В. КИРПОТИН

ДОСТОЕВСКИМ
БЕЛИНСКИМ
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ,
ДОПОЛНЕННОЕ

й
МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1976

8Р1
К43

Оформление художника

Ю. БАЖАНОВА

70202-089
К 028(01)-76 228—76

Глава первая
ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

♦

Бывают трудные, но по-своему счастливые эпохи,
когда назревшие потребности времени находят много­
численных, талантливых и ярких выразителей, ускоряю­
щих самосознание противоборствующих общественных
групп и вместе с тем поступательное движение страны
к решающим идеологическим и политическим битвам,
когда кипучая и неиссякаемая творческая сила порож­
дает настоящий прибой мыслей и образоів, обновляю­
щих все — и философию, и науку, и публицистику, и
литературу, и искусство, даже мораль и нравы.
Такими были в России 40-е годы XIX столетия.
Снаружи все казалось еще «так прибрано, казисто»
(слова Гончарова). Масса общества покоилась в дре­
моте, жила рутиной и преданиями и не готовилась ни
к каким переменам. Но подавленность, вызванная по­
ражением 14 декабря 1825 года, уже миновала. Жизнь,
загнанная внутрь, таившаяся под спудом, вышла нару­
жу, еще не на улицы и на площади, но она все же за­
кипела в кружках, в журналах, в книгах, в театре, во
всех сферах, где могла хоть сколько-нибудь проявить
себя. Жизнь не хотела повторяться, твердить зады. Она
прокладывала новое русло, более глубокое и с более
крутым наклоном. В 40-х годах совершался переход от
дворянской революционности 20—30-х годов к разно­
чинно-демократической революционности последующих
десятилетий, достигшей своего кульминационного пунк­
та в период подъема 60-х годов.
3

Движение 40-х годов выдвинуло плеяду замечатель­
ных лидеров, которые стояли как город на горе, не­
смотря на цензуру, на эзопов язык, всем видные, всем
слышные, и к ним стекались последователи и сторон­
ники, формировавшие направления в общественности и
в литературе.
Как ни оригинальны и как подчас ни взаимоисклю­
чающи были по отношению друг к другу вожаки 40-х
годов, все же среди них оказалась фигура, возвышаю­
щаяся над другими, деятельность которой образует
■идейную вершину десятилетия. Главнейшим деятелем
рассматриваемого периода был не Станкевич, умерший
к тому же на самом пороге десятилетия (в 1840 г.), не
Бакунин и даже не Герцен, а Виссарион Григорьевич
Белинский.
В годы, когда имя Белинского стало запретным и не
могло быть упомянуто в печати, даже поправевший,
славянофильствующий Аполлон Григорьев украдкой на­
поминал о «болезненном, но все-таки родном и близ­
ком сердцу каждого голосе первого из представителей»
ушедшей литературной эпохи1—то есть о голосе Бе­
линского. '
П. В. Анненков,— несмотря на свою политическую
ограниченность, точный и чуткий наблюдатель,— груп­
пирует все события «замечательного десятилетия» во­
круг Белинского. Именем Белинского открывается его
книга, и именем Белинского она заканчивается.
Герцен еще «принадлежал к поколению дворянских,
помещичьих революционеров первой половины прошло­
го века». Лишь в 60-х годах, когда он увидел револю­
ционный народ в России, «он безбоязненно встал на
сторону революционной демократии против либерализ­
ма» 2. Белинский уже в 40-х годах превратился в выра­
зителя интересов нового социального слоя, нового исто­
рического «поколения».
Не следует забывать и того, что для широких слоев
читающей публики и автором и пропагандистом идей
обновления был прежде всего именно Белинский; толь­

1 «Русская литература в середине XIX века».— «Москвитянин»,
1852, № 1; см.: А. Григорьев. Собр. соч., под ред. В. Саводника, вып. 9. М., 1916, с. 4.
2 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 21, с. 255, 26к

4

КО его стаГьй следовали непрерывным потоком Друг за
другом, только он вел каждомесячную летопись стре­
мительно развивавшейся русской литературы, только
он превращал каждую выходящую в России книгу в
доказательство правоты своих убеждений, только он
систематически опровергал печатно мнения противного
лагеря.
Белинский был признанным авторитетом в среде чи­
тающей и мыслящей молодежи уже тогда, когда к Гер­
цену она еще только приглядывалась как к начинаю­
щему писателю. «Явилась целая тьма новых писате­
лей,— сообщал Достоевский брату 1 апреля 1846
года.— ...Из них особенно замечателен Герцен (Искан­
дер) и Гончаров» (Письма, 1, 89) Г
Пока Белинский был жив, он бессменно стоял на
посту, и что же удивительного, что передовой читатель
видел в нем своего первого и главного учителя. Ка­
кую исключительную роль отводили ему современ­
ники в развитии передовых идей, видно из следую­
щей «заготовки» Достоевского для романа «Подро­
сток»:
«Белинский был один, когда задумал свой поворот
после статьи своей Бородинской Годовщины, и что же —
все за ним пошли. Идея его всех победила. Даже рути­
на лепечет, его не понимая» 2. «Все повалили за ним»,—
формулировал Достоевский в другом месте3.
И не только Достоевский считал, что «все пошло' от
Белинского»,— так думали многие и в известной мере
были правы. Белинский, писал о нем умеренный, кон­
сервативно настроенный Гончаров, умел угадывать
«смысл явления, чуял в нем правду или ложь, опреде­
лял характер его, и если явление представляло пищу
увлечению, он доверчиво увлекался сам и увлекал дру­
гих... Он мчался вперед и никогда не оглядывался.

1 Ф. М. Достоевский цитируется по Полному собранию сочи­
нений (Л., 1926—1930). Письма Достоевского цитируются по четы­
рем томам, изданным в 1928, 1930, 1934 и 1959 гг. Ссылки на эти
издания даются в тексте — указываются том и страница.
2 «Ф. М. Достоевский в работе над романом «Подросток».
Творческие рукописи».— «Литературное наследство», т. 77. М., 1965,
с. 69.
3 «Неизданный
Достоевский».— «Литературное
наследство»,
т. 83, М., 1971, с. 380.
5

Прошлое для него отживало почти без Следа, лишь
только оно кончалось» Г
Белинский — в теории, в публицистике и в крити­
ке— стал выразителем интересов пробуждавшейся де­
мократической массы. Изменение в соотношении клас­
совых сил вызревавшей русской революции и выдви­
нуло Белинского в качестве идейного вождя целых
поколений лучших русских людей.
Деятельность Белинского знаменовала подлинный
переворот в умственной жизни эпохи.
На протяжении почти целого столетия Белинского
называли лидером западников, забывая, что термин
«западничество» прикрывал самые разнообразные, по­
рой прямо враждебные друг другу явления.
И либералы и славянофилы полагали, что «запад­
ничество» сводится к слепому преклонению перед бо­
лее передовой тогда буржуазно-капиталистической Ев­
ропой, к отрицанию почти всей прошлой истории Рос­
сии, к отказу от. выбора самостоятельного пути в
будущее, с тою разницей, что первые относились к
этой надуманной концепции с одобрением, а вторые —
с осуждением.
На самом же деле Белинский, опираясь на усвоен­
ную им идею развития, не хотел ни застоя, ни тем бо­
лее возврата к идеализированной старине, ни механи­
ческого копирования капиталистических образцов. Нам,
потомкам, просто странно читать обвинения в пренебре­
жении родной культурой по адресу певца русской лите­
ратуры, автора статей о Пушкине и Гоголе. Чернышев­
ский с полным основанием утверждал, что именно в
Белинском и его сподвижниках русская мысль достигла
своей самостоятельности. Белинский отвергал только
то, в чем видел препятствия для достижения лучшего
будущего, он предлагал учиться только тому, что могло
способствовать достижению счастья масс. Он с ужасом
думал о вековом рабстве русского крестьянства, но он
не хотел в то же время, чтобы русский мужик, снявши
крепостные цепи, испытал все муки французского про­
летария.
Ненависть к «русскому» крепостному праву он со­
четал с критикой «западноевропейского» капитализма.
1 И. А. Гончаров. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 8. М., Гос­
литиздат, 1955, с. 42, 44.
6

Белинский страстно любил Россию и поэтому хотел,
чтобы в ней восторжествовали истина и справедливость,
а критерии истины и справедливости не зависят, твер­
дил он, от территориальных и национальных границ.
Естественно, что Белинский жаждал счастья прежде
всего для русского народа, и для достижения этой цели
он разжигал ненависть прежде всего против внутренних
угнетателей и внутренних социальных паразитов — не
для того, однако, чтобы они переменили свою кожу
русских самодуров и салтычих на шкуру западноевро­
пейских «помпадуров» и «плутократов».
Размышляя о ходе Петровской реформы, о судьбе
ее в течение последующих полутораста лет, о ее сто­
ронниках и противниках и о новых задачах текущего
дня, он приходил к действительно неотразимому выво­
ду, что русский народ, как и всякий другой, не может
двигаться по путям прогресса под знаменем национали­
стической исключительности.
Белинский любил Россию, он ожидал, что она вне­
сет свой особенный вклад в историю человечества, но
залог успешности собственного национального творче­
ства он видел в усвоении достижений и других народов.
Петрашевский резюмировал уроки Белинского, когда
писал: «Тогда только может какой-либо народ внести
свою собственную лепту в сокровищницу человеческих
знаний, дать самодеятельный толчок общечеловеческо­
му развитию, когда будет им усвоена, вместится в нем
совершенно вся предшествовавшая образованность, и
будут поняты все интересы жившего до него человече­
ства, и пережиты им все его страдания путем собствен­
ного тяжелого опыта. В этом смысле Россию и русских
ждет высокая и великая будущность» ].
Отрицанием Белинского управляла положительная
программа, обусловленная обстоятельствами времени и
места, и не хотели видеть этого только его враги и про­
тивники.
Белинский указал на прямую связь, существующую
между теоретическим освобождением от власти рели­
гии, мистицизма, идеализма, от косного и высокомерно­
го национализма, от авторитета предания — и общест­
венным освобождением. Белинский, в противополож1 «Петрашевцы», сб. материалов
Т. II. М., Госиздат, 1927, с. 18.
7

под

ред. П. Е. Щеголева,

ность славянофилам, оставлявшим без внимания право
личности и приносившим ее в жертву «соборному строи­
тельству», был неутомимым защитником достоинств а
личности и демократических идей гражданского равен­
ства. Он был одним из самых первых у нас пропаганди­
стов утопического социализма и, что очень важно, под­
хватил и развил учение утопистов о том, что в пороках
и преступлениях виновата не «натура» низового чело­
века, а невежество и нищета, «накипь веков» (как иног­
да выражался Достоевский).
Буржуа указывал на закон, требования которого
одинаково распространяются на богатых и бедных, и
знать ничего не хотел об объективных условиях, делав­
ших голодного вором, нищего — грабителем и убийцей.
«Французский пролетарий,— писал Белинский в статье
о «Парижских тайнах» Эжена Сю,— перед законом
равен с самым богатым собственником (propriétaire) и
капиталистом; тот и другой судится одинаким судом и
по вине наказывается одинаким наказанием; но беда
в том, что от этого равенства пролетарию ничуть не
легче... Мещане-собственники... хотят быть правы по
закону гражданскому и не хотят слышать о законах
человечества и нравственности. Они честно платят ра­
ботнику ими же назначенную плату, и если этой пла­
ты недостаточно для спасения его с семейством от
голодной смерти, и он с отчаяния сделается вором или
убийцею,— их совесть спокойна — ведь они по закону
правы!» 1
Белинский много способствовал тому, чтобы ответ
на вопрос о вменении или невменении вины за преступ­
ление единичному человеку стал -критерием, по кото­
рому можно было отличить апологетов собственности и
эксплуатации от провозвестников социалистических
или даже просто демократических прав трудящихся.
Идейное развитие Белинского шло по восходящей
линии. Он успел разглядеть слабую сторону в утопиче­
ском социализме, что и сделало его, по определению
Ленина, предшественником русской социал-демократии.
Белинский и других вел вперед, но следовать за его
1 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. Vili. М.—Л., Издво АН СССР, 1953—1956, с. 171—172. В дальнейшем ссылки на
это издание даются в тексте с обозначением тома и страницы.

8

безостановочным И стремительным воскожДеНйем было
трудно, и многие даже из его сторонников не поспевали
за ним.
Белинский в чутком общении с живым потоком ли­
тературы, ничего не предписывая ей, а опираясь на ее
внутренние закономерности, выработал и утвердил
принципы реализма не как узкой доктринерской школы,
а как художественного метода, овладение которым на­
ходилось в тесной связи с процессом демократизации
национального бытия. Белинский сформулировал поло­
жение об общественном назначении искусства и о пи­
сателе как слуге и учителе народа, как защитнике прав
личности всякого человека, на какой бы ступени со­
циальной лестницы он ни стоял.
А. Н. Пыпин был совершенно прав, когда утверж­
дал: «Обширная популярность его имени в те годы,
ожесточенная ненависть одних и горячее уважение дру­
гих, успех журнала, в котором он работал и который
стал при нем лучшим и наиболее распространенным из
тогдашних изданий,— все эти внешние факты достаточ­
но указывают на сильное впечатление, произведенное
деятельностью Белинского. Мы найдем подтверждение
этого и в фактах внутренних: в прогрессивных взглядах
людей «сороковых годов» нетрудно узнать следы влия­
ния Белинского — в том критическом отношении к су­
ществовавшей действительности, в том особенном вкусе
к гуманным влияниям поэтической литературы, в том
недоверии к славянофильской идеализации народности,
которые отличали литературную проповедь Белинско­
го. Историческое понимание литературы, господствовав­
шее до недавнего времени, было установлено Белин­
ским. Писатели, как Пушкин, Гоголь, Лермонтов,
Кольцов,— которых всех ему приходилось защищать и
объяснять,— приобрели в литературном понимании
общества то самое значение, какое он указывал. Лите­
ратурная школа, явившаяся после Гоголя и обыкновен­
но изображаемая как его результат, несомненно, была
в то же время и результатом внушений и толкований
Белинского. Мы не сомневаемся, что Тургенев, Григо­
рович, Некрасов, Гончаров, Достоевский — живые сви­
детели этого — признают, что содержание Белинского,
тем или другим образом, прошло через их поэтическое
развитие и было одним из вдохновений их литературной
деятельности, вероятно, еще не совсем заслоненным
9

позднейшими событиями йх личной и общественной
истории» *.
И в самом деле, все свидетели, названные Пыпиным, каждый по-своему, в один голос подтверждают
основополагающее значение страстной идеологической
проповеди Белинского для развития русской литерату­
ры и русской общественности. «Ему,— вспоминал Гон­
чаров,— как какому-то апостолу отрицания 2, пришлось
разыграть в сфере критики и публицистики то же самое,
что, другими способами и приемами, разыграл в искус­
стве Гоголь и что, иначе уже, конечно, продолжало
потом и продолжает разыгрываться или доигрываться
почти всеми литературными деятелями до сих пор.
На подобную начинательную литературную роль
нужна была именно такая горячая натура, как его, и
такие способы и приемы, какие с успехом были упот­
реблены им: другие, более мягкие, покойные, строго
обдуманные, не дали бы ему сделать и половины того,
что сделал он... Надо было разрабатывать едва поча­
тую общественную почву»3.
Тургенев был не всегда и во воем справедлив по
отношению к Белинскому. Однако он характеризовал
его как «центральную натуру» эпохи. Он писал, что
Белинский «всем существом своим стоял близко к серд­
цевине своего народа, воплощал его вполне...», мало
того, он называл его «вождем своих современников» —
и добавлял: «Вождь может возбуждать негодование,
досаду в тех, которых он тревожит, поднимает с места,
двигает вперед; проклинать они его могут, но понимать
они должны его всегда» 4.
Белинский никого не оставлял равнодушным, он
дифференцировал общественное мнение, лучшие шли за
ним и с ним. Жизненный путь Щедрина, по его собст­
венному свидетельству, определился под влиянием ста­
тей Белинского. Некрасов благоговел перед Белинским
1 А. П ы п ин. Белинский, его жизнь и переписка, изд. 2-е,.
СПб., типография М. М. Стасюлевича, 1908, с. 428.
2 О несостоятельности легенды сплошного «отрицания» Бе­
линским всего и всех было уже сказано выше, а вот слово «апос­
тол» применительно к великому критику в устах Гончарова весь­
ма показательно.
3 И. А. Гончаров. Собр. соч. в 8-ми томах, т. 8. М., Гос­
литиздат, !1955, с. 5Э—54.
4 И. С. Тургенев. Воспоминания о Белинском. Сочинения,
М.—Л., т. XIV, «Наука», 1967, с. 30.

10

как перед своим учителем. Аполлон Майков уподобил
Белинского, по силе его воздействия на современников,
буре.
Белинский накладывал неизгладимую печать своих
взглядов, своих исканий и на тех, кто не мог вследствие
опасок и оглядок следовать за ним в его даль.
К. Д. Кавел-ин оговаривался, что Белинский, по его
мнению, «бывал не прав, увлекался страстью далеко за
пределы истины», но тем не менее признавал «подав­
ляющий авторитет великого таланта, страстной, благо­
роднейшей гражданской мысли и чистой личности без
пятна»
Гончаров пугался социальных, социалистических и
порой даже коммунистических, мечтаний своего настав­
ника, он трепетал перед его политическими дерзаниями,
но «литературно», как он выражался, сливался с круж­
ком Белинского, целиком принимая эстетическую прогр амму по следи его.
В итоге все более или менее выдающиеся литератур­
ные деятели десятилетия мерили себя Белинским, в по­
ложительной или отрицательной форме. Они или согла­
шались с великим критиком, или спорили с ним, или
даже противополагали себя ему,— и иначе это не могло
быть.
Мировоззрение Белинского, подвижное, постоянно
обогащавшееся, постоянно восходившее на все более
высокие ступени, являлось кульминацией идеологиче­
ской жизни эпохи, ее высшей точкой — и тем самым
критерием оценок не только" литературных явлений, но
и самой действительности. Каждый идеолог, в какой бы
области он ни работал, вынужден был определить —
хочет он идти вместе с Белинским или выбирать дру­
гую дорогу, приблизился он к выводам учителя или от­
стал от них.
Белинский — для почитателей и поклонников — со­
единил в себе, в своей деятельности все лучшее, обнов­
ляющее, революционизирующее, что породила эпоха,
как в России, так и в Западной Европе. Для противни­
ков и врагов, наоборот, само имя его стало ненавист­
ным, символизируя неизбежность ломки отсталых
«В. Г. Белинский в воспоминаниях современников». М., Гослйтиздат, 1562, с. 180.

традиций, отживших политических и социальных при­
вилегий.
Вот почему в ожесточенной борьбе за или против
Белинского преломлялась, концентрируясь, как в фоку­
се, идеологическая борьба направлений, поколений, сословий и классов.
Достоевский не был исключением среди передовых
и ищущих своих современников. «Белинского я читал
уже несколько лет с увлечением»,— рассказывает пи­
сатель о своей юности (XII, 30). Не будучи еще лично
знакомым с Белинским, еще только готовясь стать пи­
сателем, Достоевский уже и восторгался им, и боялся
его, относясь к нему как к «вожатаю», указывающему
путь, как к нелицеприятному судье, чей приговор был
сама справедливость. Заочное равнение по Белинскому
показывает, что увлекали молодых деятелей обновляв­
шейся русской литературы и русской общественности
не личность Белинского сама по себе, а его идеи, его
миросозерцание, его отношение к жгучим проблемам
современности. «В эпоху Белинского,—писало «Время»,
журнал, редактировавшийся Достоевским,— все другие
убеждения и все другие взгляды, кроме его взгляда, не
считались и не могли считаться благородными и совре­
менными убеждениями и взглядами» *.
Без систематического и увлеченного чтения статей
Белинского Достоевский не написал бы «Бедных лю­
дей». Конечно, замысел Достоевского родился из общей
атмосферы десятилетия, из повышенного интереса к
необеспеченным труженикам, представителем которых
в городе, по неразвитости социальных отношений в Рос­
сии, выступал бедный чиновник. Но приведенные выше
слова об увлечении Белинским Достоевский написал
именно в связи со своей работой над «Бедными
людьми».
Проповедь Белинского определила тематику первого
романа Достоевского, родила его пафос, помогла по­
нять начинающему автору специфические возможности
его дарования.
Создавая свой роман, Достоевский примеривался,
как встретит его Белинский, боялся его суждения и все
’А. Григорьев. Знаменитые европейские писатели перед
судом русской критики.— «Время», 1861, кн. 3., Отдел «Критическое
обозрение», с. 36.

12

же надеялся -на его одобрение, как на решающий при­
говор, необходимый ему не только для внешнего успе­
ха, но и для внутренней уверенности в своей правоте.
«Осмеет он моих «Б-едных людей»! — думалось мне
иногда,— вспоминал великий писатель.— Но лишь иног­
да: писал я их с страстью, почти со слезами — неужто
все это, все эти минуты, которые я пережил с пером в
руках над этой повестью,— все это ложь, мираж, не­
верное чувство?» (XII, 30).
Белинский искал художников, способных страдать
при виде чужого страдания, которым было бы тяжко и
невыносимо зрелище угнетения; он требовал от искусст­
ва представительства интересов униженных и поруган­
ных меньших братий, «восстановления» (его слово и им
употреблявшийся термин) человека,— и Достоевский
потянулся к нему навстречу, ибо эта эстетическая про­
грамма соответствовала его собственным, первоначаль­
но, быть может, и смутным, устремлениям.
Белинский учил, что мужик, что бедняк, что по­
следний пропойца — тоже человек и заслуживает вни­
мания искусства еще больше, чем обеспеченный и обра­
зованный представитель верхов. «Чему можно научить­
ся из книги, в которой описывается какой-нибудь спив­
шийся с кругу горемыка?» — формулировал Белинский
вопрос «аристократа средней руки» и отвечал: «Как
чему? — Разумеется, не светскому обращению и не хо­
рошему тону, а знанию человека в известном положе­
нии. Один спивается от лености, от дурного воспитания,
от слабости характера, другой — от несчастных обстоя­
тельств жизни, в которых он, может быть, нисколько не
виноват. В обоих случаях эти примеры поучительные и
любопытные для наблюдения. Конечно, отвернуться с
презрением от человека падшего гораздо легче, нежели
протянуть ему руку на утешение и помощь, так же как
осудить его строго, во имя нравственности, гораздо лег­
че, нежели с участием и любовию войти в его положе­
ние, исследовать до глубины причину его падения и
пожалеть о нем, как о человеке, даже и тогда, когда он
сам окажется много виноватым в своем падении»
(X, 301).
Слова эти написаны после появления «Бедных, лю­
дей» (во «Взгляде на русскую литературу 1847 года»)',
но они очень хорошо передают и направленность, и
особенности, и новизну романа Достоевского, Эти же
13

идеи Белинский развивал задолго до появления его по­
следней статьи, в разных местах и по разным поводам,
и Достоевский жадно впитывал их еще до того, как
приступил к созданию своего литературного «пер­
венца».
Вот почему совершенно не правы те, русские и ино­
странные, литературоведы, которые датируют начало
воздействия Белинского на Достоевского со времени их
личного знакомства.
Нельзя, однако, оценить всю силу и подлинный ха­
рактер влияния Белинского на современников только
по одним его статьям. Статьи великого критика прохо­
дили через цензуру, и Белинский вынужден был сообра­
зоваться с обязательными легальными рамками. «При­
рода осудила меня лаять собакою и выть шакалом,—
писал он 28 февраля 1847 года В. П. Боткину,— а об­
стоятельства велят мне мурлыкать кошкою, вертеть
хвостом по-лисьи» (XII, 339).
«Это был не критик, не публицист, не литератор
только,— характеризовал его Гончаров в уже цитиро­
вавшихся «Заметках о личности Белинского»,— а три­
бун. Публичная его трибуна — в журнале; другая, не­
обходимая ему, дополнявшая первую, совершенно сво­
бодная, где он был нараспашку,— это домашняя три­
буна, где он не только знал, но, так сказать, видел
свою силу, поверял, измерял ее, любовался ею сам,
глядя, как наслаждаются ею другие» Г Свидетельство
Гончарова подтверждается П. В. Анненковым: «Белин­
ский имел... качества оратора или трибуна в высшей
степени... По действию чисто ораторской, трибунской
своей натуры Белинский был всегда весь налицо, на
ладони, как говорится, и откровеннее его я не знавал
человека» 2.
Полностью, в открытой и резко определенной форме
Белинский мог развивать свои взгляды только в кругу
друзей или в частной переписке. Из-за цензуры же все,
что писалось о Белинском, в том числе и близкими к
нему людьми, на протяжении всего XIX века, лишь не­
полно отражает истинную суть дела.
1 И. А. Гончаров. Собр. соч. в 8-ми томах', т. 8. М., Гос­
литиздат, 1955, с. 47.
2 Из письма к А. Н. Пыпину. Март, 1874 г.— «Литературное
наследство», т. 67. М., 1959, с. 544.

14

В 186? году Достоевский вознамерился написать
мемуары о Белинском. Мемуары эти не сохранились,
но затруднения, которые испытывал писатель в своей
работе, хорошо объяснены им в письме к поэту Апол­
лону Майкову от 15 сентября 1867 года.
«...кончил вот эту проклятую статью «Знакомство
мое с Белинским»,— писал Достоевский.— Только что
притронулся писать и сейчас увидал, что возможности
нет написать цензурно (потому что я хотел писать все).
10 листов романа было бы легче написать, чем эти два
листа! Из всего этого вышло, что эту растреклятую
статью я написал, если все считать в сложности, раз
пять и потом все опять перекрещивал и из написанного
опять переделывал. Наконец кое-как вывел статью,—
но до того дрянная, что из души воротит. Сколько дра­
гоценнейших фактов я принужден был выкинуть. Как и
следовало ожидать, «осталось все самое дрянное и золотосрединное. Мерзость!» (Письма, II, 36).
Только близкий круг людей приходил в непосредст­
венное общение с Белинским, но среди них были луч­
шие, наиболее одаренные, наиболее передовые люди
страны. Многие из них стали учениками Белинского, на
время или на всю жизнь, и в их творчестве, в их дея­
тельности идеи кормчего русской общественности 40-х
годов приобрели мощный рупор.
Молодой Достоевский, тяготившийся профессией во­
енного инженера, избранной не по собственному влече­
нию, а под давлением отца, нашел в литературе истин­
ное свое призвание.
Достоевский был писателем-мыслителем, художест­
венное творчество было для него не ремеслом, а орга­
нической жизнедеятельностью, цель которой заключа­
лась в объяснении и нравственной оценке подвижной,
изменяющейся, тревожившей действительности, в ука­
зании пути, следуя которому читатель мог бы выбрать­
ся из обступивших его со всех сторон противоречий.
Вслушиваясь в немолчный говор новых и разнооб­
разных идей — философских, социальных, эстетических,
нравственных, ища водораздела между добром и злом,
Достоевский всюду наталкивался на выделявшийся го­
лос Белинского, учивший самостоятельно мыслить, по­
могавший разрешать сомнения,, властно звавший за
собой по непроторенным дорогам, к неведомому рань­
ше идеалу. Вдохновенная, насыщенная богатым содер­
15

жанием проповедь Белинского необыкновенно расши­
ряла кругозор прислушивавшегося к ней писателя. Она
помогала систематизировать собственные чтения и пе­
реживания, она учила видеть за явлением сущность,
смотреть на каждый факт как на звено неостанавливающегося процесса, подымать его из сферы единич­
ного в сферу всеобщего.
Белинский обращался к русской аудитории, и цель
его заключалась в преобразовании русской жизни, в
нахождении верного пути для русской литературы. Но
он опирался на синтез европейского и русского теорети­
ческого и исторического опыта, и мысль его выводила
русское искусство на передовую линию всемирного раз­
вития.
Достоевский относился к Белинскому не так, как
ученик относится к учителю. Он не затверживал его
уроков в их формально-логической законченности, он
непрестанно размышлял о них, впитывал их, растворял
в своем сознании, вдохновлялся ими, находил в них
отправные пункты для своего художественного творче­
ства.
Это не значит, что Достоевский не интересовался
теоретической и публицистической мыслью в ее чистом
виде. Наоборот, он всегда очень чутко следил за ее
движением, но конечные выводы свои невольно выра­
жал в образах, а не в понятиях. В одном из писем к
Н. Н. Страхову он определил эту свою особенность в
следующих словах: «Шваховат я в философии (но не
в любви к ней; в любви к ней я силен») (Письма, II,
271). Достоевский — мыслитель и публицист неизмери­
мо слабее Достоевского-художника, хотя из этого вовсе
не вытекает, что его концепции не влияли на его искус­
ство,— наоборот, влияли, и сильно влияли.
Идея демократически окрашенного гуманизма явля­
лась тем фокусом, в котором скрещивались для Досто­
евского все идеологические лучи, шедшие от Белинско­
го и его учения. Идея гуманизма охватывала все суще­
ство его. Она не оставалась головной, доктринерской
конструкцией, как у многих либеральных «последова­
телей» великого критика, обращавшихся к ней в свои
парадные минуты и легко забывавших о ней, как толь­
ко они сходили с кафедры, ставили точку в конце на­
писанной статьи или рассказа. Уважение к человеку,
любовь к человеку, желание «ободрить и восстановить»,
16

«рестаурировать» поруганного и униженного человека
проникали во все области сознания Достоевского, охва­
тывали и разум и чувства его, превращались в совесть
его, в инстинкт, определявший реакцию на многораз­
личные и подчас неожиданные впечатления социального
бытия.
Идеи, мировоззрение и начинают давать свои полно­
ценные результаты в искусстве именно тогда, когда они
настолько овладевают художником, что сливаются с его
натурой, становятся качественными моментами его
творческой индивидуальности.
Проблемы религии, философии, истории, русской и
всемирной социологии, социализма, политики, этики и
даже эстетики — все в конечном итоге трансформиро­
валось в восприятии Достоевского в вопросы гуманиз­
ма, переживавшиеся как вопросы совести. Вследствие
этого отношение Достоевского к Белинскому приобрело
очень своеобразный характер. Согласие с Белинским
гармонизировало его собственную «душу», а спор с Бе­
линским отражал спор, не смолкавший внутри его соб­
ственного сознания; чем противоречивее становился
внутренний мир Достоевского, тем противоречивее от­
носился он к критику-учителю и его наследию; чем
острее становился мучивший его внутренний раздор,
неспособность свести концы с концами внутри своей
совести, тем с более страстной озлобленностью обруши­
вался он на неистребимые семена, посеянные Белин­
ским. И, наоборот, во многих случаях, когда, по пря­
мому смыслу развивавшихся им доктрин, Достоевский
отпадал от Белинского, но сохранял жалость и любовь
к «бедным, страдающим, падшим», он уверял, что про­
должает служить заветам Белинского, их смыслу, их
духу,— и был вполне искренен и в своих высказывани­
ях, и в своих переживаниях.
А. М. Скабичевский в литературных обзорах, вед­
шихся им в «Биржевых ведомостях» под псевдонимом
«Заурядного читателя», сильно подчеркнул двойствен­
ность Достоевского по отношению к прогрессивным иде­
ям русской общественности XIX века. «Господин До­
стоевский,— писал он,— является перед нами в виде
двух двойников, совершенно противоположных и не­
престанно борющихся между собою. Как бы то ни бы­
ло, но при всей этой двойственности автор рисуется
перед нами в некоторых местах чрезвычайно симпатич17

ЙО, очейь может быть, благодаря своему светлому
двойнику» «Светлым двойником» Достоевского Скаби­
чевский считал его гуманное расположение к простому
трудовому человеку, которое он разглядел среди реак­
ционных и странных идеологических построений «Днев­
ника писателя».
А. С. Долинин трансформирует это утверждение,
просто превращая «светлого двойника» Достоевского в
самого Белинского: «Двойник, его преследующий всю
жизнь, вросший в его сердце неотрывными краями,—■
таков Белинский для Достоевского» (Письма, II, X).
«Двойник» — это сказано неточно. Слово это при­
дает слишком сильный субъективный оттенок всему то­
му, что в биографии Достоевского связано — при по­
средстве Белинского — с историей русской обществен­
ности и историей русской литературы. Но Достоевский
в самом деле начал свою литературную деятельность
«под знаком и в орбите Белинского», и Достоевский в
самом деле во всю свою последующую деятельность —
не только «до 1863 года, по крайней мере» (Письма,
II, XII), как полагает Долинин,— каждый этап своего
развития и каждое большое свое литературное начина­
ние соотносил к наследию Белинского.
В формировании духовного облика Достоевского, и
как художника и как мыслителя-публициста, сыграло
роль множество влияний и импульсов, причем идеи, от
которых он отталкивался, приобретали для него не­
редко не меньшее значение, чем идеи, к которым он
примыкал 2.
А. С. Долинин (как и некоторые другие исследова­
тели) выделял в свое время из всего идеологического
потока XIX века концепцию Герцена как наиболее, по
его мнению, родственную Достоевскому и потому будто
в наибольшей степени питавшую его художественное
творчество. Герцен, утверждал Долинин, «в сущности
до конца остается ему наиболее близким из всех его
современников... Из всех воззрений «века», в философ­
ском смысле, герценовский имманентизм был для него
1 «Мысли по поводу текущей литературы».— «Биржевые ведо­
мости», 1876, 6 февраля.
2 См. об этом в кн.: В. К и р п о т и н. Ф. М. Достоевский.
Творческий путь (1821—1858), ч. I — «Процесс формирования». М.,
Гослитиздат, 1960.
18

самым страшным, потому что был самым близким, са­
мым родственным воззрением»
Герцен, его идеи, его пропаганда, самая личность
его в самом деле приобрели очень большое значение в
эволюции идейного и образного мира Достоевского.
Многое, очень многое и важное в произведениях Досто­
евского не может быть понято и объяснено без обраще­
ния к личности и к наследию Герцена — к сожалению,
тема эта до сих пор не разработана исчерпывающим
образом. Однако и Долинин отмечает, что влияние Гер­
цена на Достоевского началось только с «Зимних заме­
ток о летних впечатлениях», не говоря уже о том, что
категорический характер приведенных формулировок
противоречит более позднему положению Долинина о
Белинском как о «двойнике» Достоевского.
С. Борщевский в книге «Щедрин и Достоевский»
(1956) проследил, не всегда объективно, разногласия,
разделяющие, также с 60-х годов, этих двух классиков,
и вместе с тем обратил внимание на полемические от­
талкивания от произведений сатирика, явившиеся пово­
дом для создания многих страниц в прозе его великого
антагониста.
Консервативная критика придавала чрезмерное зна­
чение изучению Достоевским славянофилов, включая
«почвенника» Аполлона Григорьева (в самом деле сыг­
равшего заметную роль в его писательской биографии),
и даже богословских сочинений, древних и новых, а
идеалистическое литературоведение, на каком бы языке
оно ни выступало, старалось (и старается) доказать,
что верховным источником идеалов и даже сюжетных
построений в произведениях Достоевского является
христианское учение.
Действительно, и чтения и увлечения Достоевского
были чрезвычайно многообразны. При необычайной
своей философской и социальной чуткости он жадно
интересовался проблемами, поставленными любым ав­
тором, любой книгой или даже любым газетным, ли­
стом, лишь бы у них были хоть какие-нибудь корни в
неустоявшейся, переходной жизни, поисками смысла
которой он был такщсецело поглощен.
1 С. Долинин. Достоевский и Герцен.— Сб. «Ф.. М. Досто­
евский». Статьи и материалы, под ред.С. А. Долинина. П.,
«Мысль», 1922, с. 318/324.’
:

19

О Достоевском иногда говорят, что произведения
его представляют собой незакончившиеся диспуты, яв­
ляющиеся отголосками так и не закончившихся споров
внутри его собственного сознания. С известной точки
зрения это так и есть. Но ведь художественный мир,
оставленный Достоевским, несмотря на свою внутрен­
нюю антиномичность, не является хаосом ни в эстети­
ческом, ни в смысловом отношении.
Вот главнейшим-то идеологическим определяющим
началом в неспокойном, волнующемся, противоречивом,
так и не установившемся мировоззрении Достоевского
было отношение к Белинскому и к наследию Белин­
ского,— причем во всю его литературную жизнь, и до
кризиса, пережитого на каторге, и после кризиса, и до
перелома в истории русской общественности, создан­
ного 60-ми годами, и после него.
Мало того. Постоянно развивавшееся и обогащав­
шееся учение Белинского явилось лучшим выражением
прогрессивных, революционных начал в классовой
борьбе, закономерности которой управляли и основным
ходом и особенностями русской истории первой поло­
вины XIX столетия. Недаром Ленин, разъясняя значе­
ние передовой теории для «передового борца», возглав­
ляющего осуществление «национальных задач» в рус­
ской революции, напоминал имя Белинского (наряду с
Герценом, Чернышевским и блестящей плеядой рево­
люционеров 70-х годов) Г В полемике с «Вехами» Ленин
подчеркивал, что вообще «история нашей публицисти­
ки» зависела «от возмущения народных масс остатками
крепостнического гнета», а «настроение Белинского в
письме к Гоголю» «зависело от настроения крепостных
крестьян» 2.
Белинский вводил своих сторонников в понимание
самой сути русской действительности, с ее неразрешен­
ными проблемами, с ее болями и с тенденциями ее вос­
ходящего развития.
Как всякий большой писатель, Достоевский черпал
содержание для своего творчества из действительности,
из жизни. Он отдавал себе отчет в том, что носителями
идей являются люди и что за борьбой идей скрывается
борьба людей, борьба общественных слоев. «Прикован­
1 В. И. Л е н л н. Поли. соор, соч., т. 6, с. 25.
2 Там же, т. 19, с. 169.
20

ность» Достоевского к Белинскому обозначала в этой
связи, что Достоевский ориентировался — или пытался
ориентироваться — в самой действительности при помо­
щи Белинского, его симпатий, его взглядов. Признавал
ли Достоевский идеалы Белинского или отвергал их,
притягивался он к ним или отталкивался от них,— он
всегда это делал для того, чтобы лучше понять людей
и типы, факты и обстоятельства, чтобы за внешним,
кажущимся разглядеть существо, законы раскачивав­
шегося океана русской общественности, русской, да и
всемирной, истории.
Чехов, поправляя одного забытого теперь автора,
писавшего о Достоевском, употребил выражение «цар­
ствование Белинского». «Царствование Белинского» он
считал более существенным для биографии и творчества
Достоевского, чем царствование Николая I. В отличие
от иных специалистов, Чехов понимал, что отношение
Достоевского к Белинскому и к наследию Белинского
не может быть исчерпано словом влияние ’. Конечно,
Белинский влиял на Достоевского, как влиял и на дру­
гих своих современников, и современников писателей в
первую очередь. Однако слово «влияние» не может пе­
редать всего богатства, всей сложности, всей диалек­
тики и всего драматизма связей, существующих между
этими двумя великими именами. Белинский умер в
1848, Достоевский — в 1881 году. К 1848 году Достоев­
ский только начинал свою литературную деятельность,
а развернулась она в другой эпохе, в других обстоя­
тельствах, с новыми веяниями, возникшими и развив­
шимися тогда, когда Белинского уже не было, когда
все написанное и оставленное им превратилось в насле­
дие. Влияние проходит, влияние трансформируется,
влияние перекрещивается с влияниями, идущими из
иных источников, через влияние перешагивают — жить,
действовать и творить приходится самому. И уж никак
нельзя обойтись одним только влиянием художнику,
черпающему свой материал, свои проблемы, свои худо­
жественные принципы и особенности из действительно­
сти, которой не было, когда проповедовал усопший

1 А. П. Чехов. Поли. собр. соч. и писем, т. 17. М., Гос­
литиздат, 1949, с. 346. (Письмо к Я. С.. Мерперту от 29 октября
1898 г.)'
21

учитель. Настоящее растет из прошедшего, это бесспор­
но, но настоящее не может быть сведено к прошедшему,
настоящее несет с собою новое, настоящее имеет свою
качественную природу, игнорирование которой ведет
к творческому бесплодию.
Белинский был не только или не просто критиком.
В своих статьях, «растолковывая» произведение того
или иного писателя, исследуя его творческий путь, он
высказывал самого себя, свои мысли, формулировал
свои программы, свои идеалы. Белинский развеивал
«призраки», но призраки не сдавались, не улетучива­
лись без боя, мало того, на смену старым призракам
нарастали новые призраки. В развивающейся жизни, в
прибое вновь набегавших волн, в смене поколений и
самые идеалы Белинского оказывались недостаточны­
ми, подлежащими обогащению, изменению и даже за­
мене новыми, более конкретными, более соответствую­
щими изменившейся действительности.
Но идеалы Белинского были гребнем поднявшей его
исторической волны, они учили Достоевского не отста­
вать от движения мысли, ориентироваться на интересы
низовых людей, они становились мерилом, с которым
надо было справляться, как с компасом, прокладывая
путь через неведомый океан в неведомое будущее, они
поддерживали нравственный накал в трудах и днях,
они не давали дремать его собственной творческой
энергии, они инфицировали его собственные искания и
постановку собственных идеальных целей.
Короткая, но бурная деятельность Белинского видо­
изменила «топографию», «карту» русской идеологиче­
ской действительности; Достоевский это отлично пони­
мал, и ориентироваться в своем собственном движении
ему приходилось по этой видоизмененной «карте».
Все, о чем писал Достоевский, происходило, по его
словам, «на земле, а не на небе», и каждый момент в
его противоречивых позициях по отношению к Белин­
скому был обусловлен его местом в действительности,
его меняющимся положением в реальных столкновени­
ях общественных групп, с их взаимно связанными и
взаимно противоположными интересами. Жгучие потреб­
ности, жгучие требования жизни заставляли Достоев­
ского обращаться к Белинскому, и. независимо от того,
насколько правильно он понимал Белинского, уже одно
это свидетельствовало о том, что уроки великого кр-и22

тика продолжали действовать в его сознании Даже тог­
да, когда он не отдавал себе в этом отчета.
По всем этим обстоятельствам история отношений
Достоевского к Белинскому и его наследию приобре­
тает очень большое значение. Ее необходимо восстано­
вить и для того, чтобы лучше, полнее понять творчест­
во Достоевского, и для того, чтобы сделать из изучения
этого гениального писателя необходимые выводы.

Глава вторая
ПРИЖИЗНЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ

♦

Гуманистические идеи, усвоенные Достоевским в
школе Белинского, громко прозвучали в первый раз,
как было отмечено, уже в «Бедных людях», а в даль­
нейшем обусловили общественное поведение молодого
писателя и привели его в круг петрашевцев.
«Бедные люди» и послужили основанием для лично­
го знакомства и личного сближения Достоевского с Бе­
линским.
Достоевский начал работать над «Бедными людь­
ми» в 1844 году, в мае 1845 года он отнес, по совету
Григоровича, готовую рукопись Некрасову. «Я мало
думал об успехе,—рассказывает Достоевский,— а этой
партии «Отечественных записок», как говорили тогда,
я боялся». Белинский, чей новаторский пафос был ему
вполне ясен, казался ему непримиримо требовательным,
«грозным и страшным...» (XII, 30). И именно Белин­
скому поспешил передать Некрасов взволновавшую его
рукопись никому не ведомого юноши.
Белинский пожелал, чтобы Некрасов немедленно
привел неизвестного ему до того автора. Маем 1845 го­
да и датируется начало знакомства Достоевского с ве­
ликим критиком.
На Белинского «Бедные люди» произвели еще боль­
шее впечатление, нежели на Некрасова. Незнакомый с
предшествующим умственным развитием начинающего
писателя, он был поражен совпадением содержания и
пафоса «Бедных людей» с кругом его собственных
24

убеждений. «Вы до самой сути дела дотронулись,— об­
ратился оін к Достоевскому при первой же встрече,—
самое главное разом указали. Мы, публицисты и кри­
тики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъ­
яснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в об­
разе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно
было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю
стало вдруг все понятно! Вот тайна художественно­
сти, вот правда в искусстве! Вот служение художни­
ка истине! Вам правда открыта и возвещена как ху­
дожнику, досталась как дар, цените же ваш дар и
оставайтесь верным и будете великим писателем!..»
(XII, 32).
іБелинокий был проницательным критиком, но в
оценке источника вдохновения «Бедных людей» он
ошибся. Ему казалось непостижимым, как это двадцатитрех-двадцатичетырехлетний юноша мог постиг­
нуть то, к чему он сам пришел в результате долгих лет
противоречивого и мучительного развития. Он припи­
сал все интуиции, непосредственному художественному
чутью, усваивающему себе правду жизни разом там, где
ученому и мыслителю нужен длинный путь подбора,
анализа и осмысливания материала.
Конечно, у Достоевского, как у всех великих ху­
дожников, интуиция работала быстро и очень часто
удивительно верно. Но интуиция может проявиться
только там, где для неё созданы предпосылки. Дейст­
вие интуиции должно быть подготовлено опытом, раз­
мышлением, целенаправленной настроенностью.
И у Достоевского в самом деле, в отличие от благо­
получных молодых помещиков, кое-какое практическое
представление о взаимоотношении богатства и бедно­
сти, обеспеченности и необеспеченности уже было, он
знал жизнь глубже, и с иной стороны, чем писатели —
столбовые дворяне. А затем —он был очень начитан,
очень идеологичен, и, как это бывает у одаренных, ув­
леченных людей искусства, идея не жила у него в го­
лове сама по себе, в голом виде, а окрашивалась эмо­
ционально, будила сочувствия и антипатии, управляла
рождением образов, сама переходила в образы. Это
пропаганда Белинского, его статьи, его систематиче­
ски направленные внушения созвучно преломились в.
душе Достоевского и определили замысел «Бедных
людей».
25

Еще Добролюбов отметил, что в гуманных воззре­
ниях «Бедных людей» не было ничего нового по срав­
нению с пропагандой Белинского и что по своему ху­
дожественному методу они вполне сливались с общим
потоком «натуральной школы». Индивидуальный стиль
воплощения зависел от особенностей дарования Досто­
евского, но Белинский потому так и взволновался и
возликовал, что нашел в рукописи представшего перед
ним трепещущего юноши свое.
Семена, им брошенные в им же взрыхленную бо­
розду, не только проросли, но и принесли плод.
Белинский в «Бедных людях» увидел, как свиде­
тельствует Достоевский, осязательное доказательство
правоты своей общественно-эстетической концепции,
увенчание своих многолетних трудов, в -которые он
вложил нервы, кровь, самую жизнь свою. Белинский,
делился Федор Михайлович с братом Михаилом, «серьез­
но видит во мне доказательство перед публикою и оп­
равдание мнений своих» (Письма, I, 82).
И Достоевский ответно потянулся к Белинскому не
только за ласку и привет, за признание и за предска­
зание прекрасного писательского будущего, но и пото­
му, что утвердился в правоте идей своего учителя, ук­
репился в своей новой вере, во имя которой можно
было и претерпеть, которой стоило посвятить дальней­
шую жизнь. Это вполне ясно выражено и в позднем
рассказе Достоевского, в «Дневнике писателя» за
1877 год. «О, я буду достойным этих похвал, и какие
люди, какие люди! — говорил себе Достоевский после
свидания с Белинским.— Вот где люди! Я заслужу, по­
стараюсь стать таким же прекрасным, как и они, пре­
буду «верен»! О, как я легкомыслен, и если б Белин­
ский только узнал, какие во мне есть дрянные, постыд­
ные вещи! А все говорят, что эти литераторы горды,
самолюбивы. Впрочем, этих людей только и есть в Рос­
сии, они одни, но у них одних истина, а истина, добро,
правда всегда побеждают и торжествуют над пороком
и злом, мы победим, о к ним, с ними!» (XII, 32).
У Некрасова есть строки, обращенные к великим
его учителям и сотоварищам, к Белинскому, Добро­
любову, Чернышевскому, надорвавшимся и умер­
шим ранней смертью на ниве народного служения или
ставшим узниками и мучениками царизма, каторжа­
нами:
26

Песни вещие их неДопетЫ,
Пали жертвою злобы, измен
В цвете лет; на меня их портреты
Укоризненно смотрят со стен.

Достоевский слишком хорошо понимал значение
этих четырех строк. Они были и о нем, даже больше о
нем, чем о самом Некрасове. Некрасов укорял сеоя за
малые и больше за мнимые вины, за то, что друзья
его погибали, всходили на эшафот, томились в остро­
гах, а он вел внешне благополучную жизнь на своооде;
но знамени Белинского он остался верен до самого
смертного одра. Достоевский же после каторги отсту­
пился от заветов своей юности, переменил знамя,— но
субъективно ему хотелось думать, что духу учителя,
что направленности его учения он остался верен.
«Тяжелое здесь слово это укоризненно,— восклица­
ет он,— пребыли ли мы «верны», пребыли ли? Всяк
пусть решает на свой суд и совесть...» (XII, 33).
Увлеченное чтение статей Белинского, отношение к
Гоголю в духе Белинского подготовили Достоевского
для восприятия бесцензурного, устного слова великого
критика. Белинский же с первой встречи стал разви­
вать свои взгляды перед Достоевским в самой обнажен­
ной форме.
«...тогда, в первые дни знакомства,— писал Федор
Михайлович в 1873 г.,— привязавшись ко мне всем
сердцем, он тотчас же бросился, с самою простодуш­
ною торопливостью, обращать меня в свою веру... Я
застал его страстным социалистом, и он прямо начал
со мной с атеизма» (XI, 8).
«Я страстно принял тогда все учение его»,— кате­
горически заявляет Достоевский в этом позднем своем
свидетельстве, тогда, когда он скорее был заинтересо­
ван в том, чтобы умалить свою близость к крамоле,
чем преувеличивать ее. Но Достоевский был правдив,
он хотел быть точным, и современные знакомству с
Белинским письма подтверждают, что он в самом деле
был точен. «Я бываю весьма часто у Белинского,— со­
общает Федор Михайлович брату Михаилу 8 октября
1845 года.— Он ко мне донельзя расположен...» В дру­
гом письме Достоевский пишет, что «Белинский лю­
бит» его «как нельзя более», руководит его взаимо­
отношениями с издателями, «охраняет» его «от антре27

іірейербв», зоВет его не размениваться ria МеЛочй, За­
ботится о его бытовом поведении, о здоровье: «На днях
Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за бес­
порядочную жизнь. Эти господа уж не знают как лю­
бить меня...» (Письма, I, 82—91).
Достоевский радуется расположению Белинского,
платит ему взаимной любовью («я люблю и уважаю
этих людей»,— пишет он брату о Белинском и его
семье) и охотно идет навстречу его советам.
Достоевский соглашается участвовать в задуман­
ном западниками сатирическом альманахе «Зубо­
скал», нацеленном не только против уродств режима,
но и против реакционных и нереалистических направ­
лений в литературе, а также против славянофилов Г
Особенности характера Достоевского, его нервоз­
ность, мнительность и раздражительность вызывали на­
смешки со стороны членов кружка Белинского. Вели­
кий критик горячо заступался за неуравновешенного
молодого писателя. По словам А. В. Орловой, Белин­
ский «бранил Тургенева, что он раздражает Достоев­
ского и 'подзадоривает больного человека»2.
Расположение Белинского встречает у Достоевского
полную взаимность. Он бывал в семье Белинского, нян­
чился с его маленькой дочерью, был дружен с его
женой 3.
«Я до того любил и уважал вашего незабвенного
мужа,— писал он 5 января 1863 вдове критика,— и
вместе с тем мне так приятно было припомнить все то
лучшее время моей жизни, что я от души мысленно по­
благодарил вас за то, что вам вздумалось написать ко
мне» (Письма, I, 313—314).
О круге Белинского Достоевский упоминает как о
своем собственном круге: «Наш кружок пребольшой».
О членах кружка он говорит тем самым словом, кото­
рое вызвало у него впоследствии, в «Бесах», такую
злобную, мстительную издевку: «наши». «Представь се­
бе, что наши все и даже Белинский нашли, что я даже
далеко ушел от Гоголя», «наши говорят, что после
1 Издание «Зубоскала» не состоялось — оно не было разреше­
но правительством.
2 «В. Г. Белинский в воспоминаниях современников». М., Гос­
литиздат, '1962, с. 601.
3 См. письмо М. В. Белинской к Федору Михайловичу от
1(2 декабря 1862 г, (Письма Достоевского, I, 559).
28

«Мертвых ¡душ» на Руси не бы .о ничего подооногО...»
(Письма, II, 86) \
«Наши», «не наши» обозначало не бытовые связи, а
направления — Герцен в «Былом и думах» назвал эти­
ми словами две главы, посвященные характеристике
западников («наших») и славянофилов («не наших») 2.
Журнально-издательским взаимоотношениям Белин­
ского Достоевский придает очень важное значение. Из­
вестие об уходе Белинского из «Отечественных запи­
сок» он считает «огромной новостью» {Письма, I, 89),
связанной с оживлением и обострением литературного
процесса в России.
Достоевский, несомненно, был знаком с учениями
или, во всяком случае, с отголосками утопического со­
циализма и до личного сближения с Белинским. Неда­
ром Герцен назвал «Бедные люди» первым у нас в
России «социалистическим» романом. Но главным на­
ставником Достоевского в вопросах социализма и ком­
мунизма стал Белинский. «Все эти тогдашние новые
идеи,— свидетельствует Достоевский,— нам в Петер­
бурге ужасно нравились, казались в высшей степени
святыми и нравственными и, главное, общечеловече­
скими, будущим законом всего без исключения чело­
вечества. Мы еще задолго до парижской революции
48 года были охвачены обаятельным влиянием этих
идей. Я уже в 46 году был посвящен во всю правду
этого грядущего «обновленного мира» и во всю свя­
тость будущего коммунистического общества еще Бе­
линским» (XI, 135).
Современники, и друзья и враги, наблюдавшие за
идейной и бытовой жизнью круга Белинского, свиде­
тельствуют, без каких-либо оговорок, о периоде пол­
ного согласия и единомыслия в отношениях между пи­
сателем и критиком. «...Довольно долгое время взгляды
и созерцание их (Достоевского и Белинского.— В. К.)
были одинаковы»3,— читаем в мемуарах Анненкова,
1 Далее в том же письме следует пояснение: «Во мне находят
новую оригинальную струю (Белинский и прочие), состоящую в
том, что я действую Анализом, а не Синтезом, т. е. иду в глубину,
а разбирая по атомам, отыскиваю целое, Гоголь же берет прямо
целое и оттого не так глубок, как я».
2 «Былое и думы», часть четвертая, гл. XXIX и XXX.
3 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., Гос­
литиздат, 1960, с. 284.
29

Человека осведомленного й взвешивавшего свой слова.
Н. Греч считал Достоевского, наряду с Белинским и
Герценом, одним из столпов «гнусных» «Отечествен­
ных записок» Г
Глубина и сила влияния Белинского на Достоев­
ского с особенной наглядностью обнаружились в усвое­
нии писателем в 40-х годах взгляда великого критика
на соотношение идеала и действительности. Тема иде­
ала и действительности, мечты и реальности занимала
громадное место в идейных исканиях Виссариона Гри­
горьевича. Со страстным томлением говорил он о нич­
тожности идеала, не связанного с действительностью,
клеймил мечтательность, как болезнь, и со всей силой
своей великой души рвался к действительности, к прак­
тической деятельности, опирающейся на законы самой
реальности.
«Обаятелен мир внутренний,— звал он,— но без осу­
ществления вовне он есть мир пустоты, миражей, меч­
таний... Мир мечтаний — мир призраков и миражей, и
кто упорно остается в нем на всю жизнь, тот или дела­
ется ограниченным человеком, или погибает страшно...
Так вон же из мирной и тихой пристани, где только
плесень зеленая, тина мягкая, да квакающие лягушки,
дальше от них, туда, где только волны да небо, преда­
тельские волны, предательское небо! Конечно, рассу­
док говорит, что где бы ни утонуть — все равно, но я
лучше хотел бы утонуть в море, чем в луже. Море —
это действительность, лужа — это мечты о действитель­
ности» (XII, 76—77).
Молодой Достоевский, вполне в духе Белинского,
доказывал, что «мир мечтаний — мир призраков и ми­
ражей» и что тот, кто остается в нем, или разлагается
как личность, или «погибает страшно». Достоевский в
40-х годах призывал современников очнуться от апа­
тии, не складывать лениво руки, помнить, что «жизнь
человеческая есть беспрерывное самосозерцание в при­
роде и в насущной действительности» (XIII, 31).
Сама терминология, употребленная Достоевским,
указывает на теоретический источник его рассужде­
ний. Это — философская, гегелевская терминология,
почерпнутая Достоевским в круге Белинского, у самого
Белинского и из статей Белинского. Вслед за Белин1 Н. И. Г р е ч. Записки о моей жизни. «Academia», 1930, с. 153.

30

ским он ополчается против мечтательности и зовет сво­
их сверстников в действительность, к действованию. С
отрадой отмечает он, что «жажда деятельности дохо­
дит у нас до какого-то лихорадочного, неудержимого
нетерпения». «Счастье не в том,— восклицал он,—
чтоб иметь социальную возможность сидеть сложа ру­
ки, и разве, для разнообразия, побогатырствовать, коль
выпадает случай, а в вечной неутомимой деятельно­
сти...» (XIII, 28).
Как и Белинский, Достоевский поражался разницей
между высокой гуманностью выстраданного человече­
ством идеала и поруганием большинства людей, их ни­
щетой, темнотой и покорностью. Как и Белинский, До­
стоевский не раз сознавал себя «нулем» в самых пла­
менных своих мечтаниях, и, как Белинский, он в 40-х
годах не хотел бессильно опускать руки перед грозной
и отвратительной, «гнусной» действительностью.
Однако Достоевский с трудом улавливал мысль Бе­
линского о развитии как о пути, обеспечивающем успех
деятельности во имя осуществления идеала. Ему каза­
лось, по-видимому, что практика может разом, вдруг
устранить недостатки окружающего мира и привести к
немедленному совершенству.
Это в 40-х годах еще не бросавшееся в глаза раз­
личие таило в себе возможность очень важных отрица­
тельных последствий, которые должны 'были при серьез­
ных испытаниях неизбежно выступить наружу. Субъек­
тивный максимализм ожиданий и требований всегда обо­
рачивается разочарованием после первого же поражения.
Белинский доверял будущему, он стремился к рево­
люционным переменам, но он знал, что «ничто не яв­
ляется вдруг, ничто не рождается готовым; но все...
развивается по моментам, движется диалектически, из
низшей ступени переходя на высшую. Этот непрелож­
ный закон мы видим и в природе, и в человеке, и в че­
ловечестве» (VI, 582—583).
Достоевский серьезно задумался о диалектике идеа­
ла и действительности лишь непосредственно перед аре­
стом, что видно по «Неточке Незвановой», самый сю­
жет которой основан на идее развития. Но дальней­
шие обстоятельства его биографии сложились небла­
гоприятно для его философского развития. В Досто­
евском, как философе, диалектик так и не успел или,
вернее, не сумел полностью по-настоящему победить
31

метафизика, что наложило очень важный отпечаток на
все его художественное творчество.
Религия парализовала общественную активность че­
ловека и гражданина. Белинский считал освобождение
сознания от религиозных фантомов важнейшим усло­
вием преодоления пассивного и примирительного отно­
шения к унаследованному от прошлого, пережившему
себя и несправедливому устройству земных дел. «...В
словах бог и религия,— говорил он,— вижу тьму, мрак,
цепи и кнут» (XII, 250). Естественно, что вопрос о су­
ществовании бога сразу же стал в центр воодушевлен­
ных и страстных бесед между критиком и молодым пи­
сателем.
Ни один мемуарист и почти ни один историк не от­
рицает влияния Белинского на Достоевского в 40-х го­
дах. Однако подавляющее большинство из них пола­
гает, что даже в период наибольшей близости к Белин­
скому Достоевский сохранил непоколебленной детскую
веру в загробный мир и в божественность Иисуса Хри­
ста. Мнение это не опирается на факты и свидетельст­
ва и обязано своей живучестью переносу позднейших
воззрений и высказываний Достоевского на краткие
сроки полной и первоначально безоблачной дружбы
между ним и знаменитым критиком.
Внимательное рассмотрение воспоминаний самого
Достоевского не оставляет никаких сомнений, что не­
умолимая аргументация Белинского разрушала также
и религиозные представления писателя. «Я страстно
принял тогда все учение его»,— подытоживал Досто­
евский всю сумму своих взаимоотношений с Белин­
ским. Он сказал эти слова, обдумав, что говорит, не
забыв вопроса о религии. Вся глава «Дневника писате­
ля», посвященная воспоминаниям о великом крити­
ке, трактует преимущественно о вопросах веры и не­
верия. «Учение Христово он (Белинский.— В. К.),—
пишет Достоевский,— как социалист, необходимо дол­
жен был разрушать, называть его ложным и невежест­
венным человеколюбием, осужденным современною
наукой и экономическими началами» (XI, 8).
Для Достоевского эпохи «Дневника» вопрос о рели­
гии был слишком нешуточный вопрос. Если он в таком
контексте вспоминал, что страстно принял все учение
Белинского, то это могло означать только одно: он
преклонился и перед атеистическими доводами своего
32

собеседника и учителя. Он признавался в этом столь
же откровенно и бестрепетно, как признавался в том,
что участвовал в организованном антиправительствен­
ном заговоре и мог вполне сделаться нечаевцем, если б
обстоятельства стали развертываться дальше и не были
прерваны арестом.
В своих беседах Белинский и Достоевский много
внимания уделяли личности Христа. «Но все-таки оста­
вался пресветлый лик богочеловека, его нравственная
недостижимость, его чудесная и чудотворная красо­
та»,— продолжает Достоевский. Однако в вопросе о
божественности Иисуса Христа Белинский не шел ни
на какие уступки. В выражениях самых резких и гру­
бых он ломал детские верования молодого писателя,
который, по-видимому, испытывал под ударами его не­
умолимой и не считающейся ни с какой цензурой логи­
ки нечто вроде шока. «Мне даже умилительно смот­
реть на него,— передает Достоевский замечание кри­
тика по своему адресу,— каждый-то раз, когда я вот
так помяну Христа, у него все лицо изменяется,, точно
заплакать хочет...» (XI, 8—9).
Кстати, о необузданности выражений Белинского,
которую Достоевский в злые свои минуты ставил ему
в строку. Невозможные грубости Белинского были лишь
внешней оболочкой, за которой крылись и чистые эмо­
ции, и ясные, смелые мысли.
«Белинский не переменился ни на волос,— читаем
мы запись в дневнике Герцена за 1843 год,— вечно в
экстреме; но глубоко вникающий и симпатичный... рез­
кий до цинизма в словах, но верный в смелости и не
трус, конечно, в консеквентности. Я люблю его речь, и
недовольный вид, и даже ругательство» Г
Даже умеренный и благополучный либерал К. Д.
Кавелин, отмечая особенности речи Белинского, писал:
«Ненависть и любовь его одинаково выражались стра­
стно, подчас ребячески, с чудовищными преувеличе­
ниями, но в которых всегда лежала верная, светлая и
глубокая мысль, которую мы понимали»2. Человек не­
измеримо более деликатный и сдержанный в выраже­
1 А. И. Герцен. Соор. соч. в 30-ти томах, т. II. М., Изд-во
АН СССР, с. 291.
2 «В. Г. Белинский в воспоминаниях современников». М., Гос­
литиздат, 1(962, с. 1'84.
2 В. Кирпотин
33

ниях, чем Достоевский, Т. Н. Грановский писал Кетчеру: «Поклонись Белинскому... Я помирился даже с
его невозможными речами, понимая, как они сходят с
благородного языка» Г
Выражения, в которых Белинский опровергал бо­
жественность Христа, могли не нравиться Достоевско­
му, но он вынужден был в идеологическом единобор­
стве склониться перед аргументами своего друга-про­
тивника, видевшего в Христе только человека опреде­
ленных убеждений и определенного нравственного скла­
да и черпавшего и в Евангелии лишь доказательства
правоты социализма (что делали и многие другие уто­
писты, и в том числе друзья и знакомые Достоевского
по пятницам у Петрашевского).
Надо сказать, Белинский навсегда подорвал уверен­
ность Достоевского в истине всех хитросплетенных
доводов теологии. Впоследствии, на каторге и после
каторги, Достоевский стремился восстановить в себе
утраченную веру в бога, но удары, нанесенные ей Бе­
линским, оказались непоправимыми.
В религиозности Достоевского всегда была натяну­
тость, искусственность — это отрицающий голос Белин­
ского не переставал звучать в его памяти, в его разу­
ме, в- его «душе»; а во второй половине 40-х годов, в
период наибольшего подчинения влиянию Белинского,
согласие Достоевского со своим учителем распростра­
нялось и на вопросы существования бога и бессмер­
тия души.
Стремление к общественному деянию, развившееся
под сильнейшим влиянием Белинского, привело Досто­
евского, как и М. Е. Салтыкова-Щедрина, «воспитан­
ного на статьях Белинского»2, в ряды петрашевцев.
Да и сам Достоевский понимал и помнил, что Белин­
ский был тем идейным руководителем, под прямым воз­
действием которого он окунулся в тайную жизнь со­
циалистических и революционных кружков 40-х годов.
Мы приводили уже его слова: «Я уже в 46-м году был
посвящен во всю правду этого грядущего «обновлен­
ного мира» и во всю святость будущего коммунистиче­
ского общества еще Белинским».
1 «Т. Н. Грановский и его переписка», т. II. М., 1897, с. 464.
2М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах,
т. 14. М., «Художественная литература», 1972, с. 111.

34

Известно, что Достоевский был ревностным распро­
странителем письма Белинского к Гоголю, содержащего
в себе призыв к уничтожению крепостного права, за­
щиту идеи гражданского равенства и проповедь ате­
изма.
Письмо Белинского к Гоголю, помимо всего прочего,
имеет значение документа, наглядно связывающего про­
поведь Белинского с пропагандой петрашевцев.
Достоевский неоднократно читал его вслух, произ­
водя неизгладимое впечатление на слушателей.
В мотивировку смертного приговора, вынесенного
Достоевскому, как один из главных моментов входило
обвинение в распространении письма Белинского к
Гоголю.
Однако в увлечении Достоевского идеями Белин­
ского даже в 40-х годах не было совершенной прочно­
сти. Достоевский не успел получить настоящей закал­
ки в новом своем мировоззрении, как это было, напри­
мер, с Салтыковым-Щедриным и Некрасовым.
Некрасов, «лично слабый», мог не жертвовать сво­
бодой или даже житейскими удобствами своим прин­
ципам, но школа, пройденная у Белинского, привила
ему взгляды, которые с течением времени только креп­
ли. Некрасов испытывал мучительные внутренние со­
стояния, но это были преувеличенные мучения челове­
ка, полагавшего, что его образ жизни не соответствует
его убеждениям. Это были мучения мнительной, сове­
сти, а не мучения раздвоенности, вызванные неспособ­
ностью окончательно решить, что бело и что черно, что
право и что неправо.
Достоевский был вполне искренен, когда на какойто срок поверил целиком урокам Белинского, но полной
идейной близости с Белинским, способной выдержать
испытания, у него не получалось и в 40-х годах. Новые
идеи и новые эмоции наслаивались на не вытесненное
окончательно благоговение или даже благоговейный
страх перед старыми представлениями. Последние мог­
ли уходить иногда в подсознание, но они все же про­
должали существовать и при известных обстоятельст­
вах снова могли выступить наружу.
Достоевский мучился не угрызениями совести, а
идеологическими противоречиями, неспособностью со­
гласовать взаимно исключающие друг друга и равно
казавшиеся убедительными тезы.
2*

35

Видимо, в 40-х годах такое состояние не было ред­
ким исключением. Литература тогда же обратила на
него внимание и зафиксировала его в своих типах. Ге­
рой «Противоречий», первой повести Салтыкова, Наги­
бин жаловался: «...в настоящую минуту я думаю так:
и черное право и белое право... Оно, коли хотите, не­
сколько странно, а верно... И как ни бейтесь, как ни
думайте, а не выйдете из этого противоречия».
Последующее развитие показало, что кое-что «нагибинское» таилось в глубине мировоззрения Достоевско­
го и в первый период его литературной деятельности,
несмотря на уроки Белинского.
Это и. было глубинной причиной, вследствие кото­
рой дружба между Белинским и Достоевским не ока­
залась прочной. Белинский, являвший пример беском­
промиссной цельности, в которой если и были противо­
речия, то противоречия роста, развития, восхождения,
идейно раздвоенных деятелей не любил.
Все ясно было и для таких людей, как Гончаров.
Гончаров не принимал социально-политических учений
Белинского и целиком (как казалось ему) усваивал его
эстетическую программу.
Достоевский, наоборот, сохранял оттенок особенно­
сти и в своих литературных симпатиях и исканиях.
Критика мечтательности и поиски объективного
обоснования идеала были в развивавшемся, но целост­
ном мировоззрении Белинского неразрывно связаны с
утверждением реализма, как самого совершенного, в
его глазах, художественного метода. Уступки оспари­
ваемому и ниспровергаемому романтизму являлись для
него симптомом неблагополучия в общих вопросах ми­
ровоззрения, а опыты, хотя бы и единичные, в фанта­
стическом роде вызывали в нем бурю возмущения; и
уж совсем нетерпимо отвергал Белинский все то, в чем
он находил любование салонами, большим светом, об­
ход низового человека и низовой тематики, игнориро­
вание демократических тенденций и демократических
обязанностей литературы.
Одной из причин, по которой Белинский стал пре­
следовать современный ему идеалистический роман­
тизм, была аристократичность, презрение к «простым
чадам земли».
Достоевскому же не так-то легко давался отказ от
романтических приемов, как этого требовал Белинский.
36

По утверждению Д. В. Григоровича, согласующемуся с
собственными высказываниями Достоевского, послед­
ний считал Бальзака «неизмеримо выше всех француз­
ских писателей» Белинский же в 40-х годах отно­
сился к Бальзаку как к писателю-романтику с вели­
косветским уклоном, отжившему свой век, конченному.
«Давно ли повести Бальзака,— писал Белинский в
статье о «Парижских тайнах» Эжена Сю,— эти карти­
ны салонного быта, с их тридцатилетними женщинами,
были причиною общего восторга, предметом всех раз­
говоров? давно ли ими щеголяли наши русские журна­
лы?.. А теперь у кого станет отваги и терпения, чтоб
вновь перечитать эти... длинные сказки?.. Время это
прошло, и талант забыт,— и теперь той же самой толпе,
которая от него с ума сходила, нимало нет нужды, не
только существует ли он нынче, но и был ли когданибудь» (VIII, 168).
Отношение к Бальзаку — одна из самых разитель­
ных ошибок Белинского, и Достоевский припоминал
ее, когда с особою силой ополчался против традиций
великого критика, против крепнувшего посмертного его
влияния. Для Белинского Бальзак был просто одним
из представителей неистовой романтической школы, и,
ниспровергая школу в целом, он не щадил и того, ко­
го считал ее представителем. Достоевский же не ставил
креста ни на Бальзаке, ни на арсенале средств роман­
тического метода, отдельные из которых он предпола­
гал возможным использовать и в новой, реалистиче­
ской поэтике.
Белинский к концу своей деятельности все более и
более склонялся к мнению, что обыкновенная жизнь в
ее обыкновенном течении должна стать основой и сюжетосложения и колорита реалистических художест­
венных произведений. «Эта пьеса,—писал он о «Доми­
ке в Коломне» в одиннадцатой и последней пушкин­
ской статье,— доказывает ту простую истину, что
жизнь, лишь бы искусство верно воспроизводило ее,
всегда высоко для нас занимательна и что люди, ищу­
щие в произведениях искусства только эффектных сю­
жетов, не понимают ни жизни, ни искусства. Поэтиче­
ские произведения так же имеют свой колорит, как и
1 Д. В. Григорович. Литературные воспоминания. М., Гос­
литиздат, 1961, с. 87.
37

произведения живописи, и если колорит в картинах
ценится так высоко, что иногда только он один и со­
ставляет все их достоинство,— то так же точно колорит
должен цениться и в поэтических произведениях. Прав­
да, он меньше всего доступен большинству читателей,
которые, по обыкновению, прежде всего хватаются за
содержание, за мысль, мимо формы, и потому часто
дюжинные произведения принимаются ими за великие,
а великие — за дюжинные» (VII, 535).
«Бедные люди» не только по идейному своему со­
держанию, но и со стороны формы, по сюжету, по ко­
лориту вполне соответствовали эстетической программе
Белинского последней, самой зрелой его поры. Однако
Достоевский не был удовлетворен формой, сохранявшей
меру вещей обыкновенного течения дел в будничной
действительности. Он искал обострения сюжета и сю­
жетных обстоятельств, он тянулся к характерам не­
обыкновенным или, во всяком случае, к необыкновен­
ным жизненным судьбам, которые должны были, по его
мнению, более рельефно выразить трагизм сущего, скры­
тый привычными «мелочами жизни». Отсюда выбор в
качестве героя сумасшедшего, страдавшего раздвоени­
ем личности («Двойник»).
Написав «Бедных людей» вполне в духе Гоголя-ре­
алиста, Достоевский не прочь был попробовать свои
силы в направлении, указанном Гоголем-романтиком,
Гоголем — автором «Страшной мести» («Хозяйка»).
Достоевский полагал, что все его художественные
искания и эксперименты вполне совместимы с реали­
стической художественной методологией, что они лежат
в пределах «натуральной школы». В «Двойнике» дей­
ствительно сохранены границы самого строгого реализ­
ма. Сумасшедший — фигура исключительная, но исклю­
чительность ее — это исключительность болезни, а не
потусторонней фантастики. Душевная болезнь Голяд­
кина описана столь строго определенно, что может
удовлетворить самого требовательного клинициста.
Возможно, что в художественных приемах «Двой­
ника» таится полемика с художественными приемами
Гофмана, изображавшего раздвоение личности как ре­
зультат вмешательства мистических сил из иных миров
в нашу земную юдоль. Гофман демонстративно нару­
шал требования возможного и правдоподобного, Дос­
тоевский старался тщательно их соблюсти.
38

Однако исключительность сюжета и исключитель­
ность персонажа в обстановке, когда «натуральная
школа» еще вела самые ожесточенные бои за поворот
искусства к вседневной жизни обыкновенных средних
людей, могла порождать сомнения в верности новому,
только прокладывавшему себе путь направлению. В
«Хозяйке» же, несмотря на пояснительные иронические
диалоги в конце повести, цель которых заключалась в
том, чтобы объяснить ее неестественные происшествия
естественными обстоятельствами, все же истаивал кри­
терий, позволяющий отличить явь от бреда, реальное от
иллюзорно-романтического.
Но в «Двойнике», и в особенности в «Хозяйке»,
кроме «эффектов» формы, крылись еще семантические
моменты, неприемлемые для Белинского и его последо­
вательных сторонников.
В «Двойнике» Белинский, .хотя и не сразу и не очень
ясно, почувствовал что-то чуждое, неприемлемое для
него по возможным тенденциям.
Белинский ожидал от второй повести Достоевского
прямого продолжения, восходящего развития всего то­
го, что привлекало его в «Бедных людях». Он очень
интересовался новой работой молодого писателя и, еще
не читав, «сосватал» ее Краевскому для «Отечествен­
ных записок».
В декабре 1845 года Белинский устроил у себя чте­
ние первых глав «Двойника». На вечере присутствовал
Тургенев. «Три или четыре главы, которые я прочел,—
вспоминал потом Достоевский,— понравились Белин­
скому чрезвычайно... Но Белинский не знал конца пове­
сти и находился под обаянием «Бедных людей»,— до­
бавляет он (XII, 298). Фраза эта и намекает на то, что
последующие, печатные отзывы критика о законченном
произведении не вполне совпали с его устным отзывом
на первые главы.
«Судя по «Бедным людям»,— писал Белинский,—
мы заключили было, что глубоко человечественный и
патетический элемент, в слиянии с юмористическим,
составляет особенную черту в характере его таланта;
но, прочтя «Двойника», мы увидели, что подобное за­
ключение было бы слишком поспешно» (IX, 551).
Произведения, написанные после «Двойника», ро­
дили в Белинском уже прямую тревогу за то, как будет
дальше развиваться дарование Достоевского. Нечто

39

темное, непонятное, непроясненное и потому раздра­
жающее нашел он в «Господине Прохарчине». В «Прохарчине», писал Белинский, «сверкают яркие искры
большого таланта, но они сверкают в такой густой
темноте, что их свет ничего не дает рассмотреть чита­
телю» (X, 41). Критик был не совсем справедлив в
оценке «Прохарчина». Рассказ был изуродован цензу­
рой, и потому идейный замысел автора не был осущест­
влен в полной мере, что и создавало впечатление неяс­
ности.
«Странная вещь! Непонятная вещь!» — ¡восклицал
Белинский по поводу следующего произведения Досто­
евского, повести «Хозяйка». «Не только мысль, даже
смысл этой, должно быть, очень интересной повести
остается и останется тайной для нашего разумения, по­
ка автор не издаст необходимых пояснений и толкова­
ний на эту дивную загадку его причудливой фанта­
зии».
Однако по отношению к «Хозяйке» Белинский не
ограничился выражением недовольного недоумения; он
хоть и в предположительной форме, но точно сформу­
лировал, какие тенденции в творчестве молодого Дос­
тоевского являются для него неприемлемыми.
«Что это такое — злоупотребление или бедность та­
ланта, который хочет подняться не по силам и потому
боится идти обыкновенным путем и ищет себе какой-то
небывалой дороги? Не знаем; нам только показалось,
что автор хотел попытаться помирить Марлинского с
Гофманом, подболтавши сюда немного юмору в новей­
шем роде и сильно натеревши все это лаком русской
народности. Удивительно ли, что вышло что-то чудо­
вищное, напоминающее теперь фантастические расска­
зы Тита Космократова, забавлявшего ими публику в
20-х годах нынешнего столетия» (X, 351).
Вся последующая история Достоевского показала,
что предположение о бедности таланта не имело под
собой почвы, да и вряд ли Белинский придавал ему
серьезное значение. Великого критика беспокоило дру­
гое — возможность рецидива идеалистическо-фантасти­
ческого романтизма, возможность возврата к Гофману,
к Марлинскому, на преодоление влияния которых он
потратил столько сил, уклонение от реализма «нату­
ральной школы», которому предстояло еще столько
боев, чтобы добиться окончательной победы.
40

В обстановке идейной борьбы 40-х годов, сопрбтйЁления славянофилов западничеству, и в первую очередь
его революционно-демократическому крылу, рецидивы
реакционного романтизма связывались с консерватив­
ным национализмом, с тем, что Белинский окрестил
«лаком русской народности».
Белинский понимал, что Достоевский смягчал свой
опыт в р ом античѳско-национ а диетическом духе ирони­
ей, «подболтавши сюда немного юмору в новейшем ро­
де», но он считал это средство недостаточным для из­
менения характера произведения.
Опасения Белинского были все же преувеличенны­
ми. «Хозяйка» с ее бредовой исключительностью была
только опытом, только зигзагом в исканиях Достоевско­
го. К тому же и в «Хозяйке» Достоевский не отказы­
вался от реализма как итогового начала, верховенст­
вующего над любыми применяемыми им художествен­
ными приемами. Исключительность «Хозяйки» объясня­
ется начавшимися у Достоевского поисками художест­
венных средств для проникновения в «фантастическую»
реальность, таящуюся под покровом обыденности. И
тем не менее неприемлемые для Белинского тенденции
в творчестве писателя родили в нем недоверчивое отно­
шение к личности Достоевского, с ее шаткостью, са­
молюбием, мнительностью. Читая «Исповедь» Руссо
(жизнь которого называет «безнравственной и мерз­
кой»), Белинский замечает: «Он так похож на Достоев­
ского, который убежден глубоко, что все человечество
завидует ему и преследует его» (XII, 467). Достоев­
ский начинает иногда казаться Белинскому Голядки­
ным. Передавая один из многочисленных анекдотов о
поведении Достоевского, Белинский восклицает: «Не
правда ли, что это точь-в-точь сцена из «Двойника»?»
(XII, 336).
Суровые оценки «Прохарчина» и «Хозяйки», недо­
верие к наметившимся в них идейным и эстетическим
тенденциям привели к охлаждению критика-трибун а к
молодому писателю, а затем и к прекращению личных
отношений между ними.
Сначала Достоевский порвал с «Современником» и
с кругом Белинского, но не с самим Белинским. «Скажу
тебе,— пишет он брату 26 ноября 1846 года,— что я
имел неприятность окончательно поссориться с «Совре­
менником» в лице Некрасова... Одним словом, грязная
41

история. Теперь они выпускают, что я заражен само­
любием, возмечтал о себе и передаюсь К'раѳвскому,
затем что (Валериан) Майков хвалит меня... Только с
ним (Белинским.— В. К.) я сохранил прежние добрые
отношения. Он человек благородный» (Письма, I, 102—
103).
В письме от 17 декабря 1846 года содержатся све­
дения о посещениях Достоевским Белинского и о на­
строениях больного критика. Однако примерно за год
до ареста Достоевский перестал бывать и у Белинского.
В показаниях на следствии Достоевский следующим
образом определяет хронологию своих отношений к
Белинскому. «Я был с ним знаком в первый год зна­
комства довольно коротко, во второй год очень отда­
ленно, а в третий год был с ним в ссоре и не виделся
с ним ни разу» Г
На допросах Достоевский очень искусно и очень ум­
но использовал свои литературные разногласия с Бе­
линским, раздувая и преувеличивая их для того, чтобы
обелить себя от обвинений в чрезмерной близости с
ним.
«В литературном мире,— показывал он,— небезыз­
вестно весьма многим о моей ссоре и окончательном
разрыве с Белинским в последний год его жизни (то
есть когда было написано письмо к Гоголю, усердным
распространителем и пропагандистом которого был
Достоевский.— В. К.). Известна тоже и причина нашей
размолвки: она произошла из-за идей о литературе и
о направлении литературы. Взгляд мой был радикально-иротивуположный взгляду Белинского. Я упрекал
его в том, что он силится дать литературе частное, не­
достойное ее, назначение, низводя ее’ единственно до
описания, если можно так выразиться, одних газетных
фактов или скандалезных происшествий. Я именно воз­
ражал ему, что желчью не привлечешь никого, а толь­
ко надоешь смертельно всем и каждому, хватая встреч­
ного и поперечного на улице, останавливая каждого
прохожего за пуговицу фрака и начиная насильно про­
поведовать ему и учить его уму-разуму. Белинский рас­
сердился на меня, и, наконец, от охлаждения мы пере­
шли к формальной ссоре, так что и не видались, нако1 Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе петрашевцев.
М., «Наука», 107і1, с. 148.
42

нец, друг с другом в продолжение всего последнего
года его жизни»
Как мы видели, у Достоевского в самом деле сохра­
нились свои оттенки по сравнению с Белинским и в ли­
тературных вопросах, причем в отдельных случаях эти
оттенки переходили в прямые различия.
Достоевский разделял презрение Белинского к ро­
мантическому герою, прекрасно чувствующему, возвы­
шенно рассуждающему — и дурно поступающему. Од­
нако он вовсе не думал отказываться в творчестве
своем от исключительных персонажей и от исключи­
тельных обстоятельств, он не сочувствовал тенденции к
«физиологической» очерковости, которую Белинский
явно поддерживал под конец своей жизни. Но Досто­
евский не говорил следователям (они бы тут и не по­
няли ничего), что Белинский и не думал сводить прозу
целиком к очерку. Белинский восставал против неес­
тественности, против ходульности в романном искусст­
ве, однако в повести и романе, «как роде поэзии», он
видел будущее литературы. В повести, в романе, писал
он,— «лучше, удобнее, нежели в каком-нибудь другом
роде поэзии, вымысл сливается с действительностью,
художественное изобретение смешивается с простым,
лишь бы верным, списываньем с натуры. Роман и по­
весть, даже изображая самую обыкновенную и пош­
лую прозу житейского быта, могут быть представите­
лями крайних пределов искусства, высшего творчест­
ва... Это самый широкий, всеобъемлющий род поэзии;
в нем талант чувствует себя безгранично свободным»
(X, 315). В основном, в главном Достоевский в 40-х
годах следовал за Белинским и после возникших меж­
ду ними недоразумений, о чем он, конечно, умалчивал
перед следователями. Он признавал основополагающее
значение Гоголя, необходимость поворота литературы
к низшим и бесправным социальным кругам, к заступ­
ничеству за обездоленных, преимущество реалистиче­
ского метода и реалистических приемов, даже любовь
к газетным «скандалезным» эпизодам. Помня заветы
Белинского, Достоевский не вводил в сюжетные и фа­
бульные мотивировки действия потусторонние, мисти­
ческие силы, проводя ясную разграничительную линию1 Н. Ф. Бельчиков. Достоевский в процессе
М., «Наука», 1971, с. 105.
43

петрашевцев.

