь шелковых халатов и три
парчовых. А еще возведи для него белоснежную кибитку и при­
веди к его очагу дочь свою Гулаим и назови Журына зятем,
а калыма не смей брать ни единого гроша и ни единой овцы!
Чем тебе твой пастух не зять? Его отец самому пророку Мухам­
меду друг! Чем тебе не сват пресвятой пророк? Сам бог благо­
словил этот брак, тут, брат, не поспоришь. Покорись божьей
воле, отринь греховную гордость! Я тогда выхлопочу в раю ме­
стечко и для тебя и для всей твоей родни. Лучше выдай дочь,
не перечь, а не то не уйдешь домой! Плачь не плачь, я встану,
могуч, выбью оба глаза долой,
Вырву напрочь душу твою
И швырну тебя прямо в ад,
Где котлы кипят,
Где костры горят,
Грешники немолчно вопят.
— 61 —

Я смолы тебе подолью
И оставлю тебя в аду,
Всю
Твою
Семью
Перебью,
В ад ее к тебе приведу!
Бай Аллаяр лежал без чувств и почти совсем не дышал. Про­
шел час — приоткрыл бай глаза, встал, шатаясь, застонал из
последних сил:
— Помилуй меня, пресвятой пророк, не казни! Пусть бе­
рет... выдам Гулаим за пастуха!
Нет ответа. Тихо все. Бай Аллаяр помолился перед гробни­
цей еще немного, встал кряхтя и уехал прочь.
Село солнце за степью, потемнело небо, высыпали звезды.
Во все горло распевает Журын:
— Я беру твою дочь, отец!
Я — купец,
А ты — продавец!
Я — пророк,
А ты — глупец!
Спорь не спорь,
А боль — твоя,
Хворь — твоя,
А соль — моя,
Роза алая—моя,
Лебедь белая — моя!
Веселись, отара моя:
Гулаим задаром моя!
Прыгайте, овечки в степи,
Будто вы кузнечики в степи:
Дочь свою красавицу в дар
Отдает мне бай Аллаяр!

Вот какую песню пел счастливый Журын, не зная, что за тер­
нии готовы выпасть на его долю.

9.
О том,
КАК БАЙ АЛЛАЯР
УГОВАРИВАЛ СВОЮ ДОЧЬ
ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ПАСТУХА
ЖУРЫНА.

Как саркопский бай Аллаяр
Уподобился купцу,
Что приехал на базар
И за грош к его концу
Продал ценный свой товар.

Верхом на любимом своем аргамаке возвращается в Сар коп
именитый бай Аллаяр.
Неизвестно почему — легче стало ему после беседы с покой­
ным прадедом: то ли страх смерти оказал целительное действие,
то ли свежий воздух, то ли в пути настало время растаять не­
дугу в жилах Аллаяра, но он уже не клонится к шее коня, крепче
держит поводья в руке, только порой вытирает пот со лба
жестким парчовым рукавом.
Твердо верит бай, что его болезненный жар остудил прадед^
дохнув с прохладных небес, и что если прошел озноб, то и
впрямь оставил его, старика, в покое добытчик душ — ангел
смерти Азраил.
Возвращается бай Аллаяр в город, радуется жизни, напевает
что-то про себя, посмеивается. А как вспомнит про свой обет —
выдать Гулаим замуж за пастуха Журынтаза — призадумается,,
вздохнет, почмокает языком: «Ц-ц-ц!»— и махнет рукой.
Бай возвратился домой в обед. Шестеро сыновей помогли ему
сойти с коня, отвели под руки в кибитку.
— Гоните со двора всех ворожей да знахарей да постарай­
тесь, чтоб каждому перепало по шее!—приказал бай, ложась
в пуховую постель и натягивая на себя атласное одеяло. — Пустьмне приготовят зеленого чаю покрепче! Покойный прадед-пророк — да будет ему мир и счастье в райских селениях! — сдер­
жал слово.
— 63 —

Долго пил чай и отлеживался бай Аллаяр, а когда отлежался,
ощутил прилив жизненной силы, созвал родных и чужих и вы­
шел к ним, чтобы известить их о чудесном своем исцелении:
— Покойный мой прадед, небожитель, столп истинной веры,
великий пророк, правая рука самого Мухаммеда и личный друг
халифа Али, уговорил аллаха простить мне все грехи, и тот от­
пустил мне все до единого. Теперь, когда я умру, прадед возь­
мет меня в рай, минуя обычную загробную канитель — спросы
да расспросы, да взвешивание на безмене грехов и благодеяний.
А пока ради многих моих заслуг и по родственной нашей бли­
зости он прерывает мой тяжкий недуг и продлевает мне жизнь.
А еще всех моих домашних прадед тоже устроит под кущами
рая. Но так как и на небесах ничего даром не делается, то за все
за это я пообещал выдать дочь свою Гулаим за пастуха и раба
моего Журына.
— Что ты говоришь, отец!—воскликнула Гулаим поблед­
нев.— Ты пошутил? Скажи, что это неправда!
— Зря ты, Гулаим, испугалась. Отец этого пастуха тоже
в раю; он там в большом почете. — И бай продолжал:—Вы­
дав дочь за пастуха Журына, я тем самым спасу весь свой род
и каждого, кого захочу, возьму в рай. Для этого мне только
нужно выдать Гулаим за пастуха без всякого выкупа.
Тут и чужой народ и родня закричали:
— Быть по сему!
Аллаяр принес в жертву прадеду еще одну овцу, которую
сам же и съел, а потом, оставшись наедине с Гулаим, сказал ей,
томясь смущением:
— Подойди ко мне, дочь моя, мой единственный светоч, мой
лучший алмаз, любимое дитя мое, отрада взора! Спаси своего
отца, разумница, спаси, утешительница, потому что смерть меня,
многострадального, хочет у вас отнять! Как только я умру, при­
дет шайтан и швырнет меня, мученика, в ад. А за мной в ад
потянется и весь мой род: и твои братья, и твоя мать, достой­
ная Аксулу. И зря пропадут мои сокровища. И скот достанется
чужакам. Я, дочь моя возлюбленная, попал в пучину лютого
страха, — ибо что ужасней предвидения смерти! А я, сказать по
правде, не всегда поступал по справедливости... Тебе сам ал­
лах судил стать женой Журына. Уж лучше целовать немилого,
чем гореть в смоляном огне.
— Нет, лучше гореть в огне, чем быть женой немилого, во
сто раз лучше! — отвечала Гулаим.
— Если бы речь шла только о тебе,— возразил старый бай,—
ты бы еще могла сама решать свою судьбу. Но в ад отправишь­
ся не только ты, но и я и весь наш род.
— 64 —

— Ты разлюбил свою дочь, отец!—воскликнула Гулаим.—
Ты губишь меня!
— Уж я ли тебя не люблю! —сказал бай. — Уж я ли не пе­
кусь о тебе! Послушайся, Гулаим: сверши предначертание аллаха,
и я благословлю тебя, и аллах тебя не оставит! Я возведу для
тебя белую как снег кабитку, дам тебе в приданое лучший
скот четырех родов, и много шелку, и много парчи, и мехов, и
золота. Разве не богатством славится твой отец? Скажи, Гулаим,
как быть? Мне без твоей помощи не справиться. Я, как закрою
глаза, так и вижу ангела смерти: стоит передо мной, смотрит на
меня своими глазищами, вяжет для меня удавку, а за поясом
у него медный пест, чтобы проломить мне череп!
Аллаяр с трудом произнес эти горестные слова — голова
у него тряслась, и слезы текли по седым усам. Гулаим стало
жаль отца-старика, на ее ресницах тоже блеснули слезы, и она
сказала:
— Дорогой отец, выслушай мой ответ. Ты с колыбельного
возраста был в ладу с удачей. Затмив всех богачей Саркопа, ро­
див шестерых сыновей, ты на пятидесятом году взмолился к не­
бесам ниспослать тебе дочь. Судьба и тут оказалась верной
твоей прислужницей. Аксулу, твоя старшая супруга, родила
меня и просияла светлее летнего утра, благословив жизнь.
Помнишь ли, как она пригласила тебя в свою кибитку? Помнишь
ли, отец мой, что ты сказал, увидав меня?
— Я сказал... — прошептал Аллаяр, — я сказал: вот венец
моих желаний.
— Что ты сказал еще, отец?
— Я сказал еще: что бы ни случилось, я скорей умру, чем до­
пущу, чтобы хоть единый волос упал с твоей головы.
— Тогда, — продолжала Гулаим, — ты устроил многоднев­
ные празднества в мою честь. Меткие стрелки из лука поспешили
на твой призыв, и стрелы одна за другой полетели в тыкву,
которую мастера покрыли золотом толщиной в ноготь. Рабы из­
вели на угощение для гостей тысячу овец не старше года. Долго
длились праздники, и каждый день был веселее предыдущего.
Ты похаживал меж гостей, поглаживал бороду, сорок суток уха­
живал за гостями, щедро потчевал чужих-родных; девяноста
из них в эти дни подарил шубы с шапками, восхваляя свой удел.
Ты назвал меня Гулаим, сказав: дочь моя прекрасней и луны и
розы. Правду ли я говорю, отец?
— Правду, — подтвердил бай. — Я поцеловал тебя в ясное
твое чело и приказал служанкам угождать твоей матери, как сул­
танше, потому что она родила тебя.
— Ты повелел мастерам выковать для меня золотую колы5

Повесть о прекрасной Гулаим

*__ 65

—

бель, купил на пеленки шелку невиданной белизны, заплатив за
него стадом скота. Не сам ли ты рассказывал мне об этом?
А когда мне исполнилось сорок дней, ты снова устроил пир,
потому что я улыбнулась во сне в своей пуховой постели.

О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?

— Дни твои снова будут блаженны, — проговорил бай, сам
не веря тому, что говорит.
— Мой отец, опора и защита моя! — продолжала Гулаим.—
Река времени течет медленно, река времени течет быстро. Про­
шел год, и весь этот год ты заботился обо мне больше родной
матери. Я заплачу — ты первый ко мне прибежишь. Чтобы мое
лицо сравнилось красотою с луной, ты повесил над моей колы­
белью золотой полумесяц; чтобы разум у меня был ясный и свет­
лый, ты повесил над колыбелью алмазное яйцо с пятьюстами
двенадцатью гранями.
О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?

— Может быть, они вернутся к тебе, дочь моя, — неуверен­
но промолвил бай. — Может быть, они еще вернутся...
— А когда на втором году я пошла на четвереньках, мала,
как ягненок, но уже ничего не боясь, ты пришел в умиление и...
вспомни, отец, что ты сказал тогда?
— Я сказал: львенок сделал первый шаг доблести. Сказал —
и сам удивился тому, что сказал. Ты ведь все-таки девочка.
— Чтобы о глинобитный пол я не сбила ладоней ты повелел
застелить его ковром. Ты дал мне руку, уча ходить Я просила
пить — ты давал мне медовую воду... К четырем гоаам ты пре­
доставил мне в своей кибитке почетное место наравне с самым
старшим из сыновей. Смутно предугадывая мой жребий, ты
прочил меня в батыры, надевал на меня сверкающую броню из
мелких колечек и сажал в золотое седельце. С и рушечным
копьецом в неокрепшей детской руке и полуаршинным мечом на
чешуйчатом поясе я научилась догонять на лугу старших
братьев.
О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?
— Мы — пленники случая, — промолвил бай.
— Когда мне исполнилось пять лет, — продолжала Гулаим,—
— 66 —

ты одел меня нарядней всех моих однолеток в нашем краю —
в зеркальный шелк и бобровый мех, — а на шапочке у меня было
павлинье перо с переливчатым глазком. Ты уделил мне впервые
от своих щедрот тридцать голов скота: семь верблюжат, семь
ягнят, семь телят и девять коней-однолеток.
О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?

— Гулаим, Гулаим!—сказал бай. — Ты разрываешь мне
сердце!
— Мне исполнилось семь лет. Солнце и луну ты принес бы
мне в дар, если бы мог. Белую кибитку, в которой могло бы
вместиться сто человек, поставил ты для меня в саду, повелел
постелить на полу текинские ковры и, поселив меня в этой ки­
битке, разгадал еще одно мое желание: повелел привести ко мне
тридцать девять сверстниц, чтобы я не скучала. А услышав мой
счастливый смех, ты осыпал их бесценными подарками.
О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?

— Все мы дети судьбы, — отвечал бай. — Одних она балует,
а других обрекает на тяжкие испытания.
— Я прожила под твоим крылом девять лет, — продолжала
Гулаим, — вдалеке от горя и печали, словно малютка ласточка
в родимом гнезде. Ты повелел впрячь в мою арбу шестерку во­
роных; как гудела земля под их копытами, какие глубокие колеи
пролагали колеса! Было ли мне от тебя хоть в чем-нибудь запре­
щение? Слыхала ли я от тебя слово «нет»?
О мои блаженные дни!
Где они, отец, где они?

— Гулаим, дочь моя, зачем ты говоришь все это?
Не ответив отцу, она продолжала:
— На пятнадцатом году, радуясь жизни, как бабочка в ве­
сеннем цветнике, резвясь, как жеребенок в чистом поле, я об­
ратилась к тебе с просьбой, сказав: «Подари мне остров Миу­
ели!» Что ты ответил тогда, отец мой?
— Что я мог ответить тебе, Гулаим? Я сказал: «Возьми!»
— Видя мое лицо, батыры приходили в восторг, ханы слали
сватов, но ты не вступал с ними в переговоры, ты не связал мне
рук, не лишил меня вольнолюбивых крыльев, ты позволил мне
5*

-67 —

жить в крепости, веселиться с подругами. Для того ли ты берег
меня, растил в холе да на воле, чтобы теперь казнить мою душу,
растоптать мою молодость, отдать меня замуж за Журына? ..
Черное дело ты замыслил на склоне дней, и солнечный свет для
меня превратился в ночную тьму, пришел конец моей блаженной
поре. Облетают розы мои, увядают лозы мои, погляди на слезы
мои! Что мне делать, отец? Как быть? Где мне скрыться от
тебя, где мне спрятаться?
При этих словах поднялся бай Аллаяр и, по-стариковски
трясясь от рыданий, сказал:
— Пусть будет, как ты хочешь, Гулаим. Я уже стар. Я все
равно не проживу больше пяти... ну, семи лет. Я не хочу твоей
жертвы. Пусть придет ангел смерти со своей удавкой и возьмет
меня в ад. Живи, радуйся и не плачь на могиле своего отца.
— Нет, о нет! —воскликнула Гулаим в ответ на эти слова.—
Я не дам беде схватить тебя за ворот! Не затмят кровавые
слезы твоих глаз! Не позволю смерти превратить тебя в холод­
ный прах! Пусть я погибну! Пусть надо мной зарыдают подруги,
надев черные одежды! Я буду Журыну женой ради твоей преж­
ней беспримерной отцовской любви, ради минувших блаженных
дней.
Побледнев, Гулаим приняла благословение отца и умчалась
быстрей стрелы на свой цветущий остров, а ее подруги строем
о пяти рядах полетели следом за ней.
Повеселел бай, вышел из кибитки, свистнул, кликнул Аманбая, младшего своего сына, — послал за пастухом Журыном
в широкую, подернутую по краю голубоватым туманом степь.

10.
о том,
КАК ПАСТУХ ЖУРЫН
ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ ПАСТУХОМ.

немели в полдневной мгле
Высохших цветов бубенцы;
Молоточками по земле
Бьют кузнечики-кузнецы;
Даже ящерицы в тайниках
Проклинают полдневный зной.
Солнце в дымчатых небесах
Высоко стоит над землей.
Овцы разбрелись по зарослям в пойме реки, а Журын сидит
в тени у шалаша и латает единственную свою рубашку. Почему
невесело пастуху? Разве не поклялся бай Аллаяр выдать за него
свою красавицу дочь? Разве не Журын унаследует по меньшей
мере седьмую часть байского богатства? Разве не ему суждено
утопить в пиршественной чаше родовую свою нищету? Но ни­
кому из любящих неразделенной любовью не было суждено
счастья. Равнодушие... нет, не равнодушие, а ненависть прочтет
пастух в глазах Гулаим, заглянув в них своими покрасневшими
на ветру глазами. Был бы жив Журынов отец, он бы сказал, как
тут надо поступить. Не отомщена еще полной мерой отцовская
кровь. Позор бая, неведомый ни ему самому, ни людям,— не­
полная плата за муки отца, за этот вечный голод, за вечные уни­
жения, за горькую жизнь и смерть на виселице.
Так думал Журын, и, в то время как тягостное раздумье за­
ставляло хмуриться его брови, к шалашу на гнедом коне подъ­
ехал младший сын Аллаяра — Аманбай. Второй, мышастый,
конь шел за ним в поводу, косясь и приплясывая. Аманбай ска­
зал, не сходя с седла:
— Эй, Журын, вставай! Подымайся, Журын, землю проси­
дишь! Кончай возиться с этим рваньем! Небо вняло твоим моль­
бам. Ты сегодня можешь сказать нищете «прощай». Тебе счастье
привалило. Твой хозяин, бай Аллаяр, говорит, что. ты перед
— 69 —

аллахом сам теперь почти что бай, потому что твой отец возне­
сен на небо и живет под райскими кущами. Ты, мол, тоже бу­
дешь в раю. Дай мне руку, Журын! Поздоровайся со мной! Слы­
шишь, что я говорю?
Не встал Журын с места, не отложил в сторону рубахи, даже
глаз не поднял на приезжего, словно и не заметил его.
Аманбай нахмурился. Вынув из переметной сумы халат, про­
должал:
— Эй, пастух, тебе говорят! Ты последуешь за мной. В тво­
ей судьбе совершается перемена. Мой отец шлет тебе шелковый
халат со своего плеча. На, возьми, надень! Отец кручинится: ему
без тебя жизнь не в жизнь. Садись в седло, вот конь для тебя.
Приедем в город — пир начнем, гулять будем. Ты что на меня
не глядишь? Мы выдаем за тебя Гулаим. Тебе повезло: мы и
выкупа брать не будем. Бери сестру даром. Ты оглох, пастух,
что ли? Тебе говорю!
Журын пропустил и эти грубые речи мимо ушей. Битых пол­
часа он разглядывал свою рубашку, а на свата и глаз не
поднял. Потом зевнул, встал, оделся, взял в руки посох и
свистнул. Овчарки в репье, с волчьим огнем в глазах обсту­
пили его. Под их защитой Журын горделиво вскинул голову
и закричал:
— Ты понимаешь, что ты мне говоришь, наглец? Прежде бай
меня за человека не считал, а теперь мне и почет и честь? Я и
сам стал гордецом и могу в гордыне своей намотать на голову
во какую чалму! Пророк Мухаммед взыскал меня своей любо­
вью. Мое имя в раю теперь известно. Ты не знаешь этого, что
ли? Мне какое дело до кручины твоего отца! Я плюю на то, что
ты здесь посмел сказать! Передай старому баю: пусть забудет
свои расчеты. Я Гулаим в жены не возьму. На что мне она?
Нет в ней никакой красоты!
Сказав это, Журын побледнел — сам испугался своих кощун­
ственных слов. «Гулаим... — подумал он, — прости меня, Гула­
им, ты не знаешь, как я тебя люблю!»
— Не нужно мне, — крикнул он,-—ни коня, ни халата! Ни­
чего мне не нужно! Убирайся отсюда и передай своему отцу:
«Журын отвергает твою низкую лесть, знатность твою топчет
ногами и плюет на твое богатство!»
С этими словами, показав Аманбаю спину, он пошел соби­
рать отару, а впереди с веселым лаем побежали овчарки.
Аманбай, остолбенев, глядел на пастуха. Не скоро гнев вы­
вел его из столбняка, но и в гневе не выхватил он клинка из
ножен, а гикнул только, привстав в стременах, и хватил коня
плетью изо всей силы; прикрикнул на мышастого в поводу и по­
— 70 —

мчался в Саркоп, проклиная на чем свет стоит загордившегося
пастуха.
Возвратившись в город, он бросил поводья на шею коня,
вбежал в кибитку, упал перед отцом на колени и зарыдал, не
в силах произнести ни слова. Бай подпрыгнул, как верблюд, ужа­
ленный змеей.
— Не привез? — вскрикнул он побледнев.
Рыдания душили Аманбая, он не мог продохнуть и знаками
пытался объяснить происшедшее отцу.
— Ты сказал, что мы выдаем Гулаим без выкупа?
Аманбай кивнул, захлебываясь слезами.
— И он не согласился? — прохрипел бай, хватаясь за сердце.
Неудачное сватовство! Вот чего бай никак не ожидал.
— Какой грех я совершил, что аллах решил покарать меня
смертью?—промолвил он, хватаясь за голову руками. — Ай,
пропащий лоб Журынтаз! Плешивый раб! Хоть раз был ли
он сыт с тех пор, как мать отняла его от груди? Сын сул-^
тана счел бы за честь такое сватовство, а эта собака воротит
нос и доводит меня до отчаяния! Я ему неподходящий тесть!
Сын мой — недостойный сват! Дочери моей грош цена! Я жерт­
вую лучшим своим сокровищем, счастьем своим, кровинкой, лю­
бимицей своей, а он отвергает мою жертву! И навеки я, его хо­
зяин, из-за него должен буду отправиться в ад! Погоди, прокля­
тый пастух, я тебе срама своего не прощу! Не на такого напал!
А ты, Аманбай, не плачь, как старуха над разбитым кувшином.
Мужчина ты или нет? Садись на коня, поезжай на Миуели. Пе­
редай несчастной Гулаим: пусть едет сама за Журыном, просит
взять ее в жены! Разве он устоит перед неземной ее красотой,
перед медовыми ее речами? Мне одно спасение — пастух. Пусть
она любой ценою обольстит его и привезет в Саркоп. Аллах
всеправедный, до какого позора мне было суждено дожить!
Поскакал Аманбай на остров, и как был — весь в дорожной
пыли с головы до пят — предстал перед сестрой и сообщил ей
отцовскую волю.
— Поезжай к отцу, — сказала ему Гулаим. — Успокой его.
Я поеду за Журыном.
И, грустна, бледна, как луна четвертого дня, она надела свое
лучшее платье, расчесала и снова заплела косы. Потом, позвав
подруг, обняла и перецеловала их всех по очереди и быстрей
стрелы полетела на своем любимом коне Актамкере.
Вырывал из руки хозяйки удила, вставал на дыбы иноходец,
словно чуя беду, а все-таки домчал ее до приречных зарос­
лей, и стала Гулаим обыскивать их шаг за шагом и кли­
кать пастуха.
— 71;—

Шли часы. Кусты с шумом раскрывали ей объятия, ветви, не
щадя ее красоты, рвали шелк у нее на груди. Не находя Журына, она не могла преодолеть раздражения, обуявшего ее горькую
душу, погнала коня на взгорье и там, заслонив от солнца ла­
донью черные свои глаза, полные жгучих слез, поглядела с кру­
той горы вниз. Безлюдны были заросли, тихо было в них, только
знойный ветерок чуть шевелил листву невысоких кустов и могу­
чих деревьев. И пожаловалась Гулаим темно-голубым небесам»
светло-золотым облакам:
— О вы, равнодушные! Мне тяжело
Затем, что на плечи мне горе легло.
На вас, небеса, поневоле ропщу.
Скажите, кому причинила я зло?

За прибылью гонится жадный купец,
За славой — джигит, за созвучьем — певец,
А я — поглядите: Журына ищу.
На гибель меня обрекает отец.
Нам счастье так редко дарует судьба,
И вот надо мной торжествует судьба.
Никак я постичь не могу, для чего
Столь чуждых друг другу связует судьба.
Спасите меня, а не то я умру,
Исчезну, уйду, что роса поутру!
Душа моя страждет, и руки мои,
Слабея, дрожат, что камыш на ветру.

Журына ли я призывала в бреду?
О нем ли мечтала я в темном саду?
Я верное сердце свое отдала
Тому, кто приснился мне в прошлом году.

О, соедините, высокие, с ним
Тоскою истерзанную Гулаим,—
И вас, голубые мои небеса,
Я не потревожу моленьем другим!
Что, если охотник сюда забредет?
Подслушав мой плач, он меня засмеет...
Помилуйте душу мою, небеса!
Эй, конь мой, товарищ мой добрый, — вперед!
— 72 —

Косы — вороново крыло — ветром отбросило за плечи; Ак­
тамкер, точно вихрь, понес хозяйку свою под гору, помчался во
весь опор мимо деревьев, поверх кустов и на берегу реки с лету
врезался в отару овец. Овцы бросились врассыпную. Гулаим
остановила коня.
— Журын!—крикнула Гулаим с седла. — Эй, Журын!
Но никто ей не ответил.
Тихо было в зарослях, только эхо повторило где-то вдали ее
зов да в реке плеснула рыба.
Снова позвала Журына Гулаим и снова не услыхала ответа...
Подняла глаза, — глядь, а Журын сидит на дереве, притаился
в листве меж самых верхних ветвей, как скворец, не шевель­
нется.
Сложила Гулаим руки дудочкой, крикнула:
— Слезай, Журын, слезай скорей! Больше прятаться не
к чему!
— Здравствуй, госпожа моя, — сказал он. — Нет, Гулаим, я
не слезу. Я и отсюда слышу и вижу тебя хорошо. Когда-то ра­
ненный в сердце твоей красотой, я боюсь теперь заглянуть тебе
в глаза. Твой конь могуч, как лев. Как бы ты со зла не прика­
зала ему растоптать меня... Ответь, прошу тебя: что привелотебя в заросли? Может быть, отец прислал тебя отыскать здесь
должника, за которым пропало золото? Тут никого, кроме меняг
нет, а я ничего не должен старому баю. Поезжай с миром!
Посмотрел Журын вниз — видит: сошла Гулаим с седла, по­
дымает глаза, поводит бровью, и, обезумев, он чуть не свалился
на землю, — повис на суке без помощи рук.
И колдовским своим голосом, певучим и властным, она ска­
зала ему:
— Ты всю жизнь пасешь чужой скот, Журын. Всю жизнь
ты глотаешь слезы. Не опостылела ли тебе такая жизнь? Будь
мне мужем. Отец возводит для нас белую кибитку. Уже по­
строены ясли ДЛЯ'наших коней. Уже созвали гостей на свадьбу..,
Помнишь, ты был на Миуели? Я еще тогда прочла любовь ка­
мне у тебя в глазах. Прими же меня в дар из рук судьбы! Сле­
зай с дерева, суженый! Едем в Саркоп.
Сердце у Журына кричало от боли, голова кружилась, все*
вокруг пошло пятнами.
— Гулаим... — сказал Журын, — ответь
мне,
Гулаим!
Я знаю, ты правдива, ты не можешь солгать. Случилось чудо,.
Гулаим? Ты полюбила меня в ответ на мою любовь?
— Ты с ума сошел, Журын!—отвечала она. — Ты сошел,
с ума. Однажды я видела сон. И потому, что я видела этот сон,,,
я не могу тебя полюбить. Но я должна стать тебе женой. Зна­
— 73

ешь, сколько джигитов домогались моей руки? А я отдаю мою
руку тебе. Разве ты не счастлив?
— Твой отец... — сказал Журын, еще выше влезая на де­
рево,— твой отец поручил мне отборную отару. Я отдал ей луч­
шие годы своей жизни. И только теперь он меня оценил! Ви­
дать, старый бай наглец и безумец. Я не хочу, не хочу тебя
•слушать! Я не брпшу своих овечек! Пусть лучше сам в ад по­
паду, пусть никогда больше тебя не увижу, пусть умру в ни­
щете, в одиночестве среди песков, по не поеду с тобой, хоть убей!
Мухаммед-пророк печется обо мне на небе, — пронюхал об этом
старый бай и на краю смрадном
вознамерился спихнуть
мне свою дочку, как на базаре купец — лежалый товар! Уходи,
а не то я как слезу, как сломаю прут, как отстегаю тебя, — тогда
узнаешь, что нечего меня попусту беспокоить, научишься вести
себя поскромней!
Тут по жилам Гулаим прошла ярость, сердце закипело у нее
в груди, как котел, полный смолы, и, уязвленная обидой, силь­
ными руками обхватила она ствол дерева, сыпля молнии из чер­
ных очей, пошатнула его раз, пошатнула другой — и сломала.
Журын, как птица с перебитыми крыльями, описав в воздухе
полукруг, шлепнулся с поднебесной высоты на землю. Гулаим
вскочила на коня, подхватила на скаку Журына, прижала его
коленом к боковине седла и помчала головою вниз, не обращая
внимания на его стоны.
— Ты впрямь сильна, Гулаим. Останови коня, не убивай
меня! —взмолился Журын. — Не мучь меня, дай мне слово тебе
сказать! Я горю любовью с тех пор, как тебя увидел... ты еще
была девочкой в ту пору. Моя любовь росла вместе с тобою.
Почему ты не показывала раньше мне лица, а теперь примчалась
за мной, как грозовая туча, и снова сводишь меня с ума? Не
дроби моих костей, не круши моих ребер и хоть ради своего отца
не рви мне становой жилы! Ты мне обещана небом, но до срока
станешь вдовой. Ты меня предпочла ханам — зачем же творишь
надо мною зло? Гляди, ты лишишь своего суженого жизни. Не
торопись меня убивать! .. Что ты делаешь? Опомнись! Дай мне
дожить до нашей свадьбы! Отпусти меня, Гулаим!
Ни глумление, ни мольбы не помогли Журыну. Примчавшись
в город, Гулаим, обнажив жемчужные зубы, бросила Журына
к ногам отца:
— Получай зятя! Без меня начинай праздник!
И умчалась на свой остров.
Встал с места бай Аллаяр, поднял Журына с земли.
Народ, съехавшийся на свадьбу, берет Журына под руки, ве­
дет в новую кибитку, стелет под ноги белоснежную кошму
— 74 —

с красным узором, говоря: «Честь тебе и почет, Журын! Хвала
тебе, Журын, любимец пророка Мухаммеда!»
Старый бай, утешен и радостен, преподносит Журыну халат
и шапку из седого бобра, мешок денег и пергамент, на котором
написано, сколько скота, земли, ковров и всего прочего отходит
ему по брачному договору.
Бездетные женщины, хворые, нищие и калеки делят между
собой, как святыню, по кусочку старый Журынов халат и дыря­
вый малахай.
Жирный дым поднимается над очагами, плывет в степь чад:
жарят бараньи туши для свадебного пира, варят в котлах
овечьи курдюки для бишбармака, в чанах рис для плова, нани­
зывают мясо на вертелы; шипит сало, стекая на горячие
угли.
Бай Аллаяр спешит к молодым всадникам, построившимся
в круг на поле игр, и бросает им козленка. Начинается козлодрание. Как в бубен, бьют конские копыта в звонкую, сухую
землю.
Мчится за всадником всадник, отталкивая один другого;
этот схватит козла, пролетит полкруга, — тот выхватит добычу
из рук соперника и улетает быстрее птицы... Стрелы, ноя в воз­
духе, отделяются от тетив, связывая луки тонкой чертой с целью
на высоком столбе — позолоченной тыквой. Начался веселый
свадебный праздник.
Но не в радость свадебный праздник Журыну. Нет здесь
Гулаим, чьей безжалостной красотой уязвлен недавний пастух.
Рой накопленных за долгие годы обид не дает ему покоя, попрежнему гудит в ушах и жалит сердце. Журын обращается
к тестю и говорит:
— Бай, припомни, кто я такой. Я — Журын.
Я — овчар, человек простой. Я — Журын.
Для чего я прибыл сюда? Подойди
Да пошире уши открой: я — Журын.
Долго ел я горькую соль в пастухах,
Задыхался в жаркой пыли, стыл в снегах,
И твоя коварная дочь — о позор! —
Оставляет меня теперь в дураках.

Mrfe покинуть город Саркоп разреши,
Дай мне слезы на отчий прах лить в тиши.
Завтра лишу тебя души, старый бай,
Шутки брось, не играй с огнем, не греши!
-75-

Только для вида говоришь: «Ты мой зять!»
Что ж на свадьбе дочки твоей не видать?
Разве это свадебный пир? Разве так
Следует меня уважать-ублажать?
Мне твоя Гулаим жена или нет?
Почитает меня она или нет?
Предо мной вертясь на одном каблучке,
Угощает меня она или нет?
Журын бушевал, свирепея все больше и больше: ненависть
к баю уже не вмещалась в его сердце. Сыпля искры из-под бро­
вей, он схватил под уздцы чужого коня, чтобы ускакать отсюда
хоть на край света, но Аллаяр упал на колени, начал землю*
мести бородой у ног Журына, говоря:
— Посмотри на меня, возлюбленный зять, хоть одним глаз­
ком посмотри, как я плачу перед тобой! Я так перед аллахом
бы не заплакал, а перед тобой плачу. Выслушай меня, дай мне1
только два словца промолвить! Останься со мной, сын святогошейха, молю тебя, не гаси моей жизни, как светильник поутру!
Пожалей мою седую голову! Не вели мне покинуть эту юдольпечали! Не принуждай меня сойти в сухой могильный песокГ
Как я ни стар, а все еще жить хочу. Смилуйся надо мной! Меня
страшит грозный блеск твоих глаз! Прими из рук моих чистую
соль! Прими благоуханную розу! Не отвергай моей дочери! Раз­
реши послать за Гулаим невестку мою Бегзаду!
И Журын не покинул пира.
За это все собравшиеся на свадьбу хвалили и благословляли
его, говоря:
— У праведного человека и сын праведный.
Празднество шло своим чередом. Журын вскочил на лихого
коня, вихрем полетел к джигитам и оказался в их кругу таким
удальцом, таким ловкачом, что с козленком в руках проскакал
весь круг, как никто другой, а потом победил всех в стрельбе из­
лука и в скачке с замысловатой джигитовкой.
— Ничего непонятного нет в том, что Журын победил всех
и в козлодрании, и в скачке, и в стрельбе из лука, — говорил
народ. — В то время как знатные городские джигиты растрачи­
вали силы в бессмысленном буйстве, этот достойный человек
копил их, проводя время в раздумьях о том, как не посрамить
священной памяти своего покойного отца.
Бай послал жену своего старшего сына за Гулаим. Бегзада
верхом помчалась через широкие пески, как падучая звезда по
высокому небу.
-76-

Тогда Журын принял из рук тестя три награды: за козлодрание — золотую чащу, за скачки — золотое блюдо, за стрельбу
из лука — золотое сердце, пронзенное стрелой. Усевшись на по­
четное место, он сложил награды на ковер, а потом встал — и
оставил их, забыл взять, и не вспомнил о них ни разу за весь
день. На что ему было золото? Оно не принесло ему ни утеше­
ния, ни счастья. Сердце Журына было наполнено до краев го­
речью неразделенной любви.

