/
Author: Ивин А.А.
Tags: логика эпистемология теория познания методология и логика науки учебники и учебные пособия по логике философия психология риторика социология
ISBN: 978-5-9916-2329-2
Year: 2013
Text
А. А. Ивин
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
АРГУМЕНТАЦИИ
УЧЕБНИК ДЛЯ БАКАЛАВРОВ
2-е издание, переработанное и дополненное
Рекомендован Научно-методическим советом по
философии Министерства образования и науки РФ
в качестве учебного пособия по дисциплине «Теория
аргументации» для студентов гуманитарных и социальных
специальностей
Москва Юрайт 2013
УДК 16
ББК 87.4я73
И17
Автор'.
Ивин Александр Архипович — доктор философских наук,
профессор, главный научный сотрудник Института философии
Российской академии наук.
Рецензенты'.
Ивлев Ю. В. — доктор философских наук, профессор кафедры
логики философского факультета Московского государственного
университета им. М. В. Ломоносова;
Шалак В. И. — доктор философских наук, ведущий научный
сотрудник Института философии Российской академии наук.
Ивин, А. А.
И17 Теория и практика аргументации : учебник для бакалавров /
А. А. Ивин. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: Издательство Юрайт,
2013. — 300 с. — Бакалавр. Базовый курс.
ISBN 978-5-9916-2329-2
В учебнике анализируются основные способы воздействия
речью на убеждения людей. Учитываются три составляющие
ситуации убеждения: речь, призванная внушить определенные
идеи; говорящий, или оратор; аудитория, к которой обращена
речь. При описании способов убеждения основное внимание уде-
ляется прямому и косвенному подтверждению в опыте, примерам
и иллюстрациям, теоретическим доводам, ссылкам на традицию,
здравый смысл и вкус, ловушкам языка, искусству полемики
и дискуссии. Упор делается не только на теоретическом анализе
приемов убеждения, но и на практике их применения. Соответ-
ствует Федеральному государственному образовательному стан-
дарту высшего профессионального образования третьего поколе-
ния.
Учебник предназначается в первую очередь для студентов
и преподавателей гуманитарных специальностей. Он может
использоваться также всеми, кто желает усовершенствовать свое
искусство убеждать.
УДК 16
ББК 87.4я73
ISBN 978-5-9916-2329-2
© Ивин А. А., 2013
© ООО «Издательство Юрайт», 2013
Оглавление
Предисловие...........................................6
Глава 1. Задачи теории аргументации..................10
1.1. Убеждение как предмет теории аргументации....10
1.2. Из истории теории аргументации...............13
1.3. Функции языка................................21
1.4. Общий обзор способов убеждения...............27
1.4.1. Универсальная и неуниверсальная аргументация.. 29
1.4.2. Эмпирическая и теоретическая аргументация.30
1.4.3. Виды теоретической аргументации.........31
Контрольные вопросы...............................32
Глава 2. Обращение к опыту...........................33
2.1. Прямое подтверждение.........................33
2.2. Косвенное подтверждение......................37
2.3. Эмпирическое опровержение....................41
2.4. Цель примера и критерии его выбора...........46
2.5. Задачи иллюстрации...........................55
Контрольные вопросы...............................60
Глава 3. Логическое обоснование......................61
3.1. Убедительные доказательства..................61
3.2. Прямое и косвенное доказательства............68
3.3. Разновидности косвенного доказательства......71
3.3.1. Внутренне противоречивые следствия......72
3.4. Что такое опровержение.......................75
3.4.1. Способы опровержения....................75
3.5. Сфера применимости доказательств.............78
3.6. Математическое доказательство................82
Контрольные вопросы...............................84
Глава 4. Теоретическая аргументация..................85
4.1. Системная аргументация.......................85
4.1.1. Системный характер обоснования..........86
4.2. Внутренняя перестройка теории................91
4.3. Совершенствование теории.....................93
4
Оглавление
4.4. Условие совместимости.......................94
4.5. Соответствие общим принципам................96
4.6. Методологические аргументы.................100
4.6.1. Ограниченность методологической
аргументации.................................104
4.7. Историчность научного метода...............108
Контрольные вопросы.............................115
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения.........116
5.1. Традиция...................................116
5.1.1. Рациональность как традиция...........122
5.2. Авторитет..................................124
5.3. Интуиция...................................133
5.4. Вера.......................................140
5.5. Здравый смысл..............................148
5.6. Вкус.......................................151
Контрольные вопросы.............................156
Глава 6. Доводы в поддержку оценок.................157
6.1. Особенности обоснования оценок.............157
6.1.1. Асимметрия обоснования описаний и оценок.162
6.1.2. Принцип Юма...........................164
6.2. Аналогия и образец.........................166
6.2.1. Метафора..............................170
6.2.2. Образец...............................171
6.3. Целевое обоснование........................175
Контрольные вопросы.............................180
Глава 7. Некорректные способы убеждения............181
7.1. Корректные и некорректные аргументы........181
7.2. Несостоявшиеся доказательства..............183
7.3. Софизмы....................................189
7.3.1. Типичные софизмы......................191
7.4. Стандартные некорректные аргументы.........195
Контрольные вопросы.............................198
Глава 8. Ловушки языка.............................199
8.1. Тайная мудрость языка......................199
8.2. Многозначность.............................201
8.3. Неточные понятия...........................207
8.4. Неясные понятия............................213
8.5. Ситуативные слова..........................219
8.6. Живые абстракции...........................223
8.7. Роли слов..................................225
Контрольные вопросы.............................227
Оглавление
5
Глава 9. Искусство переговоров......................228
9.1. Принципы эффективного общения...............228
9.2. Основные требования к процессу переговоров..229
Контрольные вопросы..............................237
Глава 10. Спор и требования к нему..................238
10.1. Что такое спор.............................238
10.2. Виды споров................................239
10.2.1. Победа в споре.......................243
10.3. Общие требования к спору...................246
10.3.1. Идеальные переговоры.................257
Контрольные вопросы..............................259
Глава 11. Мастерство публичной речи.................260
11.1. Из истории изучения ораторского мастерства.260
11.2. Публичная речь как искусство...............263
11.3. Основные виды речей........................269
Контрольные вопросы.............................271
Глава 12. Практика убеждения........................272
Ответы...........................................290
Список рекомендуемой литературы.....................300
Предисловие
Теория аргументации является наукой о способах
убеждения, о тех многообразных приемах воздействия
на аудиторию, которые позволяют изменять убеждения
последней.
Убеждение — одна из центральных категорий человече-
ской жизни и деятельности. И, в то же время, это сложная,
противоречивая, с трудом поддающаяся анализу категория.
Миллионы людей можно убедить в том, что они призваны
построить «новый прекрасный мир», и они, живя в нищете
и принося неимоверные жертвы, будут повсюду видеть
ростки этого мира. Большую группу людей можно убедить
в том, что каждый из них бессмертен, и они с радостью
примут, как это было несколько лет назад в Швейцарии,
коллективное самосожжение. Однако есть люди, которых
совершенно невозможно убедить в самых простых мате-
матических истинах. Так, немецкий философ А. Шопенга-
уэр называл доказательство известной теоремы Пифагора
«мышеловкой» и отказывался его принять. Другой фило-
соф, Т. Гоббс, прочитав формулировку этой теоремы, вос-
кликнул: «Боже, но это невозможно!».
Важность исследования способов изменения убежде-
ния связана, прежде всего, с тем, что человек действует
на основе имеющихся у него убеждений и изменение убеж-
дений является одновременно изменением его поведения.
Убеждения — это не только представления о реальности,
но и ее оценки, идеалы, символы веры, нормы, цели, планы
и т.д.
Интуитивно приемы изменения убеждений известны
каждому. Всякий процесс общения строится на основе
использования таких приемов и без их использования
теряет свою эффективность. В этом смысле основы теории
аргументации общеизвестны.
Один из героев Мольера только случайно обнаружил,
что всю жизнь говорит прозой. Так и с навыками убеж-
дения, усвоенными нами стихийно. Можно постоянно
Предисловие
7
использовать их — и иногда весьма умело — и вместе с тем
не иметь ясного теоретического представления о них.
Подобно тому как умение говорить грамматически
правильно существовало еще до описывающей этот про-
цесс грамматики, так и искусство убеждать существовало
задолго до возникновения теории аргументации. Подавля-
ющее большинство людей и сейчас с тем или иным успехом
убеждают других, не обращаясь за помощью к особой науке
и не рассчитывая на эту помощь. Некоторые даже склонны
считать собственное умение убеждать естественным про-
цессом, требующим анализа и контроля не больше, чем,
скажем, дыхание или ходьба.
Разумеется, это заблуждение. Знакомство уже с пер-
выми главами книги покажет необоснованность такого
чрезмерного оптимизма в отношении наших стихийно сло-
жившихся навыков убеждать других. Во многих областях
человеческой деятельности эти навыки могут быть доста-
точными. Имеются, однако, такие виды деятельности и про-
фессии, которые требуют специального изучения риторики.
В демократических обществах — это политика и юриспру-
денция, философия и психология, история и теология, пре-
подавание и общественная деятельность и др.
Теория аргументации изучает способы воздействия
на убеждения людей. В числе таких способов — ссылки
на неоспоримые свидетельства, на более общие и кажущи-
еся достоверными принципы, на традицию или интуицию,
на здравый смысл или вкус и т.д. Приемы, с помощью
которых могут формироваться и изменяться убеждения,
чрезвычайно разнообразны и разнородны. Они зави-
сят от конкретной области знания или деятельности,
от аудитории, от социальных групп и общества в целом,
от своеобразия той культуры или цивилизации, в рамках
которой они складываются и применяются. Исследова-
ние этих приемов активно продолжается и в настоящее
время. В книге излагается и систематизируется сделанное
в области теории аргументации в последние десятилетия,
оказавшиеся периодом наиболее бурного развития этой
дисциплины.
В античности торию аргументации называли «ритори-
кой». Однако в дальнейшем риторика ограничилась при-
емами убеждения только с помощью красиво построенной
речи и отошла к лингвистике. Имя «теория аргументации»
в известном смысле более удачно. Оно позволяет избежать
8
Предисловие
путаницы между риторикой как анализом способов убеж-
дения и риторикой как лингвистической дисциплиной,
занимающейся изучением выразительных возможностей
естественного языка. Далее речь идет только о теории аргу-
ментации.
Знакомство с теорией аргументации дает возможность
знать:
• чем занимается теория аргументации;
• когда она возникла и какие этапы прошла в своем раз-
витии;
• что представляет собой убеждение как предмет теории
аргументации;
• какие функции выполняет обычный, или естествен-
ный, язык;
• какую роль играет в процессах аргументации прямое
и косвенное обращение к опыту;
• как строятся логические доказательства;
• какие существуют типы теоретической аргументации;
• что представляют собой не универсальные способы
убеждения, подобные обращению к традиции, здравому
смыслу и т.д.;
• какими доводами поддерживаются оценки и нормы;
• какие основные требования предъявляются к процессу
переговоров;
• что представляет собой спор;
• как постигается мастерство публичной речи.
Знание теории аргументации позволяет уметь'.
• анализировать прямое и косвенное подтверждение
утверждений;
• выявлять структуру опровержения и логического обо-
снования;
• анализировать убедительные доводы в поддержку оце-
нок и норм;
• выявлять особенности естественного языка, способные
вести к ошибкам в процессах аргументации;
• различать корректные и некорректные аргументы;
• анализировать правдоподобные рассуждения;
• эффективно вести спор.
Знакомство с основами теории аргументации позволяет
владеть'.
• навыками прямого и косвенного подтверждения
выдвигаемых утверждений;
• умением различать примеры и иллюстрации;
Предисловие
9
• навыками анализа логического доказательства и опро-
вержения;
• использованием не универсальных способов убежде-
ния;
• искусством находить доводы в поддержку выдвигае-
мых оценок;
• умением анализа софизмов и стандартных некоррект-
ных аргументов;
• искусством ведения переговоров и спора.
В книге широко используются примеры, взятые из худо-
жественной литературы, истории науки и философии,
что позволяет теснее связать теорию и практику теории
аргументации. В заключительной главе книги приво-
дятся задачи, решение которых призвано способствовать
совершенствованию умения рассуждать последовательно
и убедительно. Только практическое применение теории
убеждения позволяет превратить абстрактную теорию аргу-
ментации в практическое искусство убеждения.
Глава 1
ЗАДАЧИ ТЕОРИИ АРГУМЕНТАЦИИ
1.1. Убеждение как предмет теории аргументации
Теория аргументации исследует многообразные способы
убеждения аудитории с помощью речевого воздействия.
Теория аргументации анализирует и объясняет скры-
тые механизмы «незаметного искусства» речевого воздей-
ствия в рамках самых разных коммуникативных систем —
от научных доказательств до политической пропаганды,
художественного языка и торговой рекламы.
Влиять на убеждения слушателей или зрителей можно
не только посредством речи, словесно выраженных дово-
дов, но и многими другими способами: жестом, мимикой,
наглядным образом и т.п. Даже молчание в определенных
случаях оказывается достаточно веским аргументом. Эти
способы воздействия на убеждения изучаются психоло-
гией, теорией искусства и др., но не затрагиваются теорией
аргументации.
Кроме того, на убеждения можно воздействовать наси-
лием, гипнозом, внушением, подсознательной стимуля-
цией, лекарственными средствами, наркотиками и т.п.
Этими методами воздействия также занимается психоло-
гия, но они явно выходят за рамки даже широко трактуе-
мой теории аргументации.
Аргументация — это приведение доводов с целью изме-
нения позиции или убеждений другой стороны (аудитории).
Довод, или аргумент, представляет собой одно или
несколько связанных между собой утверждений. Довод
предназначается для поддержки тезиса аргументации —
утверждения, которое аргументирующая сторона находит
нужным внушить аудитории, сделать составной частью ее
убеждений.
1.1. Убеждение как предмет теории аргументации
11
Словом «аргументация» часто называют не только про-
цедуру приведения аргументов в поддержку какого-то
положения, но и саму совокупность таких аргументов.
«Аргументация, — пишет американский специалист
в области теории убеждения Г. Джонстон, — есть всепрони-
кающая черта человеческой жизни. Это не означает, что нет
случаев, когда человек поддается гипнозу, подсознательной
стимуляции, наркотикам, “промыванию мозгов” и физиче-
ской силе, и что нет случаев, в которых он может должным
образом контролировать действия и взгляды людей сред-
ствами иными, чем аргументация. Однако только тот человек,
которого можно назвать бесчеловечным, будет получать удо-
вольствие от воздействия на поведение других людей лишь
неаргументационными средствами, и только идиот будет
охотно подчиняться ему. Мы даже не властвуем над людьми,
когда мы только манипулируем ими. Мы можем властвовать
над людьми, только рассматривая их как людей».
Аргументация представляет собой речевое действие,
включающее систему утверждений, предназначенных
для оправдания или опровержения какого-то мнения. Она
обращена в первую очередь к разуму человека, который
способен, рассудив, принять или отвергнуть это мнение.
Таким образом, для аргументации характерны следую-
щие черты:
• аргументация всегда выражена в языке, имеет форму
произнесенных или написанных утверждений; теория аргу-
ментации исследует взаимосвязи этих утверждений, а не те
мысли, идеи, мотивы, которые стоят за ними;
• аргументация является целенаправленной деятельно-
стью: она имеет своей задачей усиление или ослабление
чьих-то убеждений;
• аргументация — это социальная деятельность, поскольку
она направлена на другого человека или других людей, пред-
полагает диалог и активную реакцию другой стороны на при-
водимые доводы;
• аргументация предполагает разумность тех, кто ее вос-
принимает, их способность рационально взвешивать аргу-
менты, принимать их или оспаривать.
Убеждение изучается многими науками; психологией,
логикой, лингвистикой, философией, теорией социальной
коммуникации и др. Особое место среди них занимает тео-
рия аргументации, систематизирующая и обобщающая то,
что говорят об убеждении другие дисциплины. Эта теория
12
Глава 1. Задачи теории аргументации
отвечает на вопросы о способах обоснования и опроверже-
ния убеждений, и зависимость этих способов от аудитории
и обсуждаемой проблемы, и своеобразии обоснования в раз-
ных областях мышления и деятельности — от естественных
и гуманитарных наук и до идеологии, пропаганды, искус-
ства и др.
Убеждение касается высказывания (утверждения)
и представляет собой веру в то, что данное высказывание
должно быть принято в силу имеющихся оснований.
Предметом убеждения может быть не только отдельное
высказывание, но и связанная система высказываний’, сооб-
щение о каких-то событиях, доказательство, концепция,
теория и т.п.
Убеждение не совпадает ни с истиной, ни с верой,
лишенной сколько-нибудь отчетливых оснований («сле-
пой верой»). Когда утверждение истинно, описываемая
им ситуация реально существует. Но если утверждение
представляет собой чье-то убеждение, это не обязательно
означает, что ему что-то соответствует в действительности.
В отличие от чистой веры, способной служить основанием
самой себя, убеждение предполагает определенное основа-
ние. Последнее может быть совершенно фантастическим
или даже внутренне противоречивым, но, тем не менее, оно
должно существовать.
Истина и добро могут быть промежуточными целями
аргументации, но конечная ее задача — убедить аудиторию
в справедливости предлагаемого ее вниманию положе-
ния, склонить к принятию этого положения и, возможно,
к действию, предполагаемому им. Это означает, что оппо-
зиции истина — ложь и добро — зло, важные для других
наук, не являются ключевыми ни в аргументации, ни соот-
ветственно в ее теории. Аргументы могут приводиться
не только в поддержку тезисов, представляющихся истин-
ными, но и в поддержку заведомо ложных или неопреде-
ленных тезисов. Аргументированно отстаиваться могут
не только добро и справедливость, но и то, что кажется или
впоследствии окажется злом.
Основания принятия высказываний могут быть очень
разными. Одни высказывания принимаются, поскольку
кажутся верными описаниями реального положения дел,
другие принимаются в качестве полезных советов, тре-
тьи — в качестве эффективных оценок или норм и т.д.
Невозможно создать полный перечень оснований принятия
1.2. Из истории теории аргументации
13
высказываний или их групп. Нет также какой-либо, даже
предварительной, классификации оснований.
Убеждения людей, т.е. их верования, имеющие известные
основания, столь же многообразны и изменчивы, как и сама
человеческая жизнь, в ткань которой они всегда вплетены.
Вместе с тем существуют определенные приемы, позволяю-
щие с той или иной вероятностью побудить человека при-
нять одни утверждения и отвергнуть другие.
В числе таких хорошо известных приемов — ссылка
на эмпирические данные, на существующие логические
доказательства, на определенные методологические сообра-
жения, на оправдавшую себя временем традицию, на особо
проницательную интуицию или искреннюю веру, на здра-
вый смысл или на вкус, на причинную связь или связь цели
и средства и т.д. Теория аргументации ничего не говорит
о том, почему те или иные люди или группы людей разде-
ляют какие-то конкретные — разумные или, напротив, неле-
пые — верования. Ее задача — исследовать и систематизи-
ровать те приемы, или способы, рассуждения, с помощью
которых можно попытаться убедить отдельного человека
или группу людей в необходимости или целесообразности
принятия каких-то утверждений.
1.2. Из истории теории аргументации
Теория аргументации начала складываться еще
в древности, в период, названный немецким философом
К. Ясперсом «осевым временем» (VII—II вв. до н.э.). В этот
довольно продолжительный период в Китае, Индии и на
Западе почти одновременно начался распад мифологиче-
ского миросозерцания, переход от мифа к логосу.
«Новое, возникшее в эту эпоху в трех упомянутых куль-
турах, сводится к тому, — говорит Ясперс, — что чело-
век осознает бытие в целом, самого себя и свои границы.
Перед ним открывается ужас мира и собственная беспо-
мощность. Стоя над пропастью, он ставит радикальные
вопросы, требует освобождения и спасения. Осознавая свои
границы, он ставит перед собой высшие цели, познает абсо-
лютность в глубинах самосознания и в ясности трансцен-
дентного мира». Не удовлетворенный объяснением мира
в форме мифа, человек все больше обращается к своему
разуму.
14
Глава 1. Задачи теории аргументации
Начинает формироваться наука логика, исследующая
законы и операции правильного мышления, а вместе с нею
и теория аргументации — дисциплина, изучающая технику
убеждения.
Интерес к теории аргументации предполагает опре-
деленную социальную среду. Он возникает в обществе,
в котором существует потребность в убеждении посред-
ством речи, а не путем принуждения, насилия, угроз и т.п.
Реальная практика убеждающих речей должна постоянно
подталкивать теорию, описывающую сложную механику
воздействия на убеждения людей. Иными словами, раз-
витие теории аргументации предполагает демократическое
общество, в котором живое, постоянно меняющееся слово,
не закосневшее в пропагандистских штампах, выступает
как основное средство воздействия на умы и души людей.
Как говорил об искусстве убеждающей речи Марко Джиро-
ламо Вида, «действуя из глубины, незаметно, это искусство
в сети тайные слов улавливает дух человека».
Теория аргументации достигла расцвета в Древней Гре-
ции, но уже в Древнем Риме, как только демократия начала
постепенно свертываться, теория аргументации довольно
быстро пришла в упадок.
Первыми учителями красноречия в Древней Греции
были Тисий и Кораскс. Они ввели в обиход понятие плана
ораторской речи, подвергли схематизации содержание речи.
Повышенное внимание уделялось использованию специаль-
ных жалоб, призванных вызывать сострадание аудитории.
Постепенно выработался целый комплекс приемов убежде-
ния. Сократ сравнивал эти приемы с теми, которым обучают
в школах борьбы. Теория аргументации как обучение спосо-
бам победить противника в состязании за доверие слушателей
рассматривалась как искусство интеллектуальной борьбы.
Особых успехов в исследовании искусства убеждения
и в обучении ему добились философы-софисты. Они пер-
выми стали брать плату за обучение, что шокировало всех
тех, кто обучал философии и теории аргументации бес-
платно. Софист Протагор (480—410 до н.э.) в конце концов
по уровню богатства превзошел знаменитого скульптора
Фидия.
С учебной практикой софиста Протагора связан эпизод,
долгое время занимавший умы логиков. Со своим учеником
Еватлом он заключил договор, что тот заплатит учителю,
только если выиграет свой первый судебный процесс; если
1.2. Из истории теории аргументации
15
же он этот процесс проиграет, он вообще не обязан пла-
тить. Закончив обучение, Еватл не стал, однако, участво-
вать в процессах. Это длилось довольно долго, терпение
учителя иссякло, и он подал на своего ученика в суд. Свое
требование Протагор обосновал так: «Каким бы ни было
решение суда, Еватл должен будет заплатить мне. Он либо
выиграет этот свой первый судебный процесс, либо проиг-
рает. Если выиграет, заплатит в силу нашего соглашения.
Если проиграет, то заплатит по решению суда». Еватл ока-
зался, однако, одаренным учеником и ответил Протагору:
«Я либо выиграю процесс, либо проиграю. Если выиграю,
решение суда освободит меня от обязанности платить.
Если суд решит не в мою пользу и я проиграю свой первый
судебный процесс, я не заплачу в силу нашего договора».
Предлагалось много решений этого парадокса. Но нетрудно
показать, что на вопрос, должен Еватл уплатить Протагору
или нет, ответа не существует. В чью бы пользу ни вынес
решение суд, невозможно выполнить договор в его перво-
начальной формулировке (а другой просто не существует)
и решение суда. Из того, что Еватл должен уплатить за обу-
чение, вытекает, что он не обязан платить; а если он не дол-
жен платить, он обязан это сделать. Несмотря на вполне
невинный внешний вид, договор Протагора и Еватла логи-
чески противоречив и не может быть исполнен.
Софисты осмыслили речь как искусство, подчиняюще-
еся определенным приемам и правилам, и подчеркнули,
что она далеко не всегда копирует реальность, но допускает
ложь и обман. Протагор настаивал на том, что «человек есть
мера всех вещей» и что как кому кажется, так оно и есть
на самом деле. Он уверял, что способен заставить слушате-
лей в корне изменить свои убеждения по любому вопросу.
Горгий (483—375 до н.э.) выдвинул идею условности
человеческого знания, или мнения. Из того, что убеждения
людей неустойчивы, вытекало, что с помощью слов можно
менять представления слушателя или читателя в соответ-
ствии с намерениями оратора (автора).
Подчеркивая изменчивость человеческих убеждений
и их зависимость от множества противоречивых факто-
ров, софисты все более отказывались от идеи, что главное,
к чему должен стремиться оратор — это выяснение истины.
Они ставили своей целью научить выдавать слабое за силь-
ное, а сильное — за слабое, совершенно не заботясь о том,
как все обстоит на самом деле.
16
Глава 1. Задачи теории аргументации
По этому поводу с софистами остро полемизировал
Сократ. «По их мнению, — говорил он, — тому, кто соби-
рается стать хорошим оратором, излишне иметь истинное
представление о справедливых или хороших делах или
людях, справедливых или хороших по природе или по вос-
питанию». Результат такой позиции прискорбен: «В судах
решительно никому нет дела до истины, важна только убе-
дительность. А она состоит в правдоподобии, на чем и дол-
жен сосредоточить свое внимание тот, кто хочет произнести
искусную речь. Иной раз в защитительной или обвинитель-
ной речи даже следует умолчать о том, что было в действи-
тельности, если это неправдоподобно, и говорить только
о правдоподобном: оратор изо всех сил должен гнаться
за правдоподобием, зачастую распрощавшись с истиной».
Подлинного искусства речи, заключал Сократ, «нельзя
достичь без познания истины, да и никогда это не станет
возможным».
Противопоставление софистами правдоподобия истине
и моральная неразборчивость предложенной ими концеп-
ции искусства убеждения заставили Платона (427—347
до н.э.) задуматься над построением теории аргументации
на совершенно иных принципах.
Не следует пытаться силой слова заставлять малое
казаться большим, а большое — малым, говорить сжато
по важным предметам и беспредельно пространно —
по пустяковым. «...Всякая речь должна быть составлена
словно живое существо, у нее должно быть тело с головой
и ногами, причем туловище и конечности должны подхо-
дить друг другу и соответствовать целому».
В содержании речи главное — постигнуть суть пред-
мета, определить, к какому роду относится то, о чем оратор
собирается говорить. Он должен также иметь ясное пред-
ставление об аудитории, в которой произносится речь, и об
основных типах человеческой души. «...Кто не учтет при-
родных свойств своих будущих слушателей, кто не будет
способен разделять сущее по видам и охватывать единой
идеей каждый отдельный случай, тот никогда не овладеет
искусством красноречия, насколько это вообще возможно
для человека».
Возникновение теории аргументации как особой науч-
ной дисциплины, изучающей способы речевого воздей-
ствия на убеждения людей, можно связывать с написанием
Аристотелем (382—322 до н.э.) книги «Риторика». В антич-
1.2. Из истории теории аргументации
17
ности искусство убеждать называлось «риторикой», тер-
мин «теория аргументации» появился только в середине
прошлого века, когда стало ясно, что риторика давно уже
является разделом лингвистики.
В духе уже сложившейся традиции Аристотель опреде-
лял теорию аргументации как «способность находить воз-
можные приемы убеждения относительно каждого пред-
мета». Иными словами, эта наука должна исследовать
универсальные, не зависящие от обсуждаемых объектов
способы, или приемы, убеждения. Теория аргументации
полезна, писал Аристотель, потому что истина и справед-
ливость по своей природе сильнее своих противоположно-
стей, а если решения принимаются не должным образом,
то истина и справедливость необходимо побеждаются сво-
ими противоположностями, что достойно сожаления. Если
позорно не быть в состоянии помочь себе своим телом, то
не может не быть позорным бессилие помочь себе словом,
так как пользование словом более свойственно человече-
ской природе, чем пользование телом.
Аристотель выделял три фактора, определяющих убеди-
тельность речи:
• характер самой речи;
• особенности говорящего;
• особенности слушающих.
Первый фактор можно назвать внутренним, два дру-
гих — внешними. Все речи делятся на совещательные (скло-
няющие к чему-то или отклоняющие что-то), судебные
(обвиняющие или оправдывающие) и оценочные (хвалеб-
ные или порицающие). Цель первых речей — польза и вред,
побуждение к лучшему или отговаривание от худшего, цель
вторых — справедливое или несправедливое и, наконец,
цель третьих — прекрасное и постыдное. Темы совещатель-
ных речей сводятся, в частности, к пяти пунктам: финансы,
война и мир, защита страны, ввоз и вывоз продуктов и зако-
нодательство.
В своей «Риторике» Аристотель обсуждал такие темы,
как счастье, благо (ценность), прекрасное, справедливость,
удовольствие и т.д. Он говорил также об особенностях ауди-
тории и основных требованиях к оратору. Можно сказать,
что речь шла преимущественно о внешних факторах убеж-
дения и почти не рассматривались внутренние факторы,
связанные с самой речью. Но как раз исследование этих
факторов должно быть определяющим в теории аргумен-
18
Глава 1. Задачи теории аргументации
тации. Неудивительно, что исходное определение теории
аргументации как науки о способах убеждения оказалось
реализованным Аристотелем лишь частично. Внутренние
факторы убеждения он отнес к компетенции только логики,
что было ошибкой.
Подобная односторонняя трактовка теории аргумента-
ции (риторики) была обусловлена особенностями антич-
ного стиля мышления, за рамки которого не мог выйти
и Аристотель.
Античность настаивала на исключительном значении
для убеждения логического доказательства. «Способ убеж-
дения, — утверждал Аристотель, — есть некоторого рода
доказательство (ибо мы тогда всего более в чем-нибудь
убеждаемся, когда нам представляется, что что-либо дока-
зано)». И в другом месте: «Способы убеждения должны
носить аподиктический (логически необходимый) харак-
тер».
Другая ограниченность античного мышления — прене-
брежение опытным, эмпирическим подтверждением выдви-
гаемых идей. Аристотель говорил вскользь об «оружии
фактов» и о необходимости вероятностных рассуждений,
если нет твердых доказательств. Но эти ссылки на опыт
не играли сколь-нибудь существенной роли в его трактовке
риторики. Основной способ убеждения — логическое дока-
зательство, опыт же, к которому иногда приходится прибе-
гать, не дает ни надежного знания, ни твердого убеждения.
В дальнейшем эти две особенности античной рито-
рики — стремление свести все надежные способы убеждения
к доказательству и принципиальное недоверие к опыту —
долгое время принимались как сами собою разумеющиеся.
В конечном итоге они привели риторику к многовековому
застою.
Со времен Цицерона теория аргументации как наука
об убеждении почти остановилась в своем развитии. Во
всяком случае, она не породила ни одной сколь-нибудь
заметной идеи. Материал, накопленный теорией аргумен-
тации, начал использоваться стилистикой и поэтикой,
являющимися разделами лингвистики. Уже у Квинтилли-
ана убеждение выступает в качестве возможной, но отнюдь
не главной цели речи оратора. Из искусства убеждающей
речи теория аргументации все более превращалась в искус-
ство красноречия. Построение искусственных, опираю-
щихся на неясные посылки доказательств и красивость
1.2. Из истории теории аргументации
19
выражения на долгое время стали самоцелью риторической
практики.
В Средние века широко использовались аргументы
к традиции и к авторитету («классике»). И, тем не менее,
по поводу аргументации по-прежнему говорилось, что убе-
дительность речи определяется количеством приведенных
в ней логически правильных доказательств и используе-
мыми в ней словесными украшениями.
Возрождение теории аргументации началось только
в середине XX в., прежде всего под влиянием логического
исследования естественного языка. Возродившаяся теория
аргументации первоначально называлась «новой ритори-
кой», но затем, коль скоро термин «риторика» уже многие
века использовался лингвистикой и обозначал «искусство
красивой речи», вместо «новой риторики» был введен
новый термин — «теория аргументации», сразу же полу-
чивший широкое распространение.
Теория аргументации восстановила то позитивное, что
было в «античной риторике», отбросила предрассудок,
будто процедура убеждения сводится к построению логи-
ческого доказательства, и стала уделять особое внимание
эмпирическому обоснованию, а также обоснованию путем
ссылки на традицию, здравый смысл, интуицию, веру, вкус
и т.п.
В XX в. в формировании идей теории аргументации
важную роль сыграли работы X. Перельмана, Г. Джонстона,
Р. Гроотендорста, Ф. ван Еемерена и др.
Однако и в настоящее время теория аргументации
лишена единой парадигмы (образцовой теории) или немно-
гих, конкурирующих между собою парадигм и представляет
собой едва ли обозримое поле различных мнений на пред-
мет этой теории, ее основные проблемы и перспективы
развития. Можно сказать, что современная теория аргу-
ментации находится в процессе бурного развития, напоми-
нающего развитие теории света накануне возникновения
корпускулярной оптики И. Ньютона или развитие теории
эволюции живых существ перед возникновением теории
Ч. Дарвина.
История теории аргументации во многом напоминает
историю логики. Научные революции в этих дисциплинах,
меняющие сами их основы, очень редки. Логика зародилась
и бурно развивалась в античности. Затем начался период
медленного оттачивания старых идей, продолжавшийся
20
Глава 1. Задачи теории аргументации
до середины XIX в. В XVIII в. И. Кант заметил даже, что
у логики нет истории: созданная Аристотелем, она многие
столетия существует почти в неизменном виде. В конце
XIX — начале XX в. научная революция в логике изменила
основы этой науки и сделала старую, традиционную логику
частным и не особенно интересным фрагментом современ-
ной (математической, символической) логики. Аналогич-
ным образом развивалась ситуация и в теории аргумента-
ции. До середины XX в. ее основное содержание мало чем
отличалось от того, что было сделано в античности. Новая
теория аргументации в корне изменила положение. В итоге
прежние результаты сделались частным, не особенно суще-
ственным фрагментом новой теории аргументации.
Как уже отмечалось, в классическом своем смысле
выражение «теория аргументации» означает теорию спосо-
бов убеждения. Если эти слова понимаются более широко
и включают также формирование практических навыков
убеждения, они означают искусство убеждения.
Именно о так понимаемой теории аргументации идет
речь в этой книге.
Напомним, однако, что у слова «риторика» имеется
и другой смысл, не связанный непосредственно с убежде-
нием. Риторика в этом смысле является не междисципли-
нарным исследованием, а разделом лингвистики, изучаю-
щим интенсиональную, направленную на слушателя речь.
Такая речь вызывает разнообразные реакции слушателя:
пробуждает чувства радости или огорчения, одобрения или
неодобрения, ликования или негодования и т.д. Лингви-
стическая риторика изучает приемы порождения желаемой
реакции на сообщение у читателя или слушателя. Этот раз-
дел лингвистики имеет дело прежде всего с литературными
текстами и иногда называется на этом основании «литера-
турной риторикой». Лингвистическая риторика, изучающая
так называемую «поэтическую (риторическую)» функцию
языка, не выходит за пределы лингвистики. В последние
десятилетия лингвистическая риторика все более отчет-
ливо вливается в интенсивно развивающийся раздел фило-
логии — теорию текста, или лингвистику текста.
Классическую теорию аргументации, занимавшуюся
способами убеждения, иногда и сейчас путают с возникшей
позднее лингвистической риторикой.
Это ведет к туманным рассуждениям о «риторике
в узком смысле», описывающей только приемы изменения
1.3. Функции языка
21
убеждений, и о «риторике в более широком смысле», изуча-
ющей любые выразительные и побудительные возможно-
сти языка.
Теория аргументации не входит, однако, в лингвисти-
ческую риторику. Убеждение стоит в таком ряду понятий,
как знание, вера, факт, ценность, истина, традиция, здравый
смысл и т.п. Это совсем иной ряд, чем тот, которым инте-
ресуется лингвистическая риторика: радость, одобрение,
ликование и т.д. В отличие от чистого знания убеждение
действительно эмоционально насыщено. Но эмоциональ-
ная составляющая не является в убеждении главной и не
интересует теорию аргументации. Внимание последней
сосредоточивается на содержании убеждений, а не на том
эмоциональном фоне, на котором они возникают и суще-
ствуют.
Лингвистическая риторика не занимается техникой
убеждения. Теория аргументации не интересуется «поэти-
ческой» функцией языка. Это — две разные научные дис-
циплины. Они различаются не только по своему предмету,
но и по используемым методам.
1.3. Функции языка
Наш обычный, или повседневный, язык выполняет мно-
гие задачи. С его помощью мы не только передаем опреде-
ленную информацию, но и выражаем свои чувства, возбуж-
даем какие-то чувства у тех, к кому обращена наша речь,
побуждаем их к действию, зачаровываем их словами лести,
любви и т.п.
Убеждение не является чистой информацией. Оно столь
же полнокровно, как и сама человеческая жизнь, в ткань
которой оно неразрывно вплетено. Оно может касаться
не только того, что реально существует, но и того, что
должно быть, чему лучше быть и т.п. Оно пронизано чув-
ствами и без них теряет свою силу.
В формировании убеждения используются все возмож-
ности языка. Важно иметь поэтому хотя бы общее пред-
ставление о них.
Кроме того, убедить аудиторию согласиться с какой-то
истиной — совсем не то, что убедить ее принять определен-
ные ценности. Аргументы в поддержку описаний принци-
пиально отличаются от аргументов в поддержку оценок,
22
Глава 1. Задачи теории аргументации
норм, советов, обещаний, предостережений, деклараций
и т.п. Это опять-таки требует проведения ясного различия
между функциями языковых выражений.
Функции, или употребления, языка — это те основные
задачи, которые решаются с помощью языка в процессах
коммуникации и познания.
Идея проведения различия между разными функциями
языка принимается в большинстве теорий языка. Реализу-
ется она, однако, по-разному.
Широкую известность получило введенное в 1920-е гг.
Ч. Огденом и А. Ричардсом противопоставление референ-
циального (обозначающего) употребления языка его эмо-
тивному (выражающему) употреблению.
Распространено также выделение следующих двух функ-
ций языка: формулирования мыслей в процессе познания
и коммуникации этих мыслей, а также связанных с ними
переживаний. Первая из этих функций иногда считается
предельным случаем второй, т.е. мышление рассматрива-
ется как общение с самим собой.
К. Бюлер, рассматривая знаки языка в их отношении
к говорящему, слушающему и предмету высказывания,
выделяет три функции языкового высказывания: инфор-
мативную, экспрессивную и эвокативную. В случае первой
язык используется для формулировки истинных или лож-
ных утверждений; при второй — для выражения состояний
сознания говорящего; при третьей — для оказания влияния
на слушающего, для возбуждения у него определенных
мыслей, оценок, стремлений к каким-то действиям.
Каждое языковое высказывание выполняет одновре-
менно все три указанные задачи; различие между тремя
функциями определяется тем, какая из этих задач является
доминирующей. Так, утверждение о факте, являющееся
типичным случаем информативного употребления языка,
непосредственно описывает положение дел в действитель-
ности, косвенно выражает переживание говорящим его
опыта и вызывает определенные мысли и чувства у слуша-
ющего.
Основная функция команды, являющейся характерным
образцом эвокативного употребления языка, — вызвать
определенное действие слушающего, но команда пред-
ставляет также сведения о предписываемой деятельности
и выражает желание или волю говорящего, чтобы дея-
тельность была выполнена. Восклицание непосредственно
1.3. Функции языка
23
выражает эмоции говорящего, а косвенно оказывает влия-
ние на слушающего и дает ему информацию о состоянии
сознания говорящего.
Выделение функций языка является классификацией
утверждений, или высказываний. Как и всякая классифи-
кация, оно зависит от выбранного основания, т.е. от тех
целей, для которых предполагается использовать противо-
поставление разных функций. Подобно большинству деле-
ний сложных классов объектов, здесь трудно рассчитывать
на создание естественной, а значит, единственной, клас-
сификации, подобной классификации растений К. Лин-
нея или периодической системе химических элементов
Д. И. Менделеева. В лингвистике может оказаться полез-
ной одна классификация функций языка, в логике — другая
и т.д.
С точки зрения лингвистики и философии языка несо-
мненный интерес представляет описание употреблений
языка так называемой теорией речевых актов. Данная тео-
рия приобрела известность в последние десятилетия, хотя
в ее основе лежат идеи, высказанные ранее английскими
философами Л. Витгенштейном и Дж. Остином. Эти идеи
были развиты и конкретизированы Дж. Сёрлем, П. Строс-
соном и др. Объектом исследования теории речевых актов
является акт речи — произнесение говорящим предложе-
ний в ситуации непосредственного общения со слушающим.
Теория развивает деятельностное представление о языке,
рассматривая его как определенного рода взаимодействие
между говорящим и слушателями. Субъект речевой дея-
тельности понимается не как абстрактный индивид, лишен-
ный каких-либо качеств и целей, а как носитель ряда кон-
кретных характеристик, психологических и социальных.
В теории речевых актов выделяются пять основных задач,
решаемых с помощью языка: сообщение о реальном положе-
нии дел (репрезентанте), попытка заставить что-то сделать
(норма), выражение чувств (экспрессив), изменение мира
словом (декларация) и принятие обязательства что-то реа-
лизовать (обещание).
Теория речевых актов, начавшая формироваться в фило-
софии, затем сместилась в лингвистику и постепенно утра-
тила свою первоначальную общность.
Во-первых, вызывает сомнение, что указанными пятью
функциями языка исчерпываются все те задачи, для реше-
ния которых употребляются высказывания. Л. Витген-
24
Глава 1. Задачи теории аргументации
штейн полагал, в частности, что употреблений языка неогра-
ниченно много и они не могут быть сведены к какому-то
каноническому их перечню.
Во-вторых, неудачным представляется описание сооб-
щений о реальном положении дел, или репрезентативов.
Самый простой тест для репрезентативов, говорит Дж.
Сёрль, следующий: можете вы буквально оценить высказы-
вание (кроме прочего) как истинное или ложное; но это —
ни необходимое, ни достаточное условие. Последняя ого-
ворка превращает описания в утверждения о намерении
сообщить нечто о реальности.
В-третьих, в теории речевых актов пропускается ряд
самостоятельных, не сводимых к другим употреблений
языка. В первую очередь это касается оценок и так называ-
емых орективов — утверждений, основной функцией кото-
рых является возбуждение чувств, стимуляция воли слу-
шателя. Пропуск оценок объясняется, скорее всего, двумя
обстоятельствами. Многие высказывания обычного языка,
кажущиеся по своей грамматической форме оценками (т.е.
содержащими слова «хорошо», «плохо», «лучше», «хуже»,
«должен быть» и т.п.), на самом деле являются не оцен-
ками, а описаниями; существуют также двойственные опи-
сательно-оценочные высказывания, подобные моральным
принципам или законам науки, играющие в одних контек-
стах роль описаний, а в других — роль оценок. И наконец,
теория речевых актов не ставит вопроса о редукции одних
употреблений языка к другим. Например, нормы можно
свести к оценкам, дополненным санкцией за невыполнение
позитивно оцениваемого действия, обещания — к нормам,
адресованным самому себе, и т.д.
С точки зрения логики философии и риторики важным
является проведение различия между двумя функциями
языка: описательной и оценочной.
В случае первой отправным пунктом сопоставления
высказывания и действительности является реальная ситу-
ация и высказывание выступает как ее описание, харак-
теризуемое в терминах понятий «истинно» и «ложно».
При второй функции исходным является высказывание,
выступающее как стандарт, перспектива, план; соответ-
ствие ему ситуации характеризуется в терминах понятий
«хорошо», «безразлично» и «плохо».
Цель описания — сделать так, чтобы слова соответство-
вали миру, цель оценки — сделать так, чтобы мир отве-
1.3. Функции языка
25
чал словам. Это — две противоположные функции языка,
не сводимые друг к другу. Нет оснований также считать,
что описательная функция является первичной или более
фундаментальной, чем оценочная.
Иногда противопоставление описаний и оценок воспри-
нимается как неоправданное упрощение сложной картины
употреблений языка. Так, Дж. Остин высказывает поже-
лание, чтобы наряду со многими другими дихотомиями,
всегда плохо приложимыми к естественному языку, было
отброшено и привычное противопоставление оценочного
(нормативного) — фактическому. Дж. Сёрль также говорит
о необходимости разработки новой таксономии, не опира-
ющейся на противопоставление оценочного — описатель-
ному или когнитивного — эмотивному.
Дж. Остин выделяет пять основных классов речевых
актов: вердикты, приговоры; осуществление власти, голо-
сование и т.п.; обещания и т.п.; этикетные высказывания
(извинение, поздравление, похвала, ругань и т.п.); указание
места высказывания в процессе общения («Я отвечаю»,
«Я постулирую» и т.п.). Однако все эти случаи употребле-
ния языка представляют собой только разновидности оце-
нок, в частности оценок с санкциями, т.е. норм.
Дж. Сёрль говорит о следующих пяти различных дей-
ствиях, которые мы производим с помощью языка: сооб-
щение о положении вещей; попытка заставить сделать;
выражение чувств; изменение мира словом (отлучение,
осуждение и т.п.); взятие обязательства что-то сделать.
Здесь опять-таки первый и третий случаи — это описания,
а остальные — разновидности оценок (приказов).
Описание и оценка являются двумя полюсами, между
которыми имеется масса переходов. Как в повседневном
языке, так и в языке науки имеются многие разновид-
ности и описаний, и оценок. Чистые описания и оценки
довольно редки, большинство языковых выражений носит
двойственный, или «смешанный», описательно-оценочный
характер. Все это должно учитываться при изучении мно-
жества «языковых игр», или употреблений языка; вполне
вероятно, что множество таких «игр» является, как это
предполагал Л. Витгенштейн, неограниченным. Но нужно
учитывать также и то, что более тонкий анализ употребле-
ний языка движется в рамках исходного и фундаменталь-
ного противопоставления описаний и оценок и является
всего лишь его детализацией. Она может быть полезной во
26
Глава 1. Задачи теории аргументации
многих областях, в частности в лингвистике, но лишена,
вероятнее всего, интереса в логике и риторике.
Важным является, далее, различие между экспрессивами,
служащими для выражения чувств и близкими описаниям
(«Искренне сочувствую вам», «Извините, что не могу быть»
и т.п.), и орективами, сходными с оценками и используе-
мыми для возбуждения чувств, воли, побуждения к дей-
ствию («Возьмите себя в руки», «Вы преодолеете трудно-
сти» и т.п.). Частным случаем оректического употребления
языка может считаться нуминозная его функция — зачаро-
вывание слушателя словами (заклинаниями колдуна, сло-
вами любви, лести, угрозами и т.п.).
Две оппозиции «мысль — чувство (воля, стремление)»
и «выражение (определенных состояний души) — внуше-
ние (таких состояний)» составляют ту систему координат,
в рамках которой можно расположить все основные функ-
ции языка.
Описания представляют собой выражения мыслей, экс-
прессивы — выражения чувств. Описания и экспрессивы
относятся к тому, что может быть названо «пассивным упо-
треблением» языка и охарактеризовано в терминах истины
и лжи. Оценки и орективы относятся к «актививному упо-
треблению» языка и не имеют истинностного значения.
Нормы представляют собой частный случай оценок, обе-
щания — частный, или вырожденный, случай норм. Декла-
рации («Объявляю вас мужем и женой», «Назначаю вас
председателем» и т.п.) являются особым случаем магиче-
ской функции языка, когда он используется для изменения
мира, в частности для изменения мира человеческих отно-
шений. Как таковые, декларации — это своего рода пред-
писания, или нормы, касающиеся поведения людей. Обе-
щания представляют собой особый случай постулативной
функции, охватывающей не только обещания в прямом
смысле этого слова, но и принимаемые конвенции, аксиомы
вновь вводимой теории и т.п.
Имеются, таким образом, четыре основных употреб-
лений языка: описание, экспрессив, оценка и оректив —
и целый ряд промежуточных его употреблений, в большей
или меньшей степени тяготеющих к основным: норматив-
ное, магическое, постулативное и др.
Данная классификация функций языка обладает боль-
шей общностью, чем их классификация в рамках теории
речевых актов.
1.4. Общий обзор способов убеждения
27
С точки зрения новой классификации убеждение не явля-
ется основной, или исходной, функцией языка. Предметом
убеждения может быть описание или оценка либо комби-
нация описания и оценки. Во всех этих случаях убеждение
выражает определенные чувства и способно их внушать.
Убеждение является, таким образом, результатом сложного
пересечения нескольких основных употреблений языка.