между тем, что может случиться в действительности, и
тем, чего не может быть. Он уже мечтал о «крайних
пределах» искусства, о «высшем творчестве».
Да и Белинский не придавал первоначально (во
всяком случае, до «Хозяйки») слишком большого зна­
чения своему недовольству Достоевским. Несмотря
на отличия «Двойника» от «Бедных людей», Белин­
ский именно в связи с «Двойником» сформулировал
блистательное свое предсказание, столь полно осуще­
ствившееся в будущем: талант Достоевского «...принад­
лежит к разряду тех, которые постигаются и призна­
ются не вдруг. Много, в продолжение его поприща,
явится талантов, которых будут противопоставлять
ему, но кончится тем, что о них забудут именно в то
время, когда он достигнет апогеи своей славы» (IX,
566).
Столкновения и недовольства обостряли отношения
между обоими деятелями, но — любопытно отметить —
в сохранившихся материалах у Достоевского, в 40-х
годах, нет столь резких слов осуждения или даже раз­
дражения в адрес Белинского, как у последнего по от­
ношению к первому.
Белинский в одном из своих писем (к П. В. Ан­
ненкову, от 15 февраля 1848 г.) оценивает каждое но­
вое произведение Достоевского как «новое падение».
Он признается, что боится перечитать «Бедных лю­
дей»: как бы не пришлось переменить мнение и о них.
«Надулись же мы, друг мой, с Достоевским — гени­
ем!— восклицает он.— ...А уж обо мне, старом черте,
без палки нечего и толковать. Я, первый критик, ра­
зыграл тут осла в квадрате» (XII, 467).
Однако, как известно, в письмах выражаются и
настроения минуты, письмо, обращенное к одному ли­
цу, не влечет за собой такой ответственности, как вы­
ступление в печати. Конечно, недоверие и раздражение,
накопившиеся в Белинском против Достоевского, не
были случайностью, однако в статьях Белинский не
взял обратно своего предсказания о блистательном бу­
дущем Достоевского как писателя: он продолжал на­
деяться на Достоевского, верить, что последний най‘дет в себе силы, чтобы выровняться и добиться новых
успехов, превышающих успех даже «Бедных людей».
«Вообще, талант г. Достоевского,— писал он,— при всей
его огромности, еще так молод, что не может выска­
44

заться и выказаться определенно. Это естественно: от
писателя, который весь высказывается первым своим
произведением, многого ожидать нельзя. Как ни хорош
«Герой нашего времени», но если б кто подумал, что
Лермонтов впоследствии не мог бы написать чего-ни­
будь несравненно лучшего, тот этим показал бы, что
он не слишком высокого мнения о таланте Лермонто­
ва» (IX, 552).
Достоевский же, разойдясь лично с Белинским и
выбиваясь из-под его воздействия в некоторых своих
литературных исканиях, вовсе не отказывался в 40-х
годах от верности основным принципам учителя. Даже
спор о божественности Христа не создавал неодолимых
границ между Достоевским и Белинским. Достоевский
не хуже других друзей Белинского понимал, что не­
обузданность выражений прикрывала уважение крити­
ка к Иисусу, как к человеку-проповеднику социальной
справедливости и братства, как к далекому и своеоб­
разному предтече утопических мечтателей, утопических
социалистов. Как уже было указано выше, толчок, дан­
ный Белинским, влияние Белинского, опиравшееся на
общественный подъем десятилетия, привели Достоев­
ского в ряды петрашевцев и сделали его одним из са­
мых крайних, самых решительных участников движе­
ния. Шевелившиеся в душе его сомнения в верности
всех положений Белинского он стремился подавить и
р а з р еши ть пр акти ко й.
Достоевский тяжело переносил охлаждение Белин­
ского. Лечивший Достоевского доктор С. Яновский, не
очень-то способный проникнуть внутрь души своего па­
циента, все же заметил, как задел и огорчил писателя
скепсис, зародившийся у Белинского. «Ничего, ничего,
Виссарион Григорьевич,— восклицал Достоевский,—
отмалчивайтесь, придет время, что и вы заговорите
(это он говорил так по поводу того, что Белинский,
расхваливший его «Бедных людей», потом как бы иг­
норировал его произведения, а Федору Михайловичу
молчание о его творениях было горше брани)»1.
Несмотря на зигзаги и сложности взаимоотноше­
ний, Достоевский сохранил в себе понимание, что в Бе­
линском русское общественное сознание, русская тео­
1 С. Яновский. Воспоминания о
вестник», 1885, апрель, с. 817.
45

Достоевском.— «Русский

ретическая мысль, русская демократическая совесть
достигли высшего уровня. Сомнения, колебания, раз­
молвка не могли изгладить глубокого впечатления, про­
изведенного на него Белинским. В 40-х годах Достоев­
ский не подымал против Белинского спора, затрагива­
ющего коренные основы миросозерцания.
Стараясь подавить в себе и идеологическую робость,
и тревожившие его контраргументы, Достоевский на
протяжении всего периода духовно питался уроками
учителя, он хотел «пребыть верным», и символом его
верности явились арест, заточение в Петропавловской
крепости, самой почетной для русских революционеров
тюрьме, и каторжный приговор.

Глава третья
ИДЕЙНЫЙ КРИЗИС ДОСТОЕВСКОГО
И ЗАВЕТЫ БЕЛИНСКОГО

С несломленной верой в идеалы Белинского стоял
Достоевский у подножия эшафота, с нею же ушел он
на каторгу. Однако на каторге у Достоевского назрел
и произошел идейный кризис. По возвращении в Петер­
бург, во время общественного подъема 60-х годов, До­
стоевский оказался уже не таким, каким он ушел в Си­
бирь в 1849 году.
Идейная эволюция Достоевского в Сибири проте­
кала под давлением неблагоприятных условий: реакции,
не только правительственной, но и общественной, пос­
ле неудач 1848 года, после поражения первых шагов
революционного и социалистического движения в Рос­
сии, и одиночества в эксцентрической обстановке ка­
торги. Одиночество, было полное. От остальной толпы
каторжан Достоевского отделяла не только культурная
и моральная пропасть, но и социальная. Достоевский
был дворянин, и осужденные мужики и солдаты не
хотели принять его в свою товарищескую среду. От не­
скольких же политических, отбывавших "наказание вме­
сте с ним, преимущественно поляков, Достоевский дер­
жался изолированно.
Достоевский не сразу переменился. Каторга была
«длинная школа» (XI, 11). По намекам, рассыпанным
на страницах его сочинений, имеющих автобиографи­
ческое значение, видно, что первоначально он сопротив­
лялся наплыву скептических мыслей и чувств. Но он
«имел время убедиться», вернее, разубедиться или —
еще точнее — отказаться от тех учений, которые толк­
47

нули его на опасную стезю политического преступ­
ника.
Однако Достоевский не от всего отказался, отбро­
сил не весь круг идей, которыми питалась его моло­
дость.
Что же сохранил Достоевский из своего миросозер­
цания 40-х годов и какие изменения внесли в него ка­
торжные и солдатские, омские и семипалатинские пере­
живания, впечатления и размышления?
Достоевский отстоял в сибирских испытаниях, фи­
зических и моральных, важные основы гуманизма, вы­
работанного им под влиянием печатных и устных уро­
ков Белинского.
«Природа—вечный образец искусства, а величай­
ший и благороднейший предмет в природе — человек.
А разве мужик—не человек? — подытоживал Белин­
ский в кратком резюме весь смысл своего учения.—
Но что может быть интересного в грубом, необразо­
ванном человеке? — Как что? — Его душа, ум, сердце,
страсти, склонности,—словом, все то же, что и в об­
разованном человеке...» Признавая все преимущества
образования, воспитания, Белинский, бросая вызов сво­
ему обществу и даже своему времени, утверждал, что
«иной мужик... выше» светского человека «со сторо­
ны ума, чувства, характера», потому что «образование
только развивает нравственные силы человека, но не
дает их; дает их человеку природа». «Искупитель ро­
да человеческого,— ¡продолжал он,— приходил в мир
для всех людей; не мудрых и образованных, а про­
стых умом и сердцем рыбаков призывал он быть «лов­
цами человеков», не богатых и счастливых, а бед­
ных, страждущих, падших искал он, чтобы одних уте­
шить, других ободрить и восстановить. Гнойные язвы
на едва прикрытом нечистыми лохмотьями теле не
оскорбляли его исполненного любви и милосердия
взгляда. Он — сын бога 1 — человечески любил людей
1 «Сын бога» — риторический и в то же время агитационный
оборот, направленный против «сынов человеческих», официальных
церковников, фарисеев, поборников собственности, эксплуатации,
националистической «патриархальности», то есть нетерпимости.
Белинский, как многие другие представители утопического социа­
лизма, нередко
апеллировал к
евангельскому
христианству
для доказательства правоты, естественности и общедоступности
социалистических утопий— этого движения, «столь благородного,
столь человеческого, столь христианского...» (X, 302).
48

и сострадал им в их нищете, грязи, позоре, разврате,
пороках, злодействах; он разрешил бросить камень в
блудницу тем, которые ничем не могли упрекнуть себя
в совести, и устыдил жестокосердых судей и сказал
падшей женщине слово утешения,— и разбойник, ис­
пуская дух на орудии заслуженной им казни, за одну
минуту раскаяния услышал от него слово прощения
и мира...» (X, 300—301).
Для Белинского ссылки на Христа и на Евангелие
были пропагандистским приемом. Он не верил в боже­
ственность основателя христианства и в божествен­
ность приписываемой ему книги. Прорываясь сквозь на­
слоений веков к первоначальным историческим и соци­
альным корням раннего христианства, Белинский
привлекал Евангелие в помощь распространению и ут­
верждению в умах социалистических (утопических)
идей. Недаром приведенный отрывок был изуродован
цензурой. Но мысли, выраженные в нем, были излюб­
ленными мыслями Белинского и, кай мы знаем от са­
мого Достоевского, составляли гуманистический пафос
его устной проповеди. Белинский при этом не только
проводил резкую границу между Христом-человеком
и иллюзорным представлением о Христе как божестве,
но с особой неистовостью отвергал смирение и покор­
ность как путь осуществления гуманистического, демо­
кратического и социального равенства,— в левых
кружках 40-х годов Христа иногда называли «умерен­
ным либералом».
Достоевский в остроге очутился среди падших и
страждущих, гнойные язвы которых были едва при­
крыты нечистыми лохмотьями; не было таких преступ­
лений, которых бы они не совершили. «Кругом меня
были именно те люди,— писал Достоевский уже много
позднее в «Дневнике писателя»,— которые, по вере Бе­
линского, не могли не сделать своих преступлений, а,
стало быть, были правы и только несчастнее, чем дру­
гие» (XI, 10).
В словах этих есть искривление, вызванное пози­
цией Достоевского в 1873 году; обвиняя строй, приво­
дящий людей к преступлениям, Белинский не оправды­
вал конкретных злодейств и не считал несчастных, ко­
торых обстоятельства толкнули к злодеянию, правыми.
Но слова эти драгоценны тем, что они вводят нас во
внутренний процесс, совершавшийся в Достоевском
49

на каторге. Ему надо было решить, как отнестись К
этим грубым и опозоренным уголовникам, погрязшим
в разврате, пороках, злодействах. Он мог отвернуться
от них, как отвернулись от них политические радикалыполяки, заточенные вместе с ним, или не задаваться
по поводу их никакими особенными проблемами, как
это делали осужденные раньше декабристы. Но чтобы
так поступить, Достоевскому нужно было вырвать с
корнем из своей души посев, посеянный Белинским.
Для Достоевского это было уже невозможно; он не
только не мог, он не хотел отказаться от созревшего в
нем гуманистического отношения к людям.
Гуманизм его выдержал жесточайший экзамен. Его
любовь к людям не была фразой, простирающейся на
абстрактное человечество, головной конструкцией, при
которой можно было равнодушно проходить мимо стра­
даний реальных несовершенных и неудобных людей.
Гуманизм Достоевского на каторге даже укрепился.
Живя бок о бок с отверженными, разбойниками, убий­
цами, в атмосфере ругани, пьянства, драк, обмана, пре­
зрения к слабости, он не потерял веры в человека. От­
ношение к разбойникам как к равным себе по исход­
ным достоинствам людям было взято Достоевским не
из Евангелия, ибо в религиозные основы Евангелия
ему еще предстояло поверить. Вера в человека была
принесена им в острог из Петербурга, из кружков уто­
пистов, из поучений Белинского. В согласии с Белин­
ским он считал своих сотоварищей по недоле несчаст­
ными, погибшими по вине обстоятельств. «И сколько
в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько
великих сил погибло здесь даром! — подводил Достоев­
ский итоги своим наблюдениям над Мертвым домом.—
Ведь надо уже все сказать: ведь этот народ необыкно­
венный был народ. Ведь это, может быть, и есть са­
мый даровитый, самый сильный народ из всего народа
нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли не­
нормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват? —
То-то, кто виноват?» (III, 559).
Нет никакого сомнения, что на герценовский этот
вопрос Достоевский в Сибири и непосредственно после
Сибири отвечал по-герценовски же, а герценовский от­
вет совпадал с ответом Белинского: лучшие силы на­
рода погибали «ненормально, незаконно», не по своей
вине, что видно было хотя бы из одного того, что пре­
50

ступниками становились преимущественно выходцы из
крепостного крестьянства' или из мужиков, взятых в
солдаты.
Гуманизм, демократический, человеческий (если
позволено будет употребить этот плеоназм), не боже­
ский, не религиозный, дал возможность Достоевскому
разглядеть в каждом преступнике душу и написать о
всех них, взятых вместе, «Записки из Мертвого дома».
Кажется, Белинский и сказал где-то, что любовь луч­
ший путь к знанию, что любящий глаз найдет в своем
предмете то скрытое золото, по которому скользнут,
ничего не замечая» равнодушные очи. Собственные му­
чения не оставляли Достоевского холодным к чужим
страданиям, жажда собственного освобождения не от­
вращала его внимания от тяжкой участи других осуж­
денных; но вот тут-то, когда встал вопрос о том, как
же излечить Россию, ‘весь мир от болезней и бедствий,
приведших в Мертвый дом его обитателей, Достоевский
разошелся с Белинским, порвал с его учением, с глав­
нейшим в его традициях.
На каторге Достоевский сохранил гуманизм, раз­
вившийся и укрепившийся в нем под влиянием Белин­
ского,— и в то же время обоснование гуманизма у него
резко изменилось, и это повлекло за собой громадные
по своим последствиям изменения и в его мировоззре­
нии, и в его творчестве.
Достоевский отказался от революции как пути ос­
вобождения угнетенных и обездоленных. Он осудил
революционное насилие
бесправного большинства
против всемогущего меньшинства, мотивируя это тем,
что «народ»,— а он знал только темный, забитый, по­
литически инертный «народ»,— обожествляет существу­
ющую власть и смотрит на революционеров как на
«отщепенцев», как на блажных господ, дворян. Мало
того, он стал проводить аналогию между «своеволием»
революционеров и «своеволием» необузданных натур,
примеры которых он нашел в уголовной каторге, и стал
бояться, что поднявшиеся массы в анархическом без­
началии разрушат все вокруг себя, зальют страну
кровью и не окажутся в состоянии создать новый по­
рядок взамен уничтоженного.
Достоевский стал бояться революции.
Петрашевцы были утопистами. Утопистом был и Бе­
линский, русский учитель петрашевцев. В 40-х годах
51

XIX века народ еще не пришел к сознанию своих прав,
он был инертен и покорен. Соединение социализма с
народом лежало еще в далеком будущем и могло про­
изойти только при. посредстве и руководстве рабочего
класса (чего ни Белинский, ни Петрашевский еще не
знали).
Достоевский перестал верить в это будущее, в воз­
можность усвоения когда-либо народными массами
идеала «книжного», теоретического социализма.
До каторги, во второй половине 40-х годов, Досто­
евский искал путей для воплощения идеала в дейст­
вительности. Пережитый им на каторге кризис с осо­
бой силой выразился в том, что он стал полагать, что
не существует и не может существовать моста между
идеалом и действительностью.
Белинский считал, что этот мост может быть возве­
ден, он гениально предугадал, что историческое разви­
тие и построит его.
Белинский видел в прошедшем, в. истории необхо­
димое обоснование будущего. Белинский потому и лю­
бил Петербург больше Москвы, что видел в городе,
основанном Петром, символ новой России, в то время
как оставленная старая столица превратилась в зна­
мя ’ славянофилов. «Вся прелесть Петербурга,— писал
великий критик,— что он весь будущее», что он «го­
род обновления древней Руси, город труда и борьбы»,
средоточие молодой закипевшей мысли, для которой
Петрова реформа превратилась лишь в ступень для
нового восхождения (статья «Петербург и Москва»).
До каторги и Достоевский стал было усваивать
идею развития. Следуя за Белинским, он писал: «Пе­
тербург и глава и сердце России... до сих пор Петер­
бург в пыли и в мусоре; он еще созидается, делается;
будущее его еще в идее», которая «воплощается, рас­
тет и укореняется с каждым днем не в одном петер­
бургском болоте, но во всей России... Все, кто даже
не хочет рассуждать, уже слышат и ощущают новую
жизнь и стремятся к новой жизни» (XIII, 23).
Когда Достоевский еще следовал за Белинским, он
стал писать роман «Неточка Незванова», утверждав­
ший, как мы уже знаем, и обосновывавший идею раз­
вития как путь к идеалу
1 См. В. К и р п о т и н. Ф. М. Достоевский.
(|1821—1859). М., 1960, ч. II, гл. третья.
52

Творческий путь

Работа над «Неточной Незвановой» была прервана
арестом, каторгой и ссылкой. После пережитого в Си­
бири кризиса возвращение к прерванной «Неточке Нез­
вановой» стало для Достоевского невозможным. Роман
оказался брошенным навсегда.
Утратив понимание категории развития, Достоев­
ский перестал доверять будущему. После каторги вся­
кое крупное изменение существующего порядка стало
ему представляться в виде внезапной катастрофы, за
которой кто его знает, что еще последует. А так как
он ясно ощущал переходность своей эпохи, то он жил в
состоянии вечной исторической тревоги. Он стал бо­
яться крутых перемен и искать средств, как их предот­
вратить.
Неприглядность существующего порядка вещей, с
точки зрения воодушевлявшего Достоевского гумани­
стического пафоса, была совершенно очевидна. Гума­
нистический идеал требовал радикальных изменений
«гнусной действительности», как ее называл Белинский.
Утрата историзма мышления, боязнь радикальных пе­
ремен, страх перед революцией заставляли предпочи­
тать, чтобы все оставалось как было, и если и двига­
лось вперед, то только медленным шагом, с согласия
и под руководством существующей власти.
Это было непримиримое противоречие.
Достоевскому были свойственны противоречия и до
кризиса, пережитого им на каторге, достаточно ясно
выступающие уже из антитезы «Бедных людей» (с их
оптимистической оценкой природы человека) и «Двой­
ника» (с его сомнениями в правоте положительной
«антропологии» 40-х годов). Идея развития, которой
Достоевский стал было придерживаться в 40-х годах
под влиянием Белинского, открывала ему выход из про­
тиворечий, сулила разумное и реальное их разреше­
ние. После каторги противоречия Достоевского приоб­
рели безысходный характер, и это наложило неизгла­
димый отпечаток на все его последующее творчество,
на содержание и на поэтику всех дальнейших его про­
изведений.
Антиномичность, непримиренность полярно противо­
положных начал в мировоззрении и творчестве Досто­
евского определилась окончательно в Сибири, и вни­
мательным наблюдателям она стала ясна почти сразу
же по его возвращении в Петербург. «Он,— свидетель­
53

ствует знавший его Н. Страхов,— не отказывался от
сочувствия .к самым разнородным и даже, по-видимому,
противоположным явлениям, как скоро раз сочувствие
к ним успело в нем возникнуть. Он не сумел бы логи­
чески согласовать свои сочувствия,— усмотреть проти­
воречия, к которым они могут повести в дальнейших
выводах, и найти формулу, устраняющую эти противо­
речия, но он мирил в себе свои сочувствия психологи­
чески и эстетически. Такого рода настроение играло
большую роль в его деятельности и было для нее очень
благоприятно»
По выражению Льва Николаевича Толстого, Дос­
тоевский так и умер «в самом горячем процессе внут­
ренней борьбы добра и зла»2.
Сам Достоевский искал пути для примирения своих
противоречий в религии. Христианство, казалось ему,
дает возможность освободиться от всего того, что тя­
готило его в уроках Белинского,— от бескомпромисс­
ного отношения к болям и недостаткам мира сего, от
призыва к революционному насилию, от требования
экспроприации неправедных богатств, от «маратовской»
любви к человечеству, как выражался сам великий
критик. Христианство же, думал он, позволит ему со­
хранить гуманистическую любовь к униженным и обез­
доленным, стремиться к восстановлению поруганного
человека, к воцарению на земле братства.
«Идеи меняются, сердце остается одно»,— характе­
ризовал свое состояние Достоевский в письме к Апол­
лону Майкову из Семипалатинска 18 января 1856 года.
Обоснование идеала у него изменилось, «сердце» же
его осталось приверженным к положительному содер­
жанию гуманизма, усвоенному в школе передовых идей
40-х годов,— вот объективный смысл этой краткой
формулы.
Если даже сам Достоевский, субъективно, под
«сердцем» подразумевал религию, Христа, то социаль­
ная, гуманистическая, демократическая тенденция в
Евангелии выступала у него на первый план под влия­
нием социалистических (утопических) учений, выра­
1 Ф. М. Достоевский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 1883,
с. 195.
2 Л. Н. Толстой. Поли. собр. соч., т. 63. М., Гослитиздат,
■1938, с. 1142.

54

зителеМ которых в русской' критике 40-х годов был Бе­
линский, иногда и сам прибегавший — в тактических
целях — к ссылкам на Евангелие, «...божественное сло­
во любви и братства не втуне огласило мир,— писал
он — ...Посмотрите, как в наш век везде заняты все
участью низших классов... для отвращения и преду­
преждения нищеты и ее неизбежного следствия — без­
нравственности и разврата. Это общее движение, столь
благородное, столь человеческое, столь христианское»
уже не может быть остановлено поборниками «тупой и
косной патриархальности» (X, 302).
Неожиданное подтверждение тому, что Достоевский
связывал смысл проповеди Иисуса Христа с доктри­
нами утопического социализма под влиянием Белинско­
го, мы находим в «Братьях Карамазовых». Коля Кра­
соткин, «неисправимый социалист», так отзывается о
Христе: «...если хотите, я не против Христа. Это была
вполне гуманная личность, и живи он в наше время,
он бы прямо примкнул к революционерам и, может
быть, играл бы видную роль» (X, 222).
Достоевский иронизировал по поводу модернизации
образа Христа и отождествления его с русскими рево­
люционерами XIX века, но Колю Красоткина он рисует
с нескрываемой симпатией, и самая теплота его юмора,
в котором сквозят воспоминания о собственном прош­
лом, свидетельствует, что автор считал социально-уто­
пическую трактовку заветов Христа не такой уже без­
жизненной и произвольной.
Но как бы то ни было, Достоевский понимал, что
найденное им «решение» иллюзорно, мнимо, потому
что оно предполагало «братство» между ягненком и
тигром, между слабым и сильным, между богатым и
бедным, потому что там, где необходимо было измене­
ние реального хода вещей, оно ограничивалось сочета­
нием слов. «Я скажу вам про себя,— признавался Фе­
дор Михайлович в откровенном письме к Н. Д. Фон­
визиной еще из Омска, в феврале 1854 года,— что
я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и
даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страш­
ных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда ве­
рить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во
мне доводов противных. И однако же бог посылает,
мне иногда минуты, в которые я совершенно - спокоен;
в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим,
55

И в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в
котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень
прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глуб­
же, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершен­
нее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью
говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б
кто мне доказал, что Христос вне истины, и действи­
тельно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше
хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»
(Письма, I, 142).
Приведенное письмо очень ясно. Вера в бога была в
Достоевском непоправимо подорвана Белинским. Бе­
линский действительно доказал ему, что Христос как
бог вне истины, но в мучительных и страшных для себя
противоречиях, в поисках хоть какой-либо точки опоры
он заставлял себя верить. «В такие минуты,— объяснял
он все той же Фонвизиной,— жаждешь как «трава»
иссохшая веры, и находишь ее...» — усилием воли, но
воля плохой судья в теоретических вопросах. Истину
нельзя выбрать по тем или иным расчетам, в истине
надо убедиться, а Достоевский в глубине души был
убежден в неистинности религии, сколь бы горячо он ни
старался и себя и других уверить в обратном.
К. Мочульский истолковал приведенное выше письмо
Достоевского в духе философии абсурда. «На ка­
торге,— писал К. Мочульский,— Достоевский судил
себя. Он как будто вел тяжбу с тем, кто был главным
учителем его, кто первый обратил его в свою веру —
с Белинским... На каторге он мысленно продолжал свой
опор с Белинским» (о Христе.— В. К.). «Достоевский
готов допустить, что доводы Белинского неопровержи­
мы, что на его стороне истина, но вот, такой истины
он не принимает. Если Христос не истина, то он с Хри­
стом против истины. Христос для него дороже исти­
ны» Но предпочтение Христа истине лишь фигураль­
ное выражение, Достоевский нигде в этом пассусе не
перестает пользоваться сослагательным наклонением
(если б, было бы, хотелось бы). Достоевский не только
Фонвизину, но и себя хочет уверить в своей вере. За
всеми строками письма стоит убеждение, что истина
«превыше всего», и что если он с Христом, то это по1 К. Мочульский. Достоевский. Жизнь и творчество. Па­
риж, 1947, с. 125, 126.
56

тому, что Христос, по его мнению,— истина, что «исти­
на, добро и правда» это единый нерасторжимый сплав,
в котором одно не может противоречить другому.
«Ни одна святыня наша,— категорически и непре­
рекаемо писал Достоевский,— не побоится свободного
исследования (подчеркнуто мною.— В. К.), но это
именно потому, что она крепка в самом деле» (XI,
215). Достоевский считал, что человек должен искать
только правду, только истину, «несмотря на все те вы­
годы, которые мы можем потерять из-за нее» 1 — ду­
ховные и материальные.
Нельзя забывать, что Достоевский связывал рели­
гию с нравственностью. «Всякая нравственность выхо­
дит из религии,— считал он,— ибо религия есть только
формула нравственности»2, а Достоевский никогда и
нигде не отходил от объективной трактовки нравст­
венности, субъективистское отношение к нравственно­
сти для него было неприемлемым заблуждением.
Нет никаких оснований подверстывать письмо Дос­
тоевского к Фонвизиной ни к схоластическому «credo
quia absurdum», ни к современным искателям абсурда.
«Долгая школа» каторги побудила Достоевского
отказаться от идеи революции и осудить революционное
насилие как средство устранения унаследованных от
прошлого препятствий, стоящих на пути к народному
счастью. Обстоятельство это провело принципиальную
грань, отделившую Достоевского от мировоззрения Бе­
линского, но сам писатель полагал, что он все же ос­
тается в русле гуманных устремлений, определявшихся
именем великого критика.
Достоевский не хотел рвать с наследием своего бы­
лого учителя, с благоговейной памятью о нем. Ревизия
учений великого критика держала его в постоянной
тревоге. Достоевский как бы стремился все время внут­
ренне оправдаться перед тенью безвременно умершего
критика.
Однако в литературе о Достоевском было высказа­
но мнение, что уже ѣ Омске и Семипалатинске писатель
во всем рассчитался с Белинским и что он высмеял и
оплевал трибуна, перед которым преклонялся до ка­
1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 68.
2 Т а м ж е, с. 449.
57

наследство»,

торги, в образе Фомы Опискина (из «Села Степанчикова и его обитателей»). Версия эта принадлежит фран­
цузскому литературоведу А. Левинсону, но она была
поддержана советским ученым Л. П. Гроссманом. Ес­
ли, пишет Л. П. Гроссман, в литературных выступлени­
ях Фомы «Достоевский пародирует публицистику Го­
голя», то «в личности Фомы он сатирически метит в
одного из самых антипатичных ему литературных сов­
ременников — в Белинского. Резкость карикатуры на
Тургенева в «Бесах» уступает памфлетичности образа
Опискина, поскольку и вражда к автору «Дыма» усту­
пала в сердце Достоевского его сокрушительной не­
нависти к Белинскому»1.
А. Левинсон просто декларирует свой тезис. Л. П.
Гроссман доказывает его письмами Достоевского 1868
и 1871 годов. Особое значение он придает слову «паршивик», употребленному в романе для характеристики
Фомы и в письме 1868 года по адресу Белинского.
«Паршивик» — это только ругательство, и ставить знак
равенства между лицами и образами только на основе
того, что они в горячую минуту обруганы одним и тем
же словом,— дело слишком поспешное. Что же каса­
ется до «сокрушительной ненависти» к Белинскому, да
еще постоянной и неизменной для всей послѳкаторжной биографии Достоевского, то это не может быть под­
тверждено фактами. К письмам 1868 и 1871 годов мы
еще вернемся в дальнейшем изложении, но ругатель­
ным этим письмам может и должно быть противопос­
тавлено неизмеримо большее количество отзывов поло­
жительных и даже восторженных.
В отзывах Достоевского о Белинском громадную
роль играет хронология — когда, где, при каких поли­
тических обстоятельствах, в каком умонастроении, при
писании какого произведения обращался он к оценке
деятельности и идей корифея русской общественной
мысли 40-х годов. «Село 'Степанчиково» было опубли­
ковано в 1859 году — пристегивать к нему отношение
Достоевского к Белинскому в конце 60-х и в начале
70-х годов, во время работы над «Бесами», нельзя.
Слабые и натянутые доказательства версии Фома —
Белинский разлетаются как дым уже в свете безогово1 Ф. М. Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели.
АѴ, Гослитиздат, 1935, с. 222.

56

речного воспоминания Достоевского о том, что на ка­
торге он укреплялся духом, воскрешая перед умствен­
ным взором предсказание Белинского о блистательной
писательской будущности своей (XII, 32). Да и во мно­
гих других случаях Достоевский не раз вспоминал, что
в Сибири он, несмотря на происшедший в нем духов­
ный переворот, не освободился совсем от увлечений
своей молодости, не потерял своей приверженности к
некоторым важным идеям русского «либерализма», а
родоначальником этого «либерализма» он всегда счи­
тал именно Белинского.

Глава четвертая
ОБРАЗ БЕЛИНСКОГО
В «УНИЖЕННЫХ И ОСКОРБЛЕННЫХ»

♦

Достоевский вернулся из Сибири в Петербург в
самом конце 1859 года, когда общественное движе­
ние 60-х годов подходило к кульминации. Атмосфера
60-х годов обострила философские, исторические и
социальные размышления и противоречия Достоев­
ского.
Достоевский пытался представить первоначально
изменение своих убеждений не как перелом, а как по­
ступательный духовный рост. Оттого-то он по ¡возвра­
щении из Сибири и принимался неоднократно расска­
зывать и эволюцию русской общественной мысли, и
свою собственную идейную историю.
Петербург 60-х годов сильно отличался от Петер­
бурга 40-х. Первые ступени подъема, начавшегося
после поражения в Крымской войне и смерти Ни­
колая I, были пройдены русским обществом тогда, ког­
да Достоевский томился еще в далекой и тихой Си­
бири.
Писатель перешагнул сразу, без переходов, из Пе­
тербурга Белинского в Петербург Чернышевского и
Добролюбова. Ориентируясь в новых условиях и новой
обстановке, он невольно обращался для сравнения к
прошлому. Старые образы, старые события, старый
опыт с новой силой вставали перед духовными очами
Достоевского. Навсегда отложились в его сознании меч­
танья 40-х годов, и ничто не могло их вытравить. До­
60

стоевский возвращался к ним 'Постоянно, но он Стал ИХ
иначе толковать. Он не мог уйти из-под их власти, но
он стал бороться с ними, осмысливая их в свете своих
новых, послекаторжных настроений.
«Теперь мне снится, пожалуй, хоть и то же, но в
других лицах, хотя и старые знакомые стучатся иногда
в мою дверь»,— пишет он в фельетоне «Петербургские
сновидения в стихах и прозе» (1861).
В журналах Достоевского и в собственном его твор­
честве,— в художественных произведениях, в очерках,
в статьях, в фельетонах, в стихотворениях — все жил и
шевелился весь этот мир нищих, бедных, проституток,
чиновников, преступников, бывших крепостных, встре­
воженных судорожным порыванием к довольству, к
свободе, к свету, подавленных бессильных амбиций.
Тогда, в 40-х годах, видения эти носили крамольный
характер. «О, вижу, вижу,— восклицает Достоевский,—
как с угрозой встает передо мною тучный образ покой­
ного Фаддея Венедиктовича» (то есть Булгарина). Те­
перь Достоевский горько иронизирует над своими упои­
тельными мечтами о справедливости, над своим прон­
зительным сочувствием к обездоленным — за доктри­
нерство, за отсутствие знания жизни и практичности.
Мечтая, он все .пропустил; он встретил верное сердце,
истинную любовь, и отвернулся, уступил ее другому,
потому что любившая его не была похожа на шиллеровскую Амалию. «Зачем все это так мучительно напе­
чатлелось в моих воспоминаниях! Теперь я с мучением
вспоминаю про все это, несмотря на то, что, женись я
на^малии, я бы верно был несчастлив! Куда бы делся
тогда Шиллер, свобода, ячменный кофе, и сладкие сле­
зы, и грезы, и путешествие мое на луну... Ведь я лотом
ездил на луну, господа».
Рассказ Достоевского — литературное произведение,
фельетон, он как будто не относится лично ік писателю,
но он почти весь — иносказательное изложение его соб­
ственной 'внутренней истории. Выражение «ездил на лу­
ну» обозначает не что иное, как увлечение утопическим
социализмом. Это в духе терминологии «Времени», тер­
минологии полемики с фурьеризмом Аполлона Григорь­
ева и его круга.
Теперь Достоевскому это «путешествие» кажется не­
мыслимым, невозможным, ибо весь этот мир обездолен­
ных — пассивные, слабые существа, неспособные на
61

борьбу, жертва в руках неведомой силы, ибо идеал «пу­
тешествия на луну», по теперешнему его мнению, книж­
ный, не разделяемый народом идеал. «И стал я раз­
глядывать, и вдруг увидел какие-то странные лица,—
пишет Достоевский.— Все это ібыли странные, чудные,
фигуры вполне прозаические, вовсе не Дон-Карлосы и
Позы, а вполне титулярные советники и в то же время,
как будто какие-то фантастические титулярные совет­
ники. Кто-то гримасничал передо мною, спрятавшись за
всю эту фантастическую толпу, и передергивал какие-то
нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а он хохо­
тал, и все хохотал! И замерещилась мне тогда другая
история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное
сердце, честное и чистое, нравственное и преданное, на­
чальству (вроде Макара Девушкина.— В. К.), а вместе
с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная (вро­
де Неточки Незвановой.— В. К.), и глубоко разорвала
мое сердце вся их история. И если б собрать всю ту
толпу, которая тогда (мне приснилась, то вышел бы
славный маскарад...»
Переход от персонажей этого маскарада к героиче­
ским образам Дон-Карлоса и Позы, к мечтам о рево­
люционной борьбе за свободу и социализм стал казать­
ся теперь Достоевскому безумием. Вот в маскараде
мелькает образ чиновника: «ни протеста, ни голоса в
нем никогда не бывало; лицо вполне безгрешное... Хо­
дил мой чудак сгорбившись, смотрел в землю, и, когда,
бывало, возвращаясь из должности к себе на Петер­
бургскую, он попадал на Невский, то наверное на Нев­
ском никогда не являлось существа покорнее и безот­
ветнее... И могло же войти ему в голову, что он —
Гарибальди!.. И вот в нем образовалась мало-помалу
неотразимая уверенность, что он-то и есть Гарибальди,
флибустьер и нарушитель естественного порядка вещей.
Сознав в себе свое преступление, он дрожал день и
ночь... Беда! И вот в одно утро он вдруг бросился в
ноги его превосходительству: виноват, дескать, соз­
наюсь во всем, я — Гарибальди, делайте со мной что
хотите!» (XIII, 157—159).
Достоевский, прошедший через болезнетворный кри­
зис каторги, отказавшийся от существенных заветов
Белинского, уже не верил, что в русском труженике, в
русском угнетенном человеке, типичнейшим представи­
телем которого он считал бедного чиновника, может
62

проснуться дух Гарибальди, дух революционного про­
теста.
В .критике и сомнениях Достоевского была своя до­
ля правоты: утопический социализм, отрицавший на­
добность политической борьбы, в самом деле не мог
указать на силы преобразования, силы осуществления
идеала. Но Достоевский в это время уже стал кри­
тиковать утопистов не с точки зрения будущего, а с
точки зрения прошлого. Он игнорировал малодоступ­
ный ему пока еще опыт 60-х годов, показавших, что
в русском труженике, в русском разночинце может
проснуться непримиримый и- непреклонный «дух Гари­
бальди».
Передовые русские революционеры 60-х годов не
приходили в уныние от поражений, они не «бросалисьв ноги начальству» — они или погибали несломленные,
или продолжали бороться, передавая эстафету борьбы
следующему поколению.
Не сумевши понять изменений, произошедших в ха­
рактере— пусть еще немногочисленных — русских ре­
волюционных сил, Достоевский продолжает рассказ в
фельетоне о своем поколении все в той же горько-иро­
нической манере. Смысл его рассказа сводится все к
одному и тому же: к утверждению призрачности, меч­
тательности умственной жизни 40-х годов, к сетованиям
о полнейшей неосуществимости, непрактичности тогдаш­
них, им самим разделявшихся, идеалов, основной порок
которых заключался в разрыве с действительностью.
«А, кстати: не рассказать ли вам нашу собственную
повесть, повесть нашего развития, нашего роста? —
спрашивает он.— Разумеется, мы не начнем с Петра
Великого; мы начнем с недавнего времени, именно с
того, когда во все образованное сословие наше вдруг
стал (проникать анализ. Извольте. Бывали минуты, что
мы, то есть цивилизованные, и в себя не верили... Мы
набросились на одного Жорж Занда, и — боже, как мы
тогда зачитались...»
Достоевский выделил Жорж Санд неспроста. Бе­
линский считал «Жорж Занд, бесспорно, первым та­
лантом во всем пишущем мире нашего времени» (IX,
397). Он полагал, что Жорж Санд (вместе с Байроном)
столь же полно характеризует XIX век, как Шекспир —
XVI. И это потому, что Жорж Санд была, по его мне­
нию, не только художником, но и возвестительницей
63

выхода в лучшее социалистическое будущее, или, как
выразился позднее сам Достоевский, совпадая в этом
с Белинским, «Жорж Занд принадлежала всему движе­
нию» (в записных тетрадях он писал — «социализму»),
которое «продолжается до сих пор и, кажется, вовсе не
намерено останавливаться» (XI, 312).
Уверовав в Жорж Санд и во все то, что символизи­
ровалось этим именем, «мы» все-таки, продолжал До­
стоевский, «не знали, что делать. От нечего делать мы
основали тогда натуральную школу. И сколько у нас
проявилось талантливых натур! не писателей талантли­
вых,— те особо, а натур, талантливых во всех отноше­
ниях. Господин надворный советник Щедрин знает, что
означает это словечко» (XIII, 49). Ссылка на Щедрина
и поясняет все дело.
Достоевский не учел или забыл, что не все так назы­
ваемые люди 40-х годов стали «лишними людьми», по
терминологии Тургенева, или «талантливыми натура­
ми», по иронической терминологии Салтыкова-Щедри­
на. Белинский, Герцен, Огарев, Петрашевский, Щедрин
не сложили своих знамен. У них были и все росшие в
числе последователи. Иначе не был бы возможен пере­
ход от более узкого движения 40-х годов к более широ­
кому 60-х. Но Достоевскому казалось, что все проснув­
шиеся были все теми же людьми 40-х годов, что они
или гибли, как слабые и безвольные мечтатели, не
представлявшие никаких социальных сил, не поддер­
живаемые массами, или повторяли щедринского Буера­
кина: быстро вырождались и погружались в болото
обывательского свинства, взошедшего на крепостниче­
ско-эксплуататорских дрожжах.
В самую натуральную школу здесь брошен каме­
шек, как в безжизненно-доктринерскую, а гуманизм,
«филантропизм» ее признан отвлеченным. Все это ме­
тило, конечно, в учеников и почитателей Белинского —
и в самого Белинского, как отца «натуральной школы»,
так и не придвинувшей (будто бы не придвинувшей)
своих почитателей к практике жизни.
Раньше, в «Неточке Незвановой», Достоевский хо­
тел показать, что недоверие к действительности порож­
дает больную фантазию. В незаконченном своем рома­
не Достоевский звал стать твердыми ногами на почву
реальной жизни, единственно только способной поро­
дить обоснование идеала и обеспечить, в процессе диа­
64

лектического развития, «го осуществление. Теперь До­
стоевский переменил свое отношение к учению Белин­
ского, его взгляд на мир стал ¡более печальным, и хор
горестных чувств, вызванных в его душе зародившимся
скепсисом к заветам учителя, нашел отголосок в дру­
гом его произведении, в романе «Униженные и оскорб­
ленные».
В нем-то Достоевский и изобразил весь этот, пред­
ставлявшийся ему трагическим, «маскарад», двигав­
шийся не по доктрине, не по расчисленным прописям
утопистов, а по чьей-то непонятной и неумолимой воле:
«Кто-то гримасничал передо мною... и передергивал ка­
кие-то нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а
он хохотал, и все хохотал». Дьявольский смех этот раз­
давался над юношеской, «шиллеровской»,
верой
Достоевского в близкое устроение мира на началах доб­
ра, а с «шиллеровщиной» Достоевский стал отождест­
влять в начале 60-х годов и все, что он связывал преж­
де с именем Белинского.
«Униженные и оскорбленные» выросли из исканий
Достоевского в 60-х годах, но действие романа относит­
ся к 40-м. Время действия романа устанавливается
весьма точно: оно начинается в момент выхода в свет
«Бедных людей» и заканчивается в период смерти Бе­
линского. Белинский неоднократно упоминается в «Уни­
женных и оскорбленных», рассказчик же, Иван Петро­
вич,— это «создатель» «Бедных людей», то есть в из­
вестной мере сам Достоевский.
Введение в роман автобиографического элемента,
воспроизведение обстоятельств, сопутствовавших появ­
лению «Бедных людей», описание отношения к ним чи­
тателей и критики, многократная апелляция к имени
Белинского — все это не причуды, не прихоть писателя,
пожелавшего вспомнить свою молодость, начало своей
литературной карьеры. Точно так же и превращение
авторской персоны, рассказчика, в одно из центральных
действующих лиц романа вовсе не является литератур­
ным приемом. Самый замысел Достоевского требовал
обращения к идейной жизни 40-х годов и к его собст­
венным убеждениям в эпоху Белинского, ибо цель его
и заключалась в том, чтобы проверить, пересмотреть
наследие «замечательного десятилетия» в свете пере­
житого им опыта, применительно к задачам 60-х годов,
как он их понимал, конечно.
3 В. Кирпотин

65

Автобиографическое (понимая под автобиографиче­
ским историю идей, а не событий) является ключом к
роману, без которого нельзя проникнуть ни в смысл, ни
даже в ход его.
Действие романа возникает в тот момент, когда
Иван Петрович «только что выскочил... в литераторы».
Словечко это — «выскочил» — говорит о многом: о пат­
риархальном строе быта, мыслей и чувств, из которого
вышел Иван Петрович; о бедности, о поисках новых
путей, нового жизненного положения. Автор стыдился
сказать окружающим, чем он занимается. Ихменевым
казалось, что он просто живет праздно: «Ну, как, в са­
мом деле, объявить прямо, что не хочу служить, а хочу
сочинять романы?» Старик Ихменев несколько прими­
рился с занятиями Ивана Петровича только тогда, ког­
да увидел, что и этим путем «все-таки можно в люди
пройти»: «Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегод­
ное получает и за границу послан. А что если бы ты?..
Так, сочиняй, брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на
лаврах. Чего глядеть-то!»
Однако Достоевский стремился не просто показать
выход героя из старой патриархальной колеи на новую
дорогу. Его внимание сосредоточено на другом. Досто­
евский рассказывает не об уходе из старого быта, а об
отказе от старой, пережившей себя «правды», от ста­
рой морали, освящавшей жизнь меньшинства за счет
большинства.
Он сам мечтал тогда о новой правде, искал новую
справедливость.
В романе, написанном в 60-х годах, Достоевский
воспроизводил упоительные мечтания о счастье всего
человечества, о равенстве, о гармонии, об осуществле­
нии утопии, о совершенном человеке, которые обурева­
ли его в 40-х годах. Тогда он познал, «что самый заби­
тый последний человек есть тоже человек, и называется
брат мой». Не у Загоскина, конечно, не у Полевого на­
шел Иван Петрович подтверждение и поддержку своим
новым верованиям. «Б» (то есть Белинский.— В. К.)
обрадовался как ребенок, прочитав мою рукопись»,—
сообщает он.
Белинский—вспоминаемое только, но крайне важ­
ное лицо в «Униженных и оскорбленных». Белинский в
них — ¡символ веры в «золотой век», веры и во всеобщее
благоденствие, и в личное счастье, осуществляемое не
66

за счет других людей, а вместе с другими людьми. И ка­
залось тогда, что праведное счастье возможно, близко,
вот-вот наступит, и Иван Петрович вкусит его вместе со
своей милой Наташей: «Да! пришло, наконец, это вре­
мя, пришло в минуту удач, золотых надежд и самого
полного счастья, все вместе, все разом пришло».
Все эти бедные люди, простые сердца, кто созна­
тельно, кто инстинктивно, сочувствовали Белинскому,
все презирали его врагов, «северных трутней» (намек
на лагерь «Северной пчелы»), все верили в имеющее
вот-вот совершиться наступление светлого дня, несу­
щего радость и справедливость.
Однако не долго длились иллюзии Ивана Петрови­
ча и его спутников. Малое отражает великое, в единич­
ных судьбах преломляется судьба человечества. Раз­
дор двух семейств — Ихменевых и Валковских — вопло­
щает в романе противоречия социального мира.
Огорчения Ивана Петровича и горе стариков Ихмене­
вых, от которых ушла их Наташа, омрачают надежду
на всеобщее счастье.
Герои Достоевского мечтают: «Ах, зачем мы не все
счастливы! Здчем, зачем!» «Не вините меня!—твердит
Алеша, сын жестокого князя Валковского.— ...Вы знае­
те: всему причиною эта семейная гордость, эти совер­
шенно ненужные ссоры, какие-то там еще тяжбы! Но
(я об этом долго размышлял, уверяю Вас)... все это
должно прекратиться. Мы все соединимся опять и тогда
уже 'будем совершенно счастливы...» Вот уже Иван Пет­
рович признал в Алеше брата и от всего сердца про­
тянул ему руку: «Да, да, Алеша,— подхватила Ната­
ша,— он наш, он наш брат, он уже простил нас! и без
него мы не будем счастливы!..»
Основой гармонии могло стать, по /мнению Достоев­
ского и героев, которым он сочувствовал, только брат­
ство. Недаром Достоевский сформулировал тезис о
том, что «каждый человек есть тоже человек, и назы­
вается брат мой», именно в «Униженных и оскорб­
ленных». В прокламировании, в распространении, в
утверждении этого закона он видел смысл своей пер­
вой книги.
Достоевский — автор «Униженных и оскорбленных»,
понимал «братство» уже не так, как Достоевский — ав­
тор «Бедных людей». В «Бедных людях» давали себя
знать социалистические тенденции, на что, как бы3*

67

ло уже указано, обратил внимание еще Герцен. В
«Униженных и оскорбленных» «братство» понимается
в евангельском, в рафинированно-религиозном духе.
В «Бедных людях» таился, хоть и не выраженный явно,
призыв к изменениям, к борьбе за изменение мира се­
го; в «Униженных и оскорбленных», несмотря на сочув­
ствие «бедным» героям романа и явную ненависть к их
врагам, проповедовался христианский пассивизм, если
даже это был пасоивизм христианского «социализма».
Но Достоевский отвлекался от этого различия. Он
совершенно искренне искал ассоциаций, связей, упо­
доблений между «братством» «Униженных и оскорб­
ленных» и «братством» «Бедных людей» и вместе
с тем с «братством» Белинского, тем более что Бе­
линский — как мы уже знаем — из пропагандистских
(и цензурных) соображений не раз прибегал к еван­
гельской терминологии, когда писал или говорил о со­
циализме.
Социалистическое братство и было целью исканий
наиболее передовых людей 40-х годов. К братству, до­
казывал Достоевский в «Униженных и оскорбленных»,
сводился идейный пафос всей деятельности Белин­
ского.
Белинский, утопический социалист, в самом деле был
пророком «братства» и «гармонии». «Итак,— писал Бе­
линский 8 сентября 1841 года В. П. Боткину,— ...идея
социализма... стала для меня идеею идей, бытием бы­
тия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и зна­
ния... Не будет богатых, не будет бедных, ни царей и
подданных, но будут братья, будут люди, и, по глаголу
апостола Павла, Христос сдаст свою власть Отцу, а
Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и
над новою землею. Не думай, чтобы я мыслил рассу­
дочно: нет, я не отвергаю прошедшего, не отвергаю
истории — вижу в них необходимое и разумное разви­
тие идеи; хочу золотого века, но не прежнего, бессоз­
нательного, животного золотого века, но приготовлен­
ного обществом, законами, браком, 'Словом, всем, что
было в свое время необходимо, но что теперь глупо и
пошло» (XII, 66, 71).
Белинский и Достоевский по-разному развивали по­
нятие «братства». Белинский шел от понятия «братст­
ва» к идее революции, он начал с течением времени
любить человечество «маратовской» любовью. Достоев­
68

ский же стал тянуть от «братства» утопистов к «брат­
ству» Евангелия. Но для Достоевского-художника ассо­
циация «братства» с уроками Белинского имела очень
большое значение. Она заставляла его вносить в раз­
мышления о братстве представления о социальных кон­
трастах, она побуждала его искать «злых» в лагере бо­
гатых, эксплуататоров, она открывала ему глаза на то,
что «добрые» в антагонистическом мире оказываются
в положении бедных и гонимых, униженных и оскорб­
ленных.
Приведенный выше отрывок явно показывает, что
для Белинского евангельская терминология была толь­
ко способом выражения, что бог-отец для него только
псевдоним разума, что осуществление социалистическо­
го идеала он связывал с объективными законами исто­
рического развития и революционной активностью об­
щественного человека.
Но Достоевский в «Униженных и оскорбленных» не
желал в прямой форме полемизировать с Белинским.
Наоборот, он хотел увлечь сторонников Белинского на
свой путь, убедить, что сохранил и сохраняет идеал
Белинского и ищет лишь иных средств для его осуще­
ствления. Он согласен, что враги Белинского были
врагами правды, справедливости, братства и тем самым
врагами и человека и человечества. Достоевский, автор
«Униженных и оскорбленных», считал необходимым по­
казать, даже после пережитого им идейного кризиса,
что простые сердца, что люди, пусть даже и необразо­
ванные, но правдивые, честные и обиженные, тянулись
к Белинскому и, не понимая всего хода сложных его
рассуждений, ненавидели его врагов, хотя политически
и не дерзали еще повышать голоса для протеста. Ихменев, сказано в романе, «даже начал читать критические
статьи Белинского, про которого я много наговорил ему
и которого он почти не понимал, но хвалил до восторга
и горько жаловался на врагов его, писавших в «Север­
ном трутне».
У Достоевского появляется какая-то новая и свое­
образная интонация, когда он говорит о Белинском:
интонация уважения и критики, любви и жалости, при­
знания и невозможности следовать его путями к заман­
чивой высшей цели. «Белинский,— формулировал он
несколько позднее,— он тосковал только. Зачем не сей­
час, зачем не так скоро. Он, конечно, имел самолюбие,
69

но саморисования в нем не было. Он предвидел высшую
цель»
Ихменев не понимал теоретической аргументации
Белинского, но нравственный пафос его статей угадал
верно: недаром Достоевский именно в уста Ихменева
вложил вывод, гласящий, что человек человеку брат.
Однако восторженное состояние униженных и
оскорбленных героев романа длилось недолго. Их на­
дежды столкнулись с жестокими законами собственни­
ческого, волчьего строя, и вера их не выдержала испы­
тания.
Иван Петрович прочел им «Бедных людей» «в один
присест». За веру в человека, за манящий идеал всеоб­
щего братства полюбила его Наташа. «Наташа слуша­
ла, плакала и под столом, украдкой, крепко пожимала
мою руку. Кончилось чтение. Она встала, щечки ее го­
рели, слезинки стояли в глазах; вдруг она схватила
мою руку, поцеловала ее и выбежала вон из комнаты».
Что-то родное, желанное, вечно ожидаемое услышал в
этом романе и старик Ихменев,—но суровая действи­
тельность не подтвердила выраженных в «Бедных лю­
дях» надежд на близкое обновление.
Ихменев отдал свою привязанность князю Валковскому. Он устроил его имение, воспитал его сына; он
не служил ему, а пекся о его делах так, как пекутся
о делах близкого, родного человека. Но как только Ихменев перестал быть нужным князю, последний от­
швырнул его в сторону, как негодную ветошку, обвинил
его в краже, выжил из родного угла, разорил, чуть что
не по миру пустил. В довершение всего Наташа стала
возлюбленной Валковского-сына, и Валковокий-отец
пустил слух, что она ушла из дому по указке родителей,
искавших выгодного брака для дочери.
Разлетелось как дым и недолгое счастье Ивана Пет­
ровича.
Иван Петрович, как уже было сказано, образ отча­
сти автобиографический. Но Достоевский внес в него,
по-видимому, также и черты, взятые из судьбы Белин­
ского. Болезнь, нищета, вечная погоня.за жалкими гро­
шами, зависимость от «антрепренеров»-издателей, пи­
сание к сроку, вечная тревога и неспокойствие, порыви1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М„ 1971, с. 289.

70

наследство»,

стость и нетерпеливость — все это ведь характеризует
не только Достоевского, но и Белинского. Во всяком
случае, Иван Петрович идейно сливается с Белинским.
Он благоговел перед Белинским, а Белинский благо­
словил его роман, признал его своим учеником, своим
едино м ы ш л ен н и ко м.
Иван Петрович в «Униженных и оскорбленных»
явился, как и Белинский, провозвестником благой ве­
сти, пророком добра и правды, имеющих вот-вот осу­
ществиться. «Ведь вы для меня теперь как будто какойто бог»,— говорит ему Катя. Однако все пошло не так,
как ожидали поверившие ему, не так, как он учил. Вот
и сам он болен, нищ, убог, не властен над событиями.
Правда его оказалась оторванной от жизни, совершен­
но противоположной действительности, обманчивым
призраком, «тщетной песней голодной музы, вечной
обитательницы чердаков». «Ну, брат Ваня,— горько за­
мечает старик Ихменев,—муза, видно, испокон веку
сидела на чердаке голодная, да и будет сидеть. Так-то».
И как бы в довершение и в пояснение своей мысли до­
бавляет:
«— Что Б(елинский) все еще критику пишет?
— Да, пишет,— отвечал я.
— Эх, Ваня, Ваня,— заключил он, махнув рукой,—
что уж тут критика!
Дверь отворилась, и вошла Наташа», судьба кото­
рой также подтверждала тщету надежд на братство и
счастье в том, существовавшем тогда мире, представ­
лявшемся Ихменеву вечным.
Этот мимолетный, но не случайный и важный диа­
лог предваряет другой, уже решающий разговор, окон­
чательно уясняющий простосердечные и горестные рас­
суждения Ихменева, а также весь смысл введения До­
стоевским в роман имени Белинского.
Ихменев посещает Ивана Петровича на его убогой,
сырой и неудобной квартире, единственным достоинст­
вом которой было то, что она стоила шесть рублей в
месяц. Судьба Вани, литератора, писателя, ученика Бе­
линского, невольно ассоциируется у него с судьбой са­
мого Белинского.
«— Гм... это все твоя литература, Ваня!—вскричал
он почти со злобой,— довела до чердака, доведет и до
кладбища! Говорил я тебе тогда, предрекал!., а что
Б(елинский) все еще критику пишет?..
71

— Да ведь ом уже умер, в чахотке, я вам, кажется,
уж и говорил об этом.
— Умер, гм... умер! Да так и следовало. Что ж, оста­
вил что-нибудь жене и детям? ведь ты говорил, что у
него там жена, что ли, была... и на что эти люди же­
нятся!
— Нет, ничего не оставил,— отвечал я.
— Ну, так и есть! — вскричал он с таким увлечени­
ем, как будто это дело близко, родственно до него каса­
лось и как будто умерший Б(елинский) был его брат
родной.— Ничего! то-то, ничего! а знаешь, Ваня, я ведь
это заранее предчувствовал, что так с ним кончится,
еще тогда, когда, помнишь, ты мне его все расхвали­
вал. Легко сказать: ничего не оставил! Гм... славу за­
служил. Положим, может быть, и бессмертную славу,
но ведь слава не накормит.
Я, брат, и о тебе тогда же все предугадал, Ваня,
хвалил тебя, а про себя все предугадал. Так умер
Б(елинский). Да и как не умереть! И житье хорошо и...
место хорошее, смотри!»
И Достоевский вводит в повествование вариацию
излюбленного им городского, петербургского пейзажа,
служившего как бы символом нового ада, в котором
торжествовали неправедные и злые, торжествовали
деньги, а праведные и добрые обречены были на муки
и погибель. Достоевский мастерски умел, без натяжек,
художественными средствами, раскрывать всеобщее,
философское и социальное, значение и образов и сю­
жетных ходов своих.
Ихменев «быстрым, невольным жестом руки указал
мне на туманную перспективу улицы, освещенную сла­
бо мерцающими в сырой мгле фонарями, на грязные
дома, на сверкающие от сырости плиты тротуаров,
на угрюмых, сердитых и промокших прохожих, на всю
эту картину, которую обхватывал черный, как будто
залитый тушью, купол петербургского неба. Мы вы­
ходили уж на площадь, перед нами во мраке вста­
вал памятник, освещенный снизу газовыми рожками,
и еще далее подымалась темная, огромная масса
Исаакия, неясно отделявшаяся от мрачного колорита
неба.
— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хоро­
ший, великодушный, симпатичный, с чувством, с серд­
цем. Ну, так вот они все таковы, люди-то с сердцем,
72

симпатичные-тО твои! Только и умеют, что сирот раз­
множать!»
С безжалостной настойчивостью, свойственной его
таланту, Достоевский не удовлетворяется репликой Ихменева; он обостряет картину, он не дает читателю
отойти от нее,— обобщая смысл судьбы Белинского,
бедности его, преждевременной смерти его, он выводит
сиротку, просящую милостыню:
«Это была маленькая, худенькая девочка, лет семи­
восьми, не больше, одетая в грязные отрепья, малень­
кие ножки ее были обуты на босу ногу, в дырявые баш­
маки. Она силилась прикрыть свое дрожавшее от холо­
да тельце каким-то ветхим подобием крошечного
капота, из которого она давно уже успела вырасти.
Тощее, бледное и больное ее личико было обращено к
нам; она робко и безмолвно смотрела на нас и с какимто покорным страхом отказа протягивала нам свою
дрожавшую ручонку. Старик так и задрожал весь, уви­
дя ее...
«Христос тебя да сохранит, маленькая... дитя ты
мое! Ангел божий да будет с тобою... Много, Ваня, на
свете... не княжеских детей. Гм».
Белинский был также «не княжеский сын». Он бог
знает от кого происходил — говаривал о нем Достоев­
ский.
В горестных строках «Униженных и оскорбленных»,
посвященных Белинскойу, как в фокусе, сосредоточи­
лись и пересеклись переживания и искания Достоевско­
го на каторге и в первые годы после каторги. Тут и лю­
бовь к великому критику, и преклонение перед ним и
его «бессмертной славой», и признание моральной чи­
стоты и непреклонной силы его как личности, и в то же
время скорбная и ошибочная, добавим, констатация
расхождения его идеала с действительностью. Белин­
ский был в меньшинстве, народ еще не проснулся, и
Достоевский счел его сон непробудным. Он не мог за­
быть ни о малочисленности передового лагеря, ни об
инертности масс. «Мы сознаем только то, что мы слиш­
ком уединенная и маленькая кучка...» — твердил он. Из
поля теоретического сознания Достоевского ни на ми­
нуту не пропадала мысль «о глубине пропасти, разде­
ляющей наше цивилизованное «по-европейски» обще­
ство с народом» (статья «Книжность и грамотность»,
1861).
73

Выношенная на каторге мысль о разрыве интелли­
генции с народом превратилась у Достоевского в мысль
о неспособности интеллигенции осуществить свой
идеал, если даже согласиться с его внутренним досто­
инством и внутренней ценностью. Вместе с тем в со­
знании Достоевского начало все чаще и чаще всплы­
вать славянофильское мнение об «искусственно­
сти» Петербурга, Петровой реформы, всей не обжи­
той у нас, как ему казалось, западноевропейской куль­
туры.
Достоевский в какой-то мере поворачивал от запад­
ничества, не только от буржуазного западничества ли­
бералов, но и от революционно-демократического запад­
ничества Белинского и Герцена, в сторону их идейных
противников, проповедников застоя и национальной
исключительности. Недаром он ввел в урбанистический
пейзаж и любимого, и ненавистного ему, и притягивав­
шего его, как магнит, Петербурга зловеще освещенный
сумрачный облик памятника Петру, кумиру запад­
ников.
Идеал молодого Достоевского не вынес соприкосно­
вения с больно ранившей его действительностью, инер­
ция текущих лет заслонила перед ним перспективу бу­
дущего. Достоевский не оказался достаточно прозор­
ливым. Между тем поражение, которое потерпело
нараставшее революционное движение в России в 1848
году, было не очень глубоким, йе решающим. Торжест­
во Николая I оказалось временным. Реакция не сумела
приостановить нарастания освободительного движения
в России. Но Достоевскому, всецело находившемуся
под впечатлением разгрома петрашевцев, показалось,
что потерпела поражение не горсточка слишком юных
и неопытных бойцов, а самая идея, которую они и он
вместе с ними исповедовали. Путь, указанный Белин­
ским, показался ему прегражденным, ибо народ сразу
не пошел по этому пути, ибо непроснувшееся крестьян­
ство и «бедные чиновники», труженики города, продол­
жали верить в бога и в царя, как его наместника на
земле, не дерзали даже и представить себе смену суще­
ствующего порядка вещей другим, более справедливым,
более удобным. Достоевскому показалось невероятным,
чтобы массы когда бы то ни было, даже в будущем,
поддержали идеалы Белинского, Герцена, Петрашевского.
74

Белинский, хотя и сохранил для Достоевского обая­
ние прекрасной и страдальческой личности, предстал в
его глазах беспомощным пророком, не сумевшим выве­
сти поверивших в него на верную дорогу, раздавленным
возложенной на себя непосильной ношей.
Владыки мира, по-хозяйски расположившиеся на
торжищах его, лишь цинически хохотали, когда слы­
шали напоминание о Белинском, о его идеалах, о всем
том, что ассоциировалось с памятью о восторженном
и неистовом проповеднике социалистического братства.
Достоевский заставил в романе прочитать «Бедных
людей», несших в мир заветнейшую правду лагеря Бе­
линского, не только Ихменѳвых и Нелли, но Валковского и Маслобоева. Валковский полистал книжку и
пролил крокодилову слезу: «Развернул ваш роман и за­
читался, Иван Петрович!—издевается он над автором.— Ведь это совершенство! ведь вас не понимают
после этого! ведь вы у меня слезы исторгли, ведь я
плакал, а я не очень часто плачу!»
Валковский иронизировал и язвил, ибо был убежден,
что проповедь Ивана Петровича останется лишь гласом
вопиющего в пустыне, что блага мира, которые он цеп­
ко держал, не выскользнут из его рук.
И Маслобоев прочитал роман; он был тронут, по­
трясен, в нем вспыхнула было искра заложенного в его
душе, добра, но и он не поверил в возможность брат­
ства. Он решил продолжать жить по-старому, хотя и
лишился «волчьей» непосредственности, свойственной
Валковскому.
«Ну, душа, читал! Читал, ведь и я прочел! Я, дру­
жище, про твоего первенца говорю. Как прочел я, брат,
чуть порядочным человеком не сделался! Чуть было, да.
только пораздумал и предпочел лучше оставаться не­
порядочным человеком. Так-то...»
Маслобоев предпочел верные, хотя и неправедные
преимущества в сегодняшнем дне зыбкому видению все­
общего справедливого благоденствия в кои-то веки. Но
Маслобоев вовсе не был безнадежен в моральном от­
ношении. Если б он видел в людях идеала силу, способ­
ную отстаивать себя и побеждать, способную обеспе­
чить и другим справедливое довольство, он бы прим­
кнул к ним.
Но в том-то и дело, что Иван Петрович не мог ука­
зать на силу, способную отстоять идеал.
75

У Ихменевых, у Нелли «Бедные люди» вызвали
взлет романтической веры в возможность близкого осу­
ществления братства и гармонии. Но так как они были
не борцами, а только мечтателями, то они довольно
быстро опустились на дно капиталистического города,
и вслед за взлетом веры последовало крушение ее!
Их духовная история повторяла духовную историю
самого Достоевского. Их образами, их неудачами, их
жизненным уделом Достоевский хотел показать, что
утопические социальные программы оставляют унижен­
ных и оскорбленных беззащитными и безоружными,
брошенными в жертву безнадежной судьбе.
Это было отчасти и верно, но от социалистической
утопии было два пути: один — вперед, к общественной
активности, к мужественной готовности преодолевать
препятствия и беды, лежащие на пути к радостной
победе; другой — назад, ведший, через унылую и аске­
тическую пассивность, в уютное болото религии с ее
загробными воздаяниями за добро и за зло.
«Униженные и оскорбленные» в достаточной степени
сдобрены проповедью христианского смирения, но До­
стоевский не решился, не смог в этом своем романе
дать евангельскому смирению перевес над уроками Бе­
линского. Последние страницы его говорят о непримирении со злом, с неправдой. Нелли перед смертью заве­
щает Ивану Петровичу: «...когда я умру... то поди к
нему (к Валковскому.— В. К.) и скажи, что я умерла,
а его не простила. Скажи ему тоже, что я Евангелие
недавно читала. Там сказано: прощайте всем врагам
своим. Ну, так я это читала, а его все-таки не простила,
потому что, когда мамаша умирала, и еще могла гово­
рить, то последнее, что она сказала, было: «проклинаю
его...»
Нелли «умерла непримиренная», и ее неотмщенная
смерть бросает отблеск на страницы всего романа.
Роман нецелен, раздвоен, но обаянием своим, ха­
рактером воздействия своего он обязан памяти о Бе­
линском и верности, пусть неполной и колеблющейся,
заветам Белинского.
Достоевский «Униженных и оскорбленных» уже за­
ставлял себя верить в детские сентенции катехизиса, но
«духовная», мировоззренчески эмоциональная атмосфе­
ра романа определялась преимущественно не ветхими
авторитарными прописями религии, а идейными иска­
76

ниями и идейными упованиями передовой литературы
и передовых кружков еще 40-х годов. Поэтому-то До­
бролюбов и встретил первый роман вернувшегося из
Сибири писателя сочувственной статьей. Достоевский
же в самом романе своем настойчиво подчеркивал, что
Вергилием, введшим его в круги современного ему со­
циального ада, был Белинский и что убедительнейшие
уроки социальной справедливости преподал ему все тот
же Белинский.