11.
о том,
КАК ПОСТУПИЛ
БЕЗУХИЙ САЙЕКЕ,
ПРОНИКНУВ
В КИБИТКУ ЖУРЫНА.

Бай — в довольстве,
Бедняк — в беде.

На широком дворе, устланном коврами, Аллаяр, поглаживая
бороду, привечал гостей, съехавшихся со всех концов света на
свадьбу Журына и Гулаим; то одному скажет ласковое слово,,
то другому.
Гостей смущало отсутствие байской дочери, и они старались
не замечать того, что по левую руку жениха не было невесты.
Журын сидел на подушках, свесив голову на грудь, ни на кого
не глядя.
«Зачем... — думал он, — зачем я собственными руками по­
строил для себя эту клетку, из которой нет выхода? Отец давно
уже умер, и не все ли равно ему, одурачил я бая или нет? Что
за жизнь будет у меня в одной кибитке с Гулаим? А если я по­
кину сейчас это сборище? Бай найдет меня, куда бы я ни скрыл­
ся, и тогда не сдобровать мне. Даже вороненка нет со мной.
Неоткуда мне ждать ни помощи, ни совета».
А в крепость, построенную на радость Гулаим, вошли смяте­
ние и печаль. С темным сердцем собирается следовать за послан­
ницей бая скорбная невеста.
Отворены ворота. Кони ржут, звенят стремена. В празднич­
ных нарядах, на статных конях молча построились по восемь
в ряд подруги Гулаим.
Землю залило пламенем полудня. Солнце перекатилось через
вершину неба, сверкая, как щит, выпавший из руки раненого
воина. Степь загудела, подобно бубну с высушенной над костром
кожей. Из-под конских копыт поднялась тяжелыми клубами
охряная степная пыль.
-78 —

Едет Гулаим на свадебное пиршество. Так приговоренного
к смерти везут на лобное место. Занедужила Гулаим от горя.
И все-таки ее красота была превыше всего, что могло со­
здать человеческое воображение.
В Саркопе толпы гостей выбежали навстречу невесте и, ди­
вясь Гулаим, говорили, что нет ей равных ни на туркестанской
земле, ни в далеком Китае, ни на берегах индийского Ганга.
— Смотрите, — кричал в толпе безухий Сайеке, — смотрите!^
Лицо ее излучает свет, подобно луне четырнадцатого дня!
Когда Гулаим сошла с коня, ей под ноги постелили бухар­
ские, иранские и текинские ковры.
Дети осыпали ее зерном и цветами.
Аксулу, мать Гулаим, взяла ее за руку и повела, заливаясь
слезами, туда, где, бледен как мел, ждал ее одетый в шелк жених.
—г Подожди, матушка, — сказала Гулаим. — Подожди еще
немного, не торопись вести меня к нему... А вы, — продолжала
она, обращаясь к народу, — не прерывайте веселья, дорогие
гости! — И приказала подругам вступить в игру.
Девушки венком уложили косы вокруг головы, чтобы не рас­
плелись на ветру, и, бесстрашные, как соколы, врезались на
скаку в круг джигитов.
Пыль застлала всадника с козленком в руках. Чаша неба
переполнилась шумом и зазвенела. Всадники, смутясь, отступили
перед натиском сильных и ловких соперниц.
Победительницы мужчин пролетали по кругу, оттеснив одних
и обскакав других, и уже козленок у Сарбиназ в руках: не вы*
рвешь из этих рук добычи, куда там1
В этот раз на козлодрании мужчины остались без наград,,
хоть и были они молодцами из молодцов, удальцами из удаль­
цов. Все награды достались девушкам.
Старики, видя это, сказали:
— Признаться, не было на памяти нашей девушек, дерущих
козла. Козлодрание — мужская забава. Правда, говорят, жилабыла в старые времена девушка-батыр Айпарча, любившая эту
игру. Когда-то пал от руки Айпарчи посягнувший на Туркестан
великий воин, хан Калмыкии, и конем Айпарча потоптала не­
сметное воинство захватчика. Хоть сказ о ней и прекрасен, мы
не можем судить о том, правда или святая ложь породила ска­
зание, опаляющее нам сердца. Ни мы, ни наши отцы Айпарчи не
видали, но, когда бы она явилась из глубокой тьмы времен, мы,
любящие верным сердцем свою родину, склонились бы перед
Айпарчой до земли и воздали бы ей хвалу. Посетив это свадеб­
ное празднество и поглядев на девушек в мужских кольчугах
звездными своими очами, она приветствовала бы их успех, пере­
— 79 —

целовала девушек одну за другой и благословила их как мать.
Она бы сказала: «Я была стройна, как белый тополь, я была
храбра, как храбрейший из сынов моего народа,— вы, красавицы,
мне под стать!» Нам же и подавно следует восхвалить и благо­
словить этих девушек.
И, обратясь к Гулаим и ее подругам, старики продолжали:
— Будьте благословенны, сорок наших дочерей! Да предше­
ствует вам на ваших кремнистых дорогах слава и да воспоет
в грядущем певец подвиги, которые вам суждено свершить!
Хвала вам, сорок могучих не львиц, а львов! Не давайте нашим
недругам жечь наши мирные жилища. Мы поручаем вашим доб­
лестным клинкам защищать священную жизнь отчего народа.
Будьте благословенны, воительницы!
Так народ устами стариков похвалил и благословил своих
дочерей. Сладок был девушкам благодатный мед этих слов. Бла­
годарные, они сошли с коней и поклонились до земли дорогой
отчизне.
Началась новая игра. Девушки вскочили на коней. Сорок
пар горящих глаз блеснули, словно черные бусы. Сорок всадниц
привстали в стременах и молниями ринулись вперед. Казалось,
они способны взвиться в небо, сросшись воедино с конями. Пес­
чаные вихри вскипели за ними, расширяясь воронками, и встали
над землей, достигая зенита. Джигитуя на скаку, всадницы мча­
лись неудержимо, и народ любовался ими, стоя по сторонам.
Джигиты помчались за девушками, горяча коней: тот — на
вороном, этот — на белом, третий — на гнедом, — и потом клином
врезались в степь — сколько их было, не перечесть! Но ни одно­
му из них не удалось догнать девушек, не то чтобы перегнать.
Древние повествователи утверждают, что силой и отвагой
превосходили сорок девушек джигитов тех времен.
Так прошел в забавах весь день.
Солнце покинуло синие чертоги неба. Подул ветерок, принес
вечернюю прохладу. Все перешли под широкий шелковый навес.
На коврах поставили светильники. Опять зашумел пир и зазву­
чали свадебные песни, по струнам скользнул смычок, и пчели­
ным голосом заговорил кобыз. Седобородый слепец запел о слав­
ных подвигах древних батыров: «Вот по широкой степи наперерез
врагу мчатся исполины в кольчугах. Не касаются кони копытами
алой от крови земли. Мечи сверкают, на мгновение оставляя
в воздухе тающие следы — то круг, то восьмерку.
Ангел смерти Азраил сопровождает воюющих. Нестройные
крики побежденных заглушены скрежетом битвы и возгласами
победителей. Народ, спасенный от позора, венчает героев на веч­
ную славу».
— 80 —

Глаза Гулаим и ее подруг отражают пламя светильников.
Лица их бледнеют от восторга.
Певец опускает смычок. Кобыз безмолвствует. Эхо затихает
вдали... Тишина.
Под рукой молодого певца голосом цикады начинает звучать
дутар. Пальцы так быстро летают по струнам, что разглядеть
их порознь невозможно.
Страстный голос рассказывает о страданиях соловья, по
имени Меджнун, влюбленного в розу, которую звали Лейли Сто
ночей подряд влюбленный проливал слезы, припав к смертонос­
ным ее шипам. Сто ночей подряд он исходил кровью. Кровь со­
ловья превратилась глубоко под землей в рубины.
Гулаим смотрела, не отрываясь, на установленный под наве­
сом алмаз, освещавший пирующих. Если бы его расколоть, из
него получилось бы девять камней, из которых каждый был бы
не меньше конского глаза. Этот алмаз был светлее всех звезд и
всех планет небесных. Он казался то голубым, то пурпурным, то
лиловым, то желтым, то зеленым.
«Моя доля, — думала Гулаим, — подобна этому камню. Она
подчинена чужой воле. Я принесла свою жизнь в жертву отцу.
Алмаз прозрачен. У него нет собственного цвета. Мой камень —
алмаз. Никогда не станет моя доля подобна рубину — камню
влюбленных».
Таковы были неясные думы Гулаим, навеянные пением. Под­
смотрим, права ли она была?
Дутар продолжал звучать, и серебряным ручьем текла песня
из вдохновенных уст:

Роза спор с соловьем вела,
Соловья пронзила стрела,
И смежал соловей крыла,
И качался розовый куст...

Певец, как чародей, заставлял притихших слушателей пла­
кать, подобно соловью в песне, и покачиваться, как раскрыв­
шаяся в песне роза.
Никто из гостей, предавшихся сладостной печали измышлен­
ной певцом любви, не заметил, как безухий Сайеке, уже знако­
мый нам вертопрах из числа городских бездельников, все еще
томимый любовью, вспыхнувшей с новой силой под могучим вну­
шением песни, устремил взор своих немигающих глаз на пре­
красную Гулаим, встал с места, подкрался к ней, как убийца,
замысливший недоброе дело, и зашептал ей в ухо, похожее на
маленькую морскую раковинку, слова соблазна:
6

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 81__

— Не гневайся! Я со слезницей пришел
К тебе, красоты величавый престол.
Ненужный булыжник тяжеле горы,
Но был ли кому-нибудь нужный тяжел?
Внемли мне! Я нужен тебе, Гулаим...
Нет, больше чем нужен: я необходим,
И, если сегодня меня оттолкнешь,
Я завтра заплачу над прахом твоим.
Была ты как меч, устрашавший врага,.
Была ты кипучей водой родника,
Себя, вожака, и своих лебедей
Хранила от зоркого ока стрелка.

Была ты сильна и грозна, и одна
Ста львам аравийским отвагой равна;
Никто до тебя дотянуться не мог,
А ныне упала на землю луна!
Могла бы ты реки назад повернуть.
Означить меж нами и внуками путь,
Грозящему отчим пределам копью
Подставить железом одетую грудь.
Красавцы и ханы ни с чем от тебя,
Душою сгорев, уходили скорбя,
И гибли батыры во имя твое,
Друг друга мечами наотмашь рубя.

Кто жизни твоей заливает костер,
Над счастьем твоим подымает топор?
Отец бессердечный покорную дочь
Толкает на смерть, нелюбовь и позор!

Завяли цветы благодатных долин.
Где пышная роза? Где скромный твой крин?
Пойди за меня! Для чего тебе твой
Плешивый избранник, безродный Журын?

Пастух чернорукий, бродяга босой
Небесной твоей завладеет красой.
Не лучше ль зарезаться острым ножом.
Не лучше ль тебе удавиться косой?
— 82 —

О нет, я спасу тебя! В ад попаду —
Твою красоту восхвалю и в аду!
А если не хочешь меня, я других
Достойных джигитов к тебе приведу!

Ты — яркая роза меж диких гвоздик,
Луна меж неярких созвездий — твой лик.
Я — пленник! Я —раб! Я — во власти твоей!
Немеет язык мой от слез...
— Уйди прочь!—шепотом отвечала Гулаим безухому Сайе­
ке.— Как ты смеешь говорить мне такое? Ты покинешь немедля
двор моего отца, или я прикажу подругам потоптать тебя
конями!
Безухий Сайеке, заливаясь слезами любви и злобы, выбежал
из-под шелкового навеса.
Чернело невысокое небо, сквозь облако смутно краснел серп
луны, в степи хохотали шакалы, испуганные вспыхивавшими на
востоке зарницами. Сайеке, пригибаясь к земле, крался к белой
кибитке Журына. Шорох ночи повергал его в страх. Ноги его
увязали в песке по щиколотку. Руки немели. Тяжело дыша, без­
ухий вынул из-за пазухи нож и провел ногтем по острию. Нож
был отточен, как бритва; на ощупь не то холоден, как лед, не то
горяч, как раскаленный уголь.
Зажав рукоять в кулаке, безухий неслышно отворил дверь.
Семь алмазов, как семь небесных светил, озаряли, мерцая
и лучась, убранную по-праздничному кибитку. На кошмах свер­
кали вышитые золотом речения — по древним поверьям, прино­
сившие счастье. Свет пробегал по серебряным зеркалам и тонул
в коврах, чтобы снова заиграть на пиалах и чашах, полных спе­
лых плодов и душистых напитков.
Безухий с ножом в руке наклонился над спящим Журыном.
Журын, раскинув руки, спал на пяти пуховиках, укрытый
пятью красными покрывалами. Голова его тонула в разноцвет­
ных подушках. Выпитый до половины золотой кувшин с шербе­
том стоял справа от него на золотом подносе. Впервые в жизни
спал Журын в мягкой постели под кровом, которому не страшен
был ни ветер, ни дождь. Впервые в жизни он заснул, не озабо­
ченный мыслью бедняков: что будет он есть завтра?
Сайеке шагнул к нему и, шагнув, толкнул ногой кувшин
с шербетом. Кувшин с грохотом упал на поднос и покатился; из
него медленно лился густой красный напиток.
Журын вскочил, сбросив покрывала, и увидел занесенный
над ним нож. Странно, он не прикрыл сердца рукой, й нож во­
6*

— 83 —

шел ему в грудь под шестое ребро. Он обагрил кровью, бьющей
из раны, своего нежданного убийцу, словно хлестнул плетью, и,
подмяв его под себя, задушил. Потом встал, шатаясь; пошел,
хрипя, и упал. И смежил веки.
Так, не вкусив радости, угас пастух Журын, мученик-хитрец,
одержимый любовью.
Именитый и достославный Аллаяр, обобравший страну от­
цов до нитки, бай над баями, богач над богачами, приказал по­
строить усыпальницу не хуже прадедовой, чтобы в нее на вечный
покой лег Журын, отныне — шейх, доныне — простой овчар.
— Спи с миром, дорогой зять!—сказал бай и повелел за­
вернуть в драгоценный саван легкий, как перышко, труп убитого
пастуха.
Семь дней и семь ночей Гулаим не ела и не пила. Одетая
в черное, она лежала у могилы на погосте, проливая горькие
слезы. Семь дней и семь ночей вдова-невеста била себя в грудь
кулаками и терзала черные свои косы. Семь дней и семь ночей
она призывала смерть.
На восьмой день бай Аллаяр пришел на кладбище и сказал,
обращаясь к дочери:
— Разве я не был прав, Гулаим, восхваляя твою кротость?
О добросердечная дочь! Ты поспешила мне на помощь и выку­
пила у смерти мою грешную душу. Мы еще с тобой съедим не­
мало меда, говоря языком поэтов, немало еще выпьем вина до
моей кончины, которая, надеюсь, не скоро наступит. А когда она
наступит, я погляжу, впрямь ли хорош рай, потому что теперь я
наверняка в него попаду. Потом и ты, и все наши тоже попаде­
те туда. Встань, Гулаим, перестань плакать! Довольно! Неужели
тебе и вправду жаль какого-то презренного пастуха?
Ярость, овладевшая при этих словах сердцем Гулаим, возвра­
тила ее к жизни.
— Я ненавижу тебя, отец!—сказала она, сверкнув глубоко
запавшими глазами. — Я ненавижу тебя, отец, хотя ничто на све­
те не должно быть дороже родителей сыновнему или дочернему
сердцу! Ты обрек меня на замужество с нелюбимым, а когда
я примирилась с горькой своей участью и ответная любовь
к моему жениху, пусть непригожему и немолодому, но наделен­
ному прихотливым умом и горячим сердцем, зародилась и стала
расти в моей душе, ты радуешься его смерти! Прости! Я навсегда
покидаю тебя. С тобой остаются шестеро моих братьев — они
будут тебе опорой.
Поклонившись могиле Журына, Гулаим села на коня и не
спеша поехала на свой остров. Тридцать девять девушек сопро­
вождали ее.
— 84 —

Приехав на Миуели, все они расплели косы, скинули платья
и вошли в серебристые воды реки. Стремнина открыла им зыб­
кие объятия и смыла с плеч купальщиц дорожную пыль.
День прошел, миновала неделя, месяц, первая половина лета.
Созвав на поминки по Журыну без различия и богатых и бедных,
девушки устроили большой пир. Увидев, какой почет воздавала
Гулаим равно знатным и простолюдинам, богатым и бедным,
люди Саркопа навсегда полюбили ее и еще раз благословили на
грядущие подвиги. Окрыленная народным признанием, она пре­
исполнилась мужества и, затаив глубоко в сердце печаль по
мертвому жениху, нашла в себе силы обратить прекрасное свое
лицо к высокой и священной цели: светлому будущему отчизны.

12.
О том,
КАК ШАХ НАДИР
ЗАДУМАЛ ВЗЯТЬ В ЖЕНЫ
СЕСТРУ АРЫСЛАНА
АЛТЫНАЙ.

Брат наденет светлый шелом —
И гуляет по небу днем.
Как придет ночная пора,
На небо выходит сестра.
Верно, между ними — разлад,
Верно, в ссоре сестра и брат.
Не легли на брови высокой горы синие тучи да седые ту­
маны, а закручинился, застонал раненный в сердце обманом да
кривдой батыр Арыслан.
Люди говорят, что пришла в этот мир тотчас же за Арысланом сестра, что лежали сестра и брат в одной колыбели, и зо­
лотые годы детства связали их узами дружбы, а годы юности
сопрягли воедино, как два крыла. Выросли брат и сестра друг
другу родней родного. Брат был краше вешнего солнца, сестра —
полной луны. Уста их не знали лжи, а сердца — робости. Сестра
была Арыслану, что младший брат и верный помощник: и ей
доводилось встречаться в степи с врагом; конь 6 конь с братом
разъезжала она по белу свету, хорошо владея клинком и луком.
И хорезмийский батыр гордился своей сестрой.
Звали ее Алтынай, что значит «Золотая Луна».
В те времена Хорезмом правил шах Надир, выходец из
чужой страны, презиравший своих подданных, нравы их и
обычаи.
Этот кровопийца, душегуб обращался с народом, как со ста­
дом, гонимым на убой. Но и реки проливаемой крови народной
не могли утолить жажды, снедавшей черное, сморщенное сердце
Надир-шаха, пока не пришел ему конец и золотой меч самодержавца не был выбит у него из рук.
— 86 —

Надир-шах был мерзок с виду:

Нос — крючком,
Борода — торчком,
Шея — в угрях,
Щеки — в буграх,
Кожа — гадючья,
Глаза — паучьи,
Жабьи веки,
Волчьи усы,
Сердце — шакала,
Язык — лисы,
Тело — ржавая кочерга
У холодного очага,
Сиплый голос,
Нетвердый шаг,—
вот каков был Надир, хорезмийский шах.
Шах был влюблен. Он горел огнем и дрожал, как на ледяном
ветру мертвый лист. Он звал во сне красавицу Алтынай и вста­
вал по утрам с лицом желтым, как шафран. Нет пути шаху к Зо­
лотой Луне. Брат Арыслан бережет сестру Алтынай в небогатом
своем глинобитном дворце.
День за днем все больше худеет, чахнет, блекнет венценос­
ный урод, не находит себе покоя, истязает подданных. Но зре­
лище бесчисленных казней не веселит Надир-шаха, не прохо­
дит от вида ужасных пыток его недуг: по-прежнему терзает его
любовь. Тьма стоит у Надира в глазах, в ушах звон; пот течет
с морщинистого лба...
Призывает к себе Надир-шах верного слугу своего Кулымсая, стенает, как сыч, и говорит такие слова:
— О мой верный слуга Кулымсай! Не раз, не два, не семь,
а тысячу двести семьдесят раз ты доказывал мне свою предан­
ность, и тысячу двести семьдесят раз я щедро вознаграждал
тебя за нее. Подай мне еще раз руку помощи! Полна чаша моей
печали. Волны любви яростно хлещут через край моего сердца,
угрожают потопить мой золотой венец.
— Господин мой, шахиншах вселенной!—отвечал Кулым­
сай. — Если повелишь, мы устроим такие казни, что и в печали
своей ты, великий, будешь хохотать как безумный!
— Есть только одно лекарство от моих страданий, более гу­
бительных, чем проказа или чума, — продолжал Надир. — При­
веди мне избранницу мою Алтынай! Приведи мне ее, не то я
сгорю в огне, превращусь в лед, растворюсь в собственной
— 87 —

желчи! Выслушай меня и поспеши во дворец ее брата. Когда пе­
ред тобой отворятся ворота, пересеки двор, войди в Арыслановы палаты, припади к батыру с мольбой, бей себя кулаками
в грудь, рви на себе одежду, плачь, поступай как надумаешь, но
приведи мне сестру батыра, ибо я изнемогаю от любви к ней!
Приведешь — я возвеличу тебя, осыплю золотом, не поскуплюсь!
Вернешься ни с чем — пеняй на себя! Кликну палачей, отдам
тебя им во власть на семь дней, а минует семь дней твоих муче­
ний— прикажу отсечь тебе голову. Ты знаешь, как это у нас
умеют делать...
— Слушаю — исполняю, — отвечал Кулымсай, упав перед
шахским престолом на колени.
Потом он встал, вышел из тронного чертога спиной вперед,
кланяясь шаху на каждом шагу, а выйдя, вскочил на вороного
коня и поскакал из стольного города напрямик через пески.
В обед вырос перед ним похожий на плоский глиняный холм
дворец Арыслана за стеной из сырцового кирпича.
Тут приметил Кулымсай — заклубилась вдалеке на дороге
пыль: это с соколом на руке возвращался с охоты Арыслан.
Рядом с Арысланом — сестра в бобровой шапке с павлиньим
пером. Поперек седел — охотничья добыча, взятая ими в горах:
круторогие джейраны да тонконогие серны. Слуги встретили
у ворот батыра с сестрой и увели коней под уздцы. Спешился
шахский посол, поклонился Арыслану в ноги, промолвил, при­
творно вздыхая:
— Мир госпоже и батыру! Прибыл я с вестью и скорблю,
ибо это — черная весть!
Доверчивый Арыслан ввел Кулымсая в свои покои. Тот,
согнув извилистый стан, змеей скользнул через порог. По­
добно мутному потоку, из уст шахского слуги побежал яд таких
речей:
— О достославный батыр! Ты еще молодой джигит, но спо­
коен великий Хорезм, ибо мощь руки твоей бережет его бо­
гатства от иноплеменных недругов. Кто ревнитель народных
прав? Кто, победив всех неприятехей, возвеличил отчий народ?
Кто разумом превыше седобородых мужей? Кто сердцем чище
горного озера? Кто в битве яростней тигра и сильнее льва? Кто
скромнее лугового цветка? Ты, Арыслан-батыр, золотой щит и
слава Хорезма!
Если я стрелок из лука, ты — мое правое око. Если я сно­
видец, ты — мой сон. Погляди на меня, Арыслан, очами снисхож­
дения. Я занемог сочувствием к тебе. Меркнет твой день, Арыс­
лан, меркнет! Вьюга шумит вокруг тебя, хоть на дворе лето.
Снег, выпавший у тебя на пути, глубок. Твой верблюд устал и
— 88 —

лежит в глубоком снегу, не хочет шествовать далее. Сердцем ты
широк, тесен для тебя родимый край. Ты спишь, батыр! Про­
будись! Твое высокое чело чернит злая молва. Ты недавно ездил
в Саркоп за красавицей Гулаим. Сам-конь ускакал ты от нас и
сам-конь вернулся домой. Что же, о солнце державы нашей, го­
ворят про тебя люди? Люди говорят: «Арыслан затевает из­
мену. Он хочет передаться Саркопу и отворить ворота столицы
завистливым соседям. Гулаим — только предлог. Если бы это
было не так, разве он возвратился бы в свой дворец без Гулаим?
Разве бы она устояла перед красотой его и доблестью?»
И еще говорят в народе:
«В то время как Арыслан ездил в Саркоп, его сестра Алтынай дала согласие шаху нашему Надиру стать его женой».
Я хоть и слуга шаха, но не могу от тебя утаить, что страшное
дело замыслили они вдвоем. Порешили они отравить тебя или
другим каким-нибудь способом извести. Шах завидует твоей
славе. Алтынай возненавидела тебя за то, что ты связал ей
крылья и лишил ее воли. Вот почему с разных сторон устреми­
лись они к единой цели.
Так говорят в народе. В моем сердце засело ядовитое
острие — и вот конь мой заржал под седлом, и гляжу я в твои
очи, плачу и веду беседу с тобой.
О неблагодарный народ! Лживый, изменчивый народ! Ты,
Арыслан, ему — и щит и покров, и тебя он марает смрадным
языком своим! Жаль мне, жаль мне тебя, Арыслан, так жаль,
что для этой жалости и слов нет! Чем терпеть такой позор, чем
принять такое клеймо, лучше безвестно кануть в степные жгу­
чие пески, сбросить бремя жизни с широких плеч, приникнуть
оскорбленным сердцем к примирительному острию меча!
Так, брызжа ядовитой слюной, шипел Кулымсай, и рот его
зиял, как ворота караван-сарая, где нашли прибежище пала­
чи — притаились и плетут удавку.
Ночь распростерла над батыром черные крылья. Посеяв зло
в простодушном сердце батыра, Кулымсай убрался прочь, а до­
верчивый Арыслан помрачнел, спал с лица, зарыдал, обуянный
тоской и гневом. Хотел он заколоться копьем, удавиться тетивой
лука, но не посмел разлучить с душой железную свою плоть —
ни копьем заколоться, ни струной удавиться — и упал ничком на
кошму. Забился, как малый ребенок, колотя в пол кулаками:
— Помогите мне, праотцы! Горько мне!
Привязалась нежданная хворь ко мне!
По родной стороне клевета прошла,
Вот и гибну я не по своей вине.
— 89 —

Зря батыром я был, зря на свете жил,
Зря соотчичам крепким клинком служил!
Из берцовых костей моих выпит мозг,
Кровь гадюкой повысосена из жил.

Если я из-за родины слезы лью —
Где мне скрыться? Где сгинуть? В каком краю?
Как покинуть мне на произвол судьбы
Мать родную и дом — колыбель мою?
Чем, скажите мне, я прогневил народ?
Разве не для народа в голодный год
Я выслеживал зверя в седых горах,
Бил на озере селезней сизых влет?

Вот я матерью-родиной загнан в сеть.
Полумертвому — дайте мне умереть!
Мне напраслина вычернила лицо.
Как теперь мне народу в глаза смотреть?
Наложите вы мне на уста печать,
Ибо я возроптал на отчизну-мать!
Не сестра, может быть, а коварный враг
У меня вознамерился жизнь отнять?

Но что, если и впрямь за пчелиный мед
Ядовитое варево счел народ
И навету поверил? Тогда пускай
Алчный ворон лицо мое исклюет!
Так причитал, запершись в своей опочивальне, Арыслан,
тяжело страдая от ядовитого жала клеветы. Прошел день, мино­
вала ночь, но не принесла и ночь ему вожделенного покоя. На
утро второго дня Арыслан все еще бился на кошме, как пленник
в темнице под плетью палача.
В это время Алтынай, увидев, что припасы на исходе и пора
ехать в горы, чтобы на приволье стрелять с седла диких коз,
причесалась, подобрала смоляные косы под бобровую шапку и
пошла к брату. Войдя в его покои, видит: мрачнее черной тучи
лежит Арыслан на кошме, и брызжут у него из глаз — изобиль­
ней осеннего дождя — жгучие слезы.
С голубиным стоном уронила из руки охотничий лук, приня­
лась Алтынай осушать брату глаза шелковым рукавом и спрои
сила кротко:
— 90 —

— О брат мой, что с тобою? Ты слезы льешь,
С постели встать не хочешь, не ешь, не пьешь...
Душа моя, скажи мне, какую весть
Принес твой гость недавний? Какую ложь?

А может быть, скончался твой близкий друг?
Иль недруги Хорезма воспряли вдруг?
Иль высвободить силой не можешь ты
Из крепких пут коварства затекших рук?

Иль сам ты смерть накликал, и Азраил
Пришел? Я слышу стрекот могучих крыл.
Ты черный плат накинул сам на себя,
Поранился и рану разбередил.
Ты был в скитаньях долгих не одинок,
И я дышала пылью твоих дорог.
Скажи: ты спал, быть может, и лишь во сне
Тебе грозил бедою превратный рок?
Хотя бы горе было гора горой,
Так долго слез не точит батыр прямой.
Поведай мне, мой сокол, свою печаль,
Измученное сердце сестре открой!

Услышав речи сестры, Арыслан перестал рыдать на своем
«бессонном ложе, собрался с силами и встал. Душа его пребыва­
ла в смятении. Но столь светла и чиста была юная прелесть
Алтынай, что не мог Арыслан поверить в черные ее замыслы,
ю которых нашептал ему в уши Кулымсай. И легла на уста
Арыслана печать молчания, не мог он произнести ни слова.
Грузно, как стреноженный конь, топтал в сердцах батыр глино­
битный пол, борясь с самим собою. Много передумал он дум,
долго мучил свою душу и, решив наконец, что не повинна ни в
чем Алтынай, утвердился в этой мысли. Но, вспомнив, что Ку­
лымсай рассказал ему о слухах, распространившихся в народе,
■что он, мол, удостоенный доброй славы батыр, готов изменить
или уже изменил родному Хорезму, застонал, и стон этот был
■подобен ропоту бурного моря. Обратясь к сестре, молвил
Арыслан:
— Милая сестрица моя,
Друг мой, голубица моя,
Алтынай моя, Алтынай!
— 91 —

Лучше не утешай
Меня,
Сердца ты моего не тронь:
Искру мне заронили в грудь,
Разгорелся лютый огонь, —
Не залить слезами огня,
Словом ласковым не задуть.
гНа меня возведен поклеп.
Саж^й перепачкан мой лоб.
Мой народ не хочет меня
Даже за человека счесть,
Мой народ порочит меня,
Топчет славу мою и честь.
Ни щедрот моих, ни забот
Больше не желает народ.
Как я буду ему служить?
Как я буду в Хорезме жить?
День разлуки настал.
Прощай!
<
Слез не лей!
Не скучай
По мне.
Я покину родимый край,
На чужой умру стороне.
Тут разумница Алтынай так отвечала брату:
— Не поверю я, чтобы клевета могла говорить устами наро­
да. Верно, враг и твой и народа задумал тебя погубить. А кто
враг и тебе и народу? Надир-шах, этот злодей и казнелюбец.
Он, только он виноват в твоей печали! Кто тебе, возлюбленный
брат мой, как не его гонец, принес эти злые наветы? Укроти
свою горькую ярость! Если же ты наденешь кольчугу, вставишь
ступни в стремена и в полдень уедешь отсюда, в полночь на
твой беззащитный удел диким вепрем налетит Надир и разме­
чет клыками обесславленный город и поведет через степь на
убой народ, обреченный его неистовой злобе. Ты же, слывший
на родине благородным защитником старцев, сирот и вдов, по­
несешь из города в город, из кочевья в кочевье тяжелую суму
позора и на чужбине прослывешь бродягой-иноплеменником.
Не этого ли добивается шах Надир? .. Почему же ты молчишь
в ответ? — продолжала Алтынай. — Неужто не находишь ты в
том, что я говорю, ни крупицы правды? Но даже если я и не­
права, не уезжай, не покидай меня, не покидай матери, — она
умрет от горя в разлуке! Не покидай родного народа!
— 92 —

Сказав это, Алтынай расплакалась. И задумался Арыслан,
и постепенно, как туман весной, растаяла его печаль, гнев погас,
глаза просветлели, и он уже не хотел покинуть родную страну.
Отдохнув от слез, близнецы помчались на гнедых конях в
горы, чтобы там потешить сердце веселой охотой. А слуга
Надир-шаха Кулымсай глядел им вслед из оврага — излюб­
ленного обиталища гадюк и жаб. Среди них он и сам был как
жаба.
Когда брат с сестрой отъехали достаточно далеко, Ку­
лымсай вылетел из оврага на вороном своем иноходце, рас­
сек плетью грудь коню, как мечом, и забормотал под цокот
копыт:
— Торопись, мой конь, торопись! Жив еще Арыслан! Еще
на воле Алтынай! Как бы мне ему глаза выколоть острым шиль­
цем? Как бы мне искромсать его мясо? Косточки размолоть
жерновами, как зерно? Погоди, Арыслан, я еще натравлю на
тебя Мастан-Кемпир! Поглядит эта старая ведьма на твердый
лед — он и в стужу поплывет кипящей смолой! Поглядит на ка­
мень кремень — там, где был камень, только'пыль заклубится.
Пламя из ее жаровни течет прямо в печень тому, кто и не ждет
беды. Стоит ей слово сказать — реки льются не с горы вниз, а
на гору вверх. Чуть устанет Мастан-Кемпир — глядь, откуда ни
возьмись, — дракой старуха на него верхом — прыг! А дракон
дохнет пламенем — и под самое небо! Вот возьму с собой ведь­
му, и конец твоему житью! Тебя — на тот свет, Алтынай — Надир-шаху! Каждому свое! Берегись, батыр!
С этими словами Кулымсай прискакал в безымянный стан и
вошел, сойдя с седла, в черную кибитку, где жила чародейка, по
имени Мастан-Кемпир, что значит «Старая Ведьма». Широко
было известно в народе, что Мастан-Кемпир ела на завтрак че­
ловечий жир, в обед — человечье мясо, на ужин грызла чело­
вечьи кости, а на ночь ничего не ела, только пила человечью
кровь, потому что боялась растолстеть. Кто ж не знает, что на­
стоящая ведьма должна быть тощей!
Когда Кулымсай вошел в кибитку, Мастан-Кемпир и бровью
не повела; когда же он положил ей в карман девять золотых
монет, она обратила к нему белое, как вареный яичный белок,
страшное свое лицо, приоткрыла могилоподобный рот, зашипе­
ла, как змея, и, пошипев, сказала так:
— Твой шах —
Мой шах.
Твой враг —
Мой враг.
— 93 —

Я—
Нож,
Яд,
Смерть!
Тлен,
Прах —
Мой знак!
Душегубительница я!