Иногда утверждается, что самостоятельным употребле-
нием языка, не сводимым к другим его употреблениям, явля-
ется «поэтическое», или «риторическое», его употребление.
На самом деле такое употребление не является исходным.
Оно представляет собой комбинацию нескольких более про-
стых функций языка. Когда «риторическое» употребление
языка выделяется в качестве одного из основных, остается
неясным, что можно было бы ему противопоставить, какими
являются члены того деления, в рамках которого оно выде-
ляется, и каково основание этого деления. «Поэтическое
(риторическое)» употребление языка, изучаемое лингвисти-
ческой риторикой, есть результат одновременного исполь-
зования языка в нескольких основных его функциях.
1.4. Общий обзор способов убеждения
Теория аргументации как искусство убеждения должна
учитывать все три составляющие ситуации речевого убеж-
дения:
• речь, призванную внушить определенные убеждения;
• говорящего, или оратора;
• аудиторию, к которой обращена речь.
Самым общим образом факторы, влияющие на убеди-
тельность речи, можно, вслед за Аристотелем, разделить
на внутренние, связанные с содержанием речи, и внешние,
касающиеся говорящего (оратора) и аудитории. Внутрен-
ние факторы называются также способами аргументации,
или убеждения.
В дальнейшем рассматриваются главным образом вну-
тренние факторы убеждения. Они являются основными
в процессе убеждения. Их действие не только более глубо-
кое, чем действие внешних факторов, но и более долговре-
менное. Характерно, что научная аргументация использует
главным образом внутренние, а не внешние факторы. Одно
дело, когда кого-то удается убедить самим содержанием
речи, и совсем другое дело, когда убеждения формируются
28
Глава 1. Задачи теории аргументации
благодаря разнообразным привходящим обстоятельствам,
подобным психологическому настрою аудитории, манере
речи оратора и его комплиментам слушателям.
Что касается внешних факторов, то здесь можно отме-
тить их крайнюю разнородность. В их числе — настроение
аудитории, ее верования и предрассудки, степень ее дове-
рия к оратору, его престиж среди слушателей, фактор дис-
танции между исходным знанием и содержанием вновь
получаемой информации и т.д. Убедительность речи зави-
сит не только от нее самой и от аудитории, но и от впечатле-
ния, производимого на аудиторию оратором, и прежде всего
от знания им темы, способности рассуждать доказательно,
способности вызвать расположение к себе, умения учиты-
вать интересы и эмоции слушателей, отвечать на неожи-
данные вопросы и т.д.
Особого анализа требуют подготовка и произнесение
речи, не рассматриваемые далее. Все речи делятся на инфор-
мационные, убеждающие (агитационные), воодушевляющие
и развлекательные, причем каждый вид речи предполагает
использование особой комбинации средств убеждения.
Не рассматривается далее и убеждение посредством
красиво построенной речи, которому когда-то уделялось
первостепенное внимание.
Современная теория аргументации довольно скепти-
чески относится к требованию красоты речи, достигаемой
благодаря использованию метафор, сравнений, аналогий
и т.п. Тем не менее нужно помнить, что от некоторых речей
требуется, чтобы они являлись не только содержательными,
интересными и ясными, но и производили определенное
эстетическое и эмоциональное впечатление на слушателей
благодаря так называемым «риторическим фигурам».
Внешним факторам убеждения посвящена обширная
научная и популярная литература. Из последней можно
упомянуть, в частности, известные работы Д. Карнеги,
посвященные психологическим аспектам взаимоотношений
оратора и аудитории. Подготовка речей, произнесение и их
виды изучаются дисциплиной, обычно именуемой «искус-
ство речи». Хорошим пособием по этой теме является книга
П. Л. Сопера «Основы искусства речи».
По идее теория аргументации должна рассматривать
не только внутренние, но и внешние способы убеждения.
Для этого ей пришлось бы учитывать не только то, что гово-
рит о способах убеждения теория аргументации, но и резуль-
1.4. Общий обзор способов убеждения
29
таты теории массовой коммуникации, психологии убеж-
дения, «искусства речи», лингвистической риторики и т.д.
К сожалению, современная риторика пока не готова рассма-
тривать ситуацию убеждения в целом, учитывая не только
содержательные, но и психологические, и социальные
составляющие убеждающей речи. Основной своей задачей
теория аргументации продолжает ставить задачу изучения
способов убеждения, временно оставляя другие, менее важ-
ные вопросы, связанные с убеждением, на периферии.
1.4.1. Универсальная и неуниверсальная аргументация
Проблема систематизации разнообразных, а во многом
и разнородных способов убеждения, или аргументации,
остается пока мало исследованной. Излагаемая далее их
классификация является только первым подходом к этой
сложной теме.
В качестве общего основания классификации предлага-
ется использовать характер аудитории, на которую спо-
собно распространяться воздействие аргументации. Тогда
все способы аргументации можно разделить на универсаль-
ные и неуниверсалъные, или контекстуальные.
Универсальная аргументация применима в любой ауди-
тории.
К универсальным способам убеждения относятся пря-
мое эмпирическое подтверждение, косвенное эмпирическое
подтверждение (в частности, подтверждение следствий),
многообразные способы теоретической аргументации:
логическое обоснование, системная аргументация, методо-
логическая аргументация и др.
Неуниверсальная, или контекстуальная, аргументация
эффективна лишь в определенной аудитории.
Контекстуальные способы убеждения охватывают аргу-
менты к традиции и авторитету, к интуиции и вере, к здра-
вому смыслу и вкусу и др.
Граница между универсальной и контекстуальной аргу-
ментацией относительна. Способы аргументации, на пер-
вый взгляд универсально приложимые, могут оказаться
неэффективными в конкретной аудитории. И наоборот,
некоторые контекстуальные аргументы, подобные аргумен-
там к традиции или интуиции, могут оказаться убедитель-
ными едва ли не в любой аудитории.
Универсальная аргументация иногда характеризуется как
«рациональная», а контекстуальная — как «нерациональная»
30
Глава 1. Задачи теории аргументации
или даже как «иррациональная». Такое различение не явля-
ется, как будет ясно из дальнейшего, оправданным. Оно резко
сужает сферу «рационального», исключая из нее большую
часть гуманитарных и практических рассуждений, немысли-
мых без использования «классики» (авторитетов), продол-
жения традиции, апелляции к здравому смыслу, вкусу и т.п.
Контекстуальная аргументация должна быть принята
как необходимый составной элемент рациональной аргу-
ментации. Этого требует правильное понимание той конеч-
ности, которая господствует над человеческим бытием
и историческим сознанием: человек погружен в историю,
особенности его мышления и сам горизонт мышления опре-
деляются эпохой.
«Размышление о том, чем является истина в науках
о духе, — пишет немецкий философ X. Г. Гадамер, —
не должно стремиться к мыслительному выделению самого
себя из исторического предания, связанность которым сде-
лалась для него очевидной. Такое размышление должно,
следовательно, поставить себе самому требование добиться
от себя наивозможной исторической ясности своих соб-
ственных посылок... Оно должно ясно сознавать, что его
собственное понимание и истолкование не является чистым
построением из принципов, но продолжением и развитием
издалека идущего свершения. Оно не может поэтому просто
и безотчетно пользоваться своими понятиями, но должно
воспринять то, что дошло до него из их первоначального
значения». X. Г. Гадамер подчеркивает, что науки о духе
решительно возвышаются над сферой методического позна-
ния, поскольку в этих науках «наше историческое предание
во всех его формах хотя и становится предметом исследова-
ния, однако вместе с тем само обретает голос в своей истине.
Опыт исторической традиции принципиально возвышается
над тем, что в ней может быть исследовано. Он является
не только истинным или ложным в том отношении, которое
подвластно исторической критике, — он всегда возвещает
такую истину, к которой следует приобщиться».
1.4.2. Эмпирическая и теоретическая аргументация
Все многообразные способы универсальной аргумента-
ции можно разделить на эмпирические и теоретические.
Эмпирическая аргументация — аргументация, неотъ-
емлемым элементом которой является ссылка на опыт,
на эмпирические данные.
1.4. Общий обзор способов убеждения
31
Теоретическая аргументация — аргументация, опираю-
щаяся на рассуждение и не пользующаяся непосредственно
ссылками на опыт.
Различие между эмпирической и теоретической аргу-
ментацией относительно, как относительна сама граница
между эмпирическим и теоретическим знанием. Нередки
случаи, когда в одном и том же процессе аргументации сое-
диняются и ссылки на опыт, и теоретические рассуждения.
Ядро приемов эмпирической аргументации составляют
способы эмпирического обоснования знания, называемые
также (эмпирическим) подтверждением, или верификацией
(от лат. verus — истинный vifacere — делать).
Подтверждение может быть прямым, или непосредствен-
ным, и косвенным.
Эмпирическая аргументация не сводится, однако, к под-
тверждению. В процессе аргументации эмпирические дан-
ные могут использоваться не только в качестве подтверж-
дения. Так, примеры и иллюстрации, играющие обычно
заметную роль в аргументации, не относятся к приемле-
мым способам эмпирического подтверждения. Кроме того,
в аргументации ссылки на опыт могут быть и заведомо
недобросовестными, что исключается самим смыслом
понятия подтверждения.
И эмпирическая аргументация, и ее частный случай —
эмпирическое подтверждение — применимы, строго говоря,
только для описательных утверждений. Декларации,
клятвы, предостережения, решения, идеалы, нормы и иные
выражения, тяготеющие к оценкам, не допускают эмпири-
ческого подтверждения и обосновываются иначе, чем ссыл-
ками на опыт. В случае таких выражений вообще неуместна
эмпирическая аргументация. Ее использование с намере-
нием убедить кого-то в приемлемости определенных реше-
ний, норм, идеалов и т.п. следует отнести к некорректным
приемам аргументации.
1.4.3. Виды теоретической аргументации
Из разных способов теоретической аргументации особо
важное значение имеют: логическая аргументация (выведе-
ние обосновываемого утверждения из других, ранее приня-
тых утверждений), системная аргументация (обоснование
утверждения путем включения его в хорошо проверенную
систему утверждений, или теорию), принципиальная про-
веряемость и принципиальная опровержимость (демон-
32
Глава 1. Задачи теории аргументации
страция принципиальной возможности эмпирического
подтверждения и эмпирического опровержения обосно-
вываемого утверждения), условие совместимости (показ
того, что обосновываемое положение находится в хорошем
согласии с законами, принципами и теориями, относящи-
мися к исследуемой области явлений), методологическая
аргументация (обоснование утверждения путем ссылки
на тот надежный метод, с помощью которого оно получено).
Все упомянутые способы универсальной (эмпирической
и теоретической) и контекстуальной аргументации под-
робно рассматриваются далее. Они составляют основу всех
способов аргументации, но, конечно, ими не исчерпывается
множество возможных приемов убеждения.
В частности, среди перечисленных способов убеждения
отсутствуют два из тех, которыми особенно активно зани-
малась старая риторика: убеждение с помощью красиво
построенной речи и убеждение путем использования опре-
деленных психологических особенностей аудитории.
Контрольные вопросы
1. Что такое убеждение?
2. Как развивалась теория аргументации?
3. Какие основные функции выполняет естественный язык?
4. Какие существуют общие способы убеждения?
5. В чем особенности обоснования описательных и оценочных
утверждений?
Глава 2
ОБРАЩЕНИЕ К ОПЫТУ
2.1. Прямое подтверждение
Человеческое познание начинается с чувственного вос-
приятия. Пять органов чувств человека — зрение, слух,
обоняние, осязание, вкус — это окна, через которые он вос-
принимает внешний мир. Чувственный опыт — источник
и конечная опора знания. Ссылка на неоспоримые факты
является одним из наиболее результативных способов
убеждения.
Особое значение имеют факты при опровержении. Обра-
щение к надежным фактам, противоречащим ложным или
сомнительным утверждениям, — самый успешный способ
опровержения. Реальное явление или событие, не согла-
сующееся со следствиями какого-либо универсального
положения, опровергает не только эти следствия, но и само
положение. Факты, как известно, упрямая вещь. При опро-
вержении ошибочных, оторванных от реальности, умозри-
тельных конструкций «упрямство фактов» проявляется
особенно ярко.
Прямое подтверждение — это непосредственное наблю -
дение тех явлений, о которых говорится в обосновываемом
утверждении.
Хорошим примером прямого подтверждения служит
доказательство гипотезы о существовании планеты Нептун.
Французский астроном Ж. Леверье, изучая возмущения
в орбите Урана, теоретически предсказал существование
Нептуна и указал, куда надо направить телескопы, чтобы
увидеть новую планету. Когда самому Ж. Леверье предло-
жили посмотреть в телескоп, чтобы убедиться, что найден-
ная на «кончике пера» планета существует, он отказался:
«Это меня не интересует. Я и так точно знаю, что Нептун
34
Глава 2. Обращение к опыту
находится именно там, где и должен находиться, судя
по вычислениям».
Это была, конечно, неоправданная самоуверенность. Как
бы ни были точны вычисления Ж. Леверье, до момента
непосредственного наблюдения утверждение о суще-
ствовании Нептуна оставалось пусть высоковероятным,
но только предположением, а не достоверным фактом.
Могло оказаться, что возмущения в орбите Урана вызы-
ваются не неизвестной пока планетой, а какими-то иными
факторами. Именно так и оказалось при исследовании воз-
мущений в орбите другой планеты — Меркурия.
Иногда для прямого подтверждения какого-то утверж-
дения требуется его «расшифровка» или «перевод».
Например, если кто-то сказал: «She is tall and nice-
looking», — мы, не зная английского языка, не можем ска-
зать, истинно это предложение или нет. После перевода
{«Она высокая и привлекательная») мы способны, конечно,
определить, соответствует это действительности или нет.
При косвенном подтверждении речь идет о подтвержде-
нии логических следствий обосновываемого утверждения,
а не о прямом подтверждении самого утверждения.
Чувственный опыт человека — его ощущения и восприя-
тия — источник знания, связывающий его с миром. Обосно-
вание путем ссылки на опыт дает уверенность в истинности
таких утверждений, как «Эта роза красная», «Холодно»,
«Стрелка вольтметра стоит на отметке 17» и т.п. Нетрудно,
однако, заметить, что даже в таких простых констатациях
нет «чистого» чувственного созерцания. У человека оно
всегда пронизано мышлением, без понятий и без примеси
рассуждения он не способен выразить даже самые простые
свои наблюдения, зафиксировать самые очевидные факты.
Например, мы говорим: «Этот дом голубой», когда
видим дом при нормальном освещении и наши чувства
не расстроены. Но мы скажем «Этот дом кажется голубым»,
если мало света или мы сомневаемся в нашей способности
или возможности наблюдения.
К восприятию, к чувственным данным мы примешиваем
определенное теоретическое представление о том, какими
видятся предметы в обычных условиях и каковы эти пред-
меты в других обстоятельствах, когда наши чувства спо-
собны нас обмануть.
Наблюдение всегда имеет избирательный характер.
Из множества объектов должен быть выбран один или
2.1. Прямое подтверждение
35
немногие, должна быть сформулирована проблема или
задача, ради решения которой осуществляется наблюдение.
Описание результатов наблюдения предполагает использо-
вание соответствующего языка, а значит, всех тех сходств
и классификаций, которые заложены в этом языке.
Опыт — от самого простого обыденного наблюдения
и до сложного научного эксперимента — всегда имеет тео-
ретическую составляющую и в этом смысле не является
«чистым». На опыте сказываются те теоретические ожи-
дания, которые он призван подтвердить или опровергнуть,
тот язык, в терминах которого фиксируются его результаты,
и та постоянно присутствующая интерпретация видимого,
слышимого и т.д., без которой человек не способен видеть,
слышать и т.д.
«...Даже наблюдения и сообщения о наблюдениях, —
пишет известный философ К. Поппер, — находятся
под властью теорий... Действительно, неинтерпретирован-
ных наблюдений, наблюдений, не пропитанных теорией,
вообще не существует. На самом деле даже наши глаза
и уши являются результатом эволюционных приспособ-
лений, то есть метода проб и ошибок, соответствующего
методу предположений и опровержений. Оба эти метода
заключаются в приспособлении к закономерностям окру-
жающей среды».
Например, обычно географические открытия представ-
ляются «чистыми» наблюдениями островов, морей, горных
вершин и т.п. Но можно заметить, что и географическое
наблюдение имеет тенденцию направляться теорией, тре-
бует истолкования в терминах этой теории.
Например, Колумб исходил из идеи шарообразности
Земли и, держа постоянный курс на запад, приплыл к бере-
гам Америки. Он не считал, однако, что им открыт новый,
неизвестный европейцам материк. Руководствуясь своими
теоретическими представлениями, Колумб полагал, что им
найден только более короткий и простой путь в уже извест-
ную Вест-Индию. Экспедиции Т. Хейердала предпринима-
лись с целью проверки определенных теорий, и результаты
этих экспедиций истолковывались в соответствии с этими
теориями.
Таким образом, неопровержимость чувственного опыта,
фактов относительна. Нередки случаи, когда факты, пред-
ставлявшиеся поначалу достоверными, при их теоретиче-
ском переосмыслении пересматривались, уточнялись, а то
36
Глава 2. Обращение к опыту
и вовсе отбрасывались. На это обращал внимание извест-
ный отечественный биолог К. А. Тимирязев. «Иногда гово-
рят, — писал он, — что гипотеза должна быть в согласии со
всеми известными фактами; правильнее было бы сказать —
быть в таком согласии или быть в состоянии обнаружить
несостоятельность того, что неверно признается за факты
и находится в противоречии с нею».
Особенно сложно обстоит дело с фактами в науках
о человеке и обществе. Проблема, во-первых, в том, что
некоторые факты могут оказаться сомнительными и даже
просто несостоятельными, а во-вторых, в том, что полное
значение факта и его конкретный смысл могут быть поняты
только в определенном теоретическом контексте, при рас-
смотрении факта с какой-то общей точки зрения. Эту осо-
бую зависимость фактов гуманитарных наук от теорий,
в рамках которых они устанавливаются и интерпретиру-
ются, не раз подчеркивал русский философ А. Ф. Лосев.
В частности, он писал, что факты всегда случайны, неожи-
данны, текучи и ненадежны, часто непонятны. Поэтому
волей-неволей приходится иметь дело не только с фактами,
но еще более того — с теми общностями, без которых нельзя
понять и самих фактов.
Чувственный опыт, служащий конечным источником
и критерием знания, сам не однозначен, содержит компо-
ненты теоретического знания и потому нуждается в пра-
вильном истолковании, а иногда и в особом обосновании.
Опыт не обладает абсолютным, неопровержимым статусом,
он может по-разному интерпретироваться и даже пересма-
триваться.
Прямое подтверждение возможно лишь в случае утверж-
дений о единичных объектах и их ограниченных совокуп-
ностях. Общие же положения обычно касаются неограни-
ченного множества вещей. Факты, используемые при таком
подтверждении, далеко не всегда надежны и во многом
зависят от каких-то общих, теоретических соображений.
Поэтому нет ничего странного, что область приложения
прямого наблюдения является довольно узкой.
Широко распространенное суждение, что в обосновании
и опровержении утверждений главную и решающую роль
играют факты, непосредственное наблюдение обсуждаемых
объектов, нуждается, таким образом, в существенном уточ-
нении. Факты — исходный пункт обоснования, но далеко
не всегда его конец.
2.2. Косвенное подтверждение
37
При подтверждении положений, относящихся к огра-
ниченному кругу объектов, твердость фактов проявляется
особенно ярко.
И, тем не менее, факты, даже в этом узком своем приме-
нении, не обладают абсолютной надежностью. Даже взятые
в совокупности, они не составляют совершенно незыбле-
мого фундамента для опирающихся на них выводов. Факты
значат много, но далеко не все.
2.2. Косвенное подтверждение
Наиболее важным и вместе с тем универсальным спосо-
бом подтверждения в опыте является косвенное подтверж-
дение — выведение из обосновываемого положения логических
следствий и их последующая опытная проверка. При этом
подтверждение следствий оценивается как свидетельство
в пользу истинности самого положения.
Например: «Тот, кто ясно мыслит, ясно говорит». Проб-
ным камнем ясного мышления является умение пере-
дать свои знания кому-то другому, возможно, далекому
от обсуждаемого предмета. Если человек обладает таким
умением и его речь ясна и убедительна, это можно считать
подтверждением того, что его мышление является ясным.
Известно, что сильно охлажденный предмет в теплом
помещении покрывается капельками росы. Если у чело-
века, вошедшего в дом, запотели очки, можно с достаточной
уверенностью заключить, что на улице морозно.
В каждом примере рассуждение идет по схеме: «Из пер-
вого вытекает второе; второе истинно; значит, первое также
является, по всей вероятности, истинным» (во втором при-
мере: «Если на улице мороз, у человека, вошедшего в дом,
очки запотеют; очки и в самом деле запотели; значит,
на улице мороз»).
Однако истинность посылок не гарантирует здесь истин-
ности заключения. Из посылок «если есть первое, то есть
второе» и «есть второе» заключение «есть первое» вытекает
только с некоторой вероятностью (продолжим рассматри-
вать предыдущий пример: человек, у которого в теплом
помещении запотели очки, мог специально охладить их,
скажем, в холодильнике, чтобы затем внушить нам, будто
на улице сильный мороз).
Выведение следствий и их подтверждение, взятое само
по себе, никогда не в состоянии установить справедливость
38
Глава 2. Обращение к опыту
обосновываемого положения. Подтверждение следствия
только повышает его вероятность. Но ясно, что далеко
не безразлично, является выдвинутое положение малове-
роятным или же оно высоко правдоподобно.
Чем большее количество следствий нашло подтверж-
дение, тем выше вероятность проверяемого утверждения.
Отсюда рекомендация — выводить из выдвигаемых и требу-
ющих надежного фундамента положений как можно больше
логических следствий с целью их проверки. При этом значе-
ние имеет не только количество следствий, но и их харак-
тер. Чем более неожиданные следствия какого-то положе-
ния получают подтверждение, тем более сильный аргумент
они дают в его поддержку. И наоборот, чем более ожидаемо
в свете уже получивших подтверждение следствий новое
следствие, тем меньше его вклад в обоснование проверяе-
мого положения.
Подтверждение неожиданных предсказаний, сделанных
на основе какого-то положения, существенно повышает
его правдоподобность. Неожиданное предсказание всегда
связано с риском, что оно может не подтвердиться. Чем
рискованней предсказание, выдвигаемое на основе какой-то
теории, тем больший вклад в ее обоснование вносит под-
тверждение этого предсказания.
Например, согласно теории гравитации Эйнштейна,
тяжелые массы (такие, как Солнце) должны притягивать
свет точно так же, как они притягивают материальные тела.
Вычисления, произведенные на основе этой теории, пока-
зывали, что свет далекой фиксированной звезды, видимой
вблизи Солнца, достигает Земли по такому направлению,
что звезда кажется смещенной в сторону от Солнца, иначе
говоря, наблюдаемое положение звезды сдвинуто в сторону
от Солнца по сравнению с реальным положением.
Этот эффект нельзя наблюдать в обычных условиях,
поскольку близкие к Солнцу звезды совершенно теря-
ются в его лучах. Их можно сфотографировать только во
время затмения. Если затем те же звезды сфотографиро-
вать ночью, то можно измерить различия в их положе-
нии на обеих фотографиях, что подтвердит предсказан-
ный эффект. Научная экспедиция отправилась в Южное
полушарие, где наблюдала очередное солнечное затмение.
Результаты наблюдений подтвердили, что звезды дей-
ствительно занимают разное положение на фотографиях,
сделанных днем и ночью. Это стало одним из наиболее
2.2. Косвенное подтверждение
39
важных свидетельств в пользу эйнштейновской теории
гравитации.
Центральный пункт всех рассуждений об эмпирическом
подтверждении следующий. Как бы ни было велико число
подтверждающихся следствий и какими бы неожиданными,
интересными или важными они ни оказались, положе-
ние, из которого они выведены, все равно остается только
вероятным. Никакие следствия не способны сделать его
истинным. Даже самое простое утверждение в принципе
не может быть доказано на основе только подтверждения
вытекающих из него следствий.
Непосредственное наблюдение того, о чем говорится
в утверждении, дает уверенность в истинности последнего.
Но область применения такого наблюдения ограничена.
Подтверждение следствий — универсальный прием, при-
менимый ко всем утверждениям. Однако этот прием лишь
повышает правдоподобие утверждения, но не обеспечивает
его достоверности.
Л. Витгенштейн рассматривает такой пример. Члены
одного племени считают, что их вождь своими ритуаль-
ными танцами способен вызывать дождь. На каком осно-
вании мы, европейцы, полагаем, что эти люди ошибочно
связывают танец вождя с дождем? Если их система взгля-
дов так же согласована, как и наша, то мы не можем судить
о них с точки зрения наших представлений и нашей прак-
тики. Если, допустим, мы ссылаемся на статистические
данные в пользу того, что ритуальные танцы не имеют
никакого отношения к дождям, племенной вождь объяснит
нам, что боги капризны, т.е. если после танца дождь идет,
это подтверждает, что танец способен вызвать дождь; если
после танца дождя все-таки нет, это подтверждает, что боги
капризны и не обращают внимания на танец. Этому объяс-
нению, по мнению Л. Витгенштейна, защитник современ-
ной картины мира не сможет противопоставить ничего, что
было бы убедительным для тех, кого он хочет убедить.
Общий вывод Л. Витгенштейна скептичен: обратить ина-
комыслящего разумными доводами невозможно. В таких
случаях можно только крепко держаться за свои убеждения
и ту практику, в рамках которой они сложились, и объявить
противоречащие взгляды еретическими, безумными и т.п.
Люди верят в капризных богов, в гадание, в независимое
существование физических объектов потому, что они обу-
чены выносить свои суждения и оценки на основании этих
40
Глава 2. Обращение к опыту
предпосылок. Когда меняется система воззрений, меня-
ются понятия, а вместе с ними меняются значения всех
слов. На инакомыслящих можно воздействовать не рас-
суждениями и доводами, а только твердостью собственных
убеждений, убедительностью, граничащей с внушением.
Если таким образом удастся повлиять на человека другой
культуры, это никоим образом не будет означать, что наши
убеждения по каким-то объективным основаниям предпо-
чтительнее, чем его воззрения.
Пример Л. Витгенштейна выразительно показывает, что
подтверждение следствий лишь повышает правдоподобие
обосновываемого утверждения, но в принципе не способно
сделать его достоверным. При этом само правдоподобие
носит во многом субъективный характер. Положение,
весьма правдоподобное для представителей одной куль-
туры и одних верований, может казаться малоправдоподоб-
ным для тех, кто принадлежит к другой культуре и придер-
живается иных верований.
Пример с танцем дождя рассматривает и американ-
ский философ П. Фейерабенд, делающий из него выводы,
направленные против непоколебимой веры в науку и в ее
самокритичность. Что может быть с научной точки зрения
более иррациональным и не-критичным, чем танец дождя?
Однако, утверждает П. Фейерабенд, у нас на самом деле нет
рациональных, базирующихся на современной науке дово-
дов в пользу того, что танцы дождя племени хопи не могут
вызывать дождь. Нет статистических данных о соотноше-
нии дождей и танцев, выполненных должным образом. Ведь
для эффективности танцев дождя может потребоваться
такая солидарность членов племени, которая теперь уже
не существует, и такая степень психической концентрации
и самоотдачи, какая нынче уже не встречается. Причиной
неэффективности танцев дождя в наши дни может являться
утеря гармонии между человеком и природой во всем мире.
«Отказывать танцам дождя в эффективности на том осно-
вании, что они не эффективны в наши дни, — это все равно,
что отбрасывать закон инерции, потому что мы не видим
объектов, движущихся по прямой с постоянной скоростью
сколь угодно долго без приложения силы».
Утверждение П. Фейерабенда, что в отрицании эффек-
тивности танцев дождя нет ничего научного, является
явной передержкой. Нет особой научной теории, тракту-
ющей связь ритуальных танцев с дождем, но такая теория
2.3. Эмпирическое опровержение
41
и не нужна: физика атмосферы ясно говорит, что такая
связь отсутствует. Критика эффективности танцев дождя
отвечает современным стандартам рациональности. Отсут-
ствие дождя после исполнения танца дождя должно счи-
таться опровергающим примером для утверждения «Если
вождь племени исполнит танец, то пойдет дождь». Другое
дело, что сама рациональность понималась когда-то иначе
в рамках другой, первобытной культуры.
Ссылка П. Фейерабенда на то, что результативности тан-
цев дождя мешает, быть может, утраченная солидарность
членов племени, — пример аргумента, который нельзя ни
подтвердить, ни опровергнуть. Аналогия между подтверж-
дением закона инерции и подтверждением эффективно-
сти танцев дождя является поверхностной. В целом аргу-
менты, приводимые П. Фейерабендом, представляют собой
типичный пример недобросовестной, софистической аргу-
ментации, ставящей своей целью не достижение истины,
а утверждение принятой точки зрения с использованием
не только корректных, но и некорректных приемов.
Важность эмпирического обоснования утверждений
невозможно переоценить. Это обусловлено прежде всего тем,
что конечным источником и критерием наших знаний высту-
пает опыт. Познание начинается с живого, чувственного
созерцания, с того, что дано в непосредственном наблюдении.
Чувственный опыт связывает человека с миром, теоретиче-
ское знание — только надстройка над эмпирическим базисом.
Вместе с тем опыт не является абсолютным и бесспор-
ным гарантом неопровержимости знания. Он тоже может
критиковаться, проверяться и пересматриваться.
Таким образом, если ограничить круг способов обосно-
вания утверждений их прямым или косвенным подтверж-
дением в опыте, то окажется непонятным, каким образом
все-таки удается переходить от гипотез к теориям, от пред-
положений к истинному знанию. Эмпирическое обоснова-
ние должно быть дополнено теоретическим обоснованием.
2.3. Эмпирическое опровержение
Особого внимания требует проблема критики выдвигае-
мых положений. Если критика, направленная на их опровер-
жение, опирается на опыт, то можно сказать, что она имеет
прямое отношение к теме эмпирического обоснования.
42
Глава 2. Обращение к опыту
Эмпирическое опровержение, или фальсификация,
представляет собой процедуру установления ложности
какого-то положения путем эмпирической проверки и опро-
вержения в опыте вытекающих из него следствий.
Неудавшаяся критика, т.е. неудавшиеся попытки эмпи-
рического опровержения некоторого положения, может
рассматриваться как ослабленное косвенное подтвержде-
ние этого положения. Иначе говоря, несостоявшееся эмпи-
рическое опровержение — это косвенное эмпирическое под-
тверждение, хотя и более слабое, чем обычно.
Согласно современной (классической) логике, две взаи-
мосвязанные операции — подтверждение и опровержение —
существенно неравноправны. Достаточно одного противо-
речащего факта, чтобы окончательно опровергнуть общее
утверждение, и вместе с тем сколь угодно большое число
подтверждающих примеров не способно раз и навсегда под-
твердить такое утверждение, превратить его в истину.
Например, даже осмотр миллиарда деревьев не делает
общее утверждение «Все деревья теряют зимой листву»
истинным. Наблюдение потерявших зимой листву дере-
вьев, сколько бы их ни было, лишь повышает вероятность,
или правдоподобие, данного утверждения. Зато всего лишь
один пример дерева, сохранившего листву среди зимы,
опровергает это утверждение.
Вот как описывает радикальную асимметрию между
подтверждением и опровержением современный философ
и логик Р. Карнап, находящий ее по-своему примечатель-
ной. «Довольно интересно то, — говорит он, — что, хотя
и не существует способа, с помощью которого можно было
бы верифицировать закон (в строгом смысле), имеется про-
стой способ, с помощью которого мы можем его опровер-
гнуть. Для этого необходимо найти только один противоре-
чащий случай. Само знание о таком случае может оказаться
недостоверным. Вы можете ошибиться в наблюдении или
как-нибудь иначе. Но если мы предполагаем, что противо-
речащий случай представляет собой факт, тогда отрица-
ние закона следует из него непосредственно. Если закон
утверждает, что каждый объект, обладающий свойством Р,
обладает также свойством В, а мы находим объект, облада-
ющий свойством Р, но не обладающий свойством В, тогда
закон опровергается. Миллиона положительных примеров
недостаточно, чтобы верифицировать закон, но одного про-
тиворечащего случая достаточно, чтобы опровергнуть его.
2.3. Эмпирическое опровержение
43
Ситуация здесь сильно асимметрична. Легко опровергнуть
закон, но крайне трудно найти ему сильное подтвержде-
ние».
Асимметрия подтверждения и опровержения опирается
на популярную схему рассуждения, которую можно назвать
принципом опровержения, или фальсификации. Этот прин-
цип был известен еще древнегреческим философам-стои-
кам. В средневековой логике он получил название модус
толленс (modus tollens). Принцип опровержения можно
выразить так: «Если бы было А, то было бы В, но неверно,
что В; значит, нет Л» Эту схему стоики передавали так:
«Если бы было первое, то было бы и второе; но второго
нет; следовательно, нет и первого». Например: «Если все
птицы летают, то страус летает; но страус не летает; значит,
неверно, что все птицы летают».
Как утверждает логика, от ложности следствия можно
прийти к заключению о ложности основания (хотя
от истинности следствия нельзя прийти к заключению
об истинности основания).
Интерес к проблеме фальсификации привлек К. Поппер,
противопоставивший фальсификацию верификации, эмпи-
рическое опровержение эмпирическому подтверждению.
Противопоставление К. Поппером фальсификации
и верификации связано с его идеей, что выдвигаемые
в науке гипотезы должны быть (и обычно являются)
настолько смелыми, насколько это возможно. Но это озна-
чает, что они должны быть заведомо неправдоподобными,
а потому попытки верифицировать их заведомо обречены
на провал. Исходным пунктом позиции К. Поппера явля-
ется, таким образом, очевидная асимметрия между под-
тверждением и опровержением.
То, что даже бесконечное множество подтверждающих
фактов не превращает теорию или какой-то ее фрагмент
в абсолют, представляется вполне естественным. Но то,
что единственный противоречащий факт тут же заставляет
если не отбросить теорию, то, по меньшей мере, радикально
перестроить ее, определенно не согласуется с обычной
практикой теоретического мышления. В реальном научном
мышлении опровержение теории не является более легким
и простым, чем ее обоснование.
Представляется, что опровержение и подтвержде-
ние должны быть равноправны и симметричны. Во вся-
ком случае, ясно, что логика не должна предрешать ответ
44
Глава 2. Обращение к опыту
на выходящий за рамки ее компетенции вопрос: симме-
тричны опровержение и подтверждение или нет? Но пока
она недвусмысленно высказывается в пользу их «сильной
асимметричности».
Необходима, как кажется, новая логическая теория,
в которой принцип фальсификации не выступал бы как
логический закон. Конечно, отказ от него не может быть
безоговорочным. Подобно ряду других законов классиче-
ской логики, данный принцип не является универсально
приложимым. Однако это не исключает, что он приложим
в каких-то ограниченных, удовлетворяющих дополнитель-
ным требованиям сферах рассуждений.
Хотя понятие опровержения не является ни содержа-
тельно, ни объемно точным, имеется достаточно определен-
ное ядро его содержания, явно не совпадающее с содержа-
нием понятия логической фальсификации.
Прежде всего, неверно, будто один противоречащий факт
способен опровергнуть теорию. «Ученые, — пишет англий-
ский физик и философ М. Полани, — сплошь и рядом игно-
рируют данные, несовместимые с принятой системой науч-
ного знания, в надежде, что, в конечном счете, эти данные
окажутся ошибочными или не относящимися к делу».
Факты имеют разную научную ценность, зависящую
не только от их достоверности, но и от их релевантности
для данной системы знания. «Весьма малая внутренняя
достоверность, — продолжает М. Полани, — будет доста-
точна, чтобы придать высшую научную ценность предпо-
лагаемому факту, если только он согласуется с крупным
научным обобщением, в то время как самые упрямые факты
будут отодвинуты в сторону, если для них нет места в уже
сформировавшейся научной системе».
Простая фальсификация (в смысле, который ей придает
К. Поппер) обычно не влечет отбрасывания соответствую-
щего утверждения. Простые «фальсификации» (т.е. анома-
лии) должны быть зафиксированы, но вовсе не обязательно
реагировать на них.
Фальсификация не считается также с тем, что теория,
встретившаяся с затруднениями, может быть преобразо-
вана за счет вспомогательных гипотез и приемов, подобных
замене реальных определений номинальными. «...Никакое
принятое базисное утверждение само по себе не дает уче-
ному права отвергнуть теорию. Такой конфликт может
породить проблему (более или менее важную), но он ни
2.3. Эмпирическое опровержение
45
при каких условиях не может привести к “победе”. При-
рода может крикнуть “Нет!”, но человеческая изобретатель-
ность... всегда способна крикнуть еще громче».
Особый интерес представляет мысль И. Лакатоса, что
фальсификация вообще не приложима к «жесткому ядру»
исследовательской программы. Такая программа «вклю-
чает в себя конвенционально принятое (и потому “неопро-
вержимое”, согласно заранее избранному решению) “жест-
кое ядро” и “позитивную эвристику”, которая определяет
проблемы для исследования, выделяет защитный пояс
вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победо-
носно превращает их в подтверждающие примеры — все это
в соответствии с заранее разработанным планом». Опро-
вержение «жесткого ядра» — это не итог одномоментной
логической фальсификации, а результат сложного процесса
вытеснения одной исследовательской программы другой.
При этом роль принципа фальсификации, концентрирую-
щего внимание единственно на аномалиях, второстепенна.
Все это означает, что приложимость принципа фальси-
фикации к разным частям исследовательской программы
является разной. Она зависит также от этапа развития
такой программы: пока последняя успешно выдерживает
натиск аномалий, ученый может вообще игнорировать их
и руководствоваться не аномалиями, а позитивной эври-
стикой своей программы.
Конечно, принцип, который используется в одних слу-
чаях и оказывается неприложимым в других, нельзя назвать
универсальным.
Приведенные мнения об опровержении научных тео-
рий расходятся между собой во многих деталях, но опре-
деленно согласуются в главном: опровержение — это
не логическая фальсификация. Опровержение — сложная
процедура, зависящая от многих факторов, одним из кото-
рых, но далеко не всегда решающим, является фальсифика-
ция следствий опровергаемой теории.
Подводя итог обсуждению темы опытного подтвержде-
ния и опровержения, нужно отметить, что опыт — при всей
его важности и незаменимости — не дает абсолютной гаран-
тии истинности полученного знания.
Подтверждение неожиданных предсказаний, сделанных
на основе какого-то положения, существенно повышает его
правдоподобность. Однако как бы ни было велико число
подтверждающихся следствий и какими бы неожиданными,
46
Глава 2. Обращение к опыту
интересными или важными они ни оказались, положе-
ние, из которого они выведены, все равно остается только
вероятным. Никакие следствия не способны сделать его
истинным. Даже самое простое утверждение в принципе
не может быть доказано на основе одного подтверждения
вытекающих из него следствий.
Это — центральный пункт всех рассуждений об эмпи-
рическом подтверждении. Непосредственное наблюдение
того, о чем говорится в утверждении, дает уверенность
в истинности последнего. Но область применения такого
наблюдения является ограниченной. Подтверждение
следствий — универсальный прием, применимый ко всем
утверждениям. Однако прием, только повышающий прав-
доподобие утверждения, но не делающий его достоверным.
Важность эмпирического обоснования утверждений
невозможно переоценить. Она обусловлена прежде всего
тем, что единственным источником наших знаний является
опыт. Познание начинается с живого, чувственного созер-
цания, с того, что дано в непосредственном наблюдении.
Вместе с тем теоретическое не сводимо полностью
к эмпирическому. Опыт не является абсолютным и бес-
спорным гарантом неопровержимости знания. Он тоже
может критиковаться, проверяться и пересматриваться.
Таким образом, если ограничить круг способов обосно-
вания утверждений их прямым или косвенным подтверж-
дением в опыте, то окажется непонятным, каким образом
все-таки удается переходить от гипотез к теориям, от пред-
положений к истинному знанию.
2.4. Цель примера и критерии его выбора
Трудно найти что-то, сравнимое по убедительности
с примерами. Формально говоря, пример — всего лишь еди-
ничный случай, которому можно противопоставить множе-
ство прямо противоположных случаев.
И, тем не менее, хорошо подобранный пример убеждает.
Говорят, что кто-то за компанию, т.е. по примеру других, даже
повесился. И еще говорят: дурной пример заразителен, хотя
это можно сказать и о большинстве позитивных примеров.
Особенно велика убеждающая сила примера при обсуж-
дении человеческого поведения. Политики, проповедники
и моралисты хорошо чувствуют это. Не случайно они
2.4. Цель примера и критерии его выбора
47
постоянно ссылаются на случаи из жизни выдающихся или
просто хорошо известных людей.
Эмпирически наблюдаемые случаи, или факты, могут
использоваться трояко: в качестве примеров, иллюстраций
и образцов. Как пример такой случай делает возможным
выдвижение общего принципа; в качестве иллюстрации
частный случай подкрепляет уже установленное общее
положение; как образец частный случай побуждает к под-
ражанию чьему-то поведению. Образцы используются
для обоснования оценок и норм и будут обсуждаться далее
при анализе аргументации в их поддержку.
Употребление фактов как примеров и иллюстраций
может рассматриваться как один из вариантов обоснования
какого-то положения путем подтверждения его следствий.
Но в таком качестве они являются весьма слабым сред-
ством подтверждения: о правдоподобии общего положе-
ния невозможно сказать что-нибудь конкретное на основе
одного-единственного факта, говорящего в его пользу.
Например, Сократ прекрасно владел искусством вести
спор и определять понятия; но, отправляясь только от этого
частного случая, нельзя правдоподобно заключить, что все
люди хорошо умеют вести спор и определять понятия или
что, по меньшей мере, все древние греки искусно спорили
и удачно определяли понятия.
Факты, используемые как примеры и иллюстрации,
обладают рядом особенностей, выделяющих их среди всех
тех фактов и частных случаев, которые привлекаются
для подтверждения общих положений и гипотез.
Примеры и иллюстрации более доказательны, или более
вески, чем остальные факты. Факт или частный случай,
избираемый в качестве примера, должен достаточно отчет-
ливо выражать тенденцию к обобщению. Тенденциозность
факта-примера существенным образом отличает его от всех
иных фактов. Если говорить строго, то факт-пример никогда
не является чистым описанием какого-то реального состоя-
ния дел. Он говорит не только о том, что есть, но и отчасти
и непрямо о том, что должно быть. Он соединяет функцию
описания с функцией оценки (предписания), хотя домини-
рует в нем, несомненно, первая из них.
Этим обстоятельством объясняется широкое распро-
странение примеров и иллюстраций в процессах аргумен-
тации, прежде всего в гуманитарной и практической аргу-
ментации, а также в повседневной жизни.
48
Глава 2. Обращение к опыту
Пример — это факт или частный случай, используемый
в качестве отправного пункта для последующего обобщения
и для подкрепления сделанного обобщения.
Так, английский философ Дж. Беркли приводит два
примера (убийство на войне и исполнение смертного при-
говора), которые призваны подтвердить общее положение
о грехе или моральной испорченности: «...Грех или мораль-
ная испорченность состоят не во внешним физическом дей-
ствии или движении, но во внутреннем отклонении воли
от законов разума и религии. Ведь избиение врага в сра-
жении или приведение в исполнение смертного приговора
над преступником, согласно закону, не считаются грехов-
ными, хотя внешнее действие здесь то же, что в случае
убийства».
Польский этик М. Оссовская использует примеры
для прояснения смысла понятия «умышленное убийство»:
«Мы несомненно убиваем кого-то, когда каким-то явным
действием, к примеру ударом топора или выстрелом с близ-
кого расстояния, причиняем смерть. Но следует ли поня-
тие убийства применять к случаю, когда женщина, желая
избавиться от своей соседки-старушки, сообщила ей о мни-
мой смерти ее сына, в результате чего происходит то, что
и ожидалось: смертельный инфаркт? Можно ли говорить
об убийстве в том случае, если муж своим поведением довел
жену до самоубийства, или в случае, когда муж, используя
свои гипнотические способности, настойчиво внушал ей
мысль о самоубийстве?».
Эти примеры должны привести, в конечном счете,
к определению общего понятия «умышленное убийство»
и подтвердить приемлемость предлагаемого определения.
Аргументация с помощью примера пока исследована
очень слабо. По всей вероятности, сказывается то, что
современная методология науки ориентирована по пре-
имуществу на естественнонаучное познание, в котором
примеры не столь часты, как в гуманитарных науках.
Проблемы практического мышления, включающего идео-
логию и утопию, вообще пока не нашли методологического
и эпистемологического осмысления. Результатом явля-
ется то, что примеры растворяются в числе других фактов,
а рассуждение, использующее примеры, — в общей массе
индуктивных рассуждений, с трудом допускающей рас-
членение. Остается пока в тени и типизирующая функция
примера.
2.4. Цель примера и критерии его выбора
49
Европейская логика всегда была равнодушна к анализу
роли примеров в аргументации, поскольку считалось, что
доказательная или убедительная сила примеров столь же
ничтожна, как и убедительность всех изолированных, при-
водимых по одиночке фактов. В древнеиндийской логике
аргументация с помощью примера нашла отражение в сле-
дующем пятичленном умозаключении:
Гора пылает,
Потому что дымится;
Все, что дымится, пылает так же, как очаг,
Такова и гора,
Следовательно, это так.
Переформулируем это рассуждение более привыч-
ным образом: «Если очаг дымится, то он пылает. Все,
что дымится, пылает. Гора дымится. Следовательно, гора
пылает». Переход от первого утверждения ко второму
является правдоподобным обобщением; переход от второго
и третьего утверждений к заключению — строгим умоза-
ключением. Обобщение опирается на типичный пример
пылающего и потому дымящегося объекта — на пылающую
гору (вероятно, вулкан), что придает обобщению известную
надежность.
Примеры могут использоваться только для поддержки
описательных утверждений и в качестве отправного пун-
кта для описательных обобщений. Но они не способны под-
держивать оценки и утверждения, тяготеющие к оценкам
(подобные клятвам, обещаниям, рекомендациям, деклара-
циям и т.д.); служить исходным материалом для оценочных
и подобных им обобщений; поддерживать нормы, являю-
щиеся частным случаем оценочных утверждений. То, что
иногда представляется в качестве примера, призванного
как-то подкрепить оценку, норму и т.п., на самом деле —
образец. Различие примера и образца существенно. Пример
представляет собой описательное утверждение, говорящее
о некотором факте, а образец — это оценочное утверждение,
относящееся к какому-то частному случаю и устанавливаю-
щее частный стандарт, идеал и т.п.
Примеры широко используются в гуманитарных науках.
Но некоторые теоретики истории полагают, что в исто-
рии, нередко представляемой как образец гуманитарного
познания вообще, примеры неуместны. Отличительным
свойством истории является внимание как раз к тому, что
50
Глава 2. Обращение к опыту
уникально, что могло случиться только при данных обсто-
ятельствах и только с данными людьми и никогда более
не способно повториться. Пример же всегда типизирует
и намечает определенную тенденцию к обобщению, чего
должна избегать история. Вряд ли это мнение справедливо.
История говорит не только об уникальном, но и о том,
что является в человеческой жизни массовым и повторя-
ющимся, особенно когда речь идет о поведении больших
масс людей, об исполнении обычаев и обрядов, о характер-
ном для определенной среды или определенных обстоя-
тельств поведении и т.п. Все это может быть убедительно
дано через примеры, подобранные соответствующим обра-
зом и выявляющие общие тенденции в индивидуальном
и потому неповторимом поведении.
В естественных науках частные случаи служат либо
в качестве тех примеров, которые должны привести к фор-
мулировке общего принципа или закона, либо в качестве
иллюстраций к уже известным принципам или законам.
Широко используются примеры в праве, где они имену-
ются прецедентами. Сослаться на прецедент значит приве-
сти его как пример, обосновывающий правило, являюще-
еся новым, во всяком случае в некоторых своих аспектах.
В других случаях конкретное юридическое установление
рассматривается как пример каких-то подразумеваемых
общих принципов, которые предстоит уяснить на основе
данного установления.
Излагая факты в качестве примеров чего-либо, оратор
обычно дает понять, что речь идет именно о примерах,
за которыми должно последовать обобщение, или мораль.