Глава пятая
«ПОЧВЕННИЧЕСТВО» И ДОСТОЕВСКИЙ
В ИХ ОТНОШЕНИЯХ К БЕЛИНСКОМУ

После пережитого на каторге кризиса Достоевский
стал звать передовую интеллигенцию отказаться от вы­
работанных ею идей и программ и склониться перед
«народной правдой», как он выражался, то есть перед
религиозными верованиями темного, непроснувшегося
крестьянства — «мужика Марея», героя вспомнившего­
ся ему стародавнего детского эпизода,— а вместе с тем
и перед крестьянскими политическими предрассудками.
Духовное опрощение, полагал Достоевский, и даст
возможность заполнить пугавшую его «пропасть», обра­
зовавшуюся между интеллигенцией и народом.
Не один Достоевский понимал, что между лучшей
частью образованной интеллигенции и народными мас­
сами существует «страшная» разделенность. И Белин­
ский, и Герцен, и Петрашевский, и немногочисленные
первоначально их сторонники отдавали себе полный от­
чет в том, что народ — крестьянство — не имеет пред­
ставления о выработанных ими идеалах. Славянофилы
считали передовое положение и передовую роль про­
грессивной интеллигенции «виной», обрекающей ее на
вечное будто бы одиночество, и звали ее назад, «до­
мой», к устоям, на которых держалась патриархальная
старая Русь.
Тема отрыва от народа и «возвращения» к народу
была одной из важнейших в долгих спорах западниче­
ства и славянофильства, притом не в самостоятельной,
но славянофильской постановке вопроса.
78

Революционные западники были против духовного
«опрощения». Они имели другую программу соедине­
ния с народом. Они ставили перед собой задачу про­
свещения масс, стремились разъяснить, в чем состоят
их истинные интересы, поднять их до уровня вырабо­
танных ими идеалов — и вместе с тем для активной
борьбы с привилегиями правящих классов. «Вы не за­
метили,— писал Белинский в знаменитом зальцбруннском письме Гоголю, одному из первоавторов теории
соединения с народом путем уподобления отсталым и
темным,— что Россия видит свое спасение не в мисти­
цизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах циви­
лизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не про­
поведи (довольно она слышала их!), це молитвы (до­
вольно она твердила их!), а пробуждение в народе
чувства человеческого достоинства...» (X, 213).
Основанный Достоевским журнал «Время» начал с
первых же номеров (1861 г.) разъяснять свое отноше­
ние к обоим большим направлениям русской общест­
венной мысли.
Когда Достоевский и его сторонники говорили «за­
падничество», «западники», то они направляли свою кри­
тику против западничества в целом, не дифференцируя
в нем двух антагонистических направлений — буржуаз­
ных либералов и революционных демократов. Но все
же ударение они ставили преимущественно на запад­
ничестве Белинского, Герцена, Чернышевского, Добро­
любова, Щедрина, Писарева, к которым они только
подверстывали время от времени, иногда искренне,
иногда в полемических целях, и обыкновенных, вуль­
гарных либералов.
«Время» считало, что оба направления — и западни­
чество (в том понимании, о котором мы только что го­
ворили) и славянофильство — пережили себя. «К их
домашним раздорам наше время совершенно равно­
душно» Г
Достоевский в начале 60-х годов стал считать себя
основателем нового направления, отменяющего и сла­
вянофильство и западничество и в то же время прими­
ряющего их бывших последователей.
Иллюзия совершенно нового направления, разре1 «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. До­
стоевского». СПб., 1883, с. 180.

79

тающего старые споры, соединяющего недавних врагов,
была необыкновенно привлекательна для молодежи,
группировавшейся вокруг «Времени». В то же время
она увлекла и Аполлона Григорьева, который «своим
желанием отделиться от славянофилов... значительно
поддержал мысль Федора Михайловича о создании но­
вого направления» Г Даже такая холодная душа, как
Н. Страхов, и тот вспоминает: «Мысль о новом направ­
лении... сперва занимала меня, особенно вследствие
влияния А. Григорьева...» 2
На самом же деле это «новое» направление, полу­
чившее название «почвенничества», не могло создать
ничего нового. Оно обозначало движение вправо с
оглядкой налево, на революционное крыло западниче­
ства. Поворот к «народу» Федора Достоевского озна­
чал не что иное, как поворот от западничества, и преж­
де всего от западничества Белинского, к подправлен­
ному славянофильству.
Отграничивая себя от обоих направлений и в то же
время равно считая их своими предшественниками,
«Время» склонно было в первый период своего суще­
ствования отдавать пальму первенства западникам
(правда, при явной оппозиции Н. Н. Страхова). «Запад­
ничество,— читаем мы в одной статье,— выступило с
знаменем прогресса, ни разу ему не изменяло и даже
никому не дало повода заподозрить его в измене (чем
не может похвалиться славянофильство, хотя мы теперь
и не заподозреваем его во мраке)...* Западничество и
славянофильство — теперь отжили свой век: теперь мы
ни западники, ни славянофилы, а русские; но... не мо­
жем не отдать предпочтения западничеству» 3.
Не могли и не хотели забыть приоритета западниче­
ства в первую очередь братья Достоевские, Михаил Ми­
хайлович и Федор Михайлович. Федор Достоевский,
исследуя оба корня «почвенничества» и выражая свое
сочувствие славянофильству, признавал, однако (в
1861 г.), большую действенность, большую реальность
западничества.
«...Западничество,— писал он,— все-таки было ре­
альнее славянофильства, и, несмотря на все свои ошиб­
1 «Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. До­
стоевского». СПб., 1883, с. 203.
2 Т а м ж е, с. 205.
3 «По поводу одной драмы».— «Время», 1861, май, с. 43.

80

ки, оно все-таки дальше ушло, все-таки движение Оста­
лось на его стороне, тогда как славянофильство по­
стоянно не двигалось с места и даже вменяло это себе
в большую честь. Западничество... через самосознание,
воротилось-таки на народную почву и признало соеди­
нение с народным началом и спасение в почве. Мы, с
своей стороны, заявляем как факт и твердо верим в не­
преложность его, что в тепершнем, чуть не всеобщем
(кроме некоторых крайних и смешных исключений)
повороте к почве, сознательном и бессознательном,
влияние славянофилов слишком мало участвовало, а
даже, может быть, и совсем не участвовало. Партия
движения шла собственным путем и осмыслила свой
путь собственным анализом... Вспомним, что общество
страстно сочувствовало западникам и разделяло все их
ошибки и увлечения, тогда как постоянно принимало
славянофильство за маскарад. А где тайна этого сочув­
ствия массы? Тайна в том,что жизнь, хоть какая-ни­
будь, что действительность, что обновление, что залоги
будущего, что даже самый возврат на родную почву и
первый шаг к тому — все-таки в руках реалистов, пото­
му что европеизм, западничество, реализм—все-таки
это возрожденная жизнь, начало сознания, начало во­
ли, начало новых форм жизни» (XIII, 148).
Приведенные слова являются не только рассужде­
нием, но и воспоминанием. В них звучат автобиографи­
ческие ноты. Ведь это сам Достоевский, и брат его, и
Аполлон Григорьев, и некоторые другие сотрудники
«Времени» повернули к «почве», в сторону славянофилов,
пройдя через увлечение западничеством, притом в край­
них его формах, социалистических и революционных
Следует обратить внимание на термин «реализм»,
употребленный Достоевским в его рассуждении-воспо­
минании. Реализм здесь обозначает поворот к действи­
тельности во всех сферах человеческой деятельности,
обоснование программы изменений и реформ подготов1 Аполлон Григорьев в драме «Два эгоизма» (4845), написан­
ной под сильнейшим влиянием Лермонтова, высмеял славянофилов
в образе Баскакова, в котором современники узнавали Константина
Аксакова. Сатирический монолог Баскакова, пародировавший сла­
вянофильскую трактовку «любви» и «семьи» как основополагаю­
щих начал русского самодержавия и русской общественности, Бе­
линский с одобрением перепечатал в статье «Русская литература в
1845 году».

81

ленными историей возможностями. Й в то же время
Достоевский начинает заменять этим новым термином
старое понятие «натуральная школа», теоретиком и
первым критиком которой был Белинский.
Оба брата Достоевских, да и многие другие руково­
дящие сотрудники «Времени», прошли через • школу
Белинского. Деятели «Времени» хотели определить свои
позиции не эмпирически, а принципиально. Их собст­
венная биография и господствующее общественное на­
строение заставляли их уделять главное внимание Бе­
линскому, как своему былому учителю и как признан­
ному руководителю нескольких поколений передовых
русских людей. Они уходили от Белинского, и их теоре­
тическая совесть требовала прежде всего расчета со
взглядами Белинского, оправдания своего ухода от
него.
Они беспрестанно оглядываются на учение Белин­
ского как на отправную станцию своей эволюции. Имя
Белинского не сходит со страниц журнала. «Новые»
взгляды сравниваются со взглядами Белинского. Каж­
дое расхождение с ним отмечается, объясняется и тол­
куется как «развитие» в духе учителя. В то же время
память Белинского защищается от нападений, от
оскорблений.
В разгар ожесточенных схваток 60-х годов, когда
оказалось, что желанного единства не так-то легко до­
стигнуть, Достоевский с тоской вспоминает о Белин­
ском, как о центральной фигуре, имевшей право суда
над тяжущимися. «...Мне кажется, по молодости моих
лет, разумеется,— иронизирует он,— что все это разъ­
единение, а за ним и скандалы происходят у нас отча­
сти и оттого, что уж слишком много развелось одина­
ково умных людей; будь над ними один, самый умный,
они бы, может быть, как-нибудь и подчинились ему, и
все бы пошло хорошо. Но шутки в сторону: человека
нет,— это главное, центра нет, горячей, искренней души
нет, новой мысли нет, а главное — человека, человека,
прежде всего! Есть книжки, есть правила о гуманности,
есть расписание всех добродетелей, есть много умных
людей, наследовавших гениальную мысль и вообразив­
ших, что они поэтому сами гении,— вот что есть».
Гений, человек, о котором тоскует Достоевский,—
это Белинский. Несколькими страницами ранее он пря­
мо называет его имя: «Тогда был Белинский, а теперь
82

человека-то такого симпатичного нет. Безделица!»
(XIII, 193, 191).
Наследники Белинского разошлись в разные сторо­
ны. Достоевский хочет их собрать вновь, да в придачу
еще и славянофилов, под своим знаменем. Он чувст­
вует, что для осуществления этой проблематической
задачи нужны. исполинские силы, страстность и авто­
ритет усопшего критика, и именно поэтому, во имя сво­
ей цели, он славит Белинского.
Достоевский не понимал, однако, одного, самого
главного: для объединения усилий передового лагеря
нужна была не только страстность Белинского, но и
подлинная верность его традициям; Белинский никогда
не поставил бы себе цели объединить всех. Истинными
наследниками Белинского были Чернышевский и Доб­
ролюбов. Чернышевский и начал свою деятельность с
воскрешения подлинных, забытых или искаженных,
взглядов Белинского (в «Очерках гоголевского периода
русской литературы»). Но как бы то ни было, Достоев­
ский и некоторые его друзья, прикрывая свое движение
вправо именем Белинского, слагают подлинные гимны
в честь ушедшего трибуна. «Белинский,— говорит До­
стоевский,— был благороднейший из благороднейших
деятелей русских» (XIII, 302).
В 1861 году Достоевский не прощает М. Н. Каткову
поношения памяти Белинского. «Вы желчно завидуете
Белинскому, и несколько раз намекали,— выставляет
он на всеобщий позор редактора «Русского вестника»,—
что он невежда и крикун, и даже недавно были в вос­
торге от стихотворения, в котором его хотели сечь,—
розгой эпиграммы, разумеется» (XIII, 202).
Достоевский издевается над «Отечественными запис­
ками», осмелившимися утверждать, что великий критик
«едва прикоснулся к исторической части русской лите­
ратуры». «Во-первых, это несправедливо,— замечает
он,— а если б и было справедливо, то в двух страницах
Белинского... сказано больше об исторической же части
русской литературы, чем во всей деятельности «Отече­
ственных записок» с 48 года до наших времен»
(XIII, 63).
«Разве не скандал,— читаем мы негодующую фи­
липпику в 1-м номере «Времени»,— само объявление .об
издании «Отечественных записок» в будущем году?
Утверждать, что после Белинского началась только
83

серьезная критика и оценка наших писателей, между
тем как вся эта критика, вплоть до 54 года, занималась
весьма важными спорами о том, в каком году родился
такой-то писатель и в каком месяце получил он такуюто награду,— утверждать это, по-моему, скандал»1.
Аполлон Григорьев, специально занимавшийся во
«Времени» историческим и критическим рассмотрением
деятельности Белинского, называл его «великим вож­
дем» 2. Он верил, что Белинский, останься жив, продол­
жал бы стоять во главе движения. Время не перегнало
бы его. «Как жизнь сама, пламенный и восприимчивый,
он — нет сомнения — остался бы вечно вождем жизни,
если бы организм его выдержал» 3.
Слово «вождь» по отношению к Белинскому — не
случайное слово у «почвенников» в начале их деятель­
ности. Они понимали, что Белинский не только возвы­
шался над своими литературными современниками, но
что он вел за собой почти, всю читавшую массу. «С «Ли­
тературных мечтаний»,— писал Ап. Григорьев,— Белин­
ский сразу стал народным представителем нашего соз­
нания, и представителем единственным» 4.
Враги часто упрекали Белинского за изменения в
его убеждениях. Достоевский на эти упреки отвечает:
Белинский в самом деле «раза три в жизни основным
образом менял свои убеждения. Одной правде он не
изменял никогда» (XIII, 302). «Мало ли было ошибок
у Белинского,— вторит Достоевскому Аполлон Гри­
горьев,— ошибок и литературных и общественных, но,
положа руку на сердце, можно смело сказать, что каж­
дая ошибка его, от статьи о «Бородинской годовщине»
до статьи о «Парижских тайнах» 5, была дороже по зна­
чению и плодотворнее по последствиям неизменности
мйогих мнений и всех многоразличных маний последних
1 «Письмо постороннего критика в редакцию нашего журна­
ла».— «Время», 1862, кн. 1, с. 49.
2 А. Григорьев. Литературная критика. М., «Художествен­
ная литература», 1967, с. 457.
3 Т а м ж е, с. 457—458.
4 «Время», 1861, кн. 3, с. 45.
5 Очень характерно, что, балансируя между двумя лагерями,
А. Григорьев, и, очевидно, Достоевский вместе с ним, считал одну
из лучших статей Белинского о «Парижских тайнах» Эжена Сю,
не потерявшую своего значения по теперешний день, столь же
ошибочной, как статью о «Бородинской годовщине», которой кри­
тик стыдился и не мог себе простить.

84

десяти лет, взятых вместе... Белинский был прежде все­
го доступен — даже иногда неумеренно доступен всяко­
му новому проявлению истины. Можно без особенной
смелости предположить,— заключает Григорьев,— что
в 1856 году он стал бы славянофилом, и несомненно по­
лагать, что еще в 1851 году указал бы он на Остров­
ского как на провозвестника нового литературного дви­
жения» ’.
В этом высказывании есть одна знаменательная для
Аполлона Григорьева обмолвка. «Время» обещалось
вести полемику и налево и направо, не только против
западников, но и против славянофилов. Признавая, что
Белинский стал бы в 1856 году славянофилом, А. Гри­
горьев по сути дела проговорился: на пороге подъема
60-х годов он считал славянофильство более высокой
ступенью общественного сознания, чем революционное
западничество, непосредственных предшественников
«почвенников» он видел не в западниках, а в славяно­
филах; на деле он рассматривал себя как преемника
славянофилов, а не западничества, тем более револю­
ционного.
В дальнейшем Аполлон Григорьев несколько по­
правляется. В статье «Белинский и отрицательный
взгляд в литературе» (третий раздел работы «Развитие
идеи народности в нашей литературе со смерти Пуш­
кина») читаем: «Если бы Белинский прожил до нашего
времени, он и теперь стоял бы во главе критического
сознания, по той простой причине, что сохранил бы выс­
шее свойство своей натуры: неспособность закоснеть
в теории против правды искусства и жизни.— В наше
время он не был бы ни отрицателем и централизато­
ром, хотя подлежит сомнению и то, что он был бы сла­
вянофилом. Славянофильство, может быть, играло бы
только роль кратковременного момента в его разви­
тии— не более»2. Аполлон Григорьев соглашается с
мнением, высказанным в журнале «Светоч», что «Бе­
линский не был в сущности, в последнюю эпоху его
деятельности, ни западником, ни славянофилом и ука­
зал на русское направление, на русскую самобыт­
ность...» 3.
1 «Время», 1861, кн. 3, с. 47.
2 Т а м же, кн. 4, с. 218.
3 Там ж е, с. 209.

85

В определении возможной эволюции Белинского
проявляется небескорыстность похвал «Времени». Под
«русским направлением» и «русской самобытностью»
руководители журнала Достоевского подразумевали,
конечно, «почвенничество», то есть самих себя. «Вре­
мя» пытается доказать, что Белинский стал бы «поч­
венником», если бы дожил до 60-х годов, что оно
пропагандирует взгляды, к которым пришел бы сам
Белинский.
«Время» хочет освятить авторитетом Белинского
свои взгляды, которые, хотя и отграничиваются от сла­
вянофильства как русские, полемичны в глубине по от­
ношению к Белинскому.
Для «Времени» уже неприемлем весь Белинский, и
в особенности Белинский последнего, заключительного
этапа его развития. «Время» повернуло вправо, и для
того, чтобы обосновать свой поворот, оно подвергает
ревизии наследие Белинского. Никакое славословие,
никакое восхищение не могут скрыть этого основного
факта — ревизии системы взглядов великого критика.
«Белинский 40-х годов уже не тот Белинский 30-х, ко­
торый жарко верил в искусство как в высшее из откро­
вений жизни,— говорит Аполлон Григорьев.— Белин­
ский уже весь — протест, и все вместе с ним и вслед
за ним протестует, протестует жарко, энергически, до
крайних граней, до клеветы» Г
Слово «протест» обозначает тут осуждение, разно­
гласие с Белинским, ибо «Время» искало не протеста,
а согласия, не осуждения, а умиротворения. В критике
некоторых сторон отсталости, в отрицательном отно­
шении к реформам Александра II «Время» находило
даже клевету.
Пересмотр взглядов Белинского и вообще концеп­
ций западничества шел у «Времени» под углом зрения
славянофильства. Компромисс между западничеством
и славянофильством должен был неизбежно закон­
читься, в теории, капитуляцией перед противниками
Белинского.
Направление «Времени» отвергало прежде всего ма­
териализм и атеизм Белинского.

•А. Григорьев. Литературная критика. М., «Художествен­
ная литература», 1967, с. 457.

86

Н. Страхов пытался оістоять в журнале Гегеля,
обосновывавшего веру в бога, бессмертие души и поли­
тический застой, однако наибольшее тяготение «Время»
проявляло к Шеллингу, к Шеллингу последней поры, о
котором Белинский писал: «Скоро ли Шеллинг переста­
нет позориться, то есть умрет? Право, не стоит жить,
чтобы после такой славы на старости лет быть Шевыревым» (XII, 281).
Чтобы «добить» материализм, «Время» стало вооб­
ще отрицать значение разума и объявлять интуитивную
поэзию, независимую от разума, более надежным пу­
тем к познанию мира и человечества.
Правда, мы найдем во «Времени», особенно в пер­
вых номерах, много похвал разуму, целые дифирамбы
науке. Участвовал в этих восхвалениях науки и Федор
Михайлович Достоевский. - «Время» издевалось над
суеверием, над гадательными книжками, над увлече­
нием московских обывателей всех сословий знаменитым
юродивым Иваном Яковлевичем, над прорицателями,
предсказывавшими близкую кончину мира (обстоятель­
ство любопытное, если учесть, что Достоевский сам за­
кончил полуверой в близость кончины мира и воскре­
шения мертвых). Но на деле «Время» отказалось от
веры в могущество знания и разума, свойственной Бе­
линскому и вообще передовым западникам, которые
все в той или иной степени были просветителями. Вслед
за славянофилами оно стало искать истинных открове­
ний только в искусстве, отдавая себе, однако, отчет в
том, что сами-то славянофилы проглядели всю русскую
классику.
Наиболее решительным пропагандистом этой, в
основе своей иррациональной, точки зрения, враждеб­
ной и философским и эстетическим взглядам Белинско­
го, выступал Аполлон Григорьев, оказывая при этом
сильное воздействие на Достоевского. «Разумение исти­
ны,— писал он,— обусловлено художественною способ­
ностью, в каждом из нас более или менее существую­
щей. Бывает только красота истинная и красота фаль­
шивая, но отзыв на правду пробуждается в нашей душе
непременно красотою. Красота одна может воплотить
правду, и такое воплощение сообщает нам живую уве­
ренность в бытии, свойствах и действиях правды. Голая
мысль, добытая одним мозговым процессом, одним
логическим путем, то есть выведенная из одних
87

Только отрицаний, остается для нас всегда чем-то
чуждым.
Истинная истина нам не доказывается, а пропове­
дуется, тем, разумеется, которые могут принять, истина
бывает очевидна с первого же раза и дается не почастно, а всецело, как вообще все, что ни дается душе чело­
веческой, дается не почастно, а всецело, или вовсе не
дается. Почастно и путем доказательств могут входить
в меня только математические истины, от которых мне
ни тепло, ни холодно» ’.
Эта иррациональная философская и эстетическая
теория отложилась в сознании Достоевского и впослед­
ствии, в «Идиоте», выразилась в афоризме: «красота
спасет мир».
Не научным методом, а интуитивно, через «красо­
ту», стремилось направление «Времени» проникнуть в
историю, в ее законы, в особенности «духа» того или
иного народа. И в этом отношении оно следовало за
славянофилами и через славянофилов за Шеллингом,
ибо, как известно, в своих теоретических выкладках
славянофилы были подчас рабскими копировальщика­
ми «гнилого Запада», что не мешало им обвинять в
подражательности действительно самостоятельных мыс­
лителей, революционных западников, революционных
демократов.
Искусство начинало приобретать в мировоззрении
«Времени» крайне важное значение единственного ору­
дия проникновения в сущность национальности и глав­
нейшего орудия ее утверждения как внеклассовой, ми­
стической категории.
В соответствии с этим для всего направления «Вре­
мени» приобретал громадное значение пересмотр взгля­
дов Белинского на русских писателей и установление
своей собственной точки зрения на них.
Ревизия общетеоретических взглядов Белинского пе­
реходила в ревизию его литературных оценок.
Известно, что великий трибун связал пропаганду
своих самых заветных философских, эстетических, по­
литических и социальных убеждений отчасти с Лермон­
товым, но в особенности с Гоголем. Термины «на­
туральная школа» и «гоголевское направление» зву1 «Лермонтов и его
с. 54.

направление».— «Время»,

88

1862,

кн. М,

чали в устах сторонников Белинского совершенно оди­
наково.
Это ни в коем случае не обозначало отказа от Пуш­
кина. Наоборот, никто из критиков и историков лите­
ратуры, даже по настоящее время, не сделал столько
для утверждения национального значения Пушкина,
как Белинский. Он просто исходил из того, что всякое
время поет свои песни, что актуальная литература се­
годняшнего дня не может быть заменена достижениями
прошлого, как бы велики они ни были.
Насколько прав был Белинский, видно из дневни­
ковой записи Чернышевского, назвавшего Гоголя и Лер­
монтова «нашими спасителями», то есть воспитателями
передовой части поколения, вступившего в сознатель­
ную жизнь в середине и в конце 40-х годов и развернув­
шего в полной мере свою деятельность в 50-х и 60-х.
Направление «Времени», вместе с либералами, стало
обвинять Белинского в отказе от Пушкина или, по
меньшей мере, в непонимании и игнорировании его.
Аполлон Григорьев так излагал «вины» Белинского
перед Пушкиным: «Во всяком случае — до признания
падения в Пушкине он уже дошел; во всяком случае —
девственно-чистый и целомудренный лик Татьяны,— до
сих пор еще самый полный очерк русского женственно­
го идеала,— он уже развенчал, успел уже попрекнуть
ее сухостью и холодностью сердца. (Этот упрек Белин­
скому Достоевский стал повторять постоянно, в том
числе и в последнем своем романе, в «Братьях Карама­
зовых».— В. К.). Во всяком случае, то же, Пушкина —
Белкина он положительно не понял: великий нравст­
венный процесс, который породил это лицо и его созер­
цание у поэта... и вместе с тем породил исходные точки
всей нашей современной литературы — от него усколь­
знул, или лучше сказать, заслонился от его зоркого ока
нимбом теорий...» 1
Осторожные и почтительные по форме обвинения в
адрес Белинского приобретали уже совершенно катего­
рический оттенок, когда речь заходила о его преем­
никах.
Так, Достоевский прямо писал, что «утилитаристы»
(то есть Чернышевский, Добролюбов и вся их школа)
’А. Григорьев. Парадоксы органической критики (письма
к Ф. М. Достоевскому).— «Эпоха», 1864, кн. 5, 6.

89

«ненавидят Пушкина, называют все его вдохновения —
вычурами, кривляниями, фокусами и фиоритурами, а
стихотворения его — альбомными побрякушками». Да­
же самое появление Пушкина в нашей литературе они
считают как будто чем-то незаконным. «Мы вовсе не
преувеличиваем,— уверял Достоевский.— Все это почти
ясно выражено г.— бовым (то есть Добролюбовым. —
В. К.) в некоторых критических статьях его прошлого
года» (XIII, 72).
Достоевский напрасно оговаривался, что он «не пре­
увеличивает». Он не только преувеличивал, он неверно
характеризовал взгляды Чернышевского и Добролюбо­
ва. Но, как бы то ни было, «преувеличение» Достоев­
ского очень точно передавало раздражение и даже не­
довольство кружка «Времени» тем значением, которое
приобрели Го-голь, гоголевское направление, «критика
гоголевского периода» в общественном сознании, как
им казалось, взамен Пушкина.
«Время» включалось в поход за «реабилитацию»
Пушкина, авторитет которого будто бы был попран Бе­
линским и его наследниками.
«Реабилитация» эта искажала истинный смысл пуш­
кинского наследия. Вслед за Аполлоном Григорьевым
и Достоевский, временами, стал видеть высшие откро­
вения Пушкина в Белкине и «белкинских» типах, в ка­
питане Миронове и его супруге, в поручике Гриневе, в
Савельиче.'. Аполлон Григорьев стал отождествлять
Пушкина с Белкиным и тем самым превращать его в
проповедника всяческой ограниченности, в учителя сми­
рения — религиозного, христианского и политического.
«Время» принялось не только «укреплять» будто бы
колеблемый пьедестал великого поэта, оно стало еще
доказывать, по крайней мере, в некоторой влиятельной
своей части, что. Гоголю придано чрезмерно колоссаль­
ное значение. «Лермонтов, Гоголь постепенно отодви­
гаются на задний план»,— торжествовал Н. Н. Стра­
хов Г Особенно настойчиво, худо сдерживая себя, вое­
вал с оценками, данными Белинским Лермонтову и
Гоголю, Аполлон Григорьев.
Для А. Григорьева Лермонтов — не «почвенный», не
органически русский писатель, а подражатель, «байро1 Н. Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей
Книжка третья. Киев, 1898, с. 295.

90

литературе.

нист», хотя и гениальный, но не понимавший родной
жизни и вращавшийся в сфере «призрачных», несерьез­
ных явлений. Подражательность Григорьев именовал
болезнью «морального лакейства» («лакеи мысли» —
термин, к которому стал не раз прибегать и- Достоев­
ский). В запальчивом задоре Аполлон Григорьев позво­
лил себе выдвинуть обвинение в «болезни морального
лакейства» и по адресу Лермонтова: «Болезнь эта вы­
ражалась в различных симптомах, но источник ее был
всегда один: преувеличение призрачных явлений, обоб­
щение частных фактов. От этой болезни: ...хотя это и
страшно сказать... не был свободен Лермонтов»1.
На деле же «подражательность» в словоупотребле­
нии критика «Времени» являлась синонимом «отрица­
ния» и «протеста». Обвинение в «лакействе мысли»
имело целью вызвать презрение к тому, что презирать
было невозможно.
От Гоголя же Аполлон Григорьев готов был вовсе
отказаться. П. Кулиш утверждал, что Гоголь не знает
украинской действительности. Писемский, наоборот,
уверял, что Гоголь не знает русской действительности,
Григорьев становится на сторону обоих. «П. Кулиш
сказал только то, что большая половина украинской
народности давно уже чувствовала; равно как Писем­
ский в своей статье о второй части «Мертвых душ»,
первый смело высказал то, что чувствовали многие рус­
ские люди,— то, что Гоголь не изобразитель великорус­
ской жизни» 2.
В «Эпохе», где реакционные тенденции «Времени»
обнажились полностью, А. Григорьев просто заявил, что
Гоголь отжил, что Гоголь —писатель, не понимавший
России: «Гоголевская драма, фантастическая и гипер­
болическая, отошла уже в область истории, почти что
наравне с фонвизинскою, гораздо, впрочем, более дей­
ствительною драмою и несравненно более проникнутою
русским воззрением на жизнь» 3.
Тезис о незнании будто бы Гоголем России, о не­
реальном будто бы характере его изображений, о «ми­
ражном», как выражался Григорьев, то есть иллюзор­
1А. Григорьев. Литературная критика. М., «Художествен­
ная литература», 1967, с. 501.
2 «Гр. Л. Толстой и его сочинения».— «Время», 1862, кн 1,
с. 28.
3 «Эпоха», 1864, кн. 3, с. 240.

91

ном, оторванном от действительности, содержании его
творчества был прямым образом направлен против Бе­
линского и его статей, посвященных великому реалистусатирику.
Если есть что-либо реальное в творчестве Гоголя,
мыслил Аполлон Григорьев, то оно заключается не в
отражении действительности, а в отражении субъектив­
ного мира самого Гоголя и подобных ему людей с раз­
двоенным сознанием, чье стремление к идеалу не на­
ходило себе определенного содержания и определенной
формы для воплощения. «Действительность поверялась
в душе комика идеалом, у которого не было форм,—
писал он.— Не мудрено, что после такой поверки она
принимала те колоссально-комические размеры, которые
придавала ей горячая и раздраженная фантазия. Поэтому-то гоголевские произведения верны не действи­
тельности, а общему смыслу действительности в проти­
воречии с идеалом; в обыкновенной жизни нет Хлеста­
кова, даже как типа...» ’
Аполлон Григорьев приходил к реакционному тол­
кованию произведений Гоголя, предложенному самим
великим сатириком (в «Переписке с друзьями»), испу­
гавшимся последствий написанного им — толкованию,
столь энергично отвергнутому Белинским: картина,
раскрывшаяся в произведениях Гоголя, является, мол,
не картиной объективной внешней действительности, а
объективированным выражением субъективных поро­
ков, устранить которые может только религия с ее тре­
бованиями нравственного самоусовершенствования и
личного искупления.
Смысл ревизии взглядов Белинского на Пушкина,
Лермонтова и Гоголя в журналах Достоевского очеви­
ден. Белинский сумел показать, что реальное содержа­
ние творений этих великих русских классиков служит
делу освобождения и революции. «Время» испугалось
взрывчатой силы искусства критического реализма.
Пушкина оно стремилось «обезвредить», но обезвредить
Лермонтова и в особенности Гоголя оно не считало
возможным — отсюда и возникло отрицание нацио­
нального значения и Лермонтова и Гоголя.
«Время» начало с попытки занять самостоятельную
1 «Наши литературные
1863, кн. 2, с. 13.

направления с

92

1849 г.».— «Время»,

позицию между враждующими лагерями — -между кон­
сервативно-помещичьим славянофильством и поме­
щичье-,капиталистическим направлением Каткова, с од­
ной стороны, и революционно-демократическим крылом
русской общественности — с другой. Журнал Достоев­
ского пытался первоначально уверить и себя и других,
что Белинский, если б был жив, пошел его путем. На
деле же «Время» вступило на путь ревизии теоретиче­
ских принципов Белинского и поставило себя в лагерь
противников действительных наследников Белинского.
В своих последних статьях Аполлон Григорьев явно
и открыто отказывается от Белинского. Белинский,
писал он в «Парадоксах органической критики», имев­
ших подзаголовок «Письма к Ф. М. Достоевскому», «не
постепенно даже, а скачками, доходит до тех положе­
ний— из которых прямой выход в положения наших,
недавно еще современных теоретиков «Современника» Г
Мысль по духу своему совершенно правильная, но в
устах Григорьева она звучала как последнее и уже не­
опровержимое осуждение, провозглашенное, кстати, в
том самом году, когда был объявлен приговор Черны­
шевскому и был публично совершен над ним обряд
гражданской казни.
В августе того же года Страхов в статье «Заметки
летописца» сознается, что он с самого начала выступал
во «Времени» и «Эпохе» как враг «Современника»,
журнала, который, как мы только что видели, даже
Григорьев вынужден был признать законным преемни­
ком Белинского. «Мы всегда враждебно относились к
мнениям «Современника», — читаем в этой статье,— мы
и впредь всегда будем враждебно к ним относиться.
Мы начали полемику с «Современником», а не он с на­
ми; мы вели ее постоянно и постоянно будем вести ее.
Не личности нас трогают... Нам антипатичны те идеи,
которые они поддерживают всякими правдами и не­
правдами. Противодействовать этим идеям мы считаем
за долг, за служение истине»2. А в декабре месяце тот
же «летописец» с торжеством заявляет: «Петербургская
литература проиграла свое дело... Литературный центр
тяжести перешел в Москву. Славянофилы победили» 3.
1 «Эпоха», 1864, кн. 5, с. 262.
2 Там же, кн. 8, с. 24.
3 Т а м ж е, кн. 12, с. 19, 20.

93

«Петербургская» литература проиграла свое дело —
это значило, на языке журнала Достоевского, что про­
играли свое дело не . только Чернышевский, Добролю­
бов, Щедрин, Некрасов, Писарев, но и Белинский, ибо
Белинский также принадлежал к «петербургской» лите­
ратуре, а не к «московской», славянофильской. «Самый
знаменитый из наших западников,— писал автор изре­
чения «славянофилы победили» Н. Н. Страхов,— наи­
более сделавший, наиболее имевший влияния и всего
яснее отразивший в себе свойства и судьбу этого на­
правления, есть Белинский» Ч
Ревизия наследия Белинского дошла до своего ло­
гического конца, до капитуляции перед врагами Белин­
ского, перед славянофилами, а практически и перед
«Русским вестником» Каткова.
Соответствует ли эволюция Достоевского эволю­
ции «Времени» и «Эпохи»? Совершал ли он вместе со
своими журналами отход от Белинского в сторо­
ну славянофилов, да еще при этом с оглядкой на
Каткова?
Несомненно, что Ф. М. Достоевский нес полную от­
ветственность и за направление, и за эволюцию своих
журналов. Мало того, решающую роль в выработке
направления «Времени» и «Эпохи» сыграл именно Фе­
дор Михайлович. «Ведь и «Время» (то есть как и «Эпо­
ху».— В. К.) я начал, а не брат, я его направлял, и я
редактировал»,— писал Федор Михайлович А. Е. Вран­
гелю (31 марта 1865 г.). «Федор Михайлович, конечно,
желал бы быть и объявить себя прямым редактором
журнала»2,— рассказывал Н. Страхов. Но так как он
состоял под надзором полиции, то желание его не мог­
ло быть исполнено. Однако центральная мысль обоих
следовавших друг за другом журналов, то, что прида­
вало им особую физиономию, было привнесено Федором
Михайловичем. Еще в Сибири, по выходе из каторги,
Достоевский попытался набросать на бумаге то, в чем
изменились его убеждения по сравнению с 40-ми года­
ми, в частности, на назначение России и на природу
искусства. Работы эти не сохранились, но взгляды, вы­
1 Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Книж­
ка третья. Киев, 1898, с. 275.
2 Ф. М. Достоевский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 1883,
с. ‘194.

94

раженные в них, послужили отправным пунктом для
его публицистики и, в известной мере, для его художе­
ственного творчества 60-х годов.
ф. М. Достоевский был человеком восприимчивым,
быстро улавливавшим и легко усваивавшим интересо­
вавшие его концепции. И Страхов и Аполлон Григорь­
ев, несомненно, повлияли на развитие его взглядов в
60-х годах. Но направление, по которому стал двигать­
ся Достоевский, определил он сам, и в соответст­
вии с этим направлением он и подбирал сотрудни­
ков для своих журналов. А. Григорьев и Н. Страхов
пришлись ему ко двору, и поэтому он и привлек их
в литературный «штат» так называемого «почвен­
ничества».
Следует отметить, что Достоевский идейно все же
больше тяготел к Аполлону Григорьеву, чем к Страхо­
ву, и это имело свое положительное значение, так как
Григорьев, пусть инстинктивно и непоследовательно,
терпеть не мог буржуазных либералов, в отличие от
Страхова, консерватизм которого отличался от либера­
лизма апологетов западноевропейского капитализма
ровно настолько, насколько убеждения щедринского
Плешивцева отличались от убеждений щедринского же
Тебенькова, двух героев «Благонамеренных речей»,
мнимые, словесные раздоры которых прикрывали пол­
ное единомыслие в деле защиты существующего поряд­
ка вещей и в ненависти к демократии.
В русском своем «патриотизме» Страхов следовал
целиком за Катковым. Недаром Чернышевский заме­
тил: «По-моему, уж лучше Аполлон Григорьев — он
сумасшедший, но все же человек (положим, без вкуса),
а не помойная яма» !.
Однако было бы неправильно полностью отождест­
влять взгляды Федора Михайловича Достоевского со
взглядами других руководящих деятелей его журналов.
В направлении «Времени» были свои оттенки. На край­
нем правом фланге «почвенничества» стоял Страхов.
Он полемизировал только с левыми течениями, с Чер­
нышевским, Добролюбовым и Писаревым. Он всегда
ориентировался только на «Русский вестник» Каткова.

1 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. XIV. М., Гос­
литиздат, 1949, с. 345.

95

Он не мерил и не проверял себя Белинским. Среднюю
линию вел Аполлон Григорьев. Григорьев вел полемику
и налево и направо, и против наследников Белинского,
и в то же время против ортодоксальных славянофилов
и прямого врага идей Белинского — Каткова. Двигаясь
направо, он оглядывался на наследие Белинского и все
время примерял, в чем он следовал за великим крити­
ком и в чем отходил от него.
Ф. М. Достоевский первоначально особенно тща­
тельно старался сохранить возможное беспристрастие
и независимость в своей полемике, уравновешивая уда­
ры по «Свистку», по «Современнику» ударами по Кат­
кову. Одна из его статей 1861 года так и называется:
«Свисток» и «Русский вестник». Он-то еще больше, чем
Аполлон Григорьев, старался мерить и себя и других
мерою Белинского: «Еще так недавно,— писал он в на­
званной статье,— с небольшим десятилетие, литератур­
ная деятельность была для нас так полезна, что даже
вошла в нашу жизнь и быстро принесла прекрасные
плоды: образовалось тогда целое новое поколение, не­
многочисленное, но благонадежное; оно скрепилось но­
выми убеждениями; эти убеждения стали органическою
потребностью общества, развивались все больше и
больше... Это было в последнее время деятельности
Белинского» (XIII, 190). (У (№0)
В отличие от Аполлона Григорьева, признававшего
только тот период в деятельности великого критика,
когда последний защищал положение о самоцельности
искусства, Достоевский, как мы видим, придавал особо
важное значение завершающим, заключительным го­
дам в биографии Белинского — тем годам, когда вели­
кий критик обосновал идейные принципы «натуральной
школы» и написал письмо к Гоголю по поводу «Вы­
бранных ¡мест из переписки с друзьями».
Но не радикальные политические и социальные идеи
Белинского заставляли Достоевского защищать его па­
мять и отстаивать его наследие от бесцеремонных
ниспровергателей. В школе Белинского Достоевский
видел исток гуманизма, которого явно не хватало его
противникам; гуманизм, гуманизирующее влияние ху­
дожественной литературы, гуманное отношение к низ­
шим братьям Достоевский и рассматривал как непор­
ванную нить, соединявшую его идеи начала 60-х годов
с идеями Белинского 1847—1848 годов. «Мне даже ка96

жется,— писал он,— что теперь даже так называемая
изящная литература, какой-нибудь, например, Пушкин,
Островский, Тургенев, все еще полезнее для нас даже
самых лучших политических отделов и premiers Mos­
cou 1 наших журналов... Я... всегда верил в силу гуман­
ного, эстетически выраженного впечатления. Впечатле­
ния мало-помалу накопляются, пробивают с развитием
сердечную кору, проникают в самое сердце, в самую
суть и формируют человека. Слово,—слово великое
дело! А к сформированному погуманнее человеку по­
лучше привьются и всякие специальности. Человек-то
этот еще не совсем сформирован у нас — вот беда!»
(XIII, 190—191).
Отказываясь в наследии Белинского от всего,
что носило революционный и революционизирующий
характер, Достоевский в то же время ставил Белин­
ского в пример всей современной критике за умение
извлечь из любого художественного произведения урок
гуманности, утверждающей достоинство всякого че­
ловека.
Это отношение сохранялось у Достоевского на про­
тяжении всего десятилетия, вплоть до того момента,
когда он принялся за писание «Бесов». Когда
Д. В. Аверкиев в 1864 году, в статье, посвященной па­
мяти умершего Аполлона Григорьева, осудил и разбра­
нил корифеев революционно-демократической критики,
Достоевский счел необходимым смягчить удар в адрес
Белинского. К словам Аверкиева: «...теория полезного
искусства не в силах объяснить высших проявлений
искусства, она их устраняет, не хочет знать»,— он сде­
лал следующее редакционное примечание: «Она долж­
на их устранить, чтоб быть логичною и с собой соглас­
ною —если б даже того и не хотела, если б сама на­
тура критика лично вооружалась против того всею
своею жизненностию. Пример,— Белинский' в последние
годы своей деятельности» (XIII, 577). Значит, Достоев-(XX,
ский все же считал, что Белинский «всею своею жиз­
ненностию» признавал искусство, вопреки злопыхатель­
ским оценкам его ближайших сотрудников. Именно
поэтому Достоевский не прощал в 60-х годах Каткову
поношения памяти Белинского и защищал тезис «о ве­
личии Белинского» (XIII, 199).
’Московских передовиц (франц.).— Кивок в адрес Каткова...
4 В. Кирпотнн

97

И именно поэтому возникали некоторые разногла­
сия между братьями Достоевскими и Аполлоном Гри­
горьевым. Достоевские, и Федор Михайлович и Михаил
Михайлович, упирались, не решаясь вслед за Страхо­
вым и Григорьевым признать основоположников славя­
нофильства столь же значительными мыслителями, как
и Белинский. Аполлон Григорьев не мог простить Ми­
хаилу Достоевскому его вопроса: «Какие же глубокие
мыслители Киреевский, Хомяков, о. Федор?» ’
Н. Страхов напомнил после смерти Григорьева об
этом эпизоде в «Воспоминаниях» об умершем теорети­
ке «почвенничества». Достоевский счел необходимым
объясниться, и его объяснение, несмотря на всю его
дипломатичность и желание показать направление свое­
го журнала в наиболее благонамеренном свете (дело
происходило в 1864 г., после осуждения Чернышевского,
после польского восстания), подтверждает, что разно­
гласие было. «Ошибался и Аполлон Григорьев,— писал
Достоевский.— Я полагаю, что Григорьев не мог бы
ужиться вполне спокойно ни в одной редакции в мире»
(XIII, 352—353). Конкретный же вопрос о разных от­
тенках в отношении к славянофилам Достоевский по­
пытался стушевать. «Аполлон Григорьев,— разъяснял
он,— весьма часто упоминал во «Времени» о Хомякове
и Киреевском, и упоминал всегда так, как хотел, пото­
му что сама редакция «Времени» вполне ему сочувст­
вовала. Но то было худо, что часто он неумело упоми­
нал об этих лицах, потому что говорил о них голо­
словно. Масса читателей тянула тогда совершенно в
другую сторону; про Хомякова и Киреевского было из­
вестно ей только то, что они ретрограды, хотя, впрочем,
эта масса их никогда и не читала. Следовало знако­
мить с ними читателей, но знакомство это делать осто­
рожно, умеючи, постепенно, более проводить их дух и •
идеи, чем губить их на то время громкими и голослов­
ными похвалами. Оттого-то какой-нибудь тогдашний
прогрессист, раскрывая книгу и наталкиваясь прямо на
слова: «великие мыслители Хомяков, . Киреевский,
о. Феодор»—с презрением закрывал журнал не читая,
а Григорьева называл сумасшедшим и смеялся над ним.
1 «Аполлон Александрович Григорьев. Материалы для биогра­
фии», Изд. Пушкинского дома при Академии наук, 1917, с. 266.

98

Покойный брат мой, излагая все это Григорьеву в
совершенно дружеском разговоре, при котором я тогда
присутствовал и в котором участвовал, заключил таки­
ми словами: «Помилуйте, да каждый читатель после
этого совершенно вправе вас спросить: какие же глу­
бокие мыслители Киреевский и Хомяков?» (то есть
когда вы не объяснили этого, а написали голословно)»
(XIII, 351).
Нельзя не признать, что защита славянофилов в
этом объяснении носит довольно скользкий характер,
не говоря уже о том, что о. Федор (А. М. Бухарев),
поставленный в одну строку с «великими» Хомяковым
и Киреевским, не вызывал в душе Достоевского уже
никакого восторга. Правда, Страхов считал, что «Ми­
хайло Михайлович был, разумеется, более подчинен
(имеется в виду: «петербургской», радикально-западни­
ческой литературе.— В. Á.) и был холоден или даже
предубежден против славянофилов» но что дело тут
было не только в Михаиле, а в обоих братьях, видно из
конфликта, возникшего в редакции: Аполлон Григорьев
прекратил на время работу в журнале и уехал учитель­
ствовать в Оренбург.
У Ф. М. Достоевского, в начале 60-х годов не могло
вызвать тайного удовлетворения, как у А. Григорьева,
предположение, что Белинский стал бы, проживши
дольше, славянофилом. Наоборот, в этой возможности
Достоевский видел только новое доказательство не­
практичности великого критика — человека «экстремы»,
неполной зрелости его миросозерцания.
«Если б Белинский прожил еще год,— читаем мы в
объявлении об издании «Времени» на 1862 год, на­
писанном Федором Михайловичем,— он бы сделался
славянофилом, то есть попал бы из огня в полымя; ему
ничего не оставалось более; да сверх того он не боял­
ся, в развитии своей мысли, никакого полымя. Слишком
уж много любил человек!» (XIII, 505).
Вначале Федор Михайлович считал себя судьей
равно и над Белинским и над славянофилами. Он не
испытывал особой радости от мысли, что Белинский,
перейдя (по его мнению) из одной односторонности в
другую, стал бы славянофилом. Он предпочитал бы ви1 Ф. И. Достоевский. Поли. собр. соч., т. 1, СПб., 1883.
Н. Страхов. Биография, с. 204.

4*

99

деть своего учителя более нецельным, более противо­
речивым, более неустановившимся, он хотел бы пока­
зать Белинского как возможного родоначальника
«почвенничества».
Достоевский только под влиянием настойчивых со­
ветов Н. Страхова начал серьезно изучать славянофи­
лов и проникаться их учениями, в противовес Белин­
скому. «Скажи Страхову,— писал он брату 8 (20) сен­
тября 1863 года,— что я с прилежанием славянофилов
читаю,« и кое-что вычитал новое», а самому Страхову
он сообщает: «Славянофилы, разумеется, сказали но­
вое слово, даже такое, которое может быть и избранньі'ми-то не совсем еще разжевано. Но какая-то
удивительная аристократическая сытость при решении
общественных вопросов» (Письма, I, 331, 335).
Заявления эти нуждаются в известных уточнениях.
Доктрина славянофилов не была для Достоевского со­
вершенной новостью. Она была известна ему по оже­
сточенным устным и печатным спорам 40-х годов. Про­
тив нее выступали печатно Белинский и Герцен. Идео­
логический кризис, пережитый на каторге, заставил
Достоевского повернуться в сторону славянофилов, хо­
тя субъективно ему, может быть, и казалось времена­
ми, что он лишь развивает дальше высказывания
Белинского об ожидающей Россию исторической
миссии.
Как известно, это Белинский предсказал, что Рос­
сии суждено сказать миру новое слово. Достоевский
это хорошо знал, как знал он и то, что вкладывал Бе­
линский в понятие «новое слово». Теперь он готов при­
знать, что «новое слово» выговорили славянофилы. От­
каз от революции заставляет Достоевского отказаться
от главного в традициях Белинского. Однако в нем
продолжают жить отголоски социальных симпатий Бе­
линского.
Ученик славянофилов не мог бы написать «Унижен­
ные и оскорбленные» с их резкой критикой социальных
противоречий и социальной неправды. Такой роман мог
написать писатель, прошедший через увлечение идеями
утопических социалистов. Поэтому-то Достоевский И
намекает, что славянофилы не вполне понимали, в чем
суть «нового слова», которое несет миру Россия; ему,
гуманисту, плебею, собрату Белинского по социально­
му положению, претит помещичье-аристократическое
100

барство славянофилов. Он не может забыть, что они
принадлежат к сытым, к ликующим, а не к унижен­
ным, не к погибающим.
Однако 60-е годы, назревавшая революционная си­
туация, подвинувшаяся вперед общественная дифферен­
циация, обострение классовой борьбы повелительно
требовали выбора. Политическая, публицистическая
позиция Достоевского определялась отношением к ре­
волюции. Он не мог освободиться от эмоционального
обаяния имени Белинского, но и остаться верным рево­
люции он также не мог и не хотел.
Друзья по «Времени» подсказали ему, что в сочи­
нениях славянофилов он может найти обоснование «но­
вого слова» без революции.
Подталкиваемый вправо Страховым и Григорьевым,
Достоевский сохраняет, однако, собственный оттенок
в своих убеждениях.
Это довольно легко обнаруживается уже по его ли­
тературным суждениям. Оценка пушкинского творче­
ства стала совпадать у Достоевского в некоторых слу­
чаях с оценкой А. Григорьева, но во многих чрезвы­
чайно важных и даже определяющих моментах он все
же сохранил положения Белинского, что наложило за­
метный отпечаток на его знаменитую пушкинскую речь,
о чехМ будет сказано в дальнейшем. В оценке же Лер­
монтова Достоевский и в 60-х годах остался почти не­
поколебимо верным Белинскому. В сильных и прочув­
ствованных словах, посвященных Лермонтову Достоев­
ским, мы не найдем даже и следа чего-либо похожего
на чудовищное по своей несообразности обвинение
в «лакействе мысли».
Лишь во второй половине 70-х годов Достоевский
стал склонен считать опасным влияние Лермонтова на
молодые, неокрепшие души. «Вспомните,— писал он в
1876 году,— мало ли у нас было Печориных, действи­
тельно и в самом деле наделавших много скверностей
по прочтении «Героя нашего времени»... Если же мы
так в свое время ценили и уважали этих злых человеч­
ков, то единственно потому, что они являлись как люди
будто бы прочной ненависти» (XI, 180—181).
Отношение Ф. М. Достоевского к Гоголю было до­
вольно сложным. Аполлону Григорьеву хотелось пред­
ставить, что Достоевский с самого начала, с 40-х годов,
относился к Гоголю с недоверием, подобно Писем­
101

скому. «Еще прежде Писемского,— писал критик
«Времени»,— и тоже художником, но не в статье, а в
романе, был сделан искренно, но как-то робко намек
на бессердечность гоголевского юмора... намек, в ту
пору едва замеченный» Г
Аполлон Григорьев имеет в виду испуг и возмуще­
ние Макара Девушкина по прочтении гоголевской «Ши­
нели». Нет никакого сомнения, что А. Григорьев припи­
сал своему соратнику по журналу такую оценку Гого­
ля, какую сам Достоевский и в мыслях не имел, или,
вернее, приписал Достоевскому, как автору «Бедных
людей», оценку Гоголя, прямо противоположную дейст­
вительной.
Григорьевское толкование произведений Гоголя не
привлекало Достоевского. В 40-х годах он прямым об­
разом выразил отрицательное отношение к «Выбран­
ным местам из переписки с друзьями» и сохранил это
отношение и в 60-х; как известно, идеи «Переписки»
послужили Достоевскому типообразующим материалом
для Фомы Опискина из «Села Степанчикова и его оби­
тателей». Достоевский не участвовал и не мог участво­
вать в походе против Гоголя, предпринятом А. Гри­
горьевым. Слишком многим как художник был он обя­
зан Гоголю, слишком согласен был он с Белинским,
считавшим Гоголя «его отцом по творчеству» (IX, 551).
Существуют веские основания предполагать, что До­
стоевский был недоволен позицией, занятой А. Гри­
горьевым по отношению к Гоголю. Из цитировавшихся
уже выше «Парадоксов органической критики», адре­
сованных Ф. М. Достоевскому, мы узнаем, что писатель
«заподозрил» Аполлона Григорьева «в недостатке ува­
жения к Гоголю» 2.
Достоевский возражал против- попытки Аполлона
Григорьева перевести оценку Гоголя из объективного
плана в план субъективный. Согласие с А. Григорье­
вым повлекло бы за собой признание творчества Гоголя
субъективно-психологическим. Достоевский, прошедший
через эстетическую школу Белинского, не мог сойтись
в этом пункте со своим соратником по «Времени». Не
мог он согласиться с положением А. Григорьева и по
другим основаниям: Достоевский был писателем-психо­
1 «Время», 1862, кн. 1, с. 28.
2 «Эпоха», 1864, кн. 5, с. 261.

■102

логом, но реализм его носил всеооъѳмлющии характер.
Он дорожил социальным смыслом своих ..созданий, и
поэтому он, ученик Гоголя, защищая объективное зна­
чение своего художественного метода, должен был за­
щитить объективное значение художественного насле­
дия творца «натуральной школы».
Однако в общих вопросах мировоззрения Достоевский в самом деле пошел по пути, проложенному Гого­
лем, автором «Выбранных мест из переписки с друзья­
ми». Этим объясняется, почему он, как редактор «Вре­
мени», дал место на страницах своего журнала иной
оценке Гоголя, чем та, которую оставил Белинский.
Ведь и Достоевский стал звать к смирению вместо про­
теста, к религиозно-нравственному самоусовершенство­
ванию вместо обличения политического и общественно­
го строя.
Ревизия заветов Белинского приводила Достоевско­
го политически в один лагерь с Н. Страховым и А. Гри­
горьевым и делала его врагом наследников и продол­
жателей Белинского — Чернышевского и Добролюбова.
Но даже и тут в Достоевском не пропадала полностью
«закваска» Белинского. Он не хотел, чтобы его позицию
истолковывали в духе националистической исключи­
тельности, свойственной славянофилам, Страхову, да и
Аполлону Григорьеву. Белинский возражал против
отождествления народа с «простонародней», купечест­
вом, а народность с архаическими формами националь­
ной жизни. Типы Островского не оттесняли для До­
стоевского в сторону создания пушкинского гения.
Белинский в пушкинских своих статьях опровергал
«неосновательное мнение», «будто бы в деле литерату­
ры чисто русскую народность должно искать только в
сочинениях, которых содержание заимствовано из жиз­
ни низших и необразованных классов. Вследствие этого
странного мнения, оглашающего «не русским» все, что
есть в России лучшего и образованнейшего,— вследст­
вие этого лапотно-сермяжного мнения какой-нибудь
грубый фарс с мужиками и бабами есть национально­
русское произведение, а «Горе от ума» есть тоже рус­
ское, но только уже не национальное произведение;
какой-нибудь площадный роман, вроде «Разгулья купе­
ческих сынков в Марьиной роще», есть хотя и плохое,.
однако тем не менее национально-русское произведение,
а «Герой нашего времени», хотя и превосходное, однако
103

тем ¡не менее русское, но не национальное произве­
дение... Нет, и тысячу раз нет! Пора, наконец, воору­
житься против этого мнения всею силою здравого
смысла, всею энергиею неумолимой логики!» (VII,
438, 439).
і
Рассуждение это понадобилось Белинскому, чтобы
доказать национально-русский характер «Евгения Оне­
гина». Достоевский подхватывает рассуждение Белин­
ского, он хорошо помнит его — в его «почвенности» си­
дел неистребленный остаток «западничества», недаром
славянофилы так и не признали его вполне своим. До­
стоевский повторяет мысль Белинского, он идет даже
дальше, доказывая национально-русский характер не
только романа «Евгений Онегин», но и героя его, са­
мого Евгения Онегина. «Почему,— спрашивает Достоев­
ский,— с какой стати народность может принадлежать
только одной простонародности? Разве с развитием на­
рода исчезает его народность? Разве мы, «образован­
ные», уж и не русский народ?.. Разве во времена Пе­
рикла греки были уже не греки, как триста лет
назад?..» (XIII, 104, 105).
«Мы вовсе не такие почвенники,— сохранилась
запись Достоевского,— чтоб отвергать общечеловеческий
идеал и, призывая к почве,— тупить людей, суживать
их горизонт и стеснять горизонт...» 1
Весь этот сложный комплекс идей и чувствований
преломлялся в образном мире, создаваемом Достоев­
ским, вносил в него много своеобразных осложнений
и непримиримых противоречий.
Не следует, однако, думать, что противоречия об­
разного мира Достоевского механически копировали
противоречия его философского и публицистического
мышления. Художественное мышление Достоевского
зависело от мировоззренческих поисков и увлечений,
но диалектика его приобретала известную самостоя­
тельность, определяемую специфичностью искусства.
Подавляемые идеи получали вдруг новую свободу
в соотношении персонажей, в рождаемых ими сим­
патиях и антипатиях; державшаяся на усилиях воли
политическая и церковная ортодоксия оказывалась
почти или даже совершенно бесплодной, когда До1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 256.

104.

наследство»,

сгоевекий отдавался
требованиям художественной
правды.
Несовпадение публицистической и эстетической ло­
гики в сознании, в психике Достоевского создавало
условия, благоприятные для воскрешения в его произ­
ведениях уроков Белинского и тогда, когда ему — в сфе­
ре понятий, в религиозно-философских конструкциях —
казалось, что он окончательно освободился от них.

Глава шестая
ПРОБЛЕМАТИКА БЕЛИНСКОГО В «З.ИМНИХ ЗАМЕТКАХ
О ЛЕТНИХ ВПЕЧАТЛЕНИЯХ» И «ЗАПИСКАХ
ИЗ ПОДПОЛЬЯ»

♦

Многоразличные, многоплаінные колебания Достоев­
ского приводили его всегда к сопоставлениям с Белин­
ским — и отношение к Белинскому превращалось как
бы в барометр, по которому можно было судить о них,
об их тенденциях, значении и смысле.
Первоначально Достоевский сумел придать направ­
лению «Времени» настолько объективный оттенок, что
Некрасов нашел возможным сотрудничать в этом жур­
нале. В 1862 году, после репрессивной приостановки
«Современника» на восемь месяцев, Некрасов счел,
однако, неудобным появляться во «Времени», но еще
не из-за программы журнала, а по другим причинам.
Ему «теперь неудобно» появиться со своим именем в
чужом журнале,— мотивировал поэт свое решение,—
ввиду слухов, что он предал Чернышевского, отступился
от прежних сотрудников и изменяет направление жур­
нала; поэтому от исполнения обещания дать в журнал
«Время» два стихотворения должен воздержаться, пока
не «начнет выходить «Современник» (Письма, I, 559).
Достоевский обиделся и за себя, и за свой журнал.
«Почему,—спрашивал он Некрасова в письме от 3 но­
ября 1862 года,— участие в нашем журнале могло бы
Вас компрометировать и утвердить такие, например,
слухи, что Вы предали Чернышевского? Разве наш
журнал ретроградный? Уж кажется нет даже и для
врагов наших. Можно все говорить, но только не об
ретроградстве. Я ведь не Вам приписываю теперь это
1'06

мінение. Я отвечаю только на Ваше подозрение, что
публика Вас будет винить в ретроградстве и в отступ­
ничестве, если Вы будете у нас печататься. Но ведь я
убежден, что публика не считает нас ретроградами»
(Письма, I, 312—313).
Таким образом, еще в конце 1862 года, после летних
пожаров и репрессий против «Современника» и «Рус­
ского слова», развивавших в 60-х годах в той или иной
форме линию Белинского, Достоевский продолжал
считать, что совершаемая им ревизия взглядов Белин­
ского не является отступничеством, не ведет в лагерь
ретроградов. Объективно Достоевский занял место по
другую сторону баррикады, но субъективно он не хотел
рвать с Некрасовым, человеком, воспитанным Белин­
ским, введшим его в круг Белинского, другом аресто­
ванного Чернышевского. Мало того, в своем движении
вправо, к славянофильски окрашенному национализму,
Достоевский пытался опереться и на авторитет Белин­
ского, и на заветы Белинского.
Первое развернутое и открытое выступление Досто­
евского против Запада вылилось в форме «Зимних за­
меток о летних впечатлениях» (1863). Глава вторая
«Заметок», «В вагоне», начинается с цитации фразы
Фонвизина: «Рассудка француз не имеет, да и иметь
его почел бы за величайшее для себя несчастье». До­
стоевский воспользовался давним фонвизинским пара­
доксом для того, чтобы попытаться доказать, что рус­
ские, даже преклонявшиеся перед Западом, в глубине
души никогда не склонялись перед его авторитетом,
всегда сохраняя по отношению к нему не только кри­
тическое и недоверчивое, но по сути дела вполне отри­
цательное (то есть славянофильское) отношение. Таков
был в своем отношении к Западу, по мнению Достоев­
ского, и Белинский.
Повторяя Аполлона Григорьева, Достоевский заяв­
ляет: «Сам Белинский был в этом смысле тайный сла­
вянофил. Помню я, тогда, лет пятнадцать назад, когда
я знал Белинского, помню, с каким благоговением, до­
ходившим даже до странности, весь этот тогдашний
кружок склонялся перед Западом, то есть перед Фран­
цией преимущественно. Тогда в моде была Франция,—
это было в сорок шестом году. И не то, что, например,
обожались такие имена, как Жопж Занд, Прудон и
проч.; или уважались такие, как Луи Блан, Ледрю-Ро107

лен и т. д., нет, а так просто, сморчки какие-нибудь,
самые мизерные фамильишки, которые тотчас же и
сбрендили, когда до них дошло потом дело, и те были
на высоком счету. И от тех ожидалось что-то великое
в предстоящем служении человечеству. О некоторых из
них говорилось с особенным шепотом благоговенья... и
что же? В жизнь мою я не встречал более страстно­
русского человека, каким был Белинский, хотя до него
только разве один Чаадаев так смело, а подчас и сле­
по, как он, негодовал на многое наше родное и, по-ви­
димому, презирал все русское. Я по некоторым данным
это все теперь соображаю и припоминаю. Так вот, кто
знает, может быть, это словцо Фонвизина даже и Бе­
линскому подчас казалось не очень скандальным».
«Зимние заметки о летних впечатлениях» — одно из
сильнейших произведений Достоевского. Преимущества
«Зимних заметок» перед всей многочисленной и разно­
образной славянофильской литературой, посвященной
обличению «гнилого Запада», очевидны — это преиму­
щества социальной критики противоречий развитого
капиталистического строя по сравнению с национали­
стической нетерпимостью, отвергающей чужое только
за то, что оно не свое, да вдобавок еще с опаской, что
в этом чужом заключено слишком много политической
крамолы. Хотя идеал Достоевского в «Зимних замет­
ках» обращен вспять, к докапиталистической и к тому
же весьма прикрашенной патриархальности, писатель
в конкретной критике язв капитализма меток, убеди­
телен и достигает временами очень высокого обличи­
тельного пафоса.
Негодование против эксплуатации, гнев против бес­
сердечия и безжалостности пресыщенного богатства,
сочувствие и сострадание к обездоленным и погибающим
Достоевский взрастил в себе еще в 40-х годах, когда
увлекался идеями утопического социализма, первогла­
шатаем которых в России для него был Белинский.
Естественно, что Достоевский вспомнил в «Зимних
заметках» имя Белинского, тем более что одним из
толчков к написанию этой вещи послужили для него
беседы с другом Белинского Герценом, с которым он
виделся в Лондоне во время своей первой поездки в
Европу в 1862 году.
Однако позиция Достоевского в 60-х годах уже не
совпадала с его позицией в 40-х. К тому же он хотел
108

завербовать на свою сторону новое поколение поклон­
ников Белинского, оторвать их от «Современника», от
томящегося в Петропавловской крепости Чернышев­
ского. Достоевскому необходимо было доказать — и се­
бе самому, и тем, к кому он обращал свое слово,— что
и «новое» в его убеждениях исходит не от славяно­
филов, а от «правильно» понятого Белинского, во
всяком случае, взросло из семян, посеянных самим
Белинским.
Достоевский пытался оправдать себя перед общест­
венным мнением авторитетом Белинского, он мерил
себя мерою Белинского, но не явною, а тайною, которой
Белинский будто бы стыдился, ибо она делала его чуть
что не славянофилом.
Апелляция Достоевского, его похвала Белинскому
оказалась весьма двусмысленной. Оправдывая «тай­
ного» Белинского, она осуждала явного, всем извест­
ного Белинского, приписывая последнему стремление
поставить русскую культуру и тем самым и русский
народ под «опеку» Запада.
Обвинение это мотивировало движение от Белинско­
го в сторону и назад, оправдывало ревизию Белинского
именем самого Белинского.
На самом же деле и явный и «тайный» Белинский
был последовательным патриотом, но патриотом-демо­
кратом. Он не хотел отождествлять русский народ с
политическим режимом и социальным строем своего
времени, хотя прекрасно понимал, что века гнета и экс­
плуатации не проходят бесследно для национального
характера. «Чем больше живу и думаю,— писал он
В. Боткину 22 ноября 1839 года,— тем больше, кровнее
люблю Русь, но начинаю сознавать, что это с ее суб­
станциальной стороны, но ее определение, ее действи­
тельность настоящая начинают приводить меня в; от­
чаяние — грязно, мерзко, возмутительно, нечеловече­
ски...» (XI, 420).
Это писал Белинский в частном письме, но эту же
мысль он настойчиво и открыто проводил и в своих пе­
чатных выступлениях. «Россия есть страна будущего,—•
писал он в статье «Сочинения Державина».—Россия,
в лице образованных людей своего общества, носит в
душе своей непобедимое предчувствие великости своего
назначения, великости своего будущего. И не увлекаясь
ни • детскими фантазиями, ни ложным патриотизмом,
109

можно сказать смело, что есть факты, превращающие
это предчувствие в убеждение» (VI, 618).
В более зрелые годы Белинский пришел к выводу,
что великое назначение России состоит в том, чтобы
первой сказать «новое слово» в мировой истории, пер­
вой осуществить социализм. Тут возникал парадокс,
заключающийся в том, что либеральные западники,
мечтавшие о сочетании монархии с «западноевропей­
ским» капитализмом, антагонисты славянофилов-кон­
серваторов, расценивали предсказание Белинского как
капитуляцию... перед славянофилами: Россия-де не мо­
жет сказать нового слова, ее задача —повторить старое
слово более развитой Европы. «В Москве,— рассказы­
вает К. Д. Кавелин,— в одном разговоре с Грановским,
при котором я присутствовал, Белинский даже выра­
жал славянофильскую (курсив мой.— В. К.) мысль,
что Россия лучше сумеет разрешить социальный вопрос
и покончить с капиталами и собственностью, чем Ев­
ропа»
В отрицательном отношении апологетов капитали­
стической эксплуатации к крайним выводам Белинско­
го, как к будто бы славянофильскому крену, Достоев­
ский находил подтверждение своей (и Аполлона Гри­
горьева)
гипотезы о «тайном славянофильстве»
великого критика.
В действительности же Белинский оставался до кон­
ца самостоятелен и никогда не склонял обоих знамен
перед славянофильством. Ему не было надобности об­
ращаться за оружием в арсенал славянофилов для
критики европейской цивилизации, потому что демокра­
тические, революционные, социалистические убеждения
всегда избавляли его от всякой тени подобострастия
перед Западом.
Белинский смеялся над версией о гниении Запада,
об упадке западной культуры только потому, что она
западная, выдвинутой Шевыревым в первом номере
«Москвитянина» за 1841 год, в статье «Взгляд русского
на современное образование Европы». Он знал, что есть
Запад и Запад и что один Запад противостоит другому.
Запад реакционеров и эксплуататоров Белинский от­
вергал с тою же силой, как и «гнусную действитель1
1 «В. Г. Белинский в воспоминаниях современников». М., Гос­
литиздат, 1962, с. 184.

ПО

Ность» русского самодержавия. Запад народный, тру­
довой, революционный, социалистический он приветст­
вовал и братски протягивал ему руку.
Ученик и истинный продолжатель Белинского, Чер­
нышевский писал вполне в духе своего учителя: «Не
знаем, со времен фонвизинского Иванушки существо­
вали ли на Руси люди, которым все в Западной Европе
было бы восхитительно, которые воображали бы, что
французский язык — единственный порядочный язык
на свете, что на Западе все люди счастливы, что на За­
паде нет многого дурного и отвратительного. В наше
время из людей сколько-нибудь образованных нет ни
одного, который бы считал Западную Европу земным
раем. Истинно образованный русский (точно так же,
как истинно образованный француз, немец и т. д.) ви­
дит в Европе очень много хорошего, но с тем вместе
и очень много, дурного»
У славянофилов «патриотизм» был окрашен в гус­
тые националистические цвета, сливаясь с «патриотиз­
мом» Каткова, с официальным «патриотизмом» само­
державия, переходя в зоологическую нетерпимость по
отношению к народностям иного расового корня. Пат­
риотизм Белинского и Чернышевского не имел в себе
ничего националистически исключительного. «Любить
свою родину,— писал Белинский,— значит — пламенно
желать видеть в ней осуществление идеала человече­
ства и по мере сил своих споспешествовать этому».
В противном случае патриотизм превратится в тот лож­
ный патриотизм, который «любит свое только за то,
что оно свое, и ненавидит все чужое за то только, что
оно чужое, и не нарадуется собственным безобразием
и уродством» (IV, 489).
Двигаясь назад от истинного патриотизма Белин­
ского, выступая с критикой патриотизма Чернышевско­
го, ученика Белинского, Достоевский в то же время хо­
тел показать, что он идет будто бы тем же путем, ка­
ким пошел бы Белинский. В этих утверждениях
заключалась искренняя иллюзия и одновременно, извест­
ная доля демагогии, вообще-то говоря свойственной
всем славянофилам. Ю. Самарин, например, также на­
чавший свою идеологическую жизнь с поклонения Бе1 «Заметки о журналах за декабрь 1856 г.». — Н. Г. Черны­
ше в с к и й. Поли. собр. соч., т. III. М., Гослитиздат, 1947, с. 726.
111

линскому, а потом превратившийся в яростного его
врага, все же считал полезным поддерживать легенду,
будто бы сам Белинский уже проникался славянофиль­
скими мыслями. «Вот они,— перечислял он,— Россия
изжила эпоху преобразования, и для нее настало время
развиваться самобытно, из самой себя. Миновать эпоху
преобразования, перескочить за нее нельзя. Реформа
Петра не могла быть случайна. Пора нам перестать
казаться и начать быть, пора уважать и любить только
человеческое и отвергать все, в чем нет человеческого,
будь оно Европейское или Азиатское. Крепкое полити­
ческое и государственное устройство есть ручательство
за внутреннюю силу народа. Смирение и любовь суть
свойства человеческой натуры вообще» !.
В приведенном отрывке Ю. Самарин пересказывает
некоторые положения из статьи Белинского «Взгляд на
русскую литературу 1846 года». Простое. сличение тек­
ста Самарина с-текстом Белинского показывает, что
пересказ лидера славянофилов превращается в истол­
кование и — даже больше — в искажение взглядов ве­
ликого критика. Самарин, для уловления сердец, при­
писал Белинскому апологетику существовавшего поли­
тического режима и почтение к христианским чувствам
«смирения и любви» как основы для гражданского, со­
циального и политического поведения человека.
Достоевский так далеко не шел, он был и честнее и
дальновиднее Самарина, он ни на минуту не забывал,
что Белинский был революционером, социалистом,
атеистом. Он хотел только показать, что то, что он сам
исповедовал как «почвенник», являлось будто бы след­
ствием патриотических предпосылок, развитых еще са­
мим Белинским. Достоевский так думал, и в то же вре­
мя ему было выгодно так думать. Поэтому он и после
реакционного поворота, происшедшего летом 1862 года,
и после того, как его соратники провозгласили: «Славя­
нофилы победили»,— продолжал с уважением ссылать­
ся на авторитет Белинского.
Отношение Достоевского к Белинскому опиралось
на процессы, протекавшие в политической и социаль­
ной жизни страны.
Реакция крепла и ширилась. После поражения
1861—1862 годов, после неудачи польского восстания
1 Ю. Самарин. Сочинения, т. 1, 1887, с. 107—108.

112

1863 года соотношение классовых сил складывалось все
более неблагоприятно для революции и вместе с тем —
для поддержания в обществе традиций Белинского.
В самом Достоевском накоплялось все больше и боль­
ше ожесточения против лагеря революции. Достоевско­
му, и по внутренним и по внешним причинам, стало уже
невозможно ссылаться на авторитет Белинского. Пло­
тина, сдерживавшая его от прямых выступлений против
учителя молодости, прорвалась,— и Достоевский под­
нял настоящий бунт против заветов вождя передовой
общественной мысли в России 40-х годов.
«Зимние заметки о летних впечатлениях» вышли в
свет в 1863 году. В 1864 году Достоевский напечатал
«Записки из подполья», а в 1865 году — «Крокодил,
необыкновенное событие в Пассаже». Оба эти произве­
дения обозначали открытое и воинственное выступле­
ние Достоевского против «партии» Чернышевского,
против учения Чернышевского, против «гуттаперчевого»
(то есть в словоупотреблении Достоевского против
искусственного, негибкого, не понимающего жизни)
разума.
Острая полемика с Чернышевским и в особенности
с его романом «Что делать?» должна была, естественно,
перейти в полемику с Белинским, как с учителем Чер­
нышевского. В «Записках из подполья» мы не находим
имени Белинского. В этом произведении Достоевскому
уже нельзя было ссылаться в подтверждение своей
«правоты» на великого критика. Однако, не называя
Белинского, Достоевский в «Записках из подполья» ве­
дет очень своеобразную войну не только с идеями Чер­
нышевского, но через его голову и с идеями Белин­
ского.
В сложной амальгаме «Записок из подполья» идет
бой против всего лагеря материалистов, утопистов, де­
мократической и радикальной интеллигенции, против
ее мыслителей, публицистов и поэтов (Некрасова). Но
в этой амальгаме есть главнейшее и определяющее на­
чало— неспокойное, раздраженное оспаривание того,
что Достоевский считал существеннейшим пунктом:
философского обоснования концепции личности и об­
щества, личности и необходимости, личности и всеоб­
щей закономерности, как оно было развито Белинским.
Белинский не был вульгарным мелкобуржуазным
радикалом, у которого звонкая политическая фраза
,113

уживается с наивно-филистерским отношением к де­
довским предрассудкам.
«Отрицание» Белинского вытекало из глубоко про­
думанного, всеобъемлющего философского учения.
С бесстрашием истинного революционера проверял
он основы старого религиозно-патриархального миро­
воззрения и не оставлял в нем камня на камне.
Белинский не поддался мнимому свободолюбию на­
рождавшегося либерально-буржуазного сознания, на
деле целиком сотканного из компромиссов с религией
и абсолютизмом, не посягавшего на право меньшинст­
ва эксплуатировать большинство.
Белинский, учившийся диалектике у Гегеля, разгля­
дел в гегелевской системе самую утопическую, самую
лицемерную форму классово-корыстного стремления
оставить все как было, так как это угодно богу и госу­
дарю. Он понял, что в системе своей Гегель создал тор­
моз для им же разработанного закона движения и раз­
вития в жизни и мышлении. Гегелевский Абсолют стал
для него синонимом божества и религии, самодержавия
и крепостничества, права имущих эксплуатировать
себе подобных, синонимом тирании, авторитарности,
неравенства, угнетения женщины, подавления личности.
Белинский восстал против Абсолюта во имя челове­
ческой личности и человеческой свободы.
«Глупцы врут,— писал он В. П. Боткину 1 марта
1841 года,— говоря, что Гегель превратил жизнь в мерт­
вые схемы; но это правда, что он из явлений жизни
сделал тени, сцепившиеся костяными руками и пляшу­
щие на воздухе, над кладбищем. Субъект у него не сам
себе цель, но средство для мгновенного выражения об­
щего, а это общее является у него в отношении к субъ­
екту Молохом, ибо, пощеголяв в нем (в субъекте),
бросает его, как старые штаны... судьба субъекта, инди­
видуума, личности важнее судеб всего мира и здравия
китайского императора (то есть гегелевской Allgemein­
heit)» (XII, 22).
«У меня... нет ни Entsagung \ ни Resignation 2,— по­
вторял он в другом письме все тому же В. Боткину
13 марта 1841 года,— и я не хочу ни того, ни другого,
не видя в них нужды. То и другое есть отрицание себя
1 Отречение (нем.).
2 Осознанная покорность судьбе (нем.).