Сказав это, Мастан-Кемпир схватила Кулымсая за руку и„
внезапно став быстрой как вихрь, повлекла его из кибитки.
Кулымсай вскочил в седло. Ведьма взвилась следом и очутиласьу него за спиной. Конь испугался и понес их по широкой степи,
перегоняя свистящий ветер. Старуха изо всей мочи хлестала
коня длинной зеленой змеей, как плетью. Всадники держали
путь в горы, где в это время охотились Арыслан и Алтынай,
в далекие, чуть приметные горы, канувшие в сизый туман свет­
лой, почти прозрачной грядой.

13.
о том,
КАК БАТЫР АРЫСЛАН
ЗАСТРЕЛИЛ
ДВУХ ТИГРОВ.

й, друзья, послушайте нас!
Мы запомнили ваш наказ:
Мол, играй, певец, не плошай!
Звезд не перечесть в небесах,
Слов не сосчитать на устах.
Воспевая родимый край,
Выбирай
Слова-жемчуга
И врага
На слова-рога,
Как могучий тур, подымай!
Алтынай, кто бы на нее ни глянул, всем радовала взоры г
была она и лицом пригожа, и стройна, как тополь, а си­
лой могла помериться даже с Арысланом. Бывало, завидит
Алтынай на охоте горного козла — вспыхнет жарко и так
натянет лук, что под седлом у нее упадет на колени лихой
аргамак.
Так случилось в горах и на этот раз. Натянула свой лук
Алтынай, упал на колени конь, покинула тетиву стрела и не
между рогами, а в бедро впилась длиннорогому козлу.
— Повыше цели надо брать, сестра, повыше цели!—крик­
нул ей издали Арыслан и, радуясь ее силе, приблизился к ней„
произнося такие стихи:

— Ты — во тьме горящая моя свеча,
Ты — животворящая вода ключа,
Радость моя, голос мой, сердце мое,
Мощь моя, дробящая гранит сплеча1
Говорят, сестра ты мне. Вздор говорят!
Ты — батыр, товарищ мой, младший мой брат,
Правое и левое мое крыло,
Панцирь ты мой блещущий, грозный булат!
— 95 —

Очи твои зоркие моих острей,
Стрелы твои звонкие моих быстрей.
Подари мне первую за этот день
Жертву круторогую руки твоей!

Смутилась Алтынай, услышав эту похвалу, лицо ее вспых­
нуло, счастливая улыбка пробежала по вишневым губам, и пре­
поднесла она брату свою добычу.
Батыр приторочил козла к своему седлу, и душа его весело
взыграла, погнал он коня, и по его следу полетела Алтынай.
Казалось, горный простор, подобно сестре и брату, был объят
чистой радостью до самых дальних вершин.
Без устали охотились на вольной воле Арыслан и Алтынай,
вдыхая полной грудью прохладу, а когда изукрашенным ярки­
ми звездами синим платком затянула ночь высокое небо, брат
и сестра расседлали и стреножили коней и разбили на высоком
горном гребне два шатра.
Натянул Арыслан свой упругий лук и метнул вверх боевую
пернатую стрелу, чтобы ее свист и рокочущий вой тетивы по­
верг в ужас врагов, которые, быть может, притаились где-ни­
будь в ущелье, подстерегая батыра. Пробежал по горам мерно
затихающий отзвук. Все умолкло. Костер погас, и охотники
разошлись по своим шатрам.
Алтынай спала у себя в шатре, положив под голову седло.
Страшный сон привиделся ей в эту ночь.
Тонет конь Арыслана в быстрой реке. Клекочет в небесной
синеве раненый беркут, и катятся по небу с громом колеса —
багряные ободья, ломая беркуту маховые перья. Бросается на
помощь ему Алтынай, а меч в ее руке мягок, что воск, и не мо­
жет она сладить с колесами; все больше и больше их катится
по небу, а гонит их дракон, а у дракона хвост — змея с ядо­
витым жалом. Нападает на Арыслана это чудище. Сыплются из
колес несметные скорпионы, жалит один из них Алтынай.
Мчатся враги на быстрых конях. Грозным пламенем горит
костер. С громким криком просыпается Алтынай.
На земле и покой и мир. Немая тишина кругом, только под
горой лепечет невнятно горный ручей. Спит еще в своем шатре
Арыслан. Дремлют поодаль кони. Пылая туманным золотом,
брезжит первый луч зари. Вспыхивает яркими розами восток.
Щебетом ранних птиц оглашается дикий край. Восходит солнце.
Слезы бьются у Алтынай в горле, брызжут из глаз... Про­
сыпается на жестком ложе Арыслан. Вопль стоит у него в ушах,
по волосам его пробегает холодок испуга. Сам не свой выбегает
он из шатра, говорит сестре:
— 96 —

— Что с тобой, сестра? Почему ты плачешь? Что смутило
твой невинный сон? Гору сотрясают твои рыдания. Твои рука­
ва мокры от слез. Лоб твой бледен; холодный пот проступил
на нем, как роса. Уж не лихорадка ли бьет тебя? Пророни хоть
слово, не терзай мне сердца!
Пуще прежнего рыдает в ответ Алтынай.
Арыслан, того и гляди, сам плакать начнет. Сердце у него
в груди болит, будто все изранено. Наконец, ни жива ни мертва,
говорит брату Алтынай:

— Высокий утес перед нами стоит.
Бездонная падь под ногами лежит.
Грядущее копит несчастья для нас,
И нет нам спасенья от бед и обид.

Недобрый сегодня я видела сон.
Встревожен мой разум и дух потрясен.
Мне снилось, что враг тебе спину сломал,
Твой город пожрал многоглавый дракон.
Мне снилась река. И была широка,
И тучные нивы поила река.
Твой враг у истоков ее запрудил,
И кровь обагрила ее берега.
И
И
И
С

солнце играло на вражьих клинках,
ворон терзал мертвечину в песках,
ринулись кони арабские в степь
чужими таврами на потных боках.

Мне снилось, что конь твой до самых копыт
Тяжелою черною тканью покрыт,
Что в сердце ужалил меня скорпион
И дымный костер между нами горит.
И сердце мне страх иссосал, как змея,
И плачу слезами кровавыми я.
О брат мой! Причину тревоги своей
Поведала я, ничего не тая...

При этих словах белый свет потемнел у Арыслана во взоре.
Душу его обожгло, точно вспыхнул у него в груди жарким ог­
нем саксауловый уголь. Больно стало ему, будто сотни стрел
пронизали ему грудь. Но не желал он обнаружить перед сестрой
свою тревогу и, успокаивая ее, сказал:
7

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 97__

— Минула ночь, и сон растаял вместе с нею. Что судить о
нем поутру! Сны порой бывают и пустые, ничего не предве­
щают. Они не должны смущать нас. Старики говорят не зря:
сон — помет лисы. Вздор все это, голубка Алтынай! Если хо­
чешь, можно даже сказать, что предвещает твой сон только
доброе. Если тебе снился покрытый черным конь — значит,
ночью сверкнут мечи, мы с тобой всласть повоюем с врагами;
если привиделось, что ранен беркут — значит, есть у меня вер­
ный друг; если снилось тебе, что ранен я — значит, жить мне до
ста лет. Если мой город во сне пожрал дракон — значит, наяву
город мой будет процветать и шириться, явится новый батыр,
чтобы осчастливить народ. Если пылал костер — значит, жди
желанных гостей: жарь на костре дичину, будет веселый пир,
соберутся вокруг меня друзья, долго будет длиться мирное вре­
мя. Дружба крепко соединит разрозненные племена, как звено
со звеном — в одну цепь. Вот что предвещает твой сон, если
ему суждено сбыться!
Алтынай сказала брату сквозь слезы:
— Арыслан, молю тебя — возвратимся домой! Народ гово­
рит: лучшее укрытие в буран — отчий кров. Сложим шатры —
и вперед! Нам грозит беда, верь мне. Возвратимся, поклонимся
нашей дорогой матери в ноги; я хочу поделиться с нею нестер­
пимой своей тоской.
Убрали шатры, приторочили кладь и тронулись в путь брат
и сестра. Быстро помчали их застоявшиеся кони, только щебень
посыпался с кручи.
В полдень прискакали Арыслан и Алтынай в приречные за­
росли. Расступаются перед ними кусты и деревья, стелется под
копыта коней кудрявая трава. Мчатся конь 6 конь сестра и брат.
Смотрят, на дороге стоят два тигра — похожи один на дру­
гого, как близнецы. Увидел их Арыслан — взыграл у него в
груди прадедовский охотничий дух, и стрела сама собой легла
на тетиву, сам собою согнулся лук. Прищурил Арыслан правый
глаз, поглядел вдоль стрелы — ближний тигр стоит левым бо­
ком к нему, не мигают спокойные топазовые глаза.
Обратилась Алтынай к брату с такими словами:
— Подожди, брат, не стреляй! Выслушай меня! Подарила
я тебе в горах свою добычу. Подари мне теперь свою. Не уби­
вай этих тигров! Это не простые звери: что им стоило уйти в
заросли и скрыться в зеленой тени? Стоят они перед .тобой, не
трогаются с места. Видно, хочется им испытать твое благород­
ство. Подари мне их горделивые души! Посмотри на их когти:
каждый коготь словно точеный. Погляди на владык пустынных
зарослей: даже ты не сильнее их. Не убивай тигров, они нам
-98 —

отплатят когда-нибудь за добро добром. Тигры просят пощады.
Опусти лук! А убьешь их — и мы погибнем, подобно им. Горе
тому, кто не щадит смирившегося недруга! В безлюдных зарос­
лях смерть оденет наши тела то ли сухими листьями, то ли за­
лётным степным песком... Наша участь — в твоих руках!
Рассердился Арыслан, прикрикнул на сестру:
— Эй, сестра! Думал я — ты мне брат меньшой, да, видно,
ошибся. Поверни коня, не мешай!
И послал стрелу прямо в сердце тигру.
Гул тетивы, словно гром, потряс и степь и горы. Встал тигр
на задние лапы и, как могучее дерево под острым топором, по­
шатнулся и упал. А второй не мог, верно, пережить друга своего
ни на час: подошел и лег под копыта Арысланова коня, словно
говоря:
«Нет мне, сироте, больше радости на белом свете! Освободи,
батыр, и мою скорбную душу!»
Алтынай подняла над головой свой кожаный щит, бьет в
него правой рукой со всей силы; гудит, как бубен, щит под ее
перстнями. Кричит девушка тигру:
— Он и тебя сейчас убьет, беги, беги!
А тигр не трогается с места: смерти ждет.
Наложил Арыслан стрелу на тугую тетиву, подался в седле,
уперся в стремена, лук натягивает. ..
Прянула стрела с пронзительным свистом, прошла тигриное
сердце навылет. Не шелохнулся тигр.
— Злое дело ты совершил, Арыслан! — закричала, рыдая,
Алтынай.—Самому себе ты стал врагом. Тигры нам зла не
желали, зачем ты отнял у них жизнь? Зло повлечет за собою
зло. Дворец твой рухнет под шахской пятой. Кровь зашипит на
пустырях. Осиротевший народ не уйдет по твоей вине от жабьих
глаз Надира, не скроется от его палачей, от кровавой секиры.
Вот чем, Арыслан, чревато твое преступление!
При этих словах нашла на батыра смута. Он почувствовал
тяжкое бремя зла на своих могучих плечах и сгорбился. Холод
проник в его душу. День померк у него во взоре, будто заблу­
дился батыр глубокой осенью. Горе обступило его со всех сто­
рон. В это время он и вспомнил о волшебном талисмане.
Однажды хорезмийцы принесли в дар своему защитнику
Арыслану большой семицветный алмаз. Этот камень был заме­
чателен тем, что охранял своего владельца от ранений и болез­
ней; когда же Арыслан брал его в руки, он блистал, сверкал и
сиял. Как в окошке, в камне было видно все вокруг за сто верст:
и гусь на озере, и зверь в горах, и коварный недруг в степи.
Как зеницу ока берег Арыслан этот чудесный камень.
7*

— 99 —

Вспомнил батыр о нем, сунул руку в карман, вывернул кар­
ман наружу — нет талисмана! Потерял его Арыслан!
Не сказав ни слова, повернул он коня назад.
Мчит стремглав быстроногий аргамак своего хозяина; лен­
той разворачивается тропа — то мелькнет глубокий овраг, то
могильный курган. Скачет в горы батыр, а за ним, словно тень,
летит на скакуне его сестра в бобровой шапке с павлиньим пе­
ром. Точит ей сердце страх.
Покинул землю этот многотревожный день. Темная колдов­
ская ночь застала близнецов далеко от дома, в диких горах.
Завыл вдалеке и замолчал скиталец-волк.
Звезды в небесах шлют одна другой за вестью весть.
— Я завернул талисман в платок, — говорит Арыслан. —
Если бы он не был завернут, он бы светился, и мы бы его без
труда нашли. Верно, он где-нибудь здесь, в траве. Где алмаз?
Как его найдешь в темноте?
Ищут близнецы алмаз на ощупь, как слепые.
Нет алмаза!
— Душа моя Арыслан, — говорит батыру сестра, — утро ве­
чера мудреней. Не теряй понапрасну сил. Встань с колен. Стре­
ножим коней, разобьем шатры, переночуем здесь. Ночью ты мо­
жешь не заметить своего камня и втоптать его в землю. За семь
верст вокруг никого нет в горах, что тебе тревожиться! Кто при­
дет за твоим камнем в эту безлюдную пустыню? Завтра вста­
нем чуть свет и найдем в траве талисман. Как мне хотелось нын­
че засветло вернуться домой! Ничего не поделаешь, придется
ночевать в горах.
В белоснежных шатрах своих
Крепко спят
Сестра и брат.
Звезды на языке немых
О делах былых
Говорят.
Там, внизу, блуждают сны,
Души спящих тени томят.
На крутой горе, в тишине,
Днем тревожным утомлены,
Крепко спят
Сестра и брат —
Ничего не видят во сне.
Над крутой горой,
В вышине,
Звезды трепетные горят.

14.
О том,
КАК ЧАРОДЕЙКА
МАСТАН-КЕМПИР
КОЛДОВАЛА
В ГОРАХ.

ногокрасочный мир земной —
Поле битвы добра и зла.
Совершаются под луной
Удивительные дела.

По предгорьям, по горам, по приречным зарослям, по лугам,
по дорогам и без дорог, то в низину под откос, то из ущелья на
гору, из стороны в сторону скачет-рыщет с чародейкой за сед­
лом верный слуга Надир-шаха Кулымсай.
У него на языке так и пляшут то брань, то божба; у ведьмы
лоб и влажен и бел, как сыр, только что вынутый из рассола;
рот открыт, как могила, — старуха устала трястись на коне за
целый день. И шипит она, как змея, и рычит, как волк, и вопит,
как безумная, и кричит, как пьяная; лязгают у нее зубы, точно
гвозди цокают один о другой: гремят старухины кости, ударя­
ясь о седло. Вьется у нее в руке вместо плети Змея — Зеленая
Кожа. А в левой чуть светится яд в запаянном пузырьке, точ­
но тлеет уголек под пеплом.
Солнце прячется за малиновыми зубцами потонувших в ту­
мане гор. Не нашли еще близнецов усталые всадники. Споты­
кается измученный конь, шатается. Разрывает Кулымсай уди­
лами губу коню:
— Вперед, вороной, вперед!
Тут указывает старуха вдаль костлявым пальцем, ерзает за
седлом, гремит еще пуще костями:
— Глянь, Кулымсай, что видишь вон там?
Далеко-далеко перед ними на склоне горы, словно маленькое
солнце сверкает, встает из травы белый, синий, золотой луч. . .
Глядят старуха и Кулымсай на гору — и еще, и еще вспыхивают
— 101 —

ha горе лучи всех семи цветов радуги, будто огненные копья,
будто сказочный водомет, будто солнце взошло в неурочный
час — поздним вечером...
Разевает Мастан-Кемпир рот до ушей, во весь голос ве­
рещит:
— Вперед, Кулымсай, вперед! Погоняй коня!
И хлещет по бокам вороного своей змеей, Кулымсай коло­
тит его что есть силы черенком ножа по голове, и вороной, виз­
жа, как собака, несет всадников где влет, где вскачь.
Громадным огненным деревом встает перед ними радужное
чудо, а в подножии этого чуда сверкает, горит, играет, бьется,
как сердце, животрепещущий алмаз величиной с лебединое
ЯЙЦф.
Развернул ветер шелковый платок — вот и сверкает, слепит
глаза талисман, потерянный Арысланом на охоте.
Сошел Кулымсай с коня и, заслонив глаза рукой, подобрал
чудесный камень с земли, завернул в платок и положил за па­
зуху.
Ночная тьма, словно море, нахлынула на землю, окружила
ее — ни зги не видать! Долго еще небесные корабли — созвез­
дия — не могли пробиться сквозь эту черноту.
Развеселилась Мастан-Кемпир, залязгала зубами, захохота­
ла, затряслась, свалилась наземь с коня, хохочет, визжит.
— Ай, погиб Арыслан-батыр! Попал, проклятущий, в сети!
Ну-ка, дай руку, тяни-тащи, подымай меня, старую! Повезло
нам с тобой, Кулымсай! Вернется Арыслан домой — хвать-похвать, а талисмана нет! Тут как топнет ногой, как закричит ба­
тыр— и помрет с досады. Еще бы: такое сокровище потерять!
А коли не топнет ногой и не помрет во цвете лет, так уж при­
мчится сюда искать пропажу. Давай спрячем коня за горой,
подстережем Арыслана, накинемся на него сзади, повалим на
землю, задушим, нальем в ноздри яду! Не будь я шайтану сест­
рой и не будь мне братом шайтан, если батыр вырвется из на­
ших рук! Взвалим его труп на коня — то-то горя будет, как при­
скачет в столицу! У, как обрадуется шах! А сколько слез будет
в Хорезме! Хоть бы ветер подул, пригнал нам Арыслана! Где
ты, ветер ночной? Ау, ау! Полно спать! Эй, ветер, вставай! Вей,
вей, вей, дуй, задувай! Принеси батыра скорей! Чу! Что слы­
шишь, друг Кулымсай?
Отвечает Кулымсай Мастан-Кемпир:
— Слышу: встрепенулся ветер под горой, пробежал по тра­
ве, засвистел у меня в ушах, закружился по долу, затрубил в
степи. . . А еще я слышу конский топот: это Арыслана и Алты­
най ветер мчит на быстрых крыльях! Спрячемся!
— 102 —

Тут они отвели коня за гору и укрылись в ущелье.
Прискакали на своих аргамаках близнецы, ставят, не найдя
талисмана, белые шатры на прежнем месте, а Мастан-Кемпир и
Кулымсай всматриваются в темноту, следят за ними неотступ­
ным взором, ждут полночного часа.
Мерно кружится звездное небо, поворачиваются над головой
созвездия, на дыбы становится Большая Медведица. Спят в
шатрах близнецы безмятежным сном, а под горой шепчутся за­
говорщики.
Говорит чародейке Кулымсай:
— Ты, старуха, иди вперед, а я за тобой. Что-то я устал в
пути и ослаб, ноги плохо идут.
А Мастан-Кемпир — Кулымсаю:
— Погоди, мой светик, погоди чуть-чуть, дай мне дух пере­
вести! Видно, перетрясла я кости, как свалилась с коня. Уж
больно я хохотала. Не могу теперь спины разогнуть, не могу
рук поднять. А сказать тебе по правде — боюсь я за свою
душу. Что, если спит батыр чутким сном, как птица в гнезде?
Ну, как вскочит он да за клинок — и снесет нам головы
с плеч? Тебе-то еще полбеды, а коли мне? Что я тогда делать
буду?
— Не проснется, — сказал Кулымсай. — У могучего батыра
и сон могуч.
— Пусть не проснется, — сказала старуха. — Пусть мы бла­
гополучно проберемся в шатер. Изловчимся как-нибудь, нася­
дем на него... Ä у нас руки так дрожат, что ударим ножом —
и кожи не проткнем. Будем в ноздри лить яд — мимо прольем.
Тут настанет наш последний час. Нам уж домой не вернуться:
Арыслан как хватит нас о камень — руки-ноги врозь полетят!
Сколько на горе шатров? Два! Невеликий стан — два шатра, да
в них-то великая сила. В одном шатре — батыр Арыслан, а в
другом — батыр Алтынай. Брат с сестрой друг друга стоят. Не­
ужто Алтынай не услышит шума в шатре Арыслана? Долго ли
ей прибежать к нему и расправиться с нами? Нет, друг, силой
мы их не возьмем!
— Так придумай что-нибудь, — сказал Кулымсай. — На то
ты и ведьма.
— Что-то неважно я колдую последнее время, — молвила
Мастан-Кемпир. — Разленилась я на старости лет. Нет у меня
прежней прыти. Веру теряю в свое дело. И слова забывать ста­
ла: триста седьмой годок пошел. Шутка ли!
— Колдуй, старая ведьма!—прикрикнул на нее Кулым­
сай. — Колдуй, а не то я пожалуюсь шаху, он из тебя шашлык
сделает! Надо взять близнецов хитростью.
— 103 —

— Не кричи, сынок! — зашептала старуха. — Тише, а то
услышат!
Кулымсай дал ей еще девять золотых.
— Ладно, — сказала Мастан-Кемпир, — гляди, что я теперь
буду делать!
С этими словами колдунья вынула из рукава большую вол­
шебную книгу, раскрыла ее и принялась читать с конца к на­
чалу:
— «Икшыркоп ин мав анд ин инсаз окперк йанытла налсыра
инсаз!»
Ну-ка, попробуйте разгадайте, что значат эти слова!
Произнеся страшное заклинание, Мастан-Кемпир сказала,
обратясь к Кулымсаю:
— Давай талисман!
— Как же, так я тебе его и отдам! Он мне самому приго­
дится!
— Давай, не то ничего у нас не выйдет!
Вздохнул Кулымсай и отдал чудесный алмаз чародейке.
Взяв его, Мастан-Кемпир, крадучись, пошла к шатру Алты­
най. Войдя в шатер, села у девушки в головах, принялась шеп­
тать, колдовать, потихоньку дуть ей в лицо, навевать на нее за­
бытье, крепкое, как железо, цепкое, как смерть. Кончив шептать
и дуть, положила ведьма в карман Алтынай талисман ее брата,
глянула — спит Алтынай глубоким сном, бледная, как плат:
держит ее в плену полузабытье-полусмерть.
Пошла Мастан-Кемпир в шатер к Арыслану, поколдовала,
напустила и на него тяжкий, глубокий сон.
Вот когда она нахохоталась всласть — чуть не умерла, на сто
костей чуть не рассыпалась со смеху! Хитра была старуха, а
уж до чего смешлива!
Понемногу начало светать. Небо на ранней заре расцвело,
как розовый сад, птицы проснулись, цветы раскрыли свои ча­
шечки. Спряталась Мастан-Кемпир под горой, только нос тор­
чит из травы, как вороний клюв.
Вместе с солнцем восстал от сна Арыслан, вышел из шатра,
потянулся; тут к нему и подошел Кулымсай, говоря:
— Здравствуй, батыр! Почему невесел?
— Беда со мной приключилась, — отвечал Арыслан.— Та­
кая беда, что и слов не выберу, чтобы тебе поведать!
— И не трудись выбирать, я сам знаю, что с тобой приклю­
чилось. У тебя, батыр, пропал талисман!
— Верно! — сказал батыр. — Потерял я талисман. Мне без
него жизнь не в жизнь. Ты откуда знаешь?
— Я все знаю. Я знаю, где твой камень. Он в кармане у
- 104 —

твоей сестры. Враг тебе шах Надир, но, хоть я и прислужник
шаха, тебе я не враг. То, что ты сейчас услышишь, я знаю от
него самого. Помнишь, что я тебе рассказывал? Ты мне тогда
не поверил, а теперь — вот тебе доказательство. Алтынай со­
гласна выйти замуж за шаха Надира, а тебя извести. Она украла
у тебя алмаз и должна сегодня передать его мне: это знак ее
согласия. А я должен отвезти талисман шаху Надиру.
Тут Арыслан заломил руки над головой и бросился к Алты­
най в ее шатер. Из шатра он выбежал со своим талисманом в
руках и ни жив ни мертв рухнул наземь без чувств.
Так лев, раненный охотником, падает наземь, так цветущий
злак под серпом падает на лугу, так могучий конь падает, за­
гнанный всадником...
Тут старуха из-под горы выглянула, как ползучий гад из но­
ры, зашипела, зашептала что-то, и Алтынай вышла из шатра
нетвердым шагом; вытянув руки, подошла к Арыслану и, спот­
кнувшись о него, открыла глаза.
— Что с тобою, брат?—вскрикнула она. — Почему ты ле­
жишь на земле?
При этих словах Арыслан очнулся, поднялся и встал, сжи­
мая голову руками и шатаясь.
— Ты спрашиваешь, — сказал Кулымсай, — что с твоим
братом? А вот что: ты украла у него алмаз, и Арыслан нашел
его у тебя в кармане. Я говорил Арыслану, что ты замыслила
зло против него. Он мне не верил прежде. Не верил он так­
же и в то, что народ говорит про него, будто он передался го­
роду Саркопу. . . Теперь ты веришь мне, о злосчастный батыр?
— Верю, — промолвил Арыслан.
Гнев забурлил в его жилах, затуманил рассудок и вложил
ему в руки меч. Он бросился к Алтынай, чтобы зарубить ее
мечом, намотал ее косу на руку...
Но Кулымсай в этот миг схватил батыра за плечо, и Арыс­
лан опустил меч. Опустил меч и заплакал.
Алтынай кинулась бежать, закричав, как раненая птица; не
добежав до обрыва, бледна как смерть, с лету налетела на рас­
кидистый куст; ее отбросило назад, и она повалилась к ногам
Арыслана. Он будто и не заметил ее. Этот лев Хорезма, лучший
воин в родной стране, позабыл в день печали и Хорезм и его
народ — помнил только гнев да великое свое горе.
Скуля, как шакал, Кулымсай воскликнул:
— О злосчастный батыр! У тебя петля на шее. Цепи у тебя
на руках. Сажей выпачкано твое лицо. А говоря прямо, ты окле­
ветан народом. Ты разочаровался в родной сестре, воровке и
предательнице. Не зря поэт сказал:
-105-

Зимний ветер цветы собьет, словно плеть.
В день, когда пирует молва, все мы — снедь.
Пред народом лица тебе не поднять.
Лучше умереть, чем позор претерпеть.
Люди еще говорят, — продолжал Кулымсай, — что зверь не
по своей воле попадает в капкан. Прокляни хорезмийский народ
я свою сестру! Народ оклеветал тебя, а эта змея искала твоей
«смерти!
Тут Арыслан выхватил из ножен меч, но не поразил им
«сестру, а ударил по горе и, верно, разрубил бы гору надвое,
если бы клинок не застрял в камне.
— Не горюй, батыр, ничего! — сказал Кулымсай. — Ты,
правда, опозорен, предан, оплеван — все это так. Но у тебя
остается твой алмаз. В крайнем случае, ты продашь его где-ни­
будь на чужбине, и денег тебе хватит надолго!
Вытаскивая меч из расселины, Арыслан сказал:
— О мой Кулымсай, ты мне — единственный друг! Я и
впрямь покину родину — этот прекрасный, этот неверный Хо­
резм, — поищу в другом краю счастья и удачи.
Отвратил Арыслан пожелтевшее свое лицо от Кулымсая,
положил седло на коня, затянул подпругу и вздохнул:
— Что ты гаснешь у меня в очах, летний день? Солнце еще
не закатилось! Это горе мое привело за собою черную ночь!
Тут Кулымсай запричитал:
— О мой дорогой друг! Покинь родину и не возвращайся
назад! Объезжай встречных за версту, держи при себе свой по­
зор, а как станет на чужбине невмоготу, не думай о доброй сла­
ве, побереги свою голову. Не снимай тетивы с упругого лука,
чтобы ею удавиться! Не закалывайся ни мечом, ни копьем! Не
вскрывай себе жил! Не бросайся, брат мой названый, с крутой
горы на острые скалы! Не спеши умереть от вражеской стрелы!
А про себя добавил: «Все сделай наоборот, окаянный!»
Тут Арыслан проговорил:

— Горы непроходимые предо мной.
Тяжек и неисхожен мой путь земной.
Горько мне, Кулымсай-ага, трудно мне!
Плачу я, покидая предел родной.
Ста противникам равен был я один.
Стал я немощным пленником ста кручин.
Матери моей скажи: «В свой черный день
Кланяется тебе до земли твой сын».
— 106 —

Меч мой булатный был грозою мечей.
Сад благодатный стал пристанищем зМей.
Кланяюсь народу — отцу моему,
Трижды благословенной земле моей.

Будущего нет у меня, счастья нет.
Заплутала моя ладья в море бед.
Роду-племени моему передай
Мой последний, прощальный, слезный привет.
Рок-воитель меня застрелил в упор.
Мертвым камнем я кану в чужой простор.
Будь здоров, Кулымсай-ага! Мой народ
Оклеветал, обрек меня на позор!
Молвил так батыр, на сестру и не глянул.
Конь взметнулся, встал на дыбы, и, коснувшись головой не­
ба, Арыслан махнул рукой, прянул вдаль, растаял в тумане, как
сокол в небе.
Кулымсай поглядел ему вслед из-под руки. Мастан-Кемпир
зашевелилась в траве, взобралась на гору. Хохот распирал ей
трудь, раздувал горло; все старухины кости грохотали, зубы
лязгали, тощее ведьмино тело ходило ходуном, нос прыгал над
щербатой пастью. Нахохоталась старуха, снова принялась кол­
довать.
Колдует, шепчет, льет на следы Арыслана яд, сыплет землю,
дует, поплевывает:
— Замыкаю пути вперед!
Замыкаю пути назад!
Твой враг —
Мой друг.
Твой друг —
Мой враг!

Подула на Алтынай, забормотала:
— Спи, красавица, почивай!
Как проснешься — коня седлай,
Оседлав, домой поезжай,
Свата шахского поджидай,
Руку шаху Надиру отдай,
Спи, проклятая Алтынай,
Глаз до срока не открывай!
Йавичоп ацивасарк ипс!
— 107 —

Без чувств лежит Алтынай под раскидистым кустом.
Кулымсай со старухой за спиной скачет верхом в стольный
город к своему шаху.
Шах Надир в стольном городе ждет Кулымсая с доброй
вестью.
Арыслан мчится по степи быстрее ветра, клянет судьбу.

Солнце по небесам плывет.
Все своим чередом идет.
День за днем,
За годом год,
Век за веком,
За родом род.
Блещут копья.
Роза цветет.
Светит месяц.
Горят сердца.
Соловей о розе поет.
Собирается народ,
Молча слушает певца.

15.

о том,
КАК ЗВЕЗДА ВОЙНЫ
ЗАГОРЕЛАСЬ
НАД ГОРОДОМ АРЫСЛАНА.

ердце матери —
Мягкий воск,
Мягкий воск и твердая сталь.
Поглядите, друзья мои:
Разлучается мать с детьми —
Скорбь сосет ее кровь и мозг,
Душу ей терзает печаль.