Но так бывает не всегда.
Американские журналы любят публиковать рассказы
о карьере того или иного крупного промышленника, поли-
тика или кинозвезды, не выводя эксплицитно из них ника-
кой морали. Факты, приводимые в этих рассказах, можно
рассматривать как вклад в историю либо как примеры
для произвольного обобщения, либо как иллюстрацию
к одному из рецептов общественного успеха. Причем герои
подобных рассказов предлагаются в качестве образцов пре-
успевания, а сами рассказы призваны воспитывать читаю-
щую публику. Ничто не позволяет судить о цели изложения
с полной определенностью. По всей вероятности, такой рас-
сказ должен выполнять и успешно выполняет одновременно
все эти роли, ориентируясь на разные категории читателей.
2.4. Цель примера и критерии его выбора
51
Этот пример говорит о том, что:
• факты, используемые в качестве примера, могут быть
многозначны: они могут подсказывать разные обобщения,
и каждая категория читателей может выводить из них свою,
близкую ее интересам мораль;
• между примером, иллюстрацией и образцом далеко
не всегда удается провести четкие границы. Одна и та же
совокупность приводимых фактов может истолковываться
некоторыми как пример, наводящий на обобщение, дру-
гими — как иллюстрация уже известного общего положе-
ния, третьими — как образец, достойный подражания.
Цель примера — подвести к формулировке общего утверж-
дения и в какой-то мере быть доводом в поддержку обобще-
ния. С этой целью связаны критерии выбора примера.
Во-первых, избираемый в качестве примера факт или
частный случай должен выглядеть достаточно ясным
и неоспоримым.
«В чем бы ни состоял способ подачи примера, к какой
бы области ни относилось рассуждение, — пишут польские
риторики X. Перельман и Л. Олбрехт-Тытека, — приведен-
ный пример должен — для того чтобы он был воспринят
в таковом качестве — обладать статусом факта, хотя бы
предварительно; обращая внимание публики на этот ста-
тус, оратор получает большое преимущество... Несогласие
с примером, — оттого ли, что предлагаемому обобщению
можно противопоставить столь же убедительные возраже-
ния, — сильно ослабляет в глазах публики пропонируемый
оратором тезис. В самом деле, выбор примера в качестве
элемента доказательства налагает на оратора обязательства,
подобно своего рода обету. Публика вправе полагать, что
весомость главного тезиса напрямую зависит от той аргу-
ментации, которая претендует на его обоснование».
Если одиночные факты-примеры не подсказывают
с должной ясностью направление предстоящего обобщения
или не подкрепляют уже сделанное обобщение, рекоменду-
ется перечислять несколько однотипных примеров.
Приводя примеры один за другим, выступающий уточ-
няет свою мысль, как бы комментируя ее. При этом упоми-
нание нового примера модифицирует значение уже извест-
ных; оно позволяет уточнить ту точку зрения, в рамках
которой следует рассматривать предыдущие факты.
Если автор при аргументации ограничился одним-един-
ственным примером, это указывает, вероятно, на то, что сте-
52
Глава 2. Обращение к опыту
пень обобщения данного примера представляется ему само-
очевидной. Почти такая же ситуация возникает, когда автор
упоминает многочисленные примеры, объединяя их форму-
лой «часто мы видим, что...» и т.п. Эти примеры чем-то раз-
личаются, но с точки зрения конкретного обобщения они
рассматриваются как единый пример. Увеличение числа
недифференцированных примеров становится важным,
когда, не стремясь к обобщению, автор хочет определить
частоту события и сделать заключение о вероятности встре-
титься с ним в будущем.
Иногда, вместо того чтобы приводить много однотипных
примеров, аргументацию усиливают с помощью иерархизи-
рованных примеров. Форма таких примеров проста: «Имеет
место то-то и то-то, несмотря на...», и далее перечисляются
те ограничения, которые в иных случаях могли бы ока-
заться существенными.
Приведем известный пример такого типа, данный Ари-
стотелем: «...Все почитают мудрецов: паросцы почитали
Архилоха, хотя он был клеветник, хиосцы — Гомера, хотя
он не был их согражданином, митиленцы — Сафо, хотя
она была женщина, лакедемоняне избрали Хилона в число
геронтов, хотя чрезвычайно мало любили науки...».
Если намерение аргументировать с помощью примера
не объявляется открыто, сам приводимый факт и его кон-
текст должны показывать, что слушатели имеют дело именно
с примером, а не с описанием изолированного явления, вос-
принимаемым как простая информация. Если определенные
явления упоминаются вслед за другими, в чем-то им подоб-
ными, мы склонны воспринимать их как примеры. Некий
прокурор, выведенный в пьесе в качестве персонажа, может
сойти просто за частное лицо; если, однако, в той же пьесе
выведены два прокурора, то их поведение будет восприни-
маться как типичное именно для лиц данной профессии.
Во-вторых, пример должен подбираться и формулиро-
ваться таким образом, чтобы он побуждал перейти от еди-
ничного или частного к общему, а не от частного к частному.
Аргументация от частного к частному вполне правомерна.
Однако единичные явления, упоминаемые в такой аргумен-
тации, не представляют собой примеров.
«Нужно готовиться к войне против персидского царя
и не позволять ему захватить Египет, ибо прежде Дарий
перешел [в Грецию] не раньше, чем захватил Египет,
а захватив его, переправился. Точно так же и Ксеркс дви-
2.4. Цель примера и критерии его выбора
53
нулся [на Грецию] не прежде, чем взял [Египет], а взяв его,
переправился, так что и этот [то есть царствующий ныне],
переправится [в Грецию], если захватит [Египет], поэтому
нельзя ему этого позволять».
Рассуждение от частного к частному опирается на опре-
деленную инерцию мышления, на движение его по намеча-
ющейся прямой линии. В данном рассуждении эта линия
ведет от одной ситуации к другой, в то время как задача
примеров — вести от индивидуальных или частных явле-
ний к общему, резюмирующему их положению.
В-третьих, факт, используемый в качестве примера,
должен восприниматься если и не как обычное явление,
то, во всяком случае, как логически и физически возможное.
Если это не так, то пример просто обрывает последователь-
ность рассуждения и приводит к обратному результату или
к комическому эффекту.
Если для доказательства того, что из-за невзгод иные
несчастные могут поседеть за одну ночь, приводится рас-
сказ о том, как этот незаурядный случай произошел с одним
торговцем, который так горевал по поводу пропажи своих
товаров во время кораблекрушения, что внезапно поседел...
его парик, то этим достигается эффект, придающий комизм
аргументации. Сходным образом обстоит дело с рассказом
миллионера о том, как ему удалось разбогатеть: «Я купил
яблоко за один пенс, помыл его и продал за три пенса;
потом я купил три яблока, помыл их и продал за девять
пенсов... Этим я занимался целый год, а потом умер мой
дядя и оставил мне в наследство миллион».
Особого внимания требуют противоречащие примеры,
так как они могут выполнять две разные задачи.
Чаще всего противоречащий пример используется
для опровержения ошибочного обобщения, его фальсифика-
ции.
Например, если выдвигается общее положение «Все
лебеди белые», то пример с черными лебедями способен
опровергнуть данное общее утверждение. Если бы удалось
встретить хотя бы одну белую ворону, то, приведя ее в каче-
стве примера, можно было бы фальсифицировать общее
мнение, что все вороны черные, или по крайней мере наста-
ивать на введении в него каких-то оговорок.
Опровержение на основе примера ведет к отмене общего
положения или к изменению сферы его действия, учитыва-
ющему новый, не подпадающий под него случай.
54
Глава 2. Обращение к опыту
Однако противоречащие примеры нередко реализуют
намерение воспрепятствовать неправомерному обобщению
и, демонстрируя свое несогласие с ним, подсказать то един-
ственное направление, в котором может происходить обоб-
щение. В этом случае задача противоречащих примеров
не фальсификация какого-то общего положения, а выявле-
ние такого положения.
Говоря о понятии (морального) достоинства, которое
трудно определить в общем виде, М. Оссовская приводит
не только случаи, когда можно без колебаний говорить
о наличии у человека достоинства, но и случаи, в которых
оно явно отсутствует: открытая лесть с надеждой на осо-
бые милости; навязывание себя кому-то, кто явно не наме-
рен стать другом; слепое, беспрекословное послушание
взрослого и самостоятельного в своих действиях человека;
оппортунизм как поведение, противное собственным убеж-
дениям; согласие с тем, что кто-то оценивает наши поступки
в деньгах, хотя такая калькуляция и не кажется возмож-
ной (так поступает, к примеру, тот, кто спасает тонущего
ребенка, а затем принимает от его родителей деньги за спа-
сение), и т.д., всего двенадцать случаев.
Психологические исследования подтверждают, что
для усвоения какого-то общего утверждения или правила
необходимы не только позитивные, но и негативные (про-
тиворечащие) примеры.
«...Существует взаимосвязь между восприятием про-
тиворечащих фактов и осознанием правила. Ребенок дол-
жен найти конфеты, лежащие под некоторыми из карточек
(синими); когда вырисовывается тенденция к выбору им
синих карточек, вводят новый опыт, в котором под одной
из синих карточек конфет не оказывается. Именно в этот
момент правило выводится на уровень ясного его осозна-
ния, и ребенок незамедлительно его формулирует. Таким
образом, неудивительно, что при аргументации бывает воз-
можно использовать противоречащие примеры с целью
не только отмены правила, но и его выявления. Как раз
сюда относятся те случаи в юриспруденции, когда закон,
касающийся исключения, выступает единственным сред-
ством обнаружения правила, которое до этого никогда
сформулировано не было».
Иногда высказывается мнение, что примеры должны
приводиться обязательно до формулировки того обобще-
ния, к которому они подталкивают, так как задача при-
2.5. Задачи иллюстрации
55
мера — вести от единичного и простого к более общему
и сложному. Вряд ли это мнение оправдано. Порядок изло-
жения не особенно существен для аргументации с помо-
щью примера. Примеры могут предшествовать обобщению,
если упор делается на то, чтобы придать мысли движение
и помочь ей по инерции прийти к какому-то обобщающему
положению. Но могут и следовать за ним, если на пер-
вый план выдвигается подкрепляющая функция приме-
ров. Однако эти две задачи, стоящие перед примерами,
настолько тесно связаны, что разделение их и тем более
противопоставление, отражающееся на последовательности
изложения, возможно только в абстракции.
Скорее можно говорить о другом правиле, связанном со
сложностью и неожиданностью того обобщения, которое
делается на основе примеров. Если оно является сложным
или просто неожиданным для слушателей, лучше подгото-
вить его введение предшествующими ему примерами. Если
обобщение в общих чертах известно слушателям и не зву-
чит для них парадоксом, то примеры могут следовать за его
введением в изложении.
2.5. Задачи иллюстрации
Иллюстрация — это факт или частный случай, призван-
ный укрепить убежденность слушающего в правильности
уже известного и принятого общего положения.
Пример подталкивает мысль к новому обобщению и под-
крепляет это обобщение. Иллюстрация проясняет извест-
ное общее положение, демонстрирует его значение с помо-
щью ряда возможных применений, усиливает эффект его
присутствия в сознании слушающего.
С различием задач примера и иллюстрации связано раз-
личие критериев выбора примеров и выбора иллюстраций.
Пример должен выглядеть достаточно твердым, одно-
значно трактуемым фактом. Иллюстрация вправе вызывать
небольшие сомнения, но она должна особенно живо воздей-
ствовать на воображение слушателя, останавливая на себе
внимание.
Вот то, что можно назвать иллюстрацией иллюстрации.
Описывая позднее Средневековье, нидерландский
философ и историк И. Хейзинга подчеркивает, что жизнь
средневекового христианина была во всех отношениях
56
Глава 2. Обращение к опыту
проникнута, всесторонне насыщена религиозными пред-
ставлениями. Не было ни одной вещи, ни одного суждения,
которые не приводились бы в постоянную связь с Христом,
с христианской верой. Все основывалось исключительно
на религиозном восприятии вещей, и в этом проявлялся
невиданный расцвет искренней веры. Но такое религиозное
напряжение не могло существовать постоянно. Когда оно
отсутствовало, то все, чему надлежало побуждать религи-
озное сознание, глохло, впадало в ужасающее повседневное
безбожие, доходя до изумляющей посюсторонности, несмо-
тря jia потусторонние формы.
И. Хейзинга иллюстрирует это общее положение
ярким, западающим в память описанием поступков Ген-
риха Сузо — человека самой возвышенной святости. Его
религиозное напряжение не ослабевало ни на мгновение,
в результате его поведение порой выглядит с современной
точки зрения весьма комичным. Он оказывал честь всем
женщинам ради Девы Марии и ступал в грязь, давая дорогу
какой-нибудь нищенке. Следуя обычаям земной любви, он
чествовал возлюбленную как невесту Премудрость. Стоило
ему услышать любовную песенку, он тотчас же обращал ее
к Премудрости. За трапезой, когда он ел яблоко, он обык-
новенно разрезал его на четыре дольки: три из них он съе-
дал во имя св. Троицы, четвертую же ел «в любви, с коею
Божия Небесная Матерь ясти давала яблочко милому
своему дитятке Иисусу», и поэтому съедал эту часть
с кожурой, поскольку малые дети едят яблоки неочищен-
ными. В течение нескольких дней после Рождества — судя
по всему из-за того, что младенец Иисус был еще слишком
мал, чтобы есть яблоки, — четвертую дольку он не ел вовсе,
принося ее в жертву Деве Марии, чтобы через мать яблоко
досталось и сыну. Всякое питье он выпивал в пять глотков,
по числу ран на теле Господа, в конце же он делал двойной
глоток, ибо из раны в боку Иисуса истекла и кровь, и вода.
Все это было, замечает И. Хейзинга, «освящением всех жиз-
ненных связей», поистине доведенным до крайности.
Аристотель различал два употребления примера в зави-
симости от того, имеются у оратора какие-либо общие
принципы или нет: «...необходимо бывает привести много
примеров тому, кто помещает их в начале, а кто помещает
их в конце, для того достаточно одного [примера], ибо сви-
детель, заслуживающий веры, бывает полезен даже в том
случае, когда он один».
2.5. Задачи иллюстрации
57
Роль фактов, по Аристотелю, зависит от того, предше-
ствуют они тому общему положению, к которому отно-
сятся, или следуют после него. Но дело, как кажется, в том,
что факты, приводимые до обобщения, — это обычно при-
меры, а один или немногие факты, даваемые после него,
представляют собой иллюстрацию. Об этом говорит пред-
упреждение Аристотеля, указывавшего, что требователь-
ность слушателя к примерам более высока, чем к иллю-
страциям.
Различие между примером и иллюстрацией не всегда
отчетливо. Не каждый раз удается решить, служит ли част-
ный случай для обоснования общего положения или же
такое положение излагается с опорой на подкрепляющие
его частные случаи.
В «Рассуждении о методе» французский философ
XVII в. Р. Декарт выдвигает общий принцип: «...часто
работа, составленная из многих частей и сделанная руками
многих мастеров, не имеет такого совершенства, как работа,
над которой трудился один человек». Этот принцип подкре-
пляется затем перечислением конкретных примеров. Зда-
ние, построенное одним архитектором, прекраснее, а город
правильнее спланирован; конституция, созданная одним
законодателем, несравненно лучше продумана; умозаклю-
чения здравомыслящего человека о предметах, не более чем
вероятных, ближе к истине, чем книжная наука; суждения
тех, кто с рождения руководствуется единственно разумом,
более четки и устойчивы, чем мнения людей, руководимых
разными учителями.
Все перечисленные случаи можно рассматривать как
примеры, призванные подтвердить приемлемость общего
высказывания о превосходстве того, что создано одним
человеком. Но первые два случая можно отнести к приме-
рам, а два последние — к иллюстрациям общего положения,
уже установленного при помощи предыдущих примеров.
Обычная задача иллюстрации — облегчить понимание
общего положения при помощи неоспоримого случая.
В эссе «Улисс» швейцарский психолог и психиатр
К. Юнг выдвигает общую идею, согласно которой глубокое
Средневековье никак не кончится в нашей жизни: «Я пола-
гаю, что средневековая католическая Ирландия имеет,
по-видимому, протяженность до сих пор мне не известную
и бесконечно большую, чем это обозначено на привычных
нам географических картах».
58
Глава 2. Обращение к опыту
Эту общую идею К. Юнг иллюстрирует тем огромным
воздействием, которое роман Дж. Джойса «Улисс» оказал
на его современников. Действие, развертывающееся в этом
романе, настолько ограничено, что, казалось бы, могло
не вызвать к себе какого-либо интереса. Но мир, напро-
тив, совсем не остался равнодушным. «Если судить по воз-
действию “Улисса” на современников, то оказывается,
что его ограниченность воплощает в себе более или менее
универсальные черты. Так что “Улисс” пришелся своим
современникам в общем-то ко времени. У нас, должно
быть, существует целое сообщество модернистов, которое
многочисленно настолько, что с 1922 г. сумело без остатка
проглотить десять его изданий. Книга эта непременно
открывает им нечто такое, чего раньше они вообще, может
быть, не знали и не чувствовали. Они не впадают от нее
в адскую скуку, а, наоборот, растут вместе с ней, чувствуют
себя обновленными, продвинувшимися в познании, обра-
щенными на путь истины или готовыми начать все сна-
чала и, очевидно, приведенными в определенное жела-
тельное состояние, без которого лишь жгучая ненависть
могла бы подвигнуть читателя на то, чтобы внимательно,
без фатально неизбежных приступов сна прочесть все эти
735 страниц».
Убедительность факта, приводимого Юнгом в каче-
стве иллюстрации, подчеркивается количественными
характеристиками воздействия «Улисса» на современни-
ков: числом изданий этого романа, его большим объемом.
Понятно, что данный факт не мог бы служить примером:
роман слишком сложен и многогранен, чтобы быть веским,
однозначно трактуемым подтверждением какого-то одного
общего положения.
Часто иллюстрация выбирается с учетом того эмоци-
онального резонанса, который она может вызвать. Так
поступает, например, Аристотель, предпочитающий стиль
периодический стилю связному, не имеющему ясно види-
мого конца: «...потому что всякому хочется видеть конец;
по этой-то причине [состязающиеся в беге] задыхаются
и обессиливают на поворотах, между тем как раньше они
не чувствовали утомления, видя перед собой предел бега».
Иллюстрация, конкретизируя общее положение с помо-
щью частного случая, усиливает эффект присутствия.
На этом основании в ней иногда видят образ, живую кар-
тину абстрактной мысли. Иллюстрация не ставит, однако,
2.5. Задачи иллюстрации
59
перед собой цель заменить абстрактное конкретным и тем
самым перенести рассмотрение на другие объекты. Это
делает аналогия, иллюстрация же — не более чем частный
случай, подтверждающий уже известную общую истину
или облегчающий более отчетливое ее понимание.
«(Нравственное зло) можно допустить или разрешить
лишь постольку, — пишет немецкий философ XVII в.
Г. Лейбниц, — поскольку оно рассматривается как обяза-
тельное следствие необходимого долга: как если бы тот,
кто, не желая допустить другого до греха, сам пренебрег бы
своим долгом, подобно тому, как офицер, стоящий на ответ-
ственном посту, особенно в период опасности, покинул бы
его, чтобы предотвратить драку двух солдат гарнизона,
собирающихся застрелить друг друга».
Здесь решается прямая задача иллюстрации — облег-
чить понимание общего принципа.
Пример Г. Лейбница показывает, что даже столь
абстрактные идеи, как законы логики, могут иллюстриро-
ваться частными, эмоционально насыщенными случаями.
Этот пример говорит также о том, что иллюстрация, при-
званная сделать более понятным какой-то принцип, чаще
всего совершенно не претендует на то, чтобы в какой-то
мере подкрепить или подтвердить этот принцип.
Неудачный пример ставит под сомнение то общее поло-
жение, которое он призван подкрепить, а противоречащий
пример способен даже опровергнуть общее положение.
Иначе обстоит дело с неудачной, неадекватной иллю-
страцией. Общее положение, к которому она приводится,
не ставится под сомнение, и неадекватная иллюстрация рас-
ценивается скорее как негативная характеристика того, кто
ее применяет, как свидетельство непонимания им общего
принципа или его неумения подобрать удачную иллюстра-
цию.
Неадекватная иллюстрация может произвести комиче-
ский эффект («Надо уважать своих родителей. Когда один
из них вас бранит, живо ему возражайте»).
При описании какого-то определенного лица особенно
эффективно ироническое использование иллюстраций. Сна-
чала этому лицу дается позитивная характеристика, а затем
приводятся иллюстрации, прямо несовместимые с ней. Так,
в «Юлии Цезаре» У. Шекспира Антоний, постоянно напо-
миная, что Брут — честный человек, приводит одно за дру-
гим свидетельства его неблагодарности и предательства.
60
Глава 2. Обращение к опыту
В аргументации часто используются сравнения. Те срав-
нения, которые не являются сравнительными оценками
(предпочтениями), обычно представляют собой иллюстра-
ции одного случая посредством другого, при этом оба слу-
чая рассматриваются как конкретизации одного и того же
общего принципа. Типичный пример сравнения: «Людей
показывают обстоятельства. Стало быть, когда тебе выпа-
дает какое-то обстоятельство, помни, что это Бог, как учи-
тель гимнастики, столкнул тебя с грубым концом».
Контрольные вопросы
1. Какую роль играет опыт в обосновании знания?
2. В каких ситуациях применимо прямое подтверждение?
3. В чем сущность косвенного подтверждения?
4. Что означает эмпирическое опровержение?
5. Является ли фальсификация универсальным методом обо-
снования?
6. Что представляет собой пример?
7. Какую роль играют примеры в гуманитарных и социальных
науках?
8. В чем сущность иллюстрации?
9. Чем иллюстрация отличается от примера?
10. Какую роль играют примеры и иллюстрации в процессах
обоснования?
Глава 3
ЛОГИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ
3.1. Убедительные доказательства
Одним из важных способов теоретической аргумента-
ции является логическое доказательство.
Доказательство — это выведение обосновываемого поло-
жения из иных, ранее принятых положений.
Об И. Ньютоне рассказывают, что, будучи студентом, он
начал изучение геометрии, как в то время было принято,
с чтения «Геометрии» Евклида. Знакомясь с формулиров-
ками теорем, он видел, что эти теоремы справедливы, и не
изучал их доказательства. Его удивляло, что люди затрачи-
вают столько усилий, чтобы доказать совершенно очевид-
ное.
Позднее Ньютон изменил свое мнение о необходимости
доказательств в математике и других науках и очень хвалил
Евклида как раз за безупречность и строгость его доказа-
тельств.
Невозможно переоценить значение доказательств
в нашей жизни и особенно в науке. И, тем не менее, доказа-
тельства встречаются не так часто, как хотелось бы. Иногда
за доказательство выдается то, что им вовсе не является.
К доказательствам прибегают все, но редко кто задумыва-
ется над тем, что означает «доказать», почему доказатель-
ство «доказывает», всякое ли утверждение можно доказать
или опровергнуть, все ли нужно доказывать и т.п.
Наше представление о доказательстве как особой интел-
лектуальной операции формируется в процессе проведения
конкретных доказательств. Изучая разные области знания,
мы усваиваем и относящиеся к ним доказательства. На этой
основе мы постепенно составляем — чаще всего незаметно
для себя — общее интуитивное представление о доказа-
62
Глава 3. Логическое обоснование
тельстве как таковом, его общей структуре, не зависящей
от конкретного материала, о целях и смысле доказательства
и т.д.
Особую роль при этом играет изучение математики.
С незапамятных времен математические рассуждения счи-
таются общепризнанным эталоном доказательности. Желая
похвалить чью-либо аргументацию, мы называем ее мате-
матически строгой и безупречной.
Таким образом, изучение математики позволяет понять
на самых ясных и точных образцах, что представляет собой
доказательное рассуждение. Вот что говорил о простых
геометрических доказательствах американский математик
Д. Пойа: «Если учащемуся не пришлось ознакомиться с тем
или иным частным понятием геометрии, он не так уж много
потерял. В дальнейшей жизни эти знания могут не приго-
диться. Но если ему не удалось ознакомиться с геометриче-
скими доказательствами, то он упустил лучшие и простей-
шие примеры точного доказательства, он упустил лучшую
возможность ознакомиться вообще с понятием “строгое
рассуждение”. Без этого понятия у него не будет настоящей
мерки, при помощи которой он сможет оценивать претен-
дующие на истинность доказательства, преподносимые ему
современной жизнью».
Изучение доказательства на конкретных его образцах
и интересно, и полезно. Но также необходимо знакомство
с основами логической теории доказательства, которая
говорит о доказательствах безотносительно к области их
применения. Практические навыки доказательства и инту-
итивное представление о нем достаточны для многих целей,
но далеко не для всех. Практика и здесь, как обычно, нуж-
дается в теории.
Логическая теория доказательства в основе своей проста
и доступна, хотя ее детализация требует специального сим-
волического языка и другой изощренной техники совре-
менной логики.
В доказательстве различают тезис — утверждение,
которое надо доказать, и основание, или аргументы, — те
утверждения, с помощью которых обосновывается тезис.
Понятие доказательства всегда предполагает указание
посылок, на которые опирается тезис, и тех логических пра-
вил, по которым осуществляются преобразования утверж-
дений в ходе доказательства. В обычной практике мы редко
формулируем все используемые посылки и в сущности
3.1. Убедительные доказательства
63
никогда не обращаем внимания на применяемые нами пра-
вила логики.
Одна из основных задач логики состоит в придании точ-
ного значения понятию доказательства. Но хотя это поня-
тие является едва ли не главным в логике, оно не имеет точ-
ного, строго универсального определения, применимого во
всех случаях и в любых научных теориях.
Доказательство — один из многих способов убеждения.
В науке это один из основных таких способов, и можно ска-
зать, что научный метод убеждения является прежде всего
методом строгих и точных доказательств. Требование дока-
зательности научного рассуждения определяет то «общее
освещение», которое модифицирует попавшие в сферу
его действия цвета. Этим «общим освещением» пронизы-
ваются все другие требования к научной аргументации.
Без него она неизбежно вырождается в бездоказательный
набор общих деклараций и поучений, в апелляцию к вере
и эмоциям.
На каждом из нас лежит «бремя доказательства», выдви-
гаемых положений. Важно постоянно думать о содержа-
тельной стороне дела. Вместе с тем существенно также,
чтобы всегда обеспечивалось единство содержательности
и доказательности. Никакие искусственные приемы, ника-
кое красноречие не способны помочь, если нет хорошо обо-
снованных идей и убедительных доказательств.
В самом широком смысле умозаключение — это мыс-
лительная операция, в результате которой из одного или
нескольких принятых утверждений получается новое
утверждение. Исходные утверждения называются посыл-
ками, выводимое утверждение — заключением, или след-
ствием.
Доказательство представляет собой определенного рода
умозаключение или цепочку умозаключений. Поэтому все,
что в логике говорится об умозаключениях, их строении,
требованиях к ним и т.д., имеет прямое отношение к дока-
зательству.
В умозаключении посылки и заключение определенным
образом связаны между собой. В зависимости от характера
этой связи все умозаключения делятся на два вида.
В дедуктивном умозаключении в основе связи лежит
логический закон и заключение с логической необходимо-
стью вытекает из принятых посылок. Дедуктивное умоза-
ключение только разворачивает и конкретизирует наше
64
Глава 3. Логическое обоснование
знание, в его заключении содержится лишь та информация,
которая есть уже в посылках. С этим связана отличитель-
ная особенность дедукции: от достоверных посылок она
всегда ведет к достоверному заключению.
В индуктивном умозаключении связь посылок и заклю-
чения опирается не на закон логики, а на некоторые факти-
ческие или психологические основания, не имеющие чисто
формального характера. Заключение такого умозаключе-
ния не вытекает логически из посылок и может содержать
информацию, отсутствующую в них. Достоверность посы-
лок не означает поэтому достоверности выведенного из них
индуктивно утверждения. Индукция дает только вероят-
ные, или правдоподобные, заключения.
Простыми примерами дедуктивных умозаключений
могут служить такие выводы (черта, отделяющая посылки
от заключения, заменяет слово «следовательно»):
Все металлы пластичны.
Висмут — металл.
Висмут пластичен.
Если по проводнику течет электрический ток, вокруг провод-
ника образуется магнитное поле.
Если вокруг проводника нет магнитного поля, то по провод-
нику не течет электрический ток.
Эти примеры могут показаться громоздкими и даже
искусственными конструкциями. Дело в том, что обычное
рассуждение протекает в очень сокращенной форме.
Видя чистое небо, мы заключаем: «Погода будет хоро-
шей». Это дедуктивное объяснение, но до предела сжатое.
Опущено общее утверждение: «Всегда, когда небо чистое,
погода будет хорошей». Опущена также посылка: «Небо
чистое». Оба эти утверждения очевидны, их незачем про-
износить вслух.
Встретив идущего по улице человека, мы отмечаем:
«Обычный прохожий». За этой констатацией опять-таки
стоит целое рассуждение. Но оно настолько обычное и про-
стое, что протекает почти неосознанно.
Писатель В. В. Вересаев приводит такой отзыв одного
генерала о неудачном укреплении, которое построил его
предшественник: «Я узнаю моего умного предшественника.
Если человек большого ума задумает сделать глупость, то
3.1. Убедительные доказательства
65
сделает такую, какой все дураки не выдумают». Это рассуж-
дение — обычная дедукция, заключение которой опущено.
Наши разговоры полны умозаключений, но мы их почти
не замечаем.
Хорошие примеры дедуктивного вывода, где заключение
предстает как наблюдение, дает А. Конан-Дойл в рассказах
о Шерлоке Холмсе.
— Сеньор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас
друг другу Стэмфорд.
— Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс. — Я вижу, вы
жили в Афганистане.
— Как вы догадались? — изумился я...
— ...Благодаря давней привычке цепь умозаключений возни-
кает у меня так быстро, что я пришел к выводу, даже не замечая
промежуточных посылок. Однако они были, эти посылки. Ход
моих мыслей был таков: «Этот человек по типу — врач, но выправка
у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал
из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок
его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможден-
ное — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен
в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неестественно.
Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться
лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане.
Тот особый интерес, который проявляется к дедуктивным
умозаключениям, хорошо понятен. Они позволяют из уже
имеющегося знания получать новые истины, и притом с помо-
щью чистого рассуждения, без всякого обращения к опыту,
интуиции и т.п. Дедукция дает стопроцентную гарантию
успеха, а не просто обеспечивает ту или иную — быть может
и высокую — вероятность правильного заключения.
Дедуктивное рассуждение — это всегда в определенном
смысле принуждение.
От нашей воли зависит, на чем остановить свою мысль.
В любое время мы можем прервать начатое рассуждение
и перейти к другой теме. Но если мы решили провести его
до конца, мы сразу же попадем в сети необходимости, стоя-
щей выше нашей воли и желаний. Согласившись с какими-
либо утверждениями, мы вынуждены принять и те, кото-
рые из них вытекают, независимо от того, нравятся они нам
или нет, способствуют нашим целям или, напротив, пре-
пятствуют им. Допустив одно, мы автоматически лишаем
себя возможности утверждать другое, не совместимое с уже
допущенным.
66
Глава 3. Логическое обоснование
Мы уверены, к примеру, что важными показателями
богатства нашего языка являются его индивидуальность,
стилистическая гибкость, умение обо всем говорить «сво-
ими словами». В таком случае мы должны признать
также, что язык обезличенный, лишенный индивидуаль-
ности, основывающийся на чужих оборотах и выражениях
и потому серый, бездушный и трафаретный, не может счи-
таться богатым и полноценным.
В рассказе Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича» есть
эпизод, имеющий прямое отношение к логике.
Иван Ильич, чувствуя, что умирает, был в постоянном отча-
янии. В мучительных поисках какого-нибудь просвета он ухва-
тился даже за старую свою мысль, что правила логики, верные
всегда и для всех, к нему самому неприложимы. «Тот пример сил-
логизма, которому он учился в логике: Кай — человек, люди —
смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь пра-
вильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То
был Кай — человек, вообще человек, и это было совершенно спра-
ведливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он был совсем,
совсем особенное от всех других существо... И Кай точно смер-
тен, и ему правильно умирать, но не мне, Ване, Ивану Ильичу, со
всеми моими чувствами, мыслями, — мне это другое дело. И не
может быть, чтобы мне следовало умирать».
Ход мыслей Ивана Ильича продиктован, конечно, охва-
тившим его отчаянием. Только оно способно заставить
предположить, что верное всегда и для всех окажется вдруг
неприложимым в конкретный момент к определенному
человеку. В уме, не охваченном ужасом, такое предполо-
жение не может даже возникнуть. Как бы ни были неже-
лательны следствия наших рассуждений, они должны быть
приняты, если приняты исходные посылки.
В чем источник подобного давления и несвободы, той
«принудительной силы наших речей», о которой говорил
еще Аристотель?
Этим источником является существование логиче-
ских законов мышления. Именно они, действуя незави-
симо от наших желаний и воли, заставляют в процессе
дедуктивного рассуждения с необходимостью принимать
одни утверждения вслед за другими и отбрасывать то, что
не совместимо с принятым.
Подчеркивая важную роль дедукции как в научном
познании, так и в повседневных рассуждениях, не сле-
дует, конечно, отрывать ее от индукции или недооце-
3.1. Убедительные доказательства
67
нивать последнюю. В реальных процессах мышления
дедукция и индукция тесно связаны. Они взаимно предпо-
лагают и поддерживают друг друга. Дедукция не возникает
на пустом месте, а является результатом предварительного
индуктивного изучения материала. В свою очередь индук-
ция приобретает основательность, когда данные о частных
явлениях соединяются со знанием уже известных общих
законов их развития.
Задача доказательства — исчерпывающе утвердить обо-
снованность доказываемого тезиса.
Раз в доказательстве речь идет о полном подтверждении,
связь между аргументами и тезисом должна носить дедук-
тивный характер. По своей форме доказательство — дедук-
тивное умозаключение или цепочка таких умозаключений,
ведущих от истинных посылок к доказываемому положе-
нию.
Старая латинская пословица говорит: «Доказательства
ценятся по качеству, а не по количеству». В самом деле,
дедукция из истины дает только истину. Если найдены
верные аргументы и из них дедуктивно выведено доказы-
ваемое положение, доказательство состоялось.
Нередко в понятие доказательства вкладывается более
широкий смысл. При этом под доказательством понимается
любая процедура обоснования истинности тезиса, включаю-
щая как дедукцию, так и индуктивное рассуждение, ссылки
на связь доказываемого положения с фактами, наблюдени-
ями и т.д. Расширительное истолкование доказательства
является обычным в гуманитарных науках. Оно встреча-
ется и в экспериментальных, опирающихся на наблюдения,
рассуждениях.
Как правило, широко понимается доказательство и в
обычной жизни. Для подтверждения выдвинутой идеи
активно привлекаются факты, типичные в определенном
отношении явления и т.п. Дедукции в этом случае, конечно,
нет, речь может идти только об индукции. Но тем не менее
предлагаемое обоснование нередко называют доказатель-
ством.
Широкое употребление понятия «доказательство» само
по себе не ведет к недоразумениям. Но только при одном
условии. Нужно постоянно иметь в виду, что индуктивное
обобщение, переход от частных фактов к общим заключе-
ниям дает не достоверное, а лишь вероятное знание.
68
Глава 3. Логическое обоснование
3.2. Прямое и косвенное доказательства
Немецкий философ А. Шопенгауэр считал математику
довольно интересной наукой, но не имеющей никаких при-
ложений, в том числе и в физике. Он даже отвергал саму
технику строгих математических доказательств. Шопенга-
уэр называл их мышеловками и приводил в качестве при-
мера доказательство известной теоремы Пифагора. Оно
является, конечно, точным; никто не может счесть его лож-
ным. Но оно представляет собой совершенно искусствен-
ный способ рассуждения. Каждый шаг его убедителен,
однако к концу доказательства возникает чувство, что вы
попали в мышеловку. Математик вынуждает вас допустить
справедливость теоремы, но вы не получаете никакого
реального понимания. Это все равно, как если бы вас про-
вели через лабиринт. Вы наконец выходите из лабиринта
и говорите себе: «Да, я вышел, но не знаю, как здесь очу-
тился».
Позиция А. Шопенгауэра, конечно, курьез, но в ней есть
момент, заслуживающий внимания. Нужно уметь просле-
дить каждый шаг доказательства. Иначе его части лишатся
связи, и оно в любой момент может рассыпаться, как кар-
точный домик. Но не менее важно понять доказательство
в целом, как единую конструкцию, каждая часть которой
необходима на своем месте. Как раз такого целостного
понимания не хватало, по всей вероятности, А. Шопенгау-
эру. В итоге, в общем-то простое доказательство представи-
лось ему блужданием в лабиринте: каждый шаг пути ясен,
но общая линия движения покрыта мраком.
Доказательство, не понятое как целое, ни в чем не убеж-
дает. Даже если выучить его наизусть предложение за пред-
ложением, к имеющемуся знанию предмета это ничего
не прибавит. Следить за доказательством и лишь убеж-
даться в правильности каждого его последующего шага —
это, по словам французского математика А. Пуанкаре, рав-
носильно такому наблюдению за игрой в шахматы, когда
замечаешь только то, что каждый ход подчинен правилам
игры.
Минимальное требование — это понимание логиче-
ского выведения как целенаправленной процедуры. Только
в этом случае достигается интуитивная ясность того, что мы
делаем. «Я принужден сознаться, — заметил как-то А. Пуан-
каре, — что положительно не способен сделать без ошибки
3.2. Прямое и косвенное доказательства
69
сложение. Моя память не плохая; но чтобы стать хоро-
шим игроком в шахматы, она оказалась бы недостаточной.
Почему же она не изменяет мне в сложных математических
рассуждениях, в которых запутались бы большинство шах-
матных игроков? Это происходит, очевидно, потому, что
в данном случае память моя направляется общим ходом
рассуждения. Математическое доказательство не есть про-
стое сцепление умозаключений: это умозаключения, распо-
ложенные в определенном порядке; и порядок, в котором
расположены эти элементы. Если у меня есть чувство...
этого порядка, вследствие чего я сразу могу обнять всю
совокупность рассуждений, мне уже нечего бояться забыть
какой-либо элемент; каждый из них сам собою займет свое
место».
То, что создает, по выражению А. Пуанкаре, «единство
доказательства», можно представить в форме общей схемы,
охватывающей основные его шаги, воплощающей в себе
общий принцип или его итоговую структуру. Именно такая
схема остается в памяти, когда забываются подробности
доказательства.
С точки зрения общего движения мысли все доказатель-
ства подразделяются на прямые и косвенные.
При прямом доказательстве задача состоит в том, чтобы
подыскать такие убедительные аргументы, из которых
по логическим правилам получается тезис.
Например, нужно доказать, что сумма углов четырех-
угольника равна 360°. Из каких утверждений можно было
бы вывести этот тезис? Отмечаем, что диагональ делит
четырехугольник на два треугольника. Значит, сумма его
углов равна сумме углов двух треугольников. Известно, что
сумма углов треугольника составляет 180°. Из этих положе-
ний выводим, что сумма углов четырехугольника равна 360°.
В построении прямого доказательства можно выделить
два связанных между собою этапа: отыскание тех признан-
ных обоснованными утверждений, которые способны быть
убедительными аргументами для доказываемого положе-
ния; установление логической связи между найденными
аргументами и тезисом. Нередко первый этап считается
подготовительным, и под доказательством понимается
дедукция, связывающая подобранные аргументы и доказы-
ваемый тезис.
Еще пример. Нужно доказать, что космические корабли
подчиняются действию законов небесной механики.
70
Глава 3. Логическое обоснование
Известно, что эти законы универсальны: им подчиняются
все тела в любых точках космического пространства. Оче-
видно также, что космический корабль есть космическое
тело. Отметив это, строим соответствующее дедуктивное
умозаключение. Оно является прямым доказательством
рассматриваемого утверждения.
Косвенное доказательство устанавливает справедли-
вость тезиса тем, что вскрывает ошибочность противопо-
ложного ему допущения, антитезиса.
Как с иронией замечает американский математик
Д. Пойа, «косвенное доказательство имеет некоторое сход-
ство с надувательским приемом политикана, поддержива-
ющего своего кандидата тем, что опорочивает репутацию
кандидата другой партии».
В косвенном доказательстве рассуждение идет как бы
окольным путем. Вместо того чтобы прямо отыскивать
аргументы для выведения из них доказываемого положе-
ния, формулируется антитезис, отрицание этого положе-
ния. Далее тем или иным способом показывается несосто-
ятельность антитезиса. По закону исключенного третьего,
если одно из противоречащих друг другу утверждений
ошибочно, второе должно быть верным. Антитезис ошибо-
чен, значит, тезис является верным.
Поскольку косвенное доказательство использует отри-
цание доказываемого положения, оно является, как гово-
рят, доказательством от противного.
Допустим, нужно построить косвенное доказательство
такого весьма тривиального тезиса: «Квадрат не является
окружностью». Выдвигается антитезис: «Квадрат есть
окружность». Необходимо показать ложность этого утверж-
дения. С этой целью выводим из него следствия. Если хотя
бы одно из них окажется ложным, это будет означать, что
и само утверждение, из которого выведено следствие, также
ложно. Неверным является, в частности, такое следствие:
у квадрата нет углов. Поскольку антитезис ложен, исход-
ный тезис должен быть истинным.
Другой пример. Врач, убеждая пациента, что тот
не болен гриппом, рассуждает так. Если бы действительно
был грипп, имелись бы характерные для него симптомы:
головная боль, повышенная температура и т.п. Но ничего
подобного нет. Значит, нет и гриппа.
Это опять-таки косвенное доказательство. Вместо
прямого обоснования тезиса выдвигается антитезис, что
3.3. Разновидности косвенного доказательства
71
у пациента в самом деле грипп. Из антитезиса выводятся
следствия, но они опровергаются объективными данными.
Это говорит, что допущение о гриппе неверно. Отсюда сле-
дует, что тезис «Гриппа нет» истинен.
Доказательства от противного обычны в наших рассуж-
дениях, особенно в споре. При умелом применении они
могут обладать особенной убедительностью.
3.3. Разновидности косвенного доказательства
Итак, ход мысли в косвенном доказательстве определя-
ется тем, что вместо обоснования справедливости тезиса
стремятся показать несостоятельность его отрицания.
В зависимости от того, как решается последняя задача,
можно выделить несколько разновидностей косвенного
доказательства.
Чаще всего ложность антитезиса удается установить
простым сопоставлением вытекающих из него следствий
с фактами. Так обстояло, в частности, дело в примере
с гриппом.
Друг изобретателя паровой машины Д. Уатта шотланд-
ский ученый Д. Блэк ввел понятие о скрытой теплоте плав-
ления и испарения, важное для понимания работы такой
машины. Д. Блэк, наблюдая обычное явление — таяние
снега в конце зимы, рассуждал так. Если бы снег, скопив-
шийся за зиму, таял сразу, как только температура воздуха
стала выше нуля, то неизбежны были бы опустошительные
наводнения. А раз этого не происходит, значит, на таяние
снега должно быть затрачено определенное количество
теплоты. Ее Д. Блэк и назвал скрытой.
Это — косвенное доказательство. Следствие антитезиса,
а значит, и он сам опровергается ссылкой на очевидное
обстоятельство: в конце зимы наводнений обычно нет, снег
тает постепенно.
Французский философ XVII в. Р. Декарт утверждал,
что животные не способны рассуждать. Его последователь
Л. Расин, сын великого французского драматурга, вос-
пользовался для обоснования этой идеи доказательством
от противного. Если бы животные обладали душой и спо-
собностью чувствовать и рассуждать, говорил он, разве бы
они остались безразличными к несправедливому публич-
ному оскорблению, нанесенному им Декартом? Разве они
не восстали бы в гневе против того, кто так принизил
72
Глава 3. Логическое обоснование
их? Но никаких свидетельств особой обиды животных
на Декарта нет. Следовательно, они просто не в состоянии
обдумать его аргументацию и как-то ответить на нее.
3.3.1. Внутренне противоречивые следствия
По логическому закону противоречия одно из двух про-
тиворечащих друг другу утверждений является ложным.
Поэтому, если в числе следствий какого-либо положения
встретились и утверждение, и отрицание одного и того же,
можно сразу же заключить, что это положение ложно.
Например, положение «Квадрат — это окружность»
ложно, поскольку из него выводится как то, что квадрат
имеет углы, так и то, что у него нет углов.
Ложным будет также положение, из которого выводится
внутренне противоречивое высказывание или высказыва-
ние о тождестве утверждения и отрицания.
Один из приемов косвенного доказательства — выведе-
ние из антитезиса логического противоречия. Если антите-
зис содержит противоречие, он явно ошибочен. Тогда его
отрицание — тезис доказательства — верно.
Хорошим примером такого рассуждения служит извест-
ное доказательство Евклида, что ряд простых чисел беско-
нечен.
Простые — это натуральные числа больше единицы, делящи-
еся только на себя и на единицу. Простые числа — это как бы
«первичные элементы», на которые все целые числа (больше 1)
могут быть разложены. Естественно предположить, что ряд про-
стых чисел: 2, 3, 5, 7, 11, 13, ... — бесконечен. Для доказательства
данного тезиса допустим, что это не так, и посмотрим, к чему
ведет такое допущение. Если ряд простых чисел конечен, суще-
ствует последнее простое число ряда — А. Образуем далее другое
число: В = (2 • 3 • 5 • ... • Л) + 1. Число В больше Л, поэтому В не
может быть простым числом. Значит, В должно делиться на про-
стое число. Но если В разделить на любое из чисел 2, 3, 5, ..., Л,
то в остатке получится 1. Следовательно, В не делится ни на одно
из указанных простых чисел и является, таким образом, простым.
В итоге, исходя из предположения, что существует последнее про-
стое число, мы пришли к противоречию: существует число одно-
временно и простое, и не являющееся простым. Это означает, что
сделанное предположение ложно и правильно противоположное
утверждение: ряд простых чисел бесконечен.
В этом косвенном доказательстве из антитезиса выво-
дится логическое противоречие, что прямо говорит о лож-
3.3. Разновидности косвенного доказательства
73
ности антитезиса и соответственно об истинности тезиса.
Такого рода доказательства широко используются в мате-
матике.
Если имеется в виду только та часть подобных доказа-
тельств, в которой показывается ошибочность какого-либо
предположения, они именуются по традиции приведением
к абсурду. Ошибочность предположения вскрывается тем,
что из него выводится откровенная нелепость.
Имеется еще одна разновидность косвенного доказа-
тельства, когда прямо не приходится искать ложные след-
ствия. Дело в том, что для доказательства утверждения
достаточно показать, что оно логически вытекает из своего
собственного отрицания. Этот прием опирается на логи-
ческий закон, названный именем средневекового монаха
и логика Клавия. Закон Клавия говорит, что если из лож-
ности утверждения вытекает его истинность, то утвержде-
ние истинно.
К примеру, если из допущения, что дважды два равно
пяти, выведено, что это не так, тем самым доказано, что
дважды два не равняется пяти.
По такой схеме рассуждал еще Евклид в своей «Геоме-
трии». Эту же схему использовал однажды древнегрече-
ский философ Демокрит в споре с другим древнегреческим
философом, софистом Протагором. Протагор утверждал,
что истинно все то, что кому-либо приходит в голову. На это
Демокрит ответил, что из положения «Каждое высказыва-
ние истинно» вытекает истинность и его отрицания «Не все
высказывания истинны». И значит, это отрицание, а не
положение Протагора на самом деле истинно.
Во всех рассмотренных косвенных доказательствах
выдвигаются две альтернативы: тезис и антитезис. Затем
показывается ложность последнего, в итоге остается только
тезис.
Можно не ограничивать число принимаемых во внима-
ние возможностей только двумя. Это приведет к так назы-
ваемому разделительному косвенному доказательству, или
доказательству через исключение. Оно применяется в тех
случаях, когда известно, что доказываемый тезис входит
в число альтернатив, полностью исчерпывающих все воз-
можные альтернативы данной области.