114

для общего, а я ненавижу общее, как надувателя и па­
лача бедной человеческой личности» (XII, 32).
Значение пробуждения чувства личности в человеке,
освобождающемся от ига крепостнической морали,
смысл борьбы за права личности, которую так страстно
вел Белинский, хорошо объяснены В. И. Лениным:
«Прогрессивное значение капитализма состоит именно
в том, что он разрушил прежние узкие условия жизни
человека, порождавшие умственную тупость и не давав­
шие возможности производителям самим взять в руки
свою судьбу. Громадное развитие торговых сношений
и мирового обмена, постоянные передвижения громад­
ных масс населения разорвали исконные узы рода,
семьи, территориальной общины и создали то разно­
образие развития, «разнообразие талантов, богатство
общественных отношений», которое играет такую круп­
ную роль в новейшей истории Запада. В России... этот
экономический процесс отразился в социальной области
«общим подъемом чувства личности», вытеснением из
«общества» помещичьего класса разночинцами, горячей
войной литературы против бессмысленных средневеко­
вых стеснений личности и т. п.» !.
Белинский спасал личность от всепожирающего Мо­
лоха политического и социального угнетения. Молох —
то есть весь строй самодержавно-крепостнической жиз­
ни— отрицал самое понятие личности; Белинский, ре­
волюционный демократ, апостол равенства, признавал
личность в каждом человеке. Белинский при этом пре­
восходно понимал, что личность можно спасти и утвер­
дить, только признавая личность каждого другого чело­
века, только в коллективе, только массой, всем на­
родом.
Восстание против Абсолюта опиралось у Белинского
на программное требование политического и социаль­
ного равенства, оно делало его демократом, республи­
канцем, революционером и социалистом (утопическим,
конечно). «К дьяволу все субстанциальные силы...
один разум и отрицание! — энергично и воодушевленно
восклицает он — ...Да здравствует разум и отрицание!
К дьяволу предание, формы и обряды! Проклятие и ги­
бель думающим иначе!.. Чувствую, что без драки не
обойдется» (XII, 27).
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, с. 433'.

1:15

В настроениях Белинского сказывались иногда и но­
ты скептицизма, но они носили преходящий характер:
они были неизбежны при резкой ломке и смене убеж­
дений, через которые проходил в своем развитии Бе­
линский. Скептицизм перегорал у него в огне зрелых
убеждений, последовательно демократических и рево­
люционных. Белинский не превращал личность в новый
Абсолют, противополагаемый старому Абсолюту Геге­
ля. Высшим мерилом всех его рассуждений стало «ре­
лигиозное уважение», как он выражался, не к личности
отдельного, изолированного человека, а к личности
каждого человека, каждого угнетенного и обездолен­
ного, или иначе — благо народа.
Идея личности развивалась у Белинского в направ­
лении, противоположном развитию ее в буржуазной
идеологии. Хищный и агрессивный буржуазный инди­
видуализм пришел в Европе в течение короткого вре­
мени к антидемократической концепции «сверхчелове­
ка». Размышления и искания Белинского хорошо резю­
мируются народной поговоркой: все за одного, один за
всех.
В гимн личности, пропетый Белинским, органически
и неотъемлемо входила нота об обязательности, при
нужных обстоятельствах, подчинения интересов отдель­
ной личности интересам коллектива личностей. Белин­
ский с пафосом доказывал необходимость самопожерт­
вования во имя революционного долга и революционно­
го прогресса, во имя всеобщего счастья. «В этой
поэме,— писал В. Г. Белинский в разборе «Медного
всадника» Пушкина, отождествляя, по аналогии,, с ре­
формой Петра всякое будущее прогрессивное общест­
венное преобразование,— видим мы горестную участь
личности, страдающей как бы вследствие избрания, ме­
ста для новой столицы, где подверглось гибели столько
людей,.и наше сокрушенное сочувствием сердце, вместе
с несчастным, готово смутиться; но вдруг взор наш,
упав на изваяние виновника нашей, славы, склоняется
долу,— и в священном трепете, как бы в сознании тяж­
кого греха, бежит стремглав, думая слышать за '. со­
бой —
Как будто грома грохотанье,
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой...

116

Мы понимаем смущенною душою, что не произвол,
а разумная воля олицетворены в этом Медном всадни­
ке, который, в неколебимой вышине, с распростертою
рукою, как бы любуется городом... И нам чудится, что,
среди хаоса и тьмы этого разрушения, из его медных
уст исходит творящее: «да будет!», а простертая рука
гордо повелевает утихнуть разъяренным стихиям...
И смиренным сердцем признаем мы торжество общего
над частным, не отказываясь от нашего сочувствия к
страданию этого частного... При взгляде на великана,
гордо и неколебимо возносящегося среди всеобщей ги­
бели и разрушения и как бы символически осуществ­
ляющего собою несокрушимость его творения, мы хотя
и не без содрогания сердца, но сознаемся, что этот
бронзовый гигант не мог уберечь участи индивидуаль­
ностей, обеспечивая участь народа и государства; что
за него историческая необходимость и что его взгляд
на нас есть уже его оправдание...» (VII, 547).
Достоевский, и как прилежный читатель, и как за­
душевный собеседник великого критика, был, несомнен­
но, в курсе этих мыслей и рассуждений Белинского.
Он не мог их не знать — слишком большое место
занимали они в исканиях передовых людей 40-х годов.
Проблема раскрепощения личности как ступени всеоб­
щего освобождения волновала и молодого Герцена.
Она — тема романа «Кто виноват?», в ней дан ключ
для характеристики Бельтова, образа, который запом­
нился Достоевскому навсегда.
Однако главным учителем свободы для поколения
40-х годов был Белинский, и Достоевский в 60-х,. сму­
тившись перед раскрывшейся перед ним перспективой,
решил направить свои удары против тезиса о лично­
сти, развитого Белинским. Ему необходимо было опро­
вергнуть учение Белинского о личности, чтобы парали­
зовать в самом корне воздействие, на умы наиболее ав­
торитетного «вожатая» прогресса и чтобы заставить
замолчать внутренний голос, немолчно твердивший о
правоте-тех идеалов, от которых он ушел.
Рассуждение о личности занимает одно из централь­
ных, если не самое центральное место в «Записках из
подполья».
Создавая эту свою неспокойную., нервическую, внут­
ренне неуверенную повесть, Достоевский имел в. виду,
прежде всего, поразить, живого, современного ему про117

тивника — Чернышевского и все возглавляемое послед­
ним течение. Но в том-то и дело, что Чернышевского
¡нельзя было поразить, не низвергнув ¡Белинского. Дос­
тоевский это знал, и огонь, направленный против Чер­
нышевского, он перенес и на Белинского.
«Записки из подполья»—полемика не только с Чер­
нышевским, но и с Белинским.
Чтобы опровергнуть Белинского, Достоевский в
«Записках из подполья» прибегнул к наивному в теоре­
тическом отношении, но характерному для него приему.
Белинский вел процесс против всех и всего, что угне­
тало личность, что не давало развернуться личности в
любом человеке массы. Достоевский переадресовал об­
винение в игнорировании личности против самого Бе­
линского и его школы.
В «Записках из подполья» Достоевский еще не ре­
шился отрицать, как он это сделал позднее в «Бесах»,
что социализм несет человечеству всеобщее благоден­
ствие. Он лишь подхватил буржуазную клевету, уже
тогда широко распространенную, гласящую, что социа­
листическое благоденствие будет куплено ценой подав­
ления человеческой личности или, во всяком случае,
ценой ее нивелировки. Аргументация собственников и
староверов против .социализма никогда не отличалась
изобретательностью. И сто лет тому назад, как и те­
перь, они твердили одно и то же — социализм подав­
ляет личность. И Писареву, современнику Достоевско­
го, приходилось доказывать, что социализм не имеет
ничего общего с «пепельно-серым костюмом равен­
ства».
Особенность Достоевского состоит лишь в том, что
он, как бы став на точку зрения Белинского и приняв
его тезис о высшей ценности человеческой личности,
стал утверждать: ты сам, твое мировоззрение, твои
идеалы и ведут, мол, к унижению личности.
«Я подозреваю, господа,— говорит «человек из под­
полья»,— что вы смотрите на меня с сожалением; вы
повторяете мне, что не может просвещенный и разви­
той человек, одним словом, такой, каким будет буду­
щий человек, зазнамо захотеть чего-нибудь для себя
невыгодного, что это математика. Совершенно согла­
сен, действительно математика. Но повторяю вам в со­
тый раз, есть один только случай, только один, когда
человек может нарочно, сознательно пожелать себе
118

даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно:
чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и
не быть связанным обязанностью желать себе одного
только умного. Ведь это глупейшее, ведь этот свой
каприз и в самом деле, господа, может быть всего вы­
годнее для нашего брата из всего, что есть на земле,
особенно в иных случаях. А в частности, может быть
выгоднее всех выгод даже и в таком случае, если при­
носит нам явный вред и іпротивуречит самым здравым
заключениям нашего рассудка о выгодах,— потому что
во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое
дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуаль­
ность». «Чего же можно ожидать от человека,— про­
должает он дальше, а вместе с ним и сам Достоев­
ский,— как от существа, одаренного такими странными
качествами? Да осыпьте его всеми земными благами,
утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только
пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на
воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб
ему совсем уж ничего больше не оставалось делать,
кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории (камешек в учение о
всеобщности и вечности закона развития, о непрерыв­
ности истории.— В. К.),— так он вам и тут, человек-то,
и тут, из одной неблагодарности, из одного пашквиля,
мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно
пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономиче­
ской бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко все­
му этому положительному благоразумию примешать
свой пагубный фантастический элемент. Именно свои
фантастические мечты, свою пошлейшую глупость по­
желает удержать за собой, единственно для того, чтоб
самому себе подтвердить (точно это так уж очень не­
обходимо), что люди все еще люди, а не фортепьянные
клавиши, на которых хоть и играют сами законы при­
роды, собственноручно, но грозят до того доиграться,
что уж мимо календаря и захотеть ничего нельзя будет.
Да ведь мало того: даже в том случае, если он, дейст­
вительно бы, оказался фортепьянной клавишей, если б
это доказать ему даже естественными науками и мате­
матически, так и тут не образумится, а нарочно, на­
против, что-нибудь сделает, единственно из одной не^
благодарности; собственно, чтоб настоять на своем. А
в том случае, если средств у него не окажется,— выду­
119

мает разрушение ,и хаос, выдумает разные страдания И
настоит-таки на своем!»
Достоевский обратился к «праву на каприз» как к
последнему и будто бы уже неопровержимому доказа­
тельству неправоты Белинского — Чернышевского,, в
чем обнаружилось, насколько далеко он ушел от основ
мировоззрения учителей своей молодости.
Достоевский стал истолковывать социалистический
идеал в чисто потребительском духе. Осуществление
социализма стало ему рисоваться в виде вечной тра­
пезы, когда уже ничего больше не останется делать, как
кушать «пряники» и спать, на равных началах для
всех.
В основе жизни лежит деятельность, движение, твор­
чество; «золотой век», равнозначный уравнительному
потреблению без труда, не может вызвать, даже в пред­
вкушении, ничего, кроме скуки, из которой захочется
вырваться хотя бы путем пошлейшего' каприза. Но если
кому и был свойствен такой идеал, так это первым хри­
стианским общинам, поровну делившим за общим сто­
лом то, что собрано было подаяниями. Социалисты, да­
же утопические, не уподобляли людей птицам, которые
не сеют, не жнут, но бывают сыты.
В «разуме», «отрицании» и «драке» Белинского не
было и намека на уравнительно-потребительский квие­
тизм, следовательно, не было и намека на то, что бу­
дущий коллективистический строй угасит инициативу,
деятельность и своеобразие личности.'
Твердо убежденный в вечности развития, усвоив из
диалектики Гегеля понимание своеобразия и особен­
ностей его законов, Белинский, и ставши материали­
стом, не превратился в фаталиста, считающего, что вся­
кий шаг человека предопределен предшествующими
причинами, наподобие того как сумма предопределена
составляющими ее слагаемыми.
Достоевский же стал полагать, что всякий детерми­
низм, и в особенности детерминизм Белинского и его
наследников, требует От человека позиции скрещенных
рук — все равно, мол, все будет так, как должно быть,
и будет так, как цифра ставится в определенном ариф­
метическом ряду. Достоевский бессознательно подменял
представления материалистов христианским представ­
лением о предопределении, о воле божией, без решения
которой ни один волос не может упасть с человеческой
120

головы. Ему казалось, что это теория социалистов-ма­
териалистов, низлагает личность не только социально,
но и естественнонаучно,— и во имя спасения личности
он снова выдвигал на поле идеологического боя свое­
вольный «каприз» как способ прорвать цепь космиче­
ской и социальной необходимости, уничтожающей буд­
то 'бы индивидуальность.
Уходя от Белинского, враждуя с Чернышевским, До­
стоевский подпадал под власть традиционного мышле­
ния. Однако ни консерваторы, ни либералы, прикры­
вавшие (и прикрывающие) свою ненависть к социа­
лизму ссылкой на личность, никогда не подымались
до действительного признания личности высшим бла­
гом. Они или 'становились на путь прямого обожест­
вления отдельной личности за счет массы людей, или
избегали углубляться в проблему личности, боясь не­
избежного вывода, гласящего, что личностью является
каждый человек, на какой бы ступени социальной ле­
стницы он ни стоял.
Они не скрывали, что собственность, бог собствен­
ников, государство собственников стоят для них пре­
выше массы, то есть совокупности человеческих лично­
стей.
Белинский же действительно создал апофеоз чело­
веческой личности.
Достоевский не счел себя в силах опровергнуть те­
зис, гласящий, что социализм принесет всеобщее бла­
годенствие в труде, деятельное счастье всем,— тезис,
также услышанный им из уст Белинского и неразрывно
связанный у критика-трибуна с программой раскрепо­
щения личности самого последнего человека. Не буду­
чи в состоянии преодолеть обаятельной утверждающей
силы идеала Белинского, Достоевский стал, вслед за
Страховым и вместе со Страховым, ненавидевшим со­
циализм всеми фибрами своей скаредной души, гово­
рить, что материалистический, научный, будто бы «ма­
тематический» идеал Белинского (на «математику»
особенно нажимал Страхов) противоречит свободе лич­
ности. Произошла удивительная по своей наивности
перестановка: «человеку из подполья», рабу, испугав­
шемуся перспективы свободы, была придана поза за­
щитника свободы личности, которой будто бы угрожали
материалисты и социалисты, и в первую очередь Бе­
линский.
131

. Вступив на путь защиты существующего порядка,
отказавшись от передовых убеждений своей молодости,
Достоевский не мог поднять знамени действительной
свободы и дерзания. Свобода — это передовые убежде­
ния, равенство, материально обеспеченное, разум, про­
светленная страсть, творчество, движение вперед, про­
гресс, коллектив. Не может быть свободы за счет бла­
годенствия массы. Такая, с позволения сказать, «сво­
бода» называется эксплуатацией меньшинством боль­
шинства. Программе демократически аргументирован­
ной, социально обоснованной истинной свободы Дос­
тоевский противопоставил надуманную, иллюзорную
«свободу». Достоевский ухватился за слово «свобода»,
отбросив все то, что составляет ее реальное содержа­
ние, отождествив слово «свобода» с совершенно другим
понятием — «произвол, каприз». Ему не осталось ниче­
го другого, как представить истерический, ничем не
вызванный каприз слабого и испуганного мещанина за
программу свободы! Вспомните: подпольный человек
сам называет свою «свободу» глупой, капризом, стра­
данием, разрушением, проклятием!
За пароксизмом истерики слабого и напуганного че­
ловека последовала неизбежно капитуляция — призна­
ние правил позитивной религии и норм устоявшего на
своих ногах самодержавия.

Глава седьмая

ОТГОЛОСКИ ИДЕЙ БЕЛИНСКОГО
В «ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ»

♦

«Записки из подполья» были напечатаны еще в
«Эпохе», собственном журнале Достоевского. После
закрытия «Эпохи» Достоевский, по силе обстоятельств,
становится сотрудником «Русского вестника» Каткова,
не так давно вызывавшего у него неодобрение безза­
стенчиво-грубой и лживой оценкой деятельности БеЛИНСКОГО.-

Однако и после «Записок из подполья», когда, ка­
залось, были взорваны мосты, соединявшие его с прош­
лым, Достоевский все время оглядывается на Белинско­
го, на учение, наследие и традиции великого критика.
Белинский для него та постоянная, незыблемая точка,
при помощи которой он определяет, насколько он ушел
назад. Сила идей Белинского служит для него мерой
усилий, которые он должен употребить для того, чтобы
ниспровергнуть аргументы передового лагеря и укре­
пить позиции своих реакционных друзей.
Во всех проявлениях все нараставшего революци­
онного движения Достоевский слышал отголоски 40-х
годов и, следовательно, отголоски пропаганды Белин­
ского; 40-е годы посеяли семена революции, социализ­
ма и атеизма, семена дали всходы и, несмотря на не­
погоду, буйно пошли в рост. Достоевский полагал, что
60-е и 70-е годы — это только следствия, корни заклю­
чены в 40-х. Достоевский хотел обломать не побеги ре­
волюционного дерева, а истребить самые корни его.
Вот почему он после каторги воевал столь настойчиво
с идеями 40-х годов.
123

В 1867 году Достоевский присутствовал в качестве
любопытствующего зрителя на женевском международ­
ном «Конгрессе мира», на котором видную роль играл
Мих. Бакунин. Достоевский делится с С. Ивановой ис­
пытанными им впечатлениями: «...все это заучено еще
20 лет назад наизусть, да так. и осталось» (Письма,
II, 45; .курсив мой.— В. К.). Двадцать лет тому назад —
это разгар 40-х годов, период, когда «вожатаем» обще­
ственной мысли в России выступал Белинский.
К этому же 1867 году относится уже цитированное
выше письмо к А. Майкову, в котором Достоевский
сетовал на то, что писать о Белинском цензурно нет ни­
какой возможности. Письмо это лишний раз доказыва­
ет, что все мысли Достоевского о революции, социализ­
ме и атеизме ассоциировались с именем великого кри­
тика. Писать цензурно о великом критике нельзя было,
конечно, не потому, что приходилось писать о запрет­
ных идеях,— кто же мог помешать Достоевскому вести
атаку против крамолы! — а потому, что точная в фак­
тическом отношении статья явилась бы доносом на дея­
телей 60-х годов, выступивших на общественную арену
еще в 40-х годах как последователи и ученики Белин­
ского.
Конечно, освободительные идеи 40-х годов сыграли
громадную роль для последующей истории революци­
онного движения в России. Однако революционные
программы 60-х и 70-х годов не были простой вариа­
цией того, что было дано 40-ми.
Достоевский слишком уподоблял историю своей био­
графии. Он был—пусть краткий срок — революционе­
ром и социалистом в 40-х годах, он был тогда учениг
ком Белинского; после кризиса, пережитого на каторге,
он стал пересматривать наследие своей молодости; он
увидел в движении шестидесятников лишь расширенное
повторение «безумия» кануна 48 года. Поэтому ему и
казалось необходимым ниспровергнуть авторитет Бе­
линского, а вместе с ним и ореол 40-х годов — для то­
го, чтобы вернуть своих современников 60-х и 70-х го­
дов к «почве», на путь идеологического и политическо­
го смирения.
Явные следы полемики с Белинским находим мы и
в «Преступлении и наказании» (1866).
Один из персонажей романа, Лебезятников, скола­
чивает квартиры-коммуны, проповедует «свободную лю­
124

бовь» в самом пошлом толковании термина. Он счи­
тает себя человеком более «крайним», более «передо­
вым», чем Белинский: «Мы пошли дальше в своих
убеждениях. Мы больше отрицаем! Если бы встал из
гроба Добролюбов, я бы с ним поспорил. А уж Белин­
ского закатал бы!»
Лебезятников— нигилист из глупеньких, но он все
же карикатура на революционеров-шестидесятников.
В приведенном утверждении Лебезятникова высме­
иваются прежде всего статьи Писарева, полемизиро­
вавшего с покойным уже тогда Добролюбовым и тоже
пересматривавшего, но со своих особых, радикальных,
позиций, многие важные положения Белинского. Но в
целом в Лебезятникове, в его поведении, в его жалкой
«теоретической» болтовне, пародируются и опошляют­
ся идеи романа «Что делать?» Чернышевского.
С точки зрения Достоевского, не только Писарев,
но и Чернышевский «закатывал» Белинского. Не толь­
ко в «разрушении эстетики», в критических статьях
Писарева о Пушкине и Варфоломея Зайцева, о Лер­
монтове, но и в пропаганде «коммун», женской эман­
сипации, в морали разумного эгоизма, в утилитаризме,
принявшем в интерпретации глупого Лебезятникова чи­
сто животные и в то же время нелепые формы, Досто­
евский стал видеть логически продолженную, доведен­
ную до абсурда линию Белинского. Особенно специа­
лизировался на этой мысли Н. Н. Страхов, неодно­
кратно доказывавший, что крайние нигилисты-шести­
десятники только доводят до предела предпосылки, соз­
данные старшими революционными просветителями.
Однако у Достоевского в романе есть в этом пункте
некоторое и очень важное отличие от Страхова: Стра­
хов отождествлял наследие Белинского с лебезятниковщиной, Достоевский же сохранял и подчеркивал суще­
ственную разницу, имеющуюся между объектом и ка­
рикатурой, между величественным Белинским и малю­
сеньким Лебезятниковым.
Лебезятников принадлежит к малому плану «Пре­
ступления и наказания», но, кроме малого, в романе
наличествует еще и большой план, который только и
делает это произведение бессмертным.
При исследовании же большого плана романа об­
наруживается, что в «Преступлении и наказании», на­
печатанном в журнале Каткова, злейшего ненавистника
125

Белинского, нити, связывающие гуманизм Достоевского
с традициями великого критика-трибуна, остаются нелор ванными.
Идеологи декадентства, слишком широко и слишком
вольно злоупотреблявшие именем Достоевского в сво­
их целях, именно в «Преступлении и наказании» нахо­
дили идеи, 'будто бы родственные злой, антидемократи­
ческой, массоненавистнической морали Ницше. «Тут,
за много лет, теориями Ницше веет, а не Тургеневскою
«Новью»,— писал А. Л. Волынский в книге о Достоев­
ском.— Достоевский, как никто другой, опередил свою
эпоху и дал образчик чистейшего русского демонизма,
который он измерил до глубины» Б Волынский не был
одинок — той же точки зрения придерживались Мереж­
ковский и целая армия декадентских беллетристов,
стихотворцев, критиков, журналистов, твердивших, что
Достоевский до Ницше заложил основы ницшеанства,
явился как бы русским предшественником Ницше.
Между тем, несмотря на то, что сам Ницше считал
Достоевского одной из «самых прекрасных и счастли­
вых находок» своей жизни («Сумерки кумиров»), проб­
лема Ницше — Достоевский, так как она поставлена
декадентами, высосана из пальца, сотворенная легенда,
ложь.
Достоевский неповинен в проповеди безудержного
эгоизма, в отрицании морали, совести, в презрении к
страданию и к страдающим, в издевках над христиан­
ством, наконец. Мало того, нравственный пафос «Пре­
ступления и наказания» направлен против «сверхчело­
вечеокого». кодекса так называемого ницшеанства, хотя
сам Достоевский имел в виду не самого Ницше, только
собиравшегося выступить со своей философией, а его
предшественника Макса Штирнера, автора книги «Един­
ственный и его собственность».
Раскольников, герой «Преступления и наказания»,
еще до того, как задумал убить процентщицу Алену
Ивановну, написал статью, обосновывавшую разделе­
ние всех людей на два разряда — «обыкновенных» и
«необыкновенных». «Обыкновенные должны жить в по­
слушании,— излагает содержание этой статьи следова1 А. Л. Волынский. Достоевский. СПб., 1906, с. 11. «Новь»
и «Преступление и наказание» А. Волынский сопоставлял как два
романа о «нигилистах», разрушителях, революционерах.

126

тель Порфирий,— и не имеют права преступать, зако­
на... А необыкновенные имеют право делать всякие
преступления и всячески преступать закон...»' Статья
эта называлась «О преступлении» и была написана «по
поводу одной книги», как сказано в романе.
Есть основания предполагать, что книга, на кото­
рую намекает Достоевский,— это «Единственный и его
собственность» Макса Штирнера. Из нее-то он и заста­
вил Раскольникова черпать теоретические и нравствен­
ные аргументы, оправдывающие «преступление, разре­
шающие кровь» — в том числе и простое уголовное
убийство.
Проблема преступления и наказания, проблема вме­
нения или невменения преступнику его вины неизмери­
мо шире и богаче проблемы прав и воли «единственно­
го», прибегая к терминологии Штирнера. Проблема
преступления и наказания занимает очень большое ме­
сто в философии права Гегеля. Она по-иному решалась
материалистами и в особенности утопическими социа­
листами, она привлекала к себе пристальное внимание
Белинского задолго до опубликования книги Штир­
нера.
Достоевский это знал — и романом своим хотел на­
нести удар всем нехристианским, материалистическим,
социалистическим и революционным теориям преступ­
ления, полагая, что тем самым он пошатнет все здание
передовых убеждений своих современников. Однако по
ряду обстоятельств он счел удобным свести источник,
из которого черпал свои доводы Раскольников, преи­
мущественно к «одной книге», полагая, что книга эта
дает наилучший «повод» для опровержения основы ос­
нов социального и философского мировоззрения про­
тивников.
Книга Штирнера сразу же после появления ее в
Германии, в 1844 году, стала известна и у нас в Рос­
сии и возбудила очень много толков, печатных и уст­
ных Г Люди самых разных биографий и направлений —
Белинский, Герцен, Бакунин, Тургенев, Анненков, Хо­
мяков— свидетельствуют о громадном впечатлении,

1 См. П. В. Анненков.
Гослитиздат, 1960, с, 348—350.

Литературные

427

воспоминания. М.,

произведенном ею на юношеские умы поколения 40-х
годов 1.
В Германии и ® Западной Европе вообще шум от
«Единственного и его собственности» улегся очень ско­
ро, в течение двух-трех лет. Штирнер, умерший в
1856 году, прожил последние десять лет своей жизни в
полном забвении и филистерском ничтожестве.
Идеи Штирнера были вытащены из-под спуда толь­
ко в XX столетии — ницшеанцами, искавшими духов­
ных предков своего учителя, да анархистами-индивиду­
алистами, проповедниками мещанского представления
о ничем не ограниченной асоциальной «свободе».
Однако у нас в России книга Штирнера сохранила
свое влияние еще и в 60-х годах. Она входила в состав
«потаенной литературы» десятилетия. П. В. Анненков
сообщал Тургеневу (в письме от 26 сентября 1861 г.),
что в Москве арестовали трех студентов «за распрост­
ранение посредством литографий переводов Бюхнера,
Стирнера и русских заграничных произведений»2. Кат­
ков метал в нее овой громы и молнии и в следующие
за тем годы. «Вместо издателей «Колокола»,— писал
он в передовой «Московских ведомостей» (1866 г.,
№ 65),— появились теперь атлеты революции, атеиз­
ма и материализма, перед коими «Колокол» бледнеет.
Учащееся юношество предалось умственному разврату
во всех его видак и с жадностью бросилось изучать
Фейербаха, Макса Штирнера и Бюхнера, о которых
прежде не ведало»3.
Аполлон Григорьев, с обычной своей страстностью,
полемизировал с книгой Штирнера, как с живым фак­
том современности, как с самым ярким проявлением
ненавистной ему «хищнической» идеологии. Делал он
это во «Времени» и «Эпохе», журналах Достоевского;
1 Краткий обзор русских откликов на идеи Штирнера см. в
брошюре Н. Отверженного «Штирнер и Достоевский», с предис­
ловием А. Борового. М., изд-во «Голос труда», 1925. Н. Отвержен­
ный (настоящая фамилия — Н. Г. Булычев) неправомерно отож­
дествляет идеи Достоевского и Штирнера, в мнимом их совпаде­
нии он видит к тому же еще достоинство великого русского писа­
теля.
2 Приведено в статье В. Архипова «К творческой истории ро­
мана И. С. Тургенева ‘ «Отцы и дети» (журн. «Русская литерату­
ра», '1958, № іі, с. И49).
3 Цит. по вышеназванной брошюре Н.. Отверженного.

128

имя Штирнера не раз всплывало и в живых беседах и
обсуждениях среди «почвенников».
Нет поэтому ничего неожиданного или анахрониче­
ского в том, что Достоевский в «Преступлении и нака­
зании» полемически обратился к некоторым идеям
Штирнера.
Анализ многих размышлений и реплик Раскольнико­
ва подтверждает, что не названная Достоевским «одна
книга» и есть «Единственный и его собственность». Со­
фистика Раскольникова упирается в софистику Штирнера, отвергавшую все «святое», все ограничивавшее
волю «я», разрешавшую во имя власти и наслаждения
«единственного» пренебрегать нормами религии, зако­
на, нравственности, разрешавшую преступление и оп­
равдывавшую преступление, если оно удалось.
Книга Штирнера, как кульминация теоретического
обоснования «животного эгоизма», запомнилась Досто­
евскому навсегда. Да и после «Преступления и нака­
зания» Достоевский не счел свои счеты со Штирнером
поконченными.
Книга Штирнера привлекала современных ей «сво­
бодомыслящих» антитеологической и антилегалистской
направленностью, она волновала своим индивидуа­
лизмом, за что консервативные идеологи относили ее к
разряду революционных, а иногда даже и социалисти­
ческих произведений. Но на самом деле Штирнер был
мещанским радикалом — и только. Он взывал к нис­
провержению любых течений, «угрожавших» (то есть
стеснявших) проявлению «своеволия» «единственного».
«Возмущение, а не революция» было его лозунгом —
и в самом деле, в революции 1848 года он не принимал,
и не мог принимать, никакого участия. Социализм он
отождествлял с босяцким разделом имущества, и кри­
тика существующего порядка опиралась у него на не­
приемлемое для социалистов обожествление отдельной
личности, ставшей по ту сторону добра и зла; Понятия
коллективизма и коллективистической организованно­
сти были ему ненавистны. «Оставьте меня в покое вы,
благодетели человечества, со своим разделом имуще­
ства!— обращался он к социалистам.— Я возьму все,
что мне нужно, и мне нужно все, что подвластно моей
силе!»
Достоевский знал и понимал, что штирнериаінство —
это не социализм. Раскольников, тоже по-своему «един5 В. Кирпотин

129

ственный» или, во всяком случае, особенный и избран­
ный, дерзавший, в мечтаниях, стать вровень с Напо­
леоном, отзывается о социалистах весьма пренебрежи­
тельно и в духе Штирнера. «За что давеча дурачок
Разумихин социалистов бранил? — размышляет он.—
Трудолюбивый народ и торговый; «общим счастьем»
занимаются... Нет, мне жизнь однажды дается и нико­
гда ее больше не будет: я не хочу дожидаться «всеоб­
щего счастия»... я ведь всего однажды живу...»
Различение штирнерианства от социализма, под­
черкивание, что штирнерианство Раскольникова не рав­
нозначно социалистическому утопизму, доказывает,
что критика Достоевским безнравственной книги пита­
лась не либерально-консервативными или славяно­
фильскими источниками. Хомяков видел в «безбожной»,
«неумолимой» логике «Единственного и его собствен­
ности» реализованную истину «устарелого овенизма»
и «нового социализма». Более примитивный Катков
валил всех в одну кучу — и Фейербаха, поднявшего
понятие человека и человечества на небывалую нрав­
ственную высоту, и Штирнера, презиравшего и челове­
чество и человека, и социализм утопистов, и Герцена, и
Белинского, и чванный индивидуализм «единственно­
го». Катков выражал общий толк консервативно-либе­
ральной общественности, мазавшей всех своих врагов,
или тех, кто казался ей врагами, одним миром.
Негодование Достоевского против гипертрофирован­
ного эгоизма «единственного» носило и более тонкий
характер и эффективней накрывало цель.
Оно шло в значительной степени от Белинского.
Аргументация Белинского против Штирнера сохра­
нилась в подробном изложении Анненкова. «Возводя
эгоизм на степень политической доблести,— рассказы­
вает Анненков,— книга Стирнера (так тогда произно­
сили.— В. К.) устраивала, в сущности, дела плутокра­
тии (кстати, легкий каламбур, представляемый этим
словом на русском языке, не раз и тогда употреблялся
Белинским в разговоре). Ознакомившись с книгой
Стирнера, Белинский принял близко к сердцу вопрос,
который она поднимала и старалась разрешить. Оказа­
лось, что тут был для него весьма важный нравствен­
ный вопрос... Вот я вижу тут автора,— передает Аннен­
ков ход рассуждений Белинского,—который... просто
делает со словом (эгоизм.— В. К.) то же, что делали
130

с -ним и мистики, только с другого конца. Отсюда и вы­
ходит невообразимая путаница: я полагаю, например,
что книга автора найдет восторженных ценителей в тех
людях, одобрения которых он совсем ¡не желал, и стро­
гих критиков в тех, для которых книга написана (так
это и произошло на деле.— В. К-)... Грубый, животный
эгоизм,— размышлял Белинский,— не может быть воз­
веден не только в идеал существования,, как бы хотел
немецкий автор, но и в простое правило общежития.
Это — разъединяющее, а не связующее начало в своем
первобытном -виде и получает свойство живой и благо­
детельной силы только после тщательной обработки...
Моральным принципом эгоизм сделается только тогда,
когда каждая отдельная личность будет в состоянии
присоединить к своим частным интересам и нуждам
еще интересы посторонних, своей страны, целой цивили­
зации, смотреть на них, как на одно и то же дело, по­
свящать им те самые заботы, которые вызываются у
нее потребностью самосохранения, самозащиты и проч.
Такое обобщение эгоизма и есть именно преобразова­
ние его в моральный принцип... Французы обозначают
словом солидарность эту способность сберегать самого
себя в других и пытаются сделать из него научный
термин, вводя понятие, которое оно выражает, в поли­
тическую экономию... А что такое солидарность, как не
тот же эгоизм, отшлифованный и освобожденный от
всех частиц грубого материала, входившего в его со­
став» Г
По свидетельству все того же П. В. Анненкова, Бе­
линский «несколько раз при разных случаях и в разное
время возвращался» к Штирнеру и к его книге, рас-,
толковывая своим собеседникам или своим корреспон­
дентам ошибочный, антиобщественный характер его
идей.
Белинский критиковал «сверхчеловеческий», без­
удержный и аморальный эгоизм Штирнера с точки
зрения «разумного эгоизма», опиравшегося на теорию
Фейербаха, на учение утопических социалистов и на
проповедь Жорж Санд.
Достоевский был в курсе всего этого круга идей и
возникавших при этом проблем. На одной из пятниц
1 П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., Гос­
литиздат, .1960, с. 348—350.

5*

131

Петрашевского он сделал доклад «о личности и о чело­
веческом эгоизме». В каком духе он разрешал пробле­
му, можно догадаться хотя бы по «Господину Прохарчину». В «Господине Прохарчине» (1846) идея солидар­
ности, обосновываемая совпадением «пользы», интересов
одного с интересами массы обыкновенных, обездолен­
ных людей, противопоставлена наполеоновскому стрем­
лению к самоизоляции и господству. Наполеон тут —
историческая конкретизация «единственного». Прохарчин— это Наполеон наизнанку. Не имея «ни кола, ни
двора», он ищет обеспечения своих интересов не в соли­
дарности с другими, а в создании условий, обеспечи­
вающих только его одного: «Что вы, один, что ли, на
свете? для вас свет, что ли, сделан? —укоряет его дру­
гой персонаж повести, Марк Иванович.— Наполеон вы,
что ли, какой? Что вы? Кто вы? Наполеон вы, а? Напо­
леон или нет?»
В обосновании солидарности и альтруизма Достоев­
ский в «Преступлении и наказании» разошелся с Белин­
ским: Белинский остался на позициях материализма,
Достоевский воззвал к религии, к Евангелию, но в кри­
тике «немецкой развратности» Штирнера
(слова
Герцена) он сохранил моменты, развитые великим кри­
тиком. Это сказалось и в отождествлении раскольниковско-штирнерианского «идеала» с Наполеоном и
«плутократом» Ротшильдом, и, в особенности, в рас­
крытии изолирующей, разъединяющей силы животного
эгоизма.
«Это разъединяющее, а не связующее начало»,—
говорил Белинский о штирнерианском эгоизме. При­
говор Белинского и картины отверженного одиночества
Раскольникова, не смеющего обнять мать и сестру, тя­
готящегося самым их присутствием, отворачивающегося
от дружеской руки Разумихина, сливаются где-то в од­
ном общем источнике, о котором Достоевский, быть
может, и не вспоминал прямым образом, «наружным»
рассудком, когда набрасывал гениальные свои страни­
цы. Но глубокая внутренняя связь между его образной
мыслью и впитанной всем существом его, теоретиче­
ской и нравственной неприязнью к оправданию убий­
ства человека человеком во имя личного возвеличения
несомненно существует.
Если б можно было восстановить звено за звеном
весь процесс вызревания замысла «Преступления и на­
132

казания», то в цепи, среди прочих звеньев, оказался бы
и юношеский доклад Достоевского о личности и эгоиз­
ме, и его беседы с Белинским на эти важные темы.
Смысл «Преступления и наказания» нельзя, конеч­
но, раскрыть путем анализа только мыслей и рассуж­
дений Раскольникова. При таком подходе все содержа­
ние романа свелось -бы к идеологии Раскольникова.
Идея, заложенная и развитая в нем, выясняется только
из всецелости произведения.
Социальные условия и ошибочная философия под­
вигли Раскольникова на его «протест». Он избрал,
вследствие одиночества своего, вследствие извращенной
этики, по одной из возможностей, заложенной в логике
собственнического, капиталистического общества, путь
не коллективного мятежа, а индивидуального возмуще­
ния. Он возмечтал, как Наполеон или Ротшильд, взой­
ти вверх, хотя бы ценой гибели миллионов,— пусть и
для насильственного счастья тех же миллионов. В пре­
ступлении Раскольникова повинны не только мысли его,
но и среда, но и условия, в которых он рос и жил, и
развивался, и складывался умственно,— и здесь снова,
неожиданно для замысла Достоевского, восторжество­
вали уроки Белинского, восторжествовала жизнь, объ­
ясненная на основании уроков Белинского.
Объективное содержание романа позволяло сторон­
никам и наследникам Белинского вполне искренне осу­
дить преступление Раскольникова и принять с одобре­
нием факт его раскаяния, несмотря на то, что замысел
автора был направлен против Белинского. История
Раскольникова доказывает, что восставать против не­
справедливых обстоятельств надо было не в одиночку,
а вместе с массой, и не для изменения в лучшую сто­
рону только своей участи, а для всеобщего освобож­
дения.
Объективно роман подтверждал правоту Чернышев­
ского и Добролюбова, как наследников Белинского.
В итоге бунт против Белинского, проступавший в
замысле «Преступления и наказания», оказывался
перекрытым уважительной памятью о Белинском, отло­
жившейся так или иначе в морали романа, в главной
его идее и в объективном смысле его.
Достоевский задался целью привести Раскольнико­
ва от материализма к религии, от протеста к смире­
нию. Если б ему удалось полностью осуществить свой
133

замысел, он написал бы ординарный нравоучительный
роман. Но осуществление оказалось неизмеримо более
богатым, чем замысел,— и в великом создании гениаль­
ного художника как органическое начало, вошедшее в
общий синтез, зазвучал голос критика — первоучителя
автора.

Глава восьмая
ПРЕЛОМЛЕНИЕ ТЕМЫ БЕЛИНСКОГО
В РОМАНЕ «ИДИОТ»

♦

В оживленных и страстных беседах Достоевского с
Белинским о личности Христа время от времени всплы­
вала своеобразная тема: чем был бы, какую роль играл
бы мифический основатель христианства, живи он в
«наше время», в XIX столетии, с его острыми социаль­
ными противоречиями, нетерпеливой жаждой улучше­
ния участи обделенных на жизненном .пиру. Тема эта
рождалась из споров, носила гипотетический характер
и имела целью — в устах Белинского — опровергнуть
мистические упования на небесную помощь или небес­
ные утешения в земных делах. Но тем не менее она
по-своему сплеталась для верующего сознания или про­
сто для знатоков «писания» с обетованием второго при­
шествия Христа для окончательного суда над грешны­
ми людьми и для определения окончательного исхода
из болезненных, подчас невозможных условий их суще­
ствования.
...«Поверьте же ...что Ваш Христос,— обращался
Белинский к Достоевскому,—если бы родился в наше
время, был бы самым незаметным обыкновенным чело­
веком; так и стушевался бы при нынешней науке и при
нынешних двигателях человечества.
— Ну, не-е-ет!— подхватил друг Белинского (кто
это был, осталось для нас неизвестным.— В. К.).—
...Ну, нет: если бы теперь появился Христос, он бы
примкнул к движению и стал во главе его...
135

— Ну-іда, ну-да,— вдруг и с удивительною поспеш­
ностью согласился Белинский.— Он бы именно примк­
нул к социалистам и пошел за ними» (XI, 9).
Разговор о втором пришествии не был случайным,
во всяком случае, Достоевского тема эта занимала по­
стоянно. Ведь й легенда «Великий Инквизитор», из
позднейших «Братьев Карамазовых», является своеоб­
разным рассказом о Христе, который вновь появился
среди людей и ушел —не произнесши ни слова.
Из подготовительных материалов и черновиков к
«Идиоту» (1868) мы узнаем, что в поэтическом созна­
нии Достоевского носился образ Христа и тогда, когда
он создавал князя Мышкина. «Князь — Христос»,— ча­
сто, настойчиво характеризует он своего героя. Хрис­
тос— это как бы небесный прообраз земного Мышкина,
и приезд Мышкина в Петербург является как бы реали­
стическим, прозаическим новым пришествием Христа в
самый центр неустроенного, неискупленного современ­
ного Достоевскому мира.
Достоевский придал своему «идиоту» даже наруж­
ность Христа, догматически утвержденную в христиан­
ской иконографии.
Как все это выносилось в творческом воображении
Достоевского, мы уже никогда до конца не узнаем, но
трудно предположить, чтобы споры о том, что было бы
с Христом, появись он снова со своим учением на земле
в условиях жаждущего исцеления и искупления капи­
талистического Вавилона, не сыграли тут известной
роли.
Во всяком случае, дебатировавшаяся в кружке
Белинского тема об отношении Христа к социализму и
социалистам в романе поставлена, а вместе с тем
всплыл и вечно тревоживший совесть Достоевского воп­
рос о том, пребыл ли он верен клятве, некогда данной
им восприемнику его литературного «первенца».
В романе есть сцена, где подспудное течение, несу­
щее в себе проблему Белинского, а также проблему
Герцена, выступает наружу весьма наглядно.
На даче у генеральши Епанчиной среди собрав­
шихся у нее гостей возникает разговор о русской ин­
теллигенции и о русских «либералах», в широком
смысле слова, то есть о всех направлениях и тече­
ниях, относившихся критически к русской действи­
тельности.
136

Русская интеллигенция, развивает свою точку зре­
ния Евгений Павлович, претендент на руку одной из
дочерей Епанчиных, поднялась от двух корней — поме­
щиков и разночинцев, или, как он выражается, от «се­
минаристов». «А так как оба сословия обратились,
наконец, в совершенные касты, в нечто совершенно от
нации особливое... то, стало быть, и все то, что они де­
лали и делают, было совершенно не национальное»,
даже русская литература, за исключением Ломоносова,
Пушкина и Гоголя, «но мы не об литературе начали
говорить,— продолжает он,— мы -заговорили о социали­
стах, и чрез них разговор пошел; ну, так я утверждаю,
что у нас нет ни одного русского социалиста, нет и
не было, потому что все наши социалисты тоже из по­
мещиков или семинаристов. Все наши отъявленные,
афишованные социалисты, как здешние, так и загра­
ничные, больше ничего как либералы из помещиков
времен крепостного права. Что вы смеетесь? Дайте
мне их книги, дайте мне их учения, их мемуары, и я,
не будучи литературным критиком, берусь написать
ваім убедительную литературную критику, в кото­
рой докажу ясно как день, что каждая страница их
книг, брошюр, мемуаров написана прежде всего преж­
ним русским помещиком. Их злоба, негодование,
остроумие — помещичьи (даже дофамусовские!); их
восторг, их слезы, настоящие, может быть, искрен­
ние слезы, но — помещичьи! Помещичьи или семи­
нарские...»
Тирада эта нацелена прежде всего против Герцена.
Вся развернутая в ней аргументация затрагивает пер­
воначально преимущественно оторвавшихся от «почвы»
русских помещиков, но когда дело переходит от уста­
новления генезиса к оценке деятельности русских «ли­
бералов», тогда Евгений Павлович берет в одни скобки
и «либералов» типа Герцена, и «семинаристов» типа
Чернышевского — Добролюбова.
«Я вам, господа, скажу факт,— продолжал он преж­
ним тоном, то есть как будто с необыкновенным увле­
чением и жаром и в то же время чуть не смеясь, может
быть, над своими же собственными словами,— факт,
наблюдение и даже открытие которого я имею честь
приписывать себе и даже одному себе; по крайней ме­
ре, об этом не было еще нигде сказано или написано...
Ну, так факт мой состоит в том, что русский либеря137

лизм .не есть нападение на существующие порядки ве­
щей, а есть нападение на самую сущность наших
вещей, на самые вещи, а не на один только порядок,
не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либе­
рал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть
ненавидит и 'бьет свою мать... Эту ненависть к России,
еще не так давно, иные либералы наши принимали
чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились
тем, что видят лучше других, в чем она должна со­
стоять, но теперь уже стали откровеннее и даже слова
«любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие
изгнали и устранили, как вредное и ничтожное... Та­
кого не может быть либерала нигде, который бы самое
отечество свое ненавидел. Чем же это все объяснить у
нас? Тем самым, что и прежде,— тем, что русский ли­
берал есть покамест еще нерусский либерал; больше
ничем, по-моему».
Персонаж Достоевского, Евгений Павлович, припи­
сывает честь открытия такой критики русского «либера­
лизма» себе. Это не совсем верно или становится вер­
ным только в том случае, если учтем, что прототипом
Евгения Павловича был Н. Страхов. Методология кри­
тики Евгения Павловича целиком взята у Страхова.
Это Страхов говорил и писал, что русские «нигилисты»
нападают не на те или иные проявления искусства, а
на самую сущность его, отрицают не те или иные формы
красоты, нравственности, истины, а самую красоту,
самую нравственность, самую истину. Об отрицании же
России, о мнимом «космополитизме» нигилистов, с
употреблением самого термина, достаточно наговори­
лись Катков и его присные и в «Русском вестнике», и
в «Московских ведомостях», в органах так называемой
тогда «московской журналистики».
Обвинения Евгения Павловича в ненависти к Рос­
сии, в оскорблении матери-родины простираются не
только на «семинаристов»-шестидесятников, но и на ле­
карского сына Белинского. Как мы увидим в следую­
щей главе, Достоевский очень скоро выдвинет их с поименованием фамилии великого критика непосредст­
венно уже от своего имени.
Однако это не значит, что можно отождествить суж­
дения Евгения Павловича, персонажа «Идиота», с точ­
кой зрения автора «Идиота». Евгений Павлович весьма
достойный, весьма благородный столбовой дворянин, с
■138

определенными взглядами на правила чести и долга,
но он все же слишком принадлежит к лагерю сытых,
спокойных, самоудовлетворѳнных, он слишком фарисей,
чтобы Достоевский решил превратить его в прямой ру­
пор своих взглядов. Разница между автором и его пер­
сонажем становится очевидной хотя бы из их отношения
к русской литературе — Достоевский .никогда не судил
ее столь несправедливо
В филиппике Евгения Павловича Достоевский со­
единил аргументы против русского «либерализма», и
против Белинского в частности, взятые у Каткова, у
Страхова, которые отчасти и сам разделял, и принес их
на суд князю Мышкину, Идиоту, находившему в запу­
танной русской общественности какие-то свои ходы.
Идиот отчасти согласился с Евгением Павловичем, но
отчасти и ограничил категоричность его суждений. «Мне
кажется,— ответил он,— что вы, может быть, несколько
правы и что тот русский либерализм, о котором вы го­
ворили, действительно отчасти наклонен ненавидеть
самую Россию, а не одни только ее порядки вещей.
Конечно, это только отчасти... конечно, это никак не
может быть для всех справедливо...»
Когда сам Мышкин от своего имени начинает гово­
рить о будущем обновлении России и всечеловеческой,
вселенской роли России, то его критика «либералов»
выливается в такие выражения, что порой нельзя ра­
зобрать, где тут хула и где тут хвала. «Наши как добе­
рутся до берега,— развивает свои оценки князь Мыш­
кин перед очень неподходящей своей аудиторией,— как
уверуют, что это берег, то уж так обрадуются ему, что
немедленно доходят до последних столпов; отчего это?.,
и не нас одних, а всю Европу дивит, в таких случаях,
русская страстность наша... отчего это, отчего разом
такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он
отечество нашел... и обрадовался: берег, землю нашел
и бросился ее целовать! Не из одного ведь тщеславия,
не все ведь от одних скверных тщеславных чувств про­
исходят русские атеисты и русские иезуиты, а из боли
1 О взаимоотношениях Достоевского и Страхова и об исполь­
зовании Достоевским взглядов и характера Страхова для форми­
рования образа Евгения Павловича см. нашу статью: «Достоев­
ский, Страхов и Евгений Павлович Радомский».— «Знамя», 1972,
№№ 9 и 10.
139

духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему
делу, по крепкому берегу, по родине... Атеистом же так
легко сделаться русскому человеку, легче, чем всем
остальным во всем мире! И наши не просто становятся
атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в
новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль!
Такова наша жажда!»
Перед духовными очами Достоевского, влагавшего
эту тираду в уста Мышкина, носился, конечно, прежде
всего образ «неистового Виссариона», подобно тому как
он имел в виду прежде всего Герцена, когда создавал
филиппику Евгения Павловича. Конечно, и филиппика
Евгения Павловича, и тирада Мышкина — это не суж­
дение о чьих бы то ни было единичных концепциях, а
художественные обобщения. Поэтому к «экстреме» Бе­
линского Мышкин-Достоевский подверстывает «экст­
рему» Чаадаева, Печерина и вообще тех русских, кото­
рые в увлечении Западом доходили до принятия като­
личества. Достоевскому это тем легче было сделать,
что в его представлении социализм и католичество
объединились в противоестественном сродстве. Но как
бы то ни было, доминанта в обвинениях Евгения Пав­
ловича создавалась намеками на «барина», «помещика»
Герцена, а доминанта в оправдывающих объяснениях
Мышкина создавалась намеками на разночинца, «семи­
нариста», «бог весть от кого происходившего» Белин­
ского.
Восхищающая Мышкина безудержность, неспособ­
ность остановиться на полпути, на серединке, на комп­
ромиссе,— ведь все это характеризовало прежде всего
Белинского, ведь это именно Белинский был, по пред­
ставлению Достоевского, не просто убежденный, а ве­
рующий в свою идею человек, счастливый в своей «теп­
лой вере» уверенностью в том, что все, во что он верит,
непременно осуществится. «Белинского спасли будущие
грезы: науки и новых оснований» Г
Нетрудно также установить, что Достоевский в
«Идиоте» больше с Мышкиным, чем с Евгением Павло­
вичем, что он в этом романе понимает Белинского тем
пониманием, которое, по известной формуле, ведет если

1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 441.

140

наследство»,

не к примирению, то к «прощеінию»: все понять — зна­
чит все простить.
Однако .в выраженных в «Идиоте» двух вариантах
оценки русских «либералов» все же преломились ко­
лебания Достоевского по отношению к западникам
типа Чаадаева, Герцена и в особенности Белин­
ского.
Это его голос звучит даже в обвиняющей речи Ев­
гения Павловича, когда последний вдруг относит
к не русским и русских консерваторов: «и либера­
лы у нас не русские, и ¡консерваторы не русские...»,
когда последний защищает национальное значение
Гоголя.
Когда Мышкин проповедует будущее обновление не
только родины, но и всего человечества, воскресение
его «одною только русскою мыслью, русским богом и
Христом», то это сам Достоевский впадает в полуатеи­
стическую «ересь» «золотого века», рая не на небе, а
на земле, и это его деликатно и опасливо останавливает
князь Щ.:
«Милый князь, рай на земле не легко достается, а
вы все-таки несколько на рай рассчитываете, рай вещь
трудная, князь, гораздо труднее, чем кажется вашему
прекрасному сердцу».
Мечта о «рае на земле» идет от утопических социа­
листов, от дебатов в среде петрашевцев, от уроков Бе­
линского» !, но обоснование ее верою в «русского бога»,
в «русского Христа» привнесено самим Достоевским.
Таким уж стал Достоевский — в каждом его отрицании
вдруг проскакивало утверждение, в каждом его утвер­
ждении немедленно начинали звучать отрицающие,
ограничивающие ноты.
В сложное интеллектуальное и эмоциональное спле­
тение тем и мотивов, в сложную полифонию «Идиота»,
Достоевский, гениальный и властный автор-композитор,
ввел не только «партию» Мессии, Спасителя, но и «му­
зыку» упорной, сопротивляющейся, несдающейся дей­
ствительности, грозной и жестокой закономерности,
1 «Да, теперь уже не Гегель, не философские колпаки — мои
герои... Теперь снова возникли передо мною во всем блеске луче­
зарного величия колоссальные образы Фихте и Шиллера, этих про­
роков человечности (гуманности), этих провозвестников царства
божия на земле...» (Письмо В. Г. Белинского Н. А. Бакунину от
6—8 апреля 1841 г.) (XII, 38).

141

гегелевской Allgemeinheit, «стены», по выражению Ип­
полита. «Стена» в «Идиоте» восходит к «стене» в
«Записках из подполья», и через них к бунту личности
против Абсолюта, к бунту Белинского. «Не велик бунт»
Ипполита, замечает Достоевский, но Ипполит ведь
только мальчик, на хрупкие плечи которого он возло­
жил для пробы, для проверки непосильную тяжесть,
которую не всегда мог выдержать и Белинский.
В разрыве со старым миросозерцанием, в бунте про­
тив старой действительности, против Абсолюта, против
бога, чьими атрибутами были всеблагость, всесправед­
ливость, вселюбовь, против религии, успокаивавшей во
всех бедах и горестях обетованием твоего личного бес­
смертия, был один особенно болезненный момент —
осознание смерти как окончательного уничтожения ин­
дивидуальности, раз и навсегда, как бы высоко она ни
была развита. Особенно поразила Белинского смерть
Станкевича. «Станкевич умер! — писал он Боткину
12 августа 1840 г.— Боже мой! Кто ждал этого? Не
был ли бы, напротив, каждый из нас убежден в невоз­
можности такой развязки столь богатой, столь чудной
жизни? Да, каждому из нас казалось невозможным,
чтобы смерть осмелилась подойти безвременно к такой
божественной личности и обратить ее в ничтожество.
В ничтожество, Боткин! После нее ничего не осталось,
кроме костей и мяса, в которых теперь кишат черви.
Он живет, скажешь ты, в памяти друзей, в сердцах,
в которых он раздувал и поддерживал искры боже­
ственной любви. Так, но долго ли проживут эти
друзья, долго ли пробьются эти сердца? Увы! ни ве­
ра, ни знание, ни жизнь, ни талант, ни гений не бес­
смертны! Бессмертна одна смерть... стоит ли жить!..»
(XI, 537—539).
В «Моем необходимом объяснении» Ипполита, за­
мыслившего покончить жизнь самоубийством, звучат
вариации размышлений и эмоций, свойственных Белин­
скому, когда он негодовал против законов природы,
готового скорее умереть, чем добровольно подчиниться
им, чем признать разумность смерти личности и раство­
рения ее в безличностной материи. Белинский, конечно,
не прототип Ипполита, между образом Ипполита и Бе­
линским, как человеком, нет точек соприкосновения.
Достоевского здесь интересовало другое, и в данном
контексте более важное. Он знал, как тяжело, как тра­
142

гически переживали проблему смерти отважные и ради­
кальные умы, первые порывавшие с религией, о верой
в бога и бессмертие, перед какой пустотой они оказы­
вались— до тех пор, пока не выработают себе нового
идеала. Ярче и страстней, чем у кого-либо другого в
истории русской философской мысли, переживания эти
выразились у Белинского, в его разговорах, в его
письмах, в его статьях. Достоевский сам испытал их воз­
действие, и естественно, что когда в ходе выполнения
романного замысла ему понадобилось показать от­
ношение к смерти юноши, находившегося в куль­
минации кризиса неверия, то он обратился и к Бе­
линскому.
Достоевский в «Идиоте», как и в других своих про­
изведениях,— самостоятельный и гениальный творец.
Никто, кроме него, не мог бы создать такую романную
ситуацию, которая в такой своеобразной и неожидан­
ной форме дала бы возможность выразить путаницу
переходной эпохи, противоборство свойственных ей
идейных и моральных тенденций, трагедию лиц, попав­
ших в положение между молотом и наковальней; никто
не мог бы выбрать, обработать и воспроизвести такие
никем другим не замеченные характеры и типы, в са­
мой исключительности своей вдруг оказывающиеся
столь верными, столь понятными, столь свойственными
и времени, и человеческой психологии; никто другой
не мог бы найти такую тональность, чтобы запечат­
леть никогда не оставляющую человечество тоску по
идеалу.
Бальзак говорил, что писатель «обязан хранить в
себе некое концентрическое зеркало, где, следуя за его
фантазией, отражается мир» Г И фантазия, и особен­
ности преломления лучей, идущих от жизни, и концент­
рированный синтез отражения в художническом зерка­
ле Достоевского — все его, особенные, ни у кого раньше
подобным образом не проявившиеся. Гений всегда не
таков по сравнению с предшественниками и современ­
никами, но ведь и гений не может тянуть свои произ­
ведения из себя, как паук тянет свою паутину. Тыся­
чами прямых и опосредствованных связей связан он с
историей и с современностью, силою избирательного
1 «Бальзак об искусстве». М.—Л., «Искусство», 1941, с. 173.
143

сродства и отталкивания тянется он к одним страстям,
увлечениям, верованиям и убеждениям- и отвращается
от других. В обаянии романа «Идиот», так сильно чув­
ствуемом еще и нашим поколением, живет, пусть даже
в «снятом» виде, обаяние Белинского, утверждающая
память об уроках Белинского и его круга. Достоевский
был художник, тщательно разрабатывавший планы
своих произведений, отдававший себе отчет в приме­
няемых им приемах, средствах, «ходах»,—недаром же
он и в «Идиоте» вспоминает некоторые тезы Белинско­
го, недаром и Салтыков-Щедрин, давний и постоянный
антагонист Достоевского, сказал, что в «Идиоте» автор
«вступает в область предведений и предчувствий, кото­
рые составляют цель не непосредственных, а отдален­
нейших исканий человечества» Ч
И все же, в итоге, и в «Идиоте» нет цельного отно­
шения к Белинскому, нет конечного, завершающего
суда над наследием учителя. Чаши весов не пришли в
равновесие, и перспектива в будущее снова раздваи­
валась.
Отказавшись от восхищения и оправдания Мышки­
на, Достоевский должен был отнестись к Белинскому,
как к сыну, осмелившеімуся замахнуться на род­
ную мать. Этот исход, под влиянием ширившегося ре­
акционного поветрия и увеличивавшегося страха пе­
ред русской революцией, Достоевский нашел в
«Бесах».
Но окончательный расчет с. идеями Белинского ока­
зывался для Достоевского непосильным. Достаточно
будет ему найти в некоторых формах народнических
утопических иллюзий «свое неотъемлемое и незаимст­
вованное», национальное, «русский социализм», как он
попытается снова протянуть от него нити к Белин­
скому.
Упование на осуществление «рая на земле» — это
зародыш «русского социализма» Зосимы, вызвавшего
довольно крутое недовольство некоторых князей церк­
ви, как безбожие, как уступка атеистическому утопиче­
скому социализму, а в самом Достоевском это упова-

1 М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах,
т. 9. М., «Художественная литература», 4970, с. 412.

144

ние связалось, как мы увидим в своем месте, с новым
поворотом в оценке заветов Белинского.
Достоевский оказывался не в состоянии искоренить
¡в себе обаяние Белинского и его идей. Выгнанные в
дверь, они снова влетали в окно. Достоевский, несом­
ненно, это чувствовал, обстоятельство это беспокоило,
раздражало и ожесточало его, и — тоже по-своему че­
ловек «экстремы» — он попытался искоренить из своего
сознания всякую оглядку на Белинского и вместе с тем
на свое прошлое.
Достоевский в «Бесах» пошел открытым штурмом
на все наследие Белинского.

Глава девятая
КУЛЬМИНАЦИЯ БУНТА ПРОТИВ БЕЛИНСКОГО.
ПИСЬМА ДОСТОЕВСКОГО ПЕРИОДА «БЕСОВ»

-

♦

«Бесы» — это кульминация борьбы Достоевского с
освободительным движением и освободительной обще­
ственной мыслью в России. Именно в «Бесах» полеми­
ка Достоевского с Белинским приобретает небывало
острый характер и достигает особой жгучести.
Сохранившиеся письма позволяют нам заглянуть в
то особенно накаленное душевное состояние, в котором
Достоевский ¡писал свой роман и которое толкало
его к неслыханно неразборчивым средствам для дис­
кредитации памяти Белинского, чьи заветы он, одна­
ко, никакими средствами не мог выжечь из своего
сознания.
Лебезятников в «Преступлении и наказании» делал
из посылок Белинского выводы, до которых сам кри­
тик-трибун не доходил. Тогда Достоевский с достаточ­
ной трезвостью напоминал читателю об этом сущест­
венном различии и в словах о самом наставнике своей
юности не мог удержаться, несмотря на спор, от оттен­
ков восхищения и преклонения.
В 60-х годах Аполлон Григорьев — тоже «широк»
был человек — перемежал свои хвалы Белинскому мно­
гими несуразными обвинениями. В частности, он
уверял, что Белинский является первым у нас в
России пропагандистом так называемой «свободной
любви».
Достоевский, работая над «Бесами», уцепился и за
это лживое обвинение и стал настойчиво выдвигать его
как один из важнейших аргументов против Белинского.
Н6

Так, 9/21 октября 1870 года он писал А. Н. Май­
кову из Дрездена:
«А что у вас в Петербурге, кажется, еще много ум­
ного народу, которые хоть и ужаснулись мерзавцев,
вошедших в свиней, но все еще мечтают о том, как хо­
рошо было в либерально-гуманные времена Белинского
и что надо бы воротить тогдашнее просвещение. Ну-с,
вот эту-то мысль даже можно увидать теперь в самых
новообращенных националистах и проч. Старики не
сдаются: Плещеевы, Павлы Анненковы, Тургеневы и
целые журналы вроде «Вестника Европы» держатся
этого направления. А продолжают ли на выпусках, в
гимназиях, раздавать гимназисткам книги вроде полно­
го собрания сочинений Белинского, в которых тот пла­
чет— зачем Татьяна осталась верна мужу? Нет, долго
еще это не искоренится, и потому, мне кажется, нам
нечего бояться даже и внешних политических потрясе­
ний, например, Европейской войны за славян, хотя дело
страшное: Мы одни, а они-то все» (Письма, II,
291—292).
Достоевский издевается над непоследовательностью
либералов, ужаснувшихся революции, ненавидевших
революционеров и в то же время окружавших ореолом
память Белинского. И в самом деле, авторитет критикатрибуна был так велик, что даже «новообращенные
националисты» (то есть либералы, повернувшие вправо
после польского восстания, после покушения Каракозо­
ва на Александра II и т. д.) не смели посягать на не­
го открыто, а либеральная часть поколения 40-х го­
дов, дожившая до начала 70-х, все еще «цепля­
лась», употребляя выражение Ленина, за фалды
Белинского.
Достоевский же весьма обоснованно считал, что
полный отход, полный отказ от революции требует от­
каза от Белинского, решительно, без недомолвок и
оглядок.
Намек на развращающее влияние Белинского, при­
зывавшего 'будто бы жен к неверности мужьям, не имел
самодовлеющей цели. Несмотря на поражение 60-х го­
дов, несмотря на поворот либеральной части общества
вправо, ускоренный польским. восстанием 1863 года и
переходом народнических революционеров к террори­
стической тактике, Достоевский считал позиции рево­
люции настолько прочными, что соглашался даже на
■147

войну — одна Россия против всех европейских дер­
жав,— лишь бы отвлечь общественное внимание от
«крамолы», лишь бы переключить пафос внутреннего
освобождения на националистическое опьянение опас­
ной авантюрой.
Сохранение пиетета к памяти великого критика бы­
ло для Достоевского свидетельством слабости мысли
тех консерваторов, которые не понимали, что наследие
Белинского взращивает все новых и новых революцио­
неров, и незавершенности поворота вправо у перебеж­
чиков из левого лагеря, непоследовательности неофитов
реакции.
Не приходится доказывать, что такое отношение
к Белинскому являлось очень красноречивым при­
знанием величайших его заслуг перед русской рево­
люцией!
Вот для того-то, чтобы поразить «просвещение» Бе­
линского в самое сердце, Достоевский и вытащил не­
отразимое, казалось ему, обвинение в адрес великого
критика, обвинение в безнравственности, в доказа­
тельство которого приводилось известное место из
пушкинских статей с оценкой замужества Татьяны и
ее отказа уйти от нелюбимого мужа к любимому
Онегину.
!
На самом деле рассуждение Белинского, посвящен­
ное Татьяне, носит нравственный характер. Оно прони­
зано величайшим 'уважением к правам и чувствам жен­
щины, оно направлено против того, чтобы сердцем де­
вушки торговали так, как купец торгует товаром. Оно
требует положить в основание семьи самое прочное
начало — взаимную любовь.
У Белинского и в мысли не было чего-либо похоже­
го на то, что Достоевский именовал «свободной лю­
бовью», то есть оправдания разврата.
В «Братьях Карамазовьіх», при несколько изменив­
шемся, как мы увидим, отношении к традициям Белин­
ского, Достоевский вновь повторил, что Белинский при­
зывал в своих пушкинских статьях к «свободной люб­
ви», в пошлом понимании термина. Все это было
клеветой на великого критика. Клевета эта характери­
зует не традиции Белинского, не дух его учений, а ло­
гику измены убеждениям молодости у самого Достоев­
ского. Она показывает, к какшм сильно действующим
средствам должен был прибегать Достоевский, чтобы
148

парализовать не только для других, но и для самого
себя воздействие светлых и чистых, освобождающих
идей учителя.
Видя бессилие принципиальных возражений, Досто­
евский прибегает к бульварному аргументу: он пугает
благонамеренного Майкова развращающим влиянием,
которое будто бы может оказать чтение статей Белин­
ского на гимназисток.
Преклонение перед реакцией имеет свою неумоли­
мую логику. Нарастание ретроградных настроений
влекло за собой у Достоевского нарастание раздраже­
ния, гнева, злобы против Белинского, как отца всех и
всяческих оппозиционных настроений в России.
Воюя со своими противниками, Достоевский ’ хотел
бы их всех свалить в одну кучу. Он готов отождест­
вить либерала и постепеновца по своим политическим
убеждениям Тургенева с революционером Чернышев­
ским, западников-демократов и утопических социали­
стов .с западниками-либералами, апологетами капита­
лизма.
Если удастся выбить из памяти русских людей
уважение к Белинскому, кажется ему, тогда всякая
оппозиция к существующему режиму потеряет свой
ореол.
Достоевский хотел подорвать политическое и мо­
ральное влияние и Тургенева и Чернышевского. Для
достижения своей цели он находил все одно и то же
средство — дискредитацию традиций Белинского.
Известен конфликт Достоевского с Тургеневым.
В запальчивости Достоевский приписывает Тургеневу
такие вины, в которых последний был вовсе не виноват;
первоисточником же «преступлений» Тургенева оказы­
валось — так же как и первоисточником '«преступле­
ний» Чернышевского — учение Белинского. «Ругал он
Россию,— писал Достоевский А. Н. Майкову о своих
распрях с Тургеневым,— и Русских безобразно, ужас­
но. Но вот что я заметил: Все эти либералишки и про­
грессисты, преимущественно школы еще Белинского,
ругать Россию находят первым своим удовольствием и
удовлетворением. Разница в том, что последователи
Чернышевского просто ругают Россию и откровенно
желают ей провалиться (преимущественно провалить­
ся!). Эти же, отпрыски Белинского, прибавляют, что
они любят Россию» (Письма, II, 31).
149

Ни Чернышевский, ни Тургенев не «ругали» »никогда
Россию или русский народ. Они «ругали» режим, от­
сталость, невежество, пассивность, дряблость. Тургенев
искал компромисса между враждующими лагерями на
западноевропейский умеренно-парламентарный лад.
Чернышевский желал, чтобы «провалилась» не Россия,
а самодержавие, крепостничество, эксплуатация чело­
века человеком.
Письмо Достоевского дышит озлоблением; оно не­
верно, несправедливо, но в нем, как в «Идиоте», еще
чувствуется как бы тайное признание любви Белинско­
го к России (цитируемое письмо относится к 1867 г.).
В нем Достоевский устанавливает — искусственно —
различие между Чернышевским, заведомо, мол, не лю­
бящим Россию, и Белинским, Россию все-таки лю­
бившим.
Готовясь писать «Бесы», Достоевский устраняет для
себя и это различие. Он преодолевает остаток внутрен­
ней стыдливости по отношению к Белинскому, возводит
на него самую страшную хулу. И тем не менее Досто­
евский не может и здесь освободиться от памяти,
от имени Белинского, от внутренней ответственности
перед ним. Достоевский все время озирается на Бе­
линского. Неспокойная совесть, сознающая свою из­
мену, доводит его до настоящих пароксизмов злобы
и клеветы.
Он не забыл, что клялся в верности своему учителю,
что обещал бороться за будущее России вместе с ним,
под его знаменем. Первоначально, в начале 60-х годов,
Достоевский мог тешить себя иллюзией, что он изме­
няет свои взгляды в соответствии с тем, как эволю­
ционировал бы сам Белинский, если бы остался в
живых.
Вернувшись из Сибири, Достоевский вместе с Апол­
лоном Григорьевым славил Белинского и клялся в вер­
ности его памяти (что на деле прикрывало ревизию
заветов великого учителя).
Теперь, в период «Бесов», двойственное отношение
к Белинскому было исключено. Иллюзия верности раз­
веялась. Достоевский не мог больше обманывать ни
себя, ни других. Ревизия сменилась .ренегатством, и, не
видя возможности оправдать себя, Достоевский ярост­
но колеблет авторитет своего учителя, клевещет на не­
го, выдвигает против него неслыханные, небывалые об­
150

винения, в которые сам, однако, не может до конца
поверить.
Любопытно сравнить отношение Достоевского к Бе­
линскому с отношением Н. Страхова. Для Страхова
Белинский был чужой. Он не приносил ему клятв вер­
ности, он отрицал традиции Белинского холодно, спо­
койно, соблюдая по отношению к ушедшему уже давно
критику необходимые приличия. Он не принимал Бе­
линского, но не клеветал на него открыто, не отрицал
его одаренности.
Страхов позволял себе даже роскошь «защиты» па­
мяти Белинского от некоторых замечаний Тургенева
(воспоминания которого были опубликованы в «Вест­
нике Европы» за 1869 г., № 4), от освещения в пошлом
свете взаимоотношений Белинского с Некрасовым.
Успех и влияние Белинского Страхов объяснял не
злостной «демагогией», не «заманкой» безнравствен­
ности, а интересами и свойствами оторванных от «поч­
вы» русских образованных людей, как особенностями
последних он объяснял неуспех и отсутствие влияния
славянофилов: ’ Хомякова, Киреевского, Константина
Аксакова. «Иметь успех иногда бывает хуже,— писал
Н. Страхов,— чем не иметь никакого успеха, точно так,
как иная похвала бывает хуже брани. Вопрос о Белин­
ском — дело сложное, так как за ним числятся несом­
ненные и положительные заслуги перед русской лите­
ратурой.
Но во многих отношениях он такой же вождь рус­
ского народа, как следовавшие за ним Добролюбов и
Писарев, точно так же имевшие успех, но оказавшие
нам одни отрицательные услуги, то есть представившие
пример того, до чего у нас могут заблуждаться люди
1 Еще в письме А. И. Майкову, от 19/2 августа 1868 г. чита­
ем: «N3. Но каково же это вынесть человеку чистому, патриоту,
предавшемуся им до измены своим прежним убеждениям, обожаю­
щему государя,— каково вынести подозрение в каких-нибудь сно­
шениях с какими-нибудь полячишками или с Колоколом! Дураки,
дураки! Руки отваливаются невольно служить им. Кого они просмот­
рели у нас, из виновных, а Достоевского подозревают!» (Письма,
II, 180). Письмо это — периода «Идиота». Возможно, однако,
что Достоевский употребил слово «измена» и прибегнул ко всему
этому пассусу для «начальства» — Достоевский узнал, что письма
его перлюстрируются. Майков «утешил» его тем, что перлюстра­
ции подвергаются письма даже к Каткову и Аксакову — причем
досмотру подверглось письмо наследника престола! (См. Коммен­
тарий А. Долинина.— Письма, II, 425, 426).

151

искренние и даже талантливые, іно не имеющие настоя­
щего образования и правильных основ для своей
мысли» *.
Нет никакой надобности пускаться здесь в опровер­
жение 'сентенций Страхова по существу. Но и из при­
веденного отрывка видно, что Страхов не отрицал за
Белинским ни одаренности, ни права на место в исто­
рии, ни даже положительных заслуг, чем отличал его
от Добролюбова и Писарева (Чернышевского, томив­
шегося на каторге, Страхов не называл по цензурным
условиям).
Н. Страхов хотел бы остановиться на той оценке
деятельности Белинского, которая дана была Апол­
лоном Григорьевым во «Времени». Обширные выпис­
ки из статьи последнего «Знаменитые европейские
писатели перед судом нашей критики» (1861) он и
приводит.
Но Достоевский после «Идиота» и ів период работы
над «Бесами» уже не хочет солидаризироваться в воп­
росе о Белинском ни с Аполлоном Григорьевым, ни с
Н. Н. Страховым. Он потерял узду, утратил всякое
чувство меры, и чем необузданней становилась его хула
на Белинского, тем очевиднее делалось, что неистовство
его проистекает от неспокойной совести, сознающей
себя виновной вследствие того, что он не сдержал
клятвы верности.
В тщетных усилиях уничтожить и в своей душе, и
в общественном сознании всякие воспоминания о дви­
жении 40-х годов, извести самый ¡корень, как он выра­
жался, «либерализма», Достоевский непрестанно упи­
рался в имя Белинского, в авторитет Белинского, в
предания Белинского. Взволнованный, взвинчивавший
себя писатель пытался доказать себе, что его отступ­
ничество является движением вперед, и в тревожном и
неспокойном ослеплении он начинал обвинять тогда
в ретроградстве самого Белинского.
«Когда-то эти проклятые подонки застарелого и ре­
троградного выскребутся!—вопит он в письме к
А. Майкову от 18 февраля (1 марта) 1868 года.— По­
тому что русского либерала нельзя никак считать чемнибудь иначе, как застарелым и ретроградным. Это —
1 Н. Страхов. Борьба с Западом
Книжка третья. Киев, 11898, ¡с. 282.

152

в

нашей

литературе.