Уже семь дней и шесть ночей во дворце не слышно певучей
речи Алтынай, семь дней и шесть ночей не видно ясных глаз
Арыслана, семь дней и шесть ночей изнывает старуха мать, ждет
сына и дочку.
Голубь к ночи прилетает в родное гнездо, каждая звезда в
небесах возвращается на свое место, а сын с дочерью поехали в
горы на охоту и не вернулись, нет о них ни слуху ни духу.
Обняла бы их мать, прижала бы к тоскующему сердцу, осуши­
ли бы дети горючие слезы, бегущие по морщинистым ее ще­
кам. . .
Смотрит мать в окошко на дорогу — никого на дороге не
видно, только ветер вздымает сухой песок. Ходит-бродит мать
по дворцу, не находит себе места, кличет своих птенцов:
— Где вы, сизокрылые, где?
Сердцу томно в старом гнезде.
Гром гремит,
Небеса кругом
Черной тучей заволокло.
Возвращайтесь в родимый дом
Под спасительное крыло!
Где вы, сизокрылые, где?
Где вы, мои милые, где?
— 109 —

Уходит седьмой день, но не уносит с собой материнском
тревоги.
Наступает и проходит бессонная ночь, седьмая ночь разлуки.
Тают за окном созвездия; остаются от них только яркие звезды,
но и они перед рассветом угасают одна за другой. Вот уже се­
ребром, синью, золотом, багрецом переливается восток, словно
павлиний хвост; пылает неистовым пламенем и встает в свер­
кающей порфире красное солнце.
Опираясь на посошок, выходит на дорогу мать, напрягает
слабые глаза, смотрит в сторону далеких гор, куда поехали на
охоту Арыслан и Алтынай: нет, не видать близнецов!—и, не
заходя во дворец, пускается в путь.
Умоляет старуха встречных подать весть о возлюбленных
детях:
— Скажите, у кого сердце есть, где мне искать Алтынай и
Арыслана?
Не могут встречные подать ей вести о пропавших детях ее,
указать их пристанище.
— Жаль нам тебя, — говорят, — но где они — знать не зна­
ем, ведать не ведаем.
Направляет солнце ослепительное золотое копье прямо ста­
рухе в глаза, слезы туманят взор, пот течет по щекам, жгучий
ветер плетью сечет ее по лицу:
— Куда бредешь, старуха?
— Детей искать.
— Гляди, не дойдешь!
— Как-нибудь дойду.
— Пропадешь без воды среди песков!
— Слезами напьюсь.
— На солнце сгоришь!
— Рядом горе идет, заслоняет солнце.
Шаг за шагом бредет по дороге мать, несет на плечах бремя
великой своей тоски.
— Что, седая, глубок ли песок?
— Ничего, дойду как-нибудь.
— Палит ли, хворая, утренний зной? В полдень еще жарче
будет!
— Мне бы только до гор дойти, там прохладней.
— Стерпишь ли душный ветер, старая?
— Стерплю.
Мать любовью сильна — что ей жгучие вихри да зыбучий пе­
сок! Идет, гребет посошком песок степной, не желает присестьприлечь, да и тени здесь не найдешь. . .
— Скажите, у кого сердце есть, где мне сына и дочь искать?
— 110 —

Гаснет голубое небо, уходит день, приходит ночь.
Стоит мать у крутой горы, зовет Арыслана и Алтынай.
Катится по склону горы дымный серебряный свет — восхо­
дит луна. Кто-то статный спускается с горы на коне, голос чис­
тый, как хрусталь, звучит в тиши:

— Я соколом вольным, как ветер, была,
Теперь у меня перебиты крыла.
Была я конем достославных кровей
И кровью под шахским ножом изошла.
Бойцом я была — и сгорела в цепях,
Дворцом я была — и повержена в прах.
Покинул меня мой возлюбленный брат
В безлюдной пустыне, в дремучих горах.

В горючих песках и ковыль не растет,
В растерзанной плоти душа не живет.
Враги возвели на меня клевету,
С отравой смешали мой сладостный мед.
Я розой прекрасной Хорезма была,
Упала в огонь и сгорела дотла.
Во что превратила недоля меня?
Я — прах под стопой. Я — седая зола.

Я — рана кровавая под кумачом.
Я — жертва, замученная палачом.
Поверил мой брат Арыслан клевете,
Меня без меча изрубил, как мечом.
Народ без защиты покинул мой брат,
Уехав без свиты, покинул мой брат
Свой город родной, свой дворец родовой,
Свой род именитый покинул мой брат.
О бедный мой брат! Я надену броню,
Твой стяг подыму и тебя заменю.
В обиду Надиру не дам твой народ,
Твой город от недругов обороню!
Узнала мать голос дочери, бросилась ей навстречу, протя­
нув руки и вскрикнула, глотая слезы:
— Дай обнять тебя, дочь моя, свет мой, жизнь моя! Где же
— 111 —

сын мой любимый, скажи скорей! Открой передо мною сердце!
Не терзай меня, говори! Кто из врагов разлучил меня с Арысланом, когда и как? Жив ли он? Где твой брат, львенок мой,
соколенок мой, верблюжонок мой?
Соскочила с коня Алтынай, крепко-крепко, что было силы,
обняла мать, заплакала у нее на груди, поведала все, что знала
о том, как и почему покинул Арыслан родину.
— Я не знаю, — сказала, — где и в каком краю найдет
Арыслан лекарство для своей скорбной души, только верь, моя
родная: он еще вернется и обнимет тебя по-прежнему.
Старуха мать отвечала:
— Чему быть, того не миновать. Перестань, Алтынай, пла­
кать. Скрепи сердце. Близится черный день. Скоро с воинством
своим нападет на нас этот коварный шах Надир. Придется
тебе вместо брата взять в руки отцовский меч, на девичьи
плечи надеть светлую кольчугу, на голову — золотой шишак. Ты
поведешь на врагов народ! Твой жребий — посрамить шаха-па­
лача и спасти родину. Когда же со славой закончишь трудную
битву, сложат о тебе былинники громкую песню.
Знала мать, какие слова сказать дочери, чтобы выгорели
травы на лугу в стане врагов, чтобы розы в стане врагов осыпа­
лись, чтобы омрачилось небо в глазах завистников, чтобы по­
вело вражьи луки, притупилась вражья сталь!
На исходе ночи возвратилась мать с дочерью домой. Настал
день, и Алтынай надела кольчугу, затянула стан стальной
цепью, взяла в правую руку тяжелый отцовский меч, созвала в
полдень народ, вышла к нему на городскую площадь и, смуща­
ясь, повела пред его лицом такую речь:

— Зимний ветер подует, и снег пойдет.
Лето жаркое стало порой невзгод.
Я задумала слово тебе сказать,
О стоящий на площади мой народ!
Слов язык не находит. Мой дух скорбит.
Черный день у ворот городских стоит.
Горе нам! Арыслана лишились мы.
Кто же будет держать над тобою щит?

Верх над нами теперь Надир-шах возьмет,
Выпьет сладостный мед и растопчет сот,
Непосильною данью обложит нас,
Город наш сокрушит и угонит скот,
-112-

Выжжет розы, пшеницу испепелит,
В колыбелях детей твоих ослепит,
Юных дев превратит в неутешных вдов,
Потом смерти чело твое окропит.

О народ мой — отец мой и мой джигит!
Как тебя уберечь от лихих обид?
Мудрым словом утешь меня! Помоги
Удержать над тобой Арысланов щит!

Потрясли народ эти слова. Подобно тому как в часы прили­
ва море заливает островок, так народ с четырех сторон потя­
нулся к любимой своей дочери. Отзвук слов Алтынай звучал
то в одном краю площади, то в другом, и, казалось, даже синее
небо над городом повторяет его.
Вперед выступили седобородые старики и сказали так:
— Слушай, Алтынай! Вот что нашими устами говорит тебе
народ: «О любовь моя, плоть от плоти моей, кровь от крови мо­
ей, кость от кости моей. Тяжелый бой — для тебя празднество,
поле брани — поле увеселений. Ты смела, и скромность укра­
шает тебя. Ты разумна и правдива. И впрямь готовится шах
втоптать мои вековые права в кровавую грязь! Близок день,
когда этот казнелюбивый вор нарушит непрочный мир. Он уже
точит нож и пробует лезвие ногтем. Правда, ему следовало бы
сначала спросить: «Если, мол, с тобою нет теперь Арыслана, то
не нашлось ли другого вожака твоих ратных сил?» Народ отве­
тил бы шаху: «Нашлось!» Закатай рукава, прекрасная дочь моя,
затяни пояс потуже, надвинь шишак на брови, будь заменой
Арыслану и веди народ в жаркий бой, из жаркого боя к негаси­
мой славе! Я подарю своим сынам по коню, копью и мечу, да
распылят они шахские орды! Шаху Надиру — поражение и бес­
честье! Городу — победа и честь!»
Мать Алтынай принесла и вложила дочери в руки Арысла­
нов стяг. Алтынай подняла его; синий шелк с вышитым на нем
золотым кречетом зашумел на ветру, захлопал, как крыло пару­
са, и девушка-батыр сказала:
— Да погибнет враг! Да склюет ворон его мясо! Да превра­
тятся в пыль и золу его кости! Я клянусь ради твоей воли, мир­
ный народ, самое себя не жалеть, а коли в город войдет Надир,
пусть я погибну первой!
Над головой у Алтынай развевался высокий стяг с крече­
том. Глаза ее сверкали. А город шумел, как потревоженный
улей. Кузнецы раздували горны, брались за ковку мечей.
Тем временем в столице, в своем золотом дворце шах Надир
8

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 113___

в кругу приближенных пытался охладить свою душу вином, но
она по-прежнему горела черным пламенем. Шах терзался лю­
бовью к Алтынай.
Как стая попугаев, вокруг него шумели рабыни. Они пели и
плясали, стараясь развлечь своего повелителя, но он не слушал
их песен и отворачивался от плясуний. Шаху было не до них.
С каждым мгновением ему становилось все горше. Наконец он
выронил чашу из рук, завыл, подобно шакалу, и, подозвав Кулымсая, сказал ему:
— О мой брат и друг, вчерашний раб Кулымсай! В награду
за то, что ты заставил Арыслана покинуть Хорезм, я сделал
тебя визирем. Не отрицаю, ты утешил меня, но дела еще не
завершил. Любовь к Алтынай жжет меня и терзает душу.
Я перестал пьянеть от вина. Я не сплю по ночам и днем пребы­
ваю в аду. Садись на лучшего моего коня, спеши к моей избран­
нице, поклонись ей и скажи, что я созвал гостей на свадебный
пир, что мне угодно немедленно услышать ее певучий голос,
одеть ее в шелк и парчу и всенародно назвать своей. Пусть она
едет ко мне с тобою. Хватит ей лить мою кипящую кровь! При­
вези мне Алтынай, и я снова тебя награжу, поставлю превыше
всех моих визирей и беков, дам тебе девять сундуков денег, семь­
сот рабов и столько же голов скота, — только поезжай скорей
за моей Золотой Луной!
Едва рассвело, Кулымсай со свитой отправился в путь. Не
дал шахский посол отдыха своим спутникам, не дал коню прой­
ти шагом и полверсты, истомил свиту, сам устал, а пересек
в один переход жаркие пески, засветло выпустил поводья из рук
и спешился у Арысланова дворца.
На городскую площадь высыпал народ, обступил шахское
посольство и затих.
В кольчуге и шлеме, с отцовским мечом в руках предстала
перед визирем Алтынай.
— С чем приехал? — спросила она, хмуря брови.— Какое ты
еще замыслил предательство?
— О госпожа моя, — отвечал Кулымсай, сложив руки на
груди в знак смирения и земно кланяясь, — мой повелитель,
шахиншах вселенной и государь Хорезма, прислал меня к тебе
с повелением немедля отправиться в путь! Он воспылал жела­
нием наречь тебя своей супругой. Гости уже созваны, свадеб­
ное пиршество начнется тотчас же, как ты прибудешь во дворец
высокого своего жениха. Торопись, госпожа моя! Время не ждет.
Скромных и покорных речей в ответ ждал шахский посол от
Алтынай, но тяжелый меч заиграл у нее в руках, загудела сталь,
закаленная в битвах. Разъярилась Алтынай, топнула ногой:
— 114 —

— Уезжай, сват, уезжай добром!
И так грозен был вид Алтынай, что, облившись холодным
потом, вскочил шахский посол в седло и помчался назад, по
своим неостывшим следам, свита — за ним; вылетают под улю­
люканье в степь, мчатся по барханам, и тает у них за спиной
в сизой дымке Арысланов город.
Ночь сходит на землю.
Утром следующего дня Кулымсай с желтым, как песок, ли­
цом вошел к Надиру-шаху. Узнав, как приняла посольство свое­
вольная Алтынай, разгневался шах, поднял неистовый крик и
повелел седлать свежих коней.
Говорят, что в этот день от шахского гнева стены дворца
дали трещины в девяти местах и чернокаменный пол раскололся
под стопами шаха.
Надир-шах взял с собой всех визирей, целый день не сходил
с седла, терзался тоской, хлестал плетью, топтал конем встреч­
ных и, захлебываясь яростью, прискакал вечерней порой
в Арысланов город.
Не сошел шах с коня у дверей своей мучительницы и, держа
поводья в руках, сказал так, обращаясь к ней:
— Эй, красавица, отчего ты не дала согласия моему послу
и свату ехать с ним в столицу на свадебный пир? Что с тобой,
неразумная? Не приняла ли ты моего визиря за нищего? Ты
оскорбила венценосного государя великого Хорезма! Шутка ли!
Я, твой повелитель, не стерпел оскорбления, сам приехал к тебе,
и вот говорю: Алтынай, твой дерзкий народ не желает возда­
вать приличествующих мне почестей и не платит податей. По­
спеши, Алтынай, на свадебный пир ко мне во дворец, а не то я
пойду на твой народ со своими войсками и не только взыщу по­
дати, а и город твой разнесу на конских копытах, и народ твой
посеку мечом! О душа моя, возлюбленная моя, избранница моя,
Алтынай! Не томи, не мучь меня! Молю тебя, поедем в столицу.
Без тебя нет мне веселья, белый свет мне противен, в его пре­
делах только ты мне и нужна. Хочешь быть госпожой Хорезма?
Сжалься надо мной, и я положу полмира к твоим ногам, как
свадебный подарок!
Алтынай рассмеялась в ответ:
— Правду на этот раз говоришь, Надир! Ты и впрямь при­
слал Кулымсая, только смысла в его речах я не могла найти. Он
сказал, что ты приказал мне покинуть мой удел и спешить в сто­
лицу, потому что тебе вздумалось сделать меня женой. Я воль­
на в своих поступках, я — сама себе голова! Ну и чудеса тво­
рятся на свете! Вчера спровадили посла, сегодня по его горячему
следу пожаловал шах! Нет, Надир! Не дойти твоим словам до
8*

— 115 —

моих ушей! Я тебе женой не буду, и не столь уж ты велик, что­
бы мы платили тебе подати! Не гарцуй на своем коне в моем
городе, поезжай-ка своим путем! Мне твое зазнайство неприят­
но. Мне ведомо, кто виновен в моей разлуке с братом, кто под­
резал мои быстролетные крылья! Погоди еще, Надир! И в тво­
их совиных глазах день обернется ночью! Я еще затяну петлю
на нечистой твоей шее! Но для чего нам терять время, утомлять
боевых коней, бросать войска на битву? Я хочу рубиться с то­
бой немедля! А ну-ка, сходи с седла, круг очертим — и за дело!
С этими словами Алтынай выхватила меч из ножен. Шах
вскрикнул, побледнев от страха. Не смея взглянуть еще раз на
Алтынай, он ринулся в обратный путь; визири его полетели за
ним, крича, как воронья стая.
А народ, ликуя, обратился к Алтынай с такими словами:
— В поздних поколениях не умрет твое имя, ибо ты щит и
меч родины! Батыры мышцы свои укрепят, натянут жильные
тетивы, согнут боевые луки, вылетят в широкое поле с громким
соколиным посвистом на статных конях, не посрамят родной
земли, не отдадут ее Надир-шаху!
И, окруженная народом, гордо подняла голову Алтынай.
Казалось ей, что высока она, словно Кап-гора, и стиснула креп­
ко Алтынай рукоять отцовского меча, украшенного славой мно­
гих битв.
Думала так:
«Мне суждено в сражении отстоять родной народ. Пусть
умру, лишь бы он был невредим. Достойный преемник возьмет
из мертвых рук моих этот меч, и по-прежнему звезды будут пла­
менеть над землей, так же будет хороша ночь, так же будут за­
ливаться в садах соловьи, так же будет чья-то душа радоваться
своей силе».
Площадь опустела, ушла к себе и Алтынай. Над городом
чистым огнем горели Стожары, белел Млечный Путь. На во­
стоке стояла и сквозь туман смотрела на землю звезда войны.

16.
о том,
КАК ШАХ НАДИР
ПРИКАЗАЛ ПАЛАЧАМ
ОТВЕСТИ АЛТЫНАЙ
НА ОЗЕРО КОРЫК.

сем,
Достойным хвалы,—
Хвала!
Всем,
Достойным стрелы,—
Стрела!
Алтынай повела плечами, радуясь тяжести кольчуги, плот­
но облегавшей ее молодой стан.
Выхватив из ножен меч, она очертила в воздухе боевые фи­
гуры— круг, «удар крыла», восьмерку; подержала меч в вытя­
нутой руке вперед жалом: тяжеловат, а хорош и красив — золо­
тая насечка с чернью.
Подвели Алтынай коня, подали стремя. Вскочила в седло
Алтынай, резвый конь заплясал, пошел влево. Всадница удер­
жала егол похлопала по шее ладонью.
Солнце выглянуло из-за городской стены, навело на шлем
Алтынай золотой луч. Конница в пять тысяч клинков построи­
лась.
Знаменосец развернул синее знамя с золотым кречетом.
Алтынай натянула повод, привстала в стременах, оберну­
лась к войску, приказала — голос прозвучал негромко, словно
чуть охрип на утреннем ветру:
— Вперед!
Дети, женщины, старики провожают войско.
Проводив, стоят у ворот, смотрят вдаль, прикрыв глаза
ладонью.
За воротами — степь до самого горизонта, над степью дро­
жит воздух. Тонет войско в струистой степной хмари, то щит
блеснет, то копье. Оседает ржавая пыль, трещат кузнечики, вос­
хваляя летний зной... Больше ничего не слышно, не видно
117 —

в степи. Затворяют городские ворота. Возвращается народ к по­
вседневным делам, к родовым огнищам.
А там, в стольном городе, велит Надир-шах бить в набат. На
откормленных скакунах собирается у дворца десятитысячное
войско. Шах выходит к нему, окруженный визирями, прислуж­
никами и палачами. Он обращается к войску с речью.
— Батыры!—кричит он петушиным голосом. — Великому
Хорезму не хочет покориться город Арыслана. Предчувствуя
битву, этот лжехрабрец Арыслан бежал, доверив свое презрен­
ное знамя сестре, — и вот теперь городом правит девка-батыр.
Пусть погибнет в огне логово непокорных! Пусть по улицам его
потечет кровь1 Нас ждет легкая добыча: пленные, сокровища,
тучные стада! Чего не возьмем с собою, то пожрет огонь,
склюет вороньё. Вперед, тигры мои!
Белые знамена разворачиваются, плещут и застилают небо.
Кони ржут. Волоча медные пушки, войско выступает в поход.
В степи шах приказывает визирю Кулымсаю:
— Возьми с собой сотню конных, выбери место на холмах
перед городом Алтынай и разбей на этом месте для меня шатер.
Жди меня там. Я прибуду к вечеру.
Если взглянуть на землю с высоты птичьего полета — пол­
зет среди красных песков змея с блестящей на солнце чешуей:
ведет Надир-шах на грабеж войско, сверкают шлемы и острия
копий, черный дым встает столбами; ухают пушки и веселят
душу полководцу.
В полдень Надир-шах повстречал в степи своего визиря Кулымсая:
— Помоги, пресвятой аллах! Где ты растерял свой отряд?
Почему ты весь в крови? Кто тебе отрезал нос? Где твои уши?
Если цел язык, скажи, что случилось?
В самом де хе, лицо Кулымсая было похоже на страшную
маску, в какой иногда плясали шуты на базаре в праздничные
дни.
И визирь, сказав: «О шахиншах вселенной!» — разрыдался и
застонал; слезы хлынули по ужасному лицу его. Кулымсай про­
должал:
— Уцелел у меня язык, слава аллаху, но зато на этой войне
стал я уродом, стал по твоей милости безухим и безносым. Без­
носым я стал и гундосым; ты сам слышишь, государь мой, как я
теперь говорю! Прежде я твое высокое имя произносил пра­
вильно, а теперь у меня получается — Надин! Как я жить такой
буду? .. О мой безрассудный шах! Встретил я в степи Алты­
най— если это не сам ангел смерти мне, страдальцу, преградил
путь. Что тут было! Как сверкал ее меч! Ну и рука у этой девки— 118 —

батыра! Я один ускакал оттуда. Всю сотню Алтынай перебила.
Ее город — каменный утес, а не город. Нельзя его покорить, и
не помышляй об этом! Хоть в долину слез его превратишь, а не
смирится город! На кого ты идешь войной? Ты Алтынай
мечом не возьмешь — и не думай о ней! Где тебе! Возвра­
тись, повелитель мира! Алтынай тебя не любит и твоей женой
не станет, хоть зарежь ее! Гляди, она разрубит тебя на мелкие
кусочки! Погляди на меня: вот как она меня изукрасила! Я и
оглянуться не успел! Помни, шах, о своих ушах, береги уши...
Не окончил визирь своей пространной речи — и у него и
у шаха кровь отхлынула от лица: на белом коне, с мечом и бое­
вым тяжелым копьем в руках, в шишаке, в кольчуге, повергая
в ужас войско в десять тысяч мечей, скачет и, как сокол, озирает­
ся по сторонам Алтынай, ищет взором ненавистного врага. Оста­
новись в двух шагах от него, меча молнии из глаз, обращается
Алтынай к Надир-шаху с такими словами:
— Глупо, шах, аргамака ослом считать,
Глупо думать, что честному ровня — тать.
Ты — палач. Я — батыр. Ты искал меня.
Я тебе, чернолобому, не под стать.
Вот уж
Трудно
Трудно
Потому

истинно к чести бесчестье льнет!
слить воедино огонь и лед,
ворона в лебедя превратить,
что у каждого свой полет.

Жаль, Надир: ускользнул у меня из рук
Твой визирь, твой сообщник и верный друг.
Вот кто стоит тебя! Жаль еще, что я
Разлучить вас должна. . Выходи на круг!

Я пролью твою кровь на песок степной!
Не робей, Надир-шах, выходи на бой!
Ты хотел меня силою взять? Возьми!
Что, боишься? Тогда выходи любой!
Как же поступил Надир-шах, услышав эти речи Алтынай?
Затянул он пояс потуже, засучил рукава... но не посмел
вступить в открытый и честный бой с девушкой-батыром, не хо­
телось шаху черной кровью своей окропить красный степной
песок: был он от рождения не только телом слаб, но и робок
сердцем.
Взмолился шах к войску:
— 119 —

— Вы, десять тысяч силачей, опора моя и щит! Эта девушка
и есть мой самый грозный враг! С нею сейчас нет ее конницы.
Выбейте из рук у нее меч и копье! Окружите ее и возьмите
живьем!
И пришло войско в движение, тяжело прокатился по степи
железный гром, и уперлись в грудь Алтынай острия множества
пик, и брызги крови проложили путь между чешуйками и коль­
цами ее брони. Тут бы и пришел ей конец, потому что искони
еще не было на земле такого бойца, какой мог бы в одиночку
разметать десять тысяч врагов, — но подоспело на помощь Ал­
тынай ее воинство.
Увидела Алтынай яркий блеск скрестившихся мечей, услы­
хала треск ломающихся копий, завывание стрел и звон щитов
и рванулась в бой, чуть распалось кольцо врагов, придви­
нувшихся было вплотную. Занесла копье Алтынай, метнула
его на скаку, и понеслось оно впереди с гулом, расчищая
ей дорогу.
Взяла она в правую руку отцовский меч, начала рубить ко­
пейщиков и лучников шаха Надира, подряд всех, кого удалось
догнать.
Кто назад завалится, кто кувырком слетит с седла, кто, не
успев высвободить ступни из стремени, мнет грудью степной ко­
выль, кто из собственной брони хочет высвободиться — рвет ру­
кой у себя на груди кольчугу...
Поле боя — что сон наяву.
Идет на убыль жаркий день. Меркнет в пыли солнце. Крепко
бьются воины Алтынай, пот бежит у них из-под шлемов. Бьют­
ся воины Алтынай, не считают вражьих клинков. А сочли бы —
у Надира воинов хоть и не вдвое уже, а все равно больше. Бьют­
ся воины Алтынай; вся степь устлана от края до края павшими
за город отцов.
Плачь, сердце, плачь! Не таи горючих слез! Плачьте, опа­
ленные огнем очи верного сына родины! Лучших своих воинов
потерял Арысланов город. Смерть сняла в этот день обильный
урожай с широкого ратного поля.
Рдяный сумрак прикрыл грудь земли. Солнце потонуло
в пыльной мгле, тусклое, как драконий глаз.
В это время шахские конники окружили Алтынай. Белым го­
лубем слетел с горьких уст ее скорбный стон. Метнулись к ней
вражеские стрелы, как ястреба, изорвали ее кольчугу, исклевали
грудь, и сердце ее похолодело, согнулся в поясе тополиный
стан, выпал из ослабевшей руки меч, ушли из-под ног стре­
мена: выпустила Алтынай поводья и будто рухнула в глубо­
кую яму.
— 120 —

Бой кипел. Всадники мелькали в темноте, как рыбы в лодке
рыболова. Напрягая совиные свои глаза, Надир-шах издали
следил за сечей. Он видел, как обходили Алтынай лучники, как
она уронила свой меч, но больше ничего не мог разглядеть: глаза
его напрасно сверлили желтым взором клубящийся впереди
мрак.
И тогда, потеряв власть над собой, шах взмахнул плетью и
пустил своего коня туда, где свистели стрелы, где сталь со скре­
жетом кромсала железо, где гудели щиты, где смерть пила вино
с каждого клинка. Страшно стало Надиру: что, если его тигры
разлучили Алтынай с душой и не суждено ему ввести во дворец,
свою избранницу?
Чудом ушел он от меча, чудом не слетел с его головы золо­
той шишак, чудом уцелел у него на плечах панцирь. Невредим,,
сошел с коня государь Хорезма, и воины его расступились перед
ним, изумляясь увиденному: шах спускался в JÉMy. Они поддер­
жали его.
Склонившись над Алтынай, шах положил ей под голову руку
и сказал:
— Встань, Алтынай! Я хочу внимать твоим певучим речам.
Встань, прекрасная, как заря! Без тебя я горел в аду. Приотво­
ри мне ворота рая! Очнись!
Плечи его тряслись от рыданий. Из желтых глаз бежали
слезы, падая на белевшее в темноте лицо Алтынай.
И тогда веки ее приоткрылись, как лепестки белой розы, и
вылетевшая было душа медленно вошла в суженные зрачки.
Глаза вспыхнули, как двойная звезда, но с ресниц ее не скати­
лось ни единой слезинки. Глядя прямо в лицо шаху, Алтынай
промолвила:
— Мы только раз живем на свете, о шах!
Ты для меня раскинул сети, о шах!
Отрежь мне голову! Не мучай! Добей!
Меня позорят путы эти, о шах!

Высокий город мой разрушат враги,
За очагом очаг потушат враги,
Жен полонят и растерзают мужей,
Угонят скот, детей задушат враги!

Ни на земле, ни за могилой, о шах,
Не стану я твоею милой! О шах,
Отрежь мне голову! Не сломишь меня
Ни жалостью, ни грубой силой, о шах!
— 121 —

Терзаясь непритворным состраданием, изнывая от любви,
Надир-шах произнес такие слова:

— Я воздвиг для тебя не дворец, а храм
С башнями золочеными по углам!
Я тебя не убью! Будь моей женой!
Душу я повергаю к твоим ногам.
Жгучих ран своих гневом не растравляй!
Жизнь прекрасна. Живи, моя Алтынай!
У врачей для тебя — сундуки лекарств!
Самые драгоценные выбирай!

Знаешь сама: я — великий шах Надир.
Под моими стопами стенает мир.
Разве я не достоин твоей любви?
Шаха держишь в плену, Алтынай-батыр1

Алтынай потеряла сознание. Воины перенесли ее в шатер
Надир-шаха. Не смыкая глаз, он сидел у нее в ногах до света;
утром положил ее в колесницу на пуховики, приставил к ней
тридцать лучших слуг и повелел отвезти Алтынай в столицу,
послав конного с указом врачам: кипятить снадобья и глядеть
в оба, чтобы на теле у Алтынай не осталось ни единого шрама.
Битва кончилась в полдень.
Одних Надир-шах взял в плен, заковав в цепи, других убил,
предал город огню, стер его с лица земли, разделил Арысланов
удел на пять частей, раздарил приближенным, велел раскинуть
по земле, засыпанной золою, ковры да кошмы, устроил пир и,
наскоро отпраздновав победу, ускакал в стольный город на воро­
ном коне.
Долго торжествовал победу Надир-шах, долго длился в
стольном городе разгульный праздник, долго играло в чашах
вино, много сгорело в очагах саксаула, много сварено было в кот­
лах мяса для гостей; несметное количество стихотворений сло­
жили придворные поэты в честь Надир-шаха. Наконец, пресы­
тившись лестью, он покинул пир и направился к пленнице.
Войдя к Алтынай, он сказал:
— Мой престол — превыше всех престолов! Мой венец ярче
солнца! Держава моя беспредельна. Величие мое тяготит мир.
Но — увы! От жгучей обиды нестерпимо болит сердце под узор­
ной этой парчой. Кто тебя спас от смерти? Кто платил золотом
за бальзам для тебя? Кто изнывает в ночной тишине на шах­
ском престоле? Для кого превратила ты дворец в темницу?
— 122 —

О, почему ты отвергаешь мою любовь? Собственная кровь испе­
пеляет мне жилы. Горе мне, горе! Не могу я любви пресечь, не
могу не потопить ни в хмельном вине, ни в людской крови!
Алтынай отвечала шаху:
— Вырви любовь из сердца! — И протянула ему нож.—
Режь меня! На, на, убей! Все равно повторю опять: я не буду
твоей женой.
Шах Надир крикнул в неистовстве:
— Покорись!
И захотела Алтынай вонзить себе в грудь нож, чтобы от­
крыть тоскующей душе путь на волю. Но не вполне еще опра­
вилась она от раны; шах схватил ее за локоть, удержал силой и,
призвав палачей, закричал:
— Что вы стали в дверях, как истуканы! Скорей отнимите
у нее нож! Сорвите с нее шелк и накиньте ей на плечи тряпье!
Не оставьте у нее на руках ни перстней, ни запястий, ни сафья­
новых сапожек на ногах, ни бирюзовых сережек в ушах, ни
яхонтовых бус на шее! Наложите вместо них на ноги цепи, на
шею — колодку, на руки — аркан, садитесь на коней и ведите
ее на озеро Корык! Пусть лицо ее опалит пустынный зной, пусть
она пасет овец у Корыка! Пусть Алтынай рабыней живет среди
рабов!
И палачи отвели ее на озеро Корык.

17.
О ТОМ,
КАК ЗАКОНЧИЛОСЬ
ЕДИНОБОРСТВО
БАЯ АЛЛАЯРА
И ХАНА СУРТАИШИ.

творите
Слух!
Укрепите
Дух!
Ты беспечен,
Город Саркоп,
К предостережениям глух,
И помечен,
Город Саркоп,
Роковой печатью твой лоб.
В горделивых твоих стенах
Грозно сталь о сталь застучит,
Разобьется твой хрупкий щит,
И стрелу расколет стрела;
Мать-страдалица
О сынах,
Павших в черный день,
Восскорбит;
Скроет солнце дымная мгла.. .