Например, нужно доказать, что одна величина равна
другой. Ясно, что возможны только три варианта: или две
величины равны, или первая больше второй, или, наконец,
74
Глава 3. Логическое обоснование
вторая больше первой. Если удалось показать, что ни одна
из величин не превосходит другую, два варианта будут
отброшены и останется только третий: величины равны.
Доказательство идет по простой схеме: одна за другой
исключаются все возможности, кроме одной, которая и явля-
ется доказываемым тезисом. В стандартных косвенных дока-
зательствах альтернативы — тезис и антитезис — исключают
друг друга в силу законов логики. В разделительном доказа-
тельстве взаимная несовместимость возможностей и то, что
ими исчерпываются все мыслимые альтернативы, опреде-
ляются не логическими, а фактическими обстоятельствами.
Отсюда обычная ошибка разделительных доказательств:
рассматриваются не все возможности.
С помощью разделительного доказательства можно
попытаться, например, показать, что в Солнечной системе
жизнь есть только на Земле. В качестве возможных альтер-
натив выдвинем утверждения, что жизнь есть на Мерку-
рии, Венере, Земле и т.д., перечисляя все планеты Солнеч-
ной системы. Опровергая затем все альтернативы, кроме
одной — говорящей о наличии жизни на Земле, получим
доказательство исходного утверждения.
Нужно заметить, что в ходе доказательства рассматрива-
ются и опровергаются допущения о существовании жизни
на других планетах. Вопрос о том, есть ли жизнь на Земле,
вообще не поднимается. Ответ получается косвенным обра-
зом: путем показа того, что ни на одной другой планете нет
жизни. Это доказательство оказалось бы, конечно, несо-
стоятельным, если бы, допустим, выяснилось, что, хотя ни
на одной планете, кроме Земли, жизни нет, живые существа
имеются на одной из комет или на одной из так называемых
малых планет, тоже входящих в состав Солнечной системы.
Заканчивая разговор о косвенных доказательствах, обра-
тим внимание на их своеобразие, ограничивающее в извест-
ной мере их применимость.
Нет сомнения, что косвенное доказательство представ-
ляет собой эффективное средство обоснования. Но, имея
с ним дело, мы вынуждены все время сосредоточиваться
не на верном положении, справедливость которого необ-
ходимо обосновать, а на ошибочных утверждениях. Сам
ход доказательства состоит в том, что из антитезиса, явля-
ющегося ложным, мы выводим следствия до тех пор, пока
не придем к утверждению, ошибочность которого несо-
мненна.
3.4. Что такое опровержение
75
Косвенное доказательство — хорошее орудие исследова-
ния, но оно не всегда удачный прием изложения материала.
Не случайно в практике преподавания нередок такой пара-
доксальный совет: после того как косвенное доказательство
проведено, ход его полезно тут же забыть, оставив в памяти
только доказанное положение.
Имеются также более серьезные возражения против
косвенного доказательства. Они связаны с использованием
в нем закона исключенного третьего. Не всеми он призна-
ется универсальным, приложимым в любых без исключе-
ния случаях.
Можно отметить, что найденное косвенное доказатель-
ство какого-то утверждения обычно удается перестроить
в прямое доказательство этого же утверждения. Обычно,
но не всегда.
3.4. Что такое опровержение
О доказательстве в логике говорится много, об опровер-
жении — только вскользь. Причина понятна: опровержение
представляет собой как бы зеркальное отображение дока-
зательства.
Опровержение — это рассуждение, направленное против
выдвинутого положения и имеющее своей целью установ-
ление его ошибочности или недоказанности.
3.4.1. Способы опровержения
Наиболее распространенный прием опровержения —
выведение из опровергаемого утверждения следствий,
противоречащих истине. Хорошо известно, что, если даже
одно-единственное логическое следствие некоторого поло-
жения неверно, ошибочным будет и само это положение.
Уже на первых уроках физики в школе показыва-
ется опыт, придуманный когда-то итальянским физиком
Э. Торричелли. Стеклянную трубку, запаянную с одного
конца, наполняют ртутью и опрокидывают в чашку с рту-
тью. Ртуть из трубки не выливается, она только опускается
немного, и над нею образуется вакуум, «торричеллиева
пустота». Ртуть в трубке на определенном уровне поддер-
живает давление атмосферы. «Опыты с несомненностью
доказывают, — заявлял Э. Торричелли, — что воздух имеет
вес...»
76
Глава 3. Логическое обоснование
Если кто-либо утверждает, что воздух невесом, можно
сослаться на этот опыт. Если бы воздух не имел веса, он
не давил бы на ртуть в чашке и уровень ртути в трубке
сравнялся бы с уровнем в чашке. Но этого не происходит;
значит, неверно, что у воздуха нет веса.
Другой прием установления несостоятельности выдви-
гаемого кем-либо положения — доказательство справедли-
вости отрицания этого положения. Утверждение и его отри-
цание не могут быть одновременно истинными. Как только
удается показать, что верно отрицание рассматриваемого
положения, вопрос об истинности самого этого положения
автоматически отпадает.
Достаточно, скажем, показать одного черного лебедя,
чтобы опровергнуть убеждение в том, что лебеди бывают
только белыми.
В романе И. С. Тургенева «Рудин» есть такой диалог:
— Стало быть, по-вашему, убеждений нет?
— Нет — и не существует.
— Это ваше убеждение?
- Да.
— Как же вы говорите, что их нет? Вот вам уже одно на пер-
вый случай.
Ошибочному мнению, что никаких убеждений нет,
противопоставляется его отрицание: есть по крайней мере
одно убеждение, а именно убеждение, что убеждений нет.
Особенность этого случая в том, что отрицание вытекает
из самого исходного положения и не требует специального
обоснования.
Эти два приема применимы для опровержения любого
утверждения, независимо от того, поддерживается оно
какими-либо аргументами или нет. Выводя из утвержде-
ния неверное следствие или показывая справедливость
отрицания утверждения, мы тем самым доказываем лож-
ность самого утверждения. И какие бы аргументы ни при-
водились в защиту последнего, они не составят его доказа-
тельства. Доказать, как известно, можно только истинное
утверждение.
Если положение выдвигается с каким-либо обоснова-
нием, операция опровержения может быть направлена про-
тив обоснования. В этом случае надо показать, что приво-
димые аргументы ошибочны: вывести из них следствия,
которые окажутся в итоге несостоятельными, или доказать
утверждения, противоречащие аргументам.
3.4. Что такое опровержение
77
Следует иметь в виду, что опровержение доводов, при-
водимых в поддержку какого-либо положения, не означает
еще неправильности самого этого положения. Утвержде-
ние, являющееся по сути дела верным, может отстаиваться
с помощью ошибочных или слабых доводов. Выявив это,
мы демонстрируем именно ненадежность предлагаемого
обоснования, а не ложность утверждения. Неопытный
спорщик, как правило, отказывается от своей позиции,
обнаружив, что приводимые им доводы неубедительны.
Нужно, однако, помнить, что правильная в своей основе
идея иногда подкрепляется не очень надежными, а то
и просто ошибочными соображениями. Когда это выясня-
ется, следует искать другие, более веские аргументы, а не
спешить отказываться от самой идеи.
Некоторые литературные критики не считают Ч. Дик-
кенса великим писателем. У больших писателей, говорят
они, все написанное одинаково хорошо, сюжеты и герои
всегда реалистичны. У Диккенса же некоторые места откро-
венно слабы, а ситуации и герои иногда условны и даже
карикатурны.
Вот как отвечает на эти упреки английский писатель
и литературный критик Г. К. Честертон: «Диккенса осо-
бенно осуждают за то, что никогда не мешало бессмертию.
Прежде всего его упрекают, что он очень часто писал плохо.
За это нередко недооценивают при жизни, но для вечности
это роли не играет. Шекспир и Вордсворт не только часто
писали плохо — они очень часто писали совсем плохо.
Однако время редактирует великих. Вергилию не стоило
уничтожать слабые строки, время потрудилось бы за него.
Потомки не будут думать о том, что Диккенс иногда писал
плохо; они просто будут знать, что он писал хорошо.
...Обвиняли его и в том, что сюжеты и герои карикатурны,
невероятны. Но это значило только, что они невероятны
в тогдашнем мире и у тех писателей, которые очень точно
этот мир описывали. Некоторые, как ни странно, думают,
что на судьбу Диккенса может повлиять изменение нра-
вов. Это неумно. Кто-кто, а творцы невероятного не стра-
дают от перемен... От времени пострадают именно точные,
дотошные писатели, подмечавшие каждую черточку этого
преходящего мира. Очевидно, что факт — самое хрупкое
на свете, более хрупкое, чем мечта. Мечта держится две
тысячи лет. Все мы мечтаем, например, о совершенно бес-
страшном человеке, и Ахилл жив по сей день... Положи-
78
Глава 3. Логическое обоснование
тельные доводы в защиту бессмертия Диккенса сводятся
к слову, которое не подлежит обсуждению: творчество.
Диккенс творит то, что не сотворить никому».
Оспаривая мнение, что Диккенс не является вели-
ким писателем, Г. К. Честертон прежде всего опровергает
доводы в поддержку этого странного мнения. Они неубеди-
тельны, и факты из истории литературы красноречиво гово-
рят об этом. Но Честертон не ограничивается развенчанием
доводов. Если они несостоятельны, это еще не означает, что
опирающееся на них мнение неверно. Поэтому Честертон
помимо критики предлагает также позитивные аргументы
в обоснование своей точки зрения.
Мало раскритиковать аргументы оппонента в споре.
Этим будет показано только то, что его позиция плохо обо-
снованна и шатка. Чтобы вскрыть ее ошибочность, надо
убедительно обосновать противоположную позицию.
Опровержение может быть направлено на саму связь
аргументов и доказываемого положения. В этом случае надо
показать, что тезис не вытекает из доводов, приведенных
в его обоснование. Если между аргументами и тезисом нет
логической связи, то нет и доказательства тезиса с помо-
щью указанных аргументов. Из этого не следует, конечно,
ни то, что аргументы ошибочны, ни то, что тезис ложен.
3.5. Сфера применимости доказательств
Логические доводы, или доказательства, применимы
во всех областях рассуждений и в любой аудитории. Это
означает, что логическая аргументация является универ-
сальной. Из этого не вытекает, конечно, что чем больше
приводится доказательств, тем убедительнее речь. Доказа-
тельство уместно там, где действительно есть убедительные
посылки, из которых можно вывести выдвинутый тезис.
Если посылки конструируются искусственно, не являются
ясными и внушающими доверие, само доказательство пока-
жется подозрительным и потеряет способность убеждать.
Приведем примеры логической аргументации, взятые
из двух разных областей.
Из теологической литературы: «Я хочу здесь доказать, —
пишет К. С. Льюис, — что не стоит повторять глупости,
которые часто приходится слышать насчет Иисуса, вроде
того, что “Я готов принять Его как великого учителя жизни,
3.5. Сфера применимости доказательств
79
но в то, что Он был Богом, верить отказываюсь”. Именно
этого говорить и не стоит. Какой великий учитель жизни,
будучи просто человеком, стал бы говорить то, что говорил
Христос? В таком случае он был бы или сумасшедшим —
не лучше больного, выдающего себя за вареное яйцо, — или
настоящим дьяволом. От выбора никуда не деться. Либо
этот Человек был и остается Сыном Божьим, либо Он был
умалишенный, а то и хуже... Можно не слушать Его, счи-
тая слабоумным, можно оплевывать Его и убить Его, счи-
тая дьяволом, а можно и пасть к Его ногам, называя Его
Господом Богом. Не будем только нести всякой покрови-
тельственной чуши насчет учителей жизни. Такого выбора
Он нам не оставил, да и не хотел оставлять».
Эта аргументация носит типично логический характер,
хотя структура ее не особенно ясна.
Более простым и ясным кажется рассуждение средневе-
кового философа И. С. Эриугены: «И если блаженство есть
не что иное, как жизнь вечная, а жизнь вечная — это позна-
ние истины, то блаженство — это не что иное, как познание
истины».
Это рассуждение представляет собой умозаключение,
а именно: категорический силлогизм.
Удельный вес логической аргументации в разных обла-
стях знания существенно различен. Так, она очень широко
используется в математике и математической физике
и эпизодически — в истории или философии. Аристотель
писал, имея в виду именно сферу приложения логической
аргументации: «Не следует требовать от оратора научных
доказательств, точно так же как от математики не следует
требовать эмоционального убеждения». Сходную мысль
высказывал и английский философ Ф. Бэкон: «Излишняя
педантичность и жесткость, требующие слишком строгих
доказательств, в одних случаях, а еще больше небрежность
и готовность удовольствоваться весьма поверхностными
доказательствами — в других, принесли науке огромный
вред и очень сильно задержали ее развитие».
Логическая аргументация — очень сильное средство, но,
как и всякое сильное средство, она должна использоваться
узконаправленно.
Применение правил логики к любым посылкам гаранти-
рует получение заключений, столь же надежных, как и сами
посылки. Если посылки истинны, то истинны и логически
выведенные из них заключения.
80
Глава 3. Логическое обоснование
На этом основании античные математики, а вслед
за ними и античные философы настаивали на исключи-
тельном использовании дедуктивных рассуждений.
Средневековые философы и теологи также переоцени-
вали значение дедуктивной аргументации. Их интересовали
самые общие истины, касающиеся Бога, человека и мира.
И для того чтобы убедить кого-то, что Бог есть в своей
сущности доброта, что человек — его подобие и что в мире
царит божественный порядок, дедуктивное рассуждение,
отправляющееся от немногих общих принципов, подходит
гораздо больше, чем индукция и эмпирическая аргумента-
ция. Характерно, что все предлагавшиеся доказательства
существования Бога замышлялись их авторами как дедук-
ции из самоочевидных посылок.
Например, Фома Аквинский так представил «аргумент
неподвижного двигателя». Вещи делятся на две группы —
одни только движимы, другие движут и вместе с тем дви-
жимы. Все, что движимо, приводится чем-то в движение, и,
поскольку бесконечное умозаключение от следствия к при-
чине невозможно, в какой-то точке мы должны прийти
к чему-то, что движет, не будучи само движимо. Этот непод-
вижный двигатель и есть Бог. Фома Аквинский приводил
еще четыре доказательства существования Бога, носившие
опять-таки явно дедуктивный характер:
• доказательство первой причины, покоящееся снова
на невозможности бесконечного умозаключения от след-
ствия к причине;
• доказательство того, что должен существовать конеч-
ный источник всякой необходимости;
• доказательство того, что мы обнаруживаем в мире раз-
личные степени совершенства, которые должны иметь свой
источник в чем-то абсолютно совершенном;
• доказательство того, что мы обнаруживаем, что даже
безжизненные вещи служат цели, которая должна быть
целью, установленной неким существом вне их, что лишь
живые существа могут иметь внутреннюю цель.
Логическая структура всех этих доказательств неясна.
И, тем не менее, современникам они представлялись чрез-
вычайно убедительными.
В начале Нового времени Р. Декарт утверждал, что
математика, и особенно геометрия, является моделью
образа действий в науке. Он полагал, что фундаменталь-
ным научным методом можно считать дедуктивный метод
3.5. Сфера применимости доказательств
81
геометрии, и представлял себе этот метод как строгое рас-
суждение на основе самоочевидных аксиом. По его мысли,
предмет всех физических наук должен быть в принципе
тот же, что и предмет геометрии, а с точки зрения науки
единственно важные характеристики вещей в физическом
мире — пространственные характеристики, изучаемые гео-
метрией. Р. Декарт предлагал картину мира, в которой
единственными реальностями помимо Бога являются,
с одной стороны, чисто математическая субстанция, не име-
ющая никаких характеристик, кроме пространственных,
а с другой — чисто мыслительные субстанции, бытие кото-
рых, по существу, заключается в мышлении и, в частности,
в их способности схватывать самоочевидные аксиомы и их
дедуктивные следствия. Таким образом, имеются, с одной
стороны, предмет геометрии, а с другой — души, способные
к математическому или геометрическому рассуждению.
Познание есть только результат применения этой способ-
ности.
Логическая аргументация переоценивалась до тех пор,
пока исследование мира носило умозрительный характер
и ему были чужды опыт, наблюдение и эксперимент.
Доказательство определяется как процедура обоснова-
ния истинности некоторого утверждения путем приведе-
ния тех истинных утверждений, из которых оно логически
следует.
Приведенное определение включает два центральных
понятия логики: истина и логическое следование. Эти поня-
тия нельзя назвать в достаточной мере ясными, и, значит,
определяемое через них понятие доказательства также
не может быть отнесено к ясным. Многие наши утверж-
дения не являются ни истинными, ни ложными, лежат вне
«категории истины»: требования, предостережения и т.п.
Они указывают, какой данная ситуация должна стать,
в каком направлении ее нужно преобразовать. Если от опи-
саний мы вправе требовать, чтобы они были истинными, то
удачный приказ, совет и т.д. мы характеризуем как эффек-
тивный или целесообразный, но не как истинный.
В стандартном определении доказательства использу-
ется понятие истины. Доказать некоторый тезис — значит
логически вывести его из других, являющихся истинными
положений. Но есть утверждения, не связанные с истиной.
Очевидно также, что, оперируя ими, нужно быть и логич-
ным, и доказательным.
82
Глава 3. Логическое обоснование
В связи с этим встает вопрос о существенном расши-
рении понятия доказательства: оно должно охватывать
не только описания, но и утверждения типа оценок и норм.
Но задача переопределения доказательства пока не решена
ни логикой оценок, ни логикой норм, и понятие доказатель-
ства остается не вполне ясным по своему смыслу.
Отметим далее, что не существует единого понятия
логического следования.
Это понятие определяется через закон логики:
из утверждения (или системы утверждений) А логически
следует утверждение В в том и только в том случае, когда
выражение «если А, то В» представляет собой закон логики.
Данное определение — только общая схема бесконечного
множества возможных определений. Конкретные определе-
ния логического следования получаются из нее путем ука-
зания логической системы, задающей понятие логического
закона. Логических же систем, претендующих на определе-
ние закона логики, в принципе бесконечно много. В част-
ности, известны классическое определение логического
следования, интуиционистское его определение, определе-
ние следования в релевантной логике и др. Однако ни одно
из имеющихся в современной логике определений логиче-
ского закона и логического следования не свободно от кри-
тики и от того, что можно назвать парадоксами логического
следования.
3.6. Математическое доказательство
Образцом доказательства, которому в той или иной мере
стремятся следовать во всех науках, является математиче-
ское доказательство.
«Нигде нет настоящих доказательств, — писал француз-
ский математик и философ XVII в. Б. Паскаль, — кроме как
в науке геометров и там, где ей подражают» (под «геоме-
трией» Паскаль имел в виду, как это было обычным в его
время, всю математику).
Долгое время считалось, что математическое доказа-
тельство представляет собой ясный и бесспорный процесс.
В XX в. отношение к математическому доказательству
изменилось вследствие нескольких обстоятельств. Пре-
жде всего, изменились представления о лежащих в основе
доказательства логических принципах. Исчезла уверен-
3.6. Математическое доказательство
83
ность в их единственности и непогрешимости. Возникли
разногласия по поводу того, сколь далеко простирается
сфера логики: логицисты убеждены, что логики достаточно
для обоснования всей математики; по мнению формалистов,
одной лишь логики для этого недостаточно и логические
аксиомы необходимо дополнить чисто математическими;
представители теоретико-множественного направления
не особенно интересовались логическими принципами
и не всегда указывали их в явном виде; интуиционисты
из принципиальных соображений считали нужным вообще
не вдаваться в логику. Подытоживая этот пересмотр поня-
тия доказательства в математике, современный американ-
ский математик Р. Л. Уайлдер пишет, что математическое
доказательство есть не что иное, как «проверка продуктов
нашей интуиции... Совершенно ясно, что мы не обладали и,
по-видимому, никогда не будем обладать критерием дока-
зательства, не зависящим ни от времени, ни от того, что
требуется доказать, ни от тех, кто использует критерий,
будь то отдельное лицо или школа мышления. В этих усло-
виях самое разумное, пожалуй, признать, что, как правило,
в математике не существует абсолютно истинного доказа-
тельства...».
Математическое доказательство является парадигмой
доказательства вообще, но и в математике оно не абсо-
лютно и не окончательно. Новые контрпримеры подрывают
старые доказательства, лишая их силы. Доказательства
пересматриваются, и новые варианты ошибочно счита-
ются окончательными. Но, как учит история, это означает
лишь, что для критического пересмотра доказательства еще
не настало время.
Математик не полагается на строгое доказательство
в такой степени, как обычно считают.
«Интуиция может оказаться более удовлетворитель-
ной и вселять большую уверенность, чем логика, — пишет
математик М. Клайн. — Когда математик спрашивает себя,
почему верен тот или иной результат, он ищет ответа в инту-
итивном понимании. Обнаружив непонимание, математик
подвергает доказательство тщательнейшему критическому
пересмотру. Если доказательство покажется ему правиль-
ным, то он приложит все силы, чтобы понять, почему инту-
иция подвела его. Математик жаждет понять внутреннюю
причину, по которой успешно срабатывает цепочка сил-
логизмов... Прогрессу математики, несомненно, способ-
84
Глава 3. Логическое обоснование
ствовали главным образом люди, наделенные не столько
способностью проводить строгие доказательства, сколько
необычайно сильной интуицией».
Содержание понятия доказательства не является
в достаточной мере определенным, круг тех рассуждений,
которые можно назвать доказательствами, не имеет сколь-
нибудь четко очерченной границы. Это означает, что поня-
тие ^доказательство^ является одновременно и неясным,
и неточным. В этом плане оно подобно таким понятиям, как
«язык», «игра», «пейзаж» и т.д.
Даже математическое доказательство не обладает абсо-
лютной убедительностью и гарантирует только относитель-
ную уверенность в правильности доказанного положения.
Как пишет польский логик К. Айдукевич, «сказать, что
в дедуктивных науках обоснованными считаются такие
утверждения, для которых приведено дедуктивное доказа-
тельство, значит мало что сказать, поскольку мы не знаем
ясно, что представляет собой то дедуктивное доказатель-
ство, которое делает правомочным в глазах математика
принятие доказанного утверждения или которое составляет
его обоснование».
Переоценка роли доказательств в аргументации свя-
зана с неявным допущением, что рациональная дискуссия
должна иметь характер доказательства, обоснования или
логического выведения из некоторых исходных принци-
пов. Сами эти принципы следует принимать на веру, чтобы
избежать бесконечного регресса, ссылок на все новые
и новые принципы. Однако реальные дискуссии только
в редких случаях приобретают форму выведения обсужда-
емых положений из каких-то более общих истин.
Контрольные вопросы
1. Что такое доказательство?
2. Всегда ли доказательство имеет дедуктивный характер?
3. Допустимо ли использование понятия доказательств в ши-
роком смысле?
4. В чем различие прямых и косвенных доказательств?
5. С чем связана ограниченность косвенных доказательств?
6. Какие существуют способы опровержения?
7. Как связано понятие доказательства с понятиями истины
и логического следования?
Глава 4
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ
4.1. Системная аргументация
Ранее был рассмотрен один из способов теоретической
аргументации — логическое обоснование, или обоснование
посредством построения логического доказательства. Далее
будут обсуждаться разнообразные иные способы теорети-
ческого обоснования. В их числе — системная аргумента-
ция, соответствие вновь выдвигаемого положения уже при-
нятым утверждениям, согласие его с некоторыми общими
принципами, подобными принципу привычности, методоло-
гическая аргументация.
Общие утверждения, научные законы, принципы и т.п.
не могут быть обоснованы чисто эмпирически, путем
ссылки только на опыт. Они требуют также теоретиче-
ского обоснования, опирающегося на рассуждение и отсыла-
ющего к другим принятым утверждениям. Без этого нет ни
абстрактного теоретического знания, ни хорошо обоснован-
ных убеждений.
Невозможно доказать общее утверждение посредством
ссылок на свидетельства, относящиеся к каким-то отдель-
ным случаям его применимости. Универсальные обоб-
щения — это своего рода гипотезы, строящиеся на базе
существенно неполных рядов наблюдений. Подобные
универсальные утверждения невозможно доказать исходя
из тех наблюдений, в ходе обобщения которых они были
выдвинуты, и даже на основе последующих обширных
и детализированных серий предсказаний, выведенных
из них и нашедших свое подтверждение в опыте.
Теории, концепции и иные обобщения эмпирического
материала не выводятся логически из этого материала. Одну
и ту же совокупность фактов можно обобщить по-разному
86
Глава 4. Теоретическая аргументация
и охватить разными теориями. При этом ни одна из них
не будет вполне согласовываться со всеми известными
в своей области фактами. Сами факты и теории не только
постоянно расходятся между собой, но и никогда четко
не отделяются друг от друга.
Все это говорит о том, что согласие теории с экспе-
риментами, фактами или наблюдениями недостаточно
для однозначной оценки ее приемлемости. Эмпирическая
аргументация всегда требует дополнения теоретической.
Не эмпирический опыт, а теоретические рассуждения ока-
зываются обычно решающими при выборе одной из конку-
рирующих концепций.
В отличие от эмпирической аргументации способы
теоретической аргументации чрезвычайно многообразны
и внутренне разнородны. Они включают дедуктивное обо-
снование, системную аргументацию, методологическую
аргументацию и т.д. Не существует единой, проведенной
последовательно классификации способов теоретической
аргументации.
4.1.1. Системный характер обоснования
Трудно указать положение, которое обосновывалось бы
само по себе, в изоляции от других положений. Обоснова-
ние всегда носит системный характер. Включение нового
положения в систему других положений, придающую
устойчивость своим элементам, является одним из наибо-
лее существенных шагов в его обосновании.
Системная аргументация — обоснование утвержде-
ния путем включения его в качестве составного элемента
в кажущуюся хорошо обоснованной систему утверждений,
или теорию.
Подтверждение следствий, вытекающих из теории,
одновременно подкрепляет саму теорию. В то же время
теория сообщает выдвинутым на ее основе положениям
определенные импульсы и силу и тем самым содействует
их обоснованию. Утверждение, ставшее элементом тео-
рии, опирается уже не только на отдельные факты, но во
многом также на широкий круг явлений, объясняемых тео-
рией, на предсказание ею новых, ранее неизвестных эффек-
тов, на связи ее с другими теориями и т.д. Анализируемое
положение, включенное в теорию, получает ту эмпириче-
скую и теоретическую поддержку, какой обладает теория
в целом.
4.1. Системная аргументация
87
Л. Витгенштейн писал о целостности и системности зна-
ния: «Не изолированная аксиома бросается мне в глаза как
очевидная, но целая система, в которой следствия и посылки
взаимно поддерживают друг друга». Системность распро-
страняется не только на теоретические положения, но и
на данные опыта: «Можно сказать, — продолжает Л. Вит-
генштейн, — что опыт учит нас каким-то утверждениям.
Однако он учит нас не изолированным утверждениям,
а целому множеству взаимозависимых предложений. Если
бы они были разрознены, я, может быть, и сомневался бы
в них, потому что у меня нет опыта, непосредственно свя-
занного с каждым из них».
Основания системы утверждений не поддерживают
эту систему, но сами поддерживаются ею. Это значит,
что надежность оснований определяется не ими самими
по себе, а тем, что над ними может быть надстроена целост-
ная теоретическая система.
Сомнение, как разъясняет Л. Витгенштейн, касается
не изолированного предложения, но всегда некоторой ситу-
ации, в которой я веду себя определенным образом.
Например, когда я достаю из своего почтового ящика
письма и смотрю, кому они адресованы, я проверяю, все
ли они адресованы мне, и при этом твердо придерживаюсь
убеждения, что меня зовут Б. П. И поскольку я продол-
жаю проверять таким образом, для меня ли все эти письма,
я не могу осмысленно сомневаться в своем имени.
Сомнение имеет смысл только в рамках некоторой «язы-
ковой игры» или сложившейся практики деятельности,
при условии принятия ее правил. Поэтому бессмысленно
мне сомневаться, что у меня две руки или что Земля суще-
ствовала за 150 лет до моего рождения, ибо нет такой прак-
тики, внутри которой при принятии ее предпосылок можно
было бы сомневаться в этих вещах.
Согласно Л. Витгенштейну, эмпирические предложе-
ния могут быть в некоторых ситуациях проверены и под-
тверждены в опыте. Но есть ситуации, когда они, будучи
включены в систему утверждений, в конкретную прак-
тику, не проверяются и сами используются как основание
для проверки других предложений. Так обстоит дело в рас-
смотренном выше примере. «Меня зовут Б. П.» — эмпири-
ческое предложение, используемое как основание для про-
верки утверждения «Все письма адресованы мне». Однако
можно придумать такую историю («практику»), когда мне
88
Глава 4. Теоретическая аргументация
придется на базе других данных и свидетельств проверять,
зовусь ли я Б. П.
В обоих случаях статус эмпирического предложения
зависит от контекста, от той системы утверждений, элемен-
том которой оно является. Вне контекста бессмысленно
спрашивать, является ли данное предложение эмпирически
проверяемым или я его твердо придерживаюсь.
Когда мы твердо придерживаемся некоторого убеждения,
мы обычно более склонны сомневаться в источнике про-
тиворечащих данных, нежели в самом убеждении. Однако
когда эти данные становятся настолько многочисленными,
что мешают использовать рассматриваемое убеждение
для оценки других утверждений, мы можем расстаться с ним.
Помимо эмпирических, Л. Витгенштейн выделяет
методологические предложения. Они тоже случайны в том
смысле, что их отрицание не будет логическим противоре-
чием. Однако они не являются проверяемыми ни в каком
контексте. Внешнее сходство может запутать нас и побу-
дить относиться одинаково к эмпирическим предложениям
типа «Существуют рыжие собаки» и методологическим
типа «Существуют физические объекты». Но дело в том,
что мы не можем вообразить ситуацию, в которой мы могли
бы убедиться в ложности методологического предложения.
Это зависит уже не от контекста, а от совокупности всего
воображаемого опыта.
Л. Витгенштейн выделяет еще два вида предложе-
ний: предложения, в которых я едва ли могу сомневаться,
и предложения, которые трудно классифицировать (напри-
мер, утверждение, что я никогда не был в другой Солнеч-
ной системе).
В свое время Р. Декарт настаивал на необходимо-
сти возможно более полного и радикального сомнения.
Согласно Декарту, вполне достоверно лишь его знаменитое
cogito — положение «Я мыслю, следовательно, существую».
Л. Витгенштейн придерживается противоположной пози-
ции: для сомнений нужны веские основания, более того,
есть категории утверждений, в приемлемости которых мы
не должны сомневаться никогда. Выделение этих катего-
рий утверждений непосредственно обусловлено системным
характером человеческого знания, его внутренней целост-
ностью и единством.
Связь обосновываемого утверждения с той системой
утверждений, в рамках которой оно выдвигается и функ-
4.1. Системная аргументация
89
ционирует, существенным образом влияет на эмпириче-
скую проверяемость этого утверждения и соответственно
на ту аргументацию, которая может быть выдвинута в его
поддержку. В контексте своей системы («языковой игры»,
«практики») утверждение может приниматься в качестве
несомненного, не подлежащего критике и не требующего
обоснования по меньшей мере в двух случаях.
Во-первых, если отбрасывание этого утверждения озна-
чает отказ от определенной практики, от той целостной
системы утверждений, неотъемлемым составным элемен-
том которой оно является.
Например, утверждение «Небо голубое» не требует про-
верки и не допускает сомнения, иначе будет разрушена вся
практика визуального восприятия и различения цветов.
Отбрасывая утверждение «Солнце завтра взойдет», мы
подвергаем сомнению всю естественную науку. Сомнение
в достоверности утверждения «Если человеку отрубить
голову, то обратно она не прирастет» ставит под вопрос всю
физиологию и т.д.
Эти и подобные им утверждения обосновываются
не эмпирически, а ссылкой на ту устоявшуюся и хорошо
апробированную систему утверждений, составными эле-
ментами которой они являются и от которой пришлось
бы отказаться, если бы они оказались отброшенными.
Английский философ и этик Дж. Мур задавался в свое
время вопросом: как можно было бы обосновать утвержде-
ние «У меня есть рука»? Согласно Л. Витгенштейну, ответ
на этот вопрос является простым: данное утверждение оче-
видно и не требует никакого обоснования в рамках чело-
веческой практики восприятия; сомневаться в нем значило
бы поставить под сомнение всю эту практику.
Во-вторых, утверждение должно приниматься в качестве
несомненного, если в рамках соответствующей системы
утверждений оно стало стандартом оценки иных ее утверж-
дений и в силу этого утратило свою эмпирическую проверя-
емость. Среди таких утверждений, перешедших из разряда
описаний в разряд ценностей, можно выделить два типа.
1. Утверждения, не проверяемые в рамках определенной,
достаточно узкой практики. Например, человек, просматри-
вающий почту, пока он занят этой деятельностью, не может
сомневаться в своем имени.
2. Утверждения, не проверяемые в рамках любой,
сколь угодно широкой практики. Например, утверждения,
90
Глава 4. Теоретическая аргументация
названные Л. Витгенштейном методологическими: «Суще-
ствуют физические объекты», «Я не могу ошибаться в том,
что у меня есть рука» и т.п. Связь этих утверждений с дру-
гими нашими убеждениями практически всеобъемлюща.
Подобные утверждения зависят не от конкретного контек-
ста, а от совокупности всего воображаемого опыта, в силу
чего пересмотр их практически невозможен. Сходным
образом обстоит дело с утверждениями «Земля существо-
вала до моего рождения», «Объекты продолжают существо-
вать, даже когда они никому не даны в восприятии» и т.п.
Они настолько тесно связаны со всеми другими нашими
утверждениями, что практически не допускают исключе-
ния из нашей системы знания.
Системный характер научного утверждения зависит
от его связи с той системой утверждений (или практикой),
в рамках которой оно используется. Можно выделить пять
типов утверждений, по-разному относящихся к практике
их употребления:
• утверждения, относительно которых не только воз-
можно, но и разумно сомнение в рамках конкретной прак-
тики;
• утверждения, в отношении которых сомнение воз-
можно, но не является разумным в данном контексте
(например, результаты надежных измерений; информация,
полученная из надежного источника);
• утверждения, не подлежащие сомнению и проверке
в данной практике под угрозой разрушения последней;
• утверждения, ставшие стандартами оценки иных утверж-
дений и потому не проверяемые в рамках данной практики,
однако допускающие проверку в других контекстах;
• методологические утверждения, не проверяемые
в рамках любой практики.
Аргументация в поддержку утверждений типа 3 пред-
полагает ссылку на ту систему утверждений (или ту прак-
тику), неотъемлемым элементом которой являются рас-
сматриваемые утверждения. Аргументация в поддержку
утверждений типа 4 основывается на выявлении их оце-
ночного характера, необходимости их в рамках конкретной
практики и, наконец, в указании на эффективность этой
практики. Утверждения типа 3 и 4 можно сделать предме-
том сомнения, проверки и обоснования, выйдя за пределы
их практики, поместив их в более широкий или просто дру-
гой контекст.
4.2. Внутренняя перестройка теории
91
Что касается методологических утверждений, входящих
во всякую мыслимую практику, то аргументация в их под-
держку может опираться только на убеждение в наличии
тотального соответствия между совокупностью наших зна-
ний и внешним миром, на уверенность во взаимной согла-
сованности всех наших знаний и опыта. Однако общая
ссылка на совокупный, не допускающий расчленения опыт
обычно выглядит не особенно убедительной.
4.2. Внутренняя перестройка теории
Важным, но пока почти неисследованным способом обо-
снования теоретического утверждения является внутрен-
няя перестройка теории, в рамках которой оно выдвинуто.
Эта перестройка, или переформулировка, предполагает
введение новых образцов, норм, правил, оценок, принципов
и т.п., меняющих внутреннюю структуру, как самой теории,
так и постулируемого ею «теоретического мира».
Новое научное, теоретическое положение складывается
не в вакууме, а в определенном теоретическом контексте.
Контекст теории определяет конкретную форму выдвигае-
мого положения и основные перипетии его последующего
обоснования. Если научное предположение берется в изо-
ляции от той теоретической среды, в которой оно появ-
ляется и существует, остается неясным, как ему удается,
в конце концов, стать элементом достоверного знания.
Выдвижение предположений диктуется динамикой раз-
вития теории, к которой они относятся, стремлением ее
охватить и объяснить новые факты, устранить внутреннюю
несогласованность и противоречивость и т.д. Во многом под-
держка, получаемая новым положением от теории, связана
с внутренней перестройкой этой теории. Она может заклю-
чаться во введении номинальных определений (определе-
ний-требований) вместо реальных (определений-описаний),
в принятии дополнительных соглашений относительно изу-
чаемых объектов, уточнении основополагающих принципов
теории, изменении иерархии этих принципов и т.д.
Теория придает входящим в нее положениям опреде-
ленную силу. Эта поддержка во многом зависит от поло-
жения утверждения в теории, в иерархии составляющих ее
утверждений. Перестройка теории, обеспечивающая пере-
мещение какого-то утверждения от ее «периферии» к ее
92
Глава 4. Теоретическая аргументация
«ядру», сообщает этому утверждению большую системную
поддержку. Поясним эту сторону дела на нескольких про-
стых примерах.
Хорошо известно, что жидкость есть такое состояние
вещества, при котором давление передается во все стороны
равномерно. Иногда эту особенность жидкости кладут
в основу самого ее определения. Если бы вдруг обнаружи-
лось такое состояние вещества, которое во всем напоминало
бы жидкость, но не обладало бы свойством равномерной
передачи давления, мы не могли бы считать это вещество
жидкостью.
Однако не всегда жидкость определялась так. В тече-
ние довольно долгого времени утверждение, что жидкость
передает давление во все стороны равномерно, было только
предположением. Оно проверялось для многих жидкостей,
но его приложимость ко всем иным, еще не исследованным
жидкостям оставалась проблематичной. С углублением
представлений о жидкости это утверждение превратилось
в эмпирическую истину, а затем и в определение жидкости
как особого состояния вещества и стало, таким образом,
тавтологией.
Этот переход от предположения к тавтологии осуще-
ствился за счет двух взаимосвязанных факторов. С одной
стороны, привлекался новый опытный материал, относив-
шийся к разным жидкостям и подтверждавший рассматри-
ваемое утверждение, а с другой — углублялась и перестра-
ивалась сама теория жидкости, включившая в конце концов
это утверждение в свое ядро.
Химический закон кратных отношений первоначально
был простой эмпирической гипотезой, имевшей к тому же
случайное и сомнительное подтверждение. Работы англий-
ского химика В. Дальтона привели к радикальной пере-
стройке химии. Положение о кратных отношениях пре-
вратилось в составную часть определения химического
состава, и его стало невозможно ни проверить, ни опровер-
гнуть экспериментально. Атомы могут комбинироваться
только в отношении один к одному или в некоторой другой
простой, целочисленной пропорции — сейчас это конструк-
тивный принцип современной химической теории.
Подобного рода внутреннюю перестройку теории можно
проиллюстрировать на упрощенном примере. Допустим,
надо установить, что объединяет между собой следую-
щие города: Вадуц, Валенсия, Валлетта, Ванкувер, Вена,
4.3. Совершенствование теории
93
Вьентьян. Сразу можно выдвинуть предположение, что
это — города, являющиеся столицами. Действительно,
Вьентьян — столица Лаоса, Вена — Австрии, Валлетта —
Мальты, Вадуц — Лихтенштейна. Но Валенсия — не сто-
лица Испании, а Ванкувер — не столица Канады. Вместе
с тем Валенсия — главный город одноименной испанской
провинции, Ванкувер — одноименной канадской провин-
ции. Чтобы сохранить исходную гипотезу, следует соот-
ветствующим образом уточнить определение понятия
столицы. Будем понимать под «столицей» главный город
государства или его территориальной части — провинции,
области и т.п. В таком случае Валенсия — столица провин-
ции Валенсия, а Ванкувер — столица провинции Ванкувер.
Благодаря перестройке «мира столиц» мы добились того,
что наше исходное предположение стало истинным.
4.3. Совершенствование теории
Теория дает составляющим ее утверждениям дополни-
тельную поддержку. Чем яснее и надежнее сама теория,
тем большей является такая поддержка. В силу этого совер-
шенствование теории, укрепление ее эмпирической базы
и прояснение ее общих, в том числе философских и мето-
дологических, предпосылок являются одновременно суще-
ственным вкладом в обоснование входящих в нее утверж-
дений.
Среди способов прояснения теории особую роль играют:
• выявление логических связей ее утверждений;
• минимизация ее исходных допущений;
• построение ее в форме аксиоматической системы;
• ее формализация, если это возможно.
При аксиоматизации теории некоторые ее положения
избираются в качестве исходных, а все остальные положе-
ния выводятся из них чисто логическим путем. Исходные
положения, принимаемые без доказательства, называются
аксиомами (постулатами)’, положения, доказываемые на их
основе, — теоремами.
Аксиоматический метод систематизации и прояснения
знания зародился еще в античности и приобрел большую
известность благодаря «Началам» Евклида — первому
аксиоматическому истолкованию геометрии. Сейчас акси-
оматизация используется в математике, логике, а также
94
Глава 4. Теоретическая аргументация
в отдельных разделах физики, биологии и др. Аксиома-
тический метод требует высокого уровня развития аксио-
матизируемой содержательной теории, ясных логических
связей ее утверждений. С этим связана довольно узкая его
применимость и наивность попыток перестроить всякую
науку по образцу геометрии Евклида.
Кроме того, как показал австрийский логик и матема-
тик К. Гёдель, достаточно богатые научные теории (напри-
мер, арифметика натуральных чисел) не допускают полной
аксиоматизации. Это говорит об ограниченности аксиома-
тического метода и невозможности полной формализации
научного знания.
Построение научной теории в форме аксиоматизирован-
ной дедуктивной системы не может служить идеалом и той
конечной целью, достижение которой означает предел
совершенствования теории.
4.4. Условие совместимости
От обосновываемого утверждения требуется, чтобы
оно находилось в согласии с фактическим материалом,
на базе которого и для объяснения которого оно выдвинуто.
Должно выполняться также условие совместимости — обо-
сновываемое утверждение должно соответствовать име-
ющимся в рассматриваемой области законам, принципам,
теориям и т.п.
Например, если кто-то предлагает детальный проект
вечного двигателя, то нас в первую очередь заинтересуют
не тонкости конструкции и не ее оригинальность, а то, зна-
ком ли ее автор с законом сохранения энергии. Как хорошо
известно, энергия не возникает из ничего и не исчезает бес-
следно, она только переходит из одной формы в другую.
Это означает, что создание вечного двигателя несовместимо
с одним из фундаментальных законов природы, следова-
тельно, такой двигатель невозможен в принципе, незави-
симо от его конструкции.
Как говорил еще в XIX в. один из французских роман-
тиков, если человек заявляет, что его теория и открытия
отменяют все предшествующие, то теория эта наверняка
безумна и беспочвенна, а открытия ложны.
Условие совместимости, являясь принципиально важ-
ным, не означает, конечно, что от каждого нового поло-
4.4. Условие совместимости
95
жения следует требовать полного приспособления к тому,
что сегодня принято считать законом. Как и соответствие
фактам, соответствие утверждения теоретическим исти-
нам не должно истолковываться слишком прямолинейно.
Может случиться, что новое знание заставит иначе посмо-
треть на то, что принималось раньше, уточнить или даже
отбросить что-то из старого знания. Согласование с приня-
тыми теориями разумно до тех пор, пока оно направлено
на отыскание истины, а не на сохранение авторитета старой
теории.
Если требование совместимости понимать абсолютно,
возможность интенсивного развития науки исключается.
В таком случае науке предоставляется возможность раз-
виваться за счет распространения уже открытых законов
на новые явления, но она лишается права пересматривать
уже сформулированные положения. Фактически — это
отрицание развития науки.
Конечно, открытие нового явления или выдвижение
новой научной теории не всегда противоречит старым
представлениям. Новая теория может, во-первых, касаться
исключительно тех явлений, которые ранее не были
известны, или, во-вторых, быть теорией более высокого
уровня, связывающей воедино группу теорий более низкого
уровня.
Например, закон сохранения энергии обеспечивает
именно такую связь между динамикой, химией, электриче-
ством, оптикой, теорией теплоты и др. Возможны и другие
связи между старыми и новыми теориями, не ведущие к их
несовместимости. Но если бы все связи между теориями
были таковы, то развитие науки было бы подлинно куму-
лятивным: новые явления просто раскрывали бы упоря-
доченность в некоторой области природы, до этого никем
не замеченную, и в эволюции науки новое знание прихо-
дило бы на смену невежеству, а не другому знанию, несо-
вместимому с прежним.
В самом начале своей статьи о планетарной модели
атома английский физик Э. Резерфорд, выдвинувший эту
модель, писал: «Вопрос об устойчивости предлагаемого
атома на этой стадии не следует подвергать сомнению...».
И действительно, по классическим законам, атом не мог
быть устроен наподобие Солнечной системы: вращение
вынуждало бы электроны непрерывно излучать энергию,
а потеря энергии приводила бы их, в согласии с И. Ньюто-
96
Глава 4. Теоретическая аргументация
ном, к неминуемому падению на ядро. С точки зрения пред-
шествовавших представлений модель Резерфорда была тео-
ретически незаконнорожденной.
История науки наглядно показывает, что новая теория,
радикально порывающая с традицией, на первых порах бук-
вально погружена в «океан аномалий».
Гелиоцентрическое учение Н. Коперника во времена
Г. Галилея было настолько явно и очевидно несовместимо
с фактами, что Н. Галилей назвал его явно ложным. «Нет
пределов моему изумлению тому, — писал он, — как мог
разум Аристарха (античного предшественника этого уче-
ния. — А. И.) и Коперника произвести такое насилие над их
чувствами, чтобы вопреки последним восторжествовать
и убедить».
Модель атома, созданная в начале XX в. Н. Бором, была
введена и сохранена несмотря на явные и точные свиде-
тельства, не согласующиеся с ней.
Теория оптических цветов И. Ньютона утверждала, что
свет состоит из лучей различной преломляемости, которые
могут быть разделены, воссоединены, подвергнуты прелом-
лению, но никогда не изменяют своего внутреннего стро-
ения и обладают чрезвычайно малым пространственным
свечением. Сам И. Ньютон признавал, что его теория лучей
несовместима с существованием зеркальных отображений.
Поскольку поверхность зеркала является гораздо более
грубой, чем поперечное сечение лучей, зеркало не должно
отражать свет. Ньютон спас свою теорию, введя особую
гипотезу, согласно которой отражение луча производится
не одной точкой отражающего тела, но некоторой «силой
тела», равномерно рассеянной по всей его поверхности. Что
представляет собой эта «сила», было совершенно неясно.
4.5. Соответствие общим принципам
Новое положение должно находиться в согласии
не только с хорошо зарекомендовавшими себя теориями,
но и с определенными общими принципами, сложившимися
в практике научных исследований. Эти принципы разно-
родны, обладают разной степенью общности и конкретно-
сти, соответствие им желательно, но не обязательно.
Наиболее известный из них — принцип простоты.
Согласно этому принципу, при объяснении изучаемых явле-
4.5. Соответствие общим принципам
97
ний не должно быть много независимых допущений, а те,
что используются, должны быть возможно более простыми.
Принцип простоты проходит через всю историю естествен-
ных наук. Многие крупнейшие естествоиспытатели указы-
вали, что в своих исследованиях они руководствовались
именно этим принципом. В частности, И. Ньютон выдви-
гал особое требование «не излишествовать» в причинах
при объяснении явлений.
Вместе с тем понятие простоты не однозначно. Можно
говорить о простоте допущений, лежащих в основе теоре-
тического обобщения, о независимости друг от друга таких
допущений. Но простота может пониматься и как удобство
манипулирования, легкость изучения и т.д. Не очевидно
также, что стремление обойтись меньшим числом посылок,
взятое само по себе, повышает надежность выводимого
из них заключения.