так называемое прежде «образованное общество», сбор
всего отрешившегося от России, не понимавшего ее и
офранцузившегося,— вот что такое либерал русский, а
стало быть, ретроград. Вспомните лучших либералов —
вспомните Белинского: разве не враг отечества созна­
тельный, разве не ретроград?» (Письма, II, 80).
Пока еще в приведенной тираде в центре ударов не
сам Белинский, а русская революционная демократия
60-х годов, которую Достоевский обвиняет в том, что
она неумеренностью своей будто бы льет воду на мель­
ницу крайней реакции. Салтыков-Щедрин в «Совре­
меннике» критиковал земство слева за кургузость его
прав, за крохоборчество его деятельности. Мракобес­
ная «Весть» была недовольна введением земства, как
формой уступки либеральным веяниям 60-х годов. До­
стоевский обвинял Щедрина чуть что не в сообществе
с «Вестью»: «А что Салтыков на земство нападает, то
так и должно... Наша крайняя либеральная партия в
высшей степени стакнулась с «Вестью», и не может
быть иначе» (Письма, II, 79).
Поза человека, стоящего над двумя враждующими
лагерями, не удается Достоевскому. Он начинает про­
сто валить с больной головы на здоровую, переадресо­
вывая действительные вины реакции лагерю прогресса
и революции, и в поисках первовиновников хватается
за имя Белинского.
Совсем недавно Достоевский еще признавал, что
Белинский любил Россию. В конце 1868 года, вопреки
фактам, он стал отрицать это всем известное обстоя­
тельство. Он полемизирует, задним числом, с оценками
своего соратника Аполлона Григорьева, полагавшего,
что Белинский превратился бы в славянофила, если бы
прожил подольше. Достоевский забыл, что это было и
его собственным мнением. «...Никогда не поверю сло­
вам покойного Аполлона Григорьева,— пишет он
А. Н. Майкову из-за границы 11(23) декабря,— что Бе­
линский кончил бы славянофильством. Не Белинскому
кончить было этим. Это был только паршивик — и
больше ничего. Большой поэт в свое время; но разви­
ваться далее не мог. Он кончил бы тем, что состоял бы
на побегушках у какой-нибудь здешней м-м Гегг адъю­
тантом по женскому вопросу на митингах и разучился
бы говорить по-русски, не выучившись все-таки по-не­
мецки» (Письма, II, 149).
153

Но даже в этом письме дает себя знать больная,
неспокойная совесть: паршивик — и большой поэт!
Кончил бы тем, что разучился бы говорить по-русски,
но «по-немецки» все-таки не заговорил бы!
Достоевский ярил себя, и тем сильнее и искусствен­
нее, чем более ясно отдавал себе отчет в заслуженной
прочности репутации Белинского и эфемерности влия­
ния своего соратника и единомышленника Аполлона
Григорьева. «Что слишком скоро и быстро понимает­
ся,— сравнивал Достоевский в письме к Страхову Бе­
линского и Григорьева уже после приведенных руга­
тельств (30 (18) марта 1869 года),— то не совсем проч­
но. Белинский только в конце своего поприща заслужил
известность желаемую, а Григорьев так и умер, ничего
почти не достигнув при жизни» (Письма, II, 182).
Приходя в более спокойное и уравновешенное со­
стояние, Достоевский вновь начинал говорить уважи­
тельно о Белинском, как о «замечательном критике»,
деятельность которого неразрывно связана с именем
Гоголя, и даже (наряду с Григорьевым) ставил его в
пример все тому же Страхову — как надо действовать
русскому критику, чтобы приобрести власть над обще­
ственным мнением. «Кстати, заметили Вы один факт в
нашей русской критике? — поучал он своего корреспон­
дента.— Каждый замечательный критик наш (курсив
мой.— В. К.) (Белинский, Григорьев) выходил на по­
прище, непременно как бы опираясь на передового
писателя, то есть как бы посвящал всю свою карьеру
разъяснению этого писателя и в продолжение жизни
успевал высказать все свои мысли не иначе, как в фор­
ме растолковывания этого писателя... Я хочу сказать,
что у нас критик не иначе растолкует себя, как являясь
рука об руку с писателем, приводящим его в восторг.
Белинский заявил себя ведь не пересмотром литера­
туры и имен, даже не статьею о Пушкине, а именно
опираясь на Гоголя, которому он поклонялся еще в
юношестве» (Письма, II, 166—167).
Это — совершенно справедливое суждение, обуслов­
ленное не только знанием всего того, что написал Бе­
линский, но и пониманием его исторической роли, со­
чувствием к оставленному им наследию. От Гоголя До­
стоевский никогда не отказывался — и сказать, что
критика Белинского опиралась на Гоголя, означало
признание положительных заслуг, похвалу.
154

Трудно было Достоевскому свести в одно истину и
клеветуі Обаятельный образ учителя не умещался в
рамки злобного пасквиля, продиктованного воздейст­
вием реакции на душу писателя.
Чем больше Достоевский погружался в замысел
«Бесов», тем неистовее становились его попытки Изба­
виться окончательно от тревожащей, скребущей со­
весть памяти о Белинском.
Достоевский воевал в ¡«Бесах» с современным ему
революционным движением, но свои удары он обра­
щал и против передовых идеологов 40-х годов, и преж­
де всего против Белинского как первоисточника кра­
молы.
Сила власти Белинского над сознанием Достоевско­
го нашла себе яркое выражение в судорожности его
попыток «высвободиться», в пароксическом характере
его гнева, в отсутствии аргументов, заменяемых пло­
щадной, подчас непечатной руганью.
Если бы Достоевский почувствовал себя действи­
тельно свободным от Белинского, если бы он действи­
тельно счел, что в борьбе, происходившей внутри его,
голос Белинского был заглушен и вытеснен другими
голосами, Достоевский бы так не ярился, так не ме­
тался.
В «Бесах» Достоевского подхлестывала первоначаль­
но предвзятая политическая тенденция, заставлявшая
его идти против правды. Работая над «Бесами», Досто­
евский покинул позу судьи, нелицеприятно взирающего
на правых и виновных, принятую им в начале 60-х годов.
Он замыслил памфлет против ненавистного ему направ­
ления.
«На вещь, которую я теперь пишу в «Русский вест­
ник»,—сообщает он Н. Страхову о своей работе над
«Бесами»,— я сильно надеюсь, но не с художест­
венной, а с тенденциозной стороны; хочется выска­
зать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом
моя художественность. Но меня увлекает накопив­
шееся в уме и в сердце; пусть выйдет хоть памфлет,
но я выскажусь» (письмо от 24 марта (5 апреля)
1870 г.).
Даже Страхова Достоевский упрекает в мягкости по
отношению к «нигилистам»: «Вы слишком, слишком
мягки. Для них надо писать с плетью в руке... Если б
Вы на них поазартнее и погрубее нападали — было бы
¡155

лучше. Нигилисты и западники требуют окончательной
плети» (Письма, II, 259).
Достоевский мастерил «окончательную», как ему ка­
залось, «плеть»,— и только огромное дарование да не­
которые подспудные противоборствующие тенденции
спасли его от художественного провала.
Желание Достоевского растоптать авторитет Белин­
ского приобрело во время писания «Бесов» форму на­
стоящего припадка, и в то же время в самой необуз­
данной распоясанности его ощущается бессилие затоп­
тать в собственной душе память об истинном облике
учителя.
Намерение «окончательно» поразить «нигилистов»
оказалось покушением с негодными средствами. «Бесы»
не могли достичь поставленной предвзятой цели уже по
одному тому, что в них не было правды о русском ре­
волюционном движении.
Вспоминая, что лучшая часть русской интеллиген­
ции во время Крымской войны была настроена пора­
женчески по отношению к царизму (Достоевский счи­
тал, что не к царизму, а к России), он пишет: «Нет,
мой либерализм не доходил до этого; я был тогда еще
в каторге и не радовался успеху союзников, а вместе с
прочими товарищами моими, несчастненькими и солда­
тиками, ощутил себя русским, желал успеха оружию
русскому и,— хоть и оставался еще тогда все еще с
сильной закваской шелудивого русского либерализма,
проповеданного... вроде букашки навозной Белинского
и проч., но не считал себя не логичным, ощущая себя
русским. Правда, факт показал нам тоже, что болезнь,
обуявшая цивилизованных русских, была гораздо силь­
нее, чем мы сами воображали, и что Белинскими, Краевскими- и проч, дело не кончилось» (Письмо к
А. Н. Майкову от 9 (21) октября 1870 г.) (Письма,
II, 291).
Достоевский отлично знал разницу между Белин­
ским и Краевским. Свое презрение к Краевскому он
выражал многократно, и в письмах, и в художественных
творениях, и никаких душевных волнений при этом не
испытывал. Ему хотелось во что бы то ни стало уни­
зить Белинского, поэтому он себя наяривал, подхлесты­
вал, говорил то, во что сам не верил. Он стремился во
что бы то ни стало доказать, что революционное дви­
жение в России создано не «демонами», как он иногда
156

выражался, а мелкими «бесами». Если сам Белинский
не крупнее Крневского, то что же сказать об его «эпи­
гонах», о «бесах»!
Ненависть к революции и страх перед революцией,
суеверное желание «отговориться» от революции и за­
ставляли Достоевского именовать того, кого он раньше
звал «.вождем», «вожатаем», перед кем преклонялся с
благоговением, как перед апостолом братства и гармо­
нии, такими словами, которые невозможно воспроизве­
сти в печати вследствие их нестерпимой грубости. Он
тщился во что бы то ни стало убедить и себя и других,
что Белинский был именно «букашка», не имел ни та­
лантов, ни истинного значения, что авторитет его был
дутым.
Достоевский прет напролом не только против прав­
ды, против фактов, но и против простых правил при­
личия. Не терявший чувства допустимого в полемике
против Белинского, в известной мере единомышленник
Достоевского, Н. Страхов вынужден был его одернуть.
«Смрадная букашка, Белинский (которого Вы до сих
пор еще цените),— отвечает Достоевский на письмо
Страхова, содержащее призыв к благоразумию,—
именно был немощен и бессилен талантишком, а пото­
му и проклял Россию и принес ей сознательно столько
вреда (о Белинском еще много будет сказано впослед­
ствии, вот увидите)» (Письма, II, 357).
Если уж так немощен был «талантишком» Белин­
ский, то почему же приходилось так много заниматься
им, почему о нем еще так много будет сказано впослед­
ствии! И как же так: раньше по любви к России Бе­
линский сопричислялся чуть что не к славянофилам, а
теперь он, оказывается, «проклял Россию»! Белинский
умер в 1848 году, он уже не мог изменить своих взгля­
дов,— менялся не Белинский, а Достоевский. Не будучи
в состоянии ни забыть, ни преодолеть до конца мечта­
ний своей юности, Достоевский обрушивался в письмах
своих все с новыми и новыми потоками клеветы по ад­
ресу Белинского, стараясь доказать то, что было недо­
казуемо, что вызывало сопротивление даже у Страхова,
давнего, постоянного и непримиримого врага Белин­
ского.
Парижская коммуна снова возбудила в Достоевоком рой воспоминаний и мыслей о Белинском. Он
понимал связь, существующую между идеями, ко­
157

торые ему проповедовал Белинский, и сочувствием
Коммуне со стороны немногих, но лучших русских
людей.
Страх перед революционным насилием заставляет
Достоевского метаться и противоречить себе на каждом
шагу. С одной стороны, он признавал родственность
идей Белинского и идей Коммуны, с другой — он пола­
гал, что Белинский отрекся бы от Коммуны. Но, рас­
суждает он, и после Коммуны Белинский не одумался
бы и продолжал бы добиваться своих старых целей; с
одной стороны, Белинский отверг бы мнение, что Ком­
муна осуществила его мечтания, с другой — не отверг
бы программных лозунгов Коммуны, а стал бы искать
причин ее поражения, для того чтобы устранить их в
будущей революции.
Гнев против Белинского изливается в целом потоке
бешеных ругательств, абсурдных обвинений, небылиц,
причем Достоевскому приходится оправдываться не
только перед передовой общественностью, но и 'перед
Страховым, отлично сознававшим, что в случае опуб­
ликования грубая ложь и ругань могли бы вызвать
только дискредитирующий их самих скандал. «Если
Белинский, Грановский и вся эта шушера поглядели
теперь,— изливается Достоевский перед Н. Страховым
18 (30) мая 1871 года,— то сказали бы: «Нет, мы не
о том мечтали, нет, это уклонение; подождем еще, и
явится свет и воцарится прогресс, и человечество пере­
строится на здравых началах и будет счастливо!» Они
никак бы не согласились, что, раз ступив на эту доро­
гу, никуда больше не придешь, как к Коммуне и к Фе­
ликсу Пиа. Они до того были тупы, что и теперь бы,
уже после события, не согласились бы и продолжали
мечтать. Я обругал Белинского более как явление Рус­
ской жизни, нежели лицо: Это было самое смрадное,
тупое и позорное явление Русской жизни. Одно изви­
нение— в неизбежности этого явления. И уверяю Вас,
что Белинский помирился бы теперь на такой мысли:
«А ведь это оттого не удалось Коммуне, что она
все-таки прежде нсего была французская, то есть со­
храняла в себе заразу национальности. А потому надо
приискать такой народ, в котором нет ни капли нацио­
нальности и который способен бить, как я, по щекам
свою мать (Россию)». И с пеной у рта бросился бы
вновь писать поганые статьи свои, позоря Россию, отри­
158

цая великие явления ее (Пушкина) — чтоб окончатель­
но сделать Россию вакантною нациею, способною стать
во главе общечеловеческого дела. Иезуитизм и ложь
наших передовых двигателей он принял бы со счастьем.
Но вот что еще: вы никогда его не знали, а я знал и
видел и теперь осмыслил вполне. Этот человек ругал
мне Христа по матерну \ а между тем никогда он не
был способен сам себя и всех двигателей всего мира
сопоставить со Христом для сравнения: Он не мог за­
метить того, сколько в нем и в них мелкого самолюбия,
злобы, нетерпения, раздражительности, подлости, а
главное самолюбия. Ругая Христа, он не сказал себе
никогда: Что же мы поставим вместо него, неужели се­
бя, тогда как мы так гадки. Нет, он никогда не заду­
мался над тем, что он сам гадок. Он был доволен собой
в высшей степени, и это была уже личная, смрадная,
позорная тупость.— Вы говорите, он был талантлив.
Совсем нет, и боже — как наврал о нем в своей поэти­
ческой статье Григорьев. Я помню мое юношеское удив­
ление, когда я прислушивался к некоторым чисто худо­
жественным его суждениям (например, о «Мертвых
Душах»). Он до безобразия поверхностно и с пренебре­
жением относился к типам Гоголя и только рад был до
восторга, что Гоголь обличил. Здесь, в эти 4 года, я
перечитал его критики: Он обругал Пушкина, когда
тот бросил свою фальшивую ноту и явился с повестями
Белкина и с Арапом. Он с удивлением провозгласил
ничтожество повестей Белкина.— Он в повести Гоголя
«Коляска» не находил художественного цельного созда­
ния и повести, а только шуточный рассказ. Он отрекся
от окончания Евгения Онегина. Он первый выпустил
мысль о камер-юнкерстве Пушкина. Он сказал, что
Тургенев не будет художником, а между тем это ска­
зано по прочтении чрезвычайно значительного рассказа
Тургенева «Три портрета». Я бы мог вам набрать таких
примеров сколько угодно, для доказательства неправды
его критического чутья и «восприимчивого трепета», о
котором врал Григорьев (потому что сам был поэт).
1 Об особенностях устной речи Белинского см. приведенные
выше (с. 33) высказывания Герцена, Кавелина и Грановского. Лю­
бопытно, однако, что Достоевский не замечает, что сам переходит
пределы допустимого в своей ругани в адрес бывшего своего учи­
теля.

159

О Белинском и о многих явлениях нашей жизни судим
мы до сих пор еще сквозь множество чрезвычайных
предрассудков» (Письма, II, 364—365).
В злобе, и в особенности в злобе пароксической,
невозможно быть справедливым и выдумать что-либо
новое. Обвинение в нелюбви к России носило трафарет­
ный характер—в ненависти к России обвиняли запад­
ников славянофилы, по поводу чего Герцен, еще в 1845
году, резонно заметил:
«Славянофилы постоянно набрасывают на нас
смешной и жалкий упрек, что мы ненавидим Россию:
да из которой же стороны наших слов, дел, мнений это
видно? Неужели из того, что мы страдали, а они нет?
Что мы становились в оппозицию, которая только мог­
ла нас вести в ссылку, а они нет? (По логике Достоев­
ского периода «Бесов» выходит, что и он сам ненави­
дел Россию, начиная с «Бедных людей» и, по крайней
мере, до возвращения из Сибири.— В. К.). Дело, ка­
жется, просто, и одна узкая нетерпимость их могла
взвести на нас пошлое обвинение». Из споров «запад­
ников» со славянофилами никак не следует, «чтоб
вся монополь любви к отечеству принадлежала им
и они имели бы право нас упрекать в ненависти к
России»
Достоевский противопоставлял революции — рели­
гию, Белинскому — Христа, и в торопливой, взбудора­
женной, несдержанной антитезе этой снова прорывает­
ся, вопреки усилиям писателя, невольное признание ве­
личия усопшего критика. Передержки же Достоевского
слишком явны и грубы, чтобы на них останавливаться
подробно.
Белинский не признавал божественности Иисуса
Христа, но что касается его отношения к Христу как
к человеческой личности (исторически существовавшей
или мнимой — все равно, это не имеет значения), то об
этом достаточно было сказано в начале настоящей ра­
боты. Опровергая религию, Белинский не думал оскорб­
лять ни чувств верующих, ни моральных достоинств
мнимого основателя христианства. И еще больше — как
многие утопические социалисты, как Жорж Санд,
атеист Белинский нередко опирался на положения
1 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т. II. М., Изд-во
АН СССР, 4954, с. 406—407.

160

Евангелия для того, чтобы сделать социализм понятней
и доступней простым и наивным людям.
Белинский не любил Россию, отрицал Пушкина, не
ценил Гоголя, не разгадал дарования Тургенева — все
это можно было вылить, только не помня себя от
ярости, от страха, от желания утвердить позиции,
шаткость
которых
сознавалась самим
автором
письма.
Учитывая призывы к благоразумию со стороны
Страхова, Достоевский делал оговорку, что он осуж­
дает Белинского не как лицо, а как явление. Однако
Достоевский не мог удержаться на этой искусственной
позиции, вследствие чего счел себя вынужденным поле­
мизировать не только с живым Страховым, всегдашним
хладнокровным противником Белинского, но и с покой­
ным Аполлоном Григорьевым, и с собой, должны мы
добавить, ибо не мог же он забыть, что автором вос­
хвалений Белинского был не только Григорьев, но и он
сам.
Все дело в том, что Достоевскому, автору «Бесов»,
необходимо было во что бы то ни стало все русское
прошлое, всю русскую литературу противопоставить
Белинскому; ему во что бы то ни стало необходимо,
было доказать, что Пушкин — это смиренный Белкин,
что юмор Гоголя носил примиряющий характер, что
Гоголь — это елейный проповедник «Переписки с
друзьями», и только, что правда — в покорности, законопослушании, религии.
Достоевский брал на себя непосильную задачу. От­
рицая Белинского, он вполне логично должен был от­
рицать и почти всего Пушкина,— Достоевский так и
писал Страхову, что великий поэт до Белкина тянул
фальшивую ноту!
Отрицая Белинского, Достоевский должен был
забыть о том, что его взгляд на Гоголя в основном
сложился под воздействием
статей Белинского,
что он защищал Гоголя от нападок Аполлона Гри­
горьева доводами, заимствованными у великого
критика.
Достоевский хотел столкнуть Тургенева с Белин­
ским— и это после опубликования воспоминаний, в
которых сам Тургенев рассказал, какую роль сыграл
Белинский в развитии и укреплении его художествен­
ного дарования.
0 В. Кирпотин

161

Чрезмерная натянутость обвинений против Белин­
ского показывает, на какие усилия должен был пойти
Достоевский, чтоб уверить самого себя в правильности
той реакционной проповеди, на которую он решился из
страха перед революцией; в какой он находился по­
стоянной душевной тревоге, замахиваясь на критика,
память о котором помогала ему укрепляться духом на
каторге.

Глава десятая

КУЛЬМИНАЦИЯ БУНТА ПРОТИВ БЕЛИНСКОГО.
«БЕСЫ»

♦

«Бесы» (печатавшиеся в «Русском вестнике» в тече­
ние 1871 и 1872 гг.) были тем основным произведени­
ем, в котором Достоевский выступил против революци­
онного и социалистического лагеря, а вместе с тем сде­
лал все, что мог, чтобы освободиться от своего собст­
венного прошлого.
В «Бесах» Достоевский в наиболее резкой и закон­
ченной форме выразил свой страх, свою вражду, свою
ненависть к революции и социализму. Достоевский
хотел и здесь быть реалистом, но его роман о револю­
ции не дал правдивой картины революции.
Достоевский выткал в романе сюжет, звенья кото­
рого были дедуцированы из бакунистских заговорщиц­
ких уставов. Он отождествил нечаевщину с русской
революцией, он опутал то, чего нельзя было путать:
бакунинско-иезуитский принцип «цель оправдывает
средства» с нравственным идеализмом, с героической
жертвенностью революционной молодежи.
Относясь резко отрицательно к «Бесам», Ленин за­
мечал, «что при чтении этого романа надо не забывать,
что здесь отражены события, связанные с деятельно­
стью не только С. Нечаева, но и М. Бакунина»
И если Достоевский не потерпел в «Бесах» художе­
ственного поражения, то это произошло только- потому,
1 «В. И. Ленин о литературе и искусстве». М., «Художествен­
ная литература», 1969, с. 704.

6*

163

что неожиданно для себя самого ввел в роман действи­
тельно существовавшую и действительно трагическую
тему отрыва радикально мыслящих одиночек-интелли­
гентов от народных масс и тему морального разложе­
ния анархистской личности.
В основном эти темы решаются в романе образом
Ставрогина.
Ставрогин не может сосредоточиться на одной точке
зрения. Он проповедует, одновременно, разные убежде­
ния и толкает своих последователей к различным, иног­
да прямо противоположным практическим действиям —
и все с одинаковой искренностью и одинаковым равно­
душием. Он дезориентирует и разлагает попавшую под
его влияние молодежь, личность его опустошается и
распадается — и ему не остается ничего другого, как
истребить себя, «...раздвоенность человека (и тем более
распадение его на множество частей.— В. К.) есть ги­
бель человека...» Ч
Трагедия Ставрогина не является единичной траге­
дией— это трагедия анархизма вообще.
Достоевский завершает в «Бесах» разгром сверхин­
дивидуалистической гордыни, прообразом которой был
«единственный» Штирнера. «И бог и человечество не
знают другой цели, кроме самих себя,— вещал «един­
ственный».— Почему >бы и мне не быть самому себе
целью, подобно богу. Как в боге нет ничего, кроме бо­
га, так и во мне нет ничего, кроме меня».
Положение это, усвоенное Кирилловым, вместе с
вытекающим последствием, что все позволено, доводит
его, по мысли Достоевского, до духовной выпотрошенности, до самоубийства как мнимого доказательства
божеского всевластия и божеской природы человека.
Сюжетный ход этот — не произвольная выдумка До­
стоевского. В книге Штирнера в самом деле затронута
тема страха перед насильственной смертью как одной
из разновидностей «святых фетишей», мешающих
«единственному» смотреть на мир как на свое достоя­
ние и поступать только по своему хотению. Маркс и
Энгельс в «Немецкой идеологии», в разделе, посвящен­
ном критике Штирнера («Святой Макс»), замечают по
этому поводу: Макс Штирнер «открыл, что даже «висе1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., '197'1, с. 429.

164

наследство»,

лица» окрашена в «цвет святости»; Человек «Содрогает­
ся при прикосновении к ней, в ней есть что-то жуткое,
то есть чуждое, не-свое». Чтобы преодолеть эту чуж­
дость виселицы, он превращает ее в свою собственную
виселицу, а это он может сделать, только повесившись
на ней... Святой Христос дает пригвоздить себя к кре­
сту не для опасения креста, а для спасения людей от их
нечестивости; нечестивый христианин сам вешается на
виселице, чтобы спасти виселицу от святости или само­
го себя — от чуждости, воплотившейся в виселице»1.
Сопоставление художественного развенчания ги­
пертрофированного, дошедшего до геркулесовых стол­
бов нелепости, индивидуализма Кириллова с теорети­
ческой критикой гиперэгоизма «единственного» Штирнера Марксом и Энгельсом показывает, сколько
светлых возможностей открывалось перед гением До­
стоевского в его критике буржуазной и мещанской лич­
ности, оторвавшейся от масс и замкнувшейся в себе
самой, удовлетворяющейся только своей собственной
самостью. Но Достоевский сам же и преградил себе
дорогу к этим возможностям, направив свою критику
в сторону неповинного адресата, в сторону демократи­
ческого и социалистического революционного движе­
ния. Достоевский так и не понял, что именно в демо­
кратии и подлинно демократическом социализме кро­
ются основы для обуздания антиобщественных и
безнравственных притязаний животного эгоизма, для
создания подвижной гармонии между индивидуумом и
обществом, между личностью и коллективом.
В философских и публицистических предпосылках,
с которыми Достоевский приступил к работе над «Бе­
сами», заключено отступление от позиций «Преступле­
ния и наказания». В «Преступлении и наказании» До­
стоевский отгораживал социалистов от казуистических
идей и умозаключений Раскольникова, в «Бесах» он
превращает Кириллова в строптивого, но все же члена
«революционного» и «социалистического» кружка Пет­
ра Верховенского.
Приведенная и проанализированная в предшествую­
щей главе переписка тем и интересна, что позволяет
заглянуть в то душевное состояние, в котором писался
роман-памфлет.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 3, с. 173.

165

Переписка эта объясняет вполне, почему Достоев­
ский в «Бесах» неизбежно должен был снова обратить­
ся к Белинскому: Белинский был в его представлении
отцом революции и социализма в России.
Белинский в «Бесах» обрисован уже не так, как в
«Униженных и оскорбленных». Автор «Униженных и
оскорбленных» не сомневался ни в нравственной чисто­
те облика Белинского, ни в святости его идей. Ему
горько было, что идеал Белинского, идеал «братства»,
неосуществим на земле. Под влиянием мысли о несбы­
точности учения Белинского Достоевский и вступил на
путь ревизии наследия великого учителя. Потерпевши
поражение, поверженный и слабый, Достоевский стал
искать утешения в религии. В религии мнилось ему най­
ти надежду на возможность осуществления хоть сурро­
гата «братства» и «гармонии», всего того, что состав­
ляло для него обаяние пропаганды Белинского. В «Бе­
сах» Достоевский грубо чернит Белинского, искажает
представление о его идеалах, стремится вырвать с кор­
нем влияние критика-вожатая на русское общество.
«Политический заказ», которым руководился Досто­
евский, создавая «Бесов», состоял в том, чтобы уничто­
жить «нигилизм». Корни нигилизма уходили, по его
мнению, в 40-е годы. Чтобы вырвать «нигилизм» с кор­
нем, Достоевский и обратил свой гнев против отцов
поколения 60-х годов.
Образы Степана Трофимовича Верховенского и от­
части Кармазинова и были созданы для того, чтобы
ниспровергнуть с пьедестала лучших людей 40-х годов.
Основным прототипом Степана Трофимовича был
Грановский, однако для Достоевского он ассоциировал­
ся постоянно и с Белинским. Мы уже видели, что в
письмах он отождествлял Белинского с Грановским,
Тургеневым, даже с Краевским, как с представителями
будто бы одного мировоззрения. Степан Трофимович,
рекомендует своего героя Достоевский, «бесспорно...
принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных
деятелей нашего прошедшего поколения... его имя мно­
гими тогдашними торопившимися людьми произноси­
лось чуть что не на ряду с именами Чаадаева, Белин­
ского (курсив мой.— В. К.), Грановского и только что
начинавшего тогда за границей Герцена».
Если в этом сопоставлении имя Чаадаева поставле­
но на первом месте, то только потому, что «отрицание»
166

хронологически началось, по мнению Достоевского, не
с Белинского, а с Чаадаева. В некоторых своих неосу­
ществленных замыслах Достоевский собирался свести
вместе Чаадаева с Белинским и Герценом.
Главным же отрицателем, главой отрицательной
школы Достоевский считал Белинского, упорно пред­
ставляя при этом развеивание «призраков», отрицание
режима, строя, невежества, покорности как отрицание
будто бы самой России. Первая глава «Бесов», экспо­
зиция романа, заканчивается весьма примечательным
спором между 'Степаном Трофимовичем Верховенским
и Шатовым об известном письме Белинского к Гоголю,
сыгравшем столь крупную роль в биографии писателя.
Эти две с половиною странички написаны пером
знатока истории русской общественной мысли, ориенти­
ровавшегося в борьбе ее направлений не только по
статьям и книгам, но и по живому опыту участника.
Позиция Достоевского весьма сложна и противоре­
чива. Достоевский несомненно с Шатовым, но в то же
время он, как художник, не скрывает того, что тща­
тельно прятал от Страхова и Майкова: Шатов, как и
сам Достоевский, верит в свой ретроградный идеал
«насильно», напускает на себя свои «новые» убеж­
дения.
Достоевский высмеивает Степана Верховенского, он
ставит под сомнение его преданность революции, его
любовь к народу. Кокетничая с идеей революции, Вер­
ховенский на деле страшно боится крестьянского вос­
стания. Накануне 19 февраля он готов удрать за грани­
цу, поддавшись паническим слухам о возможных вол­
нениях. Узнав о «происшествии» с Антоном Петровым
(вожаком крестьянского бунта в селении Бездна),
Верховенский настолько растревожился, что стал тре­
бовать карательных мер и отмежевываться от своего
прошлого: «В этот раз Степан Трофимович до того
взволновался, что даже и нас напугал. Он кричал в
клубе, что войска надо больше, чтобы призвали из дру­
гого уезда по телеграфу; бегал к губернатору и уверял
его, что он тут ни при чем; просил, чтобы не замешали
его как-нибудь, по старой памяти, в дело, и предлагал
немедленно написать о его заявлении в Петербург кому
следует. Хорошо, что все это скоро прошло и разреши­
лось ничем, но только я подивился тогда на Степана
Трофимовича».
167

Это злая и справедливая, исторически точная сати­
ра, но только на либералов в точном, смысле этого сло­
ва, а не на Белинского и его сторонников. И испуг, и
проклятия, и призывы к властям предержащим, и тре­
бование экзекуций, и оплевывание собственного про­
шлого — все это исторически верные факты, вызывавшие
гнев и презрение революционных демократов, так же
как и высмеянные Достоевским напускная любовь к
крестьянам, сочувствие «Антону Горемыке» Григорови­
ча при полном равнодушии к судьбе реального мужика.
Заодно Достоевский рисует аморфность, поссибилизм, оппортунизм Верховенского-отца и в вопросах
религии.
Достоевскому казалось, что в лице Степана Верхо­
венского он поразил своих противников слева, и прежде
всего людей 40-х годов, Белинского и его соратников.
На самом деле сатирические удары Достоевского не
затрагивали ни революционных демократов, ни Белин­
ского, в частности. Сатирическое изображение полити­
ческих настроений Степана Верховенского подтверж­
дало критику либералов Белинским и его преемника­
ми — Чернышевским, Добролюбовым и их сторонника­
ми. Белинский, Чернышевский, Добролюбов, свободные
от связывающих пут старого, были последовательными
революционерами; всей жизнью доказали они свою
преданность народу; они не делали, ни в расцвете сил,
ни перед лицом смерти, никаких уступок религии.
Достоевскому хотелось устранить, как он выражал­
ся, «чрезвычайные предрассудки», связанные с имена­
ми Белинского, его соратников и преемников, ему хо­
телось, попросту говоря, подорвать к ним уважение со
стороны русского общества. Задача эта не удалась, ибо
невозможно было объединить в одном типе Белинского,
Герцена, даже Грановского, и дюжинных либералов.
К тому же образ Степана Верховенского оказался
достаточно противоречивым—.в его обрисовке неожи­
данно проглянули те самые «чрезвычайные предрассуд­
ки», против которых так запальчиво ополчался автор.
Удар не был рассчитан трезво и не достиг своей це­
ли, а трезво рассчитывать Достоевский не мог потому,
что не был в состоянии освободиться по-настоящему от
обаяния своих молодых убеждений. На образе Степана
Верховенского это чувствуется довольно ясно. Дело
доходит до того, что Достоевский .влагает в уста Сте­

пану ЁерхОвенскому речи, повторяющие его собствен­
ные слова, неоднократно произносившиеся им, по край-,
ней мере, в начале 60-х годов. Доводы Степана Верховенокого против славянофилов явно заимствованы у
самого Достоевского — это Достоевский не раз отмечал
аристократически-барский характер и немецкое проис­
хождение проповедуемой 'славянофилами национальности.
«Друзья мои,— учил Верховенский-отец, — наша на­
циональность, если и в самом деле «зародилась», как
они там теперь уверяют в газетах,— то сидит еще в
школе, в немецкой какой-нибудь петершуле, за немец­
кою книжкой и твердит свой вечный немецкий урок, а
немец-учитель ставит ее на колени, когда понадобит­
ся,— все это слишком старо, чтобы быть новым. Нацио­
нальность, если хотите, никогда и не являлась у нас
иначе как в виде клубной барской затеи, и вдобавок
еще московской. Я, разумеется, не про игорево время
говорю. И, наконец, все от праздности... Все от нашей
барской, милой, образованной, прихотливой праздно­
сти! Я тридцать тысяч лет про это твержу. Мы своим
трудом жить не умеем. И что они там развозились те­
перь с какиМ-то «зародившимся» у нас общественным
мнением,— так вдруг, ни с того, ни с сего, с неба соско­
чило? Неужто не понимают, что для приобретения мне­
ния первее всего надобен труд, собственный почин
в деле, собственная практика!»
Даже в «Бесах» прорывается внутренняя нецельность Достоевского, его шаткость, наличие трещинки
в реакционных его суждениях и уверениях. «Эпоха»
устами Страхова давно публично признала, что славя­
нофилы победили, но Достоевский не может удержать­
ся, чтобы вновь не обозвать славянофильство и немец­
кой и барской затеей. И это он сам противопоставлял
доктринерству и западников и славянофилов инициативу
всевозможных улучшений, скромный практический труд,
долженствующий объединить оба враждующих лагеря.
Даже исключение из спора «игорева времени» находит
себе объяснение в позиции «Времени». «Почвенники»,
в своей идеализации старины, любили опускаться в
уделъно-вечевую древность, что, впрочем, нисколько не
мешало им быть верными подданными петербургских
императоров.
Однако самым важным в этой сцене, в интересую­
щем нас разрезе, является спор о Белинском.
169

«В сорок седьмом году,— продолжает свое Верховенский-отец,— Белинский, будучи за границей, послал к
Гоголю известное свое письмо, и в нем горячо укорял
того, что тот верует «в какого-то бога». Entre nous soit
dit, ничего не могу вообразить себе комичнее того
мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел
это выражение и... все письмо! Но откинув смешное и
так как я все-таки с сущностью дела согласен, то ска­
жу и укажу: вот были люди! Сумели же они любить
свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же
пожертвовать для него всем и сумели же в то же время
не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему
в известных понятиях. Не мог же, в самом деле, Бе­
линский искать спасения в постном масле или в редьке
с горохом!»
Степан Трофимович говорит о Белинском и его кру­
ге теми же словами, какими Достоевский в более позд­
них воспоминаниях характеризует свои собственные
чувства по отношению к великому критику в 40-х го­
дах. В сознании Верховенского, как в музее, в нетрону­
том виде сохранилось все то, что сам Достоевский
испытывал по отношению к Белинскому. И молодой
Достоевский был согласен «с сущностью дела», выра­
женной в письме Белинского. И он сам, вслед за Бе­
линским, все готов был отдать, самую жизнь свою, за
народ, не для того, чтобы в умственном отношении
опуститься, фигурально выражаясь, до «постного масла
или редьки с горохом», или, если все сказать прямыми
словами, до «мужицкого» отношения к религии и само­
державию, а для того, чтобы поднять народ до себя, про­
светить- его светом передового общественного идеала.
Верховенский-отец повторяет слова молодого До­
стоевского: «вот были люди!». «Вот где люди!» — пом­
ним мы восклицание Достоевского после первой же бе­
седы с Белинским, во время которой они обсудили все:
и вопрос о существовании бога, и судьбу личности, и
проблемы революции, коммунизма, литературы, отно­
шения к массам. Верховенский отмечает только сейчас,
задним числом, насколько не соответствовало письмо
критика настроениям и верованиям тогдашнего Гоголя,
Гоголя, впавшего уже в изуверство, насколько смешно бы­
ло ожидать от письма этого практических результатов.
Для Достоевского практические результаты обозна­
чали немедленные результаты. В последнем пункте-то
170

и заключается, по .мысли послекаторжного Достоевско­
го, ключ ко всей ситуации: бессмысленно было пропо­
ведовать идеи Белинского автору «Выбранных мест из
переписки с друзьями», бессмысленно было обращаться
с ними к народу, идти на эшафот за то, чего не пони­
мал и чего не поддерживал народ.
То, что Верховенский-отец считает великим достоин­
ством Белинского, и то, что считал великим достоинст­
вом Белинского молодой Достоевский—способность не
преклоняться перед темнотой, невежеством, предрас­
судками, и что в самом деле было великим достоинст­
вом, открывавшим возможность просвещать народ,
подымать его, вести вперед,— то послекаторжный До­
стоевский стал считать величайшим недостатком, пунк­
том крушения всей системы.
Чтобы оправдать себя, полагал Достоевский, идеи
Белинского должны были быть немедленно подхвачены
народом и претворены в жизнь. Это была мысль уто­
писта, метафизика, человека, неспособного к историче­
скому мышлению, неспособного понять, как осуществ­
ляются идеалы, как приходит будущее.
Достоевскому казалось, что все великие перемены
приходят «вдруг».
Общение с каторжными, не понимавшими ни До­
стоевского, ни его дела, привело писателя к идейному
кризису. Он осудил все, за что пошел на каторгу, как
беспочвенную, ненародную, ирреальную будто бы иллю­
зию. Однако народа Достоевский не осудил, не про­
клял. Он не оставил ни мысли, ни надежды на соеди­
нение с народом, но он счел теперь необходимым при­
низиться до уровня народной отсталости. Он стал
равняться не по будущему народа, а по его вчерашне­
му дню.
Шатов проходит, в известных пределах, через ту же
регрессивную эволюцию, через которую поошел Досто­
евский. Чтобы соединиться с народом, Шатов «верует
насильно». Несомненно, что «веровал насильно» и сам
Достоевский. Он несколько раз признавался в этом
с почти полной откровенностью.
Выражая взгляды Достоевского, Шатов и двинулся
в атаку на Верховенского:
«— Никогда эти ваши люди не любили народа, не
страдали за него и ничем для него не пожертвовали,
как. бы ни воображали это сами, себе в утеху! — угрю­
171

мо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшить на стуле.
— Это они-то не любили народа!—завопил Степан
Трофимович,— о, как они любили Россию!
— Ни России, ни народа!—завопил и Шатов, свер­
кая глазами,— нельзя любить то, чего не знаешь, а они
ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы
вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь паль­
цы, а Белинский особенно; уж из того самого письма
его к Гоголю это видно. Белинский, точь-в-точь как
Крылова Любопытный, не приметил слона в кунсткаме­
ре, а все внимание свое устремил на французских со­
циальных букашек; так и покончил на них. А ведь он
еще, пожалуй, всех вас умнее был! (Курсив мой.—
В. К.} Вы мало того, что просмотрели народ,— вы с
омерзительным презрением к нему относились, уже по
тому одному, что под народом вы воображали себе
один только французский народ, да и то одних пари­
жан, и стыдились, что русский народ не таков. И это
голая правда! А у кого нет народа, у того нет и бога!
Знайте наверно, что все те, которые перестают пони­
мать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же,
по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или
атеистами, или равнодушными. Верно говорю! Это
факт, который оправдается. Вот почему и вы все, и мы
все теперь — или гнусные атеисты, или равнодушная,
развратная дрянь, и ничего больше!»
Если тирада Степана Верховенского выражает
взгляды молодого Достоевского и его тогдашнее отно­
шение к Белинскому, то тирада Шатова выражает
взгляды Достоевского во втооой половине 60-х годов,
его теперешнее отношение к Белинскому. Стоит только
сопоставить приведенные выше письма Достоевского,
сопутствовавшие созданию «Бесов», чтобы это стало до
очевидности ясным.
Однако нельзя не признать, что Достоевский-худож­
ник шире Достоевского — автора писем к Н. Страхову
и А. Майкову. В письмах Достоевский старался злобой
и бранью заглушить верования своей юности, в романе
Достоевский распределил брань и убеждения молодо­
сти между разными персонажами, и читателю не всег­
да и. не сразу удается определить, где Достоевский понастоящему хвалит Белинского и где он по-настоящему
осуждает его. Но что действительно' удалось доказать
472

Достоевскому,— неожиданно, вероятно, для него само­
го,— это то, что либерал Верховенский не является
истинным последователем революционера Белинского.
В «Бесах» Достоевский воспользовался заключи­
тельной строфой стихотворения Добролюбова «На тост
в память Белинского», направленного против либера­
лов, для внесения добавочной уничижительной черты
в характеристику Степана Верховенского. У Добролю­
бова мы читаем:
Не раз я в честь его бокал
На пьяном пире подымал
И думал: только, только этим
Мы можем помянуть его,
Лишь пошлым тостом мы ответим
На мысли светлые его!

«Разумеется,— повествует рассказчик «Бесов»,—
приносилось вино, и Степан Трофимович провозглашал
какой-нибудь подходящий тост, например, хоть за ко­
торого-нибудь из прошедших деятелей».
Достоевский повторил здесь не только содержание
стихотворения Добролюбова, но и его интонацию, его
отношение к либеральному краснобайству, прикрывав­
шемуся именем великого критика! Вот уж подлинно
«широк» был человек — как выражался сам Достоев­
ский.
Однако, при всех своих противоречиях и при всей
своей н сдельности, Достоевский не забывал основной
задачи, ради которой он писал «Бесы». Ему нужно бы­
ло во что бы то ни стало доконать «нигилизм», он
искал, как парализовать влияние Белинского, отца ре­
волюционно-демократической мысли в России, воспи­
тателя следовавших друг за другом поколений моло­
дежи.
В письмах периода «Бесов» Достоевский обвинил
Белинского в развращении молодежи, «гимназисток».
Тема эта получила сильное развитие в самом романе.
Достоевский стремился представить Белинского в
качестве .релятивиста в вопросах морали. Безбожник,
атеист, по мнению Достоевского, и не мог знать, что
такое нравственность.
■-Ві «Бесах», действует поколение Верховенского-отца,
поколение Верховенского-сына, совсем еще юные.сту-де-н-ты- и даже еще - просто. подростки, гимназисты. До­
173

стоевский хотел утвердить тезис, гласящий, что каждое
последующее поколение, опиравшееся на предпосылки
40-х годов, падало в моральном отношении все ниже и
ниже. Молодежь «Бесов» логически прямолинейно
«развивает» дальше поучения Белинского (будто бы
Белинского!) и доводит их до геркулесовых столбов
распущенности и глупости.
Седьмая глава второй части «Бесов» именуется
«У наших», термин, который в молодости употреблял
■сам Достоевский, когда говорил о кружке Белинского.
«У наших» происходит следующий диалог:
■«— Ничего нет ни нравственного, ни безнравствен­
ного»,—прерывает гимназист приехавшую в город с
«пропагаторскими» целями студентку.
— Это я знала, господин гимназист, гораздо преж­
де, чем вас тому научили.
— А я утверждаю,— остервенился тот,— что вы при­
ехавший из Петербурга ребенок с тем, чтобы нас всех
просветить, тогда как мы и сами знаем. О заповеди:
«Чти отца твоего и матерь твою», которую вы не умели
прочесть, и что она безнравственна—уже с Белинского
всем в России известно».
Белинский никогда не отвергал любви детей к роди­
телям, но Достоевскому необходимо было во что бы то
ни стало дискредитировать великого критика. Поэтому
он и старался уверить, что вовлечение в «нигилизм»
начинается с чтения статей Белинского, которых глупая
царская цензура не поняла, просмотрев таящийся в
них яд, и что статьи эти разрушают будто бы даже
естественные узы, связывающие дочерей и сыновей с
матерями и отцами.
Ребята, еще не умеющие правильно построить фра­
зу, ссылаются на Белинского как на первоисточник и
как на последнюю инстанцию истины,— все это пока­
зывает, как серьезно относился Достоевский к проблеме
Белинского, насколько важной он считал свою миссию
разоблачения и уничтожения наследия Белинского;
все это показывает, вопреки истерическим сравнениям
с «букашкой», в каких грандиозных, масштабах он
представлял себе и деятельность и влияние великого
критика.
Поэтому Достоевский в «Бесах» с такой предвзятой
настойчивостью и твердит, что Белинский не любил
России, не. знал народа, развращал молодежь, привык174

Шую слышать его имя в числе непререкаемых автори­
тетов.
Оставался еще, однако, вопрос о социализме. Ведь
цель Белинского заключалась в том, чтобы решить ве­
ликий вопрос о голодных и раздетых, об униженных и
эксплуатируемых, вопрос о том, как достигнуть брат­
ства, гармонии, «золотого века», социализма.
Белинский в последний период своего развития стал
социалистом. «Уж разумеется,—писал о нем Аполлон
Григорьев,— те, кто видят и хотят видеть в Белинском
только социалиста, все-таки ближе к настоящему делу,
чем те, которые хотели бы видеть в нем голого запад­
ника» Социалистом знал его и Достоевский.
Русские социалисты 60-х и 70-х годов обращались
к памяти умершего критика для подтверждения своей
правоты, для исторического обоснования правомерности
своей пропаганды.
В «Преступлении и наказании» Достоевский соеди­
нил критику атеизма, политического свободолюбия с
критикой' индивидуалистической гордыни, оставив воп­
рос о сущности и достоинстве социалистического идеа­
ла в тени. Теперь, в «Бесах», в неистовом и несправед­
ливом походе против Белинского, Достоевский уже не
мог миновать этого пункта. Он должен был поставить
проблему социализма в центр своего обвинительного
повествования.
Достоевский слишком хорошо знал, как притяга­
тельна мечта о братстве, как заманчива она для уни­
женных и оскорбленных, как горячо бьются от этого
слова сердца лучших людей, как загорается от этого
слова чистая, ищущая и надеющаяся молодежь. Идеа­
лу социализма он сам посвятил свою деятельность до
каторги. С какой неизбывной тоской, с какой щемящей
болью писал он в «Униженных и оскорбленных» о брат­
стве и о Белинском как апостоле братства. Как же он
мог в своем походе против нигилистов и против Белин­
ского как отца нигилистов оставить за своими против­
никами репутацию рыцарей «братства», борцов за
«гармонию»?
Всякая борьба имеет свою логику. Бывший социа­
лист, писатель, попытавшийся в 60-х годах достичь
1 А. Григорьев. Парадоксы органической критики (письма
к Ф. М. Достоевскому).— «Эпоха», ¡1864, май, с. 265.
175

компромисса между социализмом и христианством,
в «Бесах» решил уничтожить социализм.
В числе первоучителей социализма, наряду с запад­
ноевропейскими утопистами, Достоевский называет в
«Бесах» и Белинского. «Разговоры и суждения о буду­
щем социальном устройстве,— говорит один из персо­
нажей романа,— почти настоятельная необходимость
всех мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь
только о том и заботился. Белинский, как мне досто­
верно известно, проводил целые вечера со своими
друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые
мелкие, так сказать кухонные, подробности в будущем
социальном устройстве».
Откуда достоверно известно персонажу «Бесов», что
Белинский целые вечера дебатировал со своими друзья­
ми вопросы будущего социального устройства? Несом­
ненно, от самого Достоевского. Он был в числе друзей
великого критика, с которыми последний вел долгие
задушевные беседы о переустройстве общества на со­
циалистических началах.
Однако, стремясь опровергнуть социализм, Достоев­
ский стал обличать не те положения, которые он слы­
шал у Белинского. Как это нередко бывало с Достоев­
ским, он приписал своему противнику чужую концеп­
цию, чужой взгляд на вещи — и после этого «победо­
носно» опроверг его.
«Социализм» в «Бесах» — это шигалевщина, но шигалевщина ближе всего походит на учение Штирнера,
книга которого была отвергнута Белинским немедленно
после ее появления, и вовсе не походит на идеалы Бе­
линского, Чернышевского и их друзей.
Шигалевщина — это «разделение человечества на
две неравные части. Одна десятая доля получает сво­
боду личности и безграничное право над остальными
девятью десятыми. Те же должны потерять личность и
обратиться вроде как в стадо и при безграничном по­
виновении достигнуть рядом перерождений первобыт­
ной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя,
впрочем, и будут работать».
Совершенно очевидно, что бредовая концепция Шигалева есть лишь видоизменение «теории» Раскольни­
кова. Это Раскольников делил все человечество на две
части: на меньшинство, которому все дозволено, и на
большинство, долженствующее быть лишь послушным
176

орудием в его руках, то есть обслуживать его, трудить­
ся на него. Правда, Шигалев обещал за это безличному
большинству блаженство первобытного, животного рая.
Но ведь и Раскольников не исключал того, что он вос­
пользуется завоеванным могуществом власти и богат­
ства для облагодетельствования человеческого рода.
.Противоречия между Шигалевым и Раскольниковым
тут нет, первый лишь развивает в систему намек и на­
бросок второго. Различие заключается в другом: соз­
давая' образ Раскольникова, Достоевский отделил его
сверхиндивидуалистические вожделения от социалисти­
ческих идеалов (что очень благотворно отразилось на
художественной убедительности образа Раскольнико­
ва) ; в Шигалеве же он соединил первое и второе, пото­
му что не нашел другого оружия, чтобы поразить со­
циализм (что придало фигуре Шигалева оттенок мрач­
ной схемы).
Вместе с тем шигалевщина стала зародышем леген­
ды о Великом Инквизиторе. «Выходя из безграничной
свободы, я заключаю безграничным деспотизмом»,—
говорит Шигалев.
Генезис шигалевщины через теорию Раскольникова
восходит к мещанской концепции Штирнера, а не к
учениям социализма, даже утопического. Шигалевщи­
на— другой полюс религии «единственного».
В «Преступлении и наказании» Достоевский счел
это необходимым оговорить, в «Бесах» он снял свою
оговорку.
Но и в «Бесах» Достоевский, в глубине своей сове­
сти, помнил, что шигалевщина не имеет ничего общего
с известными, ему системами социализма. Потому-то он
сам заставляет Шигалева считать всех остальных со­
циалистов беспочвенными мечтателями и только себя
реалистом. Все до него «были мечтатели, сказочники,
глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не пони­
мавшие в естественной науке, и в том странном живот­
ном, которое называется человеком. Платон, Руссо,
Фурье, колонны из алюминия (то есть Чернышевский.—
В. К.) —все это годится разве для воробьев, а не для
общества человеческого».
Шигалев не воспроизводит ни одной из известных
Достоевскому систем утопического социализма, он изо­
бретает собственную систему, опирающуюся на гипер­
индивидуалистическое учение Макса Штирнера, не
177

Имевшего с социализмом ни одной точки соприкоснове­
ния, в том числе и с социалистическим идеалом Висса­
риона Григорьевича Белинского.
Но тем самым долго вынашивавшийся удар против
Белинского миновал рассчитанную цель. «Окончатель­
ная плеть» просвистела в воздухе, и если задела когонибудь, то никак не Белинского и не социалистов вооб­
ще, а все предшествующие и предбудущие теории
оправдания деспотизма немногих скотским «блаженст­
вом» управляемого ими человечества Г
Логика борьбы против демократической революции
заставила Достоевского выступить и против социализ­
ма. Чтобы низложить Белинского, надо было подорвать
веру в то, что для самого Достоевского и многих дру­
гих являлось самым обаятельным в наследии великого
критика,— веру в братство, веру в гармонию, веру в со­
циализм.
Достоевский не знал научного социализма, он вооб­
ще не верил в возможность научного обоснования об­
щественного идеала, считая социализм только утопи­
ческой мечтой. Однако он слишком хорошо знал, что
сытое, корыстное, жестокое меньшинство господствует
над большинством. Малый и недолгий опыт говорил
ему, что попытки завоевать политическую и социаль­
ную справедливость оканчивались неудачами, и он сде­
лал необоснованный вывод, что иначе это и не может
быть. В известных ему буржуазных революциях, начи­
навшихся под заманчивыми лозунгами свободы, равен­
ства и братства, в итоге выигрывала лишь новая кучка
эксплуататоров, и Достоевский умозаключил, что ло­
зунг братства социалистического является тем же об­
маном, демагогическим выкриком стремящихся к вла­
сти и богатству эгоистов. Достоевский предполагал —•
и неоднократно высказывался в этом смысле,— что
1 Любопытно отметить, что Михаил Бакунин обвинил «либера­
лов» в том, что, исходя из свободы одного, они приходят к абсо­
лютному деспотизму Государства, совершенно таким же образом,
как «абсолютисты монархизма или якобинства». «Либералы,—
писал он в трактате «Бог и государство»,— суть и называются ли­
бералами, потому что они берут индивидуальную свободу за осно­
вание и исходную точку своей теории, и именно вследствие того,
что это их исходная точка и основание, они должны прийти, по
роковой последовательности, к признанию абсолютного права Го­
сударства»,—М. А. Бакунин. Поли. собр. соч., под ред.
А. И. Бакунина, т. I, изд. И. Балашова, с. 1, 2.

178

жадное и беззастенчивое меньшинство, в том числе да­
же католическая церковь, может воспользоваться в де­
магогических целях словом «социализм», для того’ что­
бы удержать в повиновении низы.
В «Бесах» Достоевский представил «социализм»
только как орудие обмана меньшинством большинст­
ва — и решил, что этого достаточно для опровержения
социализма. На деле же он опроверг штирнерианство
в его первоисточнике и в его анархистских модифика­
циях — и только. В итоге все его хитроумные, но искус­
ственные построения оказались недостаточными для
того, чтобы парализовать заманчивость социалистиче­
ского идеала не только для масс, для передовой интел­
лигенции, но и для самого себя.
Совесть Достоевского была неспокойна, когда он
чернил и втаптывал в грязь и имя и знамя Белинско­
го,— его внутренний мир оставался нецельным, раз­
двоенным, и это он не мог скрыть прежде всего от соб­
ственного внутреннего взора.
■Поход против Белинского в «Бесах» окончился не­
удачей, и внешней и внутренней. Достоевский не пере­
убедил ни читателей, ни себя.

Глава одиннадцатая
ОБРАЩЕНИЕ К ПАМЯТИ БЕЛИНСКОГО
В 70-х ГОДАХ
О

Достоевский хотел уничтожить традицию Белинско­
го, Достоевский хотел быть верным реакции, подобно
тому как он хотел верить в бога. И как его религиоз­
ность таила в себе никогда не закрывавшуюся трещи­
ну, так и в лагере реакции он никогда не чувствовал
себя своим до конца. К тому же он не точно выбрал
цель, и его гнев оказался направленным против пери­
ферии движения, не .затрагивая руслового потока. В
слишком взвинченном состоянии вписывал Достоев­
ский в свой роман антиреволюционный памфлет для
того, чтобы остаться навсегда на позициях «Бесов». До­
стоевский не изменил своего отрицательного отношения
к революционному насилию, он больше не возвращал­
ся к атеистическому социализму, как и вообще к тем
формам социализма, которые были ему известны в 40-х
годах. Однако морально-общественная атмосфера, со­
зданная в стране подъемом народничества, затронула и
его. Достоевский, во внутренних своих размышлениях,
протягивал нити от народничества к «почвенничеству»,
от мелкобуржуазной утопии народников к христиан­
скому ^социализму «Униженных и оскорбленных». Его
сознание начинало постепенно освобождаться от исте­
рического, напущенного на себя пароксизма ненависти
к Белинскому. К настоящему, к подлинному Белинско­
му он уже не возвращался никогда, но ослабленное,
остаточное учение Белинского, к которому он апелли­
ровал в начале 60-х годов, снова приобрело для него
притягательную силу.
1&0

Субъективно, психологически Достоевскому отрадно
было освободиться от укора совести в измене Белин­
скому, которому он некогда дал клятву верности. Дос­
тоевский не мог не понимать, что «Бесы» были — в не­
котором смысле — документом ренегатства, в том числе
и по отношению к заветам Белинского. Отойдя на не­
которое расстояние от «Бесов», он постепенно начал
проникаться иными настроениями и вместе с тем стал
Приходить к мысли, что хоть он уже не тот, каким был
в 40-х годах, но все же в итоге «пребыл верен» если не
букве, то, как ему казалось, духу учителя.
Процесс нарастания новых оттенков в умонастрое­
ниях Достоевского начинается почти сразу после «Бе­
сов» и заканчивается пушкинской речью, лебединой
песнью -писателя.
На протяжении всего этого процесса развития Дос­
тоевский неизменно мерит себя Белинским.
В январе 1873 года Достоевский начал серию своих
своеобразных фельетонов, названных им «Дневник пи­
сателя». В первом же фельетоне в центре его внимания
оказываются Герцен и в особенности Белинский. Время
бежало неумолимо, 40-е годы отодвинулись в прошлое;
между ними и Достоевским-семидесятником легли и
каторга, и подъем 60-х годов, и полосы все нарастав­
шей реакции, и изменение форм непрекращавшейся ре­
волюционной борьбы, и расцвет народничества, а зна­
менитый писатель не может оторвать духовного взора
от идейных переживаний молодости. Там берег, от ко­
торого он отплыл, там его собственные корни и корни
окружающего его нового движения.
Добиваясь оправдания своеобразно сформулирован­
ных реакционно-утопических доктрин, Достоевский по­
лемизирует со своим прошлым, а полемизируя со своим
прошлым, полемизирует с Белинским и в то же время
ставит себя на суд перед Белинским. Имя Белинского
напомнило ему его «первое вступление на литературное
поприще, бог знает сколько лет тому назад; грустное,
роковое для меня время. Мне именно припомнился сам
Белинский, каким я его тогда встретил и как он меня
тогда встретил. Мне часто припоминаются теперь ста­
рые люди, конечно, потому что встречаюсь с новыми»
(XI. 6) .
Среди «старых людей» Достоевский выделяет преж­
де всего Белинского, как идейного главу десятилетия,
181

как духовного вождя поколения, отграничивая его да­
же от Герцена, ¡хотя великолепно понимал близость од­
ного к другому. Герцен 'был для Достоевского слишком
аристократ, 'барин, вспоенный и вскормленный на поч­
ве русского крепостничества. «Белинский, напротив,
Белинский был вовсе не gentilhomme, о, нет. (Он бот
знает от кого происходил, отец его был, кажется, во­
енным лекарем.)»
К различиям происхождения присоединялась еще
разница психологических типов, которой Достоевский
также придавал большое значение. Герцен был, по его
мнению, рефлектёром; Белинский же, говорит он, «был
по преимуществу не рефлективная личность, а именно
беззаветно восторженная, всегда и во всю его жизнь»
(XI, 8).
Достоевский привлек имя Белинского вовсе не по­
тому,. что расчувствовался, вспомнив, как это бывает в
пожилом возрасте, свою молодость. Глава «Старые
люди» содержит большой автобиографический ма­
териал, но цель ее — вовсе не история, вовсе не авто­
биография.
Достоевский воевал с наследием 60-х годов, с ду­
хом, заставившим даже правительство пойти на уступ­
ки, дать реформы. Достоевский вел не то чтобы прямую
атаку на суд присяжных, а косвенно опорочивал его и
в связи с судом присяжных вновь обратился ко всегда
интересовавшей его проблеме преступления, как одной
из центральных для современности. Суд присяжных вы­
носил большее количество оправдательных приговоров
по сравнению со старым, чиновничьим. Достоевский ви­
дел в этом симптом колебания устоев, распространения
вширь «крамольного», материалистического учения о
том, что в преступлении виноваты «среда», обществен­
ное устройство, а не сам преступник.
В отличие от Белинского и от представителей всех
форм социализма (кроме христианского), Достоевский
стал винить в преступлении только свободную волю
преступника; социальному преобразованию как средст­
ву уменьшить и, может быть, совсем искоренить пре­
ступления он противопоставил нравственное самоусо­
вершенствование, притом обязательно в православ­
ном духе (хотя православие он понимал далеко не в
церковно-ортодоксальной версии, этого забывать не
следует).
182

В лукавом и пространном рассуждении Достоевский
сводит философское понятие свободы к вменяемости
каждого человека перед земным и божиим судом, а
«рабством» называет стремление к революционной пе­
ределке политического и социального строя.
Достоевского тревожили оправдательные вердикты
присяжных, он требовал строгих наказаний острогом,
каторгой, он кликушествовал: «Самоочищение страда­
нием легче,— легче, говорю вам, чем та участь, кото­
рую вы делаете многим из них сплошным оправданием
их на суде» (XI, 17).
Достоевский критиковал деятельность суда присяж­
ных для того, чтобы утвердить «христианскую прав­
ду» ■смиренного, покорного страдания взамен «правды
среды», ведущей к революционной активности, цель
которой —преобразование «среды».
Достоевский спешил поразить крамольную идею в
ее первоисточнике, поэтому он, как всегда, обращается
прежде всего к Белинскому. Под влиянием Белинского
и он в первых своих произведениях, да и в «Записках
из Мертвого дома», еще проводил эту ненавистную ему
идею «среды», снимавшую вину с обездоленного, не­
счастного и возлагавшую ответственность за преступ­
ление, совершенное из нужды, на «ненормальные» объ­
ективные обстоятельства. Из материалистической по
своему духу теории «среды» вытекала программа об­
щественного переустройства как главнейшего средства
«усовершенствования», исправления человека, как
единственного пути к его свободе.
В «Дневнике писателя» Достоевский признает нрав­
ственное величие и нравственную привлекательность
проповеди Белинского. «Выше всего ценя разум, науку
и реализм», Белинский,— рассказывает Достоевский,—
«в то же время ¡понимал глубже всех, что одни: разум,
наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не
социальную «гармонию», в которой бы можно было
ужиться человеку. Он знал, что основа всему — начала
нравственные. В новые нравственные основы социа­
лизма... он верил до безумия и безо всякой рефлексии.
Но как социалисту, ему прежде всего следовало низло­
жить христианство; он знал, что революция непремен­
но должна начинать с атеизма. Ему надо было низло­
жить ту религию, из которой вышли нравственные ос­
нования отрицаемого им общества».
183

Далее идет парадоксальное сплетен,йе взаимоисклю­
чающих утверждений, на которые Достоевский был та­
кой мастер. В одном и том же контексте Достоевский
безапелляционно, ничем не аргументируя, осуждает
Белинского за безнравственность, за уничтожение сво­
боды личности и в то же время объективно рисует его
нравственный пафос как пафос преклонения перед сво­
бодой личности: «Семейство, собственность, нравствен­
ную ответственность личности — он отрицал радикаль­
но. (Замечу, что он был тоже хорошим мужем и от­
цом, как и Герцен.) Без сомнения, (почему без сомне­
ния, это остается на совести Достоевского.— В. К.), он
понимал, что, отрицая нравственную ответственность
личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он
верил всем существом своим (гораздо слепее Герце­
на, который, кажется, под конец усумнился), что со­
циализм не только не разрушает свободу личности,
а напротив, восстановляет ее в неслыханном вели­
чии, но на новых и уже адамантовых основаниях»
(XI, 8).
Нравственная свобода, нравственная ответствен­
ность личности—центр всего приведенного рассужде­
ния, центр разбираемого разногласия Достоевского с
Белинским. У Белинского детерминизм приводит к ди­
алектическому понятию свободы как возможности и
праву видоизменять, опираясь на познанные законы,
действительность; у Достоевского индетерминизм рав­
нозначен христианскому смирению, политической по­
корности, фатализму. Но Достоевский спорит с
Белинским, как с уважаемым и достойным про­
тивником, аргументы которого продиктованы благо­
родными и высокоморалыньгми целями. По сравне­
нию с периодом «Бесов» тон высказываний его о
великом критике значительно, можно сказать, резко
изменился.
Воспоминания Достоевского, их уважительный и да­
же отчасти примирительный тон, разбудили боевой пыл
у старого противника всякого западничества, «Старого
читателя журналов», как он подписался, Михаила По­
година. Погодин написал для «Гражданина» «справку
с объяснениями», в которой воспользовался против по­
койного критика всеми былыми заржавленными уже
стрелами — «легкостью», «невежеством», «дерзостью»,
«жизнью в долг», за счет '«чужих мыслей», «новизной
184

ради 'новизны», «безотчетным прыганьем от одного мне­
ния к другому».
«Это ¡был человек в высшей степени увлекавший­
ся,— писал М. Погодин,— который говорил нынче одно,
а завтра другое, подвергаясь влиянию того, о чем ему
нынче и завтра ¡слышать или что взять напрокат слу­
чалось, и вот, щеголяя в чужих ¡платьях, как в своих,
он был последовательно, без всяких задних мыслей,
христианином, атеистом, радикалом, социалистом, вос­
точником, западником, нигилистом и всем чем угодно,
смотря по погоде, оправдывая пословицу о семи пятни­
цах на неделе. Такова (была его натура...» Продолжаю­
щееся «безусловное уважение к словам Белинского»
Погодин объяснял «низким уровнем нашего образова­
ния, преимущественно педагогического» Г
Статья Погодина не противоречила общему направ­
лению «Гражданина», и у Достоевского не было осно­
ваний ее отклонять, но все же он попросил автора
подписаться фамилией, а не псевдонимом: «Клянусь
Вам, подумают,— писал Достоевский Погодину,— что^ххіХ
это я сам сочинил...» (Письма, IV, 297). Ему не хотеД
:
лось, чтобы его теперешнюю точку зрения сливали с 74
топорной охранительной оценкой великого критика.
В «Дневнике писателя» 1873 года Достоевский
старался быть всемерно объективным; он не мазал Бе­
линского сплошной черной краской, он отделял заслу­
живающие похвалы субъективные побуждения Белин­
ского от отрицательных будто бы результатов его тео­
рий, или, точнее, от людей, вульгаризирующих, с его
точки зрения, наследие критика, причем смягчающую
ноту Достоевский вносит даже по отношению к памяти
Добролюбова. «Что у Белинского и Добролюбова пред­
лагалось все же с некоторою последовательностью, то
утратило у них все концы и начала. Я уверен, что
явись теперь опять Белинский, и если им не скажут,
указывая перстом, что вот это сам Белинский, то они
тотчас же бросятся ругать его. Впрочем, если и ука­
жут, то разве только подождут немного, а через месяц
какой-нибудь все вдруг бросятся и начнут ругать»
(XIII, 450).

1 «К характеристике Белинского», «Гражданин», газета-журнал
политический и литературный, 1873, № 9.

4 §5

Даже в письме к наследнику престола, будущему,
императору Александру III, написанном именно в это
время, при посылке вышедших отдельным изданием
«Бесов», Достоевский счел нужным оговорить: «Наши
Белинские и Грановские не поверили бы, если б им
сказали, что они прямые отцы нечаевцам» (Письма,
III, 50).
, Но)
Теперь Достоевский считает достаточными условия­
ми для уважения к памяти Белинского, как и всякого
другого литератора, лишь чистосердечие и искренность
высказанных взглядов, согласие их • с .внутренними
убеждениями автора, а всевозможные обвинения в его
адрес—мусором. «Поток жизни неудержим,— писал
Достоевский в заметке «Из текущей жизни»,— но он,
как и всякий поток, часто смывает с берегов и уносит
вдаль нажитое доброе, а взамен того наносит сор, му­
тящий его светлые воды... Нынешний редактор «Граж­
данина» 1 некогда печатал свои произведения в «Оте­
чественных записках», и те же «Отечественные запис­
ки» в то же время помещали у себя восторженные
рецензии Белинского об этих произведениях. Тогда ни­
кому не казалось это литературным курьезом; человек
говорит искренно, с увлечением, и никто не посмел бы
не уважить этой искренности и этого увлечения чест­
ного критика...» (XIII, 452).
Одно лишь сопоставление слов «честный критик» —
и где сказанных? на страницах архиреакционного
«Гражданина»!—с хулой периода «Бесов» показывает,
как вновь изменилось отношение Достоевского к Бе­
линскому, какие мысли и ассоциации стали вновь
всплывать в его душе при имени великого учителя и
друга его молодости.
Все это отразилось в первых же статьях «Дневника
писателя», который Достоевский вел в «Гражданине»,
когда стал его редактором. И это не прошло незаме­
ченным для всех кругов русской общественности. Мы
уже указывали на попытку несколько «исправить» впе­
чатление от «Дневника», предпринятую М. Погодиным.
С другой стороны, январский и февральский номера
«Дневника писателя» за 1873 год вызвали очень любо­
пытный и крайне важный для Достоевского отклик со
стороны Н. К. Михайловского. Лидер русского народ1 То есть Достоевский.

1^6

Ничества посвятил Достоевскому целиком .весь февраль­
ский обзор, который он 'систематически вел в 1873 году
в «Отечественных записках» под заглавием «Из лите­
ратурных и журнальных заметок 1873 года».
Михайловский разобрал не только два «Дневника»,
но и вышедшие незадолго перед тем «Бесы».
Отношение Н. К. Михайловского к Достоевскому и к
«Бесам» было двойственным. Михайловский осуждал
тенденциозное мракобесие Достоевского, он показывал
надуманность и нарочитость художественных приемов
памфлетных страниц романа и в то же время боролся
за Достоевского. Он не считал его безнадежно погряз­
шим в болоте реакции. Он не исключал для Достоев­
ского возможности нового поворота влево. «Будущий
«Гражданин» («Гражданин» редакции Достоевского.—
В. К.),— говорил Михайловский,— будет либо только
проклинать социализм, либо только возлагать на него
надежды» Г
Михайловский боролся за Достоевского как народ­
ник. И весьма любопытно, что он находил у Достоев­
ского, даже в «Бесах», черты, родственные его собст­
венному миросозерцанию.
Михайловского привлекало отрицание Достоевским
зависимости человека от среды. Он усмотрел в мораль­
ных взглядах Достоевского положения, аналогичные
субъективному методу в социологии, согласно которо­
му личность способна будто бы творить историю неза­
висимо от объективных законов, только по требованиям
своей совести. «Достоевский,— сочувственно отзыва­
ется Михайловский,— ...доказывает, что учение о среде
в своем крайнем развитии обезличивает и нравственно
унижает человека» 2.
Когда Н. К. Михайловский писал свою статью, он,
вместе с целым крылом русского народничества, нахо­
дился в плену утопическо-полуанархистских настроений
и отвергал поэтому надобность политической борьбы
для социального освобождения масс. Отрицая значение
политического момента для социалистического преоб­
разования, Михайловский терял остроту негодования

1 Н. К- Михайловский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 191'1,
с. 900.
2 Т а м ж е, с. 866.

187

против «Бесов» и против Достоевского Как автора
«Бесов».
«Я вам скажу, г. Достоевский,—писал он,— ...мы
поняли, что сознание общечеловеческой правды и обще­
человеческих идеалов далось нам только благодаря ве­
ковым страданиям народа. Мы не виноваты в этих
страданиях, не виноваты и в том, что воспитались на
их счет, как не виноват яркий и ароматный .цветок в
том, что он поглощает лучшие соки растения. Но, при­
нимая эту роль цветка из прошедшего, как нечто фа­
тальное, мы не хотим ее в будущем. «Логическим ли
течением идей», как вы смеетесь над Герценом (Ми­
хайловский отмечает в статье, что критика Достоев­
ского обращена также в адрес Некрасова и Белинско­
го.— В. ТС), или непосредственным чувством, долгим
размышлением или внезапным просиянием, исходя из
высших общечеловеческих идеалов или из прямого наб­
людения,— мы пришли к мысли, что мы должники на­
рода... Мы можем спорить о размерах долга, о спосо­
бах его погашения, но долг лежит на нашей совести, и
мы его отдать желаем. Вы смеетесь над нелепым Шигалевым и несчастным Виргинским за их мысли о пред­
почтительности социальных реформ перед политически­
ми. Это характерная для нас мысль,—признавался Ми­
хайловский,— и знаете ли, что она значит? Для «общечеловека», для сііоуеп'а1 (Михайловский принимает
терминологию Достоевского.— В. К.),— для человека,
вкусившего плодов общечеловеческого древа познания
добра и зла, не может быть, ничего соблазнительнее
свободы политической, свободы совести, слова устного
и печатного, свободы обмена мыслей (политических
сходок) и проч. И мы желаем этого, конечно. Но если
все связанные с этою свободой права должны только
протянуть для нас роль яркого и ароматного цветка —
мы не хотим этих прав и этой свободы! Да будут они
прокляты, если они не только не дадут нам возможно­
сти рассчитаться с долгами (перед народом.— В. К..),
но еще увеличат их!» 2
Народничество было аморфным, противоречивым,
скользким учением, в котором революционные тенден­
1 Гражданина (франц.).
2Н. К. Михайловский. Поли. собр. соч., т. '1. СПб., 1911,
с. 868—869.
188

ции перекрещивались с реакционными; в творчестве
же Достоевского, даже в «Бесах», был какой-то оста­
ток, который не растворялся до конца.в котле реакции,
было, пусть искривленное, преклонение перед простым
народом, сознание «долга» перед ним. Михайловский
потянулся к Достоевскому. Он стал смотреть на «Бе­
сов» как на роман, содержащий в себе осуждение бур­
жуазной свободы, как на вариант проклятия полити­
ческой свободе, достигаемой меньшинством за счет
низов, увековечивающей капиталистическую эксплуата­
цию масс. И, наконец, в стремлении Достоевского к
«почве», к «русской правде», в его доказательствах
возможности особого пути для России, в полуславяно­
фильстве его Михайловский увидел нечто родственное
народнической концепции «русского социализма». «Ес­
ли бы вы не играли словом «Бог»,— обращался Михай­
ловский к Достоевскому,— и ближе познакомились с
позоримым вами социализмом (то есть с русским на­
родничеством.— В. К.), вы убедились бы, что он со­
впадает, с некоторыми, по крайней мере, элементами
народной русской правды»1,— то есть с общиной, с ар­
телью, с оценкой русского крестьянина как .«социали­
стического производителя».
Общину и артель поддерживало уже «Время». Дос­
тоевский, начиная с каторги, идеализировал отсталого,
патриархального крестьянина. Михайловский почуял в
«почвенничестве» Достоевского элементы, родственные
народничеству. Он стал стремиться, опираясь , на близ­
кие к народничеству стороны мировоззрения Достоев­
ского, перетянуть его на свою сторону. Прочтя в № 10
«Гражданина» за 1873 год, редактировавшегося в это
время Достоевским, статью Степанова «Плутократия»,
содержавшую в себе мелкобуржуазные ламентации
против капиталистического кредита, Михайловский на­
чинает развивать известную свою мысль, что в России
«социализм» может иметь и консервативный характер:
«Это движение не имеет прямого отношения к фор­
мам правления, ибо оно обнаруживается и в монархи­
ческих государствах разных оттенков, и в республикан­
ских» 2.
1 Н. К. Михайловский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., ¿9П1,
с. 8711.
2 Т а м же, с. 898.
189

Н. к. Михайловский подхватывает проводившуюся
Степановым параллель между программой североаме­
риканских социалистов и финансовой системой Екате­
рины II, «...имевшей результатом невозможность вред­
ной торговли кредитом, как частной собственностью...» 1
И Михайловский констатирует: «...г. Достоевский так
много и так сильно ругался над социализмом, что я
никак не ожидал встретить в его газете мысли вроде
вышеприведенных. Презренные требования безбожной
«интернационалки» оказываются справедливыми требо­
ваниями «Интернационала». Социализм оказывается
спасением народа, и несвоевременное исполнение его
программы должно повести к неисчислимым бедст­
виям. Оказывается даже поразительное сходство между
социалистической программой и программой славной
русской императрицы. В № 1 «Гражданина» раздава­
лись ругательства против социализма и одобрялся
проект нового положения об акционерных обществах,
которым проектом облегчается развитие этих учрежде­
ний. В № 10 «Гражданина» раздаются похвалы социа­
лизму и одобряется проект американских социалистов,
требующий совершенно уничтожения акционерных об­
ществ» 2.
Михайловский уловил и вытащил на поверхность
противоречия, действительно пронизывавшие все рас­
суждения Достоевского по общественным вопросам. (К
слову сказать, противоречия «Дневника писателя» по­
вторяли в новых условиях и в обостренной форме проти­
воречия «Времени».) Считая, что главным препятст­
вием, мешающим Достоевскому присоединиться к на­
родничеству, является проблема насильственной рево­
люции и политической борьбы, Михайловский стал с
особой настойчивостью развивать перед ним свою уто­
пию, согласно которой в России переход к социализму
не требует революционных потрясений. В статье, по­
священной Достоевскому, Михайловский подробно
разъяснил тезис, сформулированный им несколько
раньше, в 1872 году:
«Рабочий вопрос в Европе есть вопрос революцион­
ный, ибо там он требует передачи условий труда в ру­
1 Н. К. Михайловский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 1911,
с. 898.
2 Там же.