Хан Суртайша, правитель ак-дарьинского стана, идет со сво­
им войском на запад.
За спиной остался трудный полугодовой путь; уже перейден
полноводный Чирчик, и цель похода — Саркоп — не за горами.
Скалит Суртайша зубы по-волчьи, рассекает клинком пыль­
ный воздух. Наконец сорок тысяч конных находят по его знаку
пристанище в оврагах почти у городских стен, дают своим низ­
корослым коням отдых и, притаясь, ладят боевые луки, плетут
втихомолку арканы, ждут ханской воли.
Между тем Гулаим, владетельница острова Миуели, роза
- 124 —

Саркопа, перед чьей красотой лучший из лучших певцов немеет,
а знаменитейший из знаменитых стихослагателей не может за­
рифмовать и двух строчек, несравненная Гулаим приказала сво­
им подругам седлать коней для сорокадневного похода: застоя­
лись, мол, кони на острове!
Поутру, заперев крепостные ворота на замок, всадницы
в кольчугах вырвались на вольный простор и помчались в сто­
рону, противоположную городу.
Разведчики донесли об этом хану Суртайше.
Хан Суртайша закатал рукава по локоть. По его приказу
оглушительно заревели длинные трубы. Утренняя звезда по­
кинула потрясенный небосвод. Гром прокатился по земле. Орда
в сорок тысяч клинков ринулась на город.
Саркоп спит и видит сон.
Сорок тысяч копий изорвали в клочья небесную синь. Над
степью встал песчаный смерч.
Проснись, беспечный город! Наступил твой последний час.
Глинобитные стены рушатся наземь, словно под порывами
бури.
Суртайша трясет город, как решето. Головы катятся к его
ногам, как горошины. Над обезглавленными уже снуют осы.
Как же поступили тут шестеро сыновей Аллаяра, эти храб­
рецы и сорвиголовы? Схватились ли они за свои мечи, перед
которыми еще так недавно трепетали единоплеменники? Броси­
лись ли они с громким кличем «Хвала Саркопу!» навстречу
врагу, чтобы достойно умереть за родину? Неужели слово
«честь» не вспомнилось им в черный день? Нет, плохо бай Ал­
лаяр воспитал своих сыновей. Страх одурманил всех шестерых.
Статные, не вскочили они на статных своих аргамаков, не поле­
тели, как соколы, навстречу неприятелю, не вступили с ним в не­
равный бой, как пристало истинным джигитам, а забились бай­
ские сыновья в тараканьи щели, и враги вытащили их оттуда со
смехом, ослепили всех шестерых и втоптали в кровавую грязь.
Увидев своих сыновей мертвыми и втоптанными в кровавую
грязь, охнул старый бай, схватился рукой за сердце, вооружился,
вскочил в седло, гикнул, как в молодые годы, поскакал, чтобы
Отомстить Суртайше за сыновнюю кровь.
Пронес его конь по улице, и так страшен был вид старого
бая, что ни один из ханских воинов не посмел преградить ему
дороги. Примчался Аллаяр на городскую площадь, подскакак
к Суртайше, тешившемуся казнями, закричал:
— Эй ты, Суртайша! Слушай мои слова! Я — саркопчанин
Аллаяр, именитый бай, отец города. Ты — безумец и вор, я не
признаю тебя ханом и подлинным воином. Подлинный воин сна­
— 125 —

чала с послом вызов пошлет, как ведется среди добрых людейг
а войной пойдет через договорный срок и, взяв город, не станет
головы рубить без суда. Столько у воинов из-под пяты крови спокон веков не текло, сколько из-под твоей течет! Ты не хан и не
воин, ты — мясник! Привычно тебе свежевать овец да жеребят^
и теперь тебя веселит зрелище безвинной крови. Ты, самозва­
нец, погубил моих шестерых сыновей! Для тебя ли я растил ихг
пестовал да холил? Все-то, бывало, гляжу: не продуло бы их
на ветру, не опалило бы на солнышке, прячу их под родитель­
ское крыло. Растоптал ты грубой своей пятой белокрылый вы­
водок, погубил моих лебедят, вбил в грязь Аллаярово племя!
Люди молвят: «Вор везде найдет поживу». У тебя, бродяга и
разбойник, нет ни чести, ни совести, вот и бродишь из страны
в страну, губишь людей тысячами, грабишь мирные города! Го­
товься к бою один на один!
Хан Суртайша от ярости не мог ни слова произнести в ответ,,
будто рыболовный крючок проглотил. Лицо у него посинело, гла­
за налились кровью и страшно выпучились. Скрежеща зубами,
закружился он по площади на своем низкорослом коне, подобно
коршуну, приметившему добычу. Древние повествователи утвер­
ждают, что земля на три версты вокруг была обуглена пламенем
его гнева. Накружившись вдоволь, Суртайша осадил коня
перед баем и, раздувшись, как бурдюк, зарычал по-львиному.
Лицо его исказилось, а багровая пасть зазияла, как жерло
трубы.
Суртайша рычал, и горы вдали всколыхнулись, а небосвод
стал кое-где осыпаться, как потолок во время землетрясения.
Устав рычать, Суртайша закрыл свой огромный рот, отдох­
нул немного, взял в руки боевой лук, по названию Сурыжай^
что значит «Безжалостный», вынул из колчана стрелу и
сказал:
— Будем стреляться с восемнадцати шагов, бай Аллаяр!
Готовься!
И, осадив коня, попятился назад, как баран перед схваткой.
А бай Аллаяр взял свой лук, по названию Садык, что значит
«Верный», вынул стрелу и заметил вдруг, что утратил бесценное
достояние воина — крепость духа, что в груди у него погас огонь
ярости, и понял тогда, что пришел его смертный час. Жало ро­
бости уязвило старого бая, холодок прошел у него по спине, и
до чего тяжел стал его легкий лук!..
Взглянул бай на Суртайшу, видит — натянул уже хан те­
тиву. Встрепенулся бай Аллаяр, скрепил сердце, натянул из по­
следних сил свой испытанный, тугой исфаганский лук Садык,,
припал щекой к оперению стрелы, прицелился...
_ 126 —

Мнится старому баю, что вокруг обступили его и при­
крыли еле зримой ему самому броней праотцы-небожители, хра­
нители и защитники, все на одно лицо — седобородые, в белых
до пят одеждах, в чалмах, — и число их семь, а восьмой — пра­
дед, некогда принявший как жертву его жирнокурдючных овец
из отары, которую пас Журын...
Выстрелил Суртайша — не попал. Увидел, что стрела проле­
тела мимо цели, впал в великий гнев, швырнул наземь лук Сурыжай, повернул коня к баю и сказал:
— Стреляй — и дело с концом! Твой черед!
Долго целился Аллаяр, так долго, что задрожали у него
руки, и промахнулся. Видит — трясется от хохота Суртайша.
И обратился Аллаяр к праотцам, высказал с обидой первое, что
пришло на язык:
— Эй вы, праотцы, стыд вам и позор! Зря вы ходите по
земле в белом, зря вас держит на небе аллах! Брать у меня
овец без отдачи — тут вы могучие тигры, а чтоб выручить из бе­
ды— тут вы сами трусливые овцы! У Суртайши, видно, покро­
вители-небожители посильнее вас, вот вы и перетрусили! А что
мой враг язычник, что предал он моих сыновей смерти, так это
уж и не в зачет? Вот я, утопая в море бед, увидал вас и думал,
что вы послали мне ладью спасения. Глядь — а ладьи-то и нет!
Стал я нищим, дрожу на зимнем ветру, думаю — вы мне халат
протянете. Глядь — а халата никакого и в помине не было! Стал
я бродячим облачком, ищу приюта, вижу — вы мне гору под­
ставляете, чтобы я отдохнул на ней. Глядь — а подо мной пусты­
ня на тысячу верст! Соколу бы врага догнать да насмерть по­
разить, ворону бы только зоб набить полней. Моя стрела не
попала врагу в грудь, не пронзила его насквозь, не свалила
с коня. Трусы вы, лежебоки! Шли бы лучше своим путем, чем
стоять перед глазами без всякой пользы! Чтоб ноги вашей
больше у моего порога не было! Уха овечьего больше вам от
меня не перепадет!
Озирается бай — нет старцев: как пришли всемером, а вось­
мой Аллаяров прадед, так все вместе и ушли прочь. А на город­
ской площади яблоку негде упасть, ни плечом повести, ни рукой
шевельнуть — стоят ряд за рядом, конь о конь тысячи ратни­
ков, следят узкими глазами за единоборством своего хана и
саркопского бая.
Похваляется хан перед войском своей силой, вскидывает
коня на дыбы, хохочет; рот у него раскрыт широко-широко; гре­
мит смех — что гром, так гремит, что скалы трескаются в даль­
них горах.
Издевается Суртайша над баем Аллаяром:
—127 —

— Веселей, старик, что бледнеешь? Подыми голову повыше!
Не трусь! Людей постыдись! Ободрись, бай! Ох, и жаль мне
тебя, беднягу! Видно, ты к почету привык, а теперь... Погляди,
бай, по сторонам! Все смеются над тобою. Знаешь, какие у нас
стихи есть на такой случай?
Был ты быстроногим конем,
Хан твоей дивился красе.
Над тобою смеются все:
Где твои копыта, глупец?
Ты на мир глядел с высоты,
Синеву небесную пил,
Легкокрылым кречетом был...
Что же с крыльями сделал ты?
Грудь твоя разбита, глупец!
Срам коснулся твоих седин.
Сорок тысяч нас, ты — один.
Где твоя защита, глупец?
В землю силы твои ушли.
Жаль тебя, но чрево земли
Все еще не сыто, глупец!

Вот какие у нас есть для тебя стихи! А теперь я перебью тебе
крестец, отрублю голову, а туловище зашвырну за край земли!
Как ни напрягай своих сил, все равно пришел твой смертный
час! Впредь можешь не считать себя баем. Ты теперь — мертвец!
Ты житель волчьего желудка, и твое тело жилище могильных
червей! Какой ты воин? Ты прослыл бы у меня на родине без­
зубым псом! Не суйся в битву! Не старайся назваться тигром!
Не безумствуй, бывший бай, сдайся лучше мне в плен, покуда
жив!
Сердце в груди у бая Аллаяра вспыхнуло, как степь в засуху.
— Будь проклят твой грязный язык! — крикнул бай в серд­
цах.— Толстая гадюка, самозванный хан — вот кто ты такой!
Если бы и впрямь ты был необъятен, как бурное море, я и тогда
бы в миг один перешагнул твои черные воды! Злись не злись,
а твое море — смрадная пересохшая лужа. Вот перешагну эту
грязь — и отца у твоих детей как не бывало!.. Что рот разева­
ешь? Слезай с коня, жалкий хвастун, становись против меня!
Вот я тебя сейчас — наповал!
Шурша халатом, сошел с седла бай Аллаяр, стал посреди
площади.
Спешился и Суртайша. Брови его то опускались, то поднима­
лись, выражая гнев, — словно смола кипела в котле. Он призвал
-128-

рабов, и рабы опоясали его цепью. Согнувшись в поясе, криво­
ногий хан величаво и медленно пошел на врага, как тигр.
Бай, туго затянув кушак, пригнул голову, как бык перед
схваткой, ждал его приближения.
Идет хан, широкоплечий, словно гора; на губах—: пена, не
мигают налитые кровью глаза. Идет хан... он уже в десяти ша­
гах, в семи, в четырех...
Шагнул бай вперед, хочет зайти справа — не может , пере­
хитрить Суртайшу. Идет Суртайша в обход — уходит Аллаяр
по кругу.
Так птицы над степью кружатся одна за другой — та дого­
няет эту, эта перегоняет ту, словно нет конца их игре, все они
одинаково ловки и стремительны...
Вдруг схватились! Началась борьба, рука впилась в руку,
сталь обвилась вокруг стали.

Хан кряхтел —
Бай кряхтел.
Бай потел —
Хан потел.
Хан бледнел —
Бай бледнел.
Бай краснел —
Хан краснел.
Ни бай не слабел, ни хан. Они толкались в бешенстве, как верб­
люды, кусались в ярости, словно жеребцы, но ни один не мог
одолеть другого.
Шли часы, солнце мерно катилось по небосводу огненным ко­
лесом,— продолжалась борьба: грудь у груди, лоб у лба,— бо­
рется гора с горой.
Тяготит мохць борцов многотерпеливую землю, на семь верст
вокруг ходит земля ходуном, гудит гулким гудом. Топчутся две
горы в обнимку на одном месте. Ноги борцов выровняли почву,
ни бугра на ней, ни ямы — вытоптали, точно ток.
Настала ночь; звезды, дивясь, глянули на Саркоп; отвели
испуганные взоры, исчезли одна за другой. Наступил день. Про­
должается трудная схватка: не гора борется с горой, а хан Сур­
тайша с баем Аллаяром. Не дает ни бай, ни хан оторвать себя
от земли.
Наступил третий день борьбы, показалось в облаке рдяное
солнце. И тут, брызжа пеной, как верблюд, Суртайша собрал по­
следние силы, стиснул ребра старому баю, и ребра подались под
его руками и хрустнули.
9

Повесть о прекрасное Гулаим

__ 129___

И тогда начал Суртайша гнуть бая назад, точно лук; гнул,
гнул, пока голова бая не коснулась земли. И сломал Суртайша
баю хребет.
Упал Аллаяр к ногам победителя, как мешок зерна.
Стужа смерти дохнула ему в лицо. Глаза его глядели в вы­
сокое предвечернее небо, и на веках дрожал отблеск догораю­
щего дня. Ледяные слезы струились по седым вискам, пробегала
по немеющим щекам мелкая дрожь, как рябь по озерной воде.
И промолвил Аллаяр:
— Дай мне хоть попрощаться с моей душой,
Дай мне хоть попрощаться с моей семьей!
Не спеши добивать меня, Суртайша,
Дай мне высказать слово земле родной.

О душа моя! Пищей твоей был мед,
Был твоим раем круг напрасных забот.
Миром не пресытясь, покидаешь мир.
Горькая вдовица, прощай! Смерть идет...
Где мои черноглазые сыновья?
Так и не отомстил вашей крови я.
Волчьей стаей смерть налетела на вас.
Стал добычей несытых волков и я.
О Саркоп, мой город, прощай! Пополам
Переломлен мой меч. Мир твоим садам1
Город, где я родился и где убит,
Встань, Саркоп! Кровь мою отомсти врагам!

Свет мой, душа души моей, Гулаим!
Слез не лей из черных очей, Гулаим!
Умер я сегодня в руках Суртайши.
Не тужи, не плачь! Прощай, о Гулаим!
Напряг мышцы Суртайша так, что ноги по колено вошли
в землю, поднял Аллаяра с земли, замахнулся, как мечом, и уда­
рил им о камень. И вылетела у бая душа из тела. Тогда Сур­
тайша вынул нож и отрезал ему голову.
Встав с колен, взял хан голову Аллаяра за усы и, высоко
подняв, показал своим конникам.

18.
О том,
КАК БЫЛ ВЗЯТ В ПЛЕН
БАТЫР ОТБАСКАН
И ХАН СУРТАЙША
ПОХВАЛЯЛСЯ ПОБЕДОЙ
НАД САРКОПЦАМИ.

Этим — голову с плеч
И наземь лечь,
Тем — висеть над землей в петле...

Жил в городе Саркопе знаменитый батыр Отбаскан. Был он
и ростом высок, и в плечах широк, и мышцы у него были твер­
дые, как железо; ловок был Отбаскан, пригож и разумен. Хоть
и умел он вовремя сказать золотое словцо, но больше любил
слушать, чем говорить. Хоть и был он могуч, как подобает ис­
тинному батыру, но ни круг борьбы, ни поле козлодрания не
влекли его так, как постель под сенью собственного шатра. Ему
всегда виделись причудливые сны; стоило ему закрыть глаза,
как он сразу становился участником или, в крайнем случае, зри-'
телем необычайных приключений. Спал он подолгу, порою по
семи суток подряд.
Этим он, по правде говоря, очень походил на верблюда. Если
уж решил верблюд полежать, тут с ним ничего не поделаешь;
хоть режь его, а с места не подымешь.
Когда на Саркоп нагрянула беда и в город ворвались войска
Суртайши, батыр Отбаскан спал крепким сном.
Ему снились битвы, дальние страны, путешествие по Крас-*
ному морю, египетские пирамиды, обезьяны, слоны, великаны,
лепешки на меду, школа, в которой он учился, когда был еще
подростком, лошадь, говорившая человечьим языком, приключ
чения Синдбада-морехода из «Тысячи и одной ночи», небесные
светила и купцы, продававшие крылатых овец.
Спит батыр Отбаскан, а к нему ворвалось столько вражеских
9*

— 131 —

воинов, что в кибитке и повернуться негде; вытащили изпод спящего пуховую кошму, режутся насмерть из-за небо­
гатого скарба, кричат, вопят, шум и гам в кибитке, а батыр
ничего не слышит, спит и радуется тому, что видится ему
во сне.
Вынули воины острые ножи, принялись Отбаскана резать,
а ему и ножи нипочем. Взялись воины за секиры; ухают, рубят
Отбаскана секирами — рассекли Отбаскану кожу на груди. Тут
уж он проснулся. Глядь — небо над головой: остов кибитки цех,
а на остове — ни единой кошмы! А кругом — разбой! А кру­
гом— враги! Вскочил Отбаскан, впал в великий гнев, выхватил
из рук врагов две секиры и пошел на пришельцев, как буран:
прорубил себе дорогу, вырвался на улицу, послужил родному
городу чем только мог: тела своего не щадил, души от враже­
ских мечей не прятал, много порассек шишаков, много перекроил
кольчуг, удивил весь мир своей доблестью; а когда из много­
численных ран его перестала течь горячая кровь и неодолимая
усталость вынула секиры у него из рук, Отбаскан упал на землю
навзничь как подкошенный.
Хан Суртайша приказал взять Отбаскана в плен живым.
Как осиный рой над подстреленным львом, засновали над баты­
ром враги, связали его ремнями и поволокли в темницу.
Тут, потеряв последнюю свою защиту, восстал против Суртайши безоружный народ Саркопа. Медники, ковровщики, пас­
тухи, златобиты, кузнецы — стар и млад, и мужчины и женщи­
ны — вышли на улицы кто с молотом, кто с серпом, кто с но­
жом, кто с вертелом; вышли — кто с песней, кто с кличем
«Слава Саркопу!» Пешие грудью на вооруженных до зубов
конников ринулись — добывать вечную славу, неминучую
гибель.
Длится в городе волчий пир, грабеж идет и разбой. Лютует
хан Суртайша, гуляет по городу его меч, вьется, как змея, ар­
кан; бьет ханская секира по дверям; сундуки рассыпаются в
щепы, скрипят арбы под награбленным добром, щелкают бичи,
мычит, ржет и блеет скот.
Превращает Суртайша жителей Саркопа в рабов, город —
в пепелище, светлые мечтания — в туман, разогнанный бурей,
слово «родина» — в протяжный стон.
Ханские воины гонят пленных на восток.
В эту пору и были сложены в народе такие стихи:
С цветником расстался цветок,
С соловьем расстался цветник,
С песней разлучился язык,
— 132 —

Звезды — с небом, с луною — ночь,
Конь — с приколом, лебедь — с гнездом,
Со вдовицей-матерью — дочь,
Сирый сын — со вдовым отцом...

И тут ударил первый мороз.
Давно уже оставив за спиной рухнувшие стены родного го­
рода, ступая босыми ногами по промерзшему степному песку,
бредет вместе с пленными саркопчанами простоволосая Аксулу,
мать красавицы Гулаим, клонится долу, как трава под ветром,
роняет слезы, говоря:
— Счастье не стало верным слугой моим.
Разлучилась я с городом дорогим,
Цепи рабства, раба средь рабов, несу.
Гибну я. Все мы гибнем, огнем горим.

Жены—мужей, мужья потеряли жен.
Даже капли воды мой народ лишен.
Перед кем и когда провинились мы?
Острый меч Суртайши блестит, обнажен.
Кречет изранен стрелами злых обид,
Резвый скакун лишился крепких копыт.
Аллаяр, мой муж, с кем я жизнь прожила,
Мощь моя, мука моя, свет мой, — убит!
О семь прадедов, семь вожаков седых,
Семь светильников, где вы? Семь золотых
Путеводных звезд, семь щитов, семь клинков,
Отомстите мученья сынов моих!
Жизни наши спасите, отцы мои!
Цепи наши порвите, отцы мои!
На супостатов низведите огонь,
В уголь их превратите, отцы мои!
Косы мои седые треплет буран,
Пал на слабые очи мои туман...
Я на дорогу днем и ночью гляжу,
Плачу кровью глубоких сердечных ран:
Где спасительница моя Гулаим,
Исцелительница моя Гулаим,
Мстительница, воительница моя,
Утешительница моя Гулаим?
— 133 —

Так причитала Аксулу, и народ, гонимый безжалостным
зрагом на чужбину, обреченный на муки, на голод и гибель,
сливал свой голос с ее мольбой. Скорбные жалобы звучали, как
единый немолчный стон, и небо потемнело от сострадания, и
красота его потускнела.. . Ветер кружил снег, и он ослеплял
пленников, и они падали на ледяной песок в изнеможении.
Неволя надломила мощь народа. Суртайша, одержимый
алчностью и злобой, превратил степь в неоглядную темницу,
и под его мечом люди валились наземь, как спелые колосья
а час жатвы.
Хан ликовал. Он приказывал на привалах рыть ямы для
очагов и туда, вперемешку с саксауловыми дровами, бросать ма­
лых детей.
Матери и отцы, словно птичьи стаи, бросались к обреченным
на страшную смерть детям; тут Суртайша давал знак лучникам,
и они расстреливали безвинный народ в упор. Бил себя по тря­
сущемуся животу кулаками, как в барабан, хохотал Суртайша
и, похваляясь, пел песню, которую сложил для него придвор-^
ный поэт:

— Слава мне! В счастливый час
Во главе несметных сил
Я покинул, ополчась,
Славный город свой — Мушкил!
Я откормленным коням
Не давал передохнуть,
По горам и по степям
Проложил широкий путь.

Я для вражеских племен
Стал вершителем судеб,
Неказненных взял в полон,
Несожженный отнял хлеб.

На Саркоп я бросил рать,
Я поверг в огонь и лед
И заставил трепетать
Голодающий народ.

Как пшеницу жеребец,
Я его батыров грыз,
И над множеством сердец
Мой кровавый меч навис.
— 134 —

Я над миром длань простер.
По ложбинам кровь течет,
Кровь течет по склонам гор,
По вершинам кровь течет.
Будто ангел Азраил,
Стадо пленных на убой
В стольный город свой — Мушкил
Я гоню перед собой.

Всех оставшихся в живых
Пригоню на Ак-Дарью,
Утолю слезами их
Жажду жгучую свою.

Я себе поставил цель
И шутя достиг ее,
Вот и пью блаженный хмель —
Славы сладкое питье!
Слыша эту похвальбу, истомившийся народ проклинал из­
менчивую судьбу и хана Суртайшу, стонал и брел в цепях по
широкой степи, овеянной студеным ветром, горевал, вспоминая
далекие родные края.
— Где Гулаим?—говорили пленники.—Даром что она де­
вушка, а уж как сильна и смела! Среди своих подруг она —
как орлица среди соколов. Стоит ей прийти в ярость — гору
перерубит пополам! Примчится на коне — потопчет конем
Суртайшу!
— Где Гулаим? Когда она ударит Суртайшу могучими
своими крыльями? Когда примчится она, как грозовая туча,
чтобы свалить нашего палача с седла и напоить землю его
желчью? Когда занесет она копье над его лбом?
— Где Гулаим? Встанет ли гора до самого неба, вырастет
ли па дороге частый лес, — нет для нее преграды! Ляжет ли на
землю непроглядный туман, море ли разольется по степи, — нет
для нее преграды! Обернется ли дневной свет ночною тьмой, —
нет для нее преграды! Принесет нам Гулаим живой воды, пока­
рает хгрн-палача, возвратит нас На землю отцов, и воспрянет
освобоп денный народ!
Птиьы пролетали над степью, держа путь на юг, и народ
расспра пивал их:
— Скажите нам, белые лебеди, серые гуси и сизые утки,—
не встречалась ли вам надежда наша, защитница наша Гулаим?
— 135 —

Скоро ли она протянет нам спасительную руку? Скоро ли воз­
вратит нас к незабвенным очагам, приведет в город нашей моло­
дости?
И отвечали птицы:
— Не плачь, не жалуйся, гонимый народ! И для тебя на
просветлевшем небе засияет солнце. Пока тебя не покинула ве­
ра в спасение, ты не погибнешь. Верь: сорок твоих дочерей на
конях, где вскачь, где влёт, поспешат по твоим следам, и боевые
мечи, выкованные тобою, засверкают, как молнии, над головами
обидчиков. А когда свершится правый суд, эти славные клинки
трижды благословит летописец. Смерть хану и плену конец!
Ты восстановишь высокий кров и затеплишь яркий очаг на род­
ной земле. Мир тебе, саркопский народ!
Скованный по рукам, но непокоренный народ шел по тыся­
чеверстной пустыне; иней покрывал цепи, приглушая немолчный
звон; но в истосковавшемся по родине сердце народа все жила
вера в светлое будущее, в торжество правды.
Суртайша измывался над пленными, но сломить их духа не
мог, и поминутно в живое тело впивались то стрела, то копье,
то меч, и дорога была устлана трупами.

Вздымая в горах,
Сорок дней
И сорок ночей
Вдалеке от своей земли
Сорок девушек провели;
Сорок дней
И сорок ночей
Радовались воле своей,
Закаляя борзых коней
И учась науке войны.
Полетим, друзья мои, в горы, возвратимся в круг сорока
девушек, подивимся еще разок силе и красоте Гулаим, посмот­
рим, как сверкает солнце на ее кольчуге и мече, поглядим, как
пылает весельем ее молодое лицо, похвалим удаль статной доче­
ри Аксулу и послушаем, что говорит она подругам:
— Ну-ка, сестры, ну-ка, милые, проверим, выносливы ли
наши резвые кони! Испытаем, на что мы годны! Время подста­
вить грудь встречному ветру, время пуститься нам в обратную
дорогу!
Выслушав приказ своей предводительницы, девушки уложи­
ли переметные сумы, оседлали коней и помчались на свой остров,
привставая в стременах, рубя мечами плотный воздух, стреляя
вдаль из луков и ловя на скаку свои стрелы.
Мчится впереди Гулаим, похлестывает полегоньку Актамкера плетью и не может понять, отчего у нее под кольчугой
сердце полнится тревогой, отчего на глаза ей набегают слезы и
тоска овладевает душой.
Горячит коня Гулаим, и чем быстрее несет Актамкер свою
хозяйку, чем ближе город Саркоп, тем тяжелей у нее на сердце,
— 137 —

-тем обильней слезы бегут из черных ее глаз. Горит Гулаим, как
в жару, и колотит ее дрожь, и руки у нее — что лед, и стонет
она, и плачет.
— Что с тобой, сестра Гулаим?—кричат ей подруги.—
•Остановись, ты совсем больна!
Мчится Гулаим, не оглядывается на подруг.
Летят гуси-лебеди в теплые страны — не могут ее догнать.
Бегут по небу снежные облака — не могут ее догнать.
Конь храпит, грызет удила — хоть устал, а не останавли­
вается; не сходит Гулаим с седла, не дает коню отдохнуть.
Солнце заходит, пышет запад багряным огнем, степь молк­
нет, стелется по земле вечерний сумрак, — не сходит Гулаим
х седла.
Ночь занавешивает небо вдовьим платком, позёмка вьется
в ногах у коней, ветер трубит в горных ущельях, — не сходит
Гулаим с седла, терзается тоской, плачет, бьет Актамкера
плетью.
Дрожит Актамкер, встает на дыбы, чует запах крови.
Ночь миновала.
В ледяном вихре, в снежной пыли забелел первый дневной
луч. Гулаим прискакала на остров Миуели. Огляделась
вокруг — вскрикнула, выронила из рук поводья, потеряла
хтремена и, побелев смертной бледностью, упала наземь
с седла.
Здесь были враги.
Песок перепахан множеством копыт. Ветер припорашивает
снегом и раздувает иноземный черный шатер. Замок на кре­
постных воротах весь в царапинах. В его скважину накрепко вбит
кривой нож. Верно, не могли ни замка сбить, ни ножа выта­
щить и оставили так; не могли крепости сокрушить, истоптали
песок на острове и ушли с пустыми руками.
Гулаим лежит без памяти; сдувает ветер с побелевших ее
туб, со стрельчатых ее ресниц снежинки; не слышит она, как
дрожит земля.
Мчатся ее подруги, взметают снежный прах, прилетают в клу­
бящемся снежном вихре, спешиваются и, ломая руки, окружают
Гулаим, распростертую на снегу.
— Очнись, — кричат,—очнись, сестрица! Горе нам! В Саркопе враги! Пришел черный день! Очнись, Гулаим! На Саркоп
^напал Суртайша!
Рыдают девушки, скорбят о родимом крае, и, услышав их
жалобные вопли, одолев забытье, приходит в себя Гулаим, и
'все ярче взор ее разгорается живым огнем. Опершись на меч,
устает она с земли и говорит подругам такие слова:
— 138 —

•— Юницы-батыры, сестрицы мои,
Подружки мои, соколицы мои!
Утешьтесь, не плачьте, не мучьте себя,
Мы — вместе, мы — ветви единой семьи!
Крепитесь! Настал испытания час,
А вы проливаете слезы из глаз.
Да будут глаза ваши сухи, не то
И камень расплачется, глядя на вас.

Не лучше ли стан свой стянуть кушаком
И — на конь, чтоб вихрем лететь за врагом,
К седлу прирасти хоть на месяц пути,
Без устали мчаться и ночью и днем!
В Саркоп! —если город еще не сожжен
И в городе враг... Если двинулся он —
Догоним в пути, перебьем, истребим,
Оставшихся вживе захватим в полон!
Не плачьте, батыры, и смело вперед!
Нам кони — надежда, мечи — наш оплот.
Коль родичей наших угнали в цепях,
Мы выйдем на бой и умрем за народ.
А если он станет рабом Суртайши —
Как дикие звери в пустынной глуши,
Мы воем на сирой земле изойдем.
Батыр без народа — что плоть без души.

А вы, тридцать восемь, и ты, Сарбиназ,
Не пламя, а слезы струите из глаз.
Меж тем как в оковах томится народ.
Который батырами вырастил нас!
Отвечают подруги Гулаим:
— Прости нам, сестра, наши слезы. Смутились мы, растеря­
лись в черный день. Ты среди нас — как высокая гора среди
холмов. Не кори нас, Гулаим! Научи, как нам теперь быть. Мы
-скрепим сердца, больше не прольем ни слезинки! Прикажи уме­
реть — умрем!
Подняла Гулаим брови, как два крыла, выхватила из ножен
меч, сверкнула глазами, сказала:
- 139 —

— Не беда, если воин плачет, а потом порывается на битву,
а беда, если у воина в жилах не кровь горячая течет, а теплая
водица. Хан Суртайша — отсохни его рука!—вбил в крепост­
ной замок свой воровской нож. Вырвите его прочь! Отомкните
замок! Отодвиньте засов! Распахните ворота! Возьмите коней
под уздцы! Войдите в крепость!
И девушки поступили так.
— Здесь мужали мы и росли,—сказала Гулаим.—Здесь
мы поклялись лечь костьми за родную землю. Не один год спо­
койно провели мы под сенью этих высоких стен. Поклонимся
гнезду, в котором окрепли наши крылья, воздадим почет кре­
пости, возьмем из тайников сорок драгоценных кольчуг, сорок
наилучших мечей, сорок шишаков, сорок луков, сеющих страх и
мечущих стрелы без промаха, сорок седел о стременах, серебро­
звучных, как соловьиное пение! Снарядимся в дальний поход —
и вперед, милые сестрицы, на врага, за родину!
Поклонились девушки крепости, задали корму коням, на­
полнили колчаны сорока тысячами стрел, снарядились к даль­
нему походу.
— Помните, подруги, что говорится в старой песне, — ска­
зала Гулаим:
— Тот, чье сердце не горячо,
Кто на поле чести не смел,
У кого ни меча, ни стрел —
Тот не настоящий батыр.
Кто во славу земли своей
Кречетом не ринется в бой —
Тот не настоящий батыр.
Кто не глух, но для чьих ушей
Слово «родина» звук пустой —
Тот не настоящий батыр.
Кто не слеп, но для чьих очей
Степи отчие не милей
Зарубежных тучных полей —
Тот не настоящий батыр!

Заржали кони, загудели на зимнем ветру щиты в девичьих
руках, помчались через Красные пески сорок девушек строем по
пяти в ряд, полетели к родному городу через вьюжную степь,
всматриваются из-под ладоней вдаль.
Погулял враг с топором по широкой степи, перемешал песок
с кровью и ушел. Ровным-ровно было прежде это место, не
было вон того холма, а теперь коням не пройти — воронье снует
— 140 —

над холмами, сложенными из голов казненных, клюет мертве­
чину, кличет на пир шакалов.
Не ширококрылый орел озирает с поднебесной высоты
Красные пески — Гулаим ломает руки, кусает онемевшие паль­
бы, ищет врага.
В трех верстах от города, осадив коня, смотрит она с седла
на сожженный, мертвый, разоренный Саркоп, на пустынные
речные берега, где еще сорок дней назад пели у костров рыбаки,
ицелкали бичами скотогоны. Смотрит Гулаим на Саркоп, ищет
острым взором врага.
Враг ушел и угнал народ.
И привстает Гулаим в стременах, привстают в стременах
-ее подруги, и кони их с маху берут три последние версты.
Здесь был город.
Во всю его ширь раскинулись пустыри, заваленные щебнем,
засыпанные золой.
Где саркопцы? Где кузнецы, гончары, ткачи, ковровщики,
оружейники, медники? Ни одной живой души не видать.
Только вой одичалых псов да унылый плач шакалов нару­
шают тишину городской площади.
Тут палачи казнили невинных.
— Ждите меня здесь, — сказала Гулаим подругам, — нику­
да не уходите!
И, сойдя с коня, отдала им копье и щит, только меч оставила
при себе и пешком, в одиночестве обошла весь город.
Вон там жил ее отец, мать и братья. Где-то они теперь?
Тут проходила она в давнюю пору, когда со всех концов
приезжали к ней сваты, и ей надоело принимать и отважи­
вать их, и она, поменявшись платьем с Сарбиназ, вышла на
улицу.
Тут был базар й мастерские медников...
Ушло прошлое из города; безмолвные руины остались от
дувалов, от кибиток — черный пепел и серая зола. Холодный
ветер шевелит у ног испачканный дегтем шелковый лоскут, под­
нимает воронкой снег...
Услыхала Гулаим шорох шагов, и потряс ей душу этот звук;
услыхала приглушенный говор и схватилась за меч. И'увидела
Гулаим стариков, шедших с заступами на плечах и носилками
предавать земле мертвых.
Не могла она в этих призрачных тенях признать живых
людей. Казалось, седая зола, щебень, горбы разралин породили
этих духов печали, недужных и бессильных, а властительницасмерть и визирь-страх превратили их в рабов, одели в тряпье
яз гробовых своих сокровищниц и погнали на белый свет...
— 141 —

Каждый шаг им стоил труда, голод высосал их кровь и ли­
шил их последних сил. Пошатнулся один из них и упал со сто­
ном. Тогда Гулаим признала живых в этих выходцах из могил.
Сложив на землю носилки, старики потянулись к ней; и бы­
ли они как сухие листья, сорванные ветром с тополей. Опусти­
лись старики перед Гулаим на колени, заплакали горше не­
смышленых детей, ловя маленькие ее руки, похожие на белых
голубок, и сильные, как аравийские львы, и обратились к ней
с такими словами:
— Погляди на город наш, о Гулаим! Великой силой наделе­
ны твои нежные руки. Будь нам защитой, отомсти врагам, со­
крушившим Саркоп! Погостевал, погулял у нас хан Суртайша»
и не оставил камня на камне. Разбойный свист и конский топотвсе еще не смолкают у нас в ушах. Угнал хан саркопцев за ши­
рокие степи, за высокие горы, за глубокие реки — в город
Мушкил, нами только и пренебрег. Согнул он силу наших ба­
тыров как лук, и уронили они свои щиты на землю..
Взят в плен доблестный Отбаскан, а наши сыны, львы Сар­
копа— Саимбет-стрелец, Еримбет-храбрец, Шеримбет-гордец и
Баимбет-удалец, сказав: «Мы побеждены!»—склонили голову
перед Суртайшой. Одержимый яростью, он растоптал всех, кто
не покорился ему. Пал в единоборстве с ханом твой отец. Хоть
и был он богатым баем, но любил родной город не в пример
своим сыновьям, а твоим братьям, этим шестерым бражникам и»
хвастунам, не посмевшим поднять меча ни во имя родины, ни воимя чести. Где же ты была в этот час, ты и твои подруги? По­
чему, защитница наша, ты не пришла нам на помощь? Повеле­
ли твой лук, сломан ли был твой меч? Если ты настоящий ба­
тыр, отточи клинок, еще не испивший вражеской крови, ополчи*
своих девушек, поведи их на Мушкил и не возвращайся назад,
пока не осушишь в стане врага чашу славы! Ты, дитя, должна^
совершить подвиг превыше сил. Помни: твой народ влачит груз
позорных цепей. Разбей ханскую крепость, покарай хана, швыр­
ни его сердце псам! Освободи пленных! Твоя мать Аксулу сре­
ди них. Если ты возвратишь народ на родную землю, имя твоевечно будет жить на устах грядущих певцов.
При этих словах Гулаим распрямила спину, а глаза у нее
вспыхнули ярким огнем; позвала она громким голосом своих,
подруг; и еще не затих призыв, а уже подоспела к ней дружина.
При виде девушек-батыров и их быстрых, как буря, коней ста­
рики воздели руки над головой, восклицая:
— Прости нам дерзкие речи, Гулаим! Обезумели мы от го­
ря, превратились в малых детей, вот и болтаем пустое. Как мьр
только помыслить могли, что ты предаешься праздным забавам«
— 142-

в эту черную годину! Теперь видим мы, что ты не потратила?
времени зря. Верим, ты отомстишь врагу: дух твой мощен, рука
тверда. Саркоп не останется должником Суртайши! Утро ве­
чера мудреней. Ночью заплутаешь в пустыне. Завтра мы вы­
роем шесть могил и похороним твоих братьев. Старый бай спе­
шил на битву, не успел их предать земле. Не было на свете
человека, который успел бы совершить все, что замышлял при
жизни. Посети могилу отца, он призывал тебя в свой последний
час. В народе его не любили, и никто не плакал над его безды­
ханным телом. Но сужден ему был мученический венец: сокру­
шил ему Суртайша становой хребет.
Гулаим сказала:
— Отрекаюсь от малодушных братьев своих! Не стану я
предавать их прах этой многострадальной земле. Пусть чернеет
у них на лбу печать срама и позора, пока звери не разнесут ихкостей по Красным пескам! Не забыла я старой песни:

Оскорбленной земли своей
Грудью не заслонившим —
Позор!
Отчему народу мечом
В битве не послужившим —
Позор!
Отступившим перед врагом,
Меч свой уронившим,
Родине изменившим —
Позор!
Даже от укусов гадюки, — продолжала Гулаим, — есть у зна-харей средства. Почему, деды мои, нет у них от смерти бальза­
ма? Говорят, велика земля, и есть на ней государства, где не
знают ни горя, ни смерти. Почему, деды мои, Туркестан —
страна не из их числа? Покажите мне, где могила моего отца!
Дайте мне поплакать над ней, потому что сердце у меня в груди
разрывается от боли!
Старики проводили Гулаим на кладбище, показали могилу
бая Аллаяра и возвратились к девушкам, ожидавшим своих
предводительницу, держа коней под уздцы.
Плачет Гулаим над могилой:

— Дрожу, словно лист под грозой, и, дрожа,
Стенаю у смертного я рубежа.
Растерзано сердце, душа — без души, —
В могиле отец, и могила свежа.
— 143 —

Прости мне мои прегрешенья, — их тьмы!
О, как неразумны и ветрены мы!
Зачем я гранатовой рощи твоей
Щитом не прикрыла с приходом зимы!
О, как я посмела расстаться с тобой!
Зачем ты оставил меня сиротой?
Зачем я гляжу на земные красы,
Дивуюсь на солнечный лик золотой?