«Казалось бы, разумно искать простейшее решение, —
пишет американский логик и философ У. Куайн. — Но это
предполагаемое свойство простоты намного легче почувство-
вать, чем описать... Действующие нормы простоты, как бы их
ни было трудно сформулировать, играют все более важную
роль. В компетенцию ученого входят обобщение и экстра-
поляция образцовых данных и, следовательно, постижение
законов, покрывающих больше явлений, чем было учтено;
и простота в его понимании как раз и есть то, что служит
основанием для экстраполяции. Простота относится к сущ-
ности статистического вывода. Если данные ученого пред-
ставлены в виде точек, а закон должен быть представлен
в виде кривой, проходящей через эти точки, то он чертит
самую плавную, самую простую кривую, какую только
может. Он даже немного воздействует на точки, чтобы упро-
стить задачу, оправдываясь неточностью измерений. Если
он может получить более простую кривую, вообще опустив
некоторые точки, он старается объяснить их особым обра-
зом... Чем бы ни была простота, она не просто увлечение».
Простота не столь необходима, как согласие с опыт-
ными данными и соответствие ранее принятым теориям.
Но иногда обобщения формулируются таким образом, что
точность и соответствие опыту в какой-то степени прино-
сятся в жертву достижению приемлемого уровня простоты;
стремление к простоте особенно проявляется при матема-
тических вычислениях. Например, в физике есть законы,
выражающие те или иные пропорциональности, скажем,
98
Глава 4. Теоретическая аргументация
закон Гука в теории упругости, закон Ома в теории элек-
тричества. Во всех подобных случаях не возникает сомне-
ний, что нелинейные отношения описывали бы факты
с большей точностью, но до тех пор, пока это возможно,
пытаются добиться успеха, используя линейные законы.
Требование простоты меняет свое значение в зависимо-
сти от контекста. Так, чисто математическая оценка про-
стоты зависит от уровня развития математики. Одно время
физики предпочитали законы, не требующие для своего
выражения дифференциальных уравнений. В этот период
в противоборстве корпускулярной и волновой теорий света
использовался довод, что корпускулярная теория обладает
большей математической простотой, в то время как волно-
вая теория требует решения сложных дифференциальных
уравнений.
При оценке выдвигаемых предположений часто исполь-
зуется принцип привычности (консерватизма). Этот прин-
цип рекомендует избегать неоправданных новаций и ста-
раться, насколько это возможно, объяснять новые явления
с помощью известных законов. «Привычность, — пишет
У. Куайн, — это то же, чем мы пользуемся, когда ухитряемся
“объяснить” новые сущности с помощью старых законов,
например, когда мы придумываем молекулярную теорию,
чтобы вернуть явления тепла, капиллярного притяжения
и поверхностного напряжения в лоно привычных старых
законов механики. Привычность имеет значение и тогда,
когда “неожиданные наблюдения”... побуждают нас пересма-
тривать старую теорию; действие привычности заключается
в этом случае в предпочтении минимального изменения».
Принципы простоты и привычности обладают разной
ценностью: если простота и консерватизм дают противопо-
ложные рекомендации, предпочтение должно быть отдано
простоте. По мысли У. Куайна, эти требования входят
в «ядро» научного метода: научный метод в первом при-
ближении может быть определен посредством обращения
к чувственным данным, к понятию простоты и понятию
привычности.
Принцип универсальности предполагает проверку
выдвинутого положения на приложимость его к классу явле-
ний, более широкому, чем тот, на основе которого оно было
первоначально сформулировано. Если утверждение, верное
для одной области, оказывается достаточно универсальным
и ведет к новым заключениям не только в исходной, но и
4.5. Соответствие общим принципам
99
в смежных областях, его объективная значимость заметно
возрастает. Тенденция к расширению сферы своей приме-
нимости в большей или меньшей мере присуща всем пло-
дотворным научным обобщениям.
Хорошим примером здесь может служить гипотеза кван-
тов, выдвинутая немецким физиком М. Планком. В конце
XIX в. физики столкнулись с проблемой излучения так
называемого абсолютно черного тела, т.е. тела, поглоща-
ющего все падающее на него излучение и ничего не отра-
жающего. М. Планк предположил, что энергия излучается
не непрерывно, а отдельными дискретными порциями —
квантами, что позволило избежать не имеющих физиче-
ского смысла бесконечных величин излучаемой энергии.
На первый взгляд, гипотеза казалась объясняющей одно
сравнительно частное явление — излучение абсолютно чер-
ного тела. Но если бы это было действительно так, гипо-
теза квантов вряд ли удержалась бы в науке. На самом
деле введение квантов оказалось необычайно плодотвор-
ным и быстро распространилось на ряд других областей:
А. Эйнштейн разработал на основе идеи о квантах теорию
фотоэффекта, Н. Бор — теорию атома водорода. В короткое
время квантовая гипотеза объяснила из одного основания
чрезвычайно широкое поле весьма различных явлений.
Расширение поля действия нового утверждения, его
способность объяснять и предсказывать совершенно новые
факты является несомненным и важным доводом в его
поддержку. Подтверждение какого-то научного положения
фактами и экспериментальными законами, существование
которых до его выдвижения невозможно было даже пред-
полагать, прямо говорит о том, что это положение отражает
глубокое внутреннее родство изучаемых явлений.
Английский физик П. Дирак говорил, что красивая,
внутренне согласованная теория не может быть неверной.
В этой лаконичной формулировке соединяются два других
общих принципа, или требования, играющих важную роль
в оценке новой теории: принцип красоты и принцип логич-
ности (о втором речь будет идти далее).
Согласно принципу красоты, хорошая теория должна
отличаться особым эстетическим впечатлением, элегант-
ностью, ясностью, стройностью и даже романтичностью.
Особую роль требование красоты играет в математике,
меньшую — в естествознании и совсем малую — в гумани-
тарных науках.
100
Глава 4. Теоретическая аргументация
Т. Кун пишет: «Значение эстетических оценок может
иногда оказываться решающим. Хотя эти оценки привле-
кают к новой теории только немногих ученых, бывает так,
что это именно те ученые, от которых зависит ее оконча-
тельный триумф. Если бы они не приняли ее быстро в силу
чисто индивидуальных причин, то могло бы случиться,
что новый кандидат в парадигмы никогда не развился бы
достаточно для того, чтобы привлечь благосклонность
научного сообщества в целом... Ни астрономическая теория
Коперника, ни теория материи де Бройля не имели других
сколько-нибудь значительных факторов привлекательно-
сти, когда впервые появились. Даже сегодня общая теория
относительности Эйнштейна действует притягательно глав-
ным образом благодаря своим эстетическим данным. При-
влекательность подобного рода способны чувствовать лишь
немногие из тех, кто не имеет отношения к математике».
Споры вокруг новых теорий во многом касаются
не столько их способности к решению уже стоящих проб-
лем, сколько перспектив, открываемых такими теориями
в дальнейших исследованиях, в том числе и в разрешении
будущих проблем. В силу этого выбор новой теории суще-
ственно опирается на веру в нее, на внутреннее убеждение
в том, что у нее есть будущее.
Принципы простоты, привычности, универсальности,
красоты и другие носят контекстуальный характер: их кон-
кретизация зависит как от области знания, так и от стадии
развития этого знания. Скажем, простота в физике не сво-
дится к математической простоте и отличается от простоты
в биологии или истории; простота сформировавшейся,
хорошо обоснованной теории отлична от простоты теории,
только ищущей свои основания.
Помимо указанных имеются и другие общие принципы,
используемые при оценке новых идей и теорий. Среди них
есть не только неясные, но и просто ошибочные утверждения.
4.6. Методологические аргументы
Метод — это система предписаний, рекомендаций, пре-
достережений, образцов и т.п., указывающих, как сделать
что-то. Метод охватывает прежде всего средства, необ-
ходимые для достижения определенной цели, но может
содержать и характеристики, касающиеся самой цели.
4.6. Методологические аргументы
101
Метод регламентирует некоторую сферу деятельности
и является как таковой совокупностью предписаний. Вме-
сте с тем метод обобщает и систематизирует опыт действий
в этой сфере. Являясь итогом и выводом из предшествую-
щей практики, он особым образом описывает эту практику.
Методологическая аргументация — это обоснование
отдельного утверждения или целостной концепции путем
ссылки на тот несомненно надежный метод, с помощью
которого получены обосновываемое утверждение или
отстаиваемая концепция.
Приведем примеры.
Для обоснования утверждения «242 + 345 = 587» проще всего
сослаться на однозначный, никогда не подводящий метод сложе-
ния двух чисел.
Утверждая, что небо голубое, мы можем сослаться на то, что
в обычных условиях оно всегда видится таким человеку с нор-
мальным зрением. Если мы ошибаемся, говоря, что 12 + 12 = 145,
то это залог существования процедуры счета, приводящей к пра-
вильным результатам. Если кто-то утверждает, что небо зеленое,
следует в первую очередь поинтересоваться той системой требо-
ваний, которой руководствовался наблюдатель, в частности тре-
бованиями к его зрению.
Иногда методологической обоснованности придается
столь большое значение, что в терминах метода опреде-
ляется само понятие обоснования. «Обосновать утверж-
дение, — писал, например, польский философ и логик
К. Айдукевич, — значит оправдать его принятие с помощью
метода, который обеспечивает достижение поставленной
цели, например, обеспечивает получение истинного знания
о действительности. Отнесение утверждения к обоснован-
ным означает, что его принятие оправдано использованием
процедуры, эффективной с точки зрения нашей цели, и,
далее, сама эта процедура заслуживает позитивной оценки
и что следование ей позитивно ценно в аспекте данной
цели. На эту оценку может опираться норма, позволяю-
щая применять данную процедуру всякий раз, когда нужно
достичь данной цели».
Представления о сфере применимости методологиче-
ской аргументации менялись от одной эпохи к другой.
Существенное значение придавалось ей в Новое время,
когда считалось, что именно методологическая гарантия,
а не соответствие фактам как таковое, сообщает сужде-
нию его обоснованность. Современная методология науки
102
Глава 4. Теоретическая аргументация
скептически относится к мнению, что строгое следование
методу способно само по себе обеспечить истину и тем
более служить ее обоснованием.
Возможности методологической аргументации раз-
личны в разных областях знания. Ссылки на метод, с помо-
щью которого получено конкретное заключение, довольно
обычны в естественных науках, крайне редки в гуманитар-
ных науках и почти не встречаются в практическом и тем
более в художественном мышлении.
К. Айдукевич долгое время следовал «классической»
традиции и определял понятие обоснования через понятие
метода. Однако в одном из своих последних выступлений
он подверг эту традицию сомнению. «Если бы нас спросили,
что значит обосновать какое-то утверждение, — говорил
он, — то в первый момент мы были бы, пожалуй, склонны
сказать, что обосновать утверждение значит то же, что
и прийти к его принятию путем, гарантирующим его истин-
ность или всегда ведущим только к истине. Но это опреде-
ление — даже отвлекаясь от его общности — не может нас
удовлетворить».
К. Айдукевич показал, что классический методологизм
является весьма ограниченной точкой зрения. Проблема
обоснования должна ставиться предельно широко, чтобы
в обсуждение было вовлечено понятие принятия утверж-
дения, связанное по своему смыслу с человеческой дея-
тельностью. Научные методы сами должны оцениваться
и оправдываться с прагматической точки зрения.
За методологизмом всегда скрывается опасность «реля-
тивизации» научного и иного знания. Если содержание
нашего знания определяется не независимой от него реаль-
ностью, а тем, что мы можем или хотим увидеть в ней,
при этом истинность знания определяется не соответствием
реальности, а соблюдением методологических канонов, то
из-под науки ускользает почва объективности. Никакие
суррогаты, подобные интерсубъективности наблюдений,
общепринятость метода, его успешности и полезности
добываемых результатов, не способны заменить истину
и обеспечить достаточно прочный фундамент для принятия
знания. Если отказаться от истины как критерия объектив-
ности описательных утверждений, придется признать, что
каждое коренное изменение научных методов и концеп-
туальных каркасов ведет к изменению самой реальности,
в которой пребывает и которую исследует ученый. Перево-
4.6. Методологические аргументы
103
рот в методологии окажется разрывом со старым видением
мира и его истолкованием.
Методологизм сводит научное мышление к системе
устоявшихся, по преимуществу технических способов
нахождения нового знания. Одновременно он отрывает
науку от других сфер человеческой деятельности. Результа-
том, по словам французского философа М. Мерло-Понти,
является то, что «научное мышление произвольно сводится
к изобретаемой им совокупности технических приемов
и процедур фиксации и улавливания. Мыслить — означает
пробовать, примеривать, осуществлять операции, преобра-
зовывать при единственном условии экспериментального
контроля, в котором участвуют только в высокой степени
“обработанные” феномены, скорее создаваемые, чем реги-
стрируемые нашими приборами».
Наука, лишенная свободы операций, перестает быть
подвижной и текучей и во многом лишается способности
увидеть в себе построение, в основе которого лежит необ-
работанный, или существующий, мир.
«Сказать, что мир по номинальному определению есть
объект X наших операций, — заключает М. Мерло-Понти, —
означает возвести в абсолют познавательную ситуацию уче-
ного, как будто все, что было и есть, всегда существовало
только для того, чтобы попасть в лабораторию».
Слепым операциям, выполненным по правилам науч-
ного метода, методологизм придает конституирующее зна-
чение: они формируют мир опыта, мир эмпирических дан-
ных. Наука оказывается имеющей дело только с хорошо
«обработанными» явлениями.
«Необходимо, чтобы научное мышление — мышление
обзора сверху, мышление объекта как такового, — пишет
М. Мерло-Понти, — переместилось в изначальное “есть”,
местоположение, спустилось на почву чувственно воспри-
нятого и обработанного мира, каким он существует в нашей
жизни, для нашего тела, — и не для того возможного тела,
которое я называю своим, того часового, который молча-
ливо стоит у основания моих слов и моих действий. Необ-
ходимо, чтобы вместе с моим телом пробудились и ассоци-
ированные тела — “другие”, не бывающие для меня просто
особями одного со мной рода, как утверждает зоология,
но захватывающие меня и захватываемые мной, “другие”,
вместе с которыми я осваиваю единое и единственное,
действительное и наличное Бытие, — так, как никогда ни
104
Глава 4. Теоретическая аргументация
одно животное не воспринимало и не осваивало других
индивидов своего биологического вида, своей территории
или своей среды обитания. В этой изначальной исторично-
сти парящее и импровизирующее мышление науки учится
обременяться самими вещами и самим собой, вновь стано-
вясь философией...».
В своих крайних вариантах методологизм склоняет
к субъективной теории истины: истинно утверждение,
полученное по определенным правилам и удовлетворя-
ющее определенным критериям. Эти правила и критерии
могут относиться к происхождению или источнику знания,
к его надежности или устойчивости, к его полезности, силе
убежденности или неспособности мыслить иначе. Объек-
тивная теория истины как соответствия фактам, напротив,
предполагает, что некоторая концепция может быть истин-
ной, даже если никто не верит в нее и ее происхождение
небезукоризненно; другая же концепция может быть лож-
ной, даже если она отвечает всем методологическим требо-
ваниям и образцам и кажется имеющей хорошие основания
для ее признания.
4.6.1. Ограниченность методологической аргументации
Напомним принцип эмпиризма: только наблюдения или
эксперименты играют решающую роль в признании или
отбрасывании научных высказываний, включая законы
и теории. В соответствии с этим принципом методологи-
ческая аргументация может иметь только второстепенное
значение и никогда не способна поставить точку в споре
о судьбе конкретного научного утверждения или теории.
Е. Гедимин сформулировал общий методологический
принцип эмпиризма, гласящий, что различные правила
научного метода не должны допускать «диктаторской стра-
тегии».
Они должны исключать возможность того, что мы всегда
будем выигрывать игру, разыгрываемую в соответствии
с этими правилами: природа должна быть способна хотя бы
иногда наносить нам поражения.
Методологические правила расплывчаты и неустой-
чивы, они всегда имеют исключения. Особую роль в науч-
ном рассуждении играет индукция, связывающая наше зна-
ние с опытом. Но она вообще не имеет ясных правил. «Ни
одно наблюдение, — пишет К. Поппер, — никогда не может
гарантировать, что обобщение, выведенное из истин-
4.6. Методологические аргументы
105
ных — и даже часто повторяющихся — наблюдений, будет
истинно... Успехи науки обусловлены не правилами индук-
ции, а зависят от счастья, изобретательности и от чисто
дедуктивных правил критического рассуждения».
Когда речь идет о «правилах обоснованной индукции»
или о «кодексе обоснованных индуктивных правил», име-
ется в виду не некий реально существующий перечень
«правил индукции» (его нет и он в принципе невозможен),
а вырабатываемое долгой практикой мастерство обобще-
ния, относящееся только к той узкой области исследова-
ний, в рамках которой оно сложилось. Описать это мастер-
ство в форме системы общеобязательных правил также
невозможно, как невозможно кодифицировать мастерство
художника или мастерство политика.
Научный метод, несомненно, существует, но он не пред-
ставляет собой исчерпывающего перечня правил и образ-
цов, обязательных для каждого исследователя. Даже
самые очевидные из этих правил могут истолковываться
по-разному и имеют многочисленные исключения. Правила
научного метода могут меняться от одной области позна-
ния к другой, поскольку существенным содержанием этих
правил является некодифицируемое мастерство — умение
проводить конкретное исследование и делать вытекающие
из него обобщения, которое вырабатывается только в самой
практике исследования.
Понимая методологизм предельно широко, можно выде-
лить три его версии, различающиеся по своей силе:
• существуют универсальные, значимые всегда и везде
правила и методы научного исследования (старый методо-
логизм: Р. Декарт, И. Кант и др.);
• правила зависят от контекста исследования, ни одно
из них не является универсальным; имеются, однако, уни-
версальные условные суждения и соответствующие им
условные правила, предписывающие в определенной ситу-
ации определенное действие (контекстуальный методоло-
гизм);
• не только абсолютные, но и условные правила
и образцы имеют свои пределы, так что даже контексту-
ально определенные правила могут иногда приводить
к отрицательным результатам.
Методологизму противостоит антиметодологизм,
согласно которому все методологические правила всегда
бесполезны и должны быть отброшены.
106
Глава 4. Теоретическая аргументация
Характерным примером третьей версии является так
называемый методологический анархизм П. Фейерабенда,
выражаемый им принципом «Все дозволено».
«Идея метода, содержащего жесткие, неизменные
и абсолютно обязательные принципы научной деятельно-
сти, — говорит П. Фейерабенд, — сталкивается со значи-
тельными трудностями при сопоставлении с результатами
исторического исследования. При этом выясняется, что
не существует правила — сколь бы правдоподобным и эпи-
стемологически обоснованным оно ни казалось, — которое
в то или иное время не было бы нарушено. Становится
очевидным, что такие нарушения не случайны и не явля-
ются результатом недостаточного знания или невниматель-
ности, которых можно было бы избежать. Напротив, мы
видим, что они необходимы для прогресса науки». И далее:
«...Идея жесткого метода или жесткой теории рационально-
сти покоится на слишком наивном представлении о чело-
веке и его социальном окружении. Если иметь в виду
обширный исторический материал и не стремиться “очи-
стить” его в угоду своим низшим инстинктам или в силу
стремления к интеллектуальной безопасности до степени
ясности, точности, “объективности”, “истинности”, то выяс-
няется, что существует лишь один принцип, который можно
защищать при всех обстоятельствах и на всех этапах чело-
веческого развития, — допустимо все».
Позиция П. Фейерабенда иногда истолковывается как
призыв не следовать вообще никаким правилам и нормам
и, значит, как некоторый новый методологический импе-
ратив, призванный заместить прежние методологические
нормы. Однако П. Фейерабенд утверждает нечто иное:
поиски совершенно универсальных, не знающих исключе-
ний и не имеющих ограничений в своем применении мето-
дологических правил способны привести только к такому
пустому и бесполезному правилу, как «Все дозволено».
Оно означает, что любой способ деятельности исследова-
теля где-нибудь может оказаться дозволенным, оправдан-
ным контекстом исследования и ведущим к успеху.
П. Фейерабенд стремится показать, что всякое методо-
логическое правило, даже самое очевидное для здравого
смысла, имеет границы, за которыми его применение нераз-
умно и мешает развитию науки. Методологические правила
нужны и всегда помогают исследователю: ученый, пересту-
пивший некоторую норму, руководствуется при этом дру-
4.6. Методологические аргументы
107
гой нормой, а, следовательно, какие-то нормы есть всегда.
Проблема не в том, какие нормы и стандарты методологии
признавать, а какие — нет. Проблема в отношении к мето-
дологическим предписаниям и в их использовании. В неко-
торых ситуациях одни методологические нормы можно
заменять другими, быть может, противоположными.
«Такие события и достижения, как изобретение ато-
мизма в античности, коперниканская революция, разви-
тие современного атомизма (кинетическая теория, теория
дисперсии, стереохимия, квантовая теория), постепенное
построение волновой теории света, оказались возможными
лишь потому, что некоторые мыслители либо сознательно
решили разорвать путы “очевидных” методологических пра-
вил, либо непроизвольно нарушали их... Такая либеральная
практика есть не просто факт истории науки — она и раз-
умна, и абсолютно необходима для развития знания».
Каким бы фундаментальным или необходимым
для науки ни казалось любое конкретное правило, всегда
возможны обстоятельства, при которых целесообразно
не только игнорировать это правило, но даже действовать
вопреки ему. Например, существуют обстоятельства, когда
вполне допустимо вводить, разрабатывать и защищать
гипотезы, противоречащие обоснованным и общепринятым
экспериментальным результатам, или же такие гипотезы,
содержание которых меньше, чем содержание уже суще-
ствующих и эмпирически адекватных альтернатив, или
просто противоречивые гипотезы и т.п. Иногда исследова-
тель, отстаивающий свою позицию, вынужден отказаться
от корректных приемов аргументации и использовать про-
паганду или же принуждение, потому что аудитория оказы-
вается психологически невосприимчивой к приводимым
им аргументам.
Критика П. Фейерабендом сильных версий методо-
логизма, если отвлечься от ее полемических крайностей,
в основе своей верна. Не существует абсолютных, значимых
всегда и везде правил и образцов научного исследования,
и поиски их являются пустым делом. Условные методоло-
гические правила имеют исключения даже в тех ситуациях,
к которым они относятся; они имеют свои пределы и ино-
гда приводят к отрицательному результату.
Вместе с тем выводы, которые П. Фейерабенд делает
из своей критики, не вполне ясны и в конечном счете вну-
шают известное недоверие к научному методу.
108
Глава 4. Теоретическая аргументация
Все методологические правила рассматриваются П. Фей-
ерабендом в одной плоскости, в результате чего исчезает
различие между важными и второстепенными методологи-
ческими требованиями, между вынужденными и спонтан-
ными отступлениями от стандартной научной методологии.
Способы аргументации, реально применяемые в науке, также
уравниваются в правах, и, скажем, стандартное обоснование
гипотезы путем подтверждения ее следствий и пропаганда
оказываются почти что одинаково приемлемыми.
Научное исследование — не диалог изолированного
ученого с природой, а одна из форм социальной деятель-
ности. Ученый — человек своего времени и своей среды,
он использует те аргументы, которые характерны для этого
времени и могут быть восприняты его средой. Научная
аргументация, как и всякая иная, должна учитывать свою
аудиторию, в частности то, что она иногда более воспри-
имчива к ссылкам на традицию, чем, допустим, к ссылкам
на эксперимент.
Ученый, проводящий исследование, руководствуется
прежде всего правилами, входящими в ядро методологиче-
ских требований. Лишь неудача в применении стандартных
правил заставляет его обращаться к тому, что не общепри-
нято в методологии, или даже к тому, что противоречит
существующим ее образцам. Ученый начинает также со
стандартных приемов корректной научной аргументации
и старается не отступать от них до тех пор, пока к этому
его не вынудят обстоятельства, в частности аудитория.
При этом обращение к таким приемам, как, скажем, про-
паганда или угроза принуждением, не оценивается как под-
линно научные аргументы.
4.7. Историчность научного метода
Научный метод не содержит правил, не имеющих или
в принципе не допускающих исключений. Все его пра-
вила условны и могут нарушаться даже при выполнении
их условия. Любое правило может оказаться полезным
при проведении научного исследования, так же как любой
прием аргументации может оказать воздействие на убеж-
дения научного сообщества. Но из этого вовсе не следует,
что все реально используемые в науке методы исследования
и приемы аргументации равноценны и безразлично, в какой
М. Историчность научного метода
109
последовательности они используются. В этом отношении
«методологический кодекс» вполне аналогичен моральному
кодексу.
Таким образом, методологическая аргументация явля-
ется вполне правомерной, а в науке, когда ядро методоло-
гических требований достаточно устойчиво, необходимой.
Однако методологические аргументы никогда не имеют
решающей силы.
Особенно это касается методологии гуманитарного
познания, которая не настолько ясна и бесспорна, чтобы
на нее можно было ссылаться. Иногда даже представляется,
что в науках о духе используется совершенно иная методо-
логия, чем в науках о природе.
О методологии практического и художественного мыш-
ления вообще трудно сказать что-нибудь конкретное. Как
пишет X. Г. Гадамер, «в опыте искусства мы имеем дело
с истинами, решительно возвышающимися над сферой
методического познания, то же самое можно утверждать
и относительно наук о духе в целом, наук, в которых наше
историческое предание во всех его формах хотя и стано-
вится предметом исследования, однако вместе с тем само
обретает голос в своей истине».
Далее, методологические представления ученых в каж-
дый конкретный промежуток времени являются итогом
и выводом предшествующей истории научного познания.
Методология науки, формулируя свои требования, опира-
ется на данные истории науки. Настаивать на безусловном
выполнении этих требований значило бы возводить опре-
деленное историческое состояние науки в вечный и абсо-
лютный стандарт.
Каждое новое исследование является не только при-
менением уже известных методологических правил, но и
их проверкой. Исследователь может подчиниться старому
методологическому правилу, но может и счесть его непри-
менимым в каком-то конкретном новом случае. Истории
науки известны как случаи, когда апробированные правила
приводили к успеху, так и случаи, когда успех был резуль-
татом отказа от какого-то устоявшегося методологического
стандарта. Ученые не только подчиняются методологи-
ческим требованиям, но и критикуют их и создают новые
теории и новые методологии.
Недостаточное внимание к обоснованию утверждений,
отсутствие объективности, системности и конкретности
110
Глава 4. Теоретическая аргументация
в рассмотрении предметов и явлений ведут в конечном
счете к эклектике — некритическому соединению разнород-
ных, внутренне не связанных и, возможно, несовместимых
взглядов и идей. Для эклектики характерны пренебрежение
логическими связями положений, объединяемых в одну
систему, подмена объективно значимых способов обосно-
вания теми, которые имеют лишь субъективную убеди-
тельность, широкое применение многозначных и неточных
понятий, ошибки в определениях и классификациях и т.п.
Используя вырванные из контекста факты и формули-
ровки, произвольно объединяя противоположные воззре-
ния, эклектика стремится вместе с тем создать видимость
предельной логической последовательности и строгости.
Подобного рода «системотворчество» процветало
в средневековой схоластике, когда приводились десятки
и сотни разнообразных, внутренне несвязанных доводов
«за» и «против» обсуждаемого положения.
Субъективными предпосылками эклектики чаще всего
являются поверхностность, компилятивность и, пожалуй,
самодовольство, особенно когда эти недостатки соединя-
ются со стремлением выглядеть оригинальным во что бы то
ни стало. Источником эклектики может быть и неумеренно
почтительное, некритичное отношение к существующим
авторитетам, готовность заранее соглашаться с любым их
мнением и решением.
Писатель Д. Оруэлл в романе-антиутопии «1984» опи-
сывает своеобразную «управляемую реальность», в атмос-
фере которой сформировался герой и которая играет роль
доминанты его мышления. Эта извращенная «реальность»,
именуемая также «двоемыслием», является внутренне
разорванной, непоследовательной: «Его мысль скользнула
в запутанный лабиринт двоемыслия. Знать и не знать,
сознавать всю правду и в то же время говорить тщательно
сочиненную ложь; придерживаться одновременно двух мне-
ний, исключающих друг друга, знать, что они взаимно про-
тивоположны, и верить в оба; пользоваться логикой про-
тив логики; отвергать мораль и вместе с тем претендовать
на нее... Даже для того чтобы понять слово “двоемыслие”,
необходимо прибегать к двоемыслию». Это «раздвоение
мыслей» есть, конечно же, эклектика, и связана она с опре-
деленными социальными обстоятельствами: с резким диссо-
нансом между господствующей идеологией и той реальной
жизнью, выражением которой ее пытаются представить.
М. Историчность научного метода
111
Иногда эклектика выступает в качестве досадного,
но неизбежного момента в развитии знания. Чаще всего это
имеет место в период формирования системы воззрений
или теории, когда осваивается новая проблематика и еще
недостижим синтез разрозненных фактов, представлений
и гипотез в единую систему.
Эклектика нередко сознательно применяется в рекламе
и массовой коммуникации, если фрагментарность
и пестрота видения мира имеют большее значение, чем
цельность, внутренняя связность и последовательность.
Например, желая привлечь новых пациентов, один аме-
риканский врач-отоларинголог дал в газетах объявление
такого содержания: «Около половины жителей США носят
очки. Это еще раз доказывает, что без ушей жить нельзя.
Принимаю ежедневно с 10 до 14 часов».
Здесь очевидное, намеренное соединение только внешне
связанных вещей направлено на то, чтобы сделать объявле-
ние запоминающимся.
Пустота и теоретическое бесплодие эклектики обычно
маскируются ссылками на необходимость охватить все
многообразие существующих явлений единым, интегриру-
ющим взглядом, не упуская при этом их реальных противо-
речий.
Элементы эклектики так или иначе присутствуют
в начальный период изучения нового, сложного материала,
когда знания остаются фрагментарными и нет возможности
выделить в массе сведений наиболее существенное и опре-
деляющее. Это следует иметь в виду, чтобы не казалось
хорошо усвоенным то, что еще не обрело внутренней после-
довательности и единства.
Обоснование — не только сложная, но и многоэтапная
процедура. Обоснованное утверждение, вошедшее в теорию
в качестве ее составного элемента, перестает быть пробле-
матичным знанием. Но это не означает, что оно становится
абсолютной истиной, не способной к дальнейшему разви-
тию и уточнению.
Обоснование утверждения делает его не абсолютной,
а лишь относительной истиной, верно схватывающей меха-
низм исследуемых явлений на данном уровне познания.
В процессе дальнейшего углубления знаний такая истина
может быть и непременно будет уточнена. Но ее основное
содержание, подвергнувшись ограничению и уточнению,
сохранит свое значение.
112
Глава 4. Теоретическая аргументация
Сложность процедуры обоснования теоретических
утверждений склоняет некоторых ученых к мнению, что
эта процедура никогда не приводит к сколько-нибудь твер-
дому результату и все наше знание по самой своей природе
условно и гипотетично. Оно начинается с предположения
и навсегда остается им, поскольку не существует пути,
ведущего от правдоподобного допущения к несомненной
истине. Современный английский философ Б. Рассел,
в частности, говорит, что «все человеческое знание недо-
стоверно, неточно и частично». «Не только наука не может
открыть нам природу вещей, — утверждал А. Пуанкаре, —
ничто не в силах открыть нам ее». К. Поппер долгое время
отстаивал мысль, что такая вещь, как подтверждение гипо-
тез, вообще выдумка. Возможно только их опровержение
на основе установления ложности вытекающих из них
следствий. То, что мы привыкли считать достоверным
знанием, представляет собой, по мысли К. Поппера, лишь
совокупность предположений, до поры до времени выдер-
живающих попытки опровергнуть их.
Еще более радикальную позицию занимает П. Фейера-
бенд, утверждающий, что так называемый научный метод,
всегда считавшийся наиболее эффективным средством
получения нового знания и его обоснования, не более чем
фикция: «Наука не выделяется в положительную сто-
рону своим методом, ибо такого метода не существует; она
не выделяется и своими результатами: нам известно, чего
добилась наука, однако у нас нет ни малейшего представле-
ния о том, чего могли бы добиться другие традиции».
Авторитет науки П. Фейерабенд склонен объяснять
внешними для нее обстоятельствами: «Сегодня наука
господствует не в силу ее сравнительных достоинств,
а благодаря организованным для нее пропагандистским
и рекламным акциям». В ключе этого «развенчания» науч-
ного метода и его результата — объективного научного зна-
ния П. Фейерабенд делает и общий вывод: «Наука гораздо
ближе к мифу, чем готова допустить философия науки. Это
одна из многих форм мышления, разработанная людьми,
и не обязательно самая лучшая. Она ослепляет только тех,
кто уже принял решение в пользу определенной идеологии
или вообще не задумывается о преимуществах и ограни-
чениях науки. Поскольку принятие или непринятие той
или иной идеологии следует предоставлять самому инди-
виду, постольку отсюда следует, что отделение государства
М. Историчность научного метода
113
от церкви должно быть дополнено отделением государства
от науки — этого наиболее агрессивного и наиболее догма-
тического религиозного института. Такое отделение — наш
единственный шанс достичь того гуманизма, на который
мы способны, но которого никогда не достигали».
Если наука не дает объективного, обоснованного знания
и настолько близка к мифу и религии, что должна быть,
подобно им, отделена от государства и, следовательно,
от процесса обучения, то сама постановка задачи обосно-
вания знания лишается смысла. Факт и слово авторитета,
научный закон и вера или традиция, научный метод и инту-
итивное озарение становятся совершенно равноправными.
Вследствие этого стирается различие между объективной
истиной, требующей надежного основания, и субъектив-
ным мнением, зачастую не опирающимся на какие-либо
разумные доводы.
Так сложность и неоднозначность процесса обоснова-
ния склоняет к идее, что всякое знание — гипотеза, и даже
внушает мысль, что наука мало отличается от религии
и мифа. Действительно, поиски абсолютной надежности
и достоверности обречены на провал, идет ли речь о химии,
истории или математике. Научные теории всегда в той или
мной мере предположительны. Они дают не абсолютную,
а только относительную истину.
Но это именно истина, а не догадка или рискован-
ное предположение. Практические результаты примене-
ния научного знания для преобразования мира, для осу-
ществления человеческих целей свидетельствуют о том,
что в теориях науки есть объективно истинное и, значит,
неопровержимое содержание.
При всей своей важности наука не является ни един-
ственной, ни даже центральной сферой человеческой дея-
тельности. Научное познание — по преимуществу только
средство для решения обществом своих многообразных
проблем. Сводить все формы человеческой деятельно-
сти к научному познанию или строить их по его образцу
не только наивно, но и опасно.
Ранее речь шла о способах обоснования, применяемых
в науке и в тех областях жизни, в которых центральную
роль играет последовательное, доказательное рассужде-
ние. Но даже систему научного знания нельзя утвердить
исключительно аргументами. Попытка обосновать каждое
научное положение привела бы к регрессу в бесконечность.
114
Глава 4. Теоретическая аргументация
В фундаменте обоснования лежат способ действия, кон-
кретная практика.
Неоправданно распространять приемы обоснования,
характерные для науки, на другие области, имеющие с нау-
кой, возможно, мало общего и убеждающие совсем иными
средствами. В художественном произведении ничего
не нужно специально доказывать, напротив, надо отре-
шиться от желания строить цепочки рассуждений, выявляя
следствия принятых посылок.
«Сила разума в том, — говорил Б. Паскаль, — что он
признает существование множества явлений, ему непо-
стижимых; он слаб, если не способен этого понять». Здесь
под «разумом» имеется в виду аргументирующий, обосно-
вывающий разум, находящий наиболее совершенное вопло-
щение в науке.
Французский эстетик Ж. Жубер замечает об Аристо-
теле: «Он был не прав в своем стремлении сделать все
в своих книгах научным, то есть доказуемым, аргументи-
рованным, неопровержимым; он не учел, что существуют
истины, доступные одному лишь воображению, и что, быть
может, именно эти истины — самые прекрасные». И если
это верно в отношении Аристотеля, занимавшегося прежде
всего логикой и философией, то тем более не правы те, кто
«поверяя алгеброй гармонию», хотят перестроить по стро-
гому научному образцу идеологию, мораль, художествен-
ную критику и т.д.
Аргументация, и прежде всего обоснование, объективи-
рует поддерживаемое положение, устраняет личностные,
субъективные моменты, связанные с ним. Отсутствие аргу-
ментов в пользу какого-то убеждения не означает, однако,
его полной субъективности. Особенно ярко об этом свиде-
тельствует искусство.
«Сущность художественного произведения, — пишет
К. Юнг, — состоит не в его обремененности чисто личност-
ными особенностями — чем больше оно ими обременено,
тем меньше речь может идти об искусстве, — но в том, что
оно говорит от имени и духа человечества, сердца человече-
ства и обращается к ним. Чисто личное — это для искусства
ограниченность, даже порок. “Искусство”, которое исклю-
чительно или хотя бы в основном личностно, заслуживает
того, чтобы его рассматривали как невроз. Если фрей-
довская школа выдвинула мнение, что каждый художник
обладает инфантильно-автоэротически ограниченной лич-
Контрольные вопросы
115
ностью, то это может иметь силу применительно к худож-
нику как личности, но неприменимо к нему как творцу.
Ибо творец... в высочайшей степени объективен, существен,
сверхличен, пожалуй, даже бесчеловечен или сверхчелове-
чен, ибо в своем качестве художника он есть свой труд, а не
человек».
Рациональные способы обоснования — незаменимое
орудие человеческого разума. Но область их приложения
не безгранична. Расширение ее сверх меры столь же нео-
правданно, как и не умеренное сужение.
Контрольные вопросы
1. В чем заключается системный характер обоснования?
2. Что может дать внутренняя перестройка теории?
3. Какими могут быть пути совершенствования теории?
4. В чем сущность условия совместимости?
5. Правомерны ли методологические аргументы?
6. Имеются ли границы обоснования?
Глава 5
НЕУНИВЕРСАЛЬНЫЕ СПОСОБЫ
УБЕЖДЕНИЯ
5.1. Традиция
Универсальные способы убеждения, подобные обращению
к опыту и логическому обоснованию, применимы в любой
аудитории. Всякого можно убедить в том, что снег белый
и трава зеленая, показав белый снег и зеленую траву. Если
принимается, что все металлы пластичны и медь — металл,
то во всех случаях должно быть принято заключение, что
медь пластична.
Универсальная аргументация, рассматривавшаяся
до сих пор, не исчерпывает всех возможных способов убеж-
дения. Наряду с нею широко используется также неунивер-
сальная (контекстуальная, ситуативная) аргументация,
эффективная не в любой, а лишь в некоторых аудиториях.
К неуниверсальным способам аргументации относятся
ссылки на традицию, авторитеты, интуицию, веру, здравый
смысл, вкус и т.п.
Человек всегда погружен в конкретную ситуацию. Он
живет в конкретное время, в определенной стране, раз-
деляет убеждения и предрассудки своего общества, верит
в то, во что верят и многие другие люди и т.д. Наивно было
бы пытаться убедить его в чем-то, кроме самых абстракт-
ных истин, с помощью одних лишь универсальных аргу-
ментов. Исторический характер человеческого существова-
ния предполагает, что свои основные жизненные проблемы
человек решает, опираясь не столько на универсальные,
сколько на контекстуальные, зависящие от времени и от
среды доводы. На контекстуальной аргументации держатся
в конечном счете мораль, религия, право и другие важные
социальные институты.
5.1. Традиция
117
Из всех контекстуальных аргументов наиболее употре-
бим и наиболее значим аргумент к традиции. В сущности
все контекстуальные аргументы содержат в свернутом,
имплицитном виде ссылку на традицию. Признаваемые
авторитеты, интуиция, вера, здравый смысл, вкус и т.п.
формируются исторической традицией и не могут суще-
ствовать независимо от нее.
Чуткость аудитории к приводимым аргументам в значи-
тельной мере определяется теми традициями, которые она
разделяет. Это верно не только для аргументации в науках
о духе, но во многом и для аргументации в науках о при-
роде. Традиция закрепляет те наиболее общие допущения,
в которые нужно верить, чтобы аргумент казался правдопо-
добным, создает ту предварительную установку, без кото-
рой он утрачивает свою силу. При этом «...один и тот же
аргумент, выражающий одно и то же отношение между
понятиями и опирающийся на хорошо известные допуще-
ния, — отмечает П. Фейерабенд, — в одно время может быть
признан и даже прославляться, в другое — не произвести
никакого впечатления». В качестве примера П. Фейерабенд
приводит спор между сторонниками и противниками гипо-
тезы Н. Коперника. Стремление Н. Коперника разрабо-
тать такую систему мироздания, в которой каждая ее часть
вполне соответствовала бы всем другим частям и в кото-
рой ничего нельзя было бы изменить, не разрушая целого,
не могло найти отклика у тех, кто был убежден, что фунда-
ментальные законы природы открываются нам в повседнев-
ном опыте, и кто, следовательно, рассматривал полемику
между Аристотелем и Н. Коперником как решающий аргу-
мент против идей последнего. Из анализа индивидуаль-
ных реакций на учение Н. Коперника следует, заключает
П. Фейерабенд, что «аргумент становится эффективным
только в том случае, если он подкреплен соответствующей
предварительной установкой, и лишается силы, если такая
установка отсутствует... Чисто формальных аргументов не
существует».
Традиция представляет собой анонимную, стихийно сло-
жившуюся систему образцов, норм, правил и т.п., которой
руководствуется в своем поведении достаточно обшир-
ная и устойчивая группа людей. Традиция может быть
настолько широкой, что охватывает все общество в опре-
деленный период его развития. Наиболее популярные тра-
диции, как правило, не осознаются как таковые. Особенно
118
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
наглядно это проявляется в традиционном обществе, где
традициями определяются все сколько-нибудь значимые
стороны социальной жизни.
Традиции имеют отчетливо выраженный двойствен-
ный, описательно-оценочный характер. С одной стороны,
они аккумулируют предшествующий опыт успешной дея-
тельности и оказываются своеобразным его выражением,
а с другой — представляют собой проект и предписание
будущего поведения. Традиции являются тем, что делает
человека звеном в цепи поколений, что выражает пребы-
вание его в историческом времени, присутствие в «настоя-
щем» как звене, соединяющем прошлое и будущее.
Традиционализм и антитрадиционализм — две крайние
позиции в трактовке традиций. Традиционализм исходит
из убеждения, что практическая мудрость по-настоящему
воплощена в делах, а не в писаных правилах, и ставит тра-
дицию выше разума. Антитрадиционализм, напротив, счи-
тает традицию предрассудком, который должен быть пре-
одолен с помощью разума.
Господство традиционализма не только в теории, но и
в практической жизни характерно для коллективистиче-
ских обществ с жесткой структурой. Таковыми являются
средневековое феодальное общество, так называемые вос-
точные деспотии (Древний Египет, Древний Китай и др.)
и тоталитарные общества XX в. Жесткая структура при-
суща также высокоинтегрированной массе: в современном
индивидуалистическом обществе — армии, церкви, некото-
рым политическим партиям. Во многом эта же структура
реализуется в «нормальной», или «парадигмальной», науке,
т.е. в научной дисциплине, имеющей твердое ядро, добив-
шейся успеха и устоявшейся.
Таким образом, история человечества — это главным
образом история коллективистических обществ, при-
чем в человеческой истории всегда была и остается почва
для гипертрофированного традиционализма и соответ-
ственно для особого распространения аргументации, свя-
занной с традицией.
Традиционализму присущи некоторые характерные
черты. Особенно наглядно они проявляются в средневеко-
вом традиционализме, когда правильным считалось лишь
все устоявшееся, завоевавшее в жизни прочное место.
Во-первых, традиционализму всегда сопутствует кон-
серватизм. Но средневековый традиционализм является
5.1. Традиция
119
не просто консерватизмом, поскольку в установке на ста-
рину видится особая доблесть и старое считается облада-
ющим особым моральным достоинством. В средневековом
сознании консерватизм проявляется многообразно. Прежде
всего оно озабочено сохранением ядра религиозной док-
трины, лежащей в основе средневекового мировоззрения.
Неприкосновенными считаются и все ее детали, но в усло-
виях постоянно изменяющейся действительности отдель-
ными ее частями приходится поступаться. В частности,
в позднее Средневековье был расширен традиционный
перечень деяний милосердия: в него включили неупомина-
емое в Библии седьмое деяние — погребение умерших. Кон-
серватизм распространяется и на обсуждаемые проблемы:
их круг ограничен и устойчив, все они представляют собой
только переформулировку проблем, поставленных еще
в авторитетных источниках.
Средневековый мыслитель консервативен и по своей
психологии: его раздражает даже само намерение обсуж-
дать проблемы, не затрагивавшиеся ранее и не освящен-
ные традицией. Он настороженно относится и к попыткам
по-новому, другим языком изложить старое содержание.
Во-вторых, традиционализму присущ отказ от новатор-
ства, который не является, как следует из сказанного выше,
сознательным выбором средневекового человека. Этот отказ
органически вытекает из общего характера средневековой
культуры — прежде всего из ее традиционализма — и не
воспринимается представителями данной культуры как
внешнее ограничение творческой свободы. Теоретический
метод средневекового философа, как и метод художника
той эпохи, можно назвать иконографическим. Его задача —
передать современниками потомству образ истины таким,
каким он дается в первообразе, не привнося ничего от себя
и максимально исключая свою субъективность из творче-
ского процесса.
В-третьих, для воспроизведения истины, не меняю-
щейся со временем, мыслитель и художник должны выйти
за пределы своей субъективности и не привносить ничего
личного, индивидуального в создаваемое произведение.
Именно этим стремлением к безличности и полной объек-
тивности в процессе творчества объясняется широко рас-
пространенная в Средние века и так удивляющая совре-
менного читателя и зрителя анонимность произведений
средневековой философии, науки и искусства. Почти все
120
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
произведения искусства той эпохи дошли до нас безымян-
ными, многие философские произведения были приписаны
их авторами более крупным авторитетам, что является
по сути одной из форм анонимности.
В-четвертых, традиционализм в сфере творчества озна-
чал подчинение канону, устойчивому во времени. Канонич-
ность средневекового творчества была одним из определя-
ющих его свойств.
В-пятых, в традиционализме нашли свое выражение
реализм и корпоративность средневекового сознания, его
тенденция подчинять элементы и части целому, рассматри-
ваемому не только как более важное, но и как более реаль-
ное, чем любые составляющие его части. Средневековый
человек всегда принадлежит к определенной группе и кон-
кретному сословию, и он говорит не от своего имени, а от
лица этой группы. Так, средневековый философ рассуждает
только от имени «христианской философии», он никогда
не говорит от первого лица, от собственного имени. Без-
различно, чьими устами будет высказана истина. Она выше
того отдельного человека, которому довелось увидеть ее
свет. Целое выше своей части, сверхличное выше личного,
традиция выше ее отдельного представителя. Этот анти-
индивидуализм средневековых мыслителей находит свое
выражение, в частности, в том, что в текстах преобладают
безличные обороты, а личная форма глагола употребляется
во множественном числе: «мы говорим», «мы полагаем»
и т.п. Фома Аквинский использует, например, личную
форму единственного числа только в одном виде: «отвечаю,
что следует утверждать».
Аргумент к традиции был одним из основных в средне-
вековой жизни, а в вопросах практических он оказывался
обычно решающим.
Индивидуалистические общества существовали в антич-
ных Греции и Риме, а начиная с XVII в. утвердились
в Западной Европе. В XX в. в ряде стран Западной Европы
индивидуалистические общества на довольно длительный
период были замещены коллективистическими.
Просвещение истолковывало традицию как одну из форм
авторитета. На этом основании был выдвинут общий лозунг
преодоления всех предрассудков, и прежде всего предрас-
судков авторитета и предрассудков поспешности.
Поспешность — источник ошибок, возникающих при опоре
на собственный разум. Она может быть устранена или скор-
5.1. Традиция
121
ректирована путем методически дисциплинированного
употребления разума. Предрассудки авторитета происте-
кают из того, что люди вообще не обращаются к собствен-
ному разуму, передоверяя авторитету способность рассуж-
дать, и эти предрассудки самые опасные.
Как верно указывает X. Г. Гадамер, «действительным
результатом Просвещения является... подчинение разуму
всех авторитетов» и в конечном счете их отрицание. Про-
тивоположность между верой в авторитет и использова-
нием собственного разума сама по себе вполне оправданна:
«Авторитет, если он занимает место собственных сужде-
ний, и в самом деле становится источником предрассуд-
ков. Однако это не исключает для него возможности быть
также источником истины; эту-то возможность и упустило
из виду Просвещение, безоговорочно отвергнув все пред-
рассудки». Учение о предрассудках должно быть освобож-
дено от просвещенческого экстремизма, вообще отрицаю-
щего авторитет как источник внеразумных суждений.