190

ки работника, экспроприации теперешних собственни­
ков. Рабочий вопрос в России есть вопрос консерва­
тивный, ибо тут требуется только сохранение условий
труда в руках работника, гарантия теперешним собст­
венникам их собственности. У нас под самым Петербур­
гом, то есть в одной из наиболее англизированных ме­
стностей, в местности, испещренной фабриками, заво­
дами, парками, дачами, существуют деревни, жители
которых живут на своей земле, жгут свой лес, едят
свой хлеб, одеваются в армяки и тулупы своей работы,
из шерсти своих овец. Гарантируйте им прочно это
свое, и русский рабочий вопрос решен» ’.
«...Коренные начала русской экономической жиз­
ни не требуют революции, изменения направления
своего течения. Требуется только развитие этих
начал» 2.
Как хорошо известно из истории партии, Г. В. Пле­
ханов и В. И. Ленин с исчерпывающей убедительно­
стью показали, что в этих рассуждениях с особой
силой проявилась и политическая и экономическая
«романтическая» реакционность народнических утопи­
стов.
«Эта теория,— писал Ленин,— была теорией уто­
пического, мещанского социализма, т. е. мечтанием
мелкобуржуазных интеллигентов,
которые искали
выхода из капитализма
не в классовой борьбе
наемных рабочих с буржуазией, а в воззваниях ко
«всему народу», к «обществу», то есть к той же бур­
жуазии» 3.
Михайловский отрицал наличие в России «западно­
го» капитализма, превращал мелкого собственника,
мужика, в основную фигуру социалистического преоб­
разования, а самый социализм отождествлял с прими­
тивным натуральным хозяйством. Михайловский в это
время с надеждой обращал свои взоры на монар­
хию, от которой ждал, что она навсегда преградит
дорогу капитализму в Россию, закрепит средства про­
изводства за крестьянином, защитит общину и, удер­
жав деревню на поравненном уровне, поможет осуще1 Н. К. Михайловский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 191І1,
с. 703.
2 Т а м же, с. 736.
3 В. И. Л е н и и. Поли. собр. соч., -т. 24, с. 312'1.

191

ствить, минуя политическую свободу, «социалистиче­
ский» идеал. Был момент, когда сам «отец анархии»,
архиреволюционный Михаил Бакунин, верил в возмож­
ность превращения царя в вождя общенародного, «со­
циалистического» преобразования. О.н взывал к нему:
«Народу нужна земля... Отдайте ему землю... народу
нужна воля... так дайте ему эту волю... дайте ему .пол­
ное самоуправление общинное, волостное, областное и
го суд а р ств ен но е ».
Возможность мессианистической роли русского са­
модержавия Бакунин объяснял особенностями кресть­
янской веры в царя: «Царь — идеал русского народа,
это род русского Христа, отец и кормилец русского на­
рода, весь проникнутый любовью к нему и мыслью о
его благе... Наступит время, когда он воспрянет и, по­
звав народ свой на помощь, истребит дворян и попов
и начальство, и тогда наступит в России пора золотой
воли!» 1
Как это ни парадоксально, но нельзя не видеть (с
соответствующими изменениями, конечно) некоторой
переклички между тем, что писал Достоевский как пуб­
лицист и художник, между его иллюзорной верой в
царя и нарождавшимся у него под конец робким скеп­
сисом, и взглядами, нашедшими отражение в брошюре
Бакунина.
Бакунин и Михайловский — разные ответвления од­
ного потока. На Достоевского аргументация Михайлов­
ского произвела глубокое впечатление. Ему показалось,
что он нашел наконец формулу, соединяющую воедино
и пленительность увлечений его молодости, и отрица­
ние революции. Он увидел воскрешенными позиции
«Времени». Ему почудилась снова возможность соеди­
нения несоединимого — примирения враждующих ла­
герей русской общественности, создания смеси из уче­
ний социализма и христианства, изменения лика мира
сего путем прививки к монархии «золотого века». «Ве­
рую даже,— восклицал Достоевский,— что царство
мысли и света ¡способно водвориться у нас, в нашей
России, еще скорее, может быть, чем где бы то ни бы­
ло, ибо у нас и теперь никто не захочет стать за идею
1 М. А. Бакунин. Народное дело. Романов, Пугачев или
Пестель? ¡(11862 г.).— Поли. собр. соч., под ред. А. И. Бакунина,
т. 1, изд. И. Балашова, с. 217, 221.
Л 92

о 'необходимости озверения одной части людей для
благосостояния другой части, изображающей собою
цивилизацию, как это везде во всей Европе. У нас
же, добровольно, самим верхним сословием, с цар­
скою волею во главе, разрушено крепостное право!»
(XI, 173).
Иллюзии Достоевского питались иллюзиями народ­
ников. Ведь и народники считали, что Россия лучше
других, западноевропейских, стран подготовлена для
социалистического преобразования, что в ней нет капи­
талистического озверения, ибо и самого-то капитализ­
ма нет; ведь и народники ссылались на акт 19 февра­
ля 1861 года в обоснование своих надежд на монар­
хию, способную будто бы взять на себя упрочение в
стране «консервативного», общинно-артельного «социа­
лизма».
Недаром многие народнические критики склонны
были закрывать глаза на все реакционное, проповедо­
вавшееся Достоевским в «Дневнике писателя». Скаби­
чевский, упоминая «о двух двойниках» в самом Дос­
тоевском, утверждал, однако, что он не так уж расхо­
дится с знаменитым романистом, как это может
показаться на первый взгляд. Откиньте частности, об­
ращался он к читателю, «и что вам останется, как не
протянуть руку г. Достоевскому как вашему единомыш­
леннику, как человеку одной с вами веры» \ в неко­
торых случаях поразительно сходящемуся с Михайлов­
ским 2.
Сам Достоевский стал заметно выделять Н. К. Ми­
хайловского из всех других, осуждаемых им, левых
публицистов, «Я не могу забыть г. Н. М. (то есть
Н. Михайловского.— В. К.) из «Отечественных запи­
сок» и о «долгах» моих ему,— писал он,— я не имею
чести знать его лично и ровно ничего не имел удо­
вольствия слышать о нем как о частном человеке. Но
я всею душою убежден, что это один из самых искрен­
них публицистов, какие только могут быть в Петербур­
ге... Г-н Н. М. в первый раз поразил мое внимание сво­
им отзывом о моих отзывах о Белинском, социализме
1 Заурядный читатель
(псевдоним Скабичевского).
Мысли по поводу текущей литературы.— «Биржевые ведомости»,
1876, 6 февраля.
2 Там же, 1876, 112 марта.
7 В. Кирпотин

193

и атеизме, а потом о моем романе «Бесы». Отвечать
ему по поводу моего романа я немного упустил время,
хотя и хотел было, но о социализме непременно отве­
чу. И вообще о социализме буду писать, во второе
полугодие моего редакторства. Главное, никак не могу
понять, что хотел мне сказать г. Н. М., уверяя меня,
что социализм в России был бы непременно консерва­
тивен? Не думал ли он меня этим как-нибудь утешить,
предположив, что я консерватор во что бы то ни ста­
ло. Смею уверить г. Н. М., что «лик мира сего» мне
самому даже очень не нравится. Но писать и доказы­
вать, что социализм не атеистичен, что социализм во­
все не формула атеизма, а атеизм вовсе не главная,
не основная сущность его,— это чрезвычайно поразило
меня в писателе, который, по-видимому, так много за­
нимается этими темами» (XIII, 449)'.
Достоевский заинтересовался идеями народническо­
го «социализма». Для Достоевского это было несом­
ненно положительным явлением. Оно выводило его из
тупика, в который он завел себя «Бесами». Оно откры­
вало перед ним возможность возобновления отношений
с левыми кругами, окончательно, казалось бы, испор­
ченных его злополучным романом. Не забудем, что речь
идет о начале 70-х годов, когда революционные просве­
тители, не только Белинский и Герцен, но также Чер­
нышевский и Добролюбов, Сошли уже со сцены, а
марксизм в России еще не был усвоен. В эти годы
противоречивое и аморфное учение народничества
сильно привлекало к себе симпатии прогрессивных
кругов русского общества. Народничеству в это вре­
мя принадлежала гегемония в освободительном дви­
жении.
И понятно почему — реальной основой содержания
и общественного значения народничества было стрем­
ление к «крестьянской демократии» Г
Как двойственна была историческая роль народни­
чества, так же двойственно было и историческое значе­
ние лидера народников Н. К. Михайловского. «Михай­
ловский,— писал Ленин,—был одним из лучших пред­
ставителей и выразителей взглядов русской буржуаз­
ной демократии в последней трети прошлого века.
Крестьянская масса, которая является в России един1 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 22, с. 304.

194

ственным серьезным и массовым (не считая городской
мелкой буржуазии) носителем буржуазно-демократи­
ческих идей, тогда еще спала глубоким сном. Лучшие
люди из ее среды и люди, полные симпатий к ее тяже­
лому положению, так называемые разночинцы — глав­
ным образом учащаяся молодежь, учителя и другие
представители интеллигенции—старались просветить
и разбудить спящие крестьянские массы.
Великой исторической заслугой Михайловского в
буржуазно-демократическом движении в пользу осво­
бождения России было то, что он горячо сочувствовал
угнетенному положению крестьян, энергично боролся
против всех и всяких проявлений крепостнического гне­
та, отстаивал в легальной, открытой печати — хотя бы
намеками сочувствие и уважение к «подполью», где
действовали самые последовательные и решительные
демократы-разночинцы...
Но, будучи горячим сторонником свободы и угнетен­
ных крестьянских масс, Михайловский разделял все
слабости буржуазно-демократического движения. Ему
казалось, что передача всей земли крестьянам,— в осо­
бенности без выкупа,— есть нечто «социалистическое»;
он считал себя поэтому «социалистом». Разумеется,
это — глубокая ошибка...
Не только в экономической области, но и в филосо­
фии и в социологии взгляды Михайловского были
буржуазно-демократическими взглядами, прикрытыми
якобы «социалистической» фразой... В философии Ми­
хайловский сделал шаг назад от Чернышевского, вели­
чайшего представителя утопического социализма в Рос­
сии»
Прослеживая изменчивую линию отношений Досто­
евского к наследию Белинского, нельзя миновать во­
проса о сдвигах в общественной мысли, совершавшихся
в России после 40-х и 60-х годов. Проблема Белинского
никогда не становилась для Достоевского историко-ли­
тературной или просто исторической проблемой. Идеи
Белинского сохраняли в его сознании всю свою жгу­
чую актуальность и для злобы текущего дня, и для пер­
спектив будущего. Всякую программу «что делать?»
Достоевский соотносил в положительной или отрица­
тельной форме к теоретическим и практическим прин1 В. И. Л е н и н. Полы. собр. соч., т. 2'4, с. 333—335.
7*

195

ципам умершего критика. Но как бы Достоевский ни
чувствовал себя связанным с 40-ми годами, он отлично
понимал, что поток жизни продвинулся вперед, что
новое время принесло с собою новые песни, что Белин­
ский из современника превратился в отца и даже деда
действующего поколения. Достоевский стал смотреть
на наследие Белинского через призму изменившейся
действительности. Сила власти Белинского над «ду­
шой» Достоевского сказывалась, между прочим, и в
том, что он не мыслил возможности ориентироваться
в текущем дне без опыта Белинского, без пример­
ки к его страстной и убежденной и убеждающей
проповеди.
Первоучителем социализма в России был, по твер­
дому мнению Достоевского, Белинский. Первым по зна­
чению, казалось ему, пропагандистом социализма в
России 70-х годов стал Н. К. Михайловский. Белинский
считал социализм несовместимым с верой в бога, Ми­
хайловский полагал, что проблема социализма и проб­
лема религии лежат в разных, необязательно пересе­
кающихся плоскостях. Естественно, что Достоевский
стал вспоминать и сравнивать первоистоки и их послед­
ствия. Народничество (которое к тому же само счита­
ло Белинского одним из своих предков) стало власт­
вовать над думами передовой молодежи и передовой
интеллигенции, народничество некоторыми своими чер­
тами остановило на себе сочувственное внимание Дос­
тоевского,— и последний сразу же снова вспомнил о
Белинском, стал рассчитывать и примеривать, соответ­
ствуют ли идеологические сдвиги в русской общест­
венности заветам Белинского, «пребыло» ли русское
общество верным если не букве, то духу идеалов усоп­
шего, но вовсе не сошедшего со сцены критика.
Новый оттенок в исканиях Достоевского тотчас же
сказался новым изменением оценок значения личности
и деятельности Белинского. О поношении памяти вели­
кого критика теперь не могло быть и речи. Достоев­
ский почувствовал себя обязанным исправить пригово­
ры, вынесенные им в период .писания «Бесов».
«Дневник писателя» 1876 года становится во мно­
гих случаях более радикальным, чем «Дневник» 1873 го­
да. Теперь Достоевский поддерживает новые суды, он
пишет о «совести» присяжных, как о «Главной и вели­
кой вещи» (XI, 287).
196

Новый оттенок в социально-политических взглядах
заставил Достоевского снова вернуться к теме Белин­
ского — ив публицистике, и в художественных произ­
ведениях.
В 1876 году Достоевский счел своим долгом воздать
должное достоинствам Белинского, выделив его из сре­
ды других «либералов», которых он по-прежнему про­
должал осуждать.
На Достоевского произвело большое впечатление то
событие в истории русского революционного движения,
которое известно под названием «хождения в народ»
(1874—1875). Рассуждая о самоотверженной молоде­
жи, двинувшейся, оставив семьи, ученье, карьеры, в на­
род, отказавшейся от удобств городской и более зажи­
точной жизни, «опростившейся», подвергшей себя рис­
ку неизбежных преследований во имя исповедуемых ею
идеалов, Достоевский спрашивал: «Чьи они дети?» — и
отвечал: «Они именно дети тех «либеральных» отцов,
которые, в начале возрождения России, в нынешнее
царствование, как бы отторгнулись всей массой от об­
щего дела, вообразив, что в том-то и прогресс и либе­
рализм. А между тем — так как все это отчасти про­
шедшее,— много ли было тогда воистину либералов,—
много ли было действительно страдающих, чистых и
искренних людей, таких, как, например, недавний еще
тогда покойник Белинский (не говоря уже об уме
его)?» (XI, 45). «...Много ли было страдавших душою
Белинских?»
Достоевский по-прежнему продолжал считать Бе­
линского великим крамольником. Оглядываясь назад,
он удивляется глупости цензуры, пропустившей в пе­
чать взрывчатые, революционизировавшие молодые го­
ловы сочинения критика.
Однако со второй половины 70-х годов Достоев­
ский стал снова считать Белинского истинным «либе­
ралом» (то есть демократом-народолюбцем), в отличие
от лжелибералов, мнимых друзей народа. Теперь он
опять не сомневается ни в искренности, ни в чистоте
намерений, ни в патриотизме критика-трибуна. Взгляд
Достоевского на Белинского в 1876 году имеет уже

1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 458.

197

наследство»,

очень мало общего с настроениями, которые заставили
его в пароксизме безумного гнева назвать великого
критика «паршивиком», отрицать в нем какие бы то
ни было дарования.
Имена, которые были дороги и Белинскому, и ему
самому в дни его молодости, стали снова ему милы,
снова стали вызывать у него неподдельный восторг.
Достоевский взял их даже под защиту от нападок
реакции. Так возникла глава в «Дневнике» «Несколько
слов о Жорж Занде», вся дышащая настроениями, на­
веянными близостью с Белинским.
В «Записках из подполья» и «Бесах» Достоевский
писал о Жорж Санд иронически и даже враждебно. В
1876 году, в связи со смертью французской писатель­
ницы, он вспоминает о ней, с волнением и сочувстви­
ем, как об одной «из самых ясновидящих предчувственниц... более счастливого будущего, ожидающего
человечество, в достижение идеалов которого она бод­
ро и великодушно верила всю жизнь...» (XI, 314, 315),
то есть как об одной из самых убежденных и красно­
речивых пророчиц утопического социализма. Достоев­
ский возвращался к былым своим оценкам Жорж Санд
40-х годов, и, поразительно, как более чем через три­
дцать лет в его словах звучат отголоски речей Белин­
ского. В письме к Бакунину Белинский писал: «Эта
женщина решительно Иоанна д’Арк нашего време­
ни, звезда спасения и пророчица великого буду­
щего» (XII, 115). «Мы, Панаев, счастливцы,— повто­
рял он в другом письме,— очи наши узрели спасе­
ние наше, и мы отпущены с миром владыкою:
мы дождались пророков наших — и узнали их, мы
дождались знамений — и поняли и уразумели их»
(XII, 122).
Народнические настроения 70-х годов воскресили в
Достоевском идейные переживания 40-х.
В народничестве было много фракций, были уме­
ренные и были радикалы, были сторонники и были
противники политических средств борьбы, но и сами
они, и правительство, и либеральная печать относили
их к социалистам и к революционерам. Народники
принадлежали к левому лагерю русской общественно­
сти, они субъективно считали себя выполнителями за­
ветов Белинского, Герцена и их преемников. Естест­
венно, что под влиянием симпатий к некоторым народ­
198

ническим доктринам Достоевский стал вновь говорить
о Белинском не как о мальчике для побегушек у м-м
Гегг, а как о подлинном русском человеке, револю­
ционере по отношению к Западу, «консерваторе» по
отношению к России, что являлось уже прямым
пересказом статей Михайловского, в которых по­
следний развивал свою трактовку «русского социа­
лизма».
Факт воскресшего положительного отношения Дос­
тоевского к Белинскому несомненен. Однако подлин­
ный Белинский оказался уже недоступным для Досто­
евского, как, впрочем, был он недоступен и для Михай­
ловского, и для народничества вообще. Достоевский
стал «исправлять» Белинского Михайловским. Он стал
подгонять его под народническую мерку, при этом с
такой решительностью, с какой не дерзал сопоставлять
его учение со своим «почвенничеством» в начале 60-х
годов.
Чтобы оправдать возникшие у него симпатии к на­
родничеству именем Белинского, Достоевский создал
«свой парадокс», являющийся на деле пересказом кон­
цепции Михайловского с соотнесением его к великому
критику, который будто бы сам не мог разобраться в
истинной расстановке общественных сил в России 40-х
годов.
«...все это происходило,— рассуждал Достоевский,—
чрезвычайно оригинально: именно самые ярые-то за­
падники наши, именно борцы-то за реформу и стано­
вились в то же время отрицателями Европы, станови­
лись в ряды крайней левой... И что же: вышло так,
что тем самым сами и обозначили себя самыми
ревностными русскими, борцами за Русь и за рус­
ский дух, чему, конечно, если б им в свое время
разъяснить это,— или рассмеялись бы, или ужас­
нулись...»
«...Выходит, что они-то вот и оказались настоящими
русскими. Вот эту догадку мою я и называю моим па­
радоксом» (XI, 318).
«Парадокс» Достоевского весь построен на инкор­
порации «социализма» Михайловского в собственную
идеологическую систему писателя. «Социалист» дол­
жен быть революционером на Западе и консерватором
в России, должен стремиться к насильственному
ниспровержению капитализма в Европе и сохране­
199

нию докапиталистического, крестьянского, будто бы
уже по природе своей социалистического, уклада
в России,— Белинский этого не понимал, как не
понимал этого до статей Михайловского и сам До­
стоевский.
«Белинский, например,— развертывал свою аргу­
ментацию Достоевский,— страстно увлекавшийся по
натуре своей человек, примкнул, чуть не из первых
русских, прямо к европейским социалистам, отрицав­
шим уже весь порядок европейской цивилизации, а
между тем у нас, в русской литературе, воевал с сла­
вянофилами до конца, по-видимому совсем за противуположное. Как удивился бы он, если б те же славяно­
филы сказали ему тогда, что он-то и есть самый край­
ний боец за русскую правду, за русскую особь, за рус­
ское начало, именно за все то, что он отрицал в России
для Европы, считал басней, мало того: если б доказа­
ли ему, что в некотором смысле он-то и есть по-настоя­
щему консерватор,— и именно потому, что в Европе
он социалист и революционер? Да и в самом деле оно
ведь почти так и было» (XI, 319).
Человек 40-х годов, помнивший споры западников
со славянофилами, Достоевский прямо называет поло­
жение об особом пути развития России, не вмещаю­
щемся в общеисторическую закономерность, о специфи­
ческом значении общины, артели и мира, как рычагов
«социалистического» преобразования, славянофильст­
вом. Вместе с тем Достоевский хочет освятить народни­
ческий «социализм» Михайловского христианством и
даже православием, чего, вероятно, Михайловский ни­
как уж не ожидал, маня Достоевского консервативной
стороной своего идеала.
«Тут вышла одна великая ошибка с обеих сторон,—
рассуждает Достоевский,— и прежде всего так, что все
эти тогдашние западники Россию смешали с Европой,
приняли за Европу серьезно и, отрицая Европу и по­
рядок ее, думали, что то же самое отрицание можно
приложить и к России, тогда как Россия новее была
не Европа, а только ходила в европейском мундире, но
под мундиром было совсем другое существо. Разгля­
деть, что это не Европа, а другое существо, и пригла­
шали славянофилы, прямо указывая, что западники
уравнивают нечто непохожее и несоизмеримое, и что
заключение, которое пригодно для Европы, неприложи­
200

мо вовсе к России, отчасти и потому уже, что все то,
чего они желают в Европе,— все это давно уже есть в
России, по крайней мере, в зародыше и в возможности,
и даже составляет сущность ее, только не в революци­
онном виде, а в том, в каком и должны эти идеи все­
мирного человеческого обновления явиться: в виде бо­
жеской правды, в виде Христовой истины, которая
когда-нибудь да осуществится же на земле и которая
всецело сохраняется в православии. Они приглашали
сперва поучиться России, а лотом уже делать выводы;
но учиться тогда нельзя было, да и по правде, и средств
не было. Да и кто тогда мог что-нибудь знать о Рос­
сии?» (XI, 319).
Самая терминология Достоевского взята, как мы
видим, у Михайловского, самый взгляд на крестьян­
скую Россию, как на страну, в которой «социализм»
заключен уже в зародыше, повторяет фразу Михайлов­
ского: «Россия наша есть огромный зародыш» «Две
идеи противуположные» (XI, 320) — два пути, которые
Россия будто бы имеет возможность выбирать,— путь
«западноевропейского» капиталистического развития
или, минуя капитализм, путь крестьянского (христиан­
ского у Достоевского) социализма,— все это взято
у Михайловского.
Достоевский не удовлетворился, конечно, простым
повторением концепции Михайловского, он учился у
Михайловского, но он же исправлял Михайловского
своими, ставшими уже для него привычными идеями.
Из сочетания народнического социализма со своеобраз­
но истолкованным православием, прокламированного в
«Дневнике» 1876 года, вырастет образ Зосимы в
«Братьях Карамазовых». Страх Михайловского перед
«западным» капитализмом у Достоевского дополнится
нелепым отождествлением капитализма с «западным»,
«французским» или, как еще иногда он выражался,
«политическим» социализмом и вообще со всем специ­
фически западным, в том числе и с... папой римским
и банкиром Ротшильдом.
Следует, однако, при этом отметить, что в правосла­
вие Достоевского вкрадывалась ересь, с точки зрения
1 Н. К. Михайловский. Поли. собр. соч., т. 1. СПб., 1911,
с. 900.

201

догматического богословия,— упование на царствие бо­
жие на земле. Впрочем, не только православие, но и все
другие вероисповедные формы христианства, так же
как иудейство и магометанство, отрицают возможность
«рая» на земле и для земного человека. «Царство бо­
жие на земле» — это отголосок надежды на «золотой
век» утопистов.

Глава двенадцатая

«ПЕРВЫЙ» И «ВТОРОЙ»
ЧЕЛОВЕК («ПОДРОСТОК»)

♦

В теоретическом отношении исправленная под влия­
нием статей Н. К. Михайловского эклектическая кон­
цепция Достоевского продолжала оставаться не только
наивной, беспомощной, часто смешной, но и реакцион­
ной. Однако марксизм никогда не смотрел на против­
ников передовых взглядов как на одну сплошную реак­
ционную массу, он никогда не обходил различий и
дифференциации в среде тех, которые попадали на
буксир к реакции. Кроме того, марксизм придает очень
большое значение качественной природе искусства, он
не устанавливает прямого равенства между категорий­
но-публицистическим и образным мышлением писателя.
Историку литературы необходимо учитывать измене­
ния, через которые проходил в своем развитии Достоев­
ский. Одно дело — реакционность намерений, с которы­
ми писались «Бесы», и другое дело — реакционность
мировоззрения Достоевского, отошедшего от настрое­
ний периода «Бесов». Отойдя от «Бесов», Достоевский
смог субъективно снова связать себя с Белинским. До­
стоевский вновь вспомнил (в 1876 г.) предположение
Аполлона Григорьева о том, что Белинский, проживи,
он долее, стал бы славянофилом,—на этот раз, чтобы
снова согласиться со своим умершим соратником..
«Если славянофилов спасало тогда их русское
чутье, то чутье это было и в Белинском,—пишет До­
стоевский,— и даже так, что славянофилы могли бы
203

счесть его своим самым лучшим другом. Повторяю, тут
было великое недоразумение с обеих сторон. Недаром
сказал Аполлон Григорьев, тоже говоривший иногда
довольно чуткие вещи, что «если б Белинский прожил
долее, то наверно бы примкнул к славянофилам».
В этой фразе была мысль» (XI, 321).
Достоевский был непоследовательным и нечетким
мыслителем. Но он был гениальным писателем. Он был
прежде всего писателем, а потом уже мыслителем, и,
как художник, он иногда умел извлекать для себя поль­
зу и из непонятых им или неверно решенных им обще­
ственно-философских проблем.
Восприимчивость Достоевского к концепциям Ми­
хайловского объясняет, почему после «Бесов» он
написал «Подросток». Посчитав себя, субъективно,
вновь учеником Белинского, Достоевский получил пси­
хологическую возможность напечатать «Подросток» в
«Отечественных записках» Некрасова, Щедрина и Ми­
хайловского, к которым, казалось, все мосты для него
были взорваны.
Содержание «Подростка» взято из русской действи­
тельности 70-х годов XIX века, но в то же время роман
писался под сильнейшим влиянием социального опыта
Достоевского в 40-х годах и под влиянием воспомина­
ний о Белинском, его круге, его размышлений о буду­
щем России. Недаром в черновых записях «Подростка»
нередко проходит имя Белинского. Недаром имя Бе­
линского вспоминают действующие лица и в оконча­
тельном тексте «Подростка».
В записях к роману есть такая «заготовитель­
ная» строчка к образу Версилова: «Пьет шампан­
ское а Іа Неггеп. Поминает Герцена, знал Белин­
ского» Г
В образе Версилова просматривается преимущест­
венно Герцен, его взгляды, его судьба, смысл его жиз­
ни — все, конечно, пропущенное сквозь художническую
призму самого Достоевского. Однако не один только
Герцен, но и Белинский. «Я во Франции — француз,—
говорит Версилов,— с немцем — немец, с древним гре­
ком— грек и, тем самым, наиболее русский. Тем самым
я — настоящий русский и наиболее служу России, ибо
1 «Ф. М. Достоевский в работе над романом «Подросток»,—
«Литературное .наследство», т. 77. М., Д965, с. 99.

204

выставляю ее главную мысль. Я — пионер этой мысли»
(VIII, 395) — «всепримирения» идей. Достоевский вло­
жил в уста Версилова размышления Белинского о мновгосторонности русского человека, легко понимающего
чуждые ему национальности, и француза, и англича­
нина, и немца, и грека, усваивающего их содержание
для своего собственного высшего синтеза. Они выраже­
ны в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года»,
к ним почти всегда обращается Белинский, когда ха­
рактеризует гений Пушкина. Достоевский «всосал» в
себя эти идеи Белинского. С самого своего возвращения
из Сибири, уже во «Времени», он повторяет их непо­
средственно от своего собственного имени. Он надеется,
что «русская идея станет со временем синтезом всех
тех идей, которые Европа так долго и с таким упорст­
вом вырабатывала в отдельных своих национально­
стях» (XIII, 42). Задолго до знаменитой своей пушкин­
ской речи (разбору которой мы посвятим отдельную
главу), в 1861 году, он, вслед за Белинским и совер­
шенно по Белинскому, скажет о Пушкине:
«Возьмите только одно в Пушкине, только одну его
особенность, не говоря о других: способность всемир-'
ности, всечеловечности, всеотклика. Он усвоивает все
литературы мира, он понимает всякую из них до того,
что отражает ее в своей поэзии, но так,— что самый
дух, самые сокровеннейшие тайны чужих особенностей
переходят в его поэзию, как бы он сам был англичанин,
испанец, мусульманин или гражданин древнего мира»
(XIII, 196).
Достоевский сложно относится к образу Версилова,
и критически, и жалеючи, и положительно; знамена­
тельно однако, что в самых глубокомысленных и при­
влекательных сторонах его героя обнаруживаются реміинесценции из Белинского. Мало того — Белинский
понадобился Достоевскому для вынесения высшего
приговора над действительностью, художественно вос­
произведенной им в «Подростке».
Подросток посещает обедневшего аристократа кня­
зя Сокольского.
«Я разлегся опять на диване и развернул лежавшую
передо мною книгу»,—повествует он.
«— Белинский, вторая часть! Это — новость; про­
светиться желаете? — крикнул я князю и, кажется,
очень выделанно.
205

Он был очень занят и спешил, но на слова мои
вдруг обернулся:
— Я вас прошу, оставьте эту книгу в покое,— резко
проговорил он».
Сочинения Белинского выходили, после снятия за­
прета, наложенного на его имя, в течение второй половины XIX века четыре раза !. Вторая часть, по тепе­
решней терминологии —второй том, вышла третьим
изданием в 1869 году, а четвертым — в 1875 году, то
есть как раз тогда, когда Достоевский работал над
«Подростком» и печатал его в «Отечественных
записках» 2.
Достоевский придавал эпизоду со второй частью со­
чинений Белинского 'большое значение. Во всяком слу­
чае, он сильно подчеркнул его, посвятив ему шесть
страниц романа, на протяжении которых книга Белин­
ского вспоминается четыре раза. Старый князь Соколь­
ский стыдился своих отношений с Подростком, он ста­
вил последнего в один ряд с темным дельцом и ро­
стовщиком Стебельковым. Это сопоставление при­
вело Подростка в бешенство. «Я разлегся еще
больше,— повествует' он,— и стал .перебирать кни­
гу с таким видом, как будто до меня ничего не
касается...
— Оставьте книгу! — закричал князь.
— Что это значит? — вскричал я тоже.
— О-ставь-те книгу! — завопил он вдруг, свире­
по выпрямившись в кресле, точно готовый бро­
ситься...»
Как всегда, ссылка на Белинского влечет за собой у
Достоевского целый поток важных мыслей и волную­
щих эмоций. Имя Белинского никогда не звучит у До­
стоевского нейтрально. Оно всегда служит или для до­
казательства, или для опровержения решающих и для
него самого, и для его героев положений. Контекст, в
котором вспоминается персонажами «Подростка» имя
Белинского, дает возможность объяснить семантику
этой реминисценции.
1 Первое издание в 1859—1861 гг., второе . в 1861—1875 гг.,.
третье в 1867—1884 гг., четвертое в 1872—1892 гг.
2 Возможно, что вторая часть Сочинений Белинского вышла
в свет четвертым изданием в конце 1874 г. и по обычной’ книго­
издательской практике была помечена новым, наступающим годом.
206

Подросток, вынашивавший идею стать русским Рот­
шильдом, не должен был, не имел права обращаться
к Белинскому, должен был «оставить эту книгу в по­
кое». Белинский и Ротшильд были символами полярно
противоположных начал, были антитезами. Стебельков,
вмешивающийся в разговор Подростка с князем, го­
ворит:
«— Нет-с, позвольте. На свете везде второй человек.
Я — второй человек. Есть первый человек и есть второй
человек. Первый человек сделает, а второй человек
возьмет. Значит, второй человек выходит первый чело­
век, а первый человек — второй человек. Так или не
так?
— Может, и так, только я вас, по обыкновению, не
понимаю.
— Позвольте. Была во Франции революция, и всех
казнили. Пришел Наполеон и все взял. Революция —
это первый человек, а Наполеон — второй человек.
А вышло, что Наполеон стал первый человек, а рево­
люция стала второй человек».
Эпизод с разговором о первом и втором человеке
снова заканчивается намеком на Белинского:
«...я стоял у стола и одной рукой трепал книгу Бе­
линского, а в другой держал шляпу...» «Я бы попросил
вас оставить эту книгу в покое»,— раздраженно оста­
навливает его князь.
Не. относит ли Достоевский здесь Белинского к
«первым людям», к пролагателям новых путей, к про­
возвестникам свободы и братства, к людям револю­
ции,— и не называет ли он Стебельковых и ему подоб­
ных, стяжателей, бесцеремонных хищников, алчущих
денег и добывающих деньги, «вторыми людьми», напо­
леонами и наполеончиками, реально овладевающими
обетованной землей и беспеременно располагающимися
на ней?
Там, на Западе, революция не осуществила идеала
свободы, равенства и братства. Пришел Наполеон, а
Наполеон для Достоевского был символом социального
хищничества, буржуазной нравственности и буржуаз­
ных нравов, другой ипостасью Ротшильда.
Для Достоевского французская революция конца
XVIII века была революцией вообще, Революцией с
большой буквы, и крушение ее идеалов обозначало, в
его сознании, осуждение всякой революции, тщетность
207,

всякого революционного пути, інеоправданность револю­
ционного насилия вообще.
О значении деятельности Белинского Достоевский
стал вспоминать в «Подростке» с тем же чувством, что
и в «Униженных и оскорбленных». Белинский умер в
нищете и горе, оставив беспризорными сиротами своих
детей—и в прямом и переносном смысле этого слова.
Братство и гармония не устроились на земле, на крови
и костях ближних своих воцарились Валковские, Стебельковы и им подобные. Законы царства ликующих,
обагряющих руки в крови заронили даже в душе Под­
ростка мечту о миллионе, о Ротшильде, чтоб хоть какнибудь оградить свою независимость во всеобщей свал­
ке за существование.
Была проповедь Белинского и его друзей, за которы­
ми, казалось, все повалило. Была горькая самокритика
на каторге и солдатской службе в Сибири. Был акт
19 февраля, освободивший крестьян не так, как на За­
паде, революционным насилием, а мирно, «по-братски»,
как казалось Достоевскому. А «почвеннические» на­
дежды так и не осуществлялись. Росли распадение и
хаос, всеобщая свалка всех против всех приобретала
все более ожесточенные формы, рвались последние
нравственные связи между людьми.
Однако Достоевский не впадает в отчаяние, не те­
ряет надежды. В трех предшествующих романах он
констатировал крушение попыток единичной исполин­
ской воли, злой или доброй, повернуть- развитие в но­
вую, лучшую сторону. В «Подростке» звучат иные иска­
ния и иные задачи. Как сохранить в жестоком и извра­
щенном
мире душу подрастающего поколения?
Напитать его верой в идеал и способностью богатырски
работать над его осуществлением? Как миновать капи­
талистический путь развития, как обойти «второго че­
ловека»? — вот над чем стал ломать себе голову До­
стоевский. Это был тот же самый вопрос, над которым
ломали себе голову в 70-х годах народники,— и тут
происходили иногда удивительные совпадения, несмот­
ря на то, что многие руководители народничества не­
долюбливали Достоевского как личность.
Михайловский, лидер народничества, согласен был
пойти на сохранение самого неприкрытого, самого бру­
тального самодержавия, лишь бы миновать иго капи­
тализма.
208

«Скептически настроенные по отношению к принци­
пу свободы,— писал Н. К. Михайловский,— мы готовы
были не домогаться никаких прав для себя... Мы были
совершенно согласны довольствоваться в юридическом
смысле акридами и диким медом и лично претерпевать
всякие невзгоды... «Пусть секут, мужика секут же»,—
вот как примерно можно выразить это настроение в его
крайнем проявлении. И все это ради одной возможно­
сти, в которую мы всю душу клали; именно возможно­
сти непосредственного перехода к лучшему, высшему
порядку, минуя среднюю стадию европейского разви­
тия, стадию буржуазного государства. Мы верили, что
Россия может проложить себе новый исторический путь,
особливый от европейского... Предполагалось, что не­
которые элементы наличных порядков, сильные либо
властью, либо своею многочисленностью, возьмут на
себя почин проложения этого пути. Это была возмож­
ность. Теоретическою возможностью она останется в
наших глазах и до сих пор»
В реакционно-утопических рассуждениях Михайлов­
ского, автора тезиса о «консервативном» характере
«русского», то есть народнического, социализма, До­
стоевский неожиданно нашел новое и более благопри­
стойно звучавшее оправдание своего поворота вправо,
своего отказа от революции: лучше старое политическое
бесправие, религия, царь, лишь бы не капиталистиче­
ское «все позволено». Мысль Достоевского работала втом же направлении: «У нас настоящий свободолю­
бец,— записывал он у себя в тетради,— должен быть
наиболее монархичен. Вот наша сила политическая, и
мы должны на нее опереться, чтобы употребить ее в
дело» 2. В какое дело? На этот вопрос дает ответ дру­
гая запись: «Я никогда не мог понять смысла, что лишь
1/10 людей должны получать высшее развитие, а что
остальные 9/10 служат лишь матерьялом и средством.
Я знал, что это факт, и что пока иначе невозможно, и
что уродливые утопии лишь злы и уродливы и не вы­
держивают критики. Но я никогда не стоял за мысль,
что 9/10 надо консервировать и что это-то и есть та
святыня, которую сохранять должно. Эта идея ужасная
1
1909,
2
т. 83.

Н. К. Михайловский. Поли. собр. соя., т. IV. СПб.,
с. 952.
«Неизданный
Достоевский».— «Литературное
наследство»,
М., 1971, с. 448.

209

и совершенно антихристианская» ’. И еще: «Мы неогра­
ниченная ¡монархия и, может быть, всех свободнее...
При таком могуществе императора мы не можем не
быть свободны (свободны социально.— В. К.). Под*
конец»2.
Это «подконец» приобретало с течением времени в
размышлениях Достоевского все более горький при­
вкус, но пока что атмосфера народничества оживила
старые симпатии Достоевского к простому народу, к
крестьянину. С прежнею заманчивою силой воскресла
в его душе мечта о «братстве» и «гармонии», которую
он тщетно пытался вырвать с корнем из памяти во вре­
мя писания «Бесов». Но реакционная сторона народни­
чества укрепила вместе с тем Достоевского в его соб­
ственных реакционных политических тенденциях. На­
дежда оборониться от капитализма при помощи
самодержавия была самой реакционной утопией, какую
только можно было себе представить. Она вела к за­
стою и регрессу, она не имела ничего общего с довери­
ем, которое питал Белинский к массам, к истории, к ее
прогрессивному ходу.
Однако обнаружившиеся у Достоевского симпатии
к народничеству отделяли его от обычных реакционе­
ров, поддерживали и укрепляли в его мировоззрении
иной оттенок по сравнению с дюжинными консервато­
рами или либералами — и это высвобождало его даро­
вание для творчества, независимого от прямого давле­
ния, прямого заказа заправил пережившего' себя поли­
тического и социального режима.
Народничество было весьма широким и очень
аморфным общественным движением. В нем уживались
остро противоречивые идеологические тенденции. В нем
сосуществовали относительно установившиеся «партий­
ные» течения и примыкавшие к ним неизмеримо более
многочисленные круги, руководившиеся лишь порой
довольно смутными симпатиями к «народу». Границы
между народничеством и левобуржуазным либерализ­
мом были зыбки. Не более определенны были границы
между народничеством и остаточными формами славя­
нофильства и «почвенничества», все еще продолжав1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 408.
2 Там ж е, с. 401.
210

наследство»,

шими искать для России особый путь развития, не под­
чиненный «европейским» закономерностям.
В народничестве жили и страх и ненависть по отно­
шению к капитализму, и оно же предлагало программу
социальных реформ, на деле ведущую к расчистке
препятствий, тормозивших развитие капитализма в
России.
Аморфность народничества как общественного и
идеологического течения была, с позиций Достоевского,
не недостатком, а достоинством. Народничество не тре­
бовало от его симпатий никаких обязательных рамок.
Достоевский мог одни начала в народничестве прини­
мать, другие — отвергать. То, что казалось ему привле­
кательным, он мог истолковывать на свой лад и соеди­
нять с привычными для него ассоциациями и
концепциями.
К тому же «почвенничество» (его собственная спе­
цифическая мировоззренческая «система», служившая
платформой для издававшихся им журналов) само бы­
ло родом консервативного, славянофильского народни­
чества.
Утопии народников носили теоретически реакцион­
ный характер. Как же получалось, что интерес к народ­
ничеству, относительные симпатии к нему, идеи, совпа­
давшие или параллельные народничеству, поддержи­
вали в художественном творчестве Достоевского
прогрессивные тенденции?
Чтобы ответить на этот вопрос, напомним, что Ле­
нин, критикуя народников, борясь с народничеством,
приводил в то же время «замечательное изречение»
Энгельса: «Ложное в формально-экономическом смысле
может быть истиной в всемирно-историческом смысле»
(из предисловия к первому немецкому изданию «Нище­
ты, философии» Карла Маркса).
«Глубокое положение Энгельса,— писал Ленин в
статье «Две утопии»,— необходимо помнить при оценке
современной народнической или трудовической утопии
в России (может быть, не в одной России, а в целом
ряде азиатских государств, переживающих в XX веке
буржуазные революции).
Ложный' в формально-экономическом смысле, на­
роднический демократизм есть истина в историческом
смысле; ложный в качестве социалистической утопии
этот демократизм есть истина той своеобразной исто^
211

рически-обусловленной демократической борьбы кре­
стьянских масс, которая составляет неразрывный эле­
мент буржуазного преобразования и условие его пол­
ной победы...
Либеральная утопия — прикрытие своекорыстного
желания новых эксплуататоров поделить привилегии с
старыми эксплуататорами. Народническая утопия —
выражение стремления трудящихся миллионов .мел­
кой буржуазии совсем, покончить с старыми, фео­
дальными эксплуататорами и ложная надежда «заод­
но» устранить эксплуататоров новых, капиталисти­
ческих»
Стремление к освобождению миллионов обездолен­
ной мелкой буржуазии и составляло объективно поло­
жительное содержание народничества, несмотря на то,
что оно было обволочено массой иллюзий и реакцион­
но-утопических фраз. Но это же стремление составляло
основу и гуманизма Достоевского, также нередко при­
нимавшего ложные формы. Глубинная родственность
морально-социальных устремлений и пробуждала в До­
стоевском внимание, интерес и сочувствие — в разное
время по-разному и в разной степени интенсивности —
к народнической публицистике, заставляла его при­
сматриваться к Михайловскому, искать объединяющих
с ним черт, а не разногласий.
Поворот симпатизирующего внимания в сторону на­
родничества никогда не принимал у Достоевского ха­
рактера блока, хотя бы идеологического, никогда не
превращался в согласие со всеми основными теоретиче­
скими и программными положениями его идейных со­
седей слева. Но этот поворот был вполне достаточен,
чтобы в обстановке 70-х годов питать и поддерживать
свойственные творчеству Достоевского прогрессивные
демократические тенденции, первоистоки которых вос­
ходили к эпохе Белинского, к кругу Белинского, к
влиянию Белинского; чтобы ослаблять зависимость До­
стоевского от реакции, которая, чем громче становилась
слава писателя, тем сильнее давила на него, тем шире
и в то же время хитрее, искуснее и осторожнее рас­
ставляла сети, чтобы уловить его.
Субъективно Достоевскому в 70-х годах показалось,
что он вновь подобрал нить- традиции Белинского,
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. ,22, с. 120—'121.

212

оборванную в «Бесах». Он стал вновь апеллировать
к авторитету Белинского, Белинского — врага ка­
питалистической эксплуатации, несмотря на его
атеизм и на приверженность его к революционному
насилию.
' Вслед за теми народниками или вслед за теми на­
строениями у народников, которые вскоре привели к
образованию оформленного либерального народничест­
ва, Достоевский стал думать, что можно эклектически
соединить наследие Белинского с верой в мирное «со­
циалистическое» преобразование России под эгидой
самодержавия.
Эти противоречивые мысли Достоевского нашли се­
бе яркое выражение не только в «Подростке», но, в
особенности, в цитировавшемся уже выше «Дневнике
писателя» за июнь 1876 года. Вслед за сочувственной
главой, посвященной Жорж Санд, а фактически и Бе­
линскому, восторженному поклоннику Жорж Санд,
Достоевский пишет вторую главу — «Мой парадокс»,
на которую мы уже отчасти ссылались.
«Парадокс» Достоевского весь полон параллелями
с Белинским: «...Нас обвиняют в Европе,— рассуждает
Достоевский,— всех русских, почти поголовно, что мы
страшные либералы, мало того — революционеры и
всегда, с какою-то даже любовью, наклонны при­
мкнуть скорее к разрушительным, чем к консерватив­
ным элементам Европы» (XI, 316).
Достоевский оправдывает революционную позицию
русских по отношению к Западу ненавистью к капита­
лизму.
«Что русские действительно в большинстве своем
заявили себя в Европе либералами,— это правда, и
даже это странно,— писал он.— Задавал ли себе кто
когда вопрос: почему это так? Почему чуть не девять
десятых русских, во все наше столетие, культурясь в
Европе, всегда примыкали к тому слою европейцев, ко­
торый был либерален, к «левой стороне», то есть все­
гда к той стороне, которая сама отрицала свою же
культуру, свою же цивилизацию, более или менее ко­
нечно (то, что отрицает в цивилизации Тьер, и то, что
отрицала в ней Парижская коммуна 71-го года,— чрез­
вычайно различно). Так же «более или менее» и так же
многоразлично либеральны и русские в Европе, но все
же, однако, повторю это, они наклоннее европейцев
213

примкнуть прямо к крайней левой с самого начала, чем
витать сперва в 'нижних степенях либерализма,— одним
словом, Тьеров из русских гораздо іменее найдешь, чем
коммунаров... А как же не любопытно такое явление,
что те-то именно русские, которые наиболее считают
себя европейцами, называются у нас «западниками»,
которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до
сих пор еще дразнят другую половину русских квас­
никами и зипунниками,— как же не любопытно, гово­
рю я, что те-то скорее всех и примыкают к отрицателям
цивилизации, к разрушителям ее, .к «крайней левой», и
что это вовсе никого в России не удивляет,, даже во­
проса никогда не составляло? Как же это не любопыт­
но?» (XI, 316—317).
Не менее «любопытно» во всей этой тираде отнесе­
ние Достоевским Тьера, палача Коммуны, к могиль­
щикам цивилизации и явный оттенок 'большего сочув­
ствия—если уж приходится выбирать—по отношению
к коммунарам, чем к их усмирителям.
Позицию русских (то есть, конечно, не всех русских,
а передового —социалистического — крыла русской об­
щественной мысли) Достоевский разъясняет приме­
ром Белинского, отвергавшего в европейской циви­
лизации все, «в чем нет человеческого», с такой же
энергией, с какой он отвергал все, что составляло
«гнусность» современной ему русской действитель­
ности.
Освобождение из-под власти настроений периода
«Бесов» дало Достоевскому возможность написать свои
лучшие страницы о Белинском — главу «Старые воспо­
минания» в «Дневнике писателя» за 1877 год. Чувства
любви и восторга перед памятью усопшего вождя с но­
вою силой охватили Достоевского. Теперь Достоевский
находит в себе мужество признаться, что знакомство с
Белинским было лучшей, восхитительнейшей минутой
во всю его жизнь:
«Это 'была самая восхитительная минута во всей
моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся
духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с вос­
торгом» (XII, 32). Это восклицал Достоевский,
автор не так давно перед тем написанных «Бесов»,
человек, завязавший уже дружественные отношения
с К. П. Победоносцевым, «нетопырем» русской ре­
акции!
214

Именно сейчас-то Достоевский и вспомнил клятву
верности Белинскому, идеалам Белинского. Он сообща­
ет всей читающей России, что в начале своего поприща
поклялся Белинскому быть его последователем и уче­
ником. Белинский одобрил его «первенца», «Бедных
людей», он признал дарование начинающего писателя,
он предсказал ему славное будущее, он хвалил его.
«О, я буду достойным этих похвал,— внутренне .воск­
лицал, как мы помним, в ответ Достоевский,— и какие
люди, какие людиі Вот где людиі Я заслужу, постара­
юсь стать таким же прекрасным, как и они, пребуду
«верен».
Мало того, вспоминая Белинского и сравнивая себя
с Некрасовым, Достоевский решается публично поста­
вить вопрос о том, остался ли он верен заветам усоп­
шего учителя.
Нет сомнения, что ¡в 1877 году Достоевский считал
себя не воителем против Белинского, а воспитанником
его, учеником его. Иначе он и самого вопроса не поста­
вил бы. Да, он пребыл верен, если не букве, то духу
учителя, кажется ему, ибо учитель его сам, полагал он,
развился бы в ту же сторону, стал бы славянофилом
демократического толка, «почвенником», стал бы «социалистом»-консерватором, русским народником.
Современному читателю не приходится доказывать,
что Достоевский ошибался. Он не пребыл верен учи­
телю, даже и отойдя от настроений, в атмосфере кото­
рых писались «Бесы». Истинными последователями
Белинского были Чернышевский и Добролюбов, к ко­
торым он, по свидетельству знавших его людей, про­
должал питать неприязнь, проникнутую к тому же
личным раздражением Ч Белинский был предшествен­
ником не противоречивого, зараженного реакционными
предрассудками народничества, а русской социал-демо­
кратии.
Белинский никогда не примирился бы с разжижен­
ным «социализмом», помноженным на православие, да­
же вольномысленное, и проникнутым верноподданни­
ческой покорностью.
Но сам-то Достоевский, на этой ступени своего раз­
вития, пытается отождествить славянофильское учение
1 См.: В. В. Т—в а (О. П о ч и н к о в с к а я) . Год работы с
знаменитым писателем.— «Исторический вестник», 1904, февраль,
с. 526.

215

об особом историческом пути России с предсказанием
Белинского, что Россия скажет «новое слово» человече­
ству.
«Я во многом убеждений чисто славянофильских,—
пишет он все в том же 1877 году,— хотя, может быть,
и не вполне славянофил. Славянофилы до сих пор по­
нимаются различно. Для иных, даже и теперь, славяно­
фильство, как в старину, например, для Белинского,
означает лишь квас и редьку. Белинский, действитель­
но, дальше не заходил в понимании славянофильства. .
Для других (и, заметим, для весьма многих, чуть не
для большинства даже самих славянофилов) славяно­
фильство означает стремление к освобождению и объ­
единению всех славян под верховным началом России —
началом, которое может быть даже и не строго-полити­
ческим. И наконец, для третьих славянофильство, кроме
этого объединения славян под началом России, озна­
чает и заключает в себе духовный союз всех верующих
в то, что великая наша Россия, во главе объединенных
славян, скажет всему миру, всему европейскому чело­
вечеству и цивилизации его свое новое, здоровое и еще
не слыханное миром слово. Слово это будет сказано во
благо и во истину уже в соединение всего человечества
новым, братским, всемирным союзом, начала которого
лежат в гении славян, а преимущественно в духе вели­
кого народа русского, столь долго страдавшего, столь
много веков обреченного на молчание, но всегда за­
ключавшего в себе великие силы для будущего разъ­
яснения и разрешения многих горьких и самых роко­
вых недоразумений западноевропейской цивилизации.
Вот к этому-то отделу убежденных и верующих при­
надлежу и я» (XII, 203—204).
Достоевский стал дифференцировать славянофилов
и стал признавать истинными славянофилами лишь тех,
которые напоминали ему «почвенников», то есть сла­
вянофильствующих народников или народничающих
славянофилов.
Однако для Достоевского-художника, для творчест­
ва его даже искаженная «верность» заветам Белин­
ского, верность субъективная, а не объективная, при­
обретала очень большое значение. Она давала ему воз­
можность воскресить в своих произведениях идеал
«братства», «гармонии», о которых грезил утопический
социализм, или, точнее, поскольку речь идет о Досто­
216

евском, она дала ему возможность соединить христи­
анское упование на рай с видением «золотого века» на
земле, волновавшим его молодость, причем первоучи­
тельницей нового, справедливого, братского счастья для
всех других народов должна была стать, по его мне­
нию, Россия.

Глава тринадцатая
«БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
И НАСЛЕДИЕ БЕЛИНСКОГО

Вновь изменившееся отношение Достоевского к Бе­
линскому сказалось в последнем его художественном
произведении, в котором он намеревался подвести итог
исканиям всей своей жизни,— в «Братьях Карамазо­
вых».
Нет надобности в данной работе давать оценку все­
му знаменитому роману (как в предшествующем изло­
жении не давались всесторонние оценки других про­
изведений Достоевского), как и нет надобности доказы­
вать, что «Братья Карамазовы» принадлежат своей
эпохе и дышат отголосками той действительности, во
время которой они создавались.
В интересующем нас разрезе важно установить, что
Достоевский в последнем своем великом создании, как
и в начале своего творчества, прокладывает путь сквозь
хаос пошатнувшегося, переходного общественного бы­
тия, ориентируясь на постановки вопросов, данные еще
Белинским.
В русской достоевиане несколько раз уже указыва­
лось, в общей форме, на существование связи между
идейной проблематикой «Братьев Карамазовых» и на­
следием Белинского. Так, например, Л. Гроссман в пре­
дисловии к отдельному изданию романа писал: «Идей­
ный апогей романа—поэма Ивана Карамазова... ухо­
дит своими корнями к ранним раздумьям молодого
Достоевского над утопической проблемой о возможно­
сти сочетания фурьеризма с Евангелием. В этих стра­
218

ницах 1879 года Достоевский с высшей силой и глубо­
чайшим драматизмом развертывает грандиозную борь­
бу идей, возникшую перед ним еще в кружковых
дискуссиях его молодости. Здесь явственно слышится
голос Белинского, требовавшего от «основателя хри­
стианства» «накормить — тогда и спрашивать доброде­
тели» и готового признать, что в современных условиях
Христос «примкнул бы к движению» Ч
Следует, однако, подчеркнуть, что «голос Белинско­
го» слышится не только в «поэме» Ивана, в «Великом
Инквизиторе», но и во всем романе, и диктовал он Дос­
тоевскому не только отношение к проблеме сочетания
утопического социализма с христианством.
Для внимательного читателя не остается никаких
сомнений, что главнейшая проблематика романа —
идеализм или материализм, вопросы существования
бога и его оправдания, вопросы сущности человеческой
природы, ее осуждения или также ее оправдания, ро­
ли дворянства и значения разночинных «случайных
семейств», преступления и наказания, страдания и бла­
женства, перспективы осуществимости социализма и
права на насильственную революцию, мораль эгоизма
и мораль альтруизма — рассматривается Достоевским
сквозь призму 40-х годов. Это не значит, конечно, что
проблематика эта не была видоизменена в соответст­
вии с жизненными обстоятельствами 70-х годов — ина­
че роман не взволновал бы так общественное мнение
современников.
Но остается фактом, что Достоевский искал корни
изображенных им противоречий в идеологических столк­
новениях своей молодости. «Иван Федорович глубок,—
делал он замету для самого себя,— это не современные
атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость
своего мировоззрения и тупость тупеньких своих спо­
собностей» 2. С точки зрения Достоевского, идейные и
практические «шатания» и первого и второго прибоя
революционной демократической волны были лишь из­
мельчавшими следствиями более грандиозных философ­
ских заблуждений «отцов», воспитавшихся в школе Бе­
1 Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы, т. 1. М., Гос­
литиздат, 1935, с. 44.
2 «Из записной книжки Ф. М. Достоевского».— Ф, М. До­
стоевский. Поли. собр. соч., т. 1, 1883, с. 369,
219

линского и Герцена, ибо если уж выделять в «Братьях
Карамазовых» отдельные главы, где голос Белинского
звучит € особенною силою, то следует сослаться на
«Бунт», а не на «Великого Инквизитора».
Достоевский сам дает понять, что первоучителем
взрывчатых идей, нашедших выражение в «Карама­
зовых», является тот, кто был, в дни молодости, его
собственным учителем «отрицания».
Коля Красоткин, изображенный Достоевским с яв­
ной симпатией, уже в тринадцать лет увлекается идея­
ми революционного лагеря, идеями Белинского. «Мож­
но ведь и не веруя в бога любить человечество»,— вы­
кладывает он свой символ веры Алеше. «Я социалист,
Карамазов, я неисправимый социалист». «Вы хотите
послушания и мистицизма,— переходит он в атаку на
своего собеседника.— Согласитесь в том, что, напри­
мер, христианская вера послужила лишь богатым и
знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не
правда ли?»
«— А, я знаю, где вы это прочли, и вас непременно
кто-нибудь научил!» — прерывает его Алеша.
Коля, из свойственного его возрасту самолюбия, пы­
тается доказать самостоятельность своего мышления,
но из его же слов выясняется, что первоисточником
его мнений был Белинский.
«— Помилуйте, зачем же непременно прочел? И
никто ровно не научил. Я и сам могу... И если хотите,
я не против Христа. Это была вполне гуманная лич­
ность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул
к революционерам и, может быть, играл бы видную
роль... Это даже непременно... Это еще старик Белин­
ский тоже, говорят, говорил.
— Белинский? Не помню. Он этого нигде не напи­
сал.
— Если не написал, то, говорят, говорил. Я это слы­
шал от одного...
— А Белинского вы читали?
— Видите ли... нет... я не совсем читал, но... место о
Татьяне, зачем она не пошла с Онегиным, я читал».
С. Ашевский тонко заметил по поводу приведенного
диалога: «Нельзя пройти молчанием того факта, что
Алеша Карамазов оказывается таким хорошим знато­
ком сочинений Белинского, что может категорически
заявить Коле: «Он этого нигде не написал». Трудно
220

сказать определенно «сознательно или бессознательно
Достоевский заставил своего любимца прочитать все
сочинения Белинского, но нигде в романе мы не нахо­
дим указаний, чтобы это чтение помешало Алеше сде­
латься той прекрасной личностью, какой изобразил его
Достоевский. Даже 'более, в романе нет никаких ука­
заний, которые помешали бы думать, что, хотя отчасти,
влияние Белинского сделало Алешу «ранним человеко­
любцем» и правдолюбцем, готовым за правду пожерт­
вовать даже жизнью» L
Достоевский переносит в то же время в свой заклю­
чительный роман неоднократно высказывавшееся им и
в его переписке, и в его публицистике мнение, что ро­
доначальником «отрицательных» идей в России был
прежде всего Белинский, а не кто-либо иной.
Говорят, что тон делает музыку. В «Братьях Кара­
мазовых» выражено отрицательное отношение к глав­
нейшим пунктам миросозерцания Белинского (и, сле­
довательно, полемика в «Карамазовых» — это полемика
с «преданиями» Белинского). Но в них нет озлобления
«Бесов», в них чувствуется попытка отнестись к насле­
дию великого критика исторически объективно, хотя,
конечно, под углом зрения собственной позиции пи­
сателя. Мало того, молчаливой предпосылкой всего ро­
мана является убеждение, что конечные цели Белин­
ского были столь прекрасны, столь оправданны, что не
могли не привлекать к себе симпатий чистых и ищу­
щих юных душ, таких, как Алеша и Коля Красоткин.
В «Карамазовых» даже дети перепевают Белинского,
причем Достоевский нимало не огорчается этим. Отве­
чая на запрос оставшегося нам неизвестным почитате­
ля, что давать читать подрастающему сыну, Достоев­
ский рекомендует: «Берите и давайте лишь то, что про­
изводит прекрасные впечатления и родит высокие
мысли», и, перечислив главнейших русских и западноев­
ропейских классиков, добавляет: «Если хотите, то може­
те дать и Белинского» (19/ХІІ 1880 г. Письма, IV, 222).
Достоевский считал достаточно широко укоренив­
шимися и те взгляды великого критика, которые он не
имел возможности выразить гласно, в печати, вследст­
вие непреодолимых цензурных условий. Коля Красот1 С. Ашевский. Белинский в оценке его современников.
СПб., 19'11, гл. VIII (Достоевский), с. 204.

221

кин, .как нечто само собою разумеющееся, как ходовую
истину левых кругов, повторяет то, что Белинский го­
ворил .Достоевскому у себя на дому и что писатель рас­
сказал лишь много лет спустя, в «Дневнике писате­
ля»: о любви к человечеству без бога и вне религии, о
Христе как о возможном «пропагаторе» социализма.
Достоевский заставляет Колю Красоткина сослать­
ся на «место о Татьяне» в пушкинских статьях велико­
го .критика, которому он придавал такое огромное сим­
птоматическое значение и к которому он, в полемиче­
ских целях, возвращался неоднократно, считая его са­
мым убедительно уязвимым местом из всего того, что
было написано Белинским.
Коля Красоткин начинает свою беседу с Алешей
Карамазовым совершенно таким же образом, как Бе­
линский начал свою беседу с Достоевским при первой
их встрече: с социализма, атеизма и Христа. Диалог
Коли Красоткина с Алешей Карамазовым как бы па­
родирует рассказ Достоевского о его знакомстве с Бе­
линским, но как незлобива эта пародия, сколько в ней
любви и внутренней растроганности. Уже одно то, что
Достоевский сделал Колю Красоткина — представителя
детей, знаменующих будущее России,— «последовате­
лем» Белинского, говорит о многом: тут не ирония, а
сердечная улыбка. Достоевский любуется и восхищает­
ся мальчиком и вместе с тем дает понять, что в рус­
ских условиях русские мальчики должны пройти через
школу Белинского, как через неизбежный этап, без ко­
торого они истинной правды достигнуть не смогут.
Личность Белинского уже не отрицается, атака ве­
дется против отдельных взглядов Белинского (хотя, с
нашей точки зрения, в этих взглядах заключена суть
его учения), причем и за отрицаемыми взглядами про­
видятся благородные побудительные мотивы, вызвав­
шие их. В период «Бесов» Достоевский искал для Бе­
линского «последней и окончательной плети», Белин­
ский, его сторонники, его концепции становились
объектом тенденциозного, недобросовестного, безумно­
злобного памфлета. В «Братьях Карамазовых» Белин­
ский — это сторона, которую необходимо выслушать с
уважением, без учета мнений которой нельзя решить ни
одного современного вопроса.
Достоевский писал «Братьев Карамазовых» с наме­
рением утвердить религию и смирение, утвердить рас222

шатанное интеллектуальное и 'Политическое правоверие.
На религии же думал он основать проповедь «братст­
ва» и «гармонии», которые чудились ему в формах,
представлявших амальгаму утопий 40-х годов с «рус­
ским», народническим «социализмом» 70-х и с христи­
анским «раем»,— не на небе, однако, а на земле. Чтобы
обосновать не только религию, но и «братство», Досто­
евский полагал теперь, обязательным вывести и героев
«отрицания» не в памфлетном виде, а в объективном,—
так, как он их знал и .понимал, конечно,—с осуждени­
ем, но и с сочувствием; он стал считать необходимым,
чтобы в многоголосом и противоречивом хоре персо­
нажей мнение «отрицателей» было выражено во всей
силе их аргументации, во всей заманчивости их «соб­
лазна».
Предполагалось, что и сочувствие и соблазн будут
«сняты», в гегелевском смысле, то есть сохранены в бо­
лее высоком правоверном синтезе, но в обезвреженном
уже виде.
Однако итогового «снятия» Достоевский не достиг
и, по-видимому, сам сознавал это. Сочувствие «разру­
шительным» тенденциям в русской общественности и ее
истории, сочувствие Белинскому, его наследию и его
наследникам, вылившееся в образы, создающие пафос
повествования, приобрело самостоятельное, независи­
мое от предвзятых целей звучание и значение и нало­
жило отпечаток на всю семантическую систему послед­
него, «завещательного» произведения великого автора.
Даже образ черта, двойника Ивана Карамазова, но­
сит на себе следы этого нового и последнего уже отно­
шения Достоевского к лагерю Белинского. «Черт» —
прежде всего человек 40-х годов. Он охарактеризован
чуть ли не буквально теми же словами, что и Степан
Верховенский!, причем если в социальном положении
1 Черт имел «вид порядочности при весьма слабых карманных
средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к
разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при кре­
постном праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество,
имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор,
но, мало-помалу, с обеднением после веселой жизни в молодости и
недавней отмены крепостного права, обратившийся вроде как бы
в приживальщика хорошего типа, скитающегося по добрым старым
знакомым, которые принимают его за уживчивый, складный ха­
рактер, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя
за стол, хотя, конечно, на скромное место. Такие приживальщики,
223

Степана Верховенского, так же как и в «социальном
положении» черта, подчеркнуто их дворянско-барское
положение, то во взглядах в персонажа «Бесов», и
двойника Ивана Достоевский определяющее значение
придавал проповеди Белинского.
Так вот и черт охарактеризован л Достоевским не
только иронически, отрицательно, но й глубоко-серьез­
но, трагически-сочувственно: «Каким-то там довремен­
ным назначением,— заставляет Достоевский говорить
черта,— которого я никогда разобрать не мог, я опре­
делен «отрицать», между тем я искренно добр и к от­
рицанию совсем неспособен. Нет, ступай отрицать, без
отрицания-де не будет критики, а какой же журнал,
если нет «отделения критики»? Без критики 'будет одна
«осанна». Но для жизни мало одной «осанны», надо,
чтоб «осанна»-то эта переходила чрез горнило сомнений,
ну и так далее, в этом роде... Люди принимают всю эту
комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бес­
спорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают,
конечно, но... все же зато живут, живут реально, не
фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без
страдания какое было бы в ней удовольствие: все обра­
тилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но
скучновато» (X, 306, 307).
Достоевский никогда не был и не мог быть беспри­
страстным историком идей своего поколения. Он изла­
гал их так, как понимал, и был настолько объективен,
насколько ему позволяла быть объективным его точка
зрения и его индивидуальность.
Черт у него — «слабое сердце», которое не в силах
вынести ноши отрицания. Таким был он сам, создатель
образа черта, таким был Аполлон Григорьев, но таки­
ми не были ни Белинский, ни Герцен, ни их преемни­
ки — Чернышевский, Добролюбов, Щедрин и их сорат­
ники.
складного характера джентльмены, умеющие порассказать, соста­
вить партию в карты и решительно не любящие никаких поруче­
ний, если их им навязывают,— обыкновенно одиноки, или холостя­
ки, или вдовцы, может быть, и имеющие детей, но дети их воспи­
тываются всегда где-то далеко, у каких-нибудь теток, о которых
джентльмен никогда почти не упоминает в порядочном обществе,
как бы несколько стыдясь такого родства» (X, 300).
Нетрудно убедиться, что схема «биографии» черта из «Братьев
Карамазовых» повторяет схему биографии Верховенского-отца из
«Бесов».

224

Точно так же прометеево (Страдание Белинского и
его (Сторонников Достоевский подменяет в почти неуло­
вимом обороте искупительным страданием в христиан­
ском -смысле. Но тем не менее остаются сказанными
слова, которых Достоевский периода «Бесов» сказать не
мог: без «отрицания», 'без критики, без революционной
критики, жизнь превратилась бы «в один (бесконечный
молебен: оно свято, но скучновато».*
Слова эти были -сказаны не попусту и не для того
только, чтобы охарактеризовать персонаж, приведенный
на сцену для осуждения. В них -было вложено свое,
кровное.
Напомним, что и о себе самом Достоевский говорил,
что собственная его осанна прошла через великое гор­
нило сомнений. «И в Европе такой силы атеистических
выражений нет и не было,— признавался он в дневни­
ковой записи,— ...через большое горнило сомнений моя
осанна прошла, как говорит у меня в романе черт»
(курсив мой.— В. К.) Ч
«-Осанне» Достоевского недоставало, однако, того,
что составляет ее коренную суть,— 'безоговорочной
убежденности. «Осанна» его -была с трещинкой. Как
художник, он нашел выход из мучительного своего по­
ложения в том, что предоставил слово Ивану для изло­
жения обуревавших его идей-страстей. Рассудочное
намерение Достоевского состояло в том, чтобы искуси­
тельную «дьяволову» силу отрицания Ивана преодолеть
утверждающей силой старца Зосимы. Достоевский хо­
тел преодолеть образ образом, но в экспрессии, в увле­
кающем впечатлении, в -богатстве и совершенстве обра­
зов получал неожиданный ответ вопрос о том, где был
настоящий Достоевский и где «нажитой», что переве­
шивало в его романе — диалектика отрицания, восхо­
дившая к его мировоззрению 40-х годов, или благост1 Ф. М. Достоевский. Полк. соор, соч., т. І. СПб., 1883,
с. Зі/о.
У Достоевского есть следующая запись, в тетрадях 1875 —
1'876 гг., для себя:
«Отрицание необходимо, иначе человек так бы и заключился на
земле, как клоп. Отрицание земли нужно, чтоб быть бесконечным.
Христос, высочайший положительный идеал человека, нес -в себе
отрицание земли, ибо повторение его оказалось невозможным. Один
Гегель, немецкий клоп, хотел все примирить на философии и т. д.»
(«Неизданный Достоевский».— «Литературное наследство», т. 83.
М., 197і1, с. 404).
8 В. Кирпотин

225

ное, дряхлое смирение, заимствованное в учении рели­
гии.
Герой, которого Достоевский вознамерился было
осудить, привлек сочувствие читателей (ибо в глубине
своего творческого сознания он сам сочувствовал ему),
и вместе с тем строй мыслей, который он хотел бы пере­
бороть, оказывался неизмеримо убедительнее, чем ему
это представлялось »желательным. «...Эта книга в ро­
мане (в «Братьях Карамазовых»),— писал он К. Побе­
доносцеву,— у меня кульминационная,
называется
«Рго и contra», а смысл книги: богохульство и опровер­
жение богохульства. Богохульство это взял, как сам
чувствовал и понимал сильнее (курсив мой.— В. К.).
...Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица
к лицу) явится в последнем слове умирающего
старца».
Однако и корреспондент Достоевского, и сам автор
почувствовали и увидели, что образ богоборца Ивана
вышел жизненней и ярче, а слова его — убедительней и
заманчивей, чем образ и слова Зосимы. «Мнение Ва­
ше,— делился Достоевский своими сомнениями все с
тем же Победоносцевым,— о прочитанном в Карама­
зовых мне очень польстило (насчет силы и энергии
написанного), но Вы тут же задаете необходимейший
вопрос: что ответу на все эти атеистические положения
у меня пока не оказалось, а их надо. То-то и есть, и в
этом-то теперь моя забота и все мое беспокойство. Ибо
ответом на всю эту отрицательную сторону я и пред­
положил быть вот этой 6-й книге, «Русский Инок»... А
потому и трепещу за нее в том смысле: будет ли она
достаточным ответом» (Письма, IV, 109).
И хотя книга «Русский инок» следует в романе не­
посредственно за книгой «Pro и contra», опровергая
последнюю, так сказать, по свежим следам, ни один
беспристрастный человек не может не признать, что
Достоевский не достиг своей цели: впечатление от ар­
гументации Ивана осталось сильнее, чем от аргумен­
тации Зосимы.
Достоевский представил религиозное мировоззрение
тоже во всей его силе, «опять-таки не по пунктам, а...
в художественной картине», он как бы отступил в сто­
рону, но не по эстетическим соображениям, а потому,
что в глубине души и сам не решил, чей круг идей вер­
нее, Ивана или Зосимы. Есть исследователи, которые
226

полагают, что «сочетание неслиянных голосов» явля­
лось для Достоевского «самоцелью и последней дан­
ностью». Нет, Достоевский был очень озабочен дости­
жением определенного ответа, но так как его ответ
насильственно прикреплялся к ходу исканий, из кото­
рого не вытекал, то он и не імог добиться определенно­
сти впечатления, не. мог достигнуть предо ад энного, ди­
дактического результата, «достаточного ответа» — и тем
спасал себя как художника.
В ответе 'Своим либеральным критикам 70-х годов
(например, Кавелину), иронизируя над их отрицанием,
которое по силе, остроте, всесторонности он и сравни­
вать не хотел с отрицанием поколения 40-х годов, До­
стоевский вспомнил о «горниле сомнений», через кото­
рое сам прошел. Сомнения порождались жизнью, не
удовлетворявшей высокие нравственные требования До­
стоевского, но приковали его взоры к страданиям в
жизни масс передовые учения, лучшим глашатаем ко­
торых стал Белинский. Достоевский стал своеобразно
гордиться школой, через которую прошел, школой Бе­
линского. И в самом деле — что был бы Достоевский
без школы Белинского и его друзей, без сомнений, без
мятежа? Рядовым консервативным писателем, одним из
рядовых славянофилов. Всеми современниками, всеми
историками засвидетельствовано, что популярность и
влияние славянофилов были ничтожны. Это были люди
кружка, а не люди масс. Лишь реакция последующих
десятилетий пыталась вытащить их из-под спуда и при­
дать им общенациональное значение. Как известно,
эти попытки ни к чему не привели. Что представляли
бы собой «Братья Карамазовы» без, может быть, и
болезненного, но. неумолкающего, мощного голоса от­
рицания, гнева, боли за человека? Елей, постное масло
Зосимы, святую скуку принципа смирения и кротости,
воплощение которых Белинский видел в баранах и
верблюдах, которые «смотрят решительными славяно­
филами» (XII, 316).
Но ведь этого бараньего принципа не выдержал да­
же Коля Красоткин, «русский мальчик», обрисованный
Достоевским с нескрываемыми симпатиями. Без Ивана
Карамазова, без его линии, без бунта, без отблеска его
пламени, легшего на душу двух других его братьев,
«Братья Карамазовы» превратились бы в книгу, кото­
рая стояла бы на полке, покрываясь пылью, как стоят
8*

227

в этом пыльном ряду книги братьев Аксаковых, Хомя­
кова, Самарина и т. д.
«Братья Карамазовы» стали великой книгой по­
тому, что, вопреки намерению автора, бунт Ива­
на перекрывает в ней смирение Зосимы, а перво­
источником бунта Ивана является проповедь Белин­
ского.
Мятежная аргументация Ивана повторяет аргумен­
тацию Белинского в определенный момент его разви­
тия.
«Бунт» Ивана—идеологический центр всего рома­
на. Что же говорит Иван?
«— Слушай меня,— обращается он к Алеше,— я
взял одних деток, для того чтобы вышло очевиднее. Об
остальных слезах человеческих, которыми пропитана
вся земля от коры до центра — я уж ни слова не гово­
рю, я тему мою нарочно сузил... О, по моему, по жал­
кому, земному, эвклидовскому уму моему, я знаю лишь
то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно
из другого выходит прямо іи просто, что все течет и
уравновешивается — но ведь это лишь эвклидовская
дичь, ведь я знаю же это, ведь жить по ней я не могу
же согласиться! Что мне в том, что виновных нет и
что все прямо и просто одно из другого выходит, и что
я это знаю — мне надо возмездия, иначе ведь я истреб­
лю себя... Не для того же я страдал, чтобы собой, зло­
действами и страданиями моими унавозить кому-то бу­
дущую гармонию. Я хочу видеть своими глазами, как
лань лежит подле льва и как зарезанный встанет и
обнимется с убившим его. Я хочу быть тут, когда все
вдруг узнают, для чего все так было. На этом желании
зиждутся все религии на земле, а я верю. Но вот, од­
нако же, детки, и что я с ними стану тогда делать?
Это вопрос, который я не могу решить... если все дол­
жны страдать, чтобы страданиями купить вечную гар­
монию, то при чем тут дети, скажи мне пожалуйста?
Совсем непонятно, для чего должны были страдать и
они, и зачем им покупать страданиями гармонию? Для
чего они-то тоже попали в материал іи унавозили собою
для кого-то будущую гармонию...
О, Алеша, я не богохульствую! Понимаю же я, ка­
ково должно быть сотрясение вселенной, когда все на
небе и под землею сольется в один хвалебный глас и
все живое и жившее воскликнет: «Прав ты, господи,
228

ибо открылись пути твои!» Уж когда мать обнимется с
мучителем, растерзавшим псами сына ее \ и все трое
возгласят со слезами: «Прав ты, господи», то, уж ко­
нечно, настанет венец познания и все объяснится. Но
вот тут-то и запятая, этого-то я и не могу принять. И
пока я на земле, я спешу взять свои меры. Видишь ли,
Алеша, ведь, может быть, и действительно так случит­
ся, что когда я сам доживу до того момента, али вос­
кресну, чтобы увидеть его, то и сам я, пожалуй, вос­
кликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучи­
телем ее дитяти: «Прав ты, господи!» — но я не хочу
тогда восклицать. Пока еще время, спешу оградить
себя, а потому от высшей гармонии совершенно отка­
зываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только
замученного ребенка, который бил себя кулачонком в
грудь и молился в зловонной конуре своей неискуплен­
ными слезками своими к «боженьке»! Не стоит, потому
что слезки его остались неискупленными. Они должны
быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но
чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно? Неуж­
то тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их от­
мщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может
поправить, когда те уже замучены. И какая же гармо­
ния, если ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хо­
чу, чтобы страдали больше. И если страдания детей
пошли на пополнение той суммы страданий, которая
необходима была для покупки истины, то я утверждаю
заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу
я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, рас­
терзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему!
Бели хочет, пусть простит за себя, пусть простит ¡мучи­
телю материнское безмерное страдание свое; но стра­
дания своего растерзанного ребенка она не имеет пра­
ва простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам
ребенок простил их ему! А если так, если они не смеют
простить, где же гармония? Есть ли во всем мире су­
щество, которое могло бы и имело право простить? Не
хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я
1 Намек на эпизод, рассказанный Алеше Иваном же, о поме­
щике, затравившем собаками малолетнего ребенка на глазах у ма­
тери-крестьянки. Отбросив в сторону всю свою проповедь смире­
ния, потрясенный, потерявший от ужаса голос, Алеша «прошептал»,
что для изверга возможно лишь одно возмездие — расстрел.