Когда я с коня упаду, — поддержи!
Уныньем, как тучей, укроюсь, — скажи:
«Дитя мое, к мести взывает Саркоп!» —
И ринусь на вражеские рубежи.
Пусть кровь твоя в жилы мои перейдет,
Любовь твоя силы мои всколыхнет,
Рука твоя меч мне поможет держать!
Пусть гнев твой на головы вражьи падет!
Поздним вечером Гулаим попрощалась со стариками и по­
дала дружине знак, махнув рукой.
Прянул Актамкер, как стрела, глянули старики вослед —
никого уже не видать, только клубится сизая мгла, мелкий снег
мерцает во мгле...
Спит Саркоп непробудным сном, спит, как мертвые спят
в могилах.

20.
О том,
КАК БАТЫР ОТБАСКАН
ТОМИЛСЯ В ПЛЕНУ
И ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ
ИСТОЛКОВАЛ
СОН СУРТАЙШИ.

изнь — как мед сладка,
Смерть—как желчь, горька,
Ханский плен —
Что могильный тлен,
Горше смерти злая тоска.
Кто погиб за народ — блажен!
Мела метель. В степи еще властвовала зима, и страшен был
беспредельный ледяной простор.
Хан Суртайша торопился в Мушкил, гнал полуослепших от
ветра и слез саркопцев. Ветер сбивал их с ног, смерть загляды­
вала им в глаза и свистела в уши, стужа пушистым льдом по­
крывала их тяжелые цепи.
Однажды на склоне дня перед ними отворили городские во­
рота Мушкила, и саркопцы вошли в них.
Суртайша пригнал из Туркестана многие тысячи голов ско­
та и многие тысячи пленных. Арбы скрипели под тяжестью на­
грабленной золотой и серебряной утвари, парчи да разноцвет­
ного шелка.
Хан выл от радости и, решив задать большой пир по случаю
победы, призвал к себе своих батыров, стрелков из луков,
дутарщиков и певцов.
Когда он вышел к народу, чтобы похвалиться перед ним сво­
им торжеством, услышал хан Суртайша ропот.
Старики выступили вперед и сказали:
— Скажи нам, хан Суртайша, почему на площади пленные
предстают перед нами в столь жалком виде? Почему они боль­
ны, босы и наги? Почему лица их обморожены и руки связаны
за спиной? Ты призвал нас в стольный город на пир. Мы по­
хвалим твое угощение, но сначала объясни, чем саркопцы про­
Ю

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 145__

винились перед тобой. Разве этот мирный народ мог бороться
с твоим сорокатысячным войском? Ханского сердца не трогает
плач сирот, и летописцы назовут тебя палачом и кровопийцей.
Разве человек — это дичь? Подстрелю, мол, его, ощиплю, из­
жарю и съем... Ты и нам, неправедный хан, устроил жизнь
хуже, чем в тюрьме. Испокон веков мы, рыбаки, бороздили море
Астархан, скотоводы пасли свои стада в привольной степи, а те­
перь и в морских просторах и в степных горе и страх преследу­
ют нас. Вместе с тобой властвуют они над нами. С наших степей
ты взора не сводишь, душишь нас поборами, и тяжко нам под
твоей рукой. Скотоводов ты лишил и малого стада, у рыбаков
отнял не только рыбу, но и сети, отобрал у голодных наших де­
тей ягнят и козлят. Кровь с топоров твоих палачей каплет и
днем и ночью. Мы — народ, ты — правитель. Мы—душа и
плоть человеческая, ты — шайтан. Вот что про тебя говорят!
Отпусти, великий хан Суртайша, саркопцев, не то худо тебе
будет!
Услыхав такие слова, Суртайша обезумел от гнева. Голова
у него затряслась, как у колдуна, впавшего в неистовство. Язык
заплясал меж посиневших губ, клыки засверкали, щеки раз­
дулись. Бросил Суртайша на землю свой ханский бунчук,,
ловит, как рыба на песке, открытым ртом воздух, машет ру­
ками. . .
Еле отдышался хан и заорал:
— Я, кажется, вас на пир звал, а вы, ишачьи головы, языки
распускаете! Вот я вас!
И кликнул палачей. И палачи явились на клич, и снова на­
род умылся кровью. А саркопцев хан Суртайша еще яростней
вешал, резал и жег каленым железом — никак не мог утолить
своей бешеной злобы.
Однажды привел главный ханский палач в застенок саркопского батыра Отбаскана. Тело у батыра было все в ранах и руб­
цах, руки связаны, на шее — цепи, ноги босы, на плечах —
рубище...
Стоит недвижим Отбаскан перед ханом и палачом, и глу­
мится над узником палач, плюет ему в лицо.
Косится на батыра Суртайша: «Что, если Отбаскан разорвет
на себе цепи?» И стыдно хану своего страха, и кричит он плен­
нику:
— А, драконье жало, ишачий помет!
Жизнь, видать, не сало, не кумыс да мед!
Руки-ноги в струпьях, от болячек — смрад.
Хоть и жил ты мало, глянь-ка: смерть идет!
-146-

Аль богатый выкуп старой заплатил?
Видишь клубы дыма—перья грозных крыл?
Это смерть-невесту сват-палач ведет.
Ты на землю скоро упадешь без сил!
Встретишь, раб строптивый, под пыткой зарю!
Слушай, шелудивый, что я говорю:
Со смиреньем хану в ноги поклонись,
И тебе, смутьяну, жизнь я подарю!

Отбаскан, услышав эти оскорбительные речи, пошел, звеня
цепями, на хана, как разъяренный лев, но цепи удержали его, и
он смирил свой правый гнев и сказал Суртайше так:
— Эй ты, хан Суртайша, кривая душа,
Слушай, что я скажу, палач Суртайша:
Смерти я не боюсь, тебе не корюсь,
Хоть прекрасна земля и жизнь хороша.

И
И
И
Я

пока еще мозг у меня в костях,
душа моя в теле, как гость в гостях,
пока твой палач не занес ножа,
держу свою правду зерном в горстях.

Твердой воли моей ты не сломишь, пес,
Я, как знамя, ее с малолетства нес.
Не услышишь предсмертных воплей моих,
Не увидишь последних кровавых слез.

Если б ты, Суртайша, справедливым был,
Ты бы подданных, словно отец, любил,
Не ограбил бы ты, не расслабил их,
А кипучие силы им в души влил.

Преходяще слепое счастье твое,
Ненадежно неправедное житье.
Час придет — и проснется народный гнев,
Заблистав, как булатное лезвеё.

Гнилью станешь и в пыль превратишься ты,
А народ из погибельной темноты
Гордо выйдет на яркий солнечный свет,
Где — ни рабства, ни вековой нищеты.
10*

— 147 —

Изруби мое тело, казни меня,
Вырви сердце и печень, кляни, казня,
В чистом поле повесь—не страшусь петли!
Жги меня на костре — не страшусь огня!
Я плюю на разбойника
Я плюю на разбойника
Лью горячую кровь, на
И плюю на разбойника
Потому
Потому
Потому
Потому

что
что
что
что

Суртайшу!
Суртайшу!
своем стою
Суртайшу!

я правду свою вершу,
я кривду твою крушу,
я верен земле отцов,
служу ей, пока дышу!

Ты хоть лопни от злости — я не умру,
Раздроби мои кости — я не умру,
Очи выколи — буду, как сокол, зряч,
Ибо призван к отмщению и добру!

Если ж не по плечу мне благая цель,
То народу по силам любая цель.
Рассекающий камень — да рассечет!
Вижу славу родимой земли отсель!
Суртайша взвизгнул, как шакал, услышав эти гордые речи
В заплывших его глазах вспыхнула ненависть, и они разгоре­
лись, точно уголь. Затопав ногами, хан крикнул палачу:
— Чего ты ждешь еще? Бей его!
Засвистел и защелкал бич; за бичом пошли в ход и каленое
железо, и горячая смола, и кузнечные клещи...
Палач лютовал всю ночь напролет, а когда наступило утро,
стер пот со своих желтых щек и швырнул батыра в каменную
клетку.
Суртайша, утолив на время жажду мести, семь дней пиро­
вал, состязался с приближенными в стрельбе из лука, любо­
вался борьбой, слушал песни льстивых придворных поэтов
и поил свиту из драгоценных чаш, добытых в саркопском
походе.
А когда семидневное веселье утомило его, свалился хан
Суртайша с престола и заснул. И увидел страшный сон.
Проснулся — никого в чертоге нет, темен дворец и пуст.
Худо Суртайше: разрывает ворот рука, кровь клокочет в жи­
лах, слюна горше полыни, в горле застрял ком. Ужаснулся хан:
- 148 —

неужто смерть пришла? Встал с пола, присел на престол—все
клубится в глазах кровавый мрак, в ушах звон стоит — то ли
мечей, то ли цепей, то ли темничных ключей...
Когда рассвело, призвал Суртайша предсказателя и, обра­
тясь к нему, произнес такие слова:
— Этой ночью мне снился шайтан: душит меня, мучит меня,
мясо рвет напрочь когтями, выдергивает мне щипцами зубы и
ногти, крушит кости молотом. Вижу — летит орел; полоснул ме­
ня крылом по лицу, клюв раскрыл, шипит на меня! Чудище чер­
ное потом приползло — гложет мне голову. Кликнул я родймую
мать — ни души кругом. Тут свело мне руки и ноги, лоб в.хо­
лодном поту... К чему такой сон?
Побледнел предсказатель, вынул из мешка кобыз со смыч­
ком, заиграл сначала однозвучно и медленно-медленно, а потом
все быстрей перебирая пальцами на струне, и кобыз в его руках
заржал словно раненый конь. Тут предсказатель пошел вер­
теться юлой, дико вращая глазами и вереща по-страшному.
Когда вдохновение сошло на него, он издал пронзительный
вопль и обратился к хану Суртайше с такими словами:
— Теперь, великий хан, я могу разгадать твой сон. Слушай:
Могучий властитель затеял войну:
Саркоп разорен и саркопцы в плену.
Тебя неотмщенные слезы сирот
Душили, когда отошел ты ко сну.

Орел распростер над тобою крыла...
Премудрый мой хан! То не птица была:
Отвага саркопских батыров тебе
Представилась в грозном обличье орла.
Батыры тебе отомстят, отомстят,
Они, как самум, налетят, налетят,
Их кони крылаты, их копья остры,
Щиты и кольчуги, как солнце, блестят.

А чудище — черная совесть твоя,
Она и глодала тебя, как змея.
Прости, о пресветлый, раба твоего —
Он плачет, кровавые слезы лия...
Разорвав на себе халат от горла донизу, хан рычит, и Дво­
рец трепещет; предсказатель валяется у хана в ногах, а хан ты­
чет ему в лоб указательным пальцем: «Снесу тебе голову с
— 149 —

плеч!» Гневается хан, хватает воздух раскрытым ртом, а про­
дохнуть не может.
Случилось это утром, а воздуху Суртайша глотнул только
в полдень и позвал палачей, и предсказателя умертвили у него
на глазах.
Миновал день, и второй, и третий, а Суртайша не ест и не
пьет. Утром четвертого дня он заколотил в бубен, созывая боль­
шой совет. Во дворец пришли военачальники, советники, старей­
шины и визири. Хан уселся на престол с ногами и сказал:
— Враги вознамерились залить Мушкил ханской моей
кровью; мозгом ханских моих костей утолить свой волчий голод,
лишить сыновей моих отчего бунчука, будто я уже не хан, а ди­
тя колыбельных лет, будто воины мои все как один занедужили
бледной немочью и в Мушкиле перевелись храбрецы. Слушайте,
военачальники, мое повеление: собирайте лучников, меченосцев
и копейщиков, и да будет вам спутником моя воинская слава.
Послужите ханской мощи! Мчитесь по берегу Астархана — вен­
ца морей, и, достигнув Дербент-горы, ждите: скоро нагрянет
С восточной стороны враг. Стойте под горой и назад ни шагу!
Я изменников не прощу, трусов не пощажу, предателей буду
огнем пытать, перебежчикам отомщу страшной местью! ..
Ханские войска снова покинули Мушкил, держа путь на
восток.
Ржут кони, содрогается земля, ходят по степи вихри, вьется
снед£ Ничего сквозь метель не видно.

Звенят стремена,
Мирные становья горят,
Гибнут мирные племена...
Разоренный стенает край.
Пламенеет рдяный закат,
Кони ржут,
Стремена звенят,
Не смолкает вороний грай...

Гулаим во главе своего немногочисленного отряда пробира­
лась в таком сумраке, где и лисе не пробраться, по такой кру­
тизне, где и соколу путь заказан, сквозь такие заросли, где
и мыши не проползти. Долго не сходила она с седла, днем и
ночью вела подруг по седым степям, по крутым горам, по густым
лесам, по глубокому снегу.
Редеет ночь, и неторопливо 'Льется с неба утренний свет,
мутный, как вода пополам с мелом. Еще далеко-далеко Мушкил,
нет конца трудному переходу... Привстав в стременах, озирает
Гулаим пустынные просторы — от горного хребта вплоть до са­
мого моря. Лежит степь дымным пепелищем — нечем кормить
коней, у дружины припасы на исходе.
Кто сочтет почивших последним сном на дорогах войны?
Спят в снежном пуху, спят павшие в бою, спят, обезглавленные
топором палача. Спят, как малые дети у материнской груди;
спят, припав к жесткой коже земли вечным сном без сновидений.
Поле поражения!
Посмотрит на тебя робкий сердцем и побледнеет, и отведет
испуганный взор, и поспешит уйти прочь, а смелый сын родины,
— 151 —

скорбя о своем народе, поднимет голову и помчится на бой,
чтобы отомстить за слезы сирот, желчь обид, рубцы от плетей,
смерть воинов и материнский плач.
Гулаим, сойдя с коня, обошла поле недавней битвы, склоня­
ясь и причитая над мертвыми.
— Вам не нужно моей печали,—говорила она, обращаясь
к ним. — Дикие звери и хищные птицы разорвут ваше тело,
солнце выбелит ваши кости и ветер засыплет их песком. Не ис­
чезнет, сколько бы веков ни прошло, ваша величавая слава.
А мне без вас как смотреть на красу земли? С вами я хотела
идти на Мушкил, с вами вместе радоваться победе...
Поклонившись павшим, вскочила Гулаим в седло, помчалась
быстрей стрелы, и подруги погнали коней вслед за нею.
Прискакали они на пологие берега Астархан-моря, и открыл­
ся им животрепещущий сапфир вод, простершихся до горизонта.
Разнуздав коней и дав им отдохнуть, Гулаим обратилась к по­
другам с такими словами:
— Сестры мои, здесь быть привалу. Вижу я: из-под снега
пробивается трава — пусть пощиплют ее усталые кони. Должно
и нам отдохнуть перед боями. Жалко мне, что я человек: пря­
нуть бы в морские волны, поплыть бы водяным змеем к устью
Ак-Дарьи, подняться по Ак-Дарье к Мушкилу и взять врас­
плох врага! Много сил мы затратили за время похода, и при­
дется нам раскинуть шатры у рубежа вражеской страны. Но не
будем сиднем сидеть, разузнаем, какова земля Суртайши.
Так промолвила Гулаим, и по ее слову подруги разбили по­
ходные шатры и разнуздали коней.
Утренняя заря застала их на вражеской земле.
Помчались они по седой степи, а вдали, над степью, как
тяжелый дым, стоял снежный столб, и Гулаим, всматриваясь в
него, привстала в стременах.
— Готовьтесь, подруги!—сказала она.—Близок враг. На­
стало время вступить в бой — наш первый бой, сестры!
Грозно загудел ветер, крутя снег, и полетел впереди всад­
ниц. Злобствуя, затрубила им в уши пурга. Длинной чередой по
степи двигался вражеский караван. Сорок девушек, налетев,
замкнули караван в полукольцо, и увидела Гулаим на берегу
Астархан-моря пленных из дальних туркестанских селений. Свя­
зав им руки за спиной, заковав ноги в кандалы, гнали их воины
Суртайши на Ак-Дарью, в город Мушкил. Перебив немного­
численных вражеских воинов, девушки освободили пленных, раз­
вязали им руки и сбили цепи с их ног. Радуясь первой победе,
они пекли на кострах верблюжатину, кормили изголодавшихся
единоплеменников и врачевали им раны.
152 —

Недавние пленные говорили:
— Ты прикрыла нас от злой судьбы своей львиной храб­
ростью, Гулаим, ты и твои подруги. Спасибо вам, сорок деву­
шек! .. А вы, друзья по плену, собирайте верблюдов, разбежав­
шихся по степи, снаряжайте караван! Готовьтесь к трудному
пути! Поможем Гулаим отыскать столицу разбойников —
Мушкил!..
Слышен гул негромкой речи и мерный звон мечей, ударяю­
щихся о стремена: уже неделю идет по степи караван, и утром
восьмого дня, заслонив четверть неба, на востоке показывается
Дербент-гора. От той горы напрямик — в правой руке — меч, а
в левой — щит — мчится на саркопцев лихой воин Суртайши,
а вслед за этим воином, за волной волна, льются бесчисленные
ханские конники.
Не задержав ни на миг своего Актамкера, выхватывает меч
Гулаим, встречает их, говоря:
— За мною, сестры мои и подруги! Пусть оплатит хан Сур­
тайша плен Саркопа дорогой ценой!
Скрестился меч с мечом, пращи завыли в воздухе, и почер­
нело небо от множества стрел. Вскоре вражеские полки пореде­
ли, притупились вражеские клинки, и подумала Гулаим: победа
видна! На поверку вышло не так. Всё новые и новые отряды
ак-дарьинских воинов вступали в бой, и всю ночь до рассвета
сотрясалась земля под копытами коней, подобно своим хозяевам,
опьяневшим от хмеля битвы.
А когда совсем рассвело, Гулаим увидела, что рядом с нею
нет трех из числа ее подруг — пали они в битве смертью храб­
рых. Тогда, боясь потерять власть над рассудком, Гулаим тя­
жело сошла с коня; застонав, легла на снег и запричитала так:

— Не надо мне хлеба, не надо огня,
Ни света, ни мрака, ни ночи, ни дня!
Жестокий безумец, палач Суртайша
Похитил батыров-сестер у меня!
Ответьте мне, где вы, сестрицы мои,
Бесстрашные девы, орлицы мои!
Во имя отчизны в неравном бою
Вы, храбрые, пали от жала змеи.
Клянусь благодатного солнца лучом,
Желанной победой и верным мечом,
Дочерней любовью к Саркопу клянусь:
Мы скоро в Мушкил черноюртый войдем!
— 153 —

И пока Гулаим причитала так над павшими в битве подру­
гами, враги собрали в кулак свои дрогнувшие силы и пошли ла­
вой на саркопцев.
Гулаим рубила сплеча ратников Суртайши, выбивала из
»седла и, топча конем, пролетала по их рядам. Сарбиназ в этом
бою так натрудила и правую и левую руки, что с той поры у
нее образовалась привычка растирать себе запястья. Поглядим
на остальных подруг Гулаим, посмотрим, как она воспитала их,
воздадим хвалу этим храбрым девушкам.
Бой длился семь дней и семь ночей подряд, и ни одна сторо­
на не могла пересилить другую, и никто из сражающихся ни ра­
зу за это время не поил и не кормил коней, сам не спал, не пил
и не ел. На исходе восьмого дня стали ослабевать у воюющих
силы: Гулаим чуть не валилась с седла от усталости, Сарбиназ
задыхалась в кольчуге, остальные девушки спали в седле,
сражались с закрытыми глазами; некоторые из них были ранены
•стрелами.
А предводителя ак-дарьинских ратников тоже одолела уста­
лость, и руки у него дрожали. Он уже не чуял седла под собой,
тетиву натянуть не мог, стрела у него не ложилась в прорезь;
меч был сломан, щит потерян. И бросил он обломок меча в
снег и, размазывая слезы по щекам, закричал невесть кому:
— Говорили тебе, дурак Суртайша:
Зря затягиваешь кушак, Суртайша!
Не губи народ, не готовь себе смерть,
Не ходи на Саркоп, ишак Суртайша!
А теперь твоим воинам — души прочь,
Прямо в зубы шайтану, в огонь и ночь,
А теперь и в отчаяние и в страх
Нас повергла Саркопа грозная дочь.

Да сгниешь ты живьем, да сгоришь огнем,
Сам сожрешь ли себя, — слезы не прольем,
Не устроим поминок мы по тебе,
На твоем погребенье плясать пойдем!

Поднял предводитель меч, вложил его в ножны и повернул
гханских ратников от Дербент-горы на город Мушкил.
— Хватит, — сказал он, — навоевались! В моем почтен­
ном возрасте надо быть разумнее барана. Очень мне нужно
сражаться на таком холоде за хана Суртайшу, пока он сидит в
.Мушкиле у очага, пьет вино и ест мясо! Да пропади он про­
падом!
— 154 —

Воины последовали за своим предводителем без возраже­
ний. Гулаим с дружиной долго преследовала их по глубокому
•снегу, а когда они скрылись вдали на низкорослых своих конях,
повернула спутниц и помчалась вместе с ними к Дербент-горе,
тде теперь царила тишина и в широкой снежной постели почи­
вали павшие в сражении, где ожидали спасительниц-подруг ра­
неные. Девушки сновали по снежному полю, как ласточки над
озером, подбирали раненых, переносили в шатры, омывали, пе­
ревязывали, утешали их. И так как раненые были истинными
•батырами, то и страдания они переносили стойко, и раны их за­
живали быстро; поэтому не будем тревожиться о девушках,
пораженных стрелами врага.
Трех подруг, павших в бою, похоронила Гулаим под Дер€ент-горой, вдали от острова Миуели, в чужой, бесприютной
степи.
Над свежими их могилами Гулаим сказала:
— Павшим—вечный покой и мир! Славу их разнесет по
родной стране людская молва. На этих трех могильных холмах
весной вырастет плакун-трава. Ох, и горько мне! Ох, и тяжко
мне, сестры!
Из смертного плена не вырвать подруг.
В обители тлена ни встреч, ни разлук,
Ни гнева, ни скорби, ни света, ни тьмы...
О сестры, я плачу: редеет наш круг.

Земля холодна, тяжела и черна.
Да будет, подруги, вам пухом она!
В обители смерти рождается жизнь,
Печалью крепка и слезами сильна.

Редеет наш круг. Но за родину-мать
Не жалко и юную душу отдать.
И мертвые с нами в делах и в мечтах.
И что нам, бесстрашным, противника рать!
И еще я скажу вам, — продолжала Гулаим.—Теперь нас не со­
рок, а тридцать семь, но сколько бы нас ни осталось после по­
хода на Мушкил — а если еще с кем-нибудь придется воевать,
то и после всех возможных боев, — нас все равно будет сорок,
сорок и только сорок, ибо таково прозванье нашей дружины!
Вот уж чего мы никому не позволим, так это сказать: вас тут
двадцать пять, если нас останется двадцать пять или вас тут
семнадцать, если нас останется семнадцать. Наши мертвые по­
— 155 —

други всегда будут вместе с нами! Всегда! Что бы ни случи­
лось! Где бы мы ни были! Если забудутся наши имена, — пото­
му что какой толк, например, в имени «Гулаим»?—то пускай
люди помнят наше общее имя: Сорок девушек!
Гулаим и ее подруги поклонились могилам. Поклонились мо­
гилам и недавние пленники Суртайши, освобожденные девуш­
ками по дороге к Дербент-горе. Один из них, старик, обратил­
ся к Гулаим с такими словами:
— Дочь моя, ты плачешь... Твоя скорбь мне понятна, но
порой она убивает мужество. Осуши свои глаза. Обрати их на
меня. До плена я был пастухом, привык к многоверстным пере­
ходам. В юности я провел несколько лет на Ак-Дарье и знаю
язык наших врагов. Не могу ли я послужить Саркопу?
— Благодарю тебя, старик, за то, что в твоем сердце не
угасла преданность нашему общему делу, — сказала Гулаим.—
Отправляйся в Мушкил. Там найдешь ты многих саркопцев.
Обними их, поведай им, что вослед за тобой иду я с подруга­
ми. Не рукой разведу горе, а копьем и мечом. Пусть ждут меня,
а как приду, — пусть подымут голову и восстанут против хана F
Посланец ушел в Мушкил.
Кони, освобожденные от седел, нагуливали силы в степи.
Девушки в шатрах точили мечи, ладили луки, чинили щиты и
кольчуги.

22.
О ТОМ,
КАК ГУЛАИМ И АРЫСЛАН
ВСТРЕТИЛИСЬ У ДЕРБЕНТ-ГОРЫ.

Мирной пристани — пловцу,
Судей праведных — истцу,
Долголетия — бойцу,
Сына доброго — отцу,
Утешения — вдовцу,
Просветления — глупцу,
Исцеления — слепцу,
Погребения — мертвецу!
Пожелайте, друзья мои,
Вдохновения — певцу!
Пожелайте нам довести повесть до благополучного конца!
Потерял пастух своих овец, ищет их по степи. Торопись,
пастух: волки баранину любят! Затянул певец бесконечную
свою повесть, кобыз у него под рукою охрип от усталости, смы­
чок согнулся в дугу. Где, друзья, конец повести? Одна строч­
ка умолкнет — нарождается другая, другая умолкнет — наро­
дится третья, и летят роями десятки приключений, как пчелы
весною, вьются облачком, разлетаются по широкой степи, по
родной стороне, встречных не спрашивают — скоро ли повести
конец.
Так и дни летят рой за роем — торопливые, хлопотливые...
Много-много раз над Дербент-горой солнце умывалось ут­
ренними росами и погружалось по другую сторону земли в ве­
черние туманы с той поры, как хорезмийский батыр Арыслан
оставил свою сестру на произвол судьбы, в горах, вдалеке от
родительского дома. Затаив обиду в сердце, он объездил многие
страны и нашел пристанище среди негостеприимных скал на
Дербент-горе у ручья. Охотился батыр то верхом, то пешком,
— 157 —

стрелял за триста шагов горных туров, пек мясо в золе, беседо­
вал со своим конем, вспоминал Хорезм, родной город (не знал,,
что шах Надир давно уже предал его огню и мечу), проклинал
свое постылое уединение, говоря:
— Ох, и тошен мне, горькому, белый свет!
Мне бы стоном стонать, да болезней нет.
Хоть бы ты провалилась, Дербент-гора! ..
Дел вседневных моих бесполезней нет...

Как же так вышло? Почему батыр вместо меда пьет ледя­
ную воду из горного ручья, и стоит над ним тишина, и терзает
ему сердце неотвязная тоска? Некому сказать злосчастному ски­
тальцу, что всему виной шах Надир и, визирь его Кулымсай„
что мать батыра умерла у шаха в неволе, что Алтынай, оклеве­
танная сестра его, пасет, как простая рабыня, шахскую отару
овец у далекого озера Корыка, что родной дом его пал, растоп­
тан пятою Надира и превратился в погост.
Много дней и ночей миновало с тех пор, скучных, как сама
скука, мрачных, как ночной осенний мрак. Все, что есть доро­
гого на свете, отнял Арыслан у самого себя.
Однажды днем уснул батыр. Так орел в клетке спит, губя
свою живую душу, чтобы во сне скорей прошла жизнь, скорей
ослабели ненужные в плену крылья, скорей иссякли силы; спит,
чтобы не слышать, как шумит кругом вольная воля, как звенит
на нем железная цепь; не видеть, как синеет небо, как уходят в*
него ледяными зубцами высокие горы — прекрасная орлиная
родина.
Спал батыр — и странный звук услыхал сонным слухом: то­
ли биение собственного сердца, то ли заглушенный далью гром
боя, то ли смутный зов родной земли... А быть может, этогромче обычного шумел ручей, ища дорогу между пустынными
скалами?
Арыслан вскочил на ноги, натянул на плечи кольчугу, осед­
лал коня и вскочил на него. Просияло его лицо, и душа просвет­
лела: неразгаданный звук принес ему надежду, и, хмелея от
слез, набежавших на глаза, он погнал коня под гору. Не знал
батыр, что внизу, по ту сторону горы, Гулаим в это время вела
неравный бой с конниками Суртайши, и звуки яви принял за
неясные, но добрые предзнаменования сна.
Прошло несколько дней. Арыслан спешил возвратиться к
своему зимовью до первой звезды. С притороченной к седлу до­
бычей мчался он на могучем коне, описывая многоверстное полу­
кружье по заснеженной земле. День угасал. Вглядывается в
даль Арыслан: стая лебедей белеет у подножия горы; падъез— 158 —

жает ближе, глядит — нет, не лебеди белеют перед ним, а шат­
ры. Не верит своим глазам Арыслан, сходит с коня, подходит
к большему шатру, приподнимает полог. И скользит полог, лег­
кий, пуховой,.. И хочет Арыслан вздохнуть полной грудью —
не может, и в шатер ему заглянуть страшно... Нестерпимый
жар проникает в грудь, видит — шатер и внутри белее снега, и
на белых кошмах розы лежат — не розы, а будто розовые обла­
ка на заре, не облака, а девушки, и все в боевых доспехах, —
лежат и спят. Все они красивы, как на подбор, но одна до того
хороша, что лицо у нее как фонарик с восковой свечой, просве­
чивающей сквозь янтари, рубины и другие драгоценные камни
теплых цветов.
Это Гулаим с подругами отдыхала в своем белом шатре.
Живописцы терли тушь семь лет подряд, припасли много*
кистей — и колонковых и барсучьих, — выписали из да­
леких стран столько кармина и киновари, что можно было бы
выкрасить целый город, но не могли изобразить этих смерто­
носных бровей, этих стрельчатых ресниц, этих вишневых губ.
Ничего у них не получилось. Не осталось на земле для поздних
поколений ни единого портрета Гулаим. Приходится нам до­
вольствоваться словесными описаниями древних поэтов. Одно*
из таких описаний изложено в самом начале этой повести.
Захватило у Арыслана дух, опустил он кошму, семь раз
обошел шатер, заострил свой разум, как меч, нашел нужныеречи и, остановись в семи шагах от шатра, громко произнес:
— Жалок я и безумен. Кремнист мой путь.
Вы меня погубили. Я ранен в грудь.
О луноподобные в белом шатре!
Помогите мне! Я не могу вздохнуть.
Кто вы? Луны? Лебеди? Розы? Кто вы?
Духи? Девы? Горные козы? Кто вы?
Если вы бессловесны — подайте знак:
Звезды, птицы, гибкие лозы, — кто вы?

Камни глодал я, огонь глотал, к вам взывал.
Копья ваши сверкают меж черных скал,
Кони ваши копытами рубят лед...
Горе мне! Сотрясается горный вал!