К традиции как разновидности авторитета относится все,
что касается авторитета вообще. «То, что освящено преда-
нием и обычаем, обладает безымянным авторитетом, и все
наше историческое конечное бытие определяется постоян-
ным господством унаследованного от предков — а не только
понятого на разумных основаниях — над нашими поступ-
ками и делами».
В значительной степени благодаря обычаям и преда-
нию существуют нравы и этические установления. Все
попытки основать систему морали на одном разуме оста-
ются абстрактными. «Критическое сознание», начиная
с Р. Декарта, много раз обращалось к проблеме «рацио-
нально обоснованной» системы морали, но, в сущности,
ничего или почти ничего не достигло.
Романтизм, возвеличивая традицию и противопостав-
ляя ее разумной свободе, рассматривает ее как историче-
скую данность, подобную данностям природы. В результате
традиция оказывается противоположностью свободному
самоопределению, поскольку выступает как некая самооче-
видность и не нуждается в разумных основаниях. «...Без-
условной противоположности между традицией и разумом
не существует, — пишет X. Г. Гадамер. — Сколь бы пробле-
матичной ни была сознательная реставрация старых или
сознательное основание новых традиций, романтическая
вера в “естественные традиции”, перед которыми разум
122
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
якобы просто-напросто умолкает, исполнена не меньших
предрассудков и в основе своей носит просвещенческий
характер».
Истолкование X. Г. Гадамером соотношения тради-
ции и разума удачно избегает крайностей и Просвещения,
и романтизма. Традиция завоевывает свое признание, опира-
ясь, прежде всего, на познание, и не требует слепого повино-
вения. Она не является также чем-то подобным природной
данности, ограничивающей свободу действия и не допуска-
ющей критического обсуждения; традиция — это точка
пересечения человеческой свободы и человеческой истории.
5.1.1. Рациональность как традиция
Разум не является неким изначальным фактором, при-
званным играть роль беспристрастного и безошибочного
судьи. Разум складывается исторически, и рациональность
может рассматриваться как одна из традиций.
«...Рациональные стандарты и обосновывающие их аргу-
менты, — пишет П. Фейерабенд, — представляют собой
видимые элементы конкретных традиций, которые вклю-
чают в себя четкие и явно выраженные принципы и неза-
метную и в значительной мере неизвестную, но абсолютно
необходимую основу предрасположений к действиям
и оценкам. Когда эти стандарты приняты участниками
такой традиции, они становятся “объективной” мерой пре-
восходства. В этом случае мы получаем “объективные”
рациональные стандарты и аргументы, обосновывающие
их значимость».
Вместе с тем разум — это привилегированная традиция,
а не одна из многих равноправных традиций. Он старше
всех иных традиций и способен пережить любую из них. Он
универсален и охватывает всех людей, в то время как дру-
гие традиции ограничены не только во времени, но и в про-
странстве. Разум — самая гибкая из традиций, меняюща-
яся от эпохи к эпохе. Он представляет собой критическую,
в частности самокритическую, традицию. И, наконец, разум
имеет дело с истиной, стандарты которой не являются кон-
венциональными.
Из того, что разум — одна из традиций, П. Фейерабенд
делает два радикальных вывода.
Во-первых, «традиции не являются ни плохими, ни хоро-
шими, они просто есть... “Говорить объективно”, т.е. незави-
симо от участия в той или иной традиции, невозможно».
5.1. Традиция
123
Рациональность не является верховным судьей над тради-
циями. Она сама есть традиция или сторона некоторой тра-
диции, и потому она ни хороша, ни плоха — она просто есть.
Во-вторых, «некоторой традиции присущи желательные
или нежелательные свойства только при сравнении с дру-
гой традицией, т.е. только когда она рассматривается участ-
никами, которые воспринимают мир в терминах свойствен-
ных им ценностей». Утверждения этих участников кажутся
объективными вследствие того, что ни сама традиция, ни
ее участники в этих утверждениях не упоминаются. В то
же время они субъективны, поскольку зависят от избран-
ной традиции. Их субъективность становится заметной, как
только участники осознают, что другие традиции приводят
к другим оценкам.
Эти выводы П. Фейерабенда не кажутся обоснованными.
Его позиция представляет собой в сущности воспроизведе-
ние старой романтической трактовки традиции как исто-
рической данности, не подлежащей критике и совершен-
ствованию. Однако очевидно, что традиции проходят через
разум и могут оцениваться им. Эта оценка является истори-
чески ограниченной, поскольку разум всегда принадлежит
определенной эпохе и разделяет все ее «предрассудки». Тем
не менее оценка разума может быть более широкой и глу-
бокой, чем оценка одной традиции с точки зрения какой-то
иной традиции, неуниверсальной и некритической. Разные
традиции не просто существуют наряду друг с другом. Они
образуют определенную иерархию, в которой разум зани-
мает особое место.
Следствием ошибочной трактовки соотношения тради-
ции и разума является заключение П. Фейерабенда о реша-
ющем влиянии традиции на оценку убедительности аргу-
ментации.
Традиция действительно способна усиливать или ослаб-
лять значение аргументов и даже производить определен-
ную их селекцию. В первую очередь это касается кон-
текстуальной аргументации. Но возможности традиции
ограничены. Она может ослабить воздействие универсаль-
ной аргументации, но не способна ни отменить его полно-
стью, ни превратить любой аргумент в простую пропаган-
дистскую уловку.
Противоположность традиции и разума носит относи-
тельный характер: традиции складываются при участии
разума, а сам разум в каждый конкретный период является
124
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
продолжением и развитием имманентно присущей чело-
веку традиции рациональности.
Обращение к традиции для поддержки выдвигаемых
положений — обычный способ аргументации в обществах,
где господствует традиционализм и где традиция ставится
если не выше разума, то по меньшей мере наравне с ним.
В обществах и сообществах с жесткой структурой аргумент
к традиции — один из самых весомых и убедительных. Это
относится и к «нормальной» науке, продолжающей и раз-
вивающей определенную традицию.
Аргумент к традиции неизбежен во всех тех научных
рассуждениях, в которые входит «настоящее» как тема
обсуждения или как один из факторов, определяющих
позицию исследователя.
Обращение к традиции — обычный способ аргументации
в морали. Наши установления и поступки в значительной
степени определяются традицией. Все попытки обоснова-
ния или усовершенствования системы морали, абстраги-
рующиеся от традиции, неизбежно являются декларатив-
ными и не имеющими никаких практических последствий.
Совершенно немыслимо было бы ожидать от современной
науки и ее прогресса обоснования новой морали.
Повседневная жизнь во многом опирается на традицию,
и апелляция к ней — стандартный прием практической
аргументации.
5.2. Авторитет
Аргумент к авторитету — это ссылка на мнение или
действия лица, прекрасно зарекомендовавшего себя в данной
области своими суждениями или поступками.
Традиция складывается стихийно и не имеет автора,
авторитетом же является конкретное лицо. Ссылка на авто-
ритет встречается во всех областях познания и деятельно-
сти. Библиотеки, которыми пользуются исследователи, —
это собрания мнений авторитетов, занимавшихся разными
областями знания. Изучение истории, этики, эстетики
и других наук, имеющих дело с человеческой деятельно-
стью, является одновременно и воспитанием уважитель-
ного отношения к определенным авторитетам.
Наиболее часто ссылки на авторитеты встречаются
в коллективистических обществах, немыслимых не только
без сохранения и соблюдения определенных традиций, но и
5.2. Авторитет
125
без собственных, признаваемых всеми авторитетов. Жизнь
всякого общества предполагает те или иные авторитеты.
Но в коллективистическом обществе их особенно много
и они особенно жестки по сравнению с авторитетами инди-
видуалистического общества.
Авторитарность средневекового мышления и средневе-
ковой аргументации — прекрасный образец авторитарности
мышления и аргументации в рамках любой жесткой струк-
туры, будь то тоталитарное общество, армия, церковь, толпа
или «нормальная» наука. Во всех этих обществах и сооб-
ществах мышление и аргументация во многом находятся
не только под властью традиции, но и под властью автори-
тетов. Поэтому и здесь, как и при рассмотрении традиции,
стоит обратиться к средневековой культуре и на ее примере
выделить характерные черты аргументации, опирающейся
на авторитеты.
Во-первых, авторитарное мышление проникает во все
сферы средневековой культуры. Чтобы подвигнуть кого-то
к раскаянию, апеллируют не к общему понятию нравственно
похвального или предосудительного действия, а перечис-
ляют соответствующие примеры из Библии. Чтобы предо-
стеречь от распутства, вспоминают все подходящие случаи,
обсуждаемые и осуждаемые древними. Для всякого жиз-
ненного происшествия всегда находятся аналоги и соответ-
ствующие примеры из Священного Писания, истории или
литературы. В серьезных доказательствах всегда прибегают
к ссылкам на авторитетные источники в качестве исходного
пункта и надежной поддержки.
Как писал французский философ XVIII в. М. Кон-
дорсе, в Средние века «речь шла не об исследовании сущ-
ности какого-либо принципа, но о толковании, обсужде-
нии, отрицании или подтверждении другими текстами
тех, на которые он опирался. Положение принималось
не потому, что оно было истинным, но потому, что оно
было написано в такой-то книге и было принято в такой-то
стране и с такого-то века. Таким образом, авторитет людей
заменял всюду авторитет разума. Книги изучались гораздо
более природы и воззрения древних лучше, чем явления
Вселенной».
В основе своей эта критика отражает общее отношение
Просвещения к Средним векам. Кондорсе, конечно, прав,
подчеркивая авторитарный характер средневекового мыш-
ления. Однако он излишне прямолинейно разграничивает
126
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
«авторитет разума» и «авторитет людей», истолковывая
последний как противостоящий разуму. Подобно многим
другим критикам средневековой авторитарности, М. Кон-
дорсе не видит, что она нередко носила, особенно в позднем
Средневековье, формальный характер: под видом добросо-
вестного истолкования авторитетных суждений средне-
вековый теоретик излагал свои собственные воззрения.
Формализм был общей чертой средневековой культуры, он
сказывался также на ее авторитетах.
О самом выдающемся представителе средневековой
философии — Фоме Аквинском — Б. Рассел говорит: «Он
не занимался исследованием, результат которого нельзя
знать заранее. До того как он начинает философствовать,
он уже знает истину: она провозглашена католической
верой. Если он может найти по видимости рациональные
аргументы для некоторых областей веры — тем лучше; если
же не может, ему требуется всего-навсего вернуться вновь
к Откровению». Здесь опять-таки верная мысль об автори-
тарности средневекового мышления излагается в излишне
категоричной форме, в частности без учета того важного
аспекта, что во времена Фомы Аквинского ссылки на авто-
ритет стали уже в значительной мере формальными, так
что опора на один и тот же круг авторитетных источников
(или даже выдержек из них) могла стать отправной точкой
в создании двух принципиально различных теоретических
конструкций.
Что касается авторитетных источников, то лучшим их
подтверждением служит, по мнению средневекового чело-
века, их древность и несомненные прошлые успехи. Самой
древней является Библия — единственный в своем роде
«полный свод всех возможных истин», сообщенных чело-
веку Богом и сохраняющих свое значение на все времена.
В Библии есть ответы на все вопросы, задача заключается
в том, чтобы расшифровать, раскрыть и разъяснить сказан-
ное в ней. Чем ближе стоит текст ко времени Откровения,
тем более он достоверен и важен.
Во-вторых, из авторитарности средневековой культуры
непосредственно вытекает ее комментаторство — стрем-
ление ограничиться детализацией доктрины и уточнением
частностей, не ставя под сомнение, а иногда даже вообще
не обсуждая ее центральные положения. В форме коммен-
тария написана значительная часть средневековых фило-
софско-теологических сочинений, особенно относящихся
5.2. Авторитет
127
к раннему Средневековью. Однако в позднем Средневеко-
вье теоретическая мысль оказалась достаточно свободной
вариацией на темы, определенные комментируемым тек-
стом.
В-третьих, авторитарностью определялся и существенно
экзегетический, толковательный характер средневекового
теоретизирования. Мыслитель той эпохи всегда начинает
с классического текста и ставит своей непосредственной
задачей не его анализ и критику, а только правильное
его истолкование. «Текст, написанный много веков назад
и освященный традицией, текст, в котором нельзя изменить
ни слова, деспотически правит мыслью философа, устанав-
ливает ей предел и меру», — пишет Г. Г. Майоров. Вместе
с тем он обоснованно замечает, что «каждый экзегет давал
свою и непременно “более точную”, как он считал, рекон-
струкцию мыслей авторитета, на деле вместо реконструк-
ции создавая обычно конструкцию, навязывая авторитету
свое собственное видение предмета».
В-четвертых, с традиционализмом и авторитарно-
стью средневековой культуры тесно связана характерная
для этой культуры черта, которую, вслед за И. Хейзингой,
можно назвать формализмом. Суть его в том, что форма
постоянно господствует над конкретным содержанием,
внешнее, жесткое правило едва ли не целиком определяет
жизнь и деятельность средневекового человека, его отно-
шение к миру и к другим людям. Формализм проистекает
из ощущения трансцендентной сущности вещей, из очер-
ченности всякого представления незыблемыми границами.
В социальной сфере такие границы явлений устанавлива-
ются прежде всего авторитетом и традицией.
В-пятых, с формализмом связан широко распростра-
ненный в Средневековье идеализм — уверенность в том,
что каждый возникший вопрос должен получить идеальное
разрешение. Для этого нужно только познать правильное
соотношение между частным случаем и вечными истинами.
Само это соотношение выводится, когда к фактам прилага-
ются формальные правила.
В-шестых, подобное истолкование процедуры решения
конкретных проблем так или иначе ведет к казуистике.
«Так решаются не только вопросы морали и права; казу-
истический подход господствует, помимо этого, и во всех
прочих областях жизни. Повсюду, где главное — стиль
128
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
и форма, где игровой элемент культуры выступает на пер-
вый план, казуистика празднует свой триумф».
Средневековая аргументация в большинстве случаев
является формалистической и казуистической. Это верно
и для других типов общества с жесткой структурой.
В-седьмых, непосредственно из всеобщего формализма
средневековой культуры вытекает своеобразная, донельзя
упрощенная манера мотивации. В любой ситуации выделя-
ются лишь немногие черты, которые заметно преувеличива-
ются и ярко расцвечиваются, так что, замечает И. Хейзинга,
«изображение отдельного события постоянно являет резкие
и утяжеленные линии примитивной гравюры на дереве».
Для объяснения обычно бывает достаточно одного-един-
ственного мотива, и лучше всего самого общего характера,
наиболее непосредственного или самого грубого. В итоге
почти всегда получается, что объяснение всякого случая
готово как бы заранее, оно дается с легкостью и с готовно-
стью принимается на веру.
«Если мы согласимся с Ницше, что “отказ от ложных
суждений сделал бы жизнь немыслимой”, то тогда мы
сможем именно воздействием этих неверных суждений
частично объяснить ту интенсивность жизни, какою она
бывала в прежние времена. В периоды, требующие чрез-
мерного напряжения сил, неверные суждения особенно
должны приходить нервам на помощь. Собственно говоря,
человек Средневековья в своей жизни не выходил из такого
рода духовного кризиса; люди ни мгновения не могли
обходиться без грубейших неверных суждений, которые
под влиянием узкопартийных пристрастий нередко дости-
гали чудовищной степени злобности».
Именно формализмом Хейзинга объясняет поразитель-
ное — с более поздней точки зрения — легкомыслие и легко-
верие людей Средневековья. Это легкомыслие может даже
внушить впечатление, что они вообще не имели никакой
потребности в реалистическом мышлении. Легковерием
и отсутствием критицизма проникнута каждая страница
средневековой литературы.
В-восьмых, характерные черты средневековой культуры,
прежде всего ее авторитарность и традиционализм, обусло-
вили чрезвычайную распространенность в ней дидактизма,
учительства, назидательности. Средневековый человек во
всякой вещи ищет «мораль», тот непременный урок, кото-
рый заключается в этой вещи и составляет основное ее
5.2. Авторитет
129
содержание. В силу этого каждый литературный, истори-
ческий или житейский эпизод тяготеет к кристаллизации
в нравственный образец, притчу или хотя бы поучительный
пример или довод. Всякий текст обнаруживает тяготение
превратиться в сентенцию, изречение.
Все сказанное о средневековой авторитарности в общем
и целом относится к авторитарности в любую иную эпоху.
Средневековое мышление — только пример авторитарного
мышления как такового.
Авторитарное мышление стремится усилить и конкрети-
зировать выдвигаемые положения прежде всего на основе
поиска и комбинирования цитат и изречений, принадлежа-
щих признанным авторитетам. При этом последние кано-
низируются, превращаются в кумиров, которые не могут
ошибаться и гарантируют от ошибок тех, кто следует
за ними.
Не существует мышления беспредпосылочного, опираю-
щегося только на себя. Всякое мышление исходит из опре-
деленных, явных или неявных, анализируемых или прини-
маемых без анализа предпосылок, ибо оно всегда опирается
на прошлый опыт и его осмысление. Но предпосылочность
теоретического мышления и его авторитарность не тожде-
ственны. Авторитарность — это особый, крайний, так ска-
зать, вырожденный случай предпосылочности, когда функ-
цию самого исследования и размышления пытаются почти
полностью переложить на авторитет.
Авторитарное мышление еще до начала изучения кон-
кретных проблем ограничивает себя некой совокупностью
«основополагающих» утверждений, тем образцом, который
определяет основную линию исследования и во многом
задает его результат. Изначальный образец не подлежит
ни сомнению, ни модификации, во всяком случае в своей
основе. Предполагается, что он содержит в зародыше реше-
ние каждой возникающей проблемы или по крайней мере
ключ к такому решению. Система идей, принимаемых
в качестве образца, считается внутренне последовательной.
Когда образцов несколько, они признаются вполне согласу-
ющимися друг с другом.
Если все основное уже сказано авторитетом, на долю его
последователя остаются лишь интерпретация и коммента-
рий известного. Мышление, плетущееся по проложенной
другими колее, лишено творческого импульса и не откры-
вает новых путей.
130
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
Ссылка на авторитет, на сказанное или написанное
кем-то не относится к универсальным способам обоснова-
ния. Разумеется, авторитеты нужны, в том числе в теоре-
тической сфере. Возможности отдельного человека огра-
ничены, далеко не все он в состоянии самостоятельно
проанализировать и проверить. Во многом он вынужден
полагаться на мнения и суждения других.
Но полагаться следует не потому, что это сказано
«тем-то», а потому, что сказанное представляется правиль-
ным. Слепая вера во всегдашнюю правоту авторитета, а тем
более суеверное преклонение перед ним плохо совместимы
с поисками истины, добра и красоты, требующими непред-
взятого, критичного ума. Как говорил Б. Паскаль, «ничто
так не согласно с разумом, как его недоверие к себе».
Авторитет принадлежит определенной человеческой
личности, но авторитет личности имеет своим последним
основанием не подчинение и отречение от разума, а осозна-
ние того, что эта личность превосходит нас умом и остротой
суждения.
«Авторитет покоится на признании и, значит, на некоем
действии самого разума, который, сознавая свои границы,
считает других более сведущими. К слепому повинове-
нию приказам этот правильно понятый смысл авторитета
не имеет вообще никакого отношения. Более того, автори-
тет непосредственно не имеет ничего общего с повинове-
нием, он связан прежде всего с познанием».
Признание авторитета всегда связано с допущением, что
его суждения не носят неразумно-произвольного характера,
а доступны пониманию и критическому анализу.
Выделим наиболее характерные черты авторитета вся-
кого коллективистического общества, а также авторитетов
многообразных коллективистических сообществ, подобных
армии, церкви, тоталитарной политической партии и т.д.
Во-первых, какова бы ни была обсуждаемая социальная
проблема, всегда предполагается, что у авторитета есть ее
решение. Нужно только тщательно, без личных и групповых
пристрастий проанализировать его взгляды и найти ответ.
Во-вторых, у авторитета нет и не может быть внутрен-
них противоречий. Он всегда рассуждает последовательно
и не отступает от однажды принятой точки зрения. Един-
ственное, что он может сделать, — это конкретизировать
свою позицию применительно ко вновь возникшим обсто-
ятельствам.
5.2. Авторитет
131
В-третьих, у авторитета нет внутренней эволюции идей.
С молодости и до самой смерти он развивает одну и ту же
систему идей, ничего не отбрасывая и ничего кардинально
не меняя. Например, нет расхождений между Ветхим Заве-
том и Новым Заветом, между Евангелием и Посланиями
апостолов и т.д. Нет различий между молодым Марксом
и зрелым Марксом, между ленинским учением о партии
начала XX в. и после победы Октябрьской революции и т.д.
В-четвертых, идеи авторитета никогда не используются
в полном объеме, далеко не все написанное или сказанное
им привлекается к обсуждению конкретных вопросов. Как
правило, в ходу достаточно узкий, «канонический» круг
цитат из авторитета. Например, не все работы Маркса были
опубликованы в Советском Союзе, ряд его идей системати-
чески замалчивался, а некоторые его работы вообще были
поставлены под строгий запрет, в частности «Секретная
дипломатическая история XVIII века», весьма критичная
в отношении традиций русского государства. Полное собра-
ние сочинений Ленина было полным только по названию.
В широком практическом использовании были сборники
цитат: «Ленин о культуре», «Ленин о литературе», «Маркс,
Ленин, КПСС о государстве» и т.п.
В-пятых, если авторитетов несколько, то они вполне
согласуются друг с другом. Они никогда не вступают
в полемику и тем более не противоречат друг другу, они
только развивают, дополняют и конкретизируют сказанное
ранее другими авторитетами.
В-шестых, авторитет допускает разные истолкования.
Каждый толкователь авторитета стремится дать свою
и непременно «более точную» реконструкцию его мыслей.
На деле такая реконструкция обычно оказывается новой
конструкцией, навязыванием авторитету своего собствен-
ного видения предмета, выискиванием у авторитета отве-
тов на те вопросы, над которыми он, возможно, никогда
не задумывался. Задача толкователя не столько доказать
истинность своего толкования вопроса, сколько продемон-
стрировать сообразность этой трактовки общей позиции
авторитета.
Необходимо отметить, что «культ авторитета» не всегда
лишает коллективистского теоретика известной самосто-
ятельности и даже оригинальности. Дело отчасти в неиз-
бежной неопределенности авторитета в плане ответов на те
вопросы, которые перед ним прямо не вставали, что дает
132
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
возможность разных его истолкований, а отчасти — в посто-
янном изменении способа истолкования его идей. Экзегеза
иногда употребляется для подтверждения позиции автори-
тета, но чаще — для авторитетного подтверждения позиции
ее автора.
Авторитарное мышление, характеризуемое неумерен-
ными и некритическими ссылками на признанные авто-
ритеты, довольно широко распространено и в обыденной
жизни. Это объясняется рядом причин. Одна из них уже упо-
миналась: человек не способен не только жить, но и мыслить
в одиночку. Он остается «общественным существом» и в
сфере мышления: рассуждения каждого индивида опираются
на открытия и опыт других людей. Нередко бывает трудно
уловить ту грань, где критическое, взвешенное восприятие
переходит в неоправданное доверие к написанному и сказан-
ному другими. Американский предприниматель и организа-
тор производства Г. Форд как-то заметил: «Для большинства
людей наказанием является необходимость мыслить». Вряд
ли это справедливо в отношении большинства, но опреде-
ленно есть люди, больше склонные полагаться на чужое мне-
ние, чем искать самостоятельное решение.
Приведем несколько примеров.
Некий дофин Франции никак не мог понять из объяснений
своего преподавателя, почему сумма углов треугольника равна
двум прямым углам. Наконец преподаватель воскликнул: «Я кля-
нусь Вам, Ваше высочество, что она им равна!» — «Почему же Вы
мне сразу не объяснили столь убедительно?» — спросил дофин.
Случай с дофином, больше доверяющим клятве, чем гео-
метрическому доказательству, — концентрированное выра-
жение лени и нелюбопытства, которые, случается, скло-
няют к пассивному следованию за авторитетом.
Однажды норвежская полиция, обеспокоенная распростра-
нением самодельных лекарств, поместила в газете объяснение
о недопустимости использовать лекарство, имеющее следующую
рекламу: «Новое лекарственное средство Луризм-300: спасает
от облысения, излечивает все хронические болезни, экономит
бензин, делает ткань пуленепробиваемой. Цена — всего 15 крон».
Обещания, раздаваемые этой рекламой, абсурдны, к тому же
слово «луризм» на местном жаргоне означало «недоумок». И тем
не менее газета, опубликовавшая объявления, в ближайшие дни
получила триста запросов на это лекарство с приложением нуж-
ной суммы.
5.3. Интуиция
133
Определенную роль в этом сыграли, конечно, вера
и надежда на чудо, свойственные даже современному чело-
веку, но также и характерное для многих доверие к автори-
тету печатного слова. Все, что напечатано, верно — такова
одна из предпосылок обыденного авторитарного мышле-
ния. А ведь стоит только представить, сколько всякого рода
небылиц и несуразностей печаталось и в прошлом, и сей-
час, чтобы не смотреть на напечатанное некритично.
5.3. Интуиция
Интуицию обычно определяют как прямое усмотрение
истины, постижение ее без всякого рассуждения и доказа-
тельства.
Для интуиции типичны неожиданность, невероятность,
непосредственная очевидность и неосознанность ведущего
к ней пути.
Интуитивная аргументация представляет собой ссылку
на непосредственную, интуитивную очевидность выдвигае-
мого положения.
В чистом виде интуитивная аргументация является ред-
костью. В «непосредственном схватывании», внезапном
озарении и прозрении много неясного и спорного. Фило-
соф М. Бунге говорит даже, что «интуиция — это кол-
лекция хлама», куда мы сваливаем все интеллектуальные
механизмы, о которых не знаем, как их проанализировать
или даже как их точно назвать, либо такие, анализ которых
нас не интересует. Поэтому, как правило, для результата,
найденного интуитивно, задним числом подыскиваются
основания, кажущиеся более убедительными, чем простая
ссылка на интуитивную очевидность.
Тем не менее интуиция существует и играет заметную
роль в познании. Далеко не всегда процесс научного и тем
более художественного творчества и постижения мира осу-
ществляется в развернутом, расчлененном на этапы виде.
Нередко человек охватывает мыслью сложную ситуацию,
не вдаваясь во все ее детали, да и просто не обращая на них
внимания. Особенно наглядно это проявляется в военных
сражениях, при постановке диагноза и т.п.
Велика роль интуиции и, соответственно, интуитивной
аргументации в математике и логике. Существенное значе-
ние имеет интуиция в моральной жизни, в историческом
134
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
и вообще гуманитарном познании. Художественное мыш-
ление вообще немыслимо без интуиции.
Интересно проследить развитие этого понятия. Слово
«интуиция» вошло в европейскую философию еще в XIII в.
в качестве аналога древнегреческого термина, означавшего
познание предмета не по частям, а сразу, одним движением.
В позднее Средневековье интуиция означала по преиму-
ществу познание того, что конкретно и единично, в проти-
вовес абстрактному познанию.
В Новое время Р. Декарт свел все акты мышления,
позволяющие нам получать новое знание без опасения
впасть в ошибку, к двум — интуиции и дедукции.
«Под интуицией, — писал он, — я разумею не веру
в шаткое свидетельство чувств и не обманчивое суждение
беспорядочного воображения, но понятие ясного и вни-
мательного ума, настолько простое и отчетливое, что оно
не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим,
или, что одно и то же, прочное понятие ясного и вниматель-
ного ума, порождаемое лишь естественным светом разума
и благодаря своей простоте более достоверное, чем сама
дедукция, хотя последняя и не может быть плохо постро-
ена человеком».
Опираясь на первичную интуицию, Р. Декарт пытался
доказать, в частности, существование Бога — «субстанции
бесконечной, вечной, неизменной, независимой, всемогу-
щей, создавшей и породившей меня и все остальные суще-
ствующие вещи».
Начиная с древнегреческого философа Плотина, утверж-
дается противопоставление интуиции и дискурсивного
мышления. Интуиция — это божественный способ позна-
ния чего-то одним лишь взглядом, в один миг, вне времени.
Дискурсивное же мышление — человеческий способ позна-
ния, состоящий в том, что в ходе некоторого рассуждения
последовательно, шаг за шагом развертывается описание
объекта.
Особой остроты противопоставление интуиции и дис-
курсивного мышления достигает у И. Канта. Он отрицает
декартовскую интеллектуальную интуицию и выделяет
чувственную интуицию и чистую интуицию пространства
и времени. Последняя более фундаментальна, поскольку
данные, даваемые чувствами, должны быть упорядочены
в пространстве и времени. По И. Канту, аксиомы мате-
матики опираются на чистую интуицию: их истинность
5.3. Интуиция
135
можно «увидеть» или «воспринять» непосредственно бла-
годаря этой интуиции. Кроме того, последняя участвует
в каждом шаге каждого доказательства в математике: «Все
выводы гарантированы от ошибок тем, что каждый из них
показан наглядно».
И. Кант не совсем точно оценивал область применения
интуиции в математике. Математические аксиомы далеко
не всегда представляются интуитивно очевидными, и их
приемлемость только в редких случаях поддерживается
одной лишь ссылкой на такую очевидность. Аксиомы оце-
ниваются не столько сами по себе, сколько по множеству
тех теорем, которые логически выводятся из них. Послед-
ние могут быть далеки от какой-нибудь интуитивной оче-
видности. Наличие чистой интуиции в каждом отдельном
шаге доказательства совершенно не является необходи-
мым.
К идеям И. Канта близка концепция интуитивизма,
выдвинутая Л. Брауэром в начале XX в. Математика рас-
сматривается Л. Брауэром как деятельность мысленного
конструирования математических объектов на основе
чистой интуиции времени. Математика — автономный,
находящий основание в самом себе вид человеческой дея-
тельности. Она не является лингвистической и не зависит
от языка. Слова используются в математике лишь для пере-
дачи открытых истин. Последние не зависят от словесного
одеяния, в которое их облекает язык, и не могут быть пол-
ностью выражены даже на особом математическом языке.
После И. Канта под интуицией все более понимается
интеллектуальная очевидность. Согласно немецкому фило-
софу XIX в. А. Шопенгауэру, органом интуитивного, непо-
средственного, моментального познания того, что единично,
является интеллект. Разум преобразует интеллектуальное
познание в абстрактное. Последнее не расширяет знание,
а только придает ему новую форму, способную выполнять
практические функции и быть объектом межличностной
коммуникации.
Общим для всех истолкований интуиции является при-
знание непосредственного характера интуитивного зна-
ния — оно представляет собой знание без осознания путей
и условий его получения. Отдельные звенья процесса мыш-
ления проносятся более или менее бессознательно, и запе-
чатлевается только итог мысли — внезапно открывшаяся
истина.
136
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
Существует давняя традиция противопоставлять интуи-
цию логике. Нередко интуиция ставится выше логики даже
в математике, где роль строгих доказательств особенно
велика. Чтобы усовершенствовать метод в математике,
говорил А. Шопенгауэр, необходимо прежде всего реши-
тельно отказаться от предрассудка — веры в то, будто дока-
занная истина превыше интуитивного знания. Б. Паскаль
проводил различие между «духом геометрии», который
выражает силу и прямоту ума, проявляющиеся в железной
логике рассуждений, и «духом проницательности», выра-
жающим широту ума, способность видеть глубже и про-
зревать истину как бы в озарении. Для Б. Паскаля даже
в науке «дух проницательности» независим от логики
и стоит неизмеримо выше ее. Еще раньше некоторые мате-
матики утверждали, что интуитивное убеждение превосхо-
дит логику, подобно тому как ослепительный блеск Солнца
затмевает бледное сияние Луны.
Такое неумеренное возвеличение интуиции в ущерб стро-
гому доказательству вряд ли оправданно. Ближе к истине
был, пожалуй, А. Пуанкаре, считавший, что логика и инту-
иция играют каждая свою необходимую роль. Обе они неиз-
бежны. Логика, способная дать достоверность, есть орудие
доказательства; интуиция есть орудие изобретательства.
Логика и интуиция не исключают и не подменяют друг
друга. В реальном процессе познания они, как правило,
тесно переплетаются, поддерживая и дополняя друг друга.
Доказательство санкционирует и узаконивает завоева-
ния интуиции, оно сводит к минимуму риск противоречия
и субъективности, которыми всегда чревато интуитивное
озарение. По выражению немецкого математика Г. Вейля,
логика — это своего рода гигиена, позволяющая сохранять
идеи здоровыми и сильными.
«Если интуиция — господин, а логика — всего лишь
слуга, — пишет американский математик М. Клайн, — то
это тот случай, когда слуга обладает определенной вла-
стью над своим господином. Логика сдерживает необу-
зданную интуицию. Хотя... интуиция играет в математике
главную роль, все же сама по себе она может приводить
к чрезмерно общим утверждениям. Надлежащие ограниче-
ния устанавливает логика. Интуиция отбрасывает всякую
осторожность — логика учит сдержанности. Правда, при-
верженность логике приводит к длинным утверждениям
со множеством оговорок и допущений и обычно требует
5.3. Интуиция
137
множества теорем и доказательств, мелкими шажками пре-
одолевая то расстояние, которое мощная интуиция перема-
хивает одним прыжком. Но на помощь интуиции, отважно
захватившей расположенное перед мостом укрепление,
необходимо выслать боевое охранение, иначе неприятель
может окружить захваченную территорию, заставив нас
отступить на исходные позиции».
Уточняя и закрепляя завоевания интуиции, логика
вместе с тем сама обращается к ней в поисках поддержки
и помощи. Логические принципы не являются чем-то задан-
ным раз и навсегда. Они формируются в многовековой
практике познания и преобразования мира и представляют
собой очищение и систематизацию стихийно складываю-
щихся «мыслительных привычек». Вырастая из аморфной
и изменчивой пралогической интуиции, из непосредствен-
ного, хотя и неясного, «видения логического», эти прин-
ципы всегда остаются интимно связанными с изначальным,
интуитивным «чувством логического». Не случайно стро-
гое доказательство ничего не значит даже для математика,
если результат остается непонятным ему интуитивно. Как
заметил математик А. Лебег, логика может заставить нас
отвергнуть некоторые доказательства, но она не в силах
заставить нас поверить ни в одно доказательство.
Таким образом, логику и интуицию не стоит направлять
друг против друга. Каждая из них необходима на своем
месте и в свое время. Внезапное интуитивное озарение спо-
собно открыть истины, вряд ли доступные строгому логи-
ческому рассуждению.
Однако ссылка на интуицию не может служить твер-
дым и тем более окончательным основанием для принятия
каких-то утверждений. Интуиция дает интересные новые
идеи, но нередко порождает ошибки, вводит в заблужде-
ние. Интуитивные догадки субъективны и неустойчивы,
они нуждаются в логическом обосновании. Чтобы убедить
в интуитивно схваченной истине не только других, но и
самого себя, требуется развернутое рассуждение, доказа-
тельство.
С интуицией связан ряд явно ошибочных идей. Такова,
в частности, идея, что без интуиции, во всяком случае
без интуиции интеллектуальной, можно обойтись, что чело-
век способен познавать, только рассуждая, выводя заключе-
ния, он не может что-то знать непосредственно. Хорошими
контрпримерами этому убеждению являются математика
138
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
и логика, опирающиеся в конечном счете на интеллекту-
альную интуицию.
Ошибочно и представление, будто интуиция лежит
в основе всего нашего знания, а разум играет только вспо-
могательную роль. Интуиция не может заменить разум
даже в тех областях, где ее роль особенно существенна.
Она не является непогрешимой, ее прозрения всегда нуж-
даются в критической проверке и обосновании, даже если
речь идет о фундаментальных видах интуиции.
Интуиция никогда не является окончательной, и ее
результат обязательно подлежит критическому анализу.
Даже в математике интуиция не всегда ясна.
Интуиция может просто обманывать. На протяжении
большей части XIX в. математики были интуитивно убеж-
дены, что любая непрерывная функция имеет производную.
Но К. Вейерштрасс доказал существование непрерывной
функции, ни в одной точке не имеющей производной. Эта
функция явно противоречила математической интуиции.
Таким образом, математическое рассуждение «исправило»
интуицию и «дополнило» ее.
Интуиция меняется со временем, в значительной мере
являясь продуктом культурного развития и успехов в дис-
курсивном мышлении. Интуиция А. Эйнштейна, касаю-
щаяся пространства и времени, явно отлична от соответ-
ствующих интуиций И. Ньютона или И. Канта. Интуиция
специалиста, как правило, превосходит интуицию диле-
танта.
Интуитивная аргументация обычна в математике
и логике, хотя и здесь она редко является эксплицитной.
Вместо оборота «интуитивно очевидно, что...» изложе-
ние ведется так, как если бы апеллирующие к интуиции
утверждения выделялись сами собой, уже одним тем, что
в их поддержку не приводится никаких аргументов. Кроме
того, ссылка на чужие или ранее полученные результаты
обычно является также неявным признанием того, что в их
основе лежит интуиция.
Ни в математике, ни в логике обычно не предполага-
ется, что ссылка на интуитивную очевидность абсолютно
надежна и не нуждается в дальнейшем анализе. Интуитивно
очевидное для одних может не быть очевидным для других.
Даже в рамках одного направления в математике, скажем
интуиционализма, представления о том, что может быть
принято на основе интуиции, существенно различаются.
5.3. Интуиция
139
Еще более замаскирована интуитивная аргументация
в других областях знания. Интуитивно очевидное нередко
выдается за бесспорное и доказательное и не ставится
в ясную связь с интуицией.
Приведем два примера.
«Будучи юристом, — пишет Э. Кларк, — я предпринял тща-
тельный разбор свидетельств, связанных с событиями третьего
дня Пасхи. Эти свидетельства представляются мне бесспорными;
работая в Верховном Суде, мне вновь и вновь случается выносить
приговоры на основании доказательств, куда менее убедительных.
Выводы делаются на основании свидетельств, а правдивый свиде-
тель всегда безыскусен и склонен преуменьшать эффект событий.
Евангельские свидетельства о воскресении принадлежат именно
к этому роду, и в качестве юриста я безоговорочно принимаю их
как рассказы правдивых людей о фактах, которые они могли бы
подтвердить».
Здесь автор прямо ссылается на свою квалификацию,
на проведенный им тщательный анализ свидетельств
в пользу воскресения Христа, на аналогию евангельских
свидетельств с другими правдивыми свидетельствами. Но,
судя по всему, главным аргументом здесь является не назы-
ваемая прямо интуитивная уверенность в достоверности
рассмотренных свидетельств. Если ее нет, то ссылки на ква-
лификацию, тщательность анализа и тем более аналогию
с иными свидетельствами мало что значат.
«Мы инстинктивно отделяем Христа от других людей, — отме-
чает К. Симпсон. — Встречая Его имя в каком-нибудь списке выда-
ющихся личностей, рядом с Конфуцием и Гете, мы чувствуем,
что нарушается здесь не столько религия, сколько справедли-
вость. Иисус не принадлежит к выдающимся мировым деятелям.
Можно говорить об Александре Великом (Македонском), о Карле
Великом, о Наполеоне Великом, если угодно... но не о Христе.
Христос — не Великий, Он — Единственный. Он — просто Иисус.
К этому нечего добавить... Он выходит за рамки любого анализа.
Он низвергает наши каноны человеческой природы. Он выше
всякой критики. Он заставляет наш дух благоговеть».
Здесь положение об исключительности Христа, его
несравнимости ни с кем из великих людей опирается
на интуицию справедливости. Данный пример хорошо
показывает предпосылочность интуиции: людям разных
культур, разных верований и т.п. интуитивно очевидными
могут представляться разные убеждения, возможно несо-
140
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
вместимые. Интуиция справедливости христианина едва
ли совпадает с аналогичной интуицией мусульманина или
представителя другой религии.
5.4. Вера
Интуиции близка вера — глубокое, искреннее, эмоцио-
нально насыщенное убеждение в справедливости какого-то
положения или концепции.
Вера заставляет принимать какие-то положения
за достоверные и доказанные без критики и обсуждения.
Как и интуиция, вера субъективна. В разные эпохи пред-
метом искренней веры были диаметрально противопо-
ложные воззрения: то, во что когда-то свято веровали все,
спустя время большинству представлялось наивным пред-
рассудком. Вера затрагивает не только разум, но и эмоции;
нередко она захватывает всю душу и означает не только
интеллектуальную убежденность, но и психологическую
расположенность. В отличие от веры интуиция, даже когда
она является наглядно-содержательной, затрагивает только
разум. Если интуиция — это непосредственное усмотрение
истины и добра, то вера — непосредственное тяготение
к тому, что представляется истиной или добром.
Вера противоположна сомнению и отлична от знания.
Если человек верит в какое-либо утверждение, он считает
его истинным на основании соображений, которые пред-
ставляются ему достаточными.
В зависимости от способа, каким оправдывается вера,
различают рациональную веру, предполагающую некото-
рые основания для своего принятия, и нерациональную веру,
которая служит оправданием самой себе’, сам факт веры
считается достаточным для ее оправдания.
Самодостаточную веру иногда называют «слепой».
Например, религиозная вера в чудо не требует какого-либо
обоснования чуда помимо самого акта веры в него.
Ни рациональная, ни тем более нерациональная вера
не гарантируют истины. Например, если кто-то твердо
верит, что на Марсе тоже есть жизнь, то отсюда не следует,
что это действительно так.
Иногда знание определяется как оправданная, истинная
вера: человек знает какое-то утверждение, если он верит
в данное утверждение и оно является истинным незави-
5.4. Вера
141
симо от веры в него. Данным определением знание сво-
дится к вере и истине, но вряд ли это делает понятие знания
более ясным.
Существует мнение, что вера, прежде всего религиозная
вера, не имеет ничего общего со знанием, поскольку вера
и знание относятся к дополняющим друг друга, но не сопо-
ставимым сторонам действительности.
Например, физик М. Планк был убежден в том, что
религия потому соединима с естествознанием, что они отно-
сятся к совершенно разным сторонам реальности. Об этом
в своих воспоминаниях свидетельствует В. Гейзенберг.
Естествознание имеет дело с объективным материаль-
ным миром. Оно ставит задачу формулировать правильные
высказывания об объективной действительности и понять
существующие в ней связи. Религия же имеет дело с миром
ценностей и ведет речь о том, что должно быть. В есте-
ствознании говорится о верном и неверном; в религии —
о добром и злом, о ценном и не имеющем ценности. Есте-
ствознание — основа технически целесообразного действия,
религия — основа этики. Поэтому представляется, что кон-
фликт между этими двумя сферами, начавшийся в XVIII в.,
покоится на недоразумении, которое возникает, когда мы
истолковываем образы и сравнения религии как естествен-
нонаучные утверждения, что, конечно, бессмысленно. Есте-
ствознание в известном смысле есть тот способ, каким мы
подходим к объективной стороне действительности, каким
мы разбираемся в ней. Напротив, религиозная вера есть
выражение субъективного решения, в котором мы устанав-
ливаем для себя ценности, упорядочивая в соответствии
с ними свое жизненное поведение.
Сам В. Гейзенберг по поводу этого разграничения объ-
ективного и субъективного, истины и ценностей замечает:
«...мне от такого разделения немного не по себе. Я сомне-
ваюсь, что человеческие общества могут долгое время жить
с таким четким разграничением между знанием и верой».
Эту точку зрения разделяет и физик В. Паули: «Пол-
ное разделение между знанием и верой — это, несомненно,
лишь паллиатив на краткое время. Например, в западной
культурной сфере в не столь далеком будущем может
прийти момент, когда сравнения и образы прежней религии
перестанут обладать убедительностью даже для простого
народа; боюсь, что тогда в самый короткий срок распадется
и прежняя этика и будут происходить столь ужасные вещи,
142
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
что мы не можем сейчас их даже представить себе. Так что
я не вижу большого смысла в философии Планка, даже
если она логически выдержана и даже если я уважаю выте-
кающую из нее жизненную установку».
Соотношение знания и веры во многом неясно. Оче-
видно только, что они существенно переплетены, нередко
взаимно поддерживают друг друга и разделение их и отне-
сение к разным, не соприкасающимся друг с другом сто-
ронам действительности может быть только временным
и условным.
Знание всегда подкрепляется интеллектуальным чув-
ством субъекта. Предположения не становятся частью
науки до тех пор, пока их кто-нибудь не выскажет и не
заставит в них поверить.
«Как всякое интеллектуальное действие, искреннее
утверждение всегда несет в себе также и эмоциональную
нагрузку, — пишет М. Полани. — С его помощью мы ста-
раемся уверить, убедить тех, кому мы адресуем свою речь».
Вера стоит не только за отдельными утверждениями,
но и за целостными концепциями или теориями. Особенно
наглядно это выявляется при переходе от старой теории
к новой. Основные трудности их сравнения и выбора между
ними связаны с разными системами верований, стоящими
за ними.
Разные системы веры используют понятия, между кото-
рыми невозможно установить обычные логические отно-
шения (включение, исключение, пересечение); заставляют
своих сторонников во многом видеть вещи по-разному, дик-
туют разные восприятия; включают в себя разные методы
обоснования и оценки выдвигаемых положений.
Именно этими чертами характеризуются и отношения
между старой и приходящей ей на смену новой теорией,
в силу чего переход от признания одной теории к призна-
нию другой аналогичен «акту обращения» в новую веру и не
может быть осуществлен шаг за шагом на основе логики
и нейтрального опыта. Как показывает история науки, этот
переход происходит или сразу, хотя не обязательно в один
прием, или не происходит вообще при жизни современни-
ков.
Коперниканское учение приобрело лишь немногих сто-
ронников в течение почти целого столетия после смерти
Н. Коперника. Работа И. Ньютона не получила всеобщего
признания, в особенности в странах континентальной
5.4. Вера
143
Европы, в продолжение более чем 50 лет после появления
«Начал». Пристли никогда не принимал кислородной тео-
рии горения, так же как лорд Кельвин не принял электро-
магнитной теории и т.д.
М. Планк замечал, что «новая научная истина прокла-
дывает дорогу к триумфу не посредством убеждения оппо-
нентов и принуждения их видеть мир в новом свете, но ско-
рее потому, что ее оппоненты рано или поздно умирают
и вырастает новое поколение, которое привыкло к ней».
Приведем слова по поводу «обращения в новую тео-
рию», которые Ч. Дарвин написал в конце книги «Проис-
хождение видов»: «Хотя я вполне убежден в истине тех воз-
зрений, которые изложены в этой книге в форме краткого
обзора, я никоим образом не надеюсь убедить опытных
натуралистов, умы которых переполнены массой фактов,
рассматриваемых ими в течение долгих лет с точки зрения,
прямо противоположной моей... Но я смотрю с доверием
на будущее, на молодое возникающее поколение натурали-
стов, которое будет в состоянии беспристрастно взвесить
обе стороны вопроса».
Сторонники конкурирующих теорий проводят свои
исследования в разных мирах. Поэтому «две группы уче-
ных видят вещи по-разному, хотя и наблюдают за ними
с одной позиции и смотрят в одном и том же направле-
нии, — пишет Т. Кун. — В то же время нельзя сказать, что
они могут видеть то, что им хочется. Обе группы смотрят
на мир, и то, на что они смотрят, не изменяется. Но в неко-
торых областях они видят различные вещи, и видят их
в различных отношениях друг к другу. Вот почему закон,
который одной группой ученых даже не может быть обна-
ружен, оказывается иногда интуитивно ясным для другой».
С позиции существующих методологических стандартов
новая теория обычно кажется хуже старой: она не так полно
соответствует большинству фактов, решает меньше проб-
лем, ее технический аппарат менее разработан, ее понятия
менее точны и т.д. Чтобы развить ее потенциальные воз-
можности, нужна решимость принять ее и начать разраба-
тывать, но принятие решения такого типа может быть осно-
вано только на вере.
Итак, переход от старой теории к новой связан с измене-
нием системы верований. Однако это не означает, что уче-
ных нельзя убедить в необходимости изменения их образа
мышления. Аргументация присутствует и здесь, но она
144
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
не только не является доказательной, но и вообще не имеет
единой и унифицированной формы.