229

хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными.
Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании
моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был
и неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не
по карману нашему вовсе столько платить за
вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить
обратно...»
Иван Карамазов подымает бунт против ¡бога, против
его законов, против его «справедливости», против обе­
тования царства божия, на небе или на земле — все
равно, против гармонии, купленной ценой гибели мил­
лионов,— во имя страдающей личности, во имя единого
страдающего, ни в чем не повинного ребенка. Но ведь
«бунт» Ивана повторяет «бунт» Белинского, с той осо­
бенностью, что Иван бунтует против личного бога, пра­
вителя вселенной, а Белинский — против гегелевского
Абсолюта, против законов Всеобщего, то есть про­
тив более тонкого, более отравленного, более всепро­
никающего, более философского представления о
божестве.
В «бунте» Ивана, в особенности в той мере, в ка­
кой он переадресовывается против «богом установлен­
ного» несправедливого общественного и государствен­
ного устройства, воспроизводятся аргументы Белин­
ского.
Достоевский, создавая бунтующего Ивана, подхва­
тил слова Белинского из письма к В. Боткину от 1 мар­
та 1841 года и «немедля развил их», как совершенно
точно (в отличие от русских и иностранных литерату­
роведов) отметил А. М. Горький Г
Письмо Белинского к В. Боткину было впервые
опубликовано А. Пыпиным в 1875 году, в «Вестнике Ев­
ропы», а затем в книге «Белинский, его жизнь и пе­
реписка», первое издание которой вышло в 1876 году.
Достоевский проявил к публикациям Пыпина страст­
ный интерес.
Напомним это письмо Белинского к Боткину от
1 марта 1841 года: «Я давно уже подозревал, что фи­
лософия Гегеля — только момент, хотя и великий, но
что абсолютность ее результатов ни к... не годится, что
лучше умереть, чем помириться с ними... Субьект у не1 М. Горький. История русской литературы. М., Гослитиз­
дат, 1939, с. 2:88.

230

го не сам себе цель, но средство для мгновенного вы­
ражения общего, а это общее является у него в отно­
шении к субъекту Молохом, ибо, пощеголяв в нем (в
субъекте), бросает его, как старые штаны1. Я имею
особенно важные причины злиться на Гегеля, ибо чув­
ствую, что был верен ему... мирясь с расейскою действительностию, хваля Загоскина и 'подобные гнусности и
ненавидя Шиллера... Все толки Гегеля о нравственно­
сти — вздор сущий, ибо в объективном царстве мысли
нет нравственности, как и в объективной религии (как,
например, в индийском пантеизме, где Брама и Ши­
ва —равно боги, то есть где добро и зло имеют равную
автономию). Ты — я знаю — будешь надо мною сме­
яться, о лысый!—но смейся, как хочешь, а я свое:
судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб
всего мира и здравия китайского императора (то есть
гегелевской Allgemeinheit). Мне говорят: развивай все
сокровища своего духа для свободного самонаслаждения духом, плачь, дабы утешиться, скорби, дабы воз­
радоваться, стремись к совершенству, лезь на верхнюю
ступень лествицы развития,— а споткнешься — падай —
черт с тобою — таковский и был сукин сын. Благодарю
покорно, Егор Федорыч,— кланяюсь вашему философ­
скому колпаку; но со всем подобающим вашему фило­
софскому филистерству уважением, честь имею донести
вам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю сту­
пень лествицы развития,— я и там попросил бы вас
отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и
истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, ин­
квизиции, Филиппа II и проч, и проч.: иначе я с верх­
ней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастия
и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих
братий по крови,— костей от костей моих и плоти от
плоти моея. Говорят, что дисгармония есть условие
гармонии; может быть, это очень выгодно и усладитель­
но для меломанов, но уж, конечно, не для тех, которым
суждено выразить своею участью идею дисгармонии.
Впрочем, если писать об этом все, и конца не будет...
Будешь видеть на всем хвост дьявола, когда видишь
себя живого в саване и в гробе, с связанными назади
1 «Закон разумной необходимости — есть первее всего уничто­
жение личности»,— есть запись у Достоевского («Неизданный До­
стоевский».— «Литературное наследство», т. 83. М., 1971, с. 452).

231

руками. Что мне в том, что я уверен, что разумность
восторжествует, что в будущем будет хорошо, если
судьба велела мне быть свидетелем торжества случай­
ности, неразумия, животной силы?. Что мне в том, что
моим или твоим детям будет хорошо, если мне скверно
й если не моя вина в том, что мне скверно? Не прика­
жешь ли уйти в себя? Нет, лучше умереть, лучше быть
живым трупом! Выздоровление! Да в чем же оно?
Слова! слова! слова! Ты пишешь ко мне, что излюбил
свою любовь и утратил способность любви; Красов пи­
шет о том же; я в себе чувствую то же; филистеры,
люди пошлой непосредственной действительности, сме­
ются над нами, торжествуют свою победу... О, горе, го­
ре, горе!» (XII, 22—23).
Из самого текста письма видно, что настроения,
выраженные в нем, не были частной особенностью Бе­
линского; ими одно время болели даже В. ¡Боткин, да­
же В. Красов; письма Белинского читались и обсужда­
лись, весь круг Белинского много и долго дебатировал
поднятые в них вопросы; к ним возвращались и много
лет спустя.
Ко времени знакомства Достоевского с Белинским
последний нашел выход из тревоживших его сомнений
и противоречий в «социальности», то есть в идее со­
циалистического преобразования на основе утопических
программ. Белинский-социалист по-прежнему ставил
личность во главе угла всех своих страстно окрашен­
ных рассуждений, но сами рассуждения эти чрезвы­
чайно обогатились и конкретизировались. Восстание
против Абсолюта носило первоначально у великого
критика характер тревоги за трансцендентную судьбу
личности как конечного существа, пожираемой Моло­
хом Всеобщего. «Ты говоришь,— писал Белинский Бот­
кину 5 сентября 1840 года,— что при известии о смерти
Станкевича тебя вдруг схватил вопрос: что же стало с
ним? А разве это пустой вопрос? Разве без его реше­
ния возможно примирение? Если так, то ты не любил
Станкевича и еще ни разу не терял любимого
человека. Нет, я так не отстану от этого Молоха,
которого философия назвала Общим, и буду спра­
шивать у него: куда дел ты его и что с ним стало?»
(XI, 553).
Здесь тоска по примирению, по гармонии продикто­
вана пока еще только утраченной верой в личного бога
232

и в им гарантированные загробную справедливость и
вечное загробное блаженство для достойных. В даль­
нейшем атеизм с естественной последовательностью об­
ратил взоры Белинского к посюстороннему, к земным
судьбам человечества, причем счастие, «блаженство»,
человечества представлялось ему как сумма «бла­
женств» отдельных личностей. Искомая «гармония»
и должна была выразиться в согласованном сча­
стии всех людей, а не одного только избранного
меньшинства, а путь к гармонии—революция и со­
циализм.
«Личность человеческая сделалась пунктом, на ко­
тором я боюсь сойти с ума,— писал Белинский Ботки­
ну.— Я начинаю любить человечество маратовски: что­
бы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажет­
ся, огнем и мечом истребил бы остальную». Неистовая
форма выражения не должна скрыть от нас, что «ос­
тальная часть» — на деле это всевозможного вида ти­
рании, и в первую очередь абсолютная монархия: «Ка­
кое имеет право подобный мне человек стать выше
человечества, отделиться от него железною короною и
пурпуровою мантиею, на которой, как сказал Тиберий
Гракх нашего века, Шиллер, видна кровь первого че­
ловекоубийцы?.. Нет, не должно быть монархов, ибо
монарх не есть брат людям, он всегда отделится от них
хоть пустым этикетом, ему всегда будут кланяться
хоть для формы. Люди должны .быть братья и не
должны оскорблять друг друга ни даже тенью ка­
кого-нибудь внешнего и формального превосходства»
(XII, 52).
Возвышенное представление о гражданском равен­
стве как о братстве толкает Белинского к утопистам,
вызывает у него желание ознакомиться с учениями со­
временных ему социалистов. «Черт знает, надо мне по­
знакомиться с сен-симонистами»,— восклицает он в том
же письме (XII, 53).
Когда некоторые историки литературы всемерно
подчеркивали, что Белинский поставил в центр всего
своего видоизменившегося и созревшего мировоззрения
отдельную человеческую личность, сделав ее мерой всех
вещей и единственным противовесом Абсолюту, они за­
бывали, о какой личности скорбел великий критик, ка­
кую личность он имел в виду воскресить и возвысить,
поставив ее рядом с избраннейшими в человечестве: он
233

скорбел о судьбе не сытых счастливцев, а босоногих
мальчишек, об оборванных нищих, о пьяных извозчи­
ках, о солдатах, о проститутках, о поруганных и уни­
женных трудящихся. Всю силу своей великой души он
стал вкладывать в мечту о том, чтобы «толпу» сделать
собранием личностей, чтобы поднять ее «из грязи»
и поставить в один ряд не только с «самодовольным
офицером» или «гордым вельможею» (эти-то тоже, не
были личностями), а с вершинными гениями в чело­
вечестве.
Единственный путь для этой всеобщей и всесовер­
шенной гармонизации общества Белинский стал нахо­
дить только в социализме, поэтому он и восклицал:
«Социальность, социальность — или смерть!» (ХІІ, 69).
Все эти мятежные мысли и бурные чувства со све­
жею силой, как дыхание улегшегося было, но вновь
проснувшегося урагана, охватили Достоевского, когда
он писал «Карамазовых», когда он стал формировать
образ Ивана. Только бунту Ивана против Allgemein­
heit, против Абсолюта он придал богоборческие черты,
так как Иван, в отличие от Белинского, автора письма
к Боткину от 8 сентября 1841 года, еще колебался меж­
ду верой и неверием, как всю жизнь колебался, после
уроков Белинского, сам Достоевский. Однако это раз­
личие не только не уменьшает значения идей и писем
Белинского как первоисточника ниспровергательных
начал, вложенных Достоевским в душу своего героя, но
даже увеличивает его: Белинский, бурно и болезненно
пережив разрыв и с религией и с гегелевской Allgeme­
inheit, сам нередко персонифицировал в понятии бога
отвергнутую им ветхую традицию, принимал позу бо­
гоборца и выражался как богоборец.
Возмездие, которого хочет Иван, вполне совпадает
с требованиями отчета о всех жертвах истории и жиз­
ни у Белинского. «Бросаюсь вниз головой» с верхней
ступени, отказ от достигнутого блаженства—вот отку­
да идет карамазовское возвращение «билета на вход».
Отказ от гармонии, купленной слезами и кровью, вы­
ражен у Ивана Карамазова даже терминологически
почти так же, как у Белинского. «Хвост дьявола», ко­
торый видит везде и на всем Белинский, у Ивана про­
сто персонифицируется в двойнике-черте. «Лучше уме­
реть», чем согласиться на оплату гармонии дисгармо­
нией, Белинского — у Ивана Карамазова превращается
234

в энергичное: «мне надо возмездие, иначе ведь я ист­
реблю себя».
Достоевский сделал кульминационным пунктом мя­
тежной аргументации Ивана Карамазова страдания
беспомощных, ни в чем не повинных детей. Это — так­
же в духе Белинского и находит себе аналог в фило­
софско-социальных размышлениях людей, прошедших
школу Белинского. Сам Белинский с наиболее сосре­
доточенной энергией иллюстрировал свое неприятие
неправильно устроенного мира положением женщины в
собственническом мире, превращением женской любви
и брака в предмет продажи, купли и владения. Осво­
бождение женщины и у него преддверие всеобщего
освобождения. «Женщина не будет рабою общества и
мужчины,— восклицал он в письме к Боткину от 8 сен­
тября 1841 года,— но, подобно мужчине, свободно бу­
дет предаваться своей склонности, не теряя доброго
имени, этого чудовища — условного понятия». И далее
следует нам уже известное: «Не будет богатых, не бу­
дет бедных, ни царей и подданных, но будут братья,
будут люди, и, по глаголу апостола Павла, Христос
сдаст свою власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится,
но уже в новом небе іи над новою землею» (XII, 71).
В совершенно невозможных, невероятных выражениях, не укладывающихся ни в какие рамки, сформу­
лирована та же благородная мысль в письме к Ботки­
ну от 28 июня 1841 года,— и само неслыханное даже
для Белинского неистовство его речи показывает, как
велика была его жажда гармонического блаженства
в разумно устроенном мире, где люди жили бы в чи­
стых ризах, с неокровавленными руками, по прин­
ципу: все за одного, один за всех, где развитие лич­
ности одного поддерживалось бы развитием личности
у всех.
Достоевский всегда и как художник (особенно как
художник) и как мыслитель, оценивая и осуждая лик,
мира сего, бросал на обвинительную чашу весов участь
женщин и детей, во все времена и у всех народов. Но и
Белинский ссылкой на заброшенных «босоногих маль­
чишек» как бы намекает, что центром рассуждения о
справедливости и мировой гармонии могла бы стать не
только судьба женщины, но и судьба детей.
Несомненно, что и в круге Белинского, и в среде
петрашевцев судьба страдающих или безвременно по­
235

гибших детей выдвигалась на очень видное место для
опровержения любой теодицеи, развитой в наивно-ре­
лигиозной или изощренно-философской форме. Так, на­
пример, Петрашевский в статье «Оптимизм», напеча­
танной в «Карманном словаре иностранных слов, во­
шедших в состав русского языка», полемизируя фор­
мально против Лейбница, а на деле против религии во­
обще, писал: «Атеизм... то есть учение, отвергающее
бытие божества и действительность премудрости все­
могущего промысла, опирается на факты, по его мне­
нию, прямо ему противоречащие, подобные смерти де­
тей в утробе матери, смерти всякого человека вообще
до времени полного органического и умственного его
развития... Эти факты, равно как другие, сему подоб­
ные, постоянно остаются доселе камнем преткновения
и соблазна для мыслителей, пытавшихся согласить зло
с вечной благостью, творческое предведение — с свобо­
дою человеческого произвола...» 1
Это был как раз тот самый «соблазн», в который
Достоевский был вовлечен '«еще Белинским», и изба­
виться от которого он, к счастью для себя как ху­
дожника и вместе с тем к счастью для русской и все­
мирной литературы, іне мог во всю свою жизнь, и
который он вложил в душу Ивана Карамазова, под­
няв его тем самым над всеми другими героями ро­
мана.
И еще знаменательная черта, уже не непосредствен­
но идеологического, а психологического порядка: со­
стояние вечной неуспокоенности, гложущей тревоги за
правду-истину и правду-справедливость, личной заин­
тересованности в судьбах человечества, при которой
страдание самого отдаленного ближнего превращается
в собственную боль, неистовой нетерпимости к сытой
самодовольной успокоенности — все эти черты для ха­
рактеристики Ивана Достоевский нашел не только в
собственных переживаниях, но в особенности в письмах
Белинского іи в личности Белинского.
Иван Карамазов — не Белинский, и отношение Ива­
на к Белинскому не является простым отношением ли­
тературного персонажа к его прототипу.
1 «Философские и общественно-политические произведения пет­
рашевцев». М., Госполитиздат, 1953, с. '304—305.
236

Белинский 'преодолел состояние «распадения», став
материалистом. В идее развития, в идее революцион­
ной практики нашел он выход из мучивших его проти­
воречий, путь от «дисгармонии» к «гармонии» цельного
мировоззрения, знающего, где пролегает дорога к луч­
шему будущему. Прекращение личных отношений еще
с живым Белинским, в начальный период долгой исто­
рии процесса притяжения-отталкивания, закрыло Дос­
тоевскому доступ к пониманию самой последней фазы
умственных исканий учителя. Под конец своей жизни
Белинский понял слабость утопической стороны в из­
вестных ему формах социализма и стал размышлять об
ином, закономерном, а не мечтательном его обоснова­
нии. Со свойственной ему необузданностью в выраже­
ниях Белинский стал, в письмах 1847 года, именовать
некоторых социалистов «социальными и добродетель­
ными ослами» (XII, 323). Особенно важно в этом от­
ношении его ужё почти предсмертное письмо к П. В.
Анненкову, от 15 февраля 1848 года, в котором он рез­
ко критикует Михаила Бакунина за его слащаво-анар­
хистскую идеализацию абстрактного внеисторического
народа и за отрицание прогрессивной роли восходя­
щей буржуазии: «Верующий друг (Бакунин.— В. К.) и
славянофилы наши оказали мне большую услугу. Не
удивляйтесь сближению: лучшие из славянофилов
смотрят на народ совершенно так, как мой верующий
друг; они высосали эти понятия из социалистов, и в
статьях своих цитуют Жорж Занда и Луи Блана»
(XII, 468).
Белинский умер в самом разгаре новых своих иска­
ний, не придя к определенным новым результатам, од­
нако общение с Белинским в самый последний период
его жизни помогло бы Достоевскому понять, что борь­
ба за социализм — это длительный процесс, связан­
ный с соотношениями классов, что осуществление со­
циализма не может совершиться по формуле — все
или ничего, или лев должен немедленно научиться
пастись вместе с ланью, или пусть погибает все­
ленная!
Белинский шел к научному пониманию социализма
и борьбы за социализм, что отразилось и в печатных
его выступлениях, в последней его статье «Взгляд на
русскую литературу 1847 года», где он указывает на
утопизм как на причину отступления от реализма в ,ис­
237

кусстве. Отмечая недостатки последних (для него)
романов Жорж Санд, Белинский объяснял их проис­
хождение следующим образом: «...здесь 'беда произошла
собственно не от влияния современных общественных
вопросов, а оттого, что автор существующую действи­
тельность хотел заменить утопиею и вследствие этого
заставил искусство изображать імир, существующий
только в его воображении. Таким образом, вместе с
характерами возможными, с лицами всем знакомыми,
он вывел характеры фантастические, лица небывалые,
и роман у него смешался со сказкою, натуральное за­
слонилось неестественным, поэзия смешалась с реторикою» (X, 307).
Достоевский не был в курсе самого последнего фа­
зиса развития Белинского.
Уж если искать прототипов Ивана, то .следует обра­
титься и к самому Достоевскому, как ученику Белин­
ского, но взгляды Белинского — источник распадения,
страдания, бунта Ивана Карамазова, и в этом не мо­
жет быть никакого сомнения. Иван только не может
выйти из «момента распадения», из которого сам Бе­
линский в зрелую пору своей деятельности вышел. Мак­
симализм Ивана Карамазова отражает лишь опреде­
ленную ступень в развитии Белинского, а не весь путь
Белинского и даже не методологию его исканий. Оттого-то максималистские запросы героя Достоевского
оборачиваются — в отличие от Белинского — скепти­
цизмом по отношению к человеку и даже, в итоге, фи­
лософским и историческим пессимизмом. Но тоска
Ивана Карамазова по достойным человека условиям
существования, гуманизм его исходных предпосылок,
гневливая жалость к поруганным и обездоленным, ко
всем жертвам «прогресса», критика им небесных и зем­
ных владык, по воле, по законам которых совершается
история и уложился господствующий строй,— все это
идет от Белинского, от его уроков, от его «неистовст­
ва», от собственных переживаний Достоевского, когда
он становился на сторону Белинского.
Достоевский сводил всю совокупность поднятых
Белинским проблем в один фокус, к спору атеизма с
деизмом, к вопросу о существовании бога.
Потрясающая эмоциональная окраска изложения
Достоевского свидетельствует о том, как остро пережи­
вал писатель аргументацию учителя, камня на камне
238

не оставлявшую от детской веры в 'бота, в религиозное
возмездие, в царство 'божие, даже на склоне дней сво­
их, через тридцать—тридцать пять лет после того, как
он ее услышал впервые.
Вопрос, поднятый Белинским, остался для него во­
просом всех вопросов, центром всех исканий и всех
решений. Бунт, воспроизведенный Достоевским, был
бунтом против бога, бунтом богоборческим, то есть вос­
станием против 'бога как реально существующего лич­
ного начала.
Если 'бог всемогущ, то как он может допускать не­
справедливость, страдание, мучения детей на земле?
Если ж он не всемогущ и не может дать правде одо­
леть кривду, то какой же он 'бог? Мало-мальски логи­
ческое сознание не могло не прийти от этой дилеммы к
отрицанию существования бога. Бунт, заключенный в
«Братьях Карамазовых», подводил вплотную к атеизіму.
Бунт в романе — это бунт Ивана, а не Достоевско­
го. Но писатель, умеющий так изображать такой бунт,
невольно вызывает мысль, что и он сам далеко не чужд
ему. Тут, в «Братьях Карамазовых», были такие неот­
разимые по-своему пункты, которые привели в смятение
святош и изуверов. Достоевский смело обнажил со­
фистику религии, ее морали; он рубил сплеча учение о
первородном грехе, на котором зиждилась вся система
церковного отношения к человеку, со всей разработан­
ной в ней таксой загробных воздаяний. «Солидарность
в грехе между людьми я понимаю,— льется страстный
поток речей Ивана-Достоевского,— понимаю соли­
дарность и в возмездии, но .не с детками же солидар­
ность в грехе, и если правда в самом деле в том, что
и они солидарны с отцами их во всех злодействах
отцов, то, уж конечно, правда эта не от мира сего и
мне непонятна. Иной шутник скажет, пожалуй, что
все равно дитя вырастет и успеет нагрешить, но вот
же он не вырос, его восьмилетнего затравили соба­
ками».
В лагере реакции, среди мракобесов, оказалось до­
статочное количество таких «шутников», и даже похлестче, нашедших грех и зло не то что в восьмилет­
ием ребенке, айв новорожденном младенце.
В. В. Розанов, в своей «Легенде о Великом Инкви­
зиторе», обратился даже к естественнонаучной катего­
239

рии наследственности, чтобы удержать от крушения
учение о первородном грехе, понимая, что вслед за «пер­
вородным» грехом потеряет убедительность все рели­
гиозно-церковное учение о человеке. «Беспорочность
детей,— писал он,— и, следовательно, невиновность их
есть явление только кажущееся: в них уже скрыта по­
рочность отцов их, и с нею—их виновность; она только
не проявляется, не выказывается в каких-нибудь раз­
рушительных актах, то есть не ведет за собою новой
вины; но старая вина, насколько она не получила воз­
мездия, в них уже есть. Это возмездие они и получают
в своем страдании. Проступок, совершенный отцом, мо­
жет быть настолько тяжел, что и не может быть воз­
мещен на нем, ни даже посредством его смерти: он рас­
тлил, положим, ребенка, развратил существо чистое,
которое к нему доверчиво приблизилось. Может ли за
это преступление ответить он существом своим? Нет,
и преступление его остается скрытым, ненаказанным.
Но вот проходят поколения, и возмездие является — в
страдании, которое, по-видимому, непонятно нарушает
законы правды»
В. В. Розанов выступал как сторонник и защитник
Достоевского. Подлых сторонников и «защитников»
имел Достоевский в последний период своей деятельно­
сти! Чтобы утвердить потрясаемую религию, они гото­
вы были намекнуть на самые гнусные—«страхов­
ские»— сплетни, распространявшиеся по адресу пи­
сателя!
Дискуссия о первородном грехе, развернувшаяся в
связи с романом Достоевского, подтверждает, что бунт
Ивана Карамазова (как и письмо Белинского к Бот­
кину от 1 марта 1841 года, лежащее в основе его) был
направлен против религиозно-церковного оправдания
существующего миропорядка, а не против социальноутопических учений, что гармония, которую он не при­
нимал, была гармонией, долженствующей наступить
после Страшного суда, то есть царством божиим, а не
конкретным общественным строем.
Сама терминология Ивана заимствована из книг
Священного писания, а не из книг социальных рефор­
маторов.
1 В. Розанов. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. До­
стоевского, изд-во 3-е. СПб., 4906, с. 107.

240

Естественно, что сторонникам реакции самое изоб­
ражение бунта Ивана Карамазова внушало опасения.
Не все было благополучно, с точки зрения обычного
церковного правоверия, и в контраргументах, к кото­
рым прибегнул Достоевский, чтобы опровергнуть стра­
стную богоборческую филиппику Ивана. Некоторым
сторонникам Достоевского его возражения против ате­
изма и атеистического социализма Белинского каза­
лись недостаточно убедительными, недостаточно осно­
вательными— и, в самом деле, они падали сами собой
по мере того, как история, с течением времени, стала
обнаруживать возможность иного соотношения общест­
венных сил, чем то, которое было знакомо Достоев­
скому.
Достоевский более или менее окончательно оформил
свое зыбкое, противоречивое мировоззрение под впе­
чатлением краха революции 1848 года и поражений
общественных и революционных движений в России
XIX века. Декабристы были разбиты. Ничего не добил­
ся, думал Достоевский, Белинский, так и умерший тро­
гательным и жалким мечтателем. Потерпело пораже­
ние движение петрашевцев, притом так, казалось Дос­
тоевскому, что оно даже и пузырей не оставило на по­
верхности народной жизни.
Не одержало победы и более мощное движение 60-х
годов, подтвердив, по мнению писателя, лишь беспоч­
венность революционных программ и социалистических
утопий. Реакция, отлив, следовавшие за каждой волной
общественного прилива,
создавали у Достоевского
убеждение, что нетверды, слабы сердцем сами носители
идеи революции.
■Однако вскоре после «Бесов» и, что весьма суще­
ственно, в обстановке нового прибоя революционных
сил идеал «гармонии» опять засиял перед духовными
очами Достоевского самым заманчивым блеском. Он
теперь не отвергает ни благородства, ни красоты, ни
теоретической возможности построений Белинского.
Даже в Парижской коммуне он увидел «свою логику».
«Раз человечество отречется поголовно от бога,— рас­
суждает черт, он же Иван Карамазов,— ...то само со­
бою, без антропофагии (без «социальной антропофа­
гии», сказал бы Герцен.— В. К.}, падет все прежнее
мировоззрение и, главное, вся прежняя нравствен­
ность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы
9 В. Кирпотин

241

взять от жизни все, что она может дать, но непремен­
но для счастия и радости в одном только здешнем ми­
ре. Человек возвеличится духом божеской, титаниче­
ской гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеж­
дая уже 'без границ природу, волею своею и наукой,
человек тем самым ежечасно ‘будет ощущать наслаж­
дение столь высокое, что оно заменит ему все прежние
упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что
он смертен весь, 'без воскресения, и примет смерть гор­
до и спокойно, как 'бог. ‘Он из гордости поймет, что ему
нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и воз­
любит брата своего уже безо всякой мзды (курсив
мой.— В. К.). Любовь будет удовлетворять лишь мгно­
вению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности
усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплы­
валась она в упованиях на любовь загробную и бес­
конечную» (X, 313—314)'.
Отвлекшись от несколько саркастической интона­
ции,— говорит ведь черт! — мы не можем не увидеть в
приведенной тираде выражения столь упоительной для
Достоевского мечты о братстве и любви без бога, то
есть о социализме, как он его понимал. И вот тут-то
черт, он же Иван Карамазов, он же Федор Достоев­
ский, выдвигает свои последние и самые решительные
аргументы против атеизма и атеистического социализ­
ма, то есть против тех учений, первоучителем которых
был для Достоевского, как он сам это не раз говорил,
Белинский:
'«— Вопрос теперь в том... возможно ли, чтобы та­
кой период наступил когда-нибудь или нет? Если на­
ступит, то все решено, іи человечество устроится окон­
чательно. Но так как, ввиду закоренелой глупости
(курсив мой.— В. К.) человеческой, это, пожалуй, еще
и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему
уже и теперь истину, позволительно устроиться совер­
шенно как ему угодно, на новых началах. В этом
смысле ему «все позволено». Мало того: если даже пе­
риод этот и никогда не наступит, то как бога и бес­
смертия все-таки нет, то новому человеку позволитель­
но стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом
мире, и, уж конечно, в новом чине, ¡с легким сердцем
перескочить всякую прежнюю нравственную преграду
прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для
бога не существует закона! Где станет бог — там уже
242

место божие! Где стану я, там ¡сейчас же будет первое
место... «все дозволено, и шабаш!».
Та,к вот в чем корень аргументации Достоевского в
«Братьях Карамазовых»! Социализм кажется ему не­
осуществимым вследствие слабости и ничтожности че­
ловеческой природы, вследствие отсутствия в человеке
коллективистических чувств, неспособности его делать
добро без мзды, отрицательной или положительной,
наказания или вознаграждения, хотя бы загробных,
вследствие глупости людской. Достоевский попадал в
плен к самому жалкому, самому обывательскому ути­
литаризму, не желающему и пальцем шевельнуть без
платы за услугу, по таксе. Эквивалентом идеализма и
религиозности Достоевского оказывался расчет убытка
и выгоды, вреда и пользы, окончательный итог которо­
го откладывается только до послефизического сущест­
вования.
Теоретически это была капитуляция перед материа­
листической моралью Фейербаха, Белинского, Черны­
шевского, но насколько последняя при этом выигрыва­
ла. «Разумный эгоизм» противников Достоевского был
не только нравственней, благородней, возвышенней—он
был и реальней. Материалистическая нравственность
учила, что природа человека — преимущественно ре­
зультат среды и воспитания. Исправьте условия, обсто­
ятельства, в которых живет человек, и он избавится от
нажитой «глупости», он станет делать добро не как ла­
вочник, за плату, .а так, как делают добро друг другу
любящие или члены дружной семьи. «Самой выгодной
выгодой» окажется взаимопомощь и материалистически
обоснованный альтруизм.
В человеческой природе, самой по себе, нет неодо-'
лимых препятствий для социалистического и коммуни­
стического общежития. Взор Достоевского был прико­
ван к прошлому; он не понимал и не видел будущего;
он не верил в животворящее творчество просыпающих­
ся масс. Его социальный и исторический опыт говорил
ему, что братство не было осуществлено в прошлых
революциях, что братство не существует в настоящем,—
и поэтому, казалось ему, устранение веры в бога-судию
и в загробное возмездие повлечет за собой только раз­
рушение ветхой морали, на смену которой придет ничем
не ограниченный, ни с чем не считающийся гиперинди­
видуализм. Устранение старых норм без замены их но­
9*

243

выми, социалистическими нормами .приведет к всеоощеи
свалке всех против всех, человек подумает, что ему
все позволено, появится человеко-бог, то есть нечто
вроде Наполеона или наполеончиков, или «единствен­
ного» Штирнера, или, употребляя позднейший термин
Ницше, появится «сверхчеловек», белокурая или черно­
волосая— для Достоевского это было все равно—бе­
стия.
Проповедь атеизма и атеистического социализма
¡без надежды на его осуществление приведет, доказы­
вал Достоевский, к разрушению морали людей, орга­
низованных по закону патриархальной, рабской покор­
ности богу, царю и барину (приверженных к началь­
ству, «как к отцу»,— издевался над этой моралью мо­
лодой Достоевский); взамен наступит царство капита­
лизма, с его волчьим законом, обеспечивающим мень­
шинству власть над телом и духом большинства, ста­
вящим преуспевающего хищника по ту сторону добран
зла. Всеобщее табу, «все запрещено», сменится амо­
ральным кличем «все позволено», и наступит царство
«социальной антропофагии».
В свете «Братьев Карамазовых» становится особен­
но ясным значение горького рассуждения о первом и
втором человеке, рассуждения, связанного, как мы уже
знаем, с именем Белинского.
Достоевский не хотел торжества «второго человека»,
в победу же «первого человека» он не верил. Тогда он
воззвал к 'богу, чтобы на религии обосновать торжество
новой, справедливой морали, «братства» и «гармонии»,
он стал чем-то вроде христианского либерального на­
родника. Но, обратившись к богу,— и в этом была тра­
гедия великого писателя, вышедшего в путь под зна­
менем Белинского,“ он выбрал, хотел он этого или нет,
старое рабство,
Лучше патриархальное рабство, чем капиталистиче­
ское рабство,— вот выбор Достоевского1. Логика —
1 Достоевский, в иных случаях, представлял себе развитие че­
ловечества по следующей схеме.
Сначала патриархальность: «Когда человек живет массами (в
первобытных патриархальных общинах...) —то человек живет не­
посредственное.
Затем наступает разложение патриархальности в цивилизации:
«В этом дальнейшем развитии наступает феномен, новый факт, ко­
торого никому не миновать, это развитие личного сознания и от-

244

аналогичная той, которая вырвала из уст Михайлов­
ского возглас: «Пусть секут, мужика секут, же^,*—ло­
гика слабости и страха перед капитализмом, сознания
безнадежности усилий достичь правды и справедливо­
сти, логика человека, запуганного предшествующими
неудачами революционного движения до того, что он
вообще перестал верить в революционный путь общест­
венного преобразования.
Однако путь исканий Достоевского как писателя
был важнее, чем результаты, к которым он приходил;
аргументация его была неизмеримо
крамольнее,
чем его выводы, крамольнее, чем он хотел, чем пред­
полагал.
Насколько менялись аргументация и настроения
Достоевского в зависимости от того, выступал ли он
прямым и ожесточенным противником известных ему
социалистических утопий или искал компромисса с ни­
ми, видно из его отношений к -бунту Белинского против
Молоха—гегелевской Allgemeinheit, во имя страдаю­
щей человеческой личности.
рицание непосредственных идей и законов (авторитетных, патриар­
хальных, законов масс)... Это состояние, то есть распадение масс
на личности, иначе цивилизация, есть состояние болезненное. Поте­
ря живой идеи о боге тому свидетельствует. Второе свидетельство,
что это есть болезнь, есть то, что человек в этом состоянии чув­
ствует себя плохо, тоскует, теряет источник живой жизни, не знает
непосредственных ощущений и все сознает».
Идеал будущего — свободное «возвращение в непосредствен­
ность, в массу...», в новую патриархальность, по нравственным за­
конам, заповеданным Христом. (В приводимой записи Достоевский
допускает и атеистическое преклонение перед Христом, как совер­
шеннейшим человеком, как у Ренана, например: «...Ренан. Это
очень замечательно».) («Неизданный Достоевский.— «Литературное
наследство», т. 831. М., 1971, с. 246—248).
В этой схеме идеализация патриархальности, как уклада, осно­
ванного будто бы на гармонии личности и массы, имеет решающее
значение. Против идеализации патриархальности и освящения ее
религией выступал Щедрин, понимавший, что реально под патри­
архальностью кроются неравноправные социальные отношения,
«...если и существовала когда-нибудь патриархальность,— писал он,—
то она совсем не была результатом естественно установившихся и
для обеих сторон равно любезных отношений, а просто насильст­
венною формой, которую одна сторона предлагала, потому что мо­
гла предлагать, а другая принимала, потому что не могла не при­
нять. Иначе ведь не было бы резона не устоять этой патриархаль­
ности и доднесь во всей своей идиллической неприкосновенности...»
(М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. в 20-ти томах, т. 6.
М., «Художественная литература», .1968, с, 265),

245

Два раза на -протяжении своей творческой биогра­
фии с особой силой вспоминал Достоевский бунт Бе­
линского: в первый раз — в «Записках из подполья»,
второй — в «Братьях Карамазовых».
В первом случае он отождествил Всеобщее с ре­
волюцией, с социализмом, с демократией, с властью
народа, с прогрессом; во втором — с историей, так, как
она шла иопокон веков вплоть до него самого, с ее гне­
том, эксплуатацией, торжеством хищных и неправед­
ных, с войнами и пролитием крови, с тем порядком,
который на земле был установлен «богом».
Символ Всеобщего во втором случае — турок как
национальный угнетатель, крепостник-помещик как
внутренний угнетатель. Символ безвинно страдающей
личности в «Братьях Карамазовых» — беззащитный ре­
бенок, предаваемый растерзанию на глазах или даже
на руках матери.
В «Записках из подполья» Достоевский хватается,
как за якорь спасения, за религию, за веру в бога, за
христианство, за православие. В «Братьях Карамазо­
вых» Достоевский обращается за утешением и надеж­
дой также к религии, к вере, к богу, к христианству, к
православию. Однако в первом случае Достоевский
обращается к христианству в противовес социализму,
во втором —он ищет и находит, для себя, в христиан­
стве путь компромисса с известными ему формами со­
циализма, оправдание утопии, обоснование веры в «гар­
монию» и «братство» здесь, на земле.
В «Записках из подполья» Достоевский хотел нис­
провергнуть революцию и социализм при помощи ре­
лигии, в «Братьях Карамазовых» он хотел доказать,
что ‘чаемого идеала братства можно будто бы достиг­
нуть и без революции, что религию можно будто бы
дополнить, исправить «социализмом», истолковав обе­
щанное религией царство божие как имеющее насту­
пить на земле.
В первом случае религия для Достоевского — кос­
тер, на котором он хотел бы сжечь традиции (Белинско­
го, учение Чернышевского — Добролюбова; во вто­
ром—он думает найти в христианстве оправдание и
высшее признание содержания атеистического учения
Белинского, путь для эклектического соединения в од­
ну концепцию Евангелия и чего-то вроде народническо­
го социализма.
246

Достоевский «Подполья» и «Бесов» вызывал одоб­
рение в лагере реакции, Достоевский «Подростка» и
«Братьев Карамазовых» вызывал в лагере реакции
серьезные опасения.
Наряду с выводами заблудившегося человека, в
«Подростке» и «Братьях Карамазовых» так страстно и
немолчно звучал призыв о помощи угнетенным, так
пронзительно-сочувственно выразилось гуманное со­
страдание к бредущему во тьме, обливающемуся
кровью человечеству, столько в них было критики не­
справедливости, поругания, гнета эксплуатации, капи­
тализма, что, казалось, таящийся в них внутренний
огонь вот-вот вырвется наружу и сожжет то самое зда­
ние, во имя сохранения которого они -были написаны.

Глава четырнадцатая
ПУШКИНСКАЯ РЕЧЬ
И НАСЛЕДИЕ БЕЛИНСКОГО

Особенности мировоззрения автора «Подростка» и
«Братьев Карамазовых», ¡пронизывающие его противо­
речия, его сильные и слабые стороны сказались в пол­
ной мере и в последнем большом выступлении Досто­
евского— в знаменитой Пушкинской речи 1880 года.
И, как всегда в своих важных выступлениях, художе­
ственных и публицистических, Достоевский в Пушкин­
ской речи полон Белинским.
Речь Достоевского на пушкинском юбилее 1880 го­
да вся построена на внутреннем разговоре с Белин­
ским.
Цель Пушкинской речи, к которой стремился Досто­
евский, была явно консервативной и даже реакцион­
ной. Недаром консультантом Достоевского в процессе
подготовки ее был Победоносцев. Однако путь к цели,
как это часто бывало с Достоевским, оказался важнее
самой цели.
В выполнении своего замысла Достоевский вышел
за .пределы, предначертанные ему его высокопостав­
ленным наставником-мракобесом. Достоевский думал
о себе, о волновавших его проблемах, о своих взаимо­
отношениях с русской общественностью и с читающей
публикой, в особенности с молодежью, и речь-то он
произнес не просто о Пушкине, а в связи с Пушкиным
об основных началах своего миропонимания и своих
идеальных устремлений. Достоевский изложил перед
собравшейся на торжество -аудиторией не столько свое
248

понимание наследия Пушкина, сколько итоги своего
собственного пути, своего идейного развития.
Он говорил с современниками о своем отношении к
современности.
Достоевский ¡различает в эволюции Пушкина три
периода. Периоды эти не столько обозначают действи­
тельные этапы в развитии пушкинского гения, сколько
характеризуют ступени идейно-политического развития
самого Достоевского (согласно его собственному пони­
манию, конечно).
В первых своих произведениях Пушкин выразил, по
мнению Достоевского, настроения революционного от­
рицания, через которое он, говоривший, сам прошел в
40-х годах. «В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально
отметил,— излагал Достоевский свои мысли,— того не­
счастного скитальца в родной земле, того историческо­
го русского страдальца, столь исторически необходимо
явившегося в оторванном от народа обществе нашем»
(XII, 378).
Дело не в том, верно или неверно трактовал До­
стоевский образ Алеко. Самое примечательное в его
истолковании — это превращение и романтического
Алеко и реалистического Онегина в прототипов рус­
ских социалистов 40-х годов и в предшественников
русских революционеров и русских
социалистов
60—70-х годов: «Эти русские бездомные скитальцы...
если... не ходят уже в наше время в цыганские табо­
ры искать у цыган в их диком своеобразном быте
своих мировых идеалов и успокоения на лоне природы
от сбивчивой и нелепой жизни нашего русского — ин­
теллигентного общества, то все равно ударяются в
социализм (курсив мой.— В. К.), которого еще не бы­
ло при Алеко, ходят с новою верой на другую ниву и
работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что
достигнут в своем фантастическом делании целей сво­
их и счастья не только для себя самого, но и всемир­
ного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно все­
мирное счастье, чтобы успокоиться...» (XII, 378).
В протестующих, отрицающих, скитающихся геро­
ях Пушкина Достоевский нашел черты своего собст­
венного портрета, каким он был в молодости. Достоев­
ский называет их «мечтателями», он изображает их
как искателей не только национальной, русской, но и
интернациональной, мировой гармонии. На грани сво­
249

их дней, в лебединой песне, Достоевский не осуждает
«■скитальца». Наоборот, его сочувствие идеалу ски­
тальца несомненно. Весь тон его речи дышит понима­
нием возвышенного характера исканий героя, о кото­
ром он говорит, признанием этической ценности его
устремлений. Тон Достоевского, взятый им в его зна­
менитом выступлении по отношению к скитальцу, на­
поминает тон его рассказа о Белинском в «Унижен­
ных и оскорбленных».
Самый термин скиталец — реминисценция из Гер­
цена, он взят из романа «Кто виноват?», столь цени­
мого Белинским. Скиталец — это «Бельтов... скиталец
по Европе, чужой дома, чужой и на чужбине», протес­
тующий против унаследованного несправедливого и
пошлого жизненного уклада. Достоевский, в согласии
с лучшими традициями 40-х годов, снова стал считать
порочным не идеал скитальца, а мечтательность, не­
жизненность, беспочвенность его идеала. Не содержа­
ние духовной жизни мечтателя-протестанта вызвало
критику со стороны Достоевского, а отсутствие связей
с народом, обрекавшее его на одиночество и бес­
плодие.
«Скитальцы» были помещиками, они народа ніе
знали, и народ их не признавал, как не признавали
своим дворянина Достоевского, выходца из сословия
«железных носов», каторжные мужики и солдаты:
«О, русские скорбящие скитальцы бывали иногда
большими плутами... ведь с отвлеченно-мировым ха­
рактером скорби весьма и весьма можно ужиться,
питаясь духовно созерцанием своей нравственной кра­
соты и полета своей гражданской мысли, ну, а телес­
но все-таки питаясь оброком с тех же крестьян, да
еще как литаясь-то!» (XII, 402).
Факт отрыва интеллигенции 40-х годов от народа
был подмечен Достоевским правильно. Ведь и Добро­
любов видел основной порок «лишних людей», то есть
тех же «скитальцев», в том, что они были помещика­
ми, что они хотели соединить несоединимое — и благо
народу принести, и привилегированное положение со­
хранить,— и Достоевский не мог не помнить этих мыс­
лей Добролюбова, столь подробно и красноречиво
развитых наследником и продолжателем традиций Бе­
линского в знаменитой статье об Обломове и обломов­
щине. Ведь и Ленин сказал о декабристах, о дворян­
250

ских революционерах: «...страшно далеки они от на­
рода».
Однако вывод, который сделал Достоевский из
правильно отмеченного факта, сделал давно, уже на
каторге и возвел в нравственный догмат в речи о
Пушкине, был ошибочен іи в то же время так тривиа­
лен, так обычен для людей раскаивающихся в рево­
люционных увлечениях молодости. Мы уже говорили
об этом выводе: вместо того, чтобы выработать про­
грамму революционного 'просвещения народа, чтобы
поднять его до уровня передового идеала, Достоев­
ский решил смириться, духовно опроститься, сделать
предрассудки темного народа 'краеугольным камнем
своего собственного мировоззрения.
Чтобы оправдать, утвердить и возвеличить свой
путь, Достоевский уподобил свою эволюцию пушкин­
ской, стал доказывать, что Пушкин, так же как и он
сам, отвернулся от передовых идеалов бурной молодо­
сти и опустился до уровня непросвещенного, смирного
человека — Белкина, Савельича. И ¡Пушкин будто бы
отказался от широких перспектив, от веры в целесо­
образность далеко идущих исторических преобразова­
ний, и Пушкин будто бы свел все к «малым делам»
частной деятельности и к нравственному самоусовер­
шенствованию.
Мнение необоснованное, неверное, но для Достоев­
ского оно стало неизбежным, раз он сознательно или
подсознательно решил подкрепить перед миром вы­
воды, извлеченные из своей биографии, Пушкиным,
неправильно истолкованным, мнимым пушкинским
путем.
«Тут уже подсказывается,— подводил итоги • Досто­
евский,— русское решение вопроса, «проклятого ВО'
проса», по народной вере и правде: «Смирись, гордый
человек, и прежде всего сломи свою гордость. Сми­
рись, праздный человек, и прежде всего потрудись на
родной ниве», вот это решение по народной правде и
народному разуму... Победишь себя, усмиришь себя,—
и станешь свободен, как никогда и не воображал себе,
и начнешь великое дело, и других свободными
сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь
твоя, и поймешь, наконец, народ свой и святую правду
его. Не у ¡цыган и нигде (то есть и не у революционе­
ров и не у социалистов.— В. К.) мировая гармония,
251

если ты первый сам ее недостоин, злобен и горд, и
требуешь жизни даром, даже и не предполагая, что за
нее надобно заплатить» (XII, 380).
Лозунг смирения был подсказан Достоевскому ре­
акцией. Это была та декларация, которой добивался
от пушкинского празднества Победоносцев.
Однако в обоснование своего лозунга Достоевский
прибегнул к таким доводам, которые, особенно в пер­
вый момент, для многих слушателей отодвинули на
задний план реакционность его намерений,. «Смире­
ние» само превращалоеь как бы в средство (некото­
рыми оно было просто истолковано как требование
подчинения эгоизма личности суровому долгу социали­
стического или народнического служения массам), и
на первый план выдвигалось всесветное «братство» и
«братство» внутрирусское, гармония между нациями
и гармония между людьми, то есть хотя и ослаблен­
ный, своеобразно интерпретированный и своеобразно
изложенный, но стародавний идеал утопического со­
циализма, исповедовавшийся Достоевским в моло­
дости.
«Греховный Запад» хочет достичь «братства» рево­
люционным насилием, но насилие не может привести
к «братству», твердил Достоевский. До этого пункта
рассуждения Достоевского повторяли славянофильскоконсервативные трафареты: в России царствует прин­
цип любви, на Западе — принцип силы. В переводе на
обычный язык это означало, что на Западе кипит
классовая ¡борьба, а в России будто бы классовой
борьбы нет. Западу угрожает революция, а у границ
России революционная борьба будто бы замирает.
В борьбе, исход которой решается насилием, побеж­
дает «второй», а не «первый» человек; лишь смирение,
христианство, «русский» путь, старался доказать До­
стоевский, могут привести к осуществлению идеала
«первого человека», к «гармонии». Здесь-то Достоев­
ский и вступал в область, которую реакция считала
опасным затрагивать.
«Я про наш русский «социализм» (курсив мой.—
В. К.) теперь говорю,— пояснял свою мысль Достоев­
ский в январе 1881 года, в последнем своем «Дневни­
ке» (и это обратно-противоположное церкви слово бе­
ру именно для разъяснения моей мысли, как ни пока­
залось бы это странным),— цель и исход которого
252

всенародная и вселенская церковь, осуществленная на
земле, «поколику земля может вместить ее» (XII, 436).
Формула «социализма» как всенародной и вселен­
ской церкви, как рая, осуществленного на земле, была
бессмысленна не только с точки зрения научного со­
циализма, но и с точки зрения социализма Белинского,
Герцена, Чернышевского, Добролюбова, даже с точки
зрения революционного крыла в народничестве, но
она была ересью и с точки зрения церковной ортодок­
сии, православной и всякой иной.
Достоевский не только слушал своих реакционных
вдохновителей, он искал компромисса между реакцией
и народничеством, между монархией и мужиком, меж­
ду религией и социализмом, между церковью и брат­
ством. «Позовите серые зипуны,—обращался он к
правительству перед смертью,— и спросите их самих
об их нуждах, о том, чего им надо, и они скажут вам
правду, а мы все, в первый раз, может быть, услышим
настоящую правду» (XII, 438).
Искомый этот компромисс был невозможен, но
Достоевский уцепился за рецепт этого компромисса со
всей страстью, на какую был способен великий худож­
ник, всю жизнь мучившийся зрелищем непримиримого
антагонизма социальных сил и полярной разорванно­
стью собственного сознания.
В результате поисков компромисса Достоевский
все же остался в плену у реакции. Расстояние, кото­
рое отделяло его от убеждений молодости в момент
произнесения Пушкинской речи, быть может, лучше
всего измерится следующей деталью. В варианте к
«Двойнику» Достоевский делал Голядкина шпионом,
доносящим на Петрашевского, и реставратором, уни­
женно просящим свергнутого Louis XVI... вернуться
на престол. В тексте повести эта черта Голядкина на­
шла свое выражение в том, что он относится к на­
чальству, «как к отцу». В «Двойнике» Достоевский
издевается над верноподданническими чувствами за­
битого, слабого и подловатого человека. В 1881 году
Достоевский декларирует: «Да ведь это отношение на­
рода к царю, как к отцу, и есть у нас то настоящее,
адамантовое основание, на котором всякая реформа у
нас может зиждиться и созиждится» (XII, 439). (Под
«реформой» подразумевалось здесь социальное пре­
образование.)
253

На царя, «как отца», уповали и либеральные на­
родники, и даже, одно время, Н. Михайловский. Имен­
но потому Достоевский и счел возможным прислу­
шаться к голосу правых народников, но вместе с тем
он стал отражать в своих писаниях и то низовое не­
довольство, которое сказывалось в настроениях тог­
дашнего народничества, даже либерального.
В отличие от реакционеров, Достоевский стал сно­
ва мечтать об осуществлении пророчества, гласящего,
что Россия первая скажет «новое слово» и реализует
его на практике. Мало того, Россия позовет за собой
другие народы. Осуществив «новое слово», Россия не
замкнется в собственном блаженстве, учил Достоев­
ский, а научит и друпие народы, укажет им, где лежит
выход из раздирающих их противоречий.
Достоевский с таким восторгом, так заманчиво ри­
совал перспективу «братства» и «гармонии», так го­
рячо говорил о всесветной миссии «русского братст­
ва», «русского социализма», о единении преображен­
ного и примиренного в себе русского
народа с
другими народами, что народническая молодежь, при­
сутствовавшая на пушкинском торжестве, аплодирова­
ла ему столь же бурно, «безумными рукоплескания­
ми», как и славянофилы. Даже Глеб Успенский (кото­
рому и принадлежат слова о «безумных рукоплеска­
ниях») в первый момент не разобрался в хитрой
механике речи Достоевского и приветствовал ее, как
отказ от позиции «Бесов», как поворот в сторону его
собственной точки зрения.
Триумф Достоевского был совершенно неожидан.
Никто не предполагал, что Достоевский, скромно си­
девший около эстрады ¿и кафедры, повернет весь чин­
ный ритуал пушкинских празднеств в сторону чрева­
той всяческими опасностями и бурями современности.
«Когда пришла его очередь,— рассказывает Глеб
Успенский,— он «смирнехонько» взошел на кафедру,
и не прошло пяти минут, как у него во власти были
все сердца, все мысли, вся душа всякого, без разли­
чия, присутствовавшего в собрании... Просто и внятно,
без малейших отступлений и ненужных украшений, он
сказал публике, что думает о Пушкине, как вырази­
теле стремлений, надежд и желаний той самой пуб­
лики, которая слушает его сию минуту, в этом же
зале. Он нашел возможным, так сказать, привести
254

Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу,
собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его поло­
жении, в теперешней заботе, в теперешней тоск^ До
Ф. М. Достоевского этого никто не делал, и вот глав­
ная причина необыкновенного успеха его речи» Г
За что же удостоился Достоевский небывалого три­
умфа, как поняли собравшиеся его речь? Глеб Успен­
ский дает совершенно точный ответ и на этот вопрос.
Скользкие рассуждения Достоевского о Татьяне,
замечания насчет необходимости смирения в полити­
ческом и социальном плане прошли «мимо ушей»,
«всеобщее внимание было поражено и поглощено
стройно выраженною мыслию о врожденной русскому
человеку скорби о чужом горе» 2.
В обстановке неслыханного до того разгула капи­
талистической всеобщей свалки с ее моралью: всяк
за себя и только за себя, всяк строй свое счастье за
счет 'ближнего своего, с одной стороны, и 'бесстрашной,
самоотверженной схватки кучки народовольческих
борцов с гигантскими еще силами правительства, с
другой, Достоевский напомнил людям о необходимо­
сти служения обездоленным, трудящимся, народу, о
том, что высшее в человеке — это неспособность успо­
коиться на личном счастье, горе и тоска о несчастье
других и «следовательно... работа, как бы несовершен­
на она ни 'была, на пользу всеобщего благополучия» 3.
«Мудрено понимать человека,— заключал свой ре­
портаж Глеб Успенский,— ¡примиряющего в себе са­
мом такие противоречия, и нет ничего невероятного,
что речь его, появись в печати и внимательно прочи­
танная, произведет совсем другое впечатление. Но, не
ручаясь за подлинность того, чтд именно хотел ска­
зать г. Достоевский, мы опять-таки повторим, что за
сущность произведенного им впечатления можем впол­
не поручиться» 4.
В самом деле так и оказалось: когда Успенский в
более спокойном состоянии вчитался и вдумался в
текст речи- Достоевского, он увидел и все таящиеся
1 Г. И. Успенский. Собр. соч. в 9-ти томах, т. 9. М., Гос­
литиздат, 1957, с. 91—92.
2 Т ам же, с. 94.
3 Т а м же, с. 95.
4 Там ж е, с. 96.

255

в ней реакционные подводные камни. Успенский по­
полнил и исправил свой первоначальный отчет, но все
же Остается фактом, что Достоевский 'некоторыми
сторонами своих высказываний увлек первоначально
и слушавшую его народническую и социалистическую
молодежь. «Нет ни малейшего сомнения в том,— разъ­
яснял Глеб Успенский,— что девицы, подносившие
г. Достоевскому венок, подносили ему его не в благо­
дарность за совет посвящать свою жизнь ухажива­
нию за старыми хрычами, насильно навязанными в
мужья; не за матерей, выдающих дочерей замуж на­
сильно, дабы они в будущем своими страданиями
помогли арийскому племени разогнать тоску» \ Все
привлекательное для передовой молодежи, все воздви­
гавшее мост между гуманизмом Пушкина и социали­
стическим идеалом Достоевский внес в свое триум­
фально прозвучавшее выступление из заветов Белин­
ского.
Неясность, созданная Достоевским, обязана была
своим происхождением противоречивому сочетанию в
одной мастерской по форме речи собственных пред­
рассудков и мотивов, заимствованных у Белинского.
Цель Достоевского заключалась в том, чтобы за­
ставить 'Служить укоренившиеся в передовой русской
молодежи симпатии к Белинскому его ісобственной
консервативно-утопической программе. Его цель бы­
ла— реакция, но это сразу поняли только отдельные
дальновидные люди, среди которых первым должен
быть назван М. Е. Салтыков-Щедрин2. Молодежь же
по 'здоровому демократическому и социалистическому
инстинкту выделила и услышала, первоначально, по
крайней мере, в его речи только голос Белинского и,
рукоплеща «безумно» Достоевскому, на деле вновь
подтверждала свою верность именно Белинскому.
И в самом деле — аргументация Достоевского,
принесшая ему столь видимый и шумный успех, опи­
ралась на Пушкина, а обращаясь к Пушкину в связи
с темой «братства» и «гармонии», он неизбежно, с
1 Г. И. Успенский. Собр. соч. в 9-ти томах, т. 9. М., Гос­
литиздат, 1957, с. 99.
2 Об отношении Салтыкова-Щедрина к Пушкинским торжест­
вам 1880 г. и, в частности, к Пушкинской речи Достоевского см. в
кн.: В. Кирпотин. Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.
Жизнь и творчество. М., ‘1955, с. 392—‘394.

256

принудительной для себя силой, хотя и не желая того,
обращался к учителям своей молодости, и прежде
всего к Белинскому. Герцен в «Развитии революцион­
ных идей в России» указывал на «колоссальное явле­
ние» Пушкина как на залог прогрессивности демокра­
тических идеалов в русском историческом процессе, в
доказательство же идеи «всесветности» и «братства»
русского народа Достоевский шел вслед за Белин­
ским, повторял преимущественно Белинского.
То, что многим историкам литературы кажется
наиболее убедительным в речи Достоевского,— харак­
теристика всесветности, всемирности пушкинского ге­
ния,— то, что утвердилось во всеобщем сознании как
открытие Достоевского, на деле является лишь ма­
стерским пересказом из Белинского, таким переска­
зом, который может быть сделан лишь человеком,
страстно и убежденно поверившим в то, что он пере­
сказывает. То, что поманило было Глеба Успенского,
то, что показалось ему на несколько дней как бы
поворотом Достоевского в его сторону,— возвеличение
идеала «братства»,— также впервые было услышано
Достоевским из уст Белинского; однако в этом втором
пункте Достоевский уже не только пересказывал уче­
ние Белинского, но и снижал его противологичным со­
единением с христианством, равнением на отсталые
«народные» и народнические предрассудки.
В Пушкинской речи в последний раз, но особенно
убедительно и особенно ярко, обнаружилось, что Бе­
линский остался для Достоевского до конца жизни
главным ориентиром в его исканиях. Устанавливая и
с такой силой подчеркивая всемирную отзывчивость
великого поэта (что и дало ему возможность перейти
от Пушкина к рассуждению о всемирной миссии Рос­
сии), Достоевский отправлялся от статей Белинского:
всесветность, Бесчеловечность Пушкина, удивительная
способность Пушкина проникать в суть любой истори­
ческой эпохи, любой страны и в особенности любой
национальности были впервые отмечены и проанали­
зированы именно Белинским.
Достоевский слишком хорошо знал Белинского (он
перечитывал его несколько раз), чтобы можно было
предполагать, что он пришел к своим выводам неза­
висимо от Белинского, несмотря даже на то, что в
упоении успеха, один раз, в частном письме (к
257

С. А. Толстой, жене поэта А. К. Толстого), ОН не удер­
жался и «прихвастнул» — «о... великой особенности
Пушкина: перевоплощаться в гении чужих наций со­
вершенно никто-то не заметил до сих пор, никто-то не
указал на это» (Письма, IV, .175).
Единственно, что можно вывести из приведенной
фразы,— это то, что Достоевский настолько усвоил
взгляд .Белинского, настолько ассимилировал его со
своими собственными мыслями, что забыл о его про­
исхождении, о его первоисточнике. В науке и искусстве
это иногда бывает, но такие заявления, при всей их
искренности, не могут быть приняты на веру.
Доказать, что именно Белинский был первоавто­
ром положения о «протеизме» Пушкина, не представ­
ляет большого труда, тем более что это была одна из
излюбленнейших идей великого критика, к которой он
возвращался неоднократно.
Пушкин,—писал Белинский,— обладал в высшей
степени «тактом действительности», позволявшим ему
улавливать и выражать истинность не только русской
жизни, но и всякой иной: «Прочтите его чудную дра­
матическую поэму «Русалка»: она вся насквозь про­
никнута истинностью русской жизни; прочтите его то­
же чудную драматическую поэму «Каменный гость»:
она, и по природе страны, и по нравам своих героев,
так и дышит воздухом Испании; прочтите его «Египет­
ские ночи»: вы будете перенесены в самое сердце
жизни издыхающего древнего мира... Таких примеров
удивительной способности Пушкина быть как у себя
дома во многих и самых противоположных сферах
жизни мы могли бы привести много...» (VII, 333).
Белинский (он-то первым назвал Пушкина гениемпротеем—еще
в «Литературных
мечтаниях», в
1834 г.— I, 79) неоднократно возвращался к этому
важному качеству его поэзии. Доказывая «удивитель­
ную способность» Пушкина «легко и свободно пере­
носиться в самые противоположные сферы жизни»,
Белинский ссылается и на «превосходнейшие пьесы в
антологическом роде, запечатленные духом древнеэллинской музы», и на «Подражание Корану», вполне
выражающее «дух исламизма и красоты арабской
поэзии», и на «Песни западных славян», дышащие
«всей роскошью местного колорита», и на «Подража­
ние Данту», дающее лучшее и вернейшее понятие о
258

«Божественной комедии», чем все доселе сделанные
по-русски переводы в стихах и прозе», и на «Начало
поэмы», как будто написанное «турком нашего време­
ни...» (VII, 352).
Белинский
объяснял
всемирную
отзывчивость
Пушкина свойствами русского национального харак­
тера,— мысль, которая также была целиком усвоена
Достоевским и выражена в его речи. «Это свойство
удачно применяться ко всякому народу,— писал Бе­
линский,— ко всякой стране отнюдь не есть исключи­
тельное свойство только образованных сословий в
России, но свойство всего русского племени... Извест­
но, что наши русские солдаты — удивительные при­
родные философы и политики, и нигде ничему не
удивляются, но все находят очень естественным, как
бы это все ни было противоположно их понятиям и
привычкам». При этом, разъяснял Белинский свою
точку зрения в полемике со славянофилами,— что осо­
бенно интересно, поскольку речь идет о Достоевском,
воспринявшем точку зрения критика-западника,— эта
национальная особенность русского народа вытекает
не из бесхарактерности, а, наоборот, из стойкости и
определенности национального характера: «Из этого
отнюдь не следует,— рассуждал он,— чтоб русский,
умея в Англии походить на англичанина, а во Фран­
ции — на француза, хоть на минуту перестал быть
русским или хоть на минуту не шутя мог сделаться
англичанином или французом. Ферми и сущность не
всегда — одно и то же. Хорошую форму почему не
усвоить себе, но от сущности своей отрешиться совсем
не так легко, как променять охабень на фрак...»
(VII, 437).
«¡Бедна та народность,— издевался Белинский над
славянофилами,— которая трепещет за свою само­
стоятельность при всяком соприкосновении с другою
народностью! Наши самозванные патриоты не видят, в
простоте ума и сердца своего, что, беспрестанно
боясь за русскую национальность, они тем самым же­
стоко оскорбляют ее. Но когда сделалось всегда побе­
доносным русское войско, если не тогда, как Петр
Великий одел его в европейское платье и приучил его
сообразной с этим платьем военной дисциплине? Както естественно видеть толпу крестьян, дурно воору­
женных, еще хуже дисциплинированных, по случаю
259

воины недавно оторванных от избы и сохи,— как-то
естественно видеть их бегущими в беспорядке с поля
битвы: точно так же, как естественно видеть полки
солдат, даже и при военной неудаче, или храбро уми­
рающими на поле битвы, или отступающими в гроз­
ном порядке» (VII, 436—437).
Способность русских понимать чужую жизнь,
усваивать ее положительные результаты, широта рус­
ских «служит не к унижению, а к чести русских»
(VII, 437).
Рассуждения Белинского о всечеловечности Пуш­
кина не были ни случайными, ни побочными. Они бы­
ли связаны с самым существом его взглядов на рус­
ский народ, на его историческую судьбу, на его пред­
будущее назначение.
Белинский неоднократно писал, что назначение
России заключается в том, чтобы вобрать в себя все
элементы не только европейской, но и мировой жизни.
Само географическое положение и сама история Рос­
сии, «многоплеменный» состав ее населения подтверж­
дают, доказывал он, эту мысль. Белинский считал
русских наследниками целого мира. Русский народ,
предсказывал он, возьмет как свое все, что состав­
ляет исключительную сторону каждого отдельного
народа, в качестве элементов многостороннего синте­
за, не отвлеченного, а конкретного, имеющего свою
собственную физиономию, свой собственный нацио­
нальный характер и служащего вместе с тем делу всебратского объединения племен и народов под знаме­
нем самых прогрессивных и самых гуманных идеалов.
Вот эту-то сторону взглядов Белинского на назна­
чение России и национальные особенности пушкин­
ского гения Достоевский подхватил и всемерно под­
черкнул.
:
Уже одно то, что Белинскому приходилось. отстаи­
вать свою мысль о всемирной отзывчивости как о на­
циональной особенности и поэзии Пушкина, и харак­
тера русских в полемике со славянофилами, является
доказательством не славянофильского и не «почвен­
нического» происхождения соответствующих разделов
речи Достоевского.
Определение всечеловеческой миссии русского на­
рода выросло из духа и текста знаменитых статей ве­
ликого критика. Достоевский вспомнил их и обратил­

ся к ним, когда готовился к своему выступлению. По­
ложения Белинского он и взял в качестве исходного
пункта для характеристики зрелого Пушкина.
«К третьему периоду можно отнести тот разряд его
произведений,— говорил Достоевский о поэте,— в ко­
торых преимущественно засияли идеи всемирные, от­
разились поэтические образы других народов и вопло­
тились их гении». «Способность всемирной отзывчиво­
сти», «главнейшую способность нашей национальности,
он именно разделяет с народом нашим, и тем, глав­
нейше, он и народный поэт. Самые величайшие из
европейских поэтов никогда не могли воплотить в себе
с такою силою гений чужого, соседнего, может быть,
с ними народа, дух его, всю затаенную глубину этого
духа и всю тоску его призвания, как мог это прояв­
лять Пушкин» (XII, 387).
Доказывая этот тезис, Достоевский, как и Белин­
ский, называет произведения Пушкина, написанные на
нерусскую тематику, и перечисляет народы, в дух ко­
торых проник наш поэт.
«.Нет, положительно скажу,— продолжает Досто­
евский,— не было поэта с такою всемирною отзывчи­
востью, как Пушкин, и не в одной только отзывчиво­
сти тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в пере­
воплощении своего
духа
(«Протей»,— напомним,
говорил Белинский.— В. К.) в дух чужих народов,
перевоплощении почти совершенном, а потому и
чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого
мира такого явления не повторилось. Это только у
Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление не­
виданное и неслыханное, а по-нашему и пророческое,
ибо... ибо тут-то и выразилась наиболее его нацио­
нальная русская сила, выразилась именно народность
его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии,
народность нашего будущего, таящегося уже в настоя­
щем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила
русской народности, как не стремление ее в конечных
целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?
Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как
только прикоснулся к силе народной, так уже и пред­
чувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут
он угадчик, тут он пророк» (XII, 388),— а через Пуш­
кина и мы, полагает Достоевский, можем предуга­
дать, в чем состоит предназначение России.
2&1

От всечеловечности, от всемирности как свойства,
выраженного в настоящем, как характеристики уже
существующих способностей -русского народа Достоев­
ский переходил к всечеловечности и всемирности как
назначению русского народа в будущем, как к про­
рочеству о путеводительной и спасительной миссии
русского народа среди других народов, в совокупности
своей образующих человечество. Логический переход
от настоящего к грядущему, в связи с Пушкиным и по
поводу Пушкина, Достоевский совершал также под
влиянием Белинского и вслед за Белинским. Самую
устремленность в будущее, надежду на будущее, кото­
рыми вдруг прониклась речь Достоевского, то есть
веру в прогресс вообще и в русский прогресс в част­
ности, он мог позаимствовать не у консерваторов, не
у славянофилов, не у «почвенников» даже, а прежде
всего у Белинского. «Россия по преимуществу — стра­
на будущего»,— утверждал Белинский и в своих стать­
ях о Пушкине, и в других своих статьях, утверждал
чуть не каждодневно, по каждому удобному поводу.
«Россия есть страна будущего,— повторял он.— Рос­
сия, в лице образованных людей своего общества, но­
сит в душе своей непобедимое предчувствие великости
овоего
назначения, великости
своего
будущего»
(VI, 618).
Славянофилы были националистами, национали­
стической исключительностью были проникнуты за­
правилы правительственной реакции, оказывавшей
столь большое влияние на Достоевского. Национа­
лизм, националистическая исключительность давали
себя заметно чувствовать в публицистике и даже твор­
честве Достоевского. Национальная гордость Белин­
ского была свободна от обидного для других народов,
неопр аведливого националистического высокомерия.
Нет сомнения, что именно у Белинского позаимство­
вал Достоевский мысль о том, что стремление к осу­
ществлению передового идеала соединяет русский
народ с другими народами, предохраняет от нацио­
нальной розни и ведет к установлению мира и согласия
на всем земном шаре. Такая любовь к родине не про­
тиворечит любви к человечеству, а, наоборот, является
ее предпосылкой.
У Белинского же, а не из других источников, взял
Достоевский представление о том, что России суждено
262

стать во главе человечества, а русскому народу пре­
вратиться в учителя других народов. Программа реак­
ции учила отъединению от других народов. Как всякая
националистическая программа, она была шовинистична. Если она говорила об объединении, то имела-в виду
завоевание, механическое господство. Нецельный и про­
тиворечивый Достоевский выражал и чисто шовинисти­
ческие взгляды на будущее предназначение России.
Однако логика его речи о Пушкине заставляла его сле­
довать за Белинским, который еще в 1840 году писал,
что Россия через сто лет станет «во главе образован­
ного мира, будет давать законы и науке и искусству и
принимать благоговейную дань уважения от всего про­
свещенного человечества» (III, 488).
Достоевский предсказывал, что «нищая земля на­
ша, может быть, в конце концов скажет новое слово
миру» (XII, 371). Идеализация нищеты шла от славя­
нофилов, от христианства, предсказание же «нового
слова», которое имеет сказать Россия, шло от Белин­
ского.
«Да, в нас есть национальная жизнь, мы призваны
сказать миру свое слово, свою мысль» — убежденно
писал Белинский в 1846 году. «Не любя гаданий и меч­
таний и пуще всего боясь произвольных выводов, имею­
щих только субъективное значение, мы не утверждаем
за непреложное, что русскому народу предназначено
выразить в своей национальности наиболее богатое и
многостороннее содержание и что в этом заключается
причина его удивительной способности воспринимать и
усвоивать себе все чуждое ему; но смеем думать, что
подобная мысль, как предположение, высказываемое
без самохвальства и фанатизма, не лишена основа­
ния...» (X, 21, 22).
Достоевский и не скрывал, что он повторяет не свои
слова: «Высказывалась уже эта мысль не раз, я ни­
чуть не новое говорю» (XII, 390) L
1 «Высказывалась уже эта мысль не раз», в особенности в свя­
зи с Пушкиным, прежде всего Белинским, о чем уже сказано было
выше. От зачаточной формулировки «Литературных мечтаний»
(1834) до зрелых определений знаменитых пушкинских статей Бе­
линский прошел длинный и трудный путь. В достижении резуль­
тата ему помогли гоголевские высказывания о великом поэте.
В статье «Несколько слов о Пушкине» («Арабески», часть первая,
1'832) Гоголь писал: Пушкин «при самом начале своем уже был
263

Напоминая о своих предшественниках, Достоевский
имел в виду, вероятно, и славянофилов и «почвіенников». Но ведь сам же Достоевский в одном из своих
писем заявлял, что «свистун» Пушкин (слово, которым
в 60-х-годах обозначались сторонники «Современника»
и вслед за тем «западнические» отрицатели вообще.—
В. К.) «вдруг раньше всех Киреевских и Хомяковых
создает летописца в Чудовом монастыре...» (Письма,
II, 357). Но ведь сам же Достоевский не раз признавал­
ся, что славянофилы, поскольку и они, иногда и посвоему, лепетали об объединении народов в общей
человеческой семье, только уподоблялись западникам,
таким, как Герцен, как Белинский. «Да, господа,— об­
ращался он к своим оппонентам-западникам,— вы ду­
мали, что вы только одни «общечеловеки» из всей ин­
теллигенции русской, а остальные только славянофилы
да националисты? Так вот нет же: славянофилы-то и на­
ционалисты верят точь-в-точь тому же самому, как и
вы, да еще крепче вашего!.. Все у нас, несмотря на всю
разноголосицу, все же сходятся и сводятся к этой одной
окончательной общей мысли общечеловеческого едине­
ния» (XII, 20— 21).
Обращение к передовым западным идеям было с са­
мого начала освящено в той или иной мере стремле­
нием к общим гуманным идеалам, связующим, а не
разделяющим народы. Самыми же'последовательными

национален, потому что истинная национальность состоит не в опи­
сании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть
и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир,
но глядит на .него глазами своей национальной стихии, глазами
всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественни­
кам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами». Бе­
линский любил эту статью и часто цитировал ее. В письме «В чем
же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность»
(«Выбранные места из переписки с друзьями», 1846) Гоголь со­
впадает в некоторых своих формулировках с Белинским в оценке
пушкинского «Дон-Жуана», отрывка из «Фауста», переложений из
Данте: «И как верен его (Пушкина.— В. К.) отклик, как чутко
его ухо,— пишет он далее.— Слышишь запах, цвет земли, времени,
народа. В Испании он испанец, с греком — грек, на Кавказе —
вольный горец, в полном смысле этого слова; с отжившим чело­
веком он дышит стариною времени минувшего; заглянет к му­
жику в избу — он русский весь с головы до ног...» (Н. В.
Гоголь. Собр. соч. в 6-ти томах, т. 6. М., Гослитиздат, 1950,
с. 34, 166).

264

учителями идеала «общечеловеческого единения» были
именно Белинский, Герцен, Петраш ев с кий и петрашев­
цы, первые русские утопические социалисты,— Достоев­
ский это знал слишком хорошо. «...В половине текущего
столетия,— вспоминал он,— некоторые из нас удостои­
лись приобщиться к французскому социализму и при­
няли его, без малейших колебаний, за конечное разре­
шение всечеловеческого единения, то есть за достиже­
ние всей увлекавшей нас доселе мечты нашей»
(XII, 22).
Славянофилы начали с обвинений против западно­
европейских народов, с утверждения, еще с 1841 года,
со статей Шевырева, о «гниении» Запада, всего, цели­
ком (да этим и кончили), в то время как Белинский
различал Запад и Запад, Запад эксплуататоров и
Запад народных масс, Запад угнетателей и Запад про­
грессивной интеллигенции, в будущее которого он про­
должал верить.
Белинский точно расшифровывал, что под «новым
словом» разумеет уничтожение противоречий между
имущими и неимущими в пользу последних, в пользу
трудящихся. Герцен связал свои надежды на будущую
справедливость с русским мужиком, которого надеялся
объединить с революционной Европой в одном лагере.
«Человек будущего в России — мужик,— писал Герцен
в письме к Ж. Мишле, озаглавленном «Русский народ
и социализм»,— точно так же, как во Франции работ­
ник», а интеллигенция, прошедшая через западную ци­
вилизацию, лишь «средство», лишь «закваска», «посред­
ники между русским народом и революционной Евро­
пою»
Славянофилы же, говоря об особой исторической
миссии России в среде других народов, не пророчест­
вовали о «новом слове» в смысле нового социального
откровения. Они хотели сохранить то, что было, а не
вводить строй «братства». Тютчев в одном из своих
стихотворений очень хорошо выразил свойственное сла­
вянофильскому лагерю учение об особом предназначе­
нии России. Оно сводилось к идеализации нищеты, сми­
рения, покорности, религии:
1 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т. VII. М., Изд-во
АН СССР, 1956, с. 326.