Молвите имя старшей вашей сестры!
Я не ведаю, злы вы или добры.
Ваше слово — закон. Повелите мне —
Камнем брошусь на камни с Дербент-горыГ
— 159 —

Услыхали девушки эти слова Арыслана и в тот же миг разо­
гнали свой крепкий сон, вскочили — кто с копьем, кто с ме­
чом, — выбегают из шатра, глядят на незнакомого батыра.
А он, как полагается во всех повестях такого рода, к какому
принадлежит и наша повесть, сразу догадался, что за девушки
перед ним; поглядел еще раз на Гулаим, обессилел, как ране­
ный, задохнулся, побледнел и, одержимый, любовью, кинулся
прочь и, как слепой, споткнулся и упал в снег. Долго лежал он
без движения, а когда пришел в себя, увидел у самых глаз голу­
бой огонь. Не голубой огонь, а меч Сарбиназ.
Сарбиназ говорит:
— Если ты нам враг,
Встань, джигит!
Вызываю тебя на бой!
Я с тобой рубиться хочу!
Трепещи!
Вот
Мой
Меч.
Имя этому мечу —
Г олова-Долой-С-Плеч !
Арыслан улыбнулся, будто золотом подарил, и сказал в от­
вет:
— Лебеди на север улетят весной.
Ледяную реку выпьет летний зной.
Мы еще успеем иступить мечи.
Девушкам-батырам мой поклон земной!

Зимние метели гору замели.
Кто видал, чтоб розы на снегу цвели?
Мы поспорим после. Расскажите мне,
На кого покинут ваш Миуели?
Чем я провинился, что судьбой гоним,
Что моей печали гнет невыносим?
Долго я скитался и тебя искал.
Здравствуй! Протяни мне руку, Гулаим!

Тайной поделиться я ни с кем не мог.
Робости и гнева я равно далек.
Ты мне душу ранишь, Сарбиназ-батыр! •
Бойся кровью брата обагрить клинок!
Девушки наперебой говорят ему:
— Встань, джигит!
— 160 —

— Лежи, джигит1
Одна приказывает:
— Молчи, джигит!
А другая спрашивает:
— Отвечай немедля, как тебя зовут?
Третья спрашивает:
— Не ранен ли ты?
Четвертая:
— Не болен ли?
А пятая говорит:
— Нет же, он невредим! С чего вы взяли, что он ранен или
болен?
Над Арысланом со всех сторон сверкают мечи, звон кругом
да лязг, а он лежит, опираясь на локоть, и чуть не плачет от
радости. Гулаим размыкает тесный круг своей девичьей стаи,
отстраняет девушек рукою и говорит:
— Встань, джигит!
Встает он со снега, и Гулаим спрашивает его:
— Как тебя звать? Кто ты? Ты живешь на небе? Или ты,
как и мы, человек? В глазах твоих — и горе и радость. Ты в
Саркопе не жил, откуда же ты знаешь наши скромные имена? ..
Да ты плачешь! Что с тобой? Мужчина — и плачешь! Кто ты?
Отвечал Арыслан:
— Быстрокрылым я был — и лишился крыл,
Резвоногим я был — и упал без сил,
Жил с людьми, был батыром, а ныне кровь
Лью в пустыне скупой из негибких жил.

Клевета и позор мне на лоб легли,
Все отвергли меня, и года текли...
Тщетно смерть призывал я... О горе мне!
Горе мне! Я лишился родной земли!
Был я соколом. В сердце мое стрела
Красным углем вошла. Я сгорел дотла,
Но живу, и бессмысленна жизнь моя,
И напрасны пустые мои дела.

Яд изгнания мне изъязвил уста.
Я — казненный, но совесть моя чиста.
Я родился в Хорезме. Я — Арыслан.
Жизнь моя—нищета, пустота, тщета.
Арыслан замолчал, и лицо Гулаим вспыхнуло светом, по­
хожим на свет луны, выглянувшей из-за облаков.
11

Повесть о прекрасной Гулаим

_

161 —

— Как я могла не узнать тебя, Арыслан!—сказала она.—
Ты ведь снился мне однажды.
Арыслан сказал ей:
— Я тоже видел тебя во сне, Гулаим. Я всю жизнь тебя
искал... Оказывается, все пути вели меня к тебе. С наступле­
нием темноты соловьи пели про тебя еще в Хорезме. Когда я ле­
жал здесь, на своем одиноком ложе под ночным небом, порой
мне являлась ты, госпожа небесных светил, то в виде полуме­
сяца, то луны в четырнадцатый день своей красоты. Сонм звезд
следовал за тобой. Зыбкий мост пролегал между тобой и мной.
Пока, ни жив ни мертв, я пробирался к тебе по этому мосту не
шире волоска, угасал твой призрачный свет, и твой недостижи­
мый лик исчезал за пеленой нового дня. Судьба откладывала нашу
встречу. Не покидай меня на этот раз, Гулаим! Дай мне руку на
долгие годы! Пусть не будет для нас разлуки! Будь мне женой!
Гулаим протянула Арыслану руку, говоря:
— Руку даю как поруку в том, что разлуки нам не будет.
Даю клятву крепче крепкого: нет на земле, нет на небе силы,
чтобы нас разлучить! Если ты земля — я луна. Если ты море —
я берег. Если ты гора — я горный туман. Если ты солнце —
я твой свет. Если ты стрела—я твой полет. Ты — мой муж,
я —твоя жена. Да будет так навеки!
И подруги, слыша ее такие слова, радовались.
Арыслан хотел поцеловать Гулаим, по обычаю, в лоб, глаза
и губы, чтобы закрепить брачный союз. Но она не позволила
ему сделать этого, сказав:
— Я люблю тебя, мой суженый, так люблю, что не печалюсь
о моей дорогой свободе! Но не целуй своей жены до времени.
Я прошу тебя об этом, потому что сердце мое в крови. Еще бу­
шует зима, в степи — ночь, во тьме кружится снег. Взгляни на
меня: едва бреду! Не мед у меня на уме, а корка черствого
хлеба. Я встретила на пути влюбленного, а мне бы — встретить
верного друга. Арыслан, раздели со мной ратный труд, помоги
мне сначала завоевать победу!
Гулаим закончила эти речи, и Арыслан прочел по ним, как
по книге, величие ее духа.
Гулаим обнажила меч, взяла поводья и вскочила в седло.
Закусив удила, Актамкер встал на дыбы, рванулся в степной
простор и помчался, взрывая снег. По левую руку от Гулаим,
припадая к луке, мчался Арыслан, по правую — Сарбиназ.
За ними клубился серебристый буран, а в буране летели на
Мушкил закованные в кольчуги дочери Саркопа.

23.
о том,
КАК ХАН СУРТАЙША
ПРИНЯЛ ВЫЗОВ ГУЛАИМ.

оворит кобызу певец:
«Пой, кобыз громовитый мой,
О страданьях земли родной,
Пой, отрада верных сердец!
Я с тобой —
Средь мертвых живой,
Без тебя —
Средь живых мертвец».
Где по глубокому снегу, где по льду уходило вспять ханское
войско.
Когда в Мушкил возвратились всадники без коней, копей­
щики без копий, лучники без луков и меченосцы без мечей,
Суртайша рассвирепел, схватил всех возвратившихся из похода
и посадил на цепь.
Обезумев, он стал брать в войска и старого и малого; побо­
ры он увеличил до предела, потом перешел и этот предел. Сбор­
щики податей хватали все — от коня до цыпленка, от ковра до
пыльной ветоши.
И в народе говорили:
— Золото и серебро, и родовое имущество, и седло и узду,
и котел и чайник, худой баркас и сломанное колесо, и рваньГЙ
чекмень и халат, и малахай — все, как есть все отдай постылому
хану, ничего не утаи, а сам ступай, гол как сокол! А будь ты
проклят, хан-палач! Пшеница ли тебе не впрок, что отымаешь
у нас бурьян? Парча ли тебе оттянула плечи, что воруешь у нас
неспряденную шерсть? Горе нам под таким ханом! Горе нам под
таким вором! Если к городским стенам подступят саркопские
воины, зачем нам с ними в бой вступать? Зачем нам лить им
на голову кипящую смолу? Лучше будет, если мы им подружески скажем: «Ну-ка, воины, соединим силы —настало
11*

— 163 —

время рассчитаться с нашим ханом! Смерть разбойнику Суртайше!»
Так говорили в народе, и никто из народа не выдавал друг
друга, потому что все они одинаково ненавидели своего прави­
теля. Шел день за днем. Над Ак-Дарьей народ терпеливо ждал
избавления от нищеты и гнета.
Однажды к хану пришли разведчики, упали перед ним и
сказали, что Гулаим раскинула свой стан невдалеке от городских
стен.
— Шатры ее чуть подальше полета стрелы от стен Мушкила, — сказали разведчики. — Никого из ее воинов мы под­
стрелить не можем, а они подбираются к самым стенам.
Выстрелят — и назад. Мы, премудрый хан, теперь заперты
в городе!
— Не велика беда, — отвечал Суртайша. — У нас запасы
есть. Я буду кормиться мясом и рыбой, а вы все — соломой, се­
ном и верблюжьей колючкой. Нам надолго хватит...
Поздним вечером Гулаим подобралась к самой городской
стене, приподняла шишак и приложила к стене ухо. И почуди­
лось ей, что слышит она голос матери, долетавший до нее из под­
земной темницы. Припала Гулаим грудью к холодному камню,
горько зарыдала. Подбежал к ней Арыслан, подхватил, отнес
на руках в шатер и сказал так:
— Ты не должна проливать слез. Впереди не смерть-губи­
тельница, а жизнь без конца и края. Воспрянь, Гулаим, веди нас
в бой, освободи свой пленный народ и несчастную свою мать!
Покарай мечом врага! Невыплаканные слезы — сокровище
-отважных. Вспомни страждущую пустыню — твой родимый
край!
От слов Арыслана мир для Гулаим снова приобрел семь сво­
их цветов, и припомнила Гулаим места, милые ей с детства,—
заросли в горах, лесные поляны, Саркоп, кибитки отца, пре­
красный Миуели и величавый степной простор, слившийся
с небом...
— На коней! —крикнула Гулаим. — На этот раз врагу негде
будет от меня спрятаться!
И немногочисленное саркопское войско ринулось на Мушкил.
Но перед ним встала преграда: черные железные ворота на
черных дубовых столбах.
Спешившись, Арыслан взял в руки многопудовый валун и
принялся колотить им по воротам, как тараном. Гудят ворота;
качаются на столбах; свод небесный гудит, вторя им, и вот ло­
паются створы ворот, только скобы да клепки разлетаются
дождем; вражеские стрелкй отходят, прячутся от железного
— 164 —

дождя в кибитки; взамен вылетают отовсюду конники с копья­
ми и мечами в руках.
Длится бой — встреча стрел, копий, мечей, встреча кольчуг,
щитов, рук, плеч и глаз, встреча смертей, праздник доблести и
силы. Негде мертвому упасть. Внутренний крепостной вал перей­
ден. Завалили ханские воины проход каменной глыбой. Арыслан
ее мечом —справа налево — рассек на две половины, и бросают­
ся за врагами Гулаим и сорок девушек. Открылась перед ними
городская площадь. Здесь хан казнил и саркопцев и свой народ.
Повсюду казненные, и нет им числа: одни секирой перерублены,
другие задохнулись в удавке. Глядеть страшно...
Дальше отходить ханским войскам некуда: бой идет за каж­
дую пядь каменной мушкилской земли. Меж тем Сарбиназ по
приказу Гулаим пролетела сквозь тучу стрел, невредимо пере­
секла лес вражеских копий и, не спешиваясь, повела такую речь
у дверей ханского дворца:
— Пристало ль батыру стоять у дверей
И ждать появленья особы твоей?
Я послана мстительницей Гулаим.
Эй ты, Суртайша, выходи поскорей!

Склонись перед стягом Саркопа во прах,
Пока у тебя голова на плечах!
Престол твой железной рукой сокрушен,
Тебя не спасет ни шайтан, ни аллах!
Ты спишь, а в Мушкиле — бестрепетный лев,
Могучий вожатый бестрепетных дев.
Вставай и умри от меча Гулаим!
Грозна ее мощь, и велик ее гнев.

Хан Суртайша, услышав эти слова, подскочил, будто его
огрели плетью, схватил меч и, неумытый-необутый, побежал по
дворцу. Выбежал хан из дверей, глянул на Сарбиназ, затопал
в ярости ногами, заверещал не своим голосом:
— А, ведьмина дочь! Овца клещевитая! Живо убирайся от­
сюда! Как ты смеешь являться с мечом пред мои ханские очи?
Как ты смеешь грубыми словами нарушать мой ханский по­
кой? Худо знаешь своего хана! Вон пошла! Не погань моего
дворца!
При этих словах меч в руках у Сарбиназ вспыхнул сам собою,
как молния в тучах, и хан Суртайша попятился: что, мол, у вас„
в Саркопе, все девки такие неистовые? — и полуобнажил меч.
Тут Сарбиназ сказала:
— 165 —

— Эй ты, хан Суртайша, закрой свою пасть,
Я ногами твою попираю власть!
Я—Саркопа несдавшегося посол.
Не тебе моей кровью напиться всласть!
Гулаим не желает народу зла
И в столицу твою не затем вошла,
Чтоб народ неповинный карать-казнить
И обители мирные жечь дотла.

Не шути с Гулаим, кровопийца-хан!
Город мы пощадим, кровопийца-хан!
Власть твою — сокрушим! Мы в степи хотим
Биться с войском твоим, кровопийца-хан!
Если скажешь: не ждал нападенья, — ложь!
Ты давно уже мстителей втайне ждешь.
Если скажешь: напали из-за угла,—
На колени падешь и, как пес, умрешь!
Сказав это, Сарбиназ ускакала в стан Гулаим, а хан Сур­
тайша впал в бешенство. Он бегал по дворцу, с воем бил дра­
гоценную утварь, раздирал тонкие ткани, ничего не щадил
кругом, а когда пришел в себя, заорал:
— Позвать ко мне визирей, советников и мудрецов!
Пришли на призыв ханские прихлебатели, лизоблюды и
льстецы. Обратясь к ним, Суртайша произнес такую речь:
— Советники! Свет меркнет у меня в глазах. Дышу, а мне
воздуха мало. Что бы это могло значить, как вы полагаете?
Когда успокоится мой скорбный дух? Беды преследуют меня по
пятам. Что вы на это скажете? Отчего это происходит? Очень
много воинов легло костьми у Дербент-горы, и между Дербентгорой и Мушкилом, и в самом Мушкиле. А врагов к покорности
мы не привели. Много ли их было? Горсть! Что бы это могло
значить? А, будь они прокляты, сорок волчиц из саркопского
логова! Я жду от вас, мудрецы, совета: точить ли поострее мечи
или сесть на коней да бежать подальше от Мушкила? Как быть?
Престол мой в опасности: враг у дверей! Вы сами знаете: я не
робок, а теперь мне что-то не по себе... Мучит меня тревога: не
сбывается ли мой сон, о котором вы своевременно ’были из­
вещены? Может быть, доля моя давно уже решена, а я суечусь,
верчусь, думаю, как поступить, а за меня уже все давно неведомо
где обдумано... Что скажете?
- 166 —

Мудрецы посидели три часа и три минуты, приставив палец
ко лбу, и потом самый мудрый из них, самый хилый и седой, ска­
зал:
— О властитель вселенной, щит и меч востока, запада, севе­
ра и юга! Нам теперь, должен тебе сообщить, не до вещих
снов... Гулаим умрет в свое время, это несомненно; то ли есте­
ственной, то ли насильственной смертью, — мы не знаем, какой
именно, но до того, как Гулаим умрет, немало удалых голов сле­
тит с плеч. А это и тем, чьи головы слетят с плеч, и тебе, и нам
довольно неприятно. Твое и наше, как твоих приближенных,
дело — пытки, казни и лихие наезды с грабежом. Оружие наше —
плети, удавки, секиры и ножи. Но ответь нам, наш высокород­
ный повелитель: можно ли ханствовать иначе, чем ты ханствуешь? Мудрецы утверждают, что жребий наездника — сидеть
в седле. Может быть, и правда, что, содеяв зло, мы сами себе
ставим на лоб черную печать? Что делать? Ты — хан. А раз ты
хан, твой любимый друг — палач. Уж так повелось от века. Не
тревожься, премудрый! Повели народу затянуть пояс потуже,
созови батыров, наточи меч — и враг будет опрокинут. А когда
мы вернемся домой с победой, убьем Гулаим и устроим пир,
умножим подати и усмирим ропщущих рабов. Так я полагаю, по­
велитель праведных!
Хан сказал:
— Это недурная речь, я тебя не зря назначил мудрецом.
О том, что ты сказал, я и сам думал... Вознесем к небу молитвы,
чтобы нам была удача ныне и до смерти, чтобы наших воинов
ждала победа в предстоящем бою! Я со смирением доверяю
судьбе ак-дарьинский престол и свою ханскую душу.
В то время как в ханском дворце заседал государственный
совет, Гулаим, выслушав рассказ Сарбиназ о ее переговорах
с Суртайшой^ обратилась к своему отряду с такими словами:
— Мои дорогие подруги, сестрицы мои! Теперь Суртайша
начнет буйствовать. Войск у него еще очень много, а нас так
мало. Но и мы не будем сидеть сложа руки. Попытаемся захва­
тить весь город без остатка. Освободим наших единоплеменни­
ков, накормим-напоим и их и ак-дарьинский народ. Пускай из
города в город, из кочевья в кочевье идет весть о том, что не
умерла правда на белом свете. Пусть собирается народ вокруг
меня. Вместе будем воевать против Суртайши.
Сарбиназ двинулась скликать девушек к бою, а Гулаим впер­
вые в жизни осталась с Арысланом наедине. Они взглянули друг
на друга. Арыслан протянул к ней руки и обнял ее. Но тут раз­
дался топот копыт: на своем низкорослом кудлатом скакуне,
взвизгивая и подвывая, перед ними появился хан Суртайша.
— 167 —

— Ого, — хохотал хан, трясясь в седле, — довольно ворко­
вать! Для вас уже виселица готова! Нашли время миловаться!
Арыслан отпрянул от Гулаим, а она, зардевшись, вскинула
на хана грозные очи.
— Что, — сказал ей хан, — не довольно ли нам враждовать?
Приходи ко мне во дворец, сядь со мною рядом, дай мне руку —
и с войной покончено. Что я тебе сделал дурного? Отца твоего
в поединке убил? Ты же сама от него еще в детстве ушла. За
что же ты на меня гневаешься?
Гулаим побледнела так, будто кровь ее выпили до капли,
и сказала:
— Ты мой враг.
Ты — позор и горе мое.
Кровью ты залил город мой,
Душу мою окутал тьмой,
Дом соловьиный — вешний сад —
Преобразил в кромешный ад,
Стужей дохнул на мои цветы...
Вот что со мною сделал ты!

Стала я пламенем, чтобы в нем
Испепелить тебя живьем.
Вор, ты украл у меня семью,
Родину сладостную мою,
Молодость радостную мою.
Ты обездолил мой народ,
Сделал вдовицей мою страну,
Держишь, кровавый сумасброд,
Горькую душу мою в плену.
Раб суеты,
Отец нищеты,
Вот что со мною сделал ты!
Я утолю жажду степей
Кровью нечистою твоей,
Смертной мукой тебя изведу,
Я сокрушу твой престол во прах
И растопчу твою орду!

Суртайша при этих словах Гулаим становился то белым, то
красным. Отдышавшись, он с великим трудом выговорил такие
слова:
— Ты права. Я твой город сжег,
Я оставил много сирот,
Напоил я кровью песок,
Обездолил я твой народ.
— 168 —

Все же я не трус, Гулаим,
И не спрячусь я во дворце,
А с девичьим войском твоим
В спор вступлю о смертном конце.

Дай мне сроку ровно семь дней,
А когда начнется восьмой,
Девушек сажай на коней,
Начинай наш последний ^бой!
Гулаим согласилась отложить бой на неделю. И, пригнувшись
к луке седла, хан как хлестнет коня плетью! Заверещал конь ог
боли не по-конски, а по-птичьи. Мчится хан, и земля поворачи­
вается под конем с гудом, как щит, стремена трещат под но­
гами. ..

24.
О ТОМ,
КАК ЗАКОНЧИЛСЯ
ПОХОД НА МУШКИЛ.

, друзья,
Можно ли две жизни прожить,
Можно ли прожить хоть одну,
Чтобы никогда не тужить?
Лучше вы спросите, друзья,
Кто, злосчастный, в ханском плену
За пятью замками сидит,
Девятью цепями гремит,
Ничего не ест и не пьет,
Взор вперяет в камень-гранит,
Указательный перст грызет,
Пыткам перенесенным счет,
Как доходам — купец, ведет,
Копит жадно казну обид,
На полу лежит и не спит?

Спросите так, друзья, и мы дадим волю словам, воззовем
к состраданию, произнесем имя Отбаскана, потому что это он из
каменного мешка грозит хану Суртайше кулаком; это он, От­
баскан, которого на родине прозывали и Отбаскан-ЗатопчиОгонь, и Отбаскан-Оборони-Саркоп, и Отбаскан-Железная-Рука, — он, батыр, сидит в плену за пятью замками и гремит де­
вятью цепями. И хоть клонит его ко сну, он не спит седьмые
сутки, пересчитывает обиды, ищет света в непроглядной тьме,
говорит сам с собою:
— От пыток и кости болят, и душа мается, и кровь кипит.
Хочешь есть — жгут огнем, хочешь пить — солью кормят, хочешь
спать — бичами секут, лежачего терзают. Кривда казнит празду. Тесное, батыр, у тебя жилье! До мозга костей доходит под­
земный холод. Наступает твой смертный час...
— 170 —

Стелется перед глазами Отбаскана алый туман, забывается
батыр. Снится ему лязг железных засовов и блеск яркого полу­
дня. Овевают ему лицо широкие прохладные крылья. И мнится
ему — это мать перед ним... нет, не родная мать, а месть... нет,
не месть, а победа и слава.
Тепло сердцу от материнских ласк; нежные крылья легли на
тлаза Отбаскану. И слышит он голос:
— Встань, Отбаскан! Встань! Ты должен встать! Я твоя
мать, я родина твоя, я твоя слава! Трубы трубят, войско идет,
совершается правый суд. Встань, на тебя моя надежда. Разве­
ваются знамена, трубы трубят, свобода берет в руки меч. Встань,
подымись, ты должен встать! Разразись, гроза, над врагом!
И разразилась гроза. Отбаскан вскочил. Ходуном заходили
стены. Оглушил Отбаскана скрежет раздвигающихся каменных
глыб. Солнце в семи алмазных венцах засверкало над головой,
и, заслонив солнце, показалась в броне, играющей всеми цветами
радуги, Сарбиназ.
Смотрит Сарбиназ — перед ней стоит Отбаскан, бледный как
мертвец, ослабевший от ран, босой, в кандалах... Щурится От■баскан и говорит:
— Весенней порой
Над горой облака бегут.
Гуси-лебеди под горой
Крыльями на озере бьют.
Трубы серебряные трубят.
Воды трепещущие кипят.
Гуси-лебеди к нам летят,
Окликают в рассветный час
Бедных странников издали.
Здравствуй, лебедь Миуели,
Белокрылая Сарбиназ!
Сарбиназ отвечает Отбаскану:
— Лето вслед за весной идет,
Меркнет голубой небосвод,
Зноем дышит суховей.
Пьет горячую кровь песок.
Льва-батыра, шаха степей,
Ранит неразумный стрелок.
Трубы пламенные трубят,
Горы каменные гудят.
Смертным ужасом обуян,
Потрясенный стрелок из рук
Бесполезный роняет лук.
— 171 —

Здравствуй, доблестный Отбаскан,
Лев Саркопа, мой брат и друг!
Так обменялись они приветствиями по старинному обы­
чаю. Отбаскан умолк, Сарбиназ обнажила меч и сказала:
— Позволь мне, Отбаскан, разбить твои цепи. А еще я при­
несла тебе воды. Испей и омой лицо.
И она вывела Отбаскана из темницы на вольный воздух.
Трубят трубы, шумят знамена, мчатся конные ряд за рядом,
вздымая снежную пыль. Сходится с метелью метель, со ста­
лью сталь, конь — с конем, с броней — броня. Воет ветер битвы.
Катится колесом щит. Убитый валится с седла навзничь.
Гнется копье. Поет, крутясь, праща. Конь встает на дыбы. Меч
Гулаим блещет, как солнечный луч. Трубы рокочут. Один клич
заглушает другой. Бьются насмерть добро и зло, отягощая мерз­
лую землю. Земля содрогается. Воет ветер битвы, валя наземь
воинов. Кроет солнце черная тень и наступает вечер. Не кончает­
ся сражение. Стрела расщепляет стрелу. Копье пробивает щит.
Тяготит землю ее скрежещущая ноша, и земля трепещет, как
Астархан-море. Ярость свела Отбаскану брови. Он выбивает
ханских конников из седла, и разлетаются они по сторонам. Го­
рят у Отбаскана глаза, два луча от них бегут по снегу. Кричит
Отбаскан: «Смерть хану Суртайше! Где ты, хан? Выходи драть­
ся!» Гул да грохот вокруг. Длится сеча, как страшный сон.
Сорок девушек врезаются клином во вражескую конницу, и
сопутствует им сорок вьюг. Разрывают воздух на клочья
серебряные крылья — рукава боевых кольчуг.
Встает солнце в тройном венце — красном, желтом и оран­
жевом — и, чуть поднявшись над степью, теряет венец в снеж­
ном дыму. Тучей кружится белая муть, и поет, поет в ушах
у бойцов обеих ратей бесприютный степной ветер... По степи
из конца в конец ходят вьюжные столбы. Часы влекутся чередой.
День сменяется новой ночью и ночь — новым днем. Не колеб­
лются роковые весы судьбы. Равный груз на чашах весов: на од­
ной Мушкил, на другой Саркоп. Не хватает сил у хана Суртайши, чтобы одолеть Гулаим. Не может Гулаим с дружиной пере­
силить ханских воинов.
Пересчитал бы хан свое войско, — не досчитался бы трети.
А две трети — еще в строю, но таково их число, что не только
рассеять, а сосчитать их немыслимо.
Между тем ак-дарьинский народ волновался, ропща на своего
властителя. И когда миновала неделя и настал восьмой день сра­
жения, когда сам Азраил бросил на землю свой меч и смежил за
спиной натруженные крылья, народ открыто восстал против сво­
его хана, разгромил оружейный склад, вооружился, превратил
— 172 —

ханский дворец в кучу золы и щебня, оседлал десять тысяч ко­
ней, вышел из Мушкила и обратил оружие против ханских войск.
Тут, прокляв свою судьбу, хан надел поверх кольчуги халат
из золотой парчи, сел на низкорослого коня, тронул повод, по­
скакал и внезапно появился перед Гулаим.
— Ты напрасно почитаешь себя настоящим батыром, — ска­
зал он ей. — Ты не лев, ты — муха! Смотри, попадешь мне под
руку, — то-то взмолишься: «Пощади да помилуй!» И казнь
тебе по грехам: не равняйся, муха, со львом! Вспомни, неразум­
ная, кто твой хан! Глянь-ка на меня! Я батыр, а не ты! Я лев!
От меня исходит сияние! И своим мушиным жальцем ты взду­
мала мне угрожать! В цветник мой залетела, розы мои пога­
нишь, похищаешь сладкий цветочный сок. Как ты смеешь, зло­
дейка, переманивать мой народ? Лучше убирайся отсюда по­
добру-поздорову!
А Гулаим в ответ:
— Ты не лев, Суртайша, не хан! Ты бахвал, бурдюк, тень
шайтана — вот кто ты такой! Если твой народ переходит под
мое знамя, самого себя за это кори. Кто его первый враг? Ты.
Чей произвол в нищету поверг всю страну? Твой произвол, Сур­
тайша. Кто невинных казнил? Чья власть разъедала из года
в год тело и душу твоего народа? Ты всему виной, и теперь твое
бахвальство не спасет тебя от справедливой кары. Ты во зле по­
гряз по горло. От гнева правого никуда не уйдешь, нет тебе ме­
ста на земле! Вижу: не по нутру тебе наша сеча. Чуешь ты ее
исход. Кто с огнем затеет игру, сгорит в огне! Но пусть будет
так. Прекратим эту кровопролитную битву. Разрешим своим ба­
тырам выйти на круг один на один. Вызываю тебя на единобор­
ство: я хочу схватиться с тобой, растоптать твой бунчук!
— Согласен, — сказал хан, — хоть ты и девка. Но сначала
пусть поборются простые батыры. Негоже хану первым выхо­
дить на круг.
Трубят медные трубы, шумят пестрые знамена, ржут кони,
удила грызут, пятятся назад; расступаются войска, строятся ряд
за рядом.
Вверх посмотришь — низко белое небо, тяжело машет ворон
сломанным крылом.
Глянешь вдаль — не видать песка под снегом; кони без наезд­
ника, потеряв седло, бредут, хромая...
Глянешь перед собой — очерчен круг, утоптан снег, а в кругу
стоит великан: стан — как столетний берест, на груди.— бурая
шерсть, позади хвост, правая нога — львиная, левая тигриная,
правая рука — железная острога, левая рука — железная кочерга,
клепанная голова, уши — каменные жернова, вместо глазниц —
— 173 —

каменные ступы, вместо ресниц — пламенные стрелы, клыкастый
рот — плавильная печь, нос — рыба в чешуе, неумыт, волосат,
космат, медными гвоздями обит, крест-накрест перевязан цепя­
ми, весь бубенцами обвешан, ко лбу приклепан фонарь величи­
ною с дыню.
Раздувает великан зоб, разевает до ушей пасть и кричит пти­
чьим голосом:
— Выходи на круг, Арыслан, если ты не трус! Не скупись,
дай мне погрызть твои косточки!
Рассердился Арыслан и в ответ на эти речи засучил рукава.
Засучил рукава, вошел в круг и схватился с великаном, как лев
со львом. Но пришлось ему нелегко — стал он вести бой поиному. Он боролся, как волк с верблюдом, как барс с кабаном,
как орел с туром. Какая мощь была у борцов! Арыслан стоял,
как утес, а противник его, налившись кровью, прыгал с кукареканьбм, как бойцовый петух, клевал Арыслана в темя и вонзал
когти ему в спину, но не мог не только свалить Арыслана с ног,
но даже сдвинуть с места.
От натуги борцов заколыхалась степь кругом, встал туман
и снег начал таять, и великан заголосил: хорезмийский батыр
сдавил ему ребра, поднял под облака и так хватил о землю, что
тот рассыпался в прах, а море Астархан отхлынуло от берега.
Выровняли рабы снег, труба окликнула трубу, эхо разнесло
их голоса по степи. Начался новый бой.
Отбаскан встретился на кругу со знаменитым силачом Кункаром, победившим в разное время семьдесят семь силачей со­
седних стран и не знавшим поражений, со знаменитым Кункаром — волком из волков, ястребом из ястребов, сокрушителем
туров и мучителем пленных. Этот могучий боец выбежал, обна­
женный до пояса, и стал в кругу, прекрасный, как дворец Сулей­
мана. Суртайша гордился Кункаром, как лучшим своим достоя­
нием,— уж очень тот был пригож и силен. И теперь он любовал­
ся им, сидя на походном престоле и следя за ходом борьбы.
Приятно ему было глядеть, как потянулся Кункар, подобно льву,
и пошел на Отбаскана; и у всех, кто смотрел на Кункара, — не
только у Суртайши, — захватило дух. Тяжелее свинца и легче
пуха был его шаг. Пошел Кункар на саркопца, как дым, как
скала, когда бы скалы могли двигаться; горделиво, как власте­
лин мира, пошел силач на Отбаскана, раскрыв страшные
объятия, и земля бесшумно всколыхнулась под его ногами.
И сжал Кункар Отбаскана в железных объятиях, и на щеках
у саркопца проступили желчь и зола, и взор его глаз помутился.
Тогда Кункар, упершись стопами в жесткий утоптанный снег,
швырнул противника ввысь, и Отбаскан мелькнул, как жаворо­
— 174 —

нок, в снежной закрути и со стоном упал на землю. И лежал он
в снегу и был мертв, и полупрозрачный пар качался над ним
слабым облачком.
Тут воскликнула Сарбиназ:
— Эй, Кункар, если ты не трус, выходи бороться со мной!
Если во время этой схватки ты не ослаб ни душой, ни телом, вы­
ходи! Суртайша бросил батыра Отбаскана в темницу, заковал
в цепи, истязал его днем и ночью. Ты добил Отбаскана, силачГ
Выходи бороться со мной!
Трубят медные трубы, шумят пестрые знамена, мечется ве­
тер, вьется снег — начинается новый бой.
Гнев кипит в груди у Сарбиназ, как смола в котле; рычит
Кункар, как тигр. А вокруг бушует метель, ночь обходит степь, и
уже не видать ни зги. Все еще, обнявшись, как друзья, ходят
борцы по кругу, вспахивая снег по пояс, один другому круша
позвонки. Понапрасну вглядывается Суртайша в черно-белую
муть, понапрасну трубачи Гулаим трубят отбой. Диким гудом
гудит степь, и вьюга стелет постель павшим в битве.
Разогнав облака, исхлестав плетью живых и завернув в бе­
лое мертвых, непогода затихла на рассвете. С восточного края
загорелось небо, и там, где светился огонь и плыл сизый дым
утренней зари, вздымались облака высоким храмом победы и
сверкало множество ярких крыльев. Это были лучи: вставало*
солнце, день поспешал на помощь Сарбиназ.
Все увидели ее в ста шагах от круга единоборства. Лицо ее
было грозно. Глаза сверкали. В руке ее был меч, и от него исхо­
дил широкий солнечный луч, алея на снегу. У ног Сарбиназ
лежал Кункар и ждал удара меча... И удар пал.
Увидев это, хан Суртайша застонал и, потеряв сознание, ку­
барем скатился на снег. Когда же он пришел в себя, то разо­
драл на себе халат, сорвал его с плеч и зарычал, терзаемый
яростью и скорбью:
— Выходи на круг, Гулаим! Я тебе покажу, что такое на­
стоящая сила!
Трубят медные трубы, шумят пестрые знамена, начинается
новая схватка: рубится Гулаим с Суртайшой.
Меч ударяется о меч — искры роятся в воздухе, прислуши­
вается Гулаим к возгласам своего меча. Есть у булата свой язык,
его с полуслова понимаешь в сражении — это язык друга. За­
зубривается меч, как серп, и меч Суртайши зазубривается, чертя
дугу за дугой, платя за удар ударом. Звон, свист, лязг — сып­
лются осколки стали, как частый град. Силы рубящихся равны,,
ни один верха не берет. Вот пошли уже третьи сутки, как ру­
бится Гулаим с ханом Суртайшой.
-175-

— Так у нас, — кричит хан...
Удар меча.
— .. .дело ничем не кончится...
Ответный удар.
— Если хочешь, — говорит Гулаим...
Удар меча.
— .. .опояшемся цепями...
Ответный удар.
— .. .и поборемся, хан.
Прервали Гулаим и Суртайша бой, бросили мечи в ножны и
затянули на себе вместо поясов цепи.
Борется Гулаим с ханом Суртайшой, и в одно колесо сли­
ваются дни и катятся по степи навстречу весне.
Тает снег, цветет степь, поют птицы, букашки снуют в зеле­
ной траве, и осиливает Суртайша Гулаим, отрывает ее от земли,
бросает к золотым, розовым, белым облакам, играющим с воль­
ным ветром, и стонет она там, как раненая голубка.
Бросил Суртайша Гулаим с поднебесной высоты на весеннюю
землю, и полетела она сквозь гудящую пустоту вниз головой, как
падучая звезда. Небо стояло у нее под ногами, и неминуемо
расшиблась бы Гулаим, если бы в трех аршинах от земли не вы­
вернулась на лету. Вывернулась на лету Гулаим, стала на ноги
и пошла на врага как ни в чем не бывало, смелая, словно аравий­
ский лев. Подняла она Суртайшу, закинула его за облака, и по­
летел он оттуда вниз. И пришел ему конец, потому что не было
у Суртайши той ловкости, что у Гулаим, и ударился он о зем­
лю. И вошел он в землю головой вниз так глубоко, что и пяток
его не было видно. Впрочем, на что нам нужны его пятки! Забу­
дем о Суртайше навсегда! Поглядим лучше, как над степью под­
нимается солнце, как вершок за вершком растет степная трава,
как раскрываются медоносные цветы, как Гулаим обнимает
свою старуху мать, как освобожденный из плена народ плачет
и смеется и тянется к своей любимой дочери. Поглядим на хорезмийского льва, супруга прекрасной Гулаим, на ее верных подруг,
готовящихся к возвращению на родину, скажем вместе с ними:
— Меч народа непобедим,
Дух народа несокрушим.