Определенная система верований лежит в основе
не только отдельной теории, но и самой науки в целом. Эта
система задает предпосылки научного теоретизирования
и определяет то, что отличает научное мышление от иде-
ологического, утопического или художественного мыш-
ления. Совокупность мыслительных предпосылок науки
размыта, значительная их часть носит характер «неявного
знания». Этим прежде всего объясняется то, что науку
трудно сколько-нибудь однозначно отграничить от того,
что наукой не является, и определить научный метод исчер-
пывающим перечнем правил.
Предпосылочным, опирающимся на неявные, размытые
верования является и мышление целой исторической эпохи.
Совокупность этих верований определяет стиль мышле-
ния данной эпохи, ее интеллектуальный консенсус. Стиль
мышления почти не осознается той эпохой, в которой он
господствует, и подвергается определенному осмыслению
и критике только в последующие эпохи. Переход от стиля
мышления одной эпохи к стилю мышления другой — сти-
хийно-исторический процесс, занимающий довольно дли-
тельный период.
Возможности аргументации ограничены даже в науке,
особенно в периоды кризиса старых теорий и появления
новых. Эти возможности становятся уже при попытках
отделить научное, теоретическое мышление от практи-
ческого или художественного. Аргументация становится
почти бессильной, когда какая-то эпоха пытается опреде-
лить те общие верования, которые обусловливают облик ее
мышления, ее миропонимания и мироощущения.
Ссылка на твердую веру, решительную убежденность
в правильности какого-либо положения может использо-
ваться в качестве аргумента в пользу принятия этого поло-
жения. Однако аргумент к вере кажется убедительным
и веским, как правило, лишь тем, кто разделяет эту веру
или склоняется к ее принятию. Другим аргумент от веры
может казаться субъективным или почти что пустым:
верить можно и в самые нелепые утверждения.
Тем не менее, как замечает Л. Витгенштейн, возможна
ситуация, когда аргумент к вере оказывается едва ли
не единственным. Это — ситуация радикального инакомыс-
лия, непримиримого «разноверия». В таком случае обра-
5.4. Вера
145
тить инакомыслящего разумными доводами невозможно
и остается только крепко держаться за свою веру и объ-
явить противоречащие взгляды еретическими, безумными
и т.п. Там, где рассуждения и доводы бессильны, выраже-
ние твердой, неотступной убежденности может со време-
нем сыграть какую-то роль. Если аргумент к вере заставит
инакомыслящего присоединиться к противоположным
убеждениям, это не будет означать, конечно, что данные
убеждения по каким-то интерсубъективным основаниям
предпочтительнее.
Аргумент к вере в редких случаях выступает в явном
виде. Обычно он подразумевается, и только слабость или
неотчетливость приводимых прямо аргументов косвенно
показывает, что за ними стоит неявный аргумент к вере.
Например, средневековый комментатор Дионисий
Картузианец так раскрывает идею, что мрак — это сокро-
веннейшая сущность Бога: «Чем более дух близится
к сверхблистающему божественному Твоему свету, тем
полнее обнаруживаются для него Твоя неприступность
и непостижимость, и когда он вступает во тьму, то вскоре
и совсем исчезают все имена и все знания. Но ведь это
и значит для духа узнать Тебя: узреть вовсе незримого;
и чем яснее зрит он сие, тем более светлым он Тебя про-
зревает. Сподобиться стать этой сверхсветлою тьмою —
о том Тебя молим, о преблагословенная Троица, и дабы
через незримость и неведение узреть и познать Тебя,
ибо пребываешь сверх всякого облика и всякого знания.
И взору тех лишь являешься, кои, все ощутимое и все
постижимое, и все сотворенное, равно как и себя самих,
преодолев и отринув, во тьму вступили, в ней же истинно
пребываешь».
Здесь только один явный аргумент, понятный средне-
вековой аудитории, — ссылка на авторитет. В Библии ска-
зано: «И содеял мрак покровом Своим». Другим, подразу-
меваемым доводом является аргумент к вере: тому, кто уже
верит, что Бог непредставим и невыразим, могут показаться
убедительными и свет, обращающийся во мрак («сверхсвет-
лая тьма»), и отказ от всякого знания («узрение и познание
через незримость и неведение»).
Иногда аргумент к вере маскируется специально, чтобы
создать впечатление, будто убедительность рассуждения
зависит только от него самого, а не от убеждений аудито-
рии.
146
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
Приведем два примера.
Фома Аквинский пытался строго разделить то, что может быть
доказано при помощи разума, и то, что требует для своего дока-
зательства авторитета Священного Писания. Б. Рассел упрекает
св. Фому в неискренности: вывод, к которому тот должен прийти,
определен им заранее.
«Возьмем, например, вопрос о нерасторжимости брака.
Нерасторжимость брака защищается св. Фомой на основа-
нии того, что отец необходим в воспитании детей: (а) потому
что он разумнее матери, (б) потому что, обладая большей
силой, он лучше справится с задачей физического наказа-
ния. На это современный педагог мог бы возразить, что (а)
нет никаких оснований считать мужчин в целом более раз-
умными, чем женщин, (б) что наказания, требующие боль-
шой физической силы, вообще нежелательны в воспитании.
Современный педагог мог бы пойти еще дальше и указать,
что в современном мире отцы вообще вряд ли принимают
какое-либо участие в воспитании детей».
Однако, замечает Б. Рассел, эти доводы вряд ли убедили
бы св. Фому или его последователей: «Ни один последо-
ватель св. Фомы не откажется на этом основании от веры
в пожизненную моногамию, так как действительные осно-
вания этой веры совсем не те, на которые ссылаются в ее
обоснование».
Другим примером могут служить аргументы, при помощи
которых Аквинат доказывает существование Бога. Все они, кроме
ссылки на телеологию, обнаруживаемую в неживой природе,
покоятся на предполагаемой невозможности существования ряда,
не имеющего первого члена.
Но любому математику известно, что это отнюдь
не невозможно; примером, опровергающим посылку
св. Фомы, является ряд отрицательных целых чисел, закан-
чивающийся числом «минус единица». «Но и в данном слу-
чае, — заключает Рассел, — вряд ли найдется такой като-
лик, который оставит веру в Бога, даже если он убедится
в несостоятельности аргументации св. Фомы; он придумает
новые аргументы или найдет прибежище в Откровении».
В обоих примерах основным аргументом является скры-
тая апелляция к твердой вере аудитории.
Следовательно, аргумент к вере не так редок и не так
предосудителен, как это может показаться. Он встреча-
5.4. Вера
147
ется в науке, особенно в периоды ее кризисов. Он неиз-
бежен при обсуждении многих общих вопросов, например
вопроса о будущем человечества или вопроса о предпо-
сылках теоретического мышления. Аргумент к вере обы-
чен в общении людей, придерживающихся какой-либо
общей системы веры. Как и все контекстуальные аргу-
менты, он нуждается в определенной аудитории, сочув-
ственно его воспринимающей. В другой аудитории он
может оказаться не только неубедительным, но и попро-
сту неуместным.
Аргумент к вере в свое время был основательно ском-
прометирован противопоставлением веры, прежде всего
религиозной веры, разуму: «конкретная реальность» веры
ставилась выше «абстрактных истин умозрения». «Верую,
чтобы понимать», — заявляли в Средние века Блаженный
Августин и Ансельм Кентерберийский. Христианский тео-
лог Тертуллиан силу веры измерял именно несоизмеримо-
стью ее с разумом: легко верить в то, что подтверждается
и рассуждением; но нужна особенно сильная вера, чтобы
верить в то, что противостоит и противоречит разуму.
По Тертуллиану, только вера способна заставить принять
логически недоказуемое и нелепое: «Сын Божий распят;
нам не стыдно, ибо полагалось бы стыдиться. И умер Сын
Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно.
И после погребения Он воскрес; это несомненно, ибо невоз-
можно». Но уже в начале XII в. философ и теолог П. Абе-
ляр поставил разум и опирающееся на него понимание
перед верой. Выдвинутая им максима «Понимаю, чтобы
верить» — ключ к истолкованию соотношения разума
и веры.
Бездоказательная вера является антиподом знания,
к которому она обычно относится с недоверием, а нередко
и с неприязнью. Те, кто отстаивает такую веру, видят ее
преимущество в том, что она крепка и активна, ибо идет
из глубин души, охватывает и выражает ее всю, в то время
как теоретизирующий разум односторонен, поверхностен
и неустойчив. Но этот довод малоубедителен. Прежде
всего, самые надежные истины, подобные истинам мате-
матики и физики, открываются именно разумом, а не
верой; не следует, далее, путать веру, требующую, скажем,
признания чудес, с верой как глубокой убежденностью,
являющейся следствием исторического или жизненного
опыта.
148
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
5.5. Здравый смысл
Апелляция к здравому смыслу высоко ценилась в антич-
ности и развивалась как противопоставление мудрости
(«софии») и практического знания («фронесис»). Это про-
тивопоставление было теоретически разработано Аристо-
телем и доведено его последователями до уровня критики
теоретического жизненного идеала.
Практическое знание, руководящее поступками чело-
века, — это особый, самостоятельный тип знания; оно
направлено на конкретную ситуацию и требует учета
«обстоятельств» в их бесконечном разнообразии. Жизнь
не строится исходя из теоретических начал и общих прин-
ципов, она конкретна и руководствуется конкретным зна-
нием, оцениваемым с позиции здравого смысла.
Моральные мотивы в понятии здравого смысла подчер-
кивал французский философ А. Бергсон. В его определении
указывается, что хотя здравый смысл и связан с чувствами,
но реализуется он на социальном уровне. Чувства ставят нас
в какое-то отношение к вещам, здравый смысл руководит
нашими отношениями с людьми. Он не столько дар, сколько
постоянная корректировка вечно новых ситуаций, работа
по приспособлению к действительности общих принципов.
Существенное значение придает здравому смыслу совре-
менная философская герменевтика, выступающая против
его интеллектуализации и сведения его до уровня простой
поправки: то, что в чувствах, суждениях и выводах противо-
речит здравому смыслу, не может быть правильным.
Здравый смысл можно примерным образом охаракте-
ризовать как общее, присущее каждому человеку чувство
истины и справедливости, приобретаемое с жизненным
опытом. Здравый смысл в основе своей не является зна-
нием. Скорее, это способ отбора знания, то общее освеще-
ние, благодаря которому в знании различаются главное
и второстепенное и обрисовываются крайности.
Здравый смысл играет особую роль в гуманитарной
аргументации и при обсуждении проблем, касающихся
жизни и деятельности человека.
Аргумент к здравому смыслу — это обращение с целью
поддержки выдвигаемого положения к чувству здравого
смысла, несомненно имеющемуся у аудитории.
Здравый смысл — одно из ведущих начал человеческой
жизни. Она разворачивается не под действием науки, фило-
5.5. Здравый смысл
149
софии или каких-то общих принципов, а под решающим
воздействием здравого смысла. Именно поэтому он необ-
ходим гуманитарному ученому, исследующему моральное
и историческое существование человека.
Прежде всего, здравый смысл проявляется в суждениях
о правильном и неправильном, годном и негодном.
«Обладатель здравого суждения не просто способен
определять особенное с точки зрения общего, но знает,
к чему оно действительно относится, т.е. видит вещи с пра-
вильной, справедливой, здоровой точки зрения. Аван-
тюрист, правильно рассчитывающий людские слабости
и всегда верно выбирающий объект для своих обманов, тем
не менее не является носителем здравого суждения в пол-
ном смысле слова».
Приложим здравый смысл прежде всего в обществен-
ных, практических делах. С его помощью судят, опираясь
не на общие предписания разума, а скорее на убедительные
примеры. Поэтому важнейшее значение для него имеют
история и опыт жизни. Здравому смыслу нельзя выучить;
чтобы его развить, нужны только упражнения. Он имеет
двойственный, описательно-оценочный характер: с одной
стороны, он опирается на прошлые события, а с другой —
является наброском, проектом будущего.
С изменением общественной жизни меняется и пред-
ставление о здравом смысле. Например, в древности сны
казались обычному человеку одним из важнейших выра-
жений его души, материалом для предсказания будущего.
В эпоху Просвещения идея о том, что сны могут быть
вещими, уже считалась предрассудком; в них видели
преимущественно отражение соматических факторов
и избыток душевных страстей. Позднее снова начала
усматриваться связь между характером человека и его
сновидениями: в сновидениях отражается характер и осо-
бенно те его стороны, которые не проявляются наяву; во
сне человеком осознаются скрытые мотивы его действий,
и потому, толкуя сновидения, можно предсказать его
будущие действия.
Здравый смысл способен впадать в заблуждение, но это,
как правило, своеобразное заблуждение: оно является
ошибкой не столько с точки зрения того контекста, в кото-
ром сформировался здравый смысл, сколько с точки зрения
последующего периода, породившего новые представления
здравого смысла. В частности, так обстоит дело с пренебре-
150
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
жительным отношением античного и средневекового чело-
века к науке и ученым.
«Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней
научной мысли, — жалуется Ф. Ницше, — тысячелетиями
вызывали глубочайшее презрение: ученый не допускался
в общество “приличных” людей — считался “врагом Бога”,
презирающим истину, считался “одержимым”... Весь пафос
человечества, все понятия о том, чем должна быть истина,
чем должно быть служение науке, — все было против нас;
произнося “ты обязан!..”, всегда обращали эти слова против
нас... Наши объекты, наши приемы, наш нешумный, недовер-
чивый подход к вещам... Все казалось совершенно недостой-
ным, презренным... В конце концов, чтобы не быть неспра-
ведливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь
долгое время ослеплял человечество; вкус требовал, чтобы
истина была картинной; от человека познания вкус рав-
ным образом требовал, чтобы он энергично воздействовал
на наши органы чувств. Скромность шла вразрез со вкусом».
Конечно, дело здесь не в грубом эстетическом вкусе, тре-
бующем от ученых и науки «истин-картин», а в отдаленно-
сти античной и средневековой науки от основного потока
социальной жизни, в скудости результатов этой науки и их
несущественности для реальной практической деятель-
ности. Чтобы здравый смысл смог изменить свое мнение
о науке, она должна была обнаружить себя как важное
измерение повседневной жизни. Здравый смысл служит
своей эпохе, и значимость его суждений не выходит за пре-
делы этой эпохи.
Хотя здравый смысл касается в первую очередь соци-
альной жизни, по своей природе он более универсален, так
как способен судить о любой деятельности и ее резуль-
татах, включая теоретическую деятельность и ее резуль-
таты — сменяющие друг друга теории и концепции. Однако
в собственно теоретической области здравый смысл нена-
дежный советчик: от современных теорий резоннее требо-
вать парадоксальности, т.е. разрыва с ортодоксальным, чем
соответствия устоявшимся представлениям о мире, сумми-
рующимся здравым смыслом ученого. Апелляция к здра-
вому смыслу неизбежна в гуманитарных науках, вплетен-
ных в историческую традицию и являющихся не только
ее пониманием, но и ее продолжением. Но эта апелляция
редка и ненадежна в естественных науках, стремящихся
абстрагироваться от своей истории.
5.6. Вкус
151
5.6. Вкус
Аргументация к вкусу — это обращение к чувству вкуса,
имеющемуся у аудитории и способному склонить ее к при-
нятию выдвинутого положения.
Понятие вкуса существенно уже понятия здравого
смысла. Вкус касается только совершенства каких-то вещей
и опирается на непосредственное чувство, а не на рассужде-
ние. И. Кант характеризовал вкус как «чувственное опреде-
ление совершенства» и видел в нем основание своей кри-
тики способности суждения.
Понятие вкуса первоначально было моральным, и лишь
впоследствии его употребление сузилось до эстетической
сферы «прекрасной духовности».
Идея человека, обладающего вкусом, пришла в XVII в.
на смену христианскому идеалу придворного и была идеа-
лом так называемого образованного общества. «Вкус — это
не только идеал, провозглашенный новым обществом, —
пишет X. Г. Гадамер, — это в первую очередь образующийся
под знаком этого идеала “хороший вкус”, то, что отныне
отличает “хорошее общество”. Оно узнается и узаконива-
ется теперь не по рождению и рангу, а в основном благо-
даря общности суждений или, вернее, благодаря тому, что
вообще умеет возвыситься над ограниченностью интересов
и частностью пристрастий до уровня потребности в сужде-
нии».
Хороший вкус не является субъективным, он предпола-
гает способность дистанцироваться от себя самого и груп-
повых пристрастий. Можно отдавать чему-то предпочтение,
отмечает X. Г. Гадамер, несмотря на неприятие собствен-
ным вкусом.
«Вкус по самой сокровенной своей сущности не есть
нечто приватное; это общественный феномен первого ранга.
Он в состоянии даже выступать против частной склонно-
сти отдельного лица подобно судебной инстанции по имени
“всеобщность”, которую он представляет и мнение которой
выражает».
Вкус — это не простое своеобразие подхода индивида
к оцениваемому им явлению. Вкус всегда стремится к тому,
чтобы стать хорошим вкусом и реализовать свое притяза-
ние на всеобщность. Хороший вкус уверен в своем сужде-
нии, он принимает и отвергает, не зная колебаний, не огля-
дываясь на других и не подыскивая оснований.
152
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
«Вкус в чем-то приближается к чувству, — пишет Гада-
мер. — В процессе действования он не располагает позна-
нием, на чем-то основанным. Если в делах вкуса что-то
негативно, то он не в состоянии сказать почему. Но узнает
он это с величайшей уверенностью. Следовательно, уверен-
ность вкуса — это уверенность в безвкусице... Дефиниция
вкуса состоит прежде всего в том, что его уязвляет все ему
противоречащее, как избегают всего, что грозит травмой».
Понятию хорошего вкуса противостоит понятие отсут-
ствия вкуса, а не понятие плохого вкуса. Хороший вкус —
это такой тип восприятия, при котором все утрированное
избегается так естественно, что эта реакция по меньшей
мере непонятна тем, у кого нет вкуса.
Широко распространено мнение, что о вкусах не спорят:
приговор вкуса обладает своеобразной непререкаемостью.
И. Кант полагал, что в этой сфере возможен спор, но не дис-
пут. Причину того, что в вопросах вкуса нет возможности
аргументировать, X. Г. Гадамер видит в непосредственности
вкуса и несводимости его к каким-то другим, и в особенно-
сти понятийным, основаниям: «Это происходит не потому,
что невозможно найти понятийно всеобщие масштабы,
которые всеми с необходимостью принимаются, а потому,
что их даже не ищут, и ведь их невозможно правильно оты-
скать, даже если бы они и были. Нужно иметь вкус; его
невозможно преподать путем демонстрации и нельзя заме-
нить простым подражанием».
Принцип «о вкусах не спорят» не кажется верным в своей
общей формулировке. Споры о вкусах достаточно обычны.
Эстетика и художественная критика состоят по преимуще-
ству из таких споров. Когда выражают сомнение в их воз-
можности или эффективности, имеют в виду, скорее, лишь
особые случаи спора, не приложимые к суждениям вкуса.
Действительно, о вкусах невозможно вести дискус-
сию — спор, направленный на поиски истины и ограничи-
вающийся только корректными средствами аргументации.
О вкусах невозможен также эклектический спор, тоже
ориентирующийся на истину, но использующий и некор-
ректные приемы. Суждения вкуса являются оценками:
они определяют степень совершенства рассматриваемых
объектов. Как всякие оценки, эти суждения не могут быть
предметом дискуссии или эклектического спора. Но об
оценках возможна полемика — спор, цель которого победа
над другой стороной и который пользуется только кор-
5.6. Вкус
153
ректными приемами аргументации. Оценки, в частности
суждения вкуса, могут быть также предметом софистиче-
ского спора, тоже ориентированного на победу, но исполь-
зующего и некорректные приемы. Таким образом, идея, что
вкусы лежат вне сферы аргументации, нуждается в серьез-
ной оговорке. О вкусах можно спорить, но лишь с намере-
нием добиться победы, утверждения своей системы оце-
нок, причем спорить не только некорректно, но и вполне
корректно.
Вкус всегда претендует на общую значимость. Это осо-
бенно наглядно проявляется в феномене моды, тесно свя-
занном со вкусом. Мода касается быстро меняющихся
вещей и воплощает в себе не только вкус, но и определен-
ный, общий для многих способ поведения.
«Мода, — пишет X. Г. Гадамер, — по своему усмотрению
управляет лишь такими вещами, которые в равной степени
могут быть такими или иными. Фактически ее составляю-
щей является эмпирическая общность, оглядка на других,
сравнение, а вместе с тем и перенесение себя на общую
точку зрения». Будучи формой общественной деятель-
ности, мода создает общественную зависимость, от кото-
рой трудно уклониться. В частности, И. Кант считал, что
лучше быть модным дураком, чем идти против моды, хотя
и глупо принимать моду чересчур всерьез. Сходное убеж-
дение выражал А. С. Пушкин: «Быть можно умным чело-
веком и думать о красе ногтей. К чему бесплодно спорить
с веком? Обычай — деспот средь людей».
X. Г. Гадамер пишет: «Хороший вкус характеризуется
тем, что умеет приспособиться к вкусовому направлению,
представленному модой, или же умеет приспособить тре-
бования моды к собственному хорошему вкусу. Тем самым
в понятии вкуса заложено умение и в моде соблюдать уме-
ренность, и обладатель хорошего вкуса не следует вслепую
за меняющимися требованиями моды, но имеет относи-
тельно них собственное суждение. Он придерживается сво-
его «стиля», т.е. согласовывает требования моды с неким
целым, которое учитывает индивидуальный вкус и прини-
мает только то, что подходит к этому целому с учетом того,
как они сочетаются».
Таким образом, аргумент к моде является частным
случаем аргумента к вкусу и представляет собой ссылку
на согласие выдвинутого положения с господствующей
в данное время модой.
154
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
Вкус не сводится к правилам и понятиям и не является
системой образцов, на основе которых выносится оценоч-
ное суждение. Вкус присущ не каждому и предполагает
не совпадение с суждениями всех других по любому кон-
кретному поводу, а одобрение суждений вкуса некоторой
идеальной общностью, совокупностью тех, кто тоже обла-
дает хорошим вкусом. Вкус, отмечает И. Кант, «не говорит,
что каждый будет согласен с нашим суждением, а говорит,
что он должен согласиться».
Чувство вкуса необходимо в тех областях, где единичное
характеризуется с учетом того целого, которому оно при-
надлежит, и где само целое не является устойчивой систе-
мой правил или понятий. Вкус говорит о том, подходит ли
данное единичное ко всему другому, составляющему целое,
вписывается оно или нет в это целое. Поскольку целое
само только чувствуется, а не определяется сколько-нибудь
строгим образом, принадлежность к нему единичного также
можно только почувствовать, но не доказать. Вкус не огра-
ничивается прекрасным в природе и искусстве, определяя
его декоративные качества, но охватывает всю область нра-
вов и приличий. Включение единичного в какую-то целост-
ность, лежащее в основе суждения вкуса, одновременно
уточняет и конкретизирует эту целостность.
Античная психология предполагала, что у каждого инди-
вида априори имеются идеалы красоты и добра, и истолко-
вывала эстетические и моральные суждения как наложение
этого идеала на реальные объекты. Идеал оказывался еди-
ницей измерения, предшествующей вещам и трансцендент-
ной им.
Однако в действительности при эстетической и мораль-
ной оценке мы руководствуемся не какой-то единой схе-
мой, налагаемой на конкретные предметы, лишенные вся-
кого права голоса. Напротив, мы руководствуемся самими
этими предметами, и они сами выбирают ту из наших моде-
лей, которая должна быть к ним применена.
«Глядя на конкретную женщину, — пишет испанский
философ X. Ортега-и-Гассет, — я рассуждал бы совсем
иначе, чем некий судья, поспешающий применить установ-
ленный кодекс, соответствующий закон. Я закона не знаю;
напротив, я ищу его во всех встречающихся мне лицах.
По лицу, которое я перед собой вижу, я хочу узнать, что
такое красота. Каждая женская индивидуальность сулит
мне совершенно новую, еще незнакомую красоту; мои глаза
5.6. Вкус
155
ведут себя подобно человеку, ожидающему открытия, вне-
запного откровения».
Каждое суждение вкуса не только исходит из опреде-
ленной целостности, но и своим приговором вносит вклад
в ее формирование. X. Ортега-и-Гассет так иллюстрирует
эту мысль на примере чтения: «Когда мы читаем книгу,
то ее “тело” как бы испытывает постукивание молоточков
нашей удовлетворенности или неудовлетворенности. “Это
хорошо, — говорим мы, — так и должно быть”. Или: “Это
плохо, это уходит в сторону от совершенства”. И автома-
тически мы намечаем критическим пунктиром ту схему,
на которую претендует произведение и которая либо при-
ходится ему впору, либо оказывается слишком просторной.
Да, всякая книга — это сначала замысел, а потом его вопло-
щение, измеряемое тем же замыслом. Само произведение
раскрывает нам и свою норму, и свои огрехи. И было бы
величайшей нелепостью делать одного писателя мерилом
другого».
Особое значение и вместе с тем особую силу вкус имеет
в сфере нравственного решения.
«Вкус — это хотя и никоим образом не основа, но, пожа-
луй, высшее совершенство нравственного суждения, —
пишет X. Г. Гадамер. — Если неправильное противоре-
чит вкусу человека, то его уверенность в принятии добра
и отвержении зла находится на высочайшем уровне; она
столь же высока, сколь и уверенность самого витального
из наших чувств, которое выбирает или отвергает пищу».
Вкус несет на себе отпечаток социальной жизни и изме-
няется вместе с ее изменением. Суждения вкуса, относя-
щиеся к разным эпохам или к разным обществам, обычно
оказываются несовместимыми друг с другом.
Например, Августин рассказывает в «Исповеди»
об одном происшествии, случившемся с ним в детские
годы. Вместе с несколькими своими сверстниками он сбил
груши с грушевого дерева соседа, хотя вовсе не был голо-
ден, а в родительском саду были груши лучшего качества.
Всю свою жизнь Августин не переставал считать этот
поступок проявлением почти невероятной порочности
и молил Бога простить его: «Вот каково сердце мое. Боже,
вот каково сердце мое, над которым Ты сжалился и уми-
лостивился, когда оно было на краю пропасти. Пусть же
теперь это самое сердце исповедается перед Тобою, чего
оно искало в том, чтобы быть мне злым без всякого осно-
156
Глава 5. Неуниверсальные способы убеждения
вания и чтобы злобе моей не было иной причины, кроме
самого зла. Ужасно и отвратительно зло, и однако же я его
возлюбил, я сам возлюбил свою погибель. Я возлюбил свои
недостатки, свои слабости, свое падение; не предмет своих
увлечений, пристрастий, падений, говорю я, нет, а самые
слабости свои, самое падение, самый грех, во мне живущий,
возлюбил я. Нечиста же душа моя и греховна, ниспала она
с тверди Твоей небесной в эту юдоль изгнания, если услаж-
дается не столько греховными предметами, сколько самим
грехом».
О грушах, сбитых с дерева в детстве, Августин рассуж-
дает на протяжении семи глав, глубоко и искренне скорбя
по поводу своего проступка. «Современный ум усмотрит
в этом проявление болезненной впечатлительности, —
замечает Б. Рассел, — но во времена самого Августина это
почиталось праведным и признаком святости». В эпоху
Августина чувство греха, особенно индивидуального греха,
было необычайно сильным, так что его сетования по поводу
сбитых груш не казались его современникам нарочитыми
и затянутыми.
Контрольные вопросы
1. В чем роль традиции в жизни общества?
2. Изменяются ли традиции?
3. Что такое авторитет?
4. Как можно определить понятие интуиции?
5. Что такое вера?
6. Какую роль играет здравый смысл в человеческой жизни?
7. Изменяется ли здравый смысл?
Глава 6
ДОВОДЫ В ПОДДЕРЖКУ ОЦЕНОК
6.1. Особенности обоснования оценок
Аргументация существенно зависит от того, какое
утверждение призваны поддержать приводимые аргументы:
чистое описание, чистую оценку (в частности, норму) или
же смешанное, описательно-оценочное утверждение. Пре-
жде чем обратиться непосредственно к анализу аргумента-
ции в поддержку оценок, дадим характеристику описатель-
ных и оценочных высказываний.
За оппозицией описание — оценка стоит в конечном
счете оппозиция истина — ценность, и первый элемент этой
оппозиции не может быть ясно понят без прояснения вто-
рого.
Главная функция описательного, или дескриптивного,
высказывания состоит в описании действительности. Если
описание, даваемое высказыванием, соответствует реаль-
ному положению дел, высказывание считается истинным,
если не соответствует — ложным. Описательное высказы-
вание чаще всего имеет грамматическую форму повество-
вательного предложения: «Социальные революции обычно
совершаются под лозунгом справедливости»; «Первая
мировая война поколебала до основания веру в тождествен-
ность европейских культур» и т.п.
Описание может выражаться и предложениями дру-
гих видов; в подходящем контексте даже вопросительное
предложение способно выражать описание. Описательное
высказывание отличается от высказываний других видов
не грамматической формой, а прежде всего своей основной
функцией и соответственно особенностями составляющих
его структурных частей. Только описательные высказыва-
ния могут быть истинными или ложными; все иные выска-
158
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
зывания, не претендующие на описание реальности, стоят
вне категории истины.
Понятие описательного высказывания может быть
в должной мере прояснено лишь на основе противопостав-
ления его оценочному высказыванию. Попытка опреде-
лить описание вне оппозиции описание — оценка подобна
намерению охарактеризовать «вареное» без упоминания
о «сыром» или определить «гладкое», не ссылаясь на «шеро-
ховатое». Аналогично обстоит дело с теми определениями
оценочного высказывания, которые не противопоставляют
оценке описание.
Описание и оценка являются выражением двух про-
тивоположных отношений мысли к действительности:
истинностного, когда отправным пунктом в сопоставлении
высказывания с объектом служит объект, а высказывание
выступает как его описание и характеризуется в истин-
ностных терминах; и ценностного, когда исходным явля-
ется высказывание, выступающее как стандарт или проект,
которому должен соответствовать объект, и если последний
отвечает требованиям, предъявляемым к нему высказыва-
нием, он считается позитивно ценным (хорошим).
Например, при сопоставлении местности и топографи-
ческой карты можно, приняв за исходное местность, ска-
зать, что карта, отвечающая ей, является верной. Но можно,
приняв за исходное карту, сказать, что местность, отвеча-
ющая карте, является такой, какой она должна быть, т.е.
позитивно ценной. Неутверждаемое выражение «Этот дом
деревянный», для которого не указан способ соотнесения
его с ситуацией (способ утверждения), не является ни опи-
санием, ни оценкой, ни вопросом. Описание «Истинно,
что этот дом деревянный», оценка «Этот дом должен быть
деревянным» и вопрос «Этот дом деревянный?» совпадают
по своей основе и различаются только способом соотнесе-
ния с действительностью.
Описательное отношение высказывания к действитель-
ности иногда отмечается словами «истинно», «действи-
тельно» и т.п., но чаще всего никак не обозначается. Ска-
зать «Трава зеленая» — все равно что сказать «Истинно, что
трава зеленая».
Оценочное высказывание устанавливает абсолютную или
сравнительную ценность какого-то объекта, дает ему оценку.
Оценка — выражение ценностного отношения утверж-
дения к объекту, противоположного описательному, или
6.1. Особенности обоснования оценок
159
истинностному, отношению. В случае истинностного отно-
шения отправным пунктом сопоставления утверждения
и объекта является объект, а утверждение выступает как
его описание. В случае ценностного отношения исходным
служит утверждение и соответствие ему объекта характе-
ризуется в оценочных понятиях.
Позитивно ценным считается объект, соответствую-
щий высказанному о нем утверждению, отвечающий предъ-
явленным к нему требованиям.
Например, сопоставляются какой-то дом и его план. Если
принять за исходное дом, можно сказать, что план, соответ-
ствующий дому, истинный. Но если принять за исходное
план, можно сказать, что дом, отвечающий плану, является
хорошим, т.е. таким, каким он должен быть.
Всякий раз, когда объект сопоставляется с мыслью
на предмет соответствия ей, возникает ценностное отно-
шение. Далеко не всегда оно осознается, еще реже находит
выражение в особом высказывании.
Формы явного и неявного вхождения оценок в наши
рассуждения, в частности в научные теории, многочис-
ленны и разнородны.
Способы выражения оценок в языке разнообразны.
Абсолютные оценки выражаются чаще всего предложени-
ями с оценочными словами «хорошо», «плохо» и «(оце-
ночно) безразлично»; вместо них могут использоваться
слова: «позитивно ценно», «негативно ценно», «добро»,
«зло», «благо» и т.п. Сравнительные оценки, называемые
также предпочтениями, формулируются в предложениях
с оценочными словами «лучше», «хуже», «равноценно»,
«предпочитается» и т.п.
В языке правильному пониманию оценок способствует
контекст, в котором они формулируются. Можно выделять
обычные, или стандартные, формулировки оценочного
утверждения, но в принципе предложение едва ли не любой
грамматической формы в соответствующем контексте
может выражать оценку. Выделить оценочные утверждения
среди других видов утверждений, опираясь только на грам-
матические основания, невозможно.
Оценочное отношение мысли к действительности
нередко выражается не с помощью особых оценочных
понятий, а утверждениями с явным или подразумеваемым
«должен» (или «должно быть»): «Электрон на стационар-
ной орбите не должен излучать», «Ученый критичен» и т.п.
160
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
Оценка включает следующие части, или компоненты'.
• субъект оценки — лицо (или группа лиц), приписыва-
ющее ценность некоторому объекту;
• предмет оценки — объект, которому приписывается
ценность, или объекты, ценности которых сопоставляются;
• характер оценки — указание на абсолютную или срав-
нительную ценность объекта;
• основание оценки — точка зрения, с которой произво-
дится оценивание.
Не все эти части находят явное выражение в оценочном
утверждении. Однако без любой из них нет оценки и, зна-
чит, нет фиксирующего ее оценочного утверждения.
Таким образом, и описательные, и оценочные высказы-
вания имеют одни и те же структурные части:
• субъект высказывания (лицо, которому принадлежит
высказывание);
• предмет высказывания (описываемая или оценивае-
мая ситуация);
• основание высказывания (та точка зрения, в соответ-
ствии с которой производится описание или оценка);
• характер высказывания (истинно — ложно в случае
описательных высказываний и хорошо — безразлично —
плохо или лучше — равноценно — хуже в случае оценочных
высказываний).
Субъект, предмет и основание высказывания (в которых
описание и оценка совпадают) можно назвать ядром, или
основой, высказывания.
Полное, или утверждаемое, высказывание образуется
в результате указания характера высказывания, определя-
ющего общую ориентацию мысли в отношении того фраг-
мента реальности, с которым она сопоставляется.
Описательные характеры «истинно», «ложно» (и воз-
можно, «неопределенно») указывают, что за исходное при-
нимается реальность и в случае расхождения с ней пре-
образованию должно быть подвергнуто высказывание.
Оценочные характеры «хорошо», «безразлично», «плохо»
и «лучше», «равноценно», «хуже» указывают, что отправ-
ным пунктом является уже не реальность, а высказывание
о ней и при их расхождении преобразованию должна под-
вергаться реальность (если вообще предполагается приве-
сти в соответствие высказывание и сопоставляемый с ним
фрагмент реальности).
6.1. Особенности обоснования оценок
161
Оценки могут принадлежать разным субъектам, один
из которых может оценивать какое-то состояние как «хоро-
шее», а другой — как «безразличное» или «плохое». Оценки
«Хорошо, что Л» и «Плохо, что Л», принадлежащие двум
разным субъектам, не противоречат друг другу. Описания
же «Истинно, что Л» и «Ложно, что А» противоречат друг
другу, даже если они принадлежат разным субъектам.
Далее, оценки одного и того же объекта, даваемые одним
и тем же субъектом, могут иметь разные основания. Выра-
жения «Хорошо, что А, с точки зрения С» и «Плохо, что Л,
с точки зрения D» не противоречат друг другу, даже если
они принадлежат одному и тому же субъекту. Субъекты
и основания разных оценок не могут быть отождествлены,
оценки не являются, как было сказано, интерсубъектив-
ными в том же смысле, что и описания.
Сложность проведения различия между описаниями
и оценками во многом связана с тем, что многие выраже-
ния языка имеют двойственный (смешанный) описательно-
оценочный характер. Одно и то же выражение, например
закон какой-то теории или принцип морали, может в одной
ситуации функционировать как описание, в другой — как
оценка, и нередко даже с помощью контекста трудно опре-
делить, в какой из этих двух противоположных ролей
употребляется выражение.
Оценочное утверждение не является ни истинным, ни
ложным. Оно стоит, как говорят, «вне категории истины».
Истина характеризует отношение между описательным
утверждением и действительностью. Оценки не являются
описаниями. Они могут характеризоваться как целесо-
образные, эффективные, разумные, обоснованные и т.п.,
но не как истинные или ложные. Споры по поводу прило-
жимости к оценочным утверждениям терминов «истинно»
и «ложно» объясняются распространенностью двойствен-
ных, описательно-оценочных выражений, которые функци-
онируют в одних ситуациях как описания, а в других — как
оценки.
К выражениям оценочного характера относятся всякого
рода стандарты, образцы, идеалы и т.п. Очевиден оценоч-
ный элемент в советах, пожеланиях, методологических
и иных рекомендациях, предостережениях, просьбах, угро-
зах и т.п.
Ценностное отношение мысли к действительности нахо-
дит свое выражение и в разнообразных нормах. Их область
162
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
крайне гетерогенна и включает законы государства, пра-
вила всякого рода (правила игры, грамматики, ритуала,
исчислений и т.п.), команды, директивы, технические (или
целевые) нормы, моральные нормы и т.д.
Обычно нормы противопоставляются и описаниям,
и оценкам. Но в действительности связь между нормами
и оценками проста. Нормы представляют собой частный
случай ценностного отношения между мыслью и действи-
тельностью, т.е. являются частным случаем оценок. Именно
тем случаем, который нормативным авторитетом считается
настолько важным, что он находит нужным установить
определенное наказание за приведение действительности
в соответствие с оценкой.
Норма — это социально навязанная и социально закреп-
ленная оценка. Средством, с помощью которого оценка
превращается в норму, является санкция, или наказание
в широком смысле слова.
Нормы как оценки, стандартизованные с помощью санк-
ций, являются достаточно узким классом оценок. Нормы
касаются действий человека или вещей, тесно связанных
с его деятельностью, в то время как оценки могут отно-
ситься к любым объектам. Нормы направлены в будущее,
оценки могут касаться как прошлого и настоящего, так
и того, что существует вне времени.
Проведение четкого различия между описаниями
и оценками — предпосылка правильной трактовки цен-
ностей в теории аргументации. Если убедить аудиторию
в приемлемости какого-то описательного утверждения —
значит, прежде всего, продемонстрировать ей истинность
или по крайней мере высокую правдоподобность этого
утверждения, то совершенно иначе обстоит дело с оценоч-
ными утверждениями. Они не являются ни истинными,
ни ложными, поэтому попытка по аналогии с описаниями
продемонстрировать аудитории истинность оценочного
утверждения — пустая трата сил.
6.1.1. Асимметрия обоснования описаний и оценок
Лучший способ убеждения — обоснование. Однако
между обоснованием описательных утверждений и обо-
снованием оценочных утверждений имеется существенная
асимметрия.
Во-первых, оценочные утверждения не допускают пря-
мого и косвенного эмпирического подтверждения', в строгом
6.1. Особенности обоснования оценок
163
смысле оценки не поддерживаются ни непосредственным
наблюдением, приведением фактов, ни подтверждением
в опыте их логических следствий.
Во-вторых, оценочные утверждения не могут обосно-
вываться и построением объяснений, поскольку посылки
последних всегда являются описательными утверждени-
ями.
В-третьих, применительно к оценкам бессмысленно
говорить о фальсификации, неуспех которой мог бы истол-
ковываться как свидетельство их обоснованности.
В-четвертых, относительно оценок не могут быть постав-
лены вопросы о принципиальной возможности эмпириче-
ского подтверждения и эмпирического опровержения оце-
нок.
В-пятых, оценки нельзя обосновывать путем их дедук-
ции из истинных описаний; они вообще не выводимы логи-
чески из описаний.
Есть способы обоснования оценочных утверждений,
не приложимые к описаниям.
Во-первых, это — целевое подтверждение, являющееся
параллелью косвенного эмпирического подтверждения
описательных утверждений.
Во-вторых, оценки могут быть составными элементами
актов понимания, параллельных актам объяснения. Адек-
ватное понимание сложного явления — одно из важных
средств утверждения той общей оценки, которая использу-
ется в акте понимания.
В-третьих, оценка может быть обоснована путем дедук-
ции ее из других оценок, что невозможно для описаний.
Описательные заключения вообще не выводимы из оце-
ночных посылок.
Коротко говоря, описательные утверждения обосновы-
ваются принципиально иначе, чем оценочные утвержде-
ния, и соответственно аргументация в поддержку описаний
должна быть другой, нежели аргументация в поддержку
оценок.
Всякая человеческая деятельность неразрывно свя-
зана с постановкой целей, следованием нормам и прави-
лам, систематизацией и иерархизацией рассматриваемых
и преобразуемых объектов, подведением их под образцы
или стандарты, отделением важного и фундаментального
от менее существенного и второстепенного и т.д. Все эти
понятия: «цель», «норма», «правило», «система», «иерар-
164
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
хия», «образец», «стандарт», «фундаментальное», «второ-
степенное» и т.п. — являются оценочными или имеют важ-
ное оценочное содержание.
Ценности — неотъемлемый элемент любой деятельно-
сти, а значит, и всей человеческой жизни, в каких бы фор-
мах она ни протекала. Аргументация как особый случай
деятельности также насквозь пронизана ценностями и без
них немыслима.
Вопрос о соотношении истины и ценности — один
из аспектов более общей проблемы взаимосвязи теории
и практики, созерцания и действия.
6.1.2. Принцип Юма
Обсуждение проблем обоснования оценок должно
учитывать то обстоятельство, что из описаний логически
не выводимы оценки, а из оценок не выводимы описания.
Описательные утверждения обычно формулируются со
связкой «есть», в оценочных утверждениях нередко употреб-
ляется «должен». Поэтому идею о невыводимости оценок
из описаний и описаний из оценок выражают также в форме
положения, что от «есть» нельзя с помощью логики перейти
к «должен», а от «должен» — перейти к «есть».
Английский философ XVIII в. Д. Юм первым подчерк-
нул невозможность логического перехода от «есть» к «дол-
жен» и упрекнул всю предшествовавшую этику в том, что
она не считалась с этим важным обстоятельством.
«...В каждой этической теории, с которой мне до сих
пор приходилось встречаться, — писал Д. Юм, — автор
в течение некоторого времени рассуждает обычным
образом, устанавливает существование Бога или изла-
гает свои наблюдения относительно дел человеческих;
и вдруг я, к своему удивлению, нахожу, что вместо обыч-
ной связки, употребляемой в предложениях, а именно:
“есть” или “не есть”, не встречаю ни одного предложения,
в котором не было бы в качестве связки “должно” или
“не должно”. Подмена эта происходит незаметно, но тем
не менее она в высшей степени важна. Раз это “должно”
или “не должно” выражает некоторое новое отношение
или утверждение, последнее необходимо следует принять
во внимание и объяснить, и в то же время должно быть
указано основание того, что кажется совсем непонятным,
а именно того, каким образом это новое отношение может
быть дедукцией из других, совершенно отличных от него...
6.1. Особенности обоснования оценок
165
Я уверен, что этот незначительный акт внимания опроверг
бы все обычные этические системы и показал бы нам, что
различие порока и добродетели не основано исключи-
тельно на отношениях между объектами и не познается
разумом».
Этот отрывок из «Трактата о человеческой природе»
Д. Юма очень популярен. Положение о невозможно-
сти логического перехода от фактических утверждений
к утверждениям долженствования получило название
«принципа Юма».
Данный принцип служил отправным пунктом для важ-
ных методологических заключений, касающихся этики
и иных наук, устанавливающих или обосновывающих
какие-то утверждения о долженствовании. Утверждалось,
в частности, что если моральные заключения не могут
логически следовать из неморальных посылок, зна-
чит, нельзя обосновывать моральные принципы, выходя
за пределы самой морали. Это положение, утверждающее,
как кажется, независимость морали от фактов, получило
название «принцип автономии морали» и вызвало боль-
шие споры.
Как обосновать «принцип Юма», не впадая в порочный
круг?
Можно выдвинуть два довода в поддержку этого прин-
ципа. Во-первых, все попытки его опровержения ни к чему
не привели. Неуспех фальсификации служит аргументом
в пользу принятия утверждения, устоявшего под напо-
ром критики. Во-вторых, принципу Юма может быть дано
теоретическое обоснование путем включения его в теоре-
тическую систему, в рамках которой он будет следствием
других, более фундаментальных положений. В частности,
такой является система, противопоставляющая описания
и оценки как два полярных употребления языка.
Проще обстоит дело с принципом, согласно которому
из оценочных утверждений логически не выводимы описа-
тельные утверждения. Ни логика оценок, ни логика норм
не считают переход «должен» —> «есть» обоснованным.
Если ценность понимается как противоположность истины,
то лишаются смысла не только поиски логического перехода
«есть» —> «должен», но и поиски перехода «должен» —>
—> «есть».
В качестве иллюстрации рассмотрим «принцип Канта»:
если человек обязан что-то сделать, он способен это
166
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
выполнить. Если этот принцип истолковывать как допу-
щение возможности логического перехода от суждения
долженствования (т.е. оценки) к описанию (а именно
к описанию способностей человека), он неверен. Но дан-
ный принцип представляет собой скорее совет, адресован-
ный нормативному авторитету: не следует устанавливать
норм, выполнение которых выходит за пределы (обычных)
человеческих способностей. Этот совет, как и всякий дру-
гой, является оценкой. «Принцип Канта» можно интер-
претировать также как описание: из утверждения о суще-
ствовании нормы можно с определенной уверенностью
вывести утверждение, что предписываемое этой нормой
действие лежит в пределах человеческих возможностей.
Но эта дескриптивная интерпретация, конечно, не явля-
ется контрпримером к положению о невыводимости опи-
саний из оценок.
Ценности не даны в непосредственном опыте, поэтому
оценки не способны иметь прямого эмпирического под-
тверждения. Из оценочных утверждений не вытекают
эмпирические следствия, подтверждение которых в опыте
могло бы истолковываться как свидетельство в поддержку
таких утверждений. Это означает, что, во-первых, к оцен-
кам не применимо не только прямое подтверждение, но и
косвенное эмпирическое подтверждение, и во-вторых, что
оценки нельзя не только подтвердить, но и опровергнуть
с помощью опыта. Таким образом, принцип, отрицаю-
щий возможность выведения описательных утверждений
из оценочных утверждений, является столь же важным, как
и «принцип Юма». Эти два принципа прямо говорят о том,
что оценки должны обосновываться совершенно иначе, чем
описания.
Вместе с тем рассматриваемые принципы только огра-
ничивают способы обоснования оценочных утверждений,
но не исключают самой возможности их обоснования.
6.2. Аналогия и образец
В оценочной аналогии сходство двух предметов
в каких-то признаках продолжается, и на основании того,
что первый предмет имеет определенную ценность, дела-
ется вывод, что и второй предмет обладает такой же цен-
ностью.
6.2. Аналогия и образец
167
Общая схема этой аналогии:
Предмет А имеет признаки а, Ь, с и является позитивно (нега-
тивно, нейтрально) ценным.
Предмет В имеет признаки я, Ь, с.
Значит, предмет В также является, вероятно, позитивно (нега-
тивно, нейтрально) ценным.
Например:
Книга А — антиутопия, написанная хорошим языком, имеющая
занимательный сюжет и заслуживающая похвалы.
Книга В также является антиутопией с хорошим языком
и занимательным сюжетом.
Значит, книга В также, по-видимому, заслуживает похвалы.
Часто аналогия с оценочной посылкой предстает в форме:
Предмет А имеет свойства а, Ь, с и должен быть d.
Предмет В обладает свойствами а, Ь, с.
Значит, предмет В, по-видимому, должен быть d.
Например:
Хороший автомобиль имеет колеса, двигатель и должен быть
экономичным.
Хороший трактор имеет колеса и двигатель.
Значит, хороший трактор тоже, вероятно, должен быть эконо-
мичным.