265

Эти бедны® селенья,
Эта скудная природа,—
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В красоте твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил, благословляя.

Славянофильское смиренномудрие не содержало в
себе пророчеств о «новом слове» во взаимоотношениях
между людьми в обществе — и не могло содержать.
Оно увековечивало сословную иерархию, классовое не­
равенство и требовало «единения» и «любви» на осно­
ве подчинения низших высшим. Мало того, оно таило
в себе семена национального раздора (противопостав­
ление гордого, высокомерного иноплеменного взора рус­
ской правде).
Привлекательное и заманчивое в мечтаниях Досто­
евского о будущем России, о роли России шло не от
славянофилов, а прежде всего от соответствующим об­
разом интерпретированного Белинского. «Новое слово»
в тексте Пушкинской речи обозначало уничтожение
социальных противоречий, новое и уже окончательное
разрешение социального вопроса. Достоевский и к на­
чалу 80-х годов продолжал пользоваться терминологи­
ей 40-х годов. Слова «гармония» и «братство» являлись
у него синонимами идеала утопического социализма.
В 70-х годах у Достоевского, под влиянием успехов
народнической пропаганды, проснулись старые «почвен­
нические» стремления примирить враждующие станы,
при одном, однако, непременном условии: отказа от рево­
люционного насилия как средства осуществления идеала.
Достоевский вознамерился соединить в одно то, что
раньше, и особенно в момент писания «Бесов», он счи­
тал несоединимым,— социализм и религию.
Воскреснувшие симпатии к «социализму» оживили
в нем давние, никогда по-настоящему не глохнувшие
симпатии к Белинскому, и уж несомненно к Белинско­
му восходит его вера в то, что Россия первая разрешит
социальные противоречия и научит другие народы
266

«братству» и «гармонии». Так возник заключительный
вывод речи о Лушкине, вывод, которым Достоевский
думал завоевать все сердца, /сомкнуть в единое кольцо
всех различно мыслящих. «Да, назначение русского че­
ловека есть бесспорно всеевропейское и всемирное,—
подводил он итог всему своему рассуждению,— стать
настоящим русским, стать вполне русским, может быть,
и значит только (в конце концов, это подчеркните)
стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите...
О, народы Европы и не знают, как они нам дороги!
И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не
мы, а будущие грядущие русские люди, поймут уже
все до единого, что стать настоящим русским и будет
именно значить: стремиться внести примирение в евро­
пейские противоречия уже окончательно, указать исход
европейской тоске в своей русской душе, всечеловече­
ской и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может
быть, и изречь'окончательно слово великой, общей гар­
монии, братского окончательного согласия всех племен
по Христову евангельскому закону!» (XII, 389—390).
В сознании Достоевского сошлись в одном идеоло­
гическом построении положения, заимствованные у Бе­
линского (способность русских понимать и объединять
на равных началах разные народы; «социальность»,
социальное братство) и религия. Вера в Христа сохра­
нялась и упрочивалась толкованием Евангелия в духе
утопического, христианского социализма, революцион­
ные чаяния и социализм обезвреживались перенесением
их на религиозную и национальную «почву» русского
православия. Тем самым, мыслил Достоевский, должны
были объединиться вокруг него и западники (социали­
сты, по его счету) и славянофилы (православные хри­
стиане) .
Для Достоевского, человека 40-х годов, линия раз­
деления между западниками и славянофилами остава­
лась по-прежнему главнейшей разграничительной ли­
нией между борющимися направлениями.
На самом же деле к началу 80-х годов старое раз­
деление на западников и славянофилов давно уже из­
жило себя и потеряло смысл. Иван Сергеевич Аксаков,
лидер славянофилов, проповедник патриархального за­
стоя, стал видным банковым деятелем. Западники дав­
ным-давно уже распались на буржуазных либералов и
267

демократов, в свою очередь разделившихся на демокра­
тов революционных и на демократов умеренных, народ­
нического толка. Если что и составляло реальную осно­
ву в примирительных попытках Достоевского, так это
выключение России и славянофильствующими консерва­
торами, и народническими утопистами из общих зако­
номерностей исторического развития, отказ и тех и
других от политической борьбы, появление народников
либеральных, уповавших на законодательное закрепле­
ние общины, артели и мира царем. Однако даже это
было слишком узким, слишком сектантским совпадени­
ем, не охватывавшим социальных тенденций обеих
групп, разводивших их, по логике классовых интересов,
в разные стороны.
В приготовлениях к торжествам открытия памятни­
ка Пушкину в Москве давала себя знать дирижирую­
щая рука, стремившаяся придать празднеству безобид­
ный историко-литературный, а если возможно, даже и
антидемократический, антиреволюционный характер.
Салтыков-Щедрин это почувствовал и уклонился от
участия в нем. Однако многочисленные и разнообраз­
ные общественные круги в большинстве своем вовсе не
хотели превратить чествование национального гения
России в недостойную игру. Их не удовлетворяли ни
показная шумиха, ни декламационные речи. Они иска­
ли объединяющей идеи, которая могла бы выразить их
благоговение перед памятью поэта, мало того, которая
показала бы значение наследия поэта для современно­
сти, для будущего.
Выступления М. Н. Каткова и Ивана Аксакова толь­
ко обострили духовный голод людей, понимавших сим­
волическое значение события.
Некоторый поворот в течение праздничного церемо­
ниала внес Тургенев. Признавая законность смены гар­
моничной пушкинской музы некрасовской музой «мести
и печали», он, однако, взывал к умеренности, к ограни­
чению движения русского народа по пути прогресса
уже достигнутыми результатами да осуществлением,
программных заявок, сделанных либеральной частью
поколения 60-х годов.
В этот-то момент, в атмосфере неудовлетворенных
ожиданий, выступил Достоевский и прямым образом
связал пушкинские поиски гуманистической гармонии
с самыми жгучими вопросами современности —со оме­
268

ной идеалов в чередовании поколений, с соотношением
Роооии и Запада, с социализмом и революцией. Естест­
венно, что он уже «через пять минут» всецело овладел
вниманием слушателей, принадлежавших к поколению
русских людей, никогда, во все продолжение тысяче­
летней русской жизни, не находившихся «в таком труд­
ном, мучительном, безвыходном состоянии, как то, ко­
торое должно было выполнять свою исконную... миссию
в последние два-три десятка лет»
Искусная речь Достоевского содержала в себе пута­
ницу, создаваемую неуловимыми переходами от поло­
жений ¿всечеловеческих» к положениям «всезаячьего
свойства»2, по остроумной терминологии Успенского.
Героические призывы к служению всесветной правде
и всесветному братству как-то вдруг оборачивались
призывами к смирению перед идеализированным рус­
ским самодержавием и идеализированным православи­
ем. В итоге каждый из слушателей нашел в речи До­
стоевского то, что хотел услышать, нашел свое. Глеб
Успенский, несколько раз возвращавшийся к анализу и
оценке речи Достоевского, картинно изобразил этот ее
«секрет» в гипотетической, но вполне возможной сцене
благодарности, приносимой оратору разнородными его
слушателями: мракобесом, славянофилом, социалистом,
курсисткой-«нигилисткой», мужем Татьяны и самой
Татьяной и т. д., каждый из которых принимал часть
за целое, родственный ему тезис за все построение ве­
ликого писателя.
Меж тем в речи Достоевского не было ни демаго­
гии, ни рассчитанного лукавства. Путаница бывает
разная. Бывает нарочитая путаница, создаваемая хит­
рым или дипломатическим умом, стремящимся к навя­
зыванию слушателям своих предвзятых, предзаданных
целей. Но бывает путаница и другая, вытекающая из
положения, из непрояснившихся, несозревших усло­
вий— социальных и идеологических. Жизнь беспощад­
но размывала старую, патриархальную, «органическую»
цельность, жизнь выстраивала голодных против сытых,
обделенных на жизненном пиру против самодовольных
хозяев, сословие против сословия, класс против класса.
1 Г. И. Успенский. Собр. соч. в 9-ти томах, т. 9. М., Гос­
литиздат, 1957, с. 94—95.
2 Т а м же, с. 96.
269

Достоевский не знал, к чему могут привести социаль­
ная вражда"' приближающийся решительный бой. Ему
чудилось впереди не утоление общественных страданий,
не братская гармония достойных человека условий су­
ществования, а всеобщая резня, озверение и гибель
культуры или же неслыханная еще диктатура Великого
Инквизитора, имеющая превратить все человечество в
стадо покорных и глупых овец. Чтобы избежать этого
мнившегося ему финала, он и призвал к единению царя
и мужика, банкира и социалиста, заедающего женский
век старика генерала и выданную за него Татьяну.
Нельзя соединить несоединимое. Единство, завоеван­
ное речью Достоевского, оказалось мнимым, как ока­
зался мнимым и самый триумф его. На следующий же
день по окончании пушкинских торжеств Достоевский
был вовлечен в начинавшую разгораться тяжелую по­
лемику, прекращенную лишь его неожиданной смертью.
Пушкинская речь Достоевского не смогла утихоми­
рить нараставшие социальные и идеологические стра­
сти. Но неудача ее была важнее и ценнее той удачи, к
которой стремился, какую искал великий, нецельный
и противоречивый оратор.
Пушкинская речь Достоевского в самом деле одно
из примечательнейших явлений русской культуры, но
ее значение определяется вовсе не тем, в чем видели
ее величие некритические поклонники писателя, да и
многие исследователи его творчества *.
Пушкинская речь в последний раз и уже оконча­
тельно доказала, что обаяние Достоевского создава­
лось не «безднами» и «тайнами», о которых столько
писали крити ки -ч елов екон ен а в и стники, критики - дек а центы, и не абсурдами, о которых заговорили критикиэкзистенциалисты. Достоевский не растратил гениаль­
ной мощи своего дарования только потому, что во всех
своих противоречиях, исканиях, блужданиях, стремле­
ниях к выходу и синтезу никогда не отказывался на­
совсем от идей и эмоций, лучшим выразителем кото­
рых в. 40-х годах был Белинский. Раз зажженный
1 Обстановка, в которой прозвучала Пушкинская речь Досто­
евского, порожденные ею атмосфера и последствия хорошо описаны
А. Амфитеатровым. См. его воспоминания «И теперь еще слышу
речь Достоевского» с предисловием В. Кирпотина.— «Литературная
Россия», 1965, 2 июля, № .27 , (іІЗ’І).
270

факел не погас; он дымил, он чадил, но в лучшие твор­
ческие периоды он разгорался прямым и ярким огнем,
накладывавшим свой отблеск на самые глубинные, са­
мые заветные чаяния Достоевского.
Если трактовать речь Достоевского однолинейно­
упрощенно, только «в духе» его «реакционных полити­
ческих взглядов», в согласии с «мистическими и .нацио­
налистическими элементами» учения славянофилов \
становится непонятным, почему она не потеряла своего
значения по сегодняшний день.
Пушкинская речь Достоевского потому поднялась
над всем, что было сказано во время знаменательных
торжеств 1880 года, что она дышала традициями Бе­
линского, отблеском идеалов великого вожатая поколе­
ния, впервые поднявшего в отсталой, тиранически
управляемой стране знамя демократии и социалистиче­
ских надежд.
Имя Белинского не было названо Достоевским, но
все «всечеловеческое», подавляющее и посрамляющее
«всезаячье», в его речи было рождено Белинским и
свидетельствовало, что дух Белинского продолжал пи­
тать новые молодые поросли русской общественности,
что дух Белинского продолжал питать и творчество са­
мого Достоевского, служа противоядием обильно впи­
тывавшимся им реакционным влияниям.
Речь Достоевского самым взрывом рожденного ею
мгновенного восторга красноречиво доказывала, что
если кому суждено объединить русский народ в про­
грамме «гармонии» и братского единения с другими
нациями, так это наследникам 'Белинского.
Буржуазные исследователи Достоевского, выпячи­
вая и раздувая им понятную и им угодную сторону в
писателе, основательно забыли Белинского или же не­
навидели и травили наследие великого критика, даже и
не пытаясь добросовестно изучить его. Только этим
можно объяснить, что они сочли главнейшие идеи Пуш­
кинской речи совершенно новыми и неожиданными,
принадлежавшими только Достоевскому. Меж тем про­
стое сравнение ее со статьями Белинского дает воз­
можность установить их первоисточник.
1 «Пушкин. Итоги и проблемы изучения. Коллективная моно­
графия», под ред. Б. Б. Городецкого, Н. В. Измайлова, Б. С. Мейлаха. И.—Л., «Наука», '1966, с. 333, 83.

271

Восстановление скрытой связи между лучшими и
ценнейшими частями речи Достоевского и наследием
Белинского ни в чем не умаляет ни величия, ни ориги­
нальности, ни значительности лебединой песни гени­
ального писателя. Наоборот, оно подводит под заслугу
Достоевского перед Пушкиным и потомками Пушкина
незыблемый гранитный пьедестал. Ничто не рождается
из ничего, многозначительные, трогающие и увлекаю­
щие слова не могут быть обязаны своим происхожде­
нием произволу и капризу даже гениального дарования.
Они должны возникнуть в русловом течении общест­
венной жизни, они должны примкнуть к признанному
передовыми людьми идеалу и хотя бы намекнуть на
реальные возможности его осуществления. Это и про­
изошло с произнесенным Достоевским 8 июня 1880 го­
да «очерком» (так он сам именовал свою речь) о Пуш­
кине.

Глава пятнадцатая
ИТОГИ

♦

Достоевский и Белинский вышли из одной и той же
социальной среды, оба были ¡сыновьями лекарей, чье
дворянское достоинство было выслуженным и иногда
представлялось сомнительным, оба 'были разночинцами,
оба принадлежали к «третьему сословию». Оба теря­
лись в благополучном светском обществе, хотя отлично
сознавали свое превосходство над ним. Плачевный
светский дебют Мышкина в салоне Епанчиных, в
«Идиоте», создан на основе сходных эпизодов из жиз­
ни и Белинского и самого Достоевского Ч Все это имеет
свое значение и свой смысл. Однако главное и сущест­
веннейшее в теме и проблеме Достоевский и Белин­
ский— это идеологический аспект.
Белинский писал Бакунину 7 ноября 1842 года:
«...я не могу жить без верований, жарких и фантасти­
ческих, как рыба не может жить без воды, дерево расти
без дождя... Для меня теперь человек — ничто; убеж­
дение человека—все. Убеждение одно может теперь
и разделять и соединять меня с людьми» (XII, 114).
Для Герцена в этой черте был весь Белинский. «Фана­
тик, человек экстремы, но всегда открытый, сильный,
энергичный... Тип этой породы людей — Робеспьер. Че­
ловек для них ничего, убеждения — все». «Его можно

1 Л. М. Л о т м а н. Реализм русской литературы 60-х годов
XIX века. «Наука», 1974, с. 320—322.
'Ю В. Кирпотин

273

любить или ненавидеть, середины нет,— добавлял Гер­
цен.— Я истинно его люблю»
Достоевский, с .его презрением к людям, которые ни
горячи, ни холодны, а только теплы, также не мог от­
носиться равнодушно, пошло-объективно к Белинскому.
Он его то любил страстно, то страстно его ненавидел,
а вернее, и любил и ненавидел одновременно, с ударе­
нием в ту или иную сторону, и все же больше в сторону
любви.
Искания Белинского, идеи Белинского, отсутствие
какого бы то ни было личного самолюбия и тем более
лич-ной корысти перед истиной, яростность проповеди,
жажда прозелитизма, готовность подтвердить беском­
промиссность убеждения бескомпромиссным поступком,
делали Белинского для Достоевского факелом в ночи,
вожатаем, судьей, расставляющим людей и направ­
ления одесную или ошую.
Чтение статей Белинского, знакомство с Белинским,
идеи Белинского, воздействие Белинского, споры с Бе­
линским, возвраты к Белинскому, постоянные думы о
Белинском в связи с текущей современностью являются
важнейшими обстоятельствами и личной и творческой
биографии Достоевского, наложившими неотразимый
отпечаток на все его миросозерцание и на всю его
писательскую деятельность.
Первое самостоятельное литературное выступление
Достоевского, «Бедные люди», носит на себе следы
влияния Белинского и было восторженно принято вели­
ким критиком. Последнее литературное выступление
Достоевского, как бы его духовное завещание, наделав­
шая столько шума Пушкинская речь, опирается, как
мы доказали, на ряд принципиальных положений, взя­
тых у Белинского или вдохновленных Белинским.
История взаимоотношений Достоевского и Белин­
ского и история отношения Достоевского к заветам Бе­
линского имеет, быть может, решающее значение для
правильной оценки всего написанного великим писате­
лем, а вместе с тем и для определения места, занятого
им в русском и всемирном литературном процессе.
Большинство исследователей, по крайней мере, рус­
ских, видело, что в умственной и эстетической биогра1 А. И. Герцен. Дневник 1842—1845,—Собр.
томах, т. II. М., Изд-во АН СССР, 1954, с. 242.
274

соч. в

30-ти

ф.ии ,Ипетонекого Белинский сыграл определенную и
важную роль. Всех тех, кто хотел использовать имя и
авторитет Достоевского против демократии, против со­
циализма и тесно связанных с ними гуманистических
традиций, факт этот раздражал. Он путал их схемы, он
вскрывал недобросовестную тенденциозность их по­
строений.
Чтобы обойти его, чтобы избавиться от всех выте­
кающих из него последствий, одни просто заявляли, что
представления о связи Достоевского с Белинским пре­
увеличены и даже надуманы. Вместе с тем они (как
Мережковский, например) вынуждены 'были преумень­
шать значение раннего творчества Достоевского, а так­
же всего написанного после каторги, вплоть до появле­
ния «Записок из подполья» (1863), так как невозможно
было, при всех стараниях, полностью отрицать миро­
воззренческую связь молодого Достоевского с пропа­
гандой Белинского.
Другие не пытались доказывать недоказуемого. Они
не отвергали, что Достоевский ¡был первоначально «да­
ровитым учеником» Белинского, вдохновлявшимся уро­
ками учителя. Но тот Достоевский был будто бы лишь
второстепенным писателем. Настоящий, гениальный До­
стоевский начался будто бы только тогда, когда он
полностью и безвозвратно оборвал все нити, связывав­
шие его с первым идеологом и первым вождем русской
революционной демократии. Л. Шестов, видный рус­
ский декадент, брался выполнить намеченное, но не
выполненное самим Достоевским дело: рассказать исто­
рию перерождения его убеждений. «Замечу,— катего­
рически утверждает он,— что перерождение было дей­
ствительно необыкновенное. От прошлых убеждений
Достоевского, от того, во что он веровал в молодости,
когда впервые вошел в кружок Белинского, не осталось
ни следа. Обыкновенно люди считают поверженных
кумиров все же богами и оставленные храмы — храма­
ми. Достоевский же не то что сжег — он втоптал в
грязь все, чему когда-то поклонялся. Свою прежнюю
веру он уже не только ненавидел, он презирал ее. Та­
ких примеров в истории литературы немного» Ч
Как это всегда бывает, когда люди идут против
1 Шестов. Достоевский и Ницше
■СПб., 1909, с. 22—231

10*

275

(философия трагедии),

они сталкиваются С 'Сопротивлением материала
самой действительности. Л. Шестов оказался вынуж­
денным назвать все лучшее и светлое, во имя чего До­
стоевский создавал свои великие произведения, «исте­
рично выкрикиваемыми», «показными идеалами» *.
К. Мочульский подверг систематическому и последо­
вательному, в хронологическом порядке, анализу все
произведения Достоевского. Он не мог не заметить не­
престанного обращения Достоевского к имени и идеям
Белинского и в послекаторжную половину его биогра­
фии, но, полагает он, обращение это было продиктова­
но наголо отрицательной эмоцией — ненавистью. «Не­
нависть Достоевского,— пишет он,— навсегда сосредо­
точилась на Белинском и Тургеневе, как на воплощении
всего зла «петербургского периода русской истории».
Этой враждой в большой мере было предопределено
развитие его мировоззрения» 2.
Мочульский ставит, в своем контексте, в одну стро­
ку имена Белинского и Тургенева — уже одно это пока­
зывает, что он не проник по-настоящему во внутреннее
содержание духовного мира Достоевского. Тургенев
был действительно чужд Достоевскому — и по убежде­
ниям, и по структуре личности, и как художник. С Бе­
линским же Достоевский был сплетен — ив любви и в
ненависти, и в притяжениях и отталкиваниях — органи­
чески, кровно.
Западногерманский славист А. Раммельмейер счи­
тает, что через всю жизнь, через все творчество Досто­
евского проходит никогда не затихавший поединок с
йстиійы,

1 Л. Шестов. Достоевский и Ницше (философия трагедии).
СПб., 1909, с. 56. Г. Нерадов, по сути дела, повторял Л. Ше­
стова, когда писал: «К концу шестидесятых годов, когда схлынула
эра официального либерализма и надвинулась грозовая туча реак­
ции, Достоевский окончательно повернул лицо к кровавой победоносцевщине. Его пером водил испуг реакционного интеллигентаразночинца. Он окончательно схоронил ранние идеалы, которые
будили в нем Белинский и Добролюбов» (статья «Бедный рыцарь»
в книге «Из архива Ф. М. Достоевского.— «Идиот». Неизданные
материалы», 1931, с. 318).
Г. Нерадов, как советский литературовед, оценивал мнимую
безвозвратность разрыва Достоевского с Белинским совершенно
по-иному, чем Шестов, но, попав во власть ложной схемы, уже не
мог понять творчества Достоевского и его значения в истории рус­
ской литературы.
2 К. Мочульский. Достоевский. Жизнь и творчество. Па­
риж, 1947, с. 53.
276

Белинским, в результате которого воодушевление пер­
вого знакомства сменилось будто бы полнейшим разо­
чарованием и легацией. В отличие от Льва Шестова,
книгу которого он знает, Раммелымейер полагает, од­
нако, что Достоевский освободился от воспринятой им
«губительной» духовной силы Белинского не сразу, а по­
степенно. Осуждение Ивана Карамазова (как будто от­
ношение Достоевского к Ивану можно свести к просто­
му осуждению) с точки зрения церковной ортодоксии и
евангельской морали он считает последним, окончатель­
ным приговором Достоевского над самим Белинским \
Работа Раммельмейера весьма показательна—она
свидетельствует о том, что тема «Достоевский и Белин­
ский» приобрела международное значение, что в интен­
сивной идеологической борьбе, ведущейся за истолко­
вание и использование наследия Достоевского, многие
желали бы отрезать великого писателя от Белинского
как знаменосца русских революционно-демократических
традиций.
Н. Бердяев уверял, что после «Записок из Мертвого
дома» Достоевский «окончательно порвал с гуманизмом
Белинского»2. Но Бердяев никогда не занимался при­
стальным анализом произведений Достоевского. Он
считал Достоевского философом, причем удивительным
образом оказывалось, что философия Достоевского поч­
ти полностью предваряет философию самого Бердяева.
' Суждение Бердяева об окончательном разрыве До­
стоевского с гуманизмом Белинского носит на себе все
признаки априорного приговора. Приговор этот разру­
бает наследие Белинского на две не связанные между
собою половины — от «Бедных людей» до «Записок из
Мертвого дома» — и на все остальное, «Записки из под­
полья», пятикнижие великих романов, «Дневник писа­
теля». Первая половина для Бердяева как бы не суще­
ствует вовсе — уж очень выпукло выступает в ней
связь с Белинским и со всем тем, что неразрывно сра­
щено с именем Белинского. Вторая половина — особый
мир, в котором нет Белинского и в атмосфере которого
нет всего того, что мы привыкли называть гуманизмом.
1 A. R'a m m е 11 mey е г. Dostoevskys Begegnung mit Belinsky
(Zur Deutung der Gedankenwelt Ivan Karamasovs). Zeitschrift für
Slavische Philologie», В, XXI, H. 1 (1951),H.2 (1952), Heidelberg.
2H. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923,
с. 24.

27.7

Однако отделить Достоевского от Белинского можно
только насильственно, обескровив, умертвив трепещу­
щую живую жизнь художественного и мыслительного
мира великого писателя. Нет никакого сомнения, что
сам Достоевский решительным образом отклонил бы
такую операцию — подобно той матери, которая на Со­
ломоновом суде с ужасом отказалась согласиться на
дележ спорного дитяти ударом меча.
Из всего предшествующего изложения видно, на­
сколько несостоятельна точка зрения, пытающаяся в
противоречивом идейно-художественном мире Достоев­
ского опереться только на одну сторону антиномии —
на критику Белинского, игнорируя тяготение к Белин­
скому,— насколько она обедняет реальную картину,
насколько она противоречит истине.
Достоевский не сумел, да и не хотел, рвать оконча­
тельно с памятью о Белинском и его уроками, подобно
тому как порвал с Белинским Катков, некогда входив­
ший вместе с великим критиком в кружок Станкевича,
или подобно тому как позднее порвал с «Современни­
ком» Ю. Жуковский, или с «Народной волей» Лев Ти­
хомиров. Никогда не затихавшая борьба Достоевского
с Белинским доказывает красноречивейшим образом,
что он и как публицист, и, что особенно важно, как ху­
дожник не отходил от важнейших философских, со­
циальных, политических и этических вопросов, постав­
ленных Белинским, всегда помнил, в положительном
или полемическом плане, его ответы, всегда считался
с ними и всегда пользовался ими как формообразую­
щими и типополагающими началами в собственном
творчестве.
Друзья и сторонники, даже такие, как Аполлон Гри­
горьев, тянули Достоевского вправо дальше, чем он хо­
тел. Достоевский первоначально сопротивлялся, если не
во имя приверженности, то во имя уважения к своим
прежним верованиям. Между ним и его соратниками
возникали неудовольствия и даже конфликты. Но об­
стоятельства, толкавшие его вправо, усиливались, ре­
акционные элементы в его мировоззрении накаплива­
лись и прорывались скачками, похожими на пароксизм
злобы.
Болезненность некоторых взрывов в полемике До­
стоевского удивляла даже его друзей, но вслед за этим
следовал отлив вызвавших их эмоций, и Достоевский
278

приобретал способность вновь более спокойно, более
объективно относиться и 'К своему прошлому, и к своим
противникам.
Все это придавало идейному развитию Достоевского
неровный, подчас драматический характер, все это ме­
шало исследователям точно изучить колебания его
взглядов и настроений.
Линия отношений Достоевского к Белинскому и его
наследию не проста, не пряма; она представляет собой
волнообразную кривую, в которой, в итоге, моменты
притяжения преобладают над моментами отталкивания.
Достоевский бунтовал против Белинского, но в бунте
его не было достаточной внутренней уверенно­
сти; сколько он ни подхлестывал себя, бунт его все же
был недостаточно силен, чтобы взять атакуемую кре­
пость.
Чтобы понять смысл колебаний Достоевского по от­
ношению ік Белинскому, к ним не надо подходить узко
биографически или только психологически, как это сде­
лал Г. Чулков в статье «Последнее слово Достоевского
о Белинском». Дело не в том, что Достоевский «судил
Белинского в разных планах — то как частного чело­
века, то как характер, то как «явление» русской жизни,
то как религиозный тип» а в том, что через Белин­
ского Достоевский соотносил себя к русскому освободи­
тельному движению (и в целом, и ів различных течени­
ях его), к его философии, к его политике, к его идеа­
лам. Вот почему в колебаниях Достоевского по
отношению к Белинскому нет хаотического беспорядка,
создаваемого капризами прихотливой воли, они подчи­
нены хронологии, управляемой не механической сменой
времен, а его эволюцией, зависевшей в свою очередь
от закономерностей классовой борьбы в 40—70-х годах
XIX века.
Мы теперь знаем не только законченные произведе­
ния Достоевского, художественные и публицистические,
мы обладаем полным оводом его писем, записных кни­
жек, черновых записей — постольку, конечно, поскольку
они сохранились. Записи для себя обладают драгоцен­
ным свойством непосредственности, они еще не отре1 Сб. «Достоевский». Труды Гос. Академии художественных
наук (ГАХН). Литературная секция, вып. III, 1928, с. 63.

279

дактированы, не отшлифованы, еще не подчинены об­
щей цели произведения или выступления. Они шерохо­
ваты, в них острее выступают противоречия — но тем
большее значение они приобретают для проникновения
в .сложный, не просто раскрывающийся мир исканий
Достоевского.
В разнообразных подготовительных материалах от­
четливо дает себя знать критическое отношение Досто­
евского к Белинскому — иначе и не могло быть при
непрерывных борениях великого писателя с великим
критиком. Поражает в них другое—неумолкающая за­
щита Белинского от поношений, от попыток снизить его
значение, обращение к его имени за подтверждением
своих мыслей.
Когда в 1860 году «Отечественные записки» Краевского, в программном объявлении о подписке, позволи­
ли себе свысока отозваться о Белинском, отрицая нали­
чие в его статьях исторического подхода к русской ли­
тературе и элементов народности, Достоевский резко
возразил. Издеваясь над сведением понятия народности
к исследованиям «о метле, ухвате и лопате», над мне­
нием журнала о Пушкине, Достоевский отнес объявле­
ние «Отечественных записок» к «литературе русских
скандалов и к скандалам в русской литературе»
(XIII, 63).
Это 'было написано в 1861 году, в начале послека­
торжно го пути Достоевского. Но и в 1876 году, после
бешеных наскоков периода «Бесов», Достоевский, оце­
нивая рутинный и срединный либерализм «Вестника
Европы» ставит им в укор имя Белинского (и Герцена).
«Вестнику Европы»... Вы не похожи на прежних — Бе­
линского,
Герцена. Вы — торгующие либерализмом
и выходящие в 1-е число. Старые — песок сыплется,
выродились из прежнего в нечто либерально-пресмы­
кающееся... Ах вы парикмахеры!» Г Белинский вме­
сте с Герценом здесь — бесспорное мерило, верши­
ны, еще выросшие в перспективе легших после них
годов.
В 1876 году Достоевский подробно остановился (в
«Дневнике писателя») на громком в свое время процес1 «Неизданный
Достоевский».— «Литературное
т. 83. М„ 197'1, с. 562.

230

наследство»,

се Кронеберга, обвиненном в истязании семилетней до­
чери. Об этом процессе писал и Щедрин. Достоевского
(как и Щедрина) поразили не столько жестокий отец,
сколько казуистика защитительной речи знаменитого
адвоката В. Д. Спасовича. Виновного отца не надо бы­
ло ни сажать в тюрьму, ни посылать на каторгу — (в
этом Достоевский — формально — был согласен со Спасовичем) уже из-за будущей судьбы самого оскорблен­
ного ребенка; Достоевский и вообще-то относился скеп­
тически к способности государства устанавливать
справедливость в аналогичных случаях. Но Достоев­
ский был потрясен своеобразной и изощренной талант­
ливостью адвоката, порочившего, втаптывавшего в
грязь невинного ребенка — лишь бы вырвать у присяж­
ных оправдательный приговор. Характеризуя талантли­
вость Спасовича, Достоевский вспомнил слова Белин­
ского: «...во всяком таланте,— писал он,— согласитесь
сами, есть всегда... некоторая почти неблагородная,
«отзывчивость», которая всегда тянет увлечь самого
трезвого человека в сторону... Эту излишнюю «отзывчи­
вость» Белинский, в одном разговоре со мной, сравнил,
так сказать, с «блудодействием таланта» и презирал ее
очень, подразумевая, конечно, в антитезе, некоторую
крепость души, которая бы могла всегда совладать с
отзывчивостью, даже и при самом крепком поэтиче­
ском настроении» (XI,-196).
Белинский вспомянут здесь с сочувствием и согла­
сием, но в связи с положением вроде как бы нейтраль­
ным. Однако это упоминание лишь надводная часть
глубоко сидящего айсберга. В зимние месяцы 1875 —
1876 года (декабрь — январь, когда шел процесс Кро­
неберга и когда писался соответствующий, февраль­
ский, номер «Дневника») Достоевский неоднократно
думал о Белинском, вспоминал, что и на каторге все
еще благоговел перед ним, припомнился ему и Некра­
сов, мечтавший о том, чтобы портрет Белинского висел
в каждой крестьянской горенке, всплыли в его памяти
мысли Белинского о буржуазном браке: «...да каких же
вы детей хотите от ваших подлых, вонючих браков?» Ч
Из этого-то потока сознания с естественной необходи1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 197/1, с, 402.
281

наследство»,

мостью и выступило имя Белинского в связи с процес­
сом Кронеберга.
В апрельском .номере «Дневника писателя» за тот
же 1876 год Достоевский спорил с теперь уж позабы­
тым писателем и критиком В. Г. Авсеенко по вопросу о
взаимоотношениях интеллигенции и народа. Авсеенко
придерживался либерально-консервативных взглядов и,
как романист, обожал — свет, .«лакеев, встречающих
барыню, когда она возвращается из итальянской опе­
ры» и т. д. (XI, 251). В печатном тексте «Дневника
писателя» Достоевский не упоминает Белинского, но в
подготовительных «заготовках» он обращается к имени
великого критика неоднократно. В связи с «.вульгарнозападническими» взглядами Авсеенко Достоевский го­
ворил ему: «Ведь это все Белинский же писал, тот са­
мый, которого вы, Авсеенко, еще так недавно унижали.
Но у Белинского была правда и его заблуждение; а . у
вас и правда выходит заблуждением» \ и еще: «Вы
сходитесь с Белинским, которого вы не знаете. Но знай­
те, что Белинский прав, когда и виноват,— нужно
иметь ум» 2.
Хотя Авсеенко подпустил в эклектически поверхно­
стную свою «похлебку» и несколько славянофильских
«истин», Достоевский презрительно отвертывается от
него. Авсеенко доказывал преимущества западноевро­
пейской образованности, но Достоевский не может
отождествить его с Белинским, Достоевский судит его
Белинским. Белинский был прав в своем «заблужде­
нии», в своей «вине», во-первых, потому, что защищал
интересы народа и думал о его лучшем будущем, а
Авсеенко, «романист перчаток, карет и лакеев», прези­
рал народ и рабски пресмыкался перед «окультурен­
ными» паразитами. Белинский был прав в своей «вине»,
в своем «западничестве», потому что отвергал в евро­
пейском мире капитализм, корыстолюбие, эксплуата­
цию, потому что он хотел пересадить на русскую почву
лишь то, что соответствовало чаяниям угнетенного на­
рода. У Достоевского накопились существенные разно­
гласия с Белинским, он хотел добиться братова и гар­
монии Христовым именем, но учение Христа он рас­
1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М„ 1971, с. 463.
2 Т а м же, с, 466.
282

наследство»,

сматривал сквозь призму утопического .социализма.
«Высшая нравственная идея, выработавшаяся всей
жизнью Запада,— набрасывал Достоевский все в том
же контексте,—есть грядущий социализм и его идеалы,
и об этом нет возможности спорить» Ч
■Принимая сторону Белинского против Ав.сеенки, До­
стоевский несколько раз вспоминает безнравственное,
по его мнению, суждение критика о пушкинской Татья­
не (Белинский, как известно, осуждал Татьяну за вер­
ность нелюбимому мужу), но даже Татьяну готов
Достоевский простить Белинскому, лишь бы не очу­
титься в одном лагере с Авсеенко и его компанией:
«Белинский о Татьяне,— читаем мы его запись.— Кре­
стовский, Фадеев, гимназисты, убившие мужиков. Мо­
жет быть, это случайные прыщи и наросты. Так ли, не
генерические ли явления? Социалисты. Да, но есть кри­
тики Авсеенки. Нет-с, я разочаровываюсь в Авсеенках.
Авсеенки— я вам скажу, что это такое» 2.
Всеволод Крестовский писал третьесортные стихи на
эротические темы и бездарно-злопыхательные антинигилистические романы. Ростислав Фадеев — царский
генерал, автор книги «Русское общество в настоящем и
будущем (чем нам быть?)», выступил против социали­
стической молодежи, против Фурье («Я... давно отка­
зался от Фурье,— есть запись у Достоевского, — но я
все-таки заступлюсь») 3. Все это были, включая Авсеен­
ко, имена «генерические», с антинародной и человеко­
ненавистнической пропагандой которых Достоевский
связывал как-то, по-своему, известный ему факт убий­
ства мужиков барчуками-гимназистами. «Наша консер­
вативная часть общества,— записывал он примерно в
тот же период,— не менее говенна, чем всякая дру­
гая» 4,— и называл те же имена, с добавлением еще но­
вых. В иные минуты он готов был, по-видимому, под­
верстать к ним и Каткова, усердно печатавшего у себя
в «Русском Вестнике» Авсеенко. Во всяком случае,
вслед за абзацем: «Белинский о Татьяне»... сразу сле­
дует: «....консервативная партия — Катков» 5.
1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 463.
Т а м ж е, с. 519.
Там ж е, с. 311.
Там ж е, с. 367.
Там ж е, с. 520.
283

наследство»,

И вот, с отвращением разбираясь в «генерической»
пропаганде Авсеенко и ему подобных, Достоевский в
своих глубинных переживаниях душевно отдыхает,
вспоминая Белинского. Если Белинский и ошибался, то
искренно, и по глубоко гуманным мотивам: «Может
быть, из обманывающегося, но глубоко гуманного чув­
ства,—набрасывает Достоевский,— а вы и в правде-то
вашей негуманны, так что самые заблуждения Белин­
ского, если у него только есть они (курсив мой.—
В. К.), выше вашей правды, да и всего, что вы натвори­
ли и написали» Г
Найти истину, определить идеал, да еще следовать
за ним, не так-то просто и не так-то легко. Просто бы­
ло при непотрясенном авторитете религии, для людей
искренно верующих. А вот «искание нравственного
успокоения при потере религии — и вот где настоящая
глубина,— записывал для себя Достоевский, сам под­
черкивая значение выделенных слов.— ...А успокоиться
и не шататься не так-то скоро можно. В чем лучшее и
что лучшее, вот вопрос» 2.
В свете последнего вопроса перед Достоевским не­
избежно вставал и другой: были ли у Белинского
заблуждения? Не являлись ли его «заблуждения» не­
избежными моментами на пути к истине, в нелегких
исканиях истины? Хорошо было писать вульгарному
и плоскому «Новому Времени» о «плюсовых» людях.
«Где их взять? Где хорошие люди? (Где идеалы?). Хо­
рошие люди соприкасаются с идеалами. Во Франции —
в «Misérables». В твердой Англии — Диккенс, идеал его
слишком скромен и незамысловат. (В оценке Диккенса
Достоевский тоже совпадал с Белинским, не раз вы­
ражавшим отрицательное отношение к сентиментальнопримирительным . тенденциям в творчестве английского
романиста.— В. К.). В наше время поднялись вопросы:
хорошо ли хорошее-то? Хорошо ли, например, терпение
и смирение Христово? Как должно устроиться равенст­
во людей,— через любовь ли всеобщую, утопию, или
через закон необходимости, самосохранения и опытов
науки».
Достоевский улавливал главный вопрос времени:
’ «Ыепч-'апнып Достоевский».— «Литературное
т. 83. М., 1971, с. 526.
2 Т а м ж е, с. 441.
284

наследство»,

необходимость научного обоснования идеала, или ина­
че — необходимость перехода от утопии к науке. Улав­
ливал, но сомневался, правильно ли он поставлен, его
пугали перспективы борьбы, ожесточения, крови, неиз­
бежно открывавшиеся при научном предвидении путей
к идеалу в несовершенной и противоречивой действи­
тельности, при несовершенном и противоречивом чело­
веке. «Но в Евангелии же предречено,— возражал он,—:
что законы самосохранения и опыты науки ничего не
отыщут и не успокоят людей. Что люди успокаиваются
не прогрессом ума и необходимости, а нравственным
признанием высшей красоты, служащей идеалом для
всех, перед которой все бы распростерлись и успокои­
лись: вот, дескать, что есть истина, во имя которой все
бы обнялись и пустились действовать, достигая ее
(красоту). Как требовать от литературы нашей идеала
положительного: с Петра народ на фербанте, а в нас
самих мы разуверились. Белинского спасли будущие
грезы: науки и новых оснований» Ч (Курсив мой.—
В. К.).
Достоевский не раз давал высшую санкцию, и если
хотите, и последнее объяснение своему идеалу в поня­
тии красоты. И вот оказывается, что Белинский в гре­
зах, в мечтаниях своих, в поисках научного обоснова­
ния утопии шел к той же цели, что и сам Достоевский,
искал и служил все той же красоте. Белинский тосковал
оттого, что идеал осуществляется «не сейчас», «не так
скоро», как ему жаждалось. «Он, конечно, имел само­
любие», но тщеславия, эгоизма, «саморисования в нем
не было. Он предвидел высшую цель»2 (курсив мой.—
В. К.) и всю свою жизнь подчинял высшей цели. У Бе­
линского,— продолжал Достоевский,— было «чутье-то
верное»: «сначала решим о. боге, а уж потом пообе­
даем» 3.
Достоевский помнил рассказ Тургенева о разговоре
с критиком на вековечные темы. Белинский горел, Тур­
генев уставал, думал о прогулке, об обеде, «но с Бе­
линским сладить было нелегко». «Мы не решили еще

1
т. 83.
2
3

«Неизданный Достоевский».— «Литературное
М., 1971, с. 441.
Т а м же, с. 289.
Т а м же.

285

наследство»,

вопроса о существовании бога,—сказал он мне однаж­
ды с горьким упреком,— а вы хотите есть»
При всех своих критических замечаниях, спорах и
нападениях на Белинского, Достоевский никогда не пе­
реставал считать его высшей натурой, ищущей идеала,
ведущей других к идеалу. Высказывалось предположе­
ние, что, создавая образ Ивана Карамазова, Достоев­
ский опирался и на некоторые особенности личности
Белинского. Тогда слова Зосимы, обращенные ік Ивану,
вполне могли быть сказаны Достоевским и в адрес Бе­
линского: «...благодарите творца, что дал вам сердце
высшее, способное такою мукой мучиться, «горняя
мудрствовати и горних искати...»
Сохранились подготовительные записи Достоевско­
го к июньскому «Дневнику писателя» за 1876 год, в ча­
стности, к известным уже нам рассуждениям, озаглав­
ленным «Мой парадокс», и содержащие в себе, как
вынужден признаться сам автор, «утопическое понима­
ние истории», с почти нескрываемым, однако, предпо­
ложением, что самые утопические надежды иногда са­
мым неожиданным образом исполняются. Парадокс,
как мы помним, состоит в том, что крайняя революци­
онная позиция передовых русских людей по отношению
к капиталистическому западу соединяется, или должна
соединяться, с консервативным отношением к русским
«народным» (по сути дела народническим) устоям, к
которым Достоевский относит и истинное православие
(осторожный в этом пункте Достоевский позволил себе
здесь подчеркнуть, что его православная утопия расхо­
дится с «официальным христианством», под которым,
несомненно, подразумевается официальная православ­
ная церковь.— XI, 329).
Мы не будем разбираться во всей хитросплетенной
и в то же время наивной концепции Достоевского, в
которой очень много реакционного и шовинистического.
Ограничимся лишь пунктом, составляющим предмет
нашего рассмотрения.
В. печатном тексте, как и в черновиках, Достоев­
ский, несомненно, под влиянием и Белинского, уже не
рассматривает Европу по-славянофильски, как единое
целое. Он различает в ней два полюса, олицетворяемые
1 И. С. Тургенев. Поли. соор. соч. и
т. 14. М.—Л., «Наука», 1967, с. 29.

2S6.

писем.

Сочинения,

один — Коммуной 1871 года, а другой—палачом Ком­
муны Тьером: «То, что отрицает в цивилизации Тьер, и
то, что отрицала в ней Парижская коммуна 71-го го­
да,— чрезвычайно различно» (XI, 317).
Теперь Достоевский отдает себе ясный отчет в том,
что есть Европа и Европа, и что симпатии «западника»
Белинского принадлежали демократической, тружени­
ческой, прогрессивной Европе, а эксплуататорская и ти­
раническая, античеловеческая Европа вызывала у него
отвращение. Это очень высокая точка зрения, недо­
ступная ни одному из славянофилов и славянофиль­
ствующих литераторов, да и -ни одному из российских
либералов. Достоевский уточнил свою оценку симпатий
Белинского к Западу, он понял, что Белинского нельзя
обвинять в преклонении перед Западом, Белинский
различал Запад и Запад, он был не только самостоя­
тельным мыслителем, он был судией всей предшество­
вавшей европейской культуры, и не только судией — он
был еще вожатаем, прокладывавшим путь в неэксплуа­
таторское, социалистическое, братское -будущее, общее
для всех народов, и русского и западных, для всего
человечества.
Белинский и сейчас, через четверть века после сво­
ей смерти, «лечил» Достоевского, освобождая его от
националистической исключительности или, во всяком
случае, смя-гчая ее проявления. Вновь открытого для
себя Белинского, или лучше сказать восстановленного
в своей душе старого и истинного Белинского, Достоев­
ский стал сближать со славянофилами, но это объясня­
лось уже особенностями развития самого Достоевского,
который, кстати сказать, никогда полностью и самого
себя не отождествлял со славянофилами.
Во вражде между Белинским и славянофилами До­
стоевский видит теперь «великую ошибку с обеих сто­
рон». Своя своих не познаша, Б-елинский не понял, что
то, что стремились сохранить -славянофилы, это, мол, и
был «социалистический» идеал, только в русском обли­
чии, в виде православной божеской правды; -славяно­
филы же не поняли, что на деле Белинский отрицал ту
же Европу, которую и они ненавидели. Идеал, к кото­
рому стремился Белинский,— уверяет теперь Достоев­
ский,— это тот же идеал, который «в зародыше» (XI,
319) уже наличествует в самодержавной и православ­
ной «народной» России.
287

В этом сближении несближаемого не было истины,
не было и настоящей оригинальности: уже было пока­
зано, что оно очень походило на рассуждения народни­
ка Михайловского. В печатном тексте Достоевский,
протягивая нити от Белинского к славянофилам, явно
идеализировал помещичий консерватизм славянофилов
и явно стушевывал непримиримость демократической
р еволюционности Белинского.
По черновым же заготовкам видно, что Достоевский
сохранял достаточно четкое представление о нестираю­
щейся разнице, отделявшей Белинского от славянофи­
лов. «Отрицая Европу», Белинский,— читаем мы в
черновых набросках —«совпал», «соприкоснулся с 'Сла­
вянофилами, хотя и с другого конца» Это очень серь­
езная оговорка. Достоевский еще уточняет ее, противо­
поставив Белинского, примкнувшего к крайней левой
Европы, тем западникам, «из высших помещиков», ко­
торые, «становясь европейцами... тотчас же примыкали
к крайней правой»2, Достоевский, в глубине сознания,
понимал, что Белинский и славянофилы критиковали ка­
питалистическую цивилизацию с разных позиций, славя­
нофилы «с конца» помещичьего, феодального прошлого,
Белинский—в перспективе социалистического будущего.
По печатным текстам получается, что Белинский
тем оправдал себя перед потомством—и перед Досто­
евским, что перешел на сторону славянофилов. В черно­
вых записках сохраняется указание на разность пози­
ций Белинского и славянофилов. По черновым записям
получается, что «начала и основания»3, по которым
Біелинский и славянофилы стремились к одной цели —
воссоединиться с народом, были различными. Главное
же заключалось не в абстрактной цели, а в конкретной
программе ее выполнения и в историко-философской, в
социально-нравственной ее аргументации. Достоевский
не мог не понимать этого. Черновики его тем-то и ин­
тересны, что в них проявляется более глубокая, более
нерасторжимая связь с Белинским, чем в текстах, окон­
чательно отработанных для.печати. Формула, гласившая,
что Белинский, оставшись революционером по отноше1 «Неизданный

Достоевский».— «Литературное

т. 83. М„ 1971, с. 530.
2 Т а м же, с. 531.
3 Т а м же, с. 557.

288

наследство»,

нию к Западу, стал консерватором по отношению к Рос­
сии, связывала его скорее с. народниками, чем со славя­
нофилами. Отсылка к славянофилам Достоевскому нуж­
на была психологически, чтобы найти переход от ярост­
ного бунта против Белинского к новому его признанию.
В период писания «Бесов» Достоевский уподоблял
Б'елинского сыну, который бьет родину, мать свою, по
лицу. Нельзя было после этого без перехода, без про­
межуточной ступени, признаться, что Белинский любил
Россию, любил русский народ, «ужасно многое пости­
гал (в них) инстинктом, предчувствием», что, и не веря
славянофильским рецептам, «народ любил» Ч
Оговорки оставались, но ведь когда Достоевский на­
падал на Белинского, он не делал никаких оговорок,
не соблюдал никаких приличий, шокировал иной раз
даже Страхова. Сейчас, несмотря на критические ого­
ворки, вновь повторяя, что Белинский мало знал Рос­
сию (метафизически), что он знал только господство­
вавший в ней «порядок», он все же спешит пояснить,
что критик «знал Россию фактически»2, что славяно­
филов «мало изучал» да, «кажется», мало и читал, и,
следовательно, его страстная любовь к России и страст­
ная вера в Россию носили у него самостоятельный
характер и связаны были не с националистической не­
терпимостью, а с социалистическим идеалом. Отсылка
к славянофилам вытекала не из изучения и анализа
двух противоположных идеологических систем, а из
осознания собственной эволюции.
Достоевский никогда не забывал, что вышел после
своего первого знакомства с Белинским упоенный.
«Я остановился на углу его дома,— вспоминал он,—
смотрел на него, на светлый день, на проходивших лю­
дей и весь, всем существом своим ощущал, что в жизни
моей произошел торжественный момент, перелом, наве­
ки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я
и не предполагал тогда даже в самых страстных меч­
тах своих...» (XII, 32).
Новый мир, справедливый и прекрасный, близкий,
достижимый открылся перед ним. Жизнь получила
смысл, творческий дар приобрел цель. И тогда-то До1 «Неизданный

Достоевский».— «Литературное

т. 83. М„ 1971, с. 530.
2 Та м же.

289

наследство»,

стоевокий дал себе ¡клятву не отступать от избранного
пути, «пребыть вечным». Напомним уже известные нам
его собственные слова: «О, я буду достойным» похвал
Белинского,— и какие люди, какие люди!.. Впрочем,
этих людей только и есть в1 России, они одни, но у них
одних истина, а истина, добро, правда всегда побеж­
дают и торжествуют над пороком и злом, мы победим:
о, к ним, с ними!» (XII, 32).
Это была клятва верности, верности Белинскому,
его соратникам, его идеалам, клятва вступившего в
ряды бойцов за восстановление поруганного человека,
за счастье униженных и оскорбленных,— и Достоевский
всю жизнь мучился вопросом, сдержал ли он свою
клятву. Через тридцать лет после последнего свидания
с умиравшим Некрасовым Достоевский вновь,— в ко­
торый раз!—стал вслушиваться в голос своей совести,
вновь стал экзаменовать себя: «Пребыли ли мы «вер­
ны», пребыли ли? Всяк пусть решает на свой суд и со­
весть» (XII, 33).
В иные минуты, под влиянием тяжелых обстоя­
тельств и тяжелых дум, Достоевский сам квалифици­
ровал свои изменившиеся взгляды как измену прежним
убеждениям. Не легко было написать это слово, для
каких бы ушей, для каких бы целей оно ни было произ­
несено. Теперь, вновь повернувшись лицом к Еленинско­
му, освободившись от искусственно раздуваемой нена­
висти, от хулы, Достоевский с облегчением мог себе
сказать, что на свой лад, на свой суд и на свою со­
весть он остался верен духу Учителя.
Достоевскому не раз, при жизни, приходилось стал­
киваться и с печатными и с устными упреками в рене­
гатстве, раздававшимися из уст представителей самых
различных, даже противоположных направлений. Упре­
ки ранили его, но он убежденно отбрасывал их.
«Чем я уронил себя,— оспаривал Достоевский Не­
знакомца, то есть А. С. Суворина, стоявшего до «Ново­
го времени» на либеральных позициях, полемизировав­
шего с Катковым, да и при «Новом времени» долго
еще тайно придерживавшегося прежних взглядов, ... —
если хотите в чем уличить меня, то пусть найдут хоть
строчку, подписанную мной, неблагородную... Знаете,
г. либерал, что я либеральнее вас...
Возьмите отчет об Обществе пропаганды (то есть об
обществе петрашевцев.— В. К.), к которому я имел не­
290

счастье принадлежать, там слишком ярко обозначено,
как я умел себя держать, не поддаваясь на выгоду. Не
Федора Достоевского вам упрекать в перемене убеж­
дений.
Но вы скажете, теперешний Достоевский и тогдаш­
ний не то, но, приняв убеждения иные (христианские и
неславянофильские) и соединясь по-возможности с на­
шим народом (еще в каторге я почувствовал разъеди­
нение с ним, разбойник многому меня научил), но я
нисколько не изменил идеалов моих и верю, но лишь не
в коммуну, а ів царствие божие... Вам меня не понять,
и потому я не объясняюсь точнее, но знайте, что я всетаки «либеральнее вас» и даже гораздо. Ибо даже ли­
берализм таких, как вы, есть бессмысленное ретроград­
ство. Я принадлежу частию не столько к убеждениям
славянофильским, сколько к православным, то есть к
убеждениям крестьянским., то есть к христианским
убеждениям. Я не разделяю их вполне — их предрас­
судков и невежества не люблю, но люблю сердце их и
все то, что они любят. Еще в каторге» Ч
Достоевский в этом пассусе не'.называет Белинского,
он ссылается на свое пребывание в кругу петрашевцев.
Но участие в движении петрашевцев было следствием
его увлечения Белинским, самого Петрашевского он
недолюбливал, а с Белинским, с наследием Белинского,
с памятью о нем оказался связанным не поддающейся
разрыву цепью. Царствие божие (иногда Новый Иеру­
салим), к которому апеллирует Достоевский,— это не
потустороннее царство божие церкви, а иное наимено­
вание золотого века, имеющего наступить здесь на
земле, для живых, во плоти, людей. В этом смысле по­
нятие «царствие божие» употреблял иногда и Лев Тол­
стой, и 'многие мирные утописты, да проскакивали эти
слова и у самого ¡Белинского.
О православии Достоевский много чего написал, но
все же он преимущественно интерпретировал его в духе
православного социализма, одной из разновидностей
христианского социализма. «Я вам ни одного мистиче­
ского верования еще не дал»,— есть у него запись. «Я
православие определяю не мистической верой, а чело­
веколюбием, и этому радуюсь» 2.
1 «Неизданный

Достоевский».— «Литературное

т. 83. М, 1971, с. 400.
2 Там. же, с. 563.

291

наследство»,

О елавянофилистве Достоевский высказывался мно­
го и часто. Однако почти во всех его даже положитель­
ных отзывах сквозит нота 'недовольства, указание на
некую разграничительную и непреодоленную черту, че­
рез которую он не мог и не хотел перешагнуть. «Славя­
нофилы, нечто торжествующее, — отмечал он, когда
Страхов в его собственном журнале писал, что «славя­
нофилы победили»,— нечто вечно славящееся, а из-под
этого проглядывает нечто ограниченное» к К славяно­
филам Достоевский обратился потому, что ему, оди­
ночке, больше не ік кому 'было примкнуть. «Кумиры
западнические разбились (Герцен),— размышляет он в
60-е годы, когда он и начал склоняться в сторону 'Сла­
вянофилов,— но внутри у нас только Катков. Но обще­
ство требует нравственной приманки, требует любить,
уважать и идолопоклоняться. А нравственной приманки
у г. Каткова нет никакой.
Остается Аксаков» 2.
Остается «Аксаков», то есть славянофилы, большею
частью неслужилые консерваторы и националисты,
имевшие репутацию независимости и бескорыстия.
«За невозможностью быть русским стал славяно­
филом» (VII, 466), мог бы повторить Достоевский сло­
ва Шатова от своего собственного имени.
Однако славянофилов Достоевский часто перетол­
ковывал на народнический, даже крестьянский лад, в
духе «русского социализма», как он иногда выражал­
ся, до того перетолковывал, что в своей неопублико­
ванной, «для себя», полемике с Сувориным сам назы­
вал свои убеждения «неславянофильскими».
В итоге, субъективно, он смог счесть свои убежде­
ния переработкой страстно усвоенных им уроков Бе­
линского— и тем самым пребывавшим верным, не из­
менившим клятве, что укрепляло и воодушевляло его
на трудном его жизненном и творческом пути и чем он,
справедливо в конце концов, гордился.
Конечно, все то, что Достоевский написал о Белин­
ском отрицательного и ругательного, нельзя да и не
надо вычеркивать из его совокупного литературного на­
следия. Достоевский не мог подавить в 'своей, душе уро­
1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
т. 83. М„ 1971, с. 186.
2 Т а м же, с. 251,
292

наследство»,

ков учителя, памяти о нем,— пароксизмы злобы про­
ходили, іи он начинал ¡выставлять Белинского, в. укор
посредственности и «середине», в укор неискренним и
ханжам, ¡в том числе и Страхову как человека выда­
ющегося и искреннего, как ¡страдальца за идею. «Мно­
го ли было страдавших душою Белинских?»2—вопро­
шал он, глядя на бездарь, не умевшую даже писать как
следует: «В старину, по крайней ¡мере, писали так, что
читать можно было,— ну, ¡Белинский, например, — вы­
рывалось у него,— а ведь нынче иной, чтоб только са­
мую крохотную мысленочку провести, целый воз сена
привезет сначала». Белинский—сила, сила, которую
можно сравнить только с ¡Пушкиным и Шиллером, выс­
шую хвалу в устах Достоевского трудно или даже не­
возможно себе представить. «Пушкин и «Кавказский
пленник» — разве не сила,— записывал он свои раз­
мышления,— Жуковский и влияние с ним Шиллера —
разве не сила, ¡зарождающийся социализм и Белин­
ский — да неужто и Белинский не сила? Именно .все это
сила и даже (страшно себя проявившая» 3.
Белинский проявил себя и страшно и благотворно,
как Пушкин, как Шиллер, и в творчестве Достоевско­
го, іи, может быть, на имени ¡Белинского тут должно
быть поставлено особенное ударение.
Белинский, вожатай лучшей части своего и последу­
ющих поколений, знаменосец передовых идей века,
оказал неизгладимое влияние ¡на личность Достоевско­
го, на его духовную эволюцию, на содержание и харак­
тер всего его творчества. Мережковский, Шестов, Бер­
дяев потратили немало усилий, чтобы вырыть непро­
ходимую пропасть между зрелым Достоевским и Бе­
линским. С «Записок из подполья», уверяет Бердяев,
Достоевский «окончательно порвал с гуманизмом Бе­
линского... Человек еще более становится в центре его
творчества... ¡Гуманизм губит человека... Во имя Христа,
из бесконечной любви ко Христу, порвал Достоевский
с тем гуманистическим миром, пророком которого был
Белинский» 4.
1 «Неизданный Достоевский».— «Литературное
наследство»,
т. 83. М., '19711, с. 466, 562, 672 и др.
2 Т а м же, с. 458.
3 .Т а м ж е, с. 620, 623.
4Н. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923,
с. 24, 25.

293

Но .ведь в приведенных строках Бердяев следует не
за Достоевским, а за К. Леонтьевыім, который в упрек,
Достоевскому писал: «...христианство и гуманность
можно уподобить двум сильным поездам железной до­
роги, .вышедшим сначала из одного пункта, но которые,
вследствие постепенного уклонения путей, должны не
только удариться друг Об друга, но даже и прийти ¡в
сокрушающее столкновение» !.
Достоевский же никогда не порыве л с Белинским.
Никогда не терял веры в гуманизм — гуманизм Белин­
ского, Жорж Санд, утопических социалистов, их после­
дователей и наследников. Достоевский никогда не от­
рекался от идеала «отуманить» людей: «это никому не
помешает, если все будут добры, образованны и бога­
ты». Народное слово .«образить» он переводил словом
«огуминить»2, как бы подчеркивая тем самым свое
стремление слить гуманизм образованного верха с при­
родным гуманизмом низовых людей. Ко всем тем, кто
стремился оторвать Достоевского от гуманизма, могут
быть обращены слова, сказанные великим писателем в
осужденье Опасовичу: «Это-то и есть настоящая гуман­
ность. Нет, вы этого не истребляйте, это называется гу­
манность, человеколюбие, любовь, сердце человеческое,
не посягайте на это...»3
Влияние, испытанное со стороны Белинского, по­
влекло для Достоевского как художника громадные,
можно сказать, решающие последствия. Оно предохра­
нило Достоевского от того, чтобы окончательным образом поставить свой дар на службу реакции.
У Белинского Достоевский усвоил уроки бестрепет­
ного служения истине, которое не .может, конечно, за­
менить таланта, но без которого талант слепнет и гас­
нет. Достоевский говорил, что Жорж Санд служила ис­
тине, идеалу, человечеству типами. И в другом месте:
«Горе от ума»,— писал он,— ведь оно только и сильно
своими яркими художественными типами и характера­
ми, и лишь один 'художественный труд дает все внут­
реннее содержание этому произведению; чуть же Гри­
1
ского
2
т. 83.
3

К. Леонтьев. О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоев­
на Пушкинском празднике.— Собр. соч., т. 8. М., 1912, с. 204.
^Неизданный Достоевский».— «Литературное
наследство»,
М., 1971, с. 414, 417.
Т а м ж е, с. 424.
294

боедов, оставляя .роль .художника, начинает рассуждать
сам от ¡себя, от своего личного ума (устами Чацкого,
самого .слабого типа в комедии), то тотчас же понижа­
ется до весьма незавидного уровня, несравненно низ­
шего даже іи тогдашних .представителей нашей интел­
лигенции... Вся глубина, все содержание художествен­
ного произведения заключается, стало быть, только в
типах и характерах. Да и всегда почти так бывает»
(XI, 250).
И Достоевский прорывался к истине прежде всего
лицами, персонажами, характерами, их конфликтами,
сюжетами и развязками своих произведений. Мысль,
которую Достоевский нашел в статье Белинского о
«Горе от ума», наслаивалась на его собственную ху­
дожническую натуру и на его собственные эстетические
убеждения. Никогда Достоевский не делал своими ге­
роями «чистые идеи» или «чистые голоса». Наоборот,
идеи у него проверялись и оценивались в лицах, типах,
в успешности художественного труда, в котором он не
становился моралистом и проповедником, следуя в той
или иной форме, с теми .или иными затратами и утра­
тами, с теми или иными приобретениями, урокам Учи­
теля. Белинский, его проповедь, круг идей и эмоций,
связанных с именем Белинского, исторически восходя­
щий поток, который он знаменовал собой, предохранил
Достоевского от того, чтобы окончательным образом по­
ставить свой дар на 'службу реакции.
У Белинского Достоевский научился состраданию к
угнетенной человеческой личности. У Белинского он
узнал, что правом на личность обладают все люди, а не
избранные одиночки. У Белинского он черпал аргумен­
ты против эксплуатации, против капитализма. Толчок,
полученный от Белин око го, обратил его взоры к непри­
крашенной, к нагой действительности чердаков, задворков и трущоб Санкт-Петербурга.
Белинский был один из главнейших среди тех дея­
телей, которые научили Достоевского не верить фасад­
ной, показной стороне жизни и обратили его взоры к
потаенной, противоречивой сущности ее. Вслед за Бе­
линским он развеивал призраки, низлагал мифы; поль­
зуясь его путеводительной нитью, он проникал во внут­
реннюю суть вновь нарождающихся мифов.
Без Белинского Достоевский никогда не создал бы
овой самые интересные, самые значительные художе295

ствеиные образы отрицателей, бунтарей, богоборцев,
ревнителей справедливости, искателей правды. '.Без Бе­
линского' он не мог бы стать глашатаем гуманности,
писателем, зовущим протянуть руку помощи обездо­
ленным, униженным и оскорбленным. Без Белинского
он бы не научился вслушиваться в нарастающий гул
надвигающейся над старым миром катастрофы.
Анализ наследия Достоевского показывает, что, во­
преки всем стараниям и подтасовкам свер хи иди в и дуа­
листов и декадентов, он остался великим художником только потому, что не порвал окончательно с идейны­
ми традициями гуманизма, взращенного страданиями
и сопротивлением демократических низов, одним из
выразителей которого был Белинский. Именно потому,
что Достоевский, в отличие от Ницше (с которым его
незакономерно связывали), сохранил представление о
разнице между добром и злом, именно потому, что
внимание его было приковано к тяжелому положению
раздавленных деспотизмом и эксплуатацией, произве­
дения его не укладываются в прокрустово ложе реак­
ции.
Наследие Достоевского многими использовалось как
аргумент в пользу реакции, но нам не следует идти
навстречу реакции, у нас нет никаких оснований отда­
вать Достоевского реакции. Гуманизм Достоевского
звучал и звучит как обвинение против человеконенави­
стничества, и это потому, что первоисточником его гу­
манизма были провозвестники передовых и светлых
концепций. Осенью 1915 года, в разгар первой мировой
бойни, Альберт Эйнштейн в гостях у Ромена Роллана
заговорил со своим хозяином о Достоевском: «Достоев­
ский! Он повторил это имя несколько раз,— передает
Роллан,— и каждый раз с новым, особым выражением.
Я не знаю, что ищут другие в произведениях художест­
венной литературы, я же ищу в ней нравственное на­
чало: то, что просветляет и возвышает душу...» Эйн­
штейн добавил, что он не знает романа, который бы так
волновал его, как «Братья Карамазовы». По его сло­
вам, он, читая это произведение, испытывал светлое,
ликующее чувство, порожденное неотразимой аргумен­
тацией в пользу правды и справедливости.
Эйнштейн, как и его собеседник, не подозревал,
что одним из источников просветляющей струи в
«Братьях Карамазовых» были заветы Белинского.
296

Связь Достоевского с Белинским оказывалась даже
в том, что, пытаясь ниспровергнуть авторитет револю­
ции и социализма, он направлял свои удары против
Белинского, как первоучителя крамольных идей. Мятеж
Достоевского против Белинского оказывался в итоге
бессильным. После приступов самой яростной хулы
оказывалось, что авторитет великого критика стоит
незыблемо, и. Достоевский вновь, как в молодости, на­
чинал проверять всю свою жизнь и всю свою деятель­
ность мерой Белинского.
У Белинского Достоевский почерпнул сознание, что
художественная правда немыслима без пристального
внимания к положению и душевным переживаниям
обездоленных, обойденных, поверженных в жизненной
схватке.
Достоевский ведь не только создатель типа под­
польного человека, он еще и певец сострадания к лю­
дям, великой жалости к жертвам вековых несправедли­
востей, векового гнета, вековой эксплуатации. Человека
из подполья Достоевский взял, конечно, не у Белин­
ского и его сторонников. Горький был прав, когда пи­
сал, что «он не мог создать этот тип из наблюдений
юности своей над Белинским, Некрасовым и другими
литераторами той поры, не мог создать «человека из
подполья», наблюдая своих друзей по кружку Буташевича-Петрашевского» (Предисловие к французскому
изданию «Барсуков» Л. Леонова, 1931).
А вот великой любви к обездоленному человеку и
обездоленному человечеству Достоевский учился у
Белинского и всего того направления в русском и миро­
вом общественном сознании, которое отождествлялось
у него с именем Белинского.
Жизнь, со своими ранами и болями, со всех сторон
обступала Достоевского. Жизнь взывала о помощи, но
ведь путь художника не определяется автоматически,
фатально — он определяется отношением к противоре­
чиям жизни. Несмотря на .сложность, зигзагообразность
и запутанность исканий Достоевского, несмотря на его
заблуждения и измены, толчок, полученный им в юно­
сти, остался, выражаясь современным языком, неамор­
тизированным. Достоевский как художник не предался
лагерю сытых и самодовольных, не забыл своей кров­
ной связанности со страдающими «бедными людьми»,
не перестал взывать об утолении их страданий — и в
297

этом смысле остался навсегда под господствующим
воздействием Белинского.
В 1880 году, делясь с женой переживаниями, испы­
танными во время Пушкинских торжеств, Федор Ми­
хайлович 'выделил в общем восторженном отношении к
его речи поддержку излюбленной им мы.сли о неправоте
Белинского в оценке пушкинской Татьяны: «Все, что я
написал о Татьяне, было принято с энтузиазмом. Это
великая победа нашей идеи над 25-летием заблужде­
ний!» (Письма, IV, 171).
И вот после более чем двадцатилетних битв, после
одержанной «великой победы», перед самой смертью,
Достоевский рекомендует статьи Белинского в качестве
воспитательного чтения для юношества (Письма IV,
222).
Достоевский придавал программе чтения для подра­
стающего поколения огромное значение. Дважды об­
ращаясь к этой теме в последних своих письмах (в
письме к Н. Д. Озмидову от 18 августа 1880 года и в
письме к Н. А. от 19 декабря 1880 года), Достоевский
не упоминает ни одного славянофильского автора, са­
мого направления славянофилов не называет, а Белин­
ского вводит в список авторов, чтение которых должно
дать юным душам «силу для борьбы с впечатлениями
соблазнительными, страстными и растлевающими»
(Письма, IV, 196, 222).
Белинский много отрицал и много разрушал, он был
беспощаден по отношению ко всему тому, что не вы­
держивало огня критики. Однако он никогда не был
голым скептиком, и тем более циническим скептиком.
Он отвергал старое во имя нового, он разрушал во имя
утверждения в муках найденного и страстно исповедуе­
мого идеала. «Знаете ли Вы, что такое ревность по гос­
поде, снедающая человека? — спрашивал он в одном
письме. Что человек без бога? — труп холодный. Его
жизнь в боге, в нем он и умирает и воскресает, и стра­
дает и блаженствует. А что такое бог, если не понятие
человека о боге?» (XII, 119), а понятием о боге, «бо­
гом» Белинского стал уже в это время социалистиче­
ский идеал, и пророками, которым он внимал с упоени­
ем и экстазом—великие утописты и утопические рома­
ны Жорж Санд (XII, 122).
Достоевский не мог не видеть, что идеал Белинского
приобретает силу, способную выдержать любое испыта298

ние в распадающейся на атомы, разложенной, развра­
щенной и ничтожной современности,— он соединял
сердца, очищал источники жизни, оплодотворял разум,
выпрямлял поколение. Страстная убежденность Белин­
ского, вольно иліп невольно, вызывала в Достоевском
сопоставления с непотрясенным еще христианством,
хотя бы XIГ столетия, которое вспоминал Лебедев, тол­
куя Апокалипсис. Вероятно, Достоевский, поздний До­
стоевский, рекомендовал сочинения Белинского для чте­
ния юношеству не столько .за их прямое содержание,
сколько за их очистительную шлу, за способность воо­
душевить положительным идеалом, за умение пока­
зать, что важные и ¡гуманные надындивидуальные цен­
ности выше житейской разрозненности и жалких жи­
тейских выгод.
Достоевского и поражала, и радовала, и увлекала
никогда не покидавшая Белинского страстная вера в
человека, в его достоинство, в его права, в его способ­
ность к солидарности и любви, в его ¡будущее — вера во
всякого человека, даже испорченного грязью веков, со­
циальной наследственностью. Одними и теми же слова­
ми и Белинский и Достоевский говорили и писали о
«рестаурации», о восстановлении поруганного и уни­
женного человека, как о воспитательной .миссии лите­
ратуры, и это приобретало для Достоевского тем боль­
шее значение, чем чаще он убеждался, что многие из
его позднейших сотоварищей являются лишь замаски­
рованными человеконенавистниками. Сколько сладких,
сколько фарисейских слов написал Страхов о правосла­
вии, о христианстве, о христианском обращении с че­
ловеком, а как дело стало начистоту, он твердо сфор­
мулировал, и именно в связи со своими взаимоотноше­
ниями с Достоевским: «Разве хорош человек? Разве
мы .можем смело отвергать его гнусности? Едва ли!.,
когда перед нами развернут картину современного че­
ловечества и спросят нас: хорош ли человек, мы най­
дем в себе тотчас решительный ответ: «Нет, гнусен до
последней степени!» 1
На протяжении почти всей своей литературной дея­
тельности Достоевский ¡боролся с Белинским, как в биб­
лейской легенде Иаков боролся с господом. И как не
1 «Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования».—
«Литературное наследство», т. 86. М.,
с. 562.
299

мог Иаков одолеть господа, так не мог и Достоевский
одолеть (Белинского. Сколько бы ¡ни восставал Досто­
евский против авторитета учителя, как ни стремился он
подавить в себе его уроки, уйти от них назад или в
сторону, заменить их другими, он, как художник, не імог
этого сделать. Там, где Достоевский выступает в Каче­
стве человеколюбца, там, где он со всем пылом своего
тревожного сердца проповедует (Социальное, нравствен­
ное братство, он следует заветам своего наставника,
имя которого он не раз поносил. Отринутый, обруган­
ный Буинский воскресал в сильнейших его образах и
торжествовал победу над бунтующим автором,— и это
значит, что Достоевский как художник был спасен от
вырождения и даже гибели непорванной связью, пусть
носившей противоречивый и опосредованный характер,
с передовой идеологией (Своего времени, влияние кото­
рой он не смог окончательно искоренить в своей душе,
несмотря на все свои усилия.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая. Постановка вопроса ...
Глава вторая. Прижизненные отношения .
.
Глава третья. Идейный кризис Достоевского
и заветы Белинского.....................................
.Глава четвертая. Образ Белинского в «Уни­
женных и оскорбленных»...........................
Глава пятая. «Почвенничество» и Достоевский
в их отношениях к Белинскому ....
Глава шестая. Проблематика Белинского в
«Зимних заметках о летних впечатлениях» и
«Записках из подполья»............................
Глава седьмая. Отголоски идей Белинского в
«Преступлении и наказании» ....
Глава восьмая. Преломление темы Белинско­
го в романе «Идиот».....................................
Глава девятая. Кульминация бунта против
Белинского. .Письма Достоевского периода «Бе­
сов»
.......................................................................
Глава десятая. Кульминация бунта против
Белинского. «Бесы»...............
163
Глава одиннадцатая. Обращение к памяти
Белинского ¡в 70-х годах.*....
Глава двенадцатая. «Первый» и «второй»
человек («Подросток»)...............
203
Глава тринадцатая. «Братья Карамазовы»
и наследие Белинского................
218
Глава четырнадцатая. Пушкинская речь и
наследие Белинского................
248
Глава пятнадцатая. Итоги
....

30.1

3
24
47
60

78

106
123

135

146

180

273

К43

Кирпотин В.
Достоевский и Белинский. Изд. второе, допол­
ненное. М., «Худож. лит.», 1976.
301 с.
В книге В. Я. Кирпотнна прослеживается своеобразная диа­
лектика отношений Достоевского к великому критику, с которым
писатель был знаком всего 3 гола (1845—1848), но идеи которого
до конца дней писателя были как бы линией отсчета для осо­
знания его собственных позиций. В. Кирпотин доказывает, что
у Достоевскою нет ни одного сколько-нибудь значительного про­
изведения, в котором он не ориентировался бы на идеи Белин­
ского или не спорил бы с ними.

70202-089
028(01)-76

228-76

8Р1

Валерий Яковлевич
КИРПОТИН
ДОСТОЕВСКИЙ
и
БЕЛИНСКИЙ

♦

Редактор И. М и х а й л о в а. Художественный редактор Г. Мас­
ля н е н к о. Технический редактор Е. Полонская. Корректор
А. Юрьева. Сдано в набор 30/ѴІ—1Э75 г. Подписано в печать
А 05022 от 30/1-1976 г. Бумага типографская № 1. Формат 84ХЮ8'/з:.
9,5 Печ. л. 15,96 Усл. печ. л. 16,2 Уч.-изд. л. Тираж 20 000 экз.
Заказ 2696. Цена 93 коп. Издательство «Художественная литера­
тура», Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19. Типография изд-ва
«Коммунар». Тула, ул. Ф. Энгельса, 150.