Послушаем, как трубы трубят, как знамена шумят, — пора
нам с нашими друзьями в обратный путь, в Саркоп, поднимать
город из развалин, возводить городские стены, копать арыки,
растить кудрявые сады.
— 176 -

25.
О том,
КАК БЫЛ ПОБЕЖДЕН
ШАХ НАДИР
И МИР
ПРИШЕЛ НА ЗЕМЛЮ.

Как тысячецветный дворец,—
Ходишь-бродишь по дворцу,
Всех чертогов не обойдешь.
Подбираешь словцо к словцу —
Всё последнего не найдешь!

С той поры как Гулаим ходила войной на Мушкил, прошло
пять лет. Мало-помалу в городах и селениях на месте разрушен­
ных домов появились новые. Деревья-подростки выросли вза­
мен старых, срубленных воинами Суртайши в садах Саркопа.
Пришла новая весна, и опять на дома, сады и степи проли­
лось золотое тепло, весело покатилось солнце, все выше и выше
поднимаясь в синеве неба, и земля приоделась травой, цветами
и свежей листвой.
Гулаим и Арыслан, выйдя поутру погулять, обошли весь
Миуели. За эти годы деревья на острове выросли вдвое выше
прежнего, кусты умножились. А какие крупные розы расцвели
на плодоносном острове!
Подняв на Арыслана глаза, Гулаим увидела, что взор его
выражает рассеянность духа, что мысли его витают где-то да­
леко, и, обращаясь к нему, сказала:
— Мой супруг, душа и любовь моя! Время течет, как полно­
водная река. Вод этой реки не удержишь ни силой рук, ни за­
клятьем. Миновало почти пять лет с того дня, как наш народ
вручил нам бразды правления, и для наших сросшихся воедино
крыльев нет преград на белом свете. Отчего же, возлюбленный
мой, потускнел твой взор? Ужели печаль темнеет на дне твоих
глаз? Не соскучился ли ты со мною?
12

Повесть о прекрасной Гулаим

__ 177___

Арыслан ни слова не промолвил в ответ Гулаим, притворил­
ся, будто не слышит ее вопросов.
И Гулаим подумала: «Разве Арыслан — соловей, чтобы си­
деть в клетке и глядеть на мир из окошка? Он томится тоской
по диким горам, по вольному ветру!»
И сказала ему:
— Милый супруг мой, оседлай своего коня! Верно, застоялся
гнедой, заскучал по своему хозяину. Захвати с собою лук —
верно, он совсем распрямился. Оставь меня на попечение деву­
шек, разлучись со мной на три дня: горный ветер целителен и
отраден. Потешь себя охотой в горах.
Встрепенулся, просветлел лицом Арыслан, приказал оседлать
гнедого и приготовить сокола, положил в колчан сто каленых
стрел, взял с собою свой лучший лук и выехал из крепости.
Разгорается бывалым огнем сердце батыра, веселит его
Арыслан, бросая сокола на дичь, посылая коня куда придется,
без цели, ради веселого спора со степным ветром...
Встретился Арыслану большой караван. Начал батыр счи­
тать верблюдов, насчитал семьсот голов, сбился со счету, разве
что сосчитал головных, и, обратясь к старику караванщику,
произнес такие стихи:
— Я видел степей беспредельный простор
И голые ребра обветренных гор.
Я реки широкие переплывал
И пил из неведомых людям озер.

В изгнанье мои молодые года
Бесплодно прошли, пронеслись, как звезда...
Я низко вам кланяюсь, братья мои.
Откуда вы следуете и куда?

Караванщик так отвечал Арыслану:
— У тяжеловеса ноша тяжела,
Иноходец мчится быстро, как стрела.
Нам пришлось покинуть золотой Хорезм,
Ибо там творятся черные дела.

Счастье вероломно, и обманчив мир.
Хищный вор ликует, слезы льет батыр.
Мы приюта ищем, держим путь в Саркоп
Из родного края, где царит Надир.
— 178 —

Арыслан сказал:
— Караванщик! Ты горькую весть принес,
И тону я в пучине горючих слез.
О Хорезм! О властительный мой магнит!
О моя колыбель под охраной роз!
s
Царство, где я родился и рос! Хорезм!
Сок сладчайший невянущих роз! Хорезм!
Мед, мой, кровь моя, желчь моя, отчий край!
Сон мой, рай мой, орлиный утес! Хорезм!
Мерзну я у чужих очагов зимой,
Не могу я дороги найти домой...
Дайте весть о сестре моей Алтынай!
Цел ли сорокабашенный город мой?

При этих словах все смешалось. Сотни рук протянулись
к Арыслану.
— Ты ли это, наш батыр?—застонал караванщик. — Зачем
ты покинул нас? Не успел ты скрыться из глаз, как шах Надир
напал на твой город, разрушил и твой скромный дворец и наши
мирные хижины. Твоего города больше нет. Надир-шах разнес
его по горящей степи на конских копытах, пролетев по стране,
как чума. Теперь Надир-шах по Хорезму бродит, подбирает
крохи, которые не унес прежде. А народ тонет в море нищеты,
горит в огне бедствий, стынет на ветру вечных унижений. Когда
ты уехал, твоя сестра Алтынай возглавила горожан, посадив на
коня и старого и малого. Но этот вепрь Надир выбил у нее из
рук и отцовский меч и твое знамя, означил каждый свой шаг
озером народных слез и рекой неотомщенной крови. Алтынай,
невинная жертва его клеветы и жестокости, как рабыня, пасла
шахский скот на берегах озера Корыка, а теперь она то ли
у озера Шагыра, то ли у озера Бавыра...
Услышав это, Арыслан сам не свой повернул коня, хлестнул
его плетью со всей мочи и вечером прискакал на Миуели.
Ни о чем не спросила его Гулаим; ничего, возвратясь в кре­
пость, не рассказал ей Арыслан. Звезды глядели в их белую ки­
битку, и, пока Гулаим спала, Арыслан смотрел на них не отры­
ваясь и думал трудную думу. Когда же просветлел восток, Гу­
лаим приоткрыла прекрасные свои глаза и, догадавшись, что
супруг ее провел бессонную ночь, сказала:
— Арыслан мой! Розно пришли мы в этот мир, но из мира
уйдем вместе. Два ручья, мы избрали общее русло, и другого
,2*

— 179 —

пути для нас нет. Две державы, разделенные рубежом, но насе­
ленные единым народом, попрали мы рубеж, воссоединились и
стали державой держав. Мы — душа и плоть, два крыла, два
пера одной стрелы, путь наш без ответвлений. Что же ты отвра­
щаешься от своей Гулаим? Что ты делаешь со мной? Почему ты
мучишь меня? Почему терзаешь? Не раздваивай нас, двуединых,
не таи от меня забот своего сердца!
Тогда, застонав, припал Арыслан к рукам Гулаим и открыл
ей*душу, сказав:
— Я пью вино Туркестана, сплю на пушистых кошмах, лю­
буюсь красавицей женой, зря таскаю на слабеющих плечах сереб­
ряную кольчугу, зря у меня на поясе ржавеет в ножнах булат­
ный меч, в то время как моя сестра влачит оковы рабства, пасет
шахских овец, плачет и проклинает меня где-то на берегах диких
озер... Шах Надир пирует в ограбленных городах Хорезма,
а мой замученный народ томится в застенках и, подобно Алты­
най, ждет избавления и клянет меня! Я томлюсь ревностью по
родной земле. Отпусти меня в Хорезм, Гулаим! Будь у меня
одно крыло, я бы и на нем улетел отсюда. Меч мой просит шах­
ской крови. Горлинка моя, не перечь мечу! Не перечь моему
сврдцу! Дай мне волю!
Расчесывает Гулаим золотым гребнем волосы цвета воронова
крыла, заплетает сорок девять кос, укладывает их семирядным
высоким венком, надевает поверх шишак; серебряная кольчуга
облегает стан, упругий, как стрела, опоясанный мечом. И по­
други Гулаим надели кольчуги; готовые к походу, седлают ко­
ней. Трубят длинные трубы. Кони ржут, грызут удила. Гулаим
садится в седло. Над нею развевается стяг Саркопа — птица
феникс на зеленом поле. Слева от Гулаим — Сарбиназ. Справа —
Арыслан. Подруги Гулаим строятся по восемь в ряд позади.
— Веди нас... — слышит Арыслан голос жены, — веди нас
Hä защиту твоей родной земли, веди свою верную дружину, понелитель мой, Арыслан! Да падет в бою Надир-шах, оклеветав­
ший тебя и Алтынай — твою и мою сестру! Да возродится твой
город и да процветет Хорезм, колыбель твоей доблести!
Подняв высоко над головой кожаный щит, Арыслан бьет по
щиту мечом, и гудит щит, как барабан; и вторит ему степь, и
дрожит земля, и небо сотрясается в ответ.
Арыслан приказывает:
— Вперед!
Отпускает поводья, и плотный воздух перед ним расступает­
ся; как волны перед пловцом, и тяжело ложится ему на коль­
чугу.
Пролагая путь напрямик по равнинам и по горам, девять
- 180 -

суток не давали они отдыха коням, и на десятые сутки показал­
ся вдали город. Арыслан сошел с коня и приник, плача, как
дитя, к сухой родимой земле...
А теперь, по праву повествователя и его слушателей, пере­
несемся в шахский дворец.
Желто-синий, как покойник, сидит Надир-шах на престоле.в
золотом венце и багряной порфире, сидит и без мысли смотрит
своими совиными глазами в пустоту. Но вот, уловив сонным
слухом топот чьих-то ног, очнулся шах. Вбегает к нему гундосый
визирь Кулымсай, извивается с перепугу, как змея, говорит:
— О падишах, у столицы неприятель раскинул стан! Поды­
май войска, о великий! У городских ворот Гулаим!
Тут уж совсем проснулся шах Надир, повелел принести ему
скипетр и меч, а также созвать большой совет.
Речь, с которой он обратился к визирям и военачальникам,
особенной длиной не отличалась. Вот она:
— Эй вы, дармоеды! Пусть воины берутся за меч! У сто­
лицы девка-батыр. Я все сказал.
И приближенные отнесли шаха на кровлю дворца, и, пока
они его несли, Надир-шах наколачивал им горбы, грыз уши и
клял своих носильщиков. Поглядел шах с кровли: развернулось
над степью знамя Саркопа — феникс на зеленом поле, — вьется,
шумит на ветру... А вокруг него — белые шатры, кони пасутся,
воины в кольчугах расхаживают... и как будто их не так уж
много.
Шах Надир говорит самому себе:
— Ничего, осилим их! Наляжем вдесятером на одного...
А на память ему приходят пословицы: «Мал золотник, да
дорог»; «Близок локоть, да не укусишь»; «Воевал волк с пчелой,
да без глаз ушел»; «Брилась обезьяна — осталась без носа».. .
Злится шах: почему такой вздор вспоминается? Топает но­
гами, велит тащить его величество с кровли вниз...
А теперь полетим через широкую степь, как быстрые птицы,
посмотрим, глубок ли голубой Шагыр, широк ли полноводный
Бавыр. Посмотрим еще, как рыщет по их берегам на резвом коне
Арыслан, ищет сестру свою Алтынай... Нет в лугах сестрыблизнеца. Въезжает Арыслан в заросли, — не видать им ни
конца ни края: устает конь разрывать грудью цепкую траву,
бежит из-под черной гривы горячий пот.
Нарушая сонный покой камыша, травы, кустов, бабочек и
болотных птиц, зовет батыр сестру. Не слышно ни единой души
человеческой, только птичья мелкота отвечает из непрочных
своих домиков на сто ладов.
Решает Арыслан отправиться в обратный путь.
— 181 —

Чу! Что это? Поет высокий голос:

— Мне, сизой голубке, сломали крыла,
Сожгли меня, алую розу, дотла.
Надир в полнолунье похитил мой свет,
Я в черной державе неволю нашла.

Коварны деяния шахов земных,
И нет ни луны у созвездий ночных,
Ни розы румяной на мертвой золе,
Ни сизой голубки в пределах родных.
Теперь я рабыня рабов, и мой шах —
Надир-клеветник. Я — песчинка в песках,
Былинка в степях, и теперь у меня
Репейник в косе и тряпье на плечах.
Далекие трубы трубят и трубят,
И стяги шумят, и шеломы блестят,
И мчатся батыры на резвых конях...
Не с ними ли ты, мой возлюбленный брат?
Услыхав эту песню, Арыслан вскрикнул, словно раненный
стрелой, и пустил коня вскачь: и трава, и листва, и ветви де­
ревьев и кустов ринулись в погоню за ним, и бесконечные за­
росли расступились, и батыр увидел сестру.
Вскрикнула Алтынай:
— Арыслан!
Задохнулась:
— Брат!
Подбежала к нему:
— Арыслан!
Споткнулась:
— Брат!
Упала, поднялась, бежит к брату, как раненая горная козоч­
ка, плачет-заливается.
Арыслан — с коня долой, копье — в сторону, щит — в дру­
гую, смеется, плачет, обнимает сестру, говорит:
— Алтынай, голубка, сестрица моя, студеная водица, будь
благословенно твое имечко, радость моя! Прости меня!
Алтынай говорит:
— Брат мой, и меня прости! Невдомек мне было, как тебя
убедить, что ни в чем перед тобой не виновата!
Смотрят друг на друга и не нарадуются.
Вечером Арыслан привез сестру в стан.
— 182 —

Утром следующего дня Алтынай выбрала себе лук по вкусу,
взяла стрелу, натянула тетиву, и стрела с пронзительным сви­
стом пошла в синее небо. Вдогонку Алтынай послала вторую, и
стрела догнала стрелу, расщепила надвое. Проверив свои силы и
сноровку, Алтынай обратилась к брату и Гулаим с такими сло­
вами:
— О брат мой Арыслан и сестра Гулаим! До каких пор
сердцу моему суждено болеть? Долго ли еще шах Надир будет
оставаться в живых? Дайте мне коня, дайте мне меч! Я хочу
сама отомстить Надиру за свое рабство, за великие муки, при­
чиненные многострадальному нашему народу. Сяду я в седло,
поскачу к городской стене и вызову Надира на бой.
Арыслан подарил сестре коня ахалтекинских кровей, Гулаим
обула ее в сафьян, одела в шелк и драгоценную кольчугу, при­
чесала ее, заплела сто косичек и поднесла ей меч и копье.
Прискакала на резвоногом коне к городской стене Алтынай,
гордясь своим конем и вооружением, вызывает шаха Надира на
единоборство:
— Эй, взойди на кровлю дворца, Надир-шах!
Что сидишь взаперти в четырех стенах?
Дай взглянуть — по-прежнему ли у тебя
Нос крючком, щеки в угрях, шея в буграх?

Эй ты, вор, по-шахски одетый в парчу!
Выйди, я тебя воровать отучу!
Это я, рабыня твоя Алтынай,
Я мечом в городские врата стучу!

Выйди, шах, погребальный халат надев,
Слезы проливая и руки воздев!
Брат мой Арыслан хочет смерти твоей,
Ратным станом стоит в степи, копит гнев.
Брату говорю: пусть окаянный шах,
Как щенок, заскулит у меня в руках1
Пробил час. Выходи, Надир-шах, на бой.
Выходи, коль тебя не стреножил страх!

Поднят меч и натянута тетива.
Скоро скатится с плеч твоя голова!
Лучше смерть в бою, чем позор. Выходи!
Что ты скажешь, трус, на эти слова?
— 183 —

Шах Надир от этих слов впал в ярость и через час, в окру­
жении своих беков, палачей, визирей и воинов, вылетел в степь
из городских ворот под неистовый свист плетей, конский храп и
воинственные клики. Впереди мчался, пригибаясь к луке, визирь
Кулымсай, размахивая над головой свернутым в кольцо арка­
ном. Кто кричал: «Держи!», кто «Хватай!», кто «Лови»! — и
все кинулись на Алтынай.
Арыслан бросился на выручку сестре, Гулаим — за Арысланом; девушки на гнедых иноходцах не отставали от них... Ура­
ган стрел обрушился на шаха и его людей. Пыль встала над
степью. Арыслан и Гулаим с дружиной на славу поработали ме­
чами в этот день, и задор врагов их начал иссякать. Вот уже
Кулымсай взят живьем, Алтынай связала ему руки за спиной и
огрела его плетью. Шахским воинам надоело драться: они при­
выкли к легким победам, а тут многие из них были убиты или
ранены; побросав оружие, эти баловни оставили поле боя. На.дир пал духом. Больше не веря в удачу, он решил бросить на
произвол судьбы и свой венец и своих людей, и бежать в родные
места — в Туран, а если не в Туран, то еще дальше — в Иран.
Видно, плен был для него страшнее жгучего дыхания степей и
скитальческой жизни, полной лишений; видно, встреча с Арысланом ужасала его больше позора.
Надир привстал в стременах, повернул коня на юг и устре­
мился в дальний путь.
Сарбиназ, увидев, что шах покидает ратное поле, вспыхнула,
как сухие ветки в костре, грозно потрясла копьем и бросилась
за ним в погоню.
Конь у Сарбиназ мчится, вытянувшись в струнку, цокают ко­
пыта, как пшеница в огне, и наматывается путь на незримое
веретено за верстой верста.
Темнеет у Надира в глазах; догоняет его Сарбиназ.
Слышит он гул, оборачивается — Сарбиназ метнула копье!
Он подставляет щит. Сломалось копье, в щите застрял осколок
с острием. Подлетает Сарбиназ вплотную, ударяет мечом сплеча.
Снова Надир подставляет щит — меч пополам! Безоружна Сар­
биназ. Глядит шах из-за щита: самое время ее погубить, но
ослепляет его взор красота Сарбиназ, и говорит он самому себе:
«Судьба отняла у меня половину моей души и взамен вру­
чает мне нищенский посох. Взыскан счастьем, был я возведен
в чужой стране на престол, сладко пил, жирно ел и мягко спал.
Ничего у меня не осталось. Возьму себе хоть эту девушку, не
имеющую цены. Хоть с такой добычей возвращусь в Иран или
Туран!»
Помыслив так, нищий шах заарканил Сарбиназ, свалил с сед­
— 184 —

ла, положил на коня перед собою и поскакал по дороге на ко­
чевье Кумалы.
Сарбиназ лежала лицом вверх, связанная по рукам и ногам,
плакала, стонала и смотрела в синее небо, где кружила орлиная
стая. И сказала так:
— Зачем от меча, от певучей стрелы
Я с честью не пала, о братья орлы!
Глядите: меня полонил Надир-шах,
Везет меня, связанную, в Кумалы.
О, как я победы желала достичь!
Но в плач перешел мой воинственный клич,
Из рук моих выпал испытанный меч,
Я стала последней из шахских добыч!

Скажите подруге моей Гулаим,
Что шах из Хорезма бежит невредим,
Что кланяется до земли Сарбиназ
Отчизне, подругам, народу, родным.
Люди говорят: сердце сердцу весть подает. Ведет бой Гулаим,.
рубится по правилам: справа удар, слева удар! Глянула назад —
нет ли врага за спиной... Справа удар, слева удар... Бой идет,
как должно, тревожиться не о чем, а на сердце у нее неспо­
койно. И поняла Гулаим, отчего это: не видно среди подруг
смуглолицей Сарбиназ. Не бросается Сарбиназ на врагов,
не берет их на меч, как туры на рога. Где же она? Озирает­
ся Гулаим, напрягает взор, — тучка сизая вдали плывет над
степью... И покидает Гулаим бой: справятся, мол, и без меня,
дела осталось совсем немного, — и пускает коня вскачь. А за
нею — Арыслан: догадался, что не вышла бы Гулаим попусту
из боя.
А в это время далеко в степи орлы с клекотом кружили над
мчащимся с пленницей шахом Надиром. Хлестали его крылья­
ми, царапали когтями кольчугу на его плечах.
— Не тужи, сестра, — говорили орлы, — потерпи немного!
Вот уже Арыслана и Гулаим мчат по степи аргамаки тебе на
выручку. Гулаим в трех тысячах шагов, Арыслан — чуть подаль­
ше. Вот уж совсем близко они...
— Гулаим, сестрица! — закричала Сарбиназ.— Бей его в угон
копьем, не бойся, — я ведь ниже его плеч. Бей копьем!
Гулаим метнула копье. Надир дернул коня вправо и завыл,
как шакал. Из груди Сарбиназ вырвался протяжный лебединый
— 185 —

стон. Чуть задело копье Надира, зато Сарбиназ... Помутилось
у Гулаим в глазах, когда увидела она, что наделала: все жало
копья вошло в бедро милой ее подруги.
Тут подоспел Арыслан. Держа копье наперевес, ринулся он
на беглого шаха и ударил его в бок, но не попал. Снова ранило
копье Сарбиназ — теперь в левую руку.
— Вижу я, — тихо молвила Сарбиназ: —наступило для меня
время последних разлук!—И с этими словами вздохнула она,
закрыла глаза и потеряла сознание, пригвожденная копьями ко
врагу и его коню.
Тогда Арыслан взялся за меч и взмахнул им. Видно, мечом
он владел лучше, чем копьем. Надир разделился на две равные
доли, как стручок, и, когда Арыслан вытащил копье, свалился
шах с коня на землю. Гулаим спешилась, сняла с седла Сарби­
наз, лежавшую в беспамятстве, омыла и перевязала ее раны,
взяла на руки и повезла в стан. Арыслан в поводу вел шахского
коня.
Первый день сражения не принес победы саркопской дружи­
не. Не принес победы и первый месяц этой войны. Хорезмийская знать держала народ в руках, накапливала силы в городе,
замкнув городские ворота на семь замков.
Но однажды, когда наступила ночь, ворота столицы с грохо­
том сорвались с петель, на улицах вспыхнули многочисленные
костры, зачадили факелы и в застенке топор выпал из рук па­
лача: народ, сговорившись, открыл ворота Арыслану, и дружина
его вошла в город.
До рассвета второго дня вершился правый суд в столице
Хорезма над мучителями народа. А когда солнце поднялось
высоко над землей, Гулаим сказала мужу:
— Выслушай меня, мой кречет, и не сердись, не говори, что
хочу я встревать в чужие дела. Скажи мне, до каких пор непо­
сильная боль будет изливаться стоном? Чем ты утешишься, если
среди ста виновных душ одну безвинную разлучишь с телом?
Прежде, карая врага, ты вершил правду. Теперь, уже победив,
но продолжая карать врага, ты вершишь кривду. Понапрасну ты
столь суров с теми, кто служил Надиру по принуждению. Сни­
зойди ко мне, выполни мой скромный совет: подари своей зло­
счастной стране мир, закон и любовь!..
Люди говорят, что от этих слов на хорезмийской земле среди
развалин во мгновение ока выросли розы и народился мир.
Арыслан созвал на великий совет весь народ Хорезма и Саркопа и, созвав, сказал:
— Был Надир неразумен, свиреп и безжалостен и навлек на
подданных много бед, зол и обид. Его произвол — достояние
— 186 —

прошлого. Народ опасается, как бы не объявился новый шах и
не занял престола. Тогда снова гнет и произвол воцарятся
в стране, снова сердца будет терзать страх и снова обессилеет на­
род под пятой нищеты. Да не будет так! Слишком много крови
текло в минувшие годы. Не возведем на престол палача, чтобы
потом не проклинать собственного избранника! Мечи жаждут
мира. Шахская власть — горше смерти. Послушайтесь моего со­
вета! Правые родиной сообща. Пусть от каракалпаков в прав­
ление государством будет избран мудрец Али, от туркменов —
• славный воин Сакыр, от узбеков — повсеместно чтимый певец и
• стихослагатель Алим, от казахов — Коксе, славящийся разумом
и непревзойденной добротой. И да будут люди счастливы под их
травлением!
И великий совет согласился с Арысланом. А Гулаим, Арыс.лан и Алтынай уехали на зеленый остров Миуели, где прожили
.долгую и радостную жизнь в мире и согласии.

Конец

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Легенда утверждает, что поэму «Сорок девушек» сложил в
древние времена каракалпакский певец Жиен. С того времени
сказание о прекрасной Гулаим и ее подругах переходило из уст
в уста, от одного певца к другому, и каждый пел ее хоть и по
завету Жиена, но по своему разумению.
До нас эту поэму донес сказитель Курбанбай Тажибаев;
с его слов поэму записали в 1940 году. 26 июля 1958 года ска*
зитель скончался в возрасте 82 лет. Памяти его автор переложе­
ния посвящает свой скромный труд.
На русский язык поэма была переложена уже после Великой
Отечественной войны.
В Кара-Калпакии, от Хивы до Аральского моря, нет ни од­
ного человека, которому не известно имя Гулаим. Если вы по­
едете в эту прекрасную страну, вероятно, посетите и развалины
древней крепости «Кырк кыз», возвышающиеся среди неогляд­
ных Красных песков. Может быть, Гулаим и впрямь жила
когда-то на свете, и крепость эта хранит память о ней: ведь
«Кырк кыз» в переводе значит «Сорок девушек».
Мне выпало счастье тотчас же после Отечественной войны
взяться за переложение поэмы «Кырк кыз» на русский язык.
Далека была Кара-Калпакия от театра недавних военных дей­
ствий, герои поэмы мало были похожи на советских солдат, но
для меня моя работа стала воплощением воспоминаний о труд­
ных боях под Москвой, под Сталинградом и там, на далеком
Западе, где война закончилась великой победой благородного
советского оружия.
В подлиннике и переложении «Кырк кыз» («Сорок деву­
шек»)— стихи, но не все любят читать стихи в таком большом
количестве (в поэме их больше десяти тысяч строк). Я пере­
сказал их прозой, хоть многие рифмы и не захотели покинутьстарое сказание. Этот пересказ я назвал «Повестью о прекрас­
ной Гулаим». Небольшая доля стихов осталась в книгё, как на­
поминание о том, что представляет она собой в подлиннике. Не
следует ссориться со стихами — они наши верные друзья и доб­
рые попутчики с тех времен, когда матери пели нам колыбель­
ные песни, до глубокой старости.
— 188 —

Мне бы очень хотелось, чтобы вы, читая «Повесть о пре­
красной Гулаим», не забывали, что былины о древних битвах
за родную землю и рассказы о недавней войне похожи тем,
что герои — как одни, так и другие — не щадили своей жизни,
лишь бы отстоять родину от врага. Конечно, идеи, воодушевляв­
шие советских воинов во время войны 1941—1945 годов, выше и
могущественней вдохновения Гулаим и Арыслана, но подвиги
героев книги, которую вы только что прочитали, служили при­
мером для воинов-каракалпаков, сражавшихся в годы войны под
знаменами Советской Армии.
Имена Гулаим и Арыслана они знали с колыбели так же хо­
рошо, как мы — имена Василисы Прекрасной и Ильи Муромца.
Гулаим горячо любила жизнь, родину, свободу, и этим она до­
рога и близка нам, хоть она и старше нас, быть может, на целую
тысячу лет.
А. Тарковский

ОГЛАВЛЕНИЕ
1. О том, как прекрасная Гулаим отваживала сватов...........................
5
2. О том, как на острове Миуели была построена крепость и Сарбиназ
предсказала вражеское нашествие..........................................................
11
3. О том, как безухий Сайеке был принят в крепости сорока девушками
1$
4. О том, как Гулаим видела вещий сон и вместо батыра Арыслана
встретилась с пастухом Журыном............................................................ 27
5. О том, как погибла треть овечьей отары и вороненок дал добрый
совет Журыну...................................................................................................... 36»
6. О том, как пастух Журынобманул баяАллаяра.......................................... 43*
7. О том, как хорезмийский батыр Арыслан встретился с пастухом
Журыном............................................................................................................... 47
8. О том, как бай Аллаяр был исцелен своим покойным прадедом . .
5Z
9. О том, как бай Аллаяр уговаривал свою дочь выйти замуж за па­
стуха Журына...................................................................................................... 63*
10. О том, как пастух Журын перестал быть пастухом................................. 69
11. О том, как поступил безухий Сайеке, проникнув в кибитку Журына
78>
12. О том, как шах Надир задумал взять в жены сестру Арыслана
Алтынай............................................. ............................................................86»
13. О том, как батыр Арыслан застрелил
двухтигров................................... 95
14. О том, как чародейка Мастан-Кемпир колдовала в горах . . . . 101
15. О том, как звезда войны загорелась над городом Арыслана . . . 109
16. О том, как шах Надир приказал палачам отвести Алтынай на
озеро Корык
................................................................................................ 117
17. О том, как закончилось единоборство бая Аллаяра и хана Суртайши 12418.0 том, как был взят в плен батыр Отбаскан и хан Суртайша похва­
лялся победой над саркопцами.................................................................... 13Т
19. О том, как Гулаим узнала о вражеском нашествии................................ 137
20. О том, как батыр Отбаскан томился в плену и предсказатель истол­
ковал сон Суртайши.......................................................................................... 145*
21. О том, как пали в бою три девушки из дружины Гулаим .
. .
. 151
22. О том, как Гулаим и Арыслан встретились у Дербент-горы _. .
. 157
23. О том, как хан Суртайша принял вызов Гулаим........................163
24. О том, как закончился поход на Мушкил.................................. 170
25. О том, как был побежден шах Надир и мир пришел на землю .
. 177
Послесловие. А. Тарковский.............................................................................
188

К ЧИТАТЕЛЯМ
Отзывы об этой книге присылай­
те по адресу: Москва, Д-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Для среднего и старшего возраста
Тарковский Арсений Александрович
О ПРЕКРАСНОЙ ГУЛАИМ

Ответственный редактор Г. Р. Каримова.
Художественный редактор Г. С. Вебер.
Технические редакторы
P. М. Кравцова и 3. В. Тишина.

Корректоры
Л. И. Зайцева и А. Б. Стрельник.

Сдано в набор 7/VII 1958 г. Подписано к
печати 16/Х 1958 г. Формат бОуэг’/^ —
12 печ. л. (10,91 уч.-изд. л.). Тираж 30 000 экз.
Цена 5 р. 80 к. А09810.
Детгиз. Москва, М. Черкасский пер., 1.
2-я фабрика детской книги Детгиза Мини­
стерства просвещения РСФСР. Ленинград,
2-я Советская, 7.
Заказ №321.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Министерства просвещения РСФСР
По разделу литературы народов С^СР в 1958 году издаются
следующие книги для детей среднего и старшего возраста:

С м о л и ч Ю. — Детство. Повесть.
Перевод с украинского
Панч П. — Сын Таращанского полка. Повесть.
Перевод с украинского
Бегалин С. — Молодой охотник. Рассказы.
Перевод с казахского
Сарсенбаев А.— Рожденные на волнах. Повесть.
Перевод с казахского
Тарасенка Р. — Заколдованные сокровища. Повесть.
Перевод с литовского
Донченко О. — Повесть о новом доме.
Перевод с украинского
Фефер И. — Дружба. Стихи.
Перевод с еврейского
Мустай Карим — Лунная дорога. Стихи.
Перевод с башкирского
Гамзатов Р. — Горит мое сердце. Стихи.
Перевод с аварского
Кешоков А. — Тисовое дерево. Поэма.
Перевод с кабардинского
ПриваловБ. — Веселый мудрец. По мотивам фольклора
народов Средней Азии о Ходже Насреддине
Батожабай Д. — Невскрытые конверты. Повесть.
Перевод с бурятского
Эти книги можно приобрести в магазинах Книготорга