Заметим, что только в самых редких случаях оценочная
аналогия выступает в такой прозрачной форме, как в при-
веденных примерах.
Приведем более сложные примеры и прокомментируем их.
«Подобно тому как ребенок постигает то, что он сам бы не мог
обнаружить, но чему его учит учитель, — пишет Э. Жильсон, — так
и человеческий разум без труда овладевает учением, истинность
которого гарантирована ему авторитетом сверхчеловеческим».
Здесь из того, что ребенок должен в процессе обучения
опираться на авторитет учителя, делается вывод, что чело-
век, подобно ребенку, должен опираться на более высокий
авторитет.
«Человек по сравнению с божеством так же ребячлив, — гово-
рил Гераклит, — как ребенок по сравнению с человеком».
В этой свернутой аналогии речь идет о том, что чело-
век в сравнении с более высокой ступенью развития
168
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
(какой является божество) должен казаться ребячливым,
поскольку ребенок, во многом подобный взрослому чело-
веку (и имеющий его более высокой стадией своего разви-
тия), является ребячливым.
«И это избрание Эме, торжественно закрепленное авторите-
том священного и высшего совета, кончилось ничем, разве что
упомянутый Эме был умиротворен кардинальской шапочкой, как
лающий пес куском хлеба».
В этом отрывке избрание Эме в кардиналы уподобля-
ется даче куска хлеба лающему псу. Обесценение первого
акта достигается за счет того, что второе действие пред-
ставляется как отрицательно ценное. Если бы, допустим,
поведение лающей собаки, вознаграждаемой куском хлеба,
никак не оценивалось, то само уподобление претендента
в кардиналы лающему псу не сделало бы первого объектом
уничижительного суждения.
«— Храбрец [король Вильгельм]! — воскликнул дядя Тоби. —
Клянусь небом, он заслуживает короны.
— Вполне — как вор веревки, — радостным голосом поддер-
жал дядю Трим [прямодушный капрал]».
В этом диалоге из романа Л. Стерна корона оказывается
столь же заслуженной Вильгельмом, как веревка для пове-
шения — вором. Поскольку веревка для вора — справедли-
вое воздаяние, имеющее характер отмщения, то такой же
оказывается корона для Вильгельма.
В одной из речей Демосфена проводится такая аналогия:
«При этом вы знаете также и то, что если греки терпели
какие-то обиды, то все-таки от истинных сынов Греции,
и всякий относился тогда к этому таким же точно образом,
как если бы, например, законный сын, вступивший во вла-
дение большим состоянием, стал распоряжаться чем-нибудь
нехорошо и неправильно: всякий почел бы его заслужи-
вающим за это самое порицания и осуждения, но никто
не решился бы говорить, что он не имел права это делать,
как человек посторонний или не являющийся наследни-
ком этого имущества. А вот если бы раб или какой-нибудь
подкидыш стал расточать и мотать достояние, на которое
не имел права, тогда — о Геракл! — насколько же более воз-
мутительным и более достойным гнева признали бы это вы
все! Но о Филиппе и о том, что он делает сейчас, не судят
таким образом, хотя он не только не грек и даже ничего
6.2. Аналогия и образец
169
общего не имеет с греками, но и варвар-то он не из такой
страны, которую можно было бы назвать с уважением...»
Македонский царь Филипп, поскольку он не грек и даже
не варвар из уважаемой страны, уподобляется рабу или
подкидышу, расточающему чужое достояние. Презрение
и негодование по поводу поведения так ведущего себя раба
или подкидыша переносится тем самым на Филиппа.
Французский моралист XVII в. Ж. Лабрюйер подчер-
кивает скрытность, механический характер и нередкую
пустоту деятельности придворного, сравнивая ее с ходом
часов: «Взгляните на часы: колесики, пружины, словом,
весь механизм, скрыты; мы видим только стрелку, которая
незаметно совершает свой круг и начинает новый, — таков
и образ придворного, тем более совершенный, что нередко,
продвинувшись довольно далеко, он оказывается у отправ-
ной точки».
Английский историк XIX в. М. Маколей был скло-
нен умалять роль великих людей в истории и прибегал
к такой аналогии: «Солнце освещает холмы, когда оно нахо-
дится еще ниже горизонта; так и великие умы открывают
истину несколько раньше того, как она станет очевидной
для толпы. Вот чем ограничивается их превосходство. Они
первыми воспринимают и отражают свет, который и без их
помощи в скором времени должен стать видимым для тех,
кто находится далеко ниже их».
Английский философ и логик Дж. Милль, придержи-
вавшийся противоположного мнения, так поправил ана-
логию М. Маколея: «Если эту метафору провести дальше,
то выйдет, что у нас и без Ньютона не только была бы
Ньютоновская система, но даже мы получили бы ее в то
же самое время, в какое получили ее от Ньютона, так же
как для наблюдателей, живущих в долине, солнце должно
взойти в определенное время, — все равно, имеется гора
для восприятия лучей, раньше чем они достигнут долины,
или нет... Выдающиеся люди не просто видят восходящее
светило с вершины холма: они сами всходят на вершины
холмов и вызывают свет, и если бы никто не всходил бы
на эти холмы, свет во многих случаях совсем не появился
бы над равниной».
М. Маколей уподобляет великих людей холмам, пер-
выми освещающимися восходящим солнцем.
В «Дон Кихоте» М. Сервантеса проводится такая
ясная аналогия: «Странствующий рыцарь без дамы — это
170
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
все равно что дерево без листьев, здание без фундамента
или же тень без тела, которое ее отбрасывает». Поскольку
дерево, лишенное листвы, здание без фундамента и тень
без тела внушают подозрение и не могут оцениваться поло-
жительно, такую же реакцию вызывает и странствующий
рыцарь без дамы.
Аналогия обладает слабой доказательной силой,
поскольку продолжение сходства может оказаться поверх-
ностным или даже ошибочным. Однако доказательность
и убедительность — разные вещи. Нередко строгое, прово-
димое шаг за шагом доказательство оказывается неумест-
ным и убеждает меньше, чем мимолетная, но образная
и яркая аналогия. Доказательство — сильнодействующее
средство исправления и углубления убеждений, в то время
как аналогия подобна гомеопатическим лекарствам, прини-
маемым ничтожными дозами, но оказывающим во многих
случаях заметный лечебный эффект.
Аналогия — излюбленное средство убеждения в художе-
ственной литературе, которой по самой ее природе проти-
вопоказаны сильные, прямолинейные приемы убеждения.
Аналогии широко используются также в обычной жизни,
в моральном рассуждении, идеологии, утопии и т.п.
6.2.1. Метафора
Метафора, являющаяся ярким средством художествен-
ного творчества, представляет собой, по сути дела, своего
рода сгущенную, свернутую аналогию. Любая аналогия —
за исключением тех, что представлены в застывших фор-
мах, подобно притчам или аллегориям, — способна спон-
танно стать метафорой.
Примером метафоры с прозрачным аналогическим соот-
ношением служит такое сопоставление Аристотеля: «Ста-
рость так [относится] к жизни, как вечер к дню, поэтому
можно назвать вечер “старостью дня”... а старость — “вече-
ром жизни”».
В традиционном понимании метафора — это троп, удач-
ное изменение значения слова или выражения. С помо-
щью метафоры собственное значение имени переносится
на некоторое другое значение, которое подходит этому
имени лишь ввиду того сравнения, которое держат в уме.
Уже это истолкование метафоры связывает ее с аналогией.
Лучше всего роль метафоры видна в контексте представле-
ния об аналогии как об элементе аргументации. Метафора
6.2. Аналогия и образец
171
является результатом слияния членов аналогии и выпол-
няет те же функции, что и аналогия. По воздействию
на эмоции и убеждения аудитории метафора даже лучше
справляется с этими функциями, поскольку она усиливает
аналогию, вводя ее в сжатом виде в язык.
6.2.2. Образец
Еще одним способом аргументации в поддержку оценок
является апелляция к образцу.
Образец принципиально отличается от примера. При-
мер говорит о том, что имеет место в действительности,
образец — о том, что должно быть. Пример используется
для поддержки описательных утверждений, ссылка на обра-
зец призвана поддержать оценку.
Образец, или идеал, — это такое поведение лица или
группы лиц, которому надлежит следовать. Образец в силу
своего особого общественного престижа служит также
порукой выбранному типу поведения.
Следование образцу, имитация чужого поведения может
быть спонтанной. Имитирующий тип поведения имеет боль-
шое значение в социальной жизни. Повторение одного и того
же поведения, которое принято за образец в данном обществе,
не нуждается в обосновании. Но аргументация требуется
в том случае, когда поведение ориентируется на сознательно
избранный образец, действия которого противопоставляются
другим возможным способам деятельности.
Образец обладает определенным авторитетом и пре-
стижем: неизвестным, никак себя не зарекомендовавшим
людям не подражают.
Как заметил философ Ж.-Ж. Руссо, «обезьяна подра-
жает человеку, которого она боится, и не подражает пре-
зираемым ею животным; она находит правильным то, что
делает высшее по сравнению с ней существо».
Одни образцы предназначены для всеобщего подража-
ния, другие — рассчитаны только на узкий круг людей.
Своеобразным образцом является Дон Кихот: ему подра-
жают именно потому, что он был способен самоотверженно
следовать избранному им самим образцу.
Образцы, или идеалы, играют исключительную роль
в социальной жизни, в формировании и укреплении соци-
альных ценностей. Человек, общество, эпоха характеризу-
ются теми образцами, которым они следуют, а также тем,
как, каким способом они эти образцы понимают.
172
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
Образцом может быть реальный человек, взятый во
всем многообразии присущих ему черт. Нередко в качестве
образца выступает поведение какого-то реального человека
в определенной, достаточно узкой области: есть образцы
любви к ближнему, любви к жизни, самопожертвования
и т.д. Образцом может служить также поведение вымыш-
ленного лица: литературного героя, героя мифа, легенды
и т.д. Иногда такой вымышленный герой выступает не как
целостная личность, а демонстрирует своим поведением
только отдельные добродетели или пороки. Можно, напри-
мер, подражать Кутузову, но можно стремиться следовать
в своем поведении Пьеру Безухову или Наташе Ростовой.
Можно подражать альтруизму доктора Ф. П. Гааза,
но можно следовать Дон Кихоту или Дон Жуану.
Если образцом выступает реальный человек, имеющий
обычно не только достоинства, но и определенные недо-
статки, нередко бывает, что эти его недостатки оказывают
на поведение других людей большее воздействие, чем его
неоспоримые достоинства.
«Пример чистоты нравов Александра Великого куда
реже склоняет людей к воздержанности, нежели пример
его пьянства — к распущенности. Совсем не зазорно быть
менее добродетельным, чем он, и простительно быть столь
же порочным».
Наряду с образцами существуют и антиобразцы, задача
которых дать отталкивающий пример поведения и тем
самым отвратить от такого поведения. Воздействие
антиобразца на некоторых людей оказывается даже более
эффективным, чем воздействие образца.
«Есть, может быть, и другие люди, вроде меня, — писал
французский философ XVI в. М. Монтень, — которые
полезный урок извлекут скорее из вещей неблаговидных,
чем из примеров, достойных подражания, и скорее отвра-
щаясь от чего-то, чем следуя чему-то. Этот род науки имел
в виду Катон Старший, когда говорил, что мудрец боль-
шему научится от безумца, чем безумец от мудреца, а также
упоминаемый Павсанием древний лирик, у которого в обы-
чае было заставлять своих учеников прислушиваться к игре
жившего напротив плохого музыканта, чтобы на его при-
мере учились они избегать неблагозвучия и фальши».
В качестве факторов, определяющих поведение, образец
и антиобразец не вполне равноправны. Не все, что может
быть сказано об образце, в равной мере приложимо к анти-
6.2. Аналогия и образец
173
образцу. Как правило, антиобразец является менее опре-
деленным и может быть правильно истолкован только
при сравнении с некоторым образцом, т.е. существует асим-
метрия аргументации с помощью антиобразца и аргумента-
ции посредством образца: «Тогда как в последнем случае
предлагается вести себя пусть даже неумело, но подобно
лицу, чья манера поведения относительно хорошо известна,
аргументация с помощью антиобразца побуждает к оттал-
киванию от некоего лица при том, что отнюдь не всегда его
поступки бывают с точностью предсказуемы. Их опреде-
ление зачастую становится возможным только благодаря
имплицитной отсылке к некоторому образцу: что значит
отстраниться в своем поведении от Санчо Пансы, понятно
лишь тому, кому знакома фигура Дон Кихота; образ раба-
илота означает определенный тип поведения лишь для того,
кому знакомо поведение воина-спартанца».
Обычно антиобразец представляет собой не конкретное
лицо, взятое во всем объеме присущих ему свойств, а только
тот этический минимум, ниже которого нельзя опускаться.
Чтобы аргументация с помощью образца или антиоб-
разца была убедительна, требуется определенное поведение
со стороны того, кто прибегает к ней.
Аргументация к образцу типична для художественной
литературы. Здесь она носит обычно непрямой характер:
образец предстоит выбрать читателю по косвенным указа-
ниям автора.
Обращение к образцу играет важную роль в психологии
личности, в моральных рассуждениях, в обучении и т.д.
В сущности аргументация к образцу присутствует почти
везде, где речь идет о поведении человека: образцы — одна
из форм создания и закрепления традиции, которой по пре-
имуществу определяется поведение.
Выше понятие образца употреблялось для обозначения
идеала — такого поведения отдельного лица или группы
лиц, которому надлежит следовать. Наряду с образцами
действий имеются также образцы, которые можно назвать
стандартами, — образцы иных вещей: предметов, событий,
ситуаций, процессов и т.д.
Для всего, с чем регулярно сталкивается человек, будь
то топоры, часы, пожары, церемонии и т.д., существуют
свои стандарты, говорящие о том, какими должны быть
объекты данного рода. Ссылка на эти стандарты — частый
прием аргументации в поддержку оценок.
174
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
Оценочные термины «хороший», «плохой», «лучший»,
«худший» и т.п. нередко характеризуют отношение оцени-
ваемых вещей к определенным образцам, или стандартам.
В этих складывающихся стихийно стандартах фиксиру-
ются совокупности эмпирических свойств, которые, как
считается, должны быть присущи вещам. Для вещей разных
типов существуют разные стандарты: свойства, требуемые
от хороших молотков, не совпадают со свойствами, ожида-
емыми от хороших полководцев, и т.п. Стандартные пред-
ставления о том, какими должны быть вещи определенного
типа, изменяются с течением времени: хороший римский
военачальник вполне мог бы оказаться плохим современ-
ным полководцем, и наоборот.
Для отдельных типов вещей имеются очень четкие стан-
дарты. Это позволяет однозначно указать, какие именно
свойства должна иметь вещь данного типа, чтобы ее можно
было назвать хорошей. Для других вещей стандарты рас-
плывчаты и трудно определить, какие именно эмпириче-
ские свойства приписываются этим вещам, когда утверж-
дается, что они хороши.
Например, легко сказать, какие свойства имеет хоро-
ший нож для разделки мяса или хорошая корова; сложнее
определить, что человек понимает под хорошим домом
или хорошим автомобилем, и совсем трудно вне контекста
решить, какой смысл вкладывается в выражения «хороший
поступок», «хорошая шутка».
Для некоторых вещей вообще не существует сколько-
нибудь определенных стандартов.
Например, с ножами, адвокатами, докторами и шутками
приходится сталкиваться довольно часто, поэтому их функ-
ции сравнительно ясны и сложились устойчивые представ-
ления о том, чего следует ожидать от хорошего ножа, док-
тора и т.д. Хороший нож — это такой нож, каким он должен
быть. Для пояснения того, каким должен быть нож, можно
назвать несколько свойств из числа входящих в устоявше-
еся представление о хорошем ноже. Но что представляет
собой хорошая планета? Сказать, что это такая планета,
какой она должна быть, значит ничего не сказать. Для пла-
нет не существует стандарта или образца, сопоставление
с которым помогло бы решить, является ли рассматривае-
мая планета хорошей или нет.
Понятие образца как стандарта почти не исследовано.
Можно отметить, что стандарт, касающийся предметов
6.3. Целевое обоснование
175
определенного типа, обычно учитывает характерную функ-
цию этих предметов. Помимо функциональных свойств,
стандарт может включать также некоторые морфологи-
ческие признаки. Например, никакой молоток не может
быть назван хорошим, если с его помощью нельзя забивать
гвозди, т.е. если он не способен справиться с одной из тех
задач, ради выполнения которых он был создан. Моло-
ток также не будет хорошим, если он, позволяя забивать
гвозди, не имеет рукоятки. Стандарты для вещей других
типов могут не содержать морфологических характеристик
(таковы, в частности, стандарты, имеющиеся для врачей,
адвокатов и т.п.).
6.3. Целевое обоснование
Важным способом обоснования оценок является целе-
вое, или мотивационное, обоснование, представляющее
собой параллель эмпирическому подтверждению описа-
тельных утверждений (подтверждению следствий); оно
может быть названо также целевым подтверждением.
Иногда целевое обоснование именуется телеологиче-
ским, особенно если упоминаемые в нем цели не являются
целями человека.
Целевое обоснование позитивной оценки какого-то
объекта представляет собой ссылку на то, что с помощью
этого объекта может быть получен другой объект, имеющий
позитивную ценность.
Например, по утрам следует делать зарядку, поскольку
это способствует укреплению здоровья; нужно отвечать
добром на добро, так как это ведет к справедливости в отно-
шениях между людьми, и т.п.
Универсальным и наиболее важным способом эмпири-
ческого обоснования описательных утверждений является
выведение из обосновываемого положения логических
следствий и их последующая опытная проверка. Подтверж-
дение следствий — свидетельство в пользу истинности
самого положения.
Общая схема косвенного эмпирического подтверждения.
Из А логически следует В.
В подтверждается в опыте;
Значит, вероятно, А истинно.
176
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
Это — индуктивное рассуждение. Здесь истинность
посылок не обеспечивает истинности заключения. Из посы-
лок «если имеет место первое, то с логической необходимо-
стью имеет место второе» и «имеет место второе» заклю-
чение «имеет место первое» вытекает только с некоторой
вероятностью.
Эмпирическое подтверждение может опираться также
на подтверждение в опыте следствия причинной связи.
Общая схема такого каузального подтверждения’.
(1) Л является причиной В.
Следствие В имеет место.
Значит, вероятно, причина А также имеет место.
Например:
Если идет дождь, земля является мокрой.
Земля мокрая.
Значит, вероятно, идет дождь.
Это — типичное индуктивное рассуждение, дающее
не достоверное, а только проблематичное следствие. Если
бы шел дождь, земля действительно была бы мокрой; но из
того, что она мокрая, не вытекает, что идет дождь: земля
может быть мокрой после вчерашнего дождя, от таяния
снега и т.п.
Аналогом схемы эмпирического подтверждения явля-
ется следующая схема квазиэмпирического обоснования
(подтверждения) оценок.
(1*) Из А логически следует В.
В — позитивно ценно.
Значит, вероятно, А также является позитивно ценным.
Например:
Если мы пойдем завтра в кино и пойдем в театр, то мы пойдем
завтра в театр.
Хорошо, что мы пойдем завтра в театр.
Значит, по-видимому, хорошо, что мы пойдем завтра в кино
и пойдем в театр.
Это — индуктивное рассуждение, обосновывающее одну
оценку («Хорошо, что мы пойдем завтра в кино и пойдем
в театр») ссылкой на другую оценку («Хорошо, что мы пой-
дем завтра в театр»).
Аналогом схемы каузального подтверждения описатель-
ных утверждений является следующая схема квазиэмпири-
ческого целевого обоснования (подтверждения) оценок:
6.3. Целевое обоснование
177
(2*) А является причиной В.
Следствие В — позитивно ценно.
Значит, вероятно, причина А также является позитивно цен-
ной.
Например:
Если в начале лета идут дожди, то урожай будет большим.
Хорошо, что будет большой урожай.
Значит, судя по всему, хорошо, что в начале лета идут дожди.
Это — индуктивное рассуждение, обосновывающее одну
оценку («Хорошо, что в начале лета идут дожди») ссылкой
на другую оценку («Хорошо, что будет большой урожай»)
и определенную каузальную связь.
В схемах (1*)и(2*) речь идет о квазиэмпирическом обо-
сновании, поскольку подтверждающиеся следствия явля-
ются оценками, а не эмпирическими утверждениями.
В схеме (2*) посылка «А является причиной В» пред-
ставляет собой описательное утверждение, устанавливаю-
щее связь причины А со следствием В. Если утверждается,
что данное следствие является позитивно ценным, связь
причина — следствие превращается в связь средство — цель.
Схему (2*) можно переформулировать таким образом:
А есть средство для достижения цели В.
В позитивно ценно.
Значит, вероятно, А также позитивно ценно.
Рассуждение по этой схеме оправдывает средства ссылкой
на позитивную ценность достигаемой с их помощью цели.
Оно является, можно сказать, развернутой формулировкой
хорошо известного и вызывающего постоянные споры прин-
ципа «Цель оправдывает средства». Споры объясняются
индуктивным характером скрывающегося за принципом
целевого обоснования (оправдания): цель вероятно, но вовсе
не с необходимостью и не всегда оправдывает средства.
Целевое обоснование оценок находит широкое приме-
нение в самых разных областях оценочных рассуждений,
начиная с обыденных, моральных, политических дискуссий
и кончая методологическими, философскими и научными
рассуждениями.
Приведем несколько примеров таких рассуждений
с нашими комментариями.
«Некоторые взгляды Локка настолько странны, — пишет
Б. Рассел, — что я не вижу, каким образом изложить их
178
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
в разумной форме. Он говорит, что человек не должен
иметь такого количества слив, которое не могут съесть ни
он, ни его семья, так как они испортятся, но он может иметь
столько золота и бриллиантов, сколько может получить
законным образом, ибо золото и бриллианты не портятся.
Ему не приходит в голову, что обладатель слив мог бы про-
дать их прежде, чем они испортятся».
По-видимому, Дж. Локк рассуждал так: «Если у чело-
века слишком много слив, то часть из них непременно
испортится; плохо, когда сливы портятся; значит, нельзя
иметь чересчур много слив». Это рассуждение является
попыткой целевого обоснования оценки «Нельзя иметь
слишком много слив». Б. Рассел правильно замечает, что
данное рассуждение неубедительно: первая его посылка
не является истинным утверждением.
Другое целевое обоснование, присутствующее у Дж.
Локка: «Драгоценные металлы являются источником денег
и общественного неравенства; экономическое неравенство
достойно сожаления и осуждения; значит, драгоценные
металлы заслуживают осуждения».
Дж. Локк принимал первую посылку этого рассуждения,
чисто теоретически сожалел об экономическом неравенстве,
но не думал, что было бы разумно предпринять такие меры,
которые могли бы предотвратить это неравенство. Логиче-
ской непоследовательности в такой позиции нет, поскольку
заключение не вытекает логически из посылок.
Философы-эмпирики XVIII—XIX вв., занимавшиеся
этикой, считали удовольствие несомненным благом. Их
противники, наоборот, презирали удовольствие и склоня-
лись к иной системе этики, которая казалась им более воз-
вышенной.
Т. Гоббс высоко ценил силу, в этом отношении с ним
соглашался Б. Спиноза. Разные системы принимавшихся
исходных ценностей вели к различиям в целевых обоснова-
ниях. Скажем, рассуждение «Взаимная благожелательность
доставляет удовольствие и потому является добром» было
бы приемлемым для Дж. Локка, но не для Т. Гоббса или
Б. Спинозы.
«Большая часть противников локковской школы, —
пишет Б. Рассел, — восхищалась войной как явлением
героическим и предполагающим презрение к комфорту
и покою. Те же, которые восприняли утилитарную этику,
напротив, были склонны считать большинство войн без-
6.3. Целевое обоснование
179
умием. Это снова, по меньшей мере в XIX столетии, при-
вело их к союзу с капиталистами, которые не любили войн,
так как войны мешали торговле. Побуждения капитали-
стов, конечно, были чисто эгоистическими, но они привели
к взглядам, более созвучным с общими интересами, чем
взгляды милитаристов и их идеологов».
В этом отрывке упоминаются три разные целевые
аргументации, обосновывающие оправдание и осуждение
войны:
• война является проявлением героизма и воспитывает
презрение к комфорту и покою] героизм и презрительное
отношение к комфорту и покою позитивно ценны; значит,
война также позитивно ценна;
• война не только не способствует общему счастью, но,
напротив, самым серьезным образом препятствует ему;
общее счастье — это то, к чему следует всячески стремиться;
значит, войны следует категорически избегать;
• война мешает торговле; торговля является позитивно
ценной; значит, война вредна.
Убедительность целевого обоснования для аудитории
существенно зависит от трех обстоятельств: во-первых,
от эффективности связей между целью и тем средством,
которое предлагается для ее достижения; во-вторых,
от приемлемости самого средства; в-третьих, от приемле-
мости и важности оценки, фиксирующей цель, для данной
аудитории.
Связь цель — средство в контексте целевого обоснова-
ния — это причинно-следственная связь: средство явля-
ется той причиной, благодаря которой достигается цель-
следствие. Слово «причина» употребляется в нескольких
различающихся по своей силе смыслах. В целевых обо-
снованиях обычно используются не слова «причина»
и «следствие», а выражения «способствовать наступлению
(какого-то состояния)», «способствовать сохранению»,
«препятствовать наступлению», «препятствовать сохране-
нию».
Эти выражения подчеркивают многозначность понятия
«причина». Наиболее сильный смысл этого слова пред-
полагает, что имеющее причину не может не быть, т.е.
не может быть ни отменено, ни изменено никакими иными
событиями или действиями. Это — полная, или необходи-
мая, причина. Кроме этого понятия имеются также более
слабые понятия частичной, или неполной, причины.
180
Глава 6. Доводы в поддержку оценок
Полная причина всегда или в любых условиях вызывает
свое следствие', частичные причины только способствуют
в той или иной мере наступлению своего следствия, и след-
ствие реализуется лишь в случае объединения частичной
причины с некоторыми иными условиями.
Чем более сильной является причинная связь, упомина-
емая в целевом обосновании, т.е. чем эффективнее то сред-
ство, которое предлагается для достижения обозначенной
цели, тем более убедительным кажется целевое обоснова-
ние.
Средство, указываемое в целевом обосновании, может
не быть оценочно нейтральным (безразличным). Если
оно приемлемо для аудитории, целевое обоснование будет
представляться ей убедительным. Но если средство сомни-
тельно, возникает вопрос о сопоставлении наносимого им
ущерба с теми преимуществами, которые способна прине-
сти реализация цели.
Контрольные вопросы
1. В чем особенности обоснования оценок?
2. Какую роль играет в обосновании оценок аналогия?
3. Как используются при обосновании оценок образцы?
4. В чем сущность целевого обоснования?
Глава 7
НЕКОРРЕКТНЫЕ СПОСОБЫ УБЕЖДЕНИЯ
7.1. Корректные и некорректные аргументы
Аргументация является разновидностью человеческой
деятельности. Как и всякая деятельность, аргументация
руководствуется определенными образцами и правилами.
Круг их очень широк и разнороден, начиная с требований
логики и кончая моральными предписаниями, требовани-
ями обычая и ритуала.
Аргументацию можно оценить как корректную, если
в ходе ее не нарушаются сложившиеся в конкретной обла-
сти требования к ней.
Аргументация будет некорректной, если не соблюда-
ются требования, относящиеся к процедурам обоснования,
процессам коммуникации, моральным качествам аргумен-
тирующего и т.п.
Системы норм, распространяющих свое действие
на аргументацию как определенную сферу деятельности
и частный случай коммуникации, многочисленны и разно-
родны. В силу этого граница между корректной и некор-
ректной аргументацией очень условна и меняется от одной
области аргументации к другой. Невозможна последова-
тельная и исчерпывающая классификация некорректных
приемов аргументации. Прием аргументации, корректный
в пропаганде, может оказаться чужеродным и некоррект-
ным в научной аргументации. Стандартные приемы аргу-
ментации одной эпохи обычно становятся предметом кри-
тики и насмешек в последующие эпохи.
Хорошим примером правила, нарушение которого спо-
собно сделать аргументацию некорректной, может служить
так называемый «принцип вежливости», регулирующий
отношения между людьми в процессе коммуникации. Этот
182
Глава 7. Некорректные способы убеждения
принцип всецело принадлежит речевому этикету и требует
удовлетворения следующих максим, которые распростра-
няются не только на речевое общение, но и на другие виды
межличностных отношений:
• максима такта (Соблюдай интересы другого! Не нару-
шай границ его личной сферы!);
• максима великодушия (Не затрудняй других!);
• максима одобрения (Не хули других!);
• максима скромности (Отстраняй от себя похвалы!);
• максима согласия (Избегай возражений!);
• максима симпатии (Высказывай благожелательность!).
Принцип вежливости опирается в первую очередь
на насчитывающую многие тысячелетия практику успеш-
ной коммуникации. Попытка дедуктивного обоснования
данного принципа вряд ли может привести к успеху: трудно
вообразить такие общие социальные требования, из кото-
рых удалось бы логически вывести рассматриваемый прин-
цип. Целевое обоснование также едва ли будет удачным,
поскольку не особенно ясны те цели, достижению которых
должно способствовать соблюдение принципа вежливости.
Кроме того, если даже эти цели будут указаны, трудно ожи-
дать, что с их помощью удастся понять ту чрезвычайную
гибкость, которая всегда должна сопутствовать приложе-
нию принципа вежливости.
Особенность принципа вежливости в том, что не только
его нарушение, но и его неумеренно усердное соблюдение
вызывает дискомфорт, т.е. вежливость по своей природе
асимметрична: то, что вежливо по отношению к адресату,
может быть некорректным по отношению к говорящему.
Например, говорящий считает вежливым сказать собе-
седнику приятное, слушающий же считает долгом воспи-
танного человека не согласиться с комплиментом. Требо-
вания принципа вежливости способны поставить адресата
речи в неловкое положение, между тем как говорящий
не должен, следуя этим же требованиям, затруднять его,
отводя ему роль экзаменуемого.
Максимы вежливости легко вступают между собой
в конфликт. Такт и вежливость побуждают к отказу
от любезных предложений; максима «Не возражай!» тре-
бует, чтобы предложение было принято. Если дело каса-
ется угощения, то в первом случае адресат останется
голодным, а во втором станет жертвой «демьяновой ухи».
Преувеличенная вежливость ведет к комедии бездей-
12. Несостоявшиеся доказательства
183
ствия, возникающей в симметричных ситуациях: не желая
казаться невежливым, каждый уступает другому дорогу,
и в конце концов оба сразу принимают уступку против-
ной стороны.
Вряд ли есть такие общие, имеющие долгую историю
требования к человеку или к обществу, из которых выте-
кали бы все тонкости практического применения принципа
вежливости. Маловероятно, что можно выявить общие,
чрезвычайно стабильные цели, необходимостью достиже-
ния которых удалось бы объяснить гибкий, требующий
постоянного учета контекста принцип. Успешная аргумен-
тация в его поддержку должна опираться, скорее всего, пре-
имущественно на традицию.
Контекстуальный характер принципа вежливости пока-
зывает, насколько трудно отделить ситуации, в которых он
соблюдается, от ситуаций, когда он нарушается и процесс
аргументации становится из-за этого некорректным. Сход-
ным образом обстоит дело и со многими другими прин-
ципами человеческой коммуникации, нарушение которых
способно сделать аргументацию некорректной.
Вместе с тем можно выделить достаточно устойчивое
ядро корректных приемов аргументации и противопоста-
вить им столь же устойчивое множество некорректных,
нарушающих ее стандарты приемов.
Основные корректные приемы аргументации были рас-
смотрены ранее. Некоторые, часто встречающиеся некор-
ректные приемы связаны прежде всего с нарушениями тре-
бований логики. Они будут рассмотрены далее. Нарушения
правил грамматики, принципов коммуникации, моральных
норм, требований обычая и ритуала и т.п. особо обсуж-
даться не будут. Обычно они достаточно очевидны, и их
обнаружение не требует специальной подготовки.
7.2. Несостоявшиеся доказательства
Наиболее очевидными примерами некорректной аргу-
ментации являются некорректные доказательства — дока-
зательства, в которых допускается та или иная логическая
или фактическая ошибка.
Ранее уже отмечалось, что ошибка в доказательстве —
вещь довольно обычная.
Проводя доказательства, мы опираемся на нашу логи-
ческую интуицию, на стихийно усвоенное знание законов
184
Глава 7. Некорректные способы убеждения
логики. Как правило, оно нас не подводит. Но в отдельных
и особенно в сложных случаях оно может оказаться нена-
дежным.
Эксперименты, проводившиеся психологами, пока-
зывают, что едва ли не каждое четвертое наше умоза-
ключение не опирается на закон логики, а значит, явля-
ется неправильным. Логику редко изучают специально.
Навыки логичного, т.е. последовательного и доказатель-
ного мышления формируются и совершенствуются в прак-
тике рассуждений. Но, как заметил английский философ
Ф. Бэкон, упражнения, не просветленные теорией, с оди-
наковым успехом закрепляют как правильное, так и оши-
бочное.
Образование не только расширяет наши знания, но и
в определенной мере способствует развитию умения рас-
суждать правильно. Тем не менее примерно каждое десятое
умозаключение, проводимое представителями теоретиче-
ского знания, является, как говорят психологи, логически
не вполне корректным. Ученые в своих доказательствах
ошибаются реже, но все-таки ошибаются. Как правило,
ошибки обнаруживаются благодаря тому, что сделанные
заключения плохо согласуются с устоявшимися представ-
лениями об изучаемом предмете. Кроме того, большую роль
играет свойственный научному мышлению критицизм. Ни
одно утверждение, ни один вывод не принимаются без мно-
гократной и разносторонней проверки.
Наше логическое чутье и наши навыки доказательства
не так безупречны, как это зачастую кажется. Полезно поэ-
тому не упускать случая, чтобы их усовершенствовать.
Провести четкую границу удается только тогда, когда
известно не только то, что охватывается ею, но и то, что
остается за ее пределами. Как заметил английский поэт
У. Блейк: «Не узнаешь меры, пока не узнал избытка».
Ясное понимание доказательства предполагает, помимо
прочего, определенное представление о рассуждениях,
имеющих форму доказательства, но на самом деле им
не являющихся. Такие «несостоявшиеся доказательства» —
результат ошибок, допущенных — непреднамеренно или
сознательно — в ходе доказательства. Знакомство с наи-
более типичными из них способствует совершенствованию
практических навыков доказательства и позволяет лучше
понять, что представляет собой «безошибочное» доказа-
тельство.
12. Несостоявшиеся доказательства
185
Ошибки, обычно встречающиеся в доказательствах,
самым общим образом можно разделить на относящиеся
к содержанию доказательства и относящиеся к его логиче-
ской форме.
Содержательная ошибка — это использование в доказа-
тельстве ложных посылок. Если хотя бы одна из посылок
неверна, то доказательство теряет всякую силу.
Не так давно в логике даже считалось, что из лжи выте-
кает все что угодно: стоит в какой-то теории принять хотя
бы одно неверное положение, чтобы в ней стала доказуе-
мой любая нелепость. Сейчас позиция смягчилась. Правила
современных логических систем не позволяют выводить
из ложных утверждений любые другие утверждения. Появ-
ление в научной теории ошибок — или даже логического
противоречия — не означает автоматически ее логического
краха. Но неверное положение делает несостоятельным
всякое доказательство, в котором оно используется.
Формальная ошибка имеет место тогда, когда умоза-
ключение не опирается на логический закон и заключе-
ние не вытекает из принятых посылок. Иногда эту ошибку
сокращенно так и называют — «не вытекает».
Допустим, кто-то рассуждает так: «Если я навещу дядю,
он подарит мне фотоаппарат; когда дядя подарит мне фото-
аппарат, я продам его и куплю велосипед; значит, если
я навещу дядю, я продам его и куплю велосипед».
Ясно, что это — несостоятельное рассуждение. Его
заключение насчет «продажи дяди» абсурдно. Но посылки
безобидны и вполне могут быть истинными, так что источ-
ник беспокойства не в них. Причина ошибки в самой дедук-
ции, в выведении из принятых утверждений того, что в них
вообще не подразумевалось. Дедукция из верных посылок
всегда дает верное заключение. В данном случае заключе-
ние ложно. Значит, умозаключение не опирается на закон
логики и неправильно. Ошибка проста. Местоимение «его»
может указывать на разные предметы. В предложении «Я
продам его и куплю велосипед» оно должно указывать
на фотоаппарат. Но выходит так, что на самом деле оно
относится к дяде.
Чтобы опровергнуть это неправильное рассуждение,
надо показать, что между принятыми посылками и сделан-
ным на их основе заключением нет логической связи.
Немецкий физик В. Нернст, открывший третье начало
термодинамики (о недостижимости абсолютного нуля тем-
186
Глава 7. Некорректные способы убеждения
пературы), так «доказывал» завершение разработки фун-
даментальных законов этого раздела физики: «У первого
начала было три автора: Мейер, Джоуль и Гельмгольц;
у второго — два: Карно и Клаузиус, а у третьего — только
один Нернст. Следовательно, число авторов четвертого
начала термодинамики должно равняться нулю, т.е. такого
закона просто не может быть».
Это шуточное доказательство хорошо иллюстрирует
ситуацию, когда между аргументами и тезисом явно нет
логической связи.
Иллюзия своеобразной «логичности» рассуждения соз-
дается чисто внешним для существа дела перечислением.
В гробнице египетских фараонов была найдена прово-
лока. На этом основании один «египтолог» высказал пред-
положение, что в Древнем Египте был известен телеграф.
Услышав об этом, другой «исследователь» заключил, что,
поскольку в гробницах ассирийских царей никакой прово-
локи не найдено, в Древней Ассирии был уже известен бес-
проволочный телеграф.
Предположение «египтолога» — если это не шутка — оче-
видная нелепость. Еще большая глупость, если это опять-
таки не шутка, — заключение «ассиролога». И конечно же,
никакой логической связи между этим предположением
и сделанным вроде бы на его основе заключением.
Встречаются, к счастью довольно редко, хаотичные,
аморфные рассуждения. Внешне они имеют форму дока-
зательств и даже претендуют на то, чтобы считаться ими.
В них есть слова: «таким образом», «следовательно», «зна-
чит» и подобные им, призванные указывать на логическую
связь аргументов и доказываемого положения. Но эти рас-
суждения доказательствами на самом деле не являются,
поскольку логические связи подменяются в них психоло-
гическими ассоциациями.
Вот, к примеру, рассуждение, внешне напоминающее
доказательство: «Вечный двигатель признан невозможным,
так как он противоречит закону сохранения энергии, или
первому началу термодинамики. Когда было открыто вто-
рое начало термодинамики, стали говорить о невозможно-
сти вечного двигателя второго рода. Это же можно сказать
и о вечном двигателе третьего рода, который запрещается
третьим началом термодинамики. Но четвертого начала
термодинамики нет! Следовательно, ничто не мешает соз-
12. Несостоявшиеся доказательства
187
дать вечный двигатель четвертого рода. И тем более вечный
двигатель пятого и так далее рода!».
Это рассуждение, пародирующее доказательство,
хорошо показывает, как важна в доказательстве логическая
связь утверждений. Ее ничем нельзя заменить: ни убеди-
тельными посылками, ни сверхубедительным заключением.
Если этой связи нет, нет и самого доказательства.
Лучшее средство предупреждения формальных оши-
бок — изучение теории умозаключения, знание законов
логики и совершенствование практических навыков их
применения.
Доказательство — это логическая, дедуктивная связь
принятых аргументов и выводимого из них тезиса. Логиче-
ские ошибки в доказательстве можно разделить на относя-
щиеся к тезису, к аргументам и к их связи. Последние — это
только что рассмотренные формальные ошибки логически
ущербного рассуждения, когда тезис не вытекает из аргу-
ментов.
Характерная ошибка в отношении тезиса — подмена,
неосознанное или умышленное замещение его в ходе дока-
зательства каким-то другим утверждением. Подмена тезиса
ведет к тому, что доказывается не то, что требовалось дока-
зать.
Тезис может сужаться, и в таком случае он остается
недоказанным. Например, для доказательства того, что
сумма углов треугольника равна двум прямым, недоста-
точно доказать, что эта сумма не больше 180°. Для обосно-
вания того, что человек должен быть честным, мало дока-
зать, что разумному человеку не следует лгать.
Тезис может также расширяться. В этом случае нужны
дополнительные основания. И может оказаться, что из них
вытекает не только исходный тезис, но и какое-то иное,
уже неприемлемое утверждение. «Кто доказывает слишком
много, тот ничего не доказывает» — эта старая латинская
пословица как раз и имеет в виду такую опасность.
Иногда случается полная подмена тезиса, притом она
не так редка, как это может показаться. Обычно она затем-
няется какими-то обстоятельствами, связанными с кон-
кретной ситуацией, и благодаря этому ускользает от вни-
мания.
Широкую известность получил случай с древнегрече-
ским философом Диогеном, которого однажды за подмену
тезиса спора даже побили. Один философ доказывал, что
188
Глава 7. Некорректные способы убеждения
в мире, как он представляется нашему мышлению, нет дви-
жения, нет многих вещей, а есть только одна-единственная
вещь, притом неподвижная и круглая. В порядке возраже-
ния Диоген встал и начал не спеша ходить перед споря-
щими. За это его, если верить некоторым старым источни-
кам, и побили палкой.
А речь шла о том, что для нашего ума мир неподвижен.
Диоген же своим хождением пытался подтвердить другую
мысль: в чувственно воспринимаемом мире движение есть.
Но это и не оспаривалось. Автор мнения, что движения нет,
считал, что чувства, говорящие о множественности вещей
и их движении, просто обманывают нас.
Разумеется, мнение, будто движения нет, ошибочно, как
ошибочна идея, что чувства не дают нам правильного пред-
ставления о мире. Но раз обсуждалось такое мнение, нужно
было говорить о нем, а не о чем-то другом, хотя бы и вер-
ном.
Вот как описывает этот спор А. С. Пушкин:
Движенья нет, сказал мудрец брадатый,
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
Наиболее частая ошибка — это попытка обосновать
тезис с помощью ложных аргументов.
Тигры, как известно, не летают. Но рассуждение «Только
птицы летают; тигры не птицы; следовательно, тигры
не летают» не является, конечно, доказательством этого
факта. В рассуждении используется неверная посылка, что
способны летать одни птицы: летают и многие насекомые,
и млекопитающие (например, летучие мыши), и самолеты
и др. С помощью же посылки «Только птицы летают»
можно вывести не только истинное, но и ложное заключе-
ние, скажем, что майские жуки, поскольку они не птицы,
не летают.
Довольно распространенной ошибкой является «круг
в доказательстве»: справедливость доказываемого поло-
жения обосновывается посредством этого же положения,
высказанного, возможно, в несколько иной форме. Если
7.3. Софизмы
189
за основание доказательства принимается то, что еще нужно
доказать, обосновываемая мысль выводится из самой себя,
и получается не доказательство, а пустое хождение по кругу.
Почему мы видим через стекло? Обычный ответ: оно
прозрачно. Но назвать вещество прозрачным значит ска-
зать, что сквозь него можно видеть.
В одной из первых русских книг по логике, изданной
в XVIII в., ее автор Я. Козельский писал: «В доказатель-
ствах надобно беречься, чтоб не учинить погрешности,
называемой круг, которая состоит в том, когда из двух пред-
ложений каждое доказывается одно другим взаимообразно:
например, ежели доказывать, что человек есть разумное
животное, тем, что он рассуждать может, и что он рассуж-
дать может тем, что он есть разумное животное, то это будет
круг в доказательстве».
В статье «Так что же нам делать?» Л. Н. Толстой резко
обвиняет буржуазную политэкономию в явном порочном
круге.
«Вопрос экономической науки, — пишет Л. Н. Тол-
стой, — в следующем: какая причина того, что одни люди,
имеющие землю и капитал, могут порабощать тех людей,
у которых нет земли и капитала?»
Ответ, представляющийся здравому смыслу, тот, что это
происходит от денег, имеющих свойство порабощать людей.
Но наука отрицает это и говорит: это происходит не от
свойства денег, а оттого, что одни имеют землю и капитал,
а другие не имеют их. Спрашивается: отчего люди, имеющие
землю и капитал, порабощают неимущих? Но отвечают:
оттого, что они имеют землю и капитал. Но ведь про это
же самое и спрашивалось. Лишение земли и орудий труда
и есть порабощение. Ведь это ответ: усыпляет, потому что
обладает снотворной силой.
7.3. Софизмы
Софизм обычно определяется как умозаключение или
рассуждение, обосновывающее какую-нибудь заведомую
нелепость, абсурд или парадоксальное утверждение, проти-
воречащее общепринятым представлениям.
Софизмы — логически несовершенные рассуждения,
выдаваемые за правильные и доказательные. Некоторые
софизмы, но не все, подпадают под тему «Ошибки в дока-
190
Глава 7. Некорректные способы убеждения
зательстве». Вопрос о софизмах шире, чем вопрос о нару-
шениях правил логики в ходе доказательства.
Кажущаяся убедительность многих софизмов, иллюзия
их «логичности» и «доказательности» связана с хорошо
замаскированной ошибкой, с нарушением правил языка
или логики. Софизм — это обман, но обман тонкий и зака-
муфлированный, так что его не сразу и не каждому удается
раскрыть.
Говоря о мнимой убедительности софизмов, древнерим-
ский философ Сенека сравнивал их с искусством фокусни-
ков: мы не можем сказать, как совершаются их манипуля-
ции, хотя твердо знаем, что все делается совсем не так, как
нам представляется.
Ф. Бэкон сравнивал того, кто прибегает к софизмам,
с лисой, которая хорошо петляет, а того, кто раскрывает
софизмы, — с гончей, умеющей распутывать следы.
Например, софизм «рогатый» стал знаменитым еще
в древности. С его помощью можно уверить каждого чело-
века, что он рогат: «Что ты не терял, то имеешь; рога ты
не терял; значит, у тебя рога».
Само собой разумеется, что убедить человека в том, что
у него есть рога, можно только посредством обмана или
злоупотребления доверием. А это мошенничество. Отсюда
«софист» в одиозном, дурном значении — человек, готовый
с помощью любых, в том числе и недозволенных, приемов
отстаивать свои убеждения, не считаясь с тем, истинны они
на самом деле или нет.
В софизмах эксплуатируются многие особенности
нашего повседневного языка.
Метафоры — обороты речи, заключающие скрытое упо-
добление, образное сближение слов на базе их переносного
значения:
Неустанно ночи длинной
Сказка черная лилась,
И багровый над долиной
Загорелся поздно глаз.
Многозначность обычных слов и оборотов. Например,
слово «земля» имеет, как отмечается в Словаре современ-
ного русского языка, восемь значений, и среди них: «суша»,
«почва», «реальная действительность», «страна», «террито-
рия» и т.д. У прилагательного «новый» — тоже восемь зна-
чений, среди которых и «современный», и «следующий»,
и «незнакомый» и т.д.
7.3. Софизмы
191
В языке есть омонимы — одинаково звучащие, но раз-
ные по значению слова (коса из волос, коса как орудие
для косьбы, коса как узкая отмель, вдающаяся в воду).
Эти особенности языка способны нарушать однознач-
ность выражения мысли и вести к смешению значений
слов, что создает благоприятную почву для софизмов.
Логические ошибки — такие как умышленная подмена
тезиса доказательства, несоблюдение правил логического
вывода, принятие ложных посылок за истинные и т.п.
Чтобы успешно справляться с софизмами, встречающи-
мися в процессе аргументации, надо хорошо знать обсужда-
емый предмет, обладать определенными навыками логиче-
ского анализа рассуждений, уметь подмечать допускаемые
оппонентом логические ошибки и убедительно раскрывать
несостоятельность его аргументов.
7.3.1. Типичные софизмы
Рассмотрим несколько типичных софизмов и на кон-
кретных примерах покажем те обычные нарушения требо-
ваний логики, которые лежат в их основе.
В одном из своих диалогов Платон описывает, как два
древних софиста запутывают простодушного человека
по имени Ктесипп.
— Скажи-ка, есть ли у тебя собака?
— И очень злая, — отвечает Ктесипп.
— А есть ли у нее щенята?
— Да, тоже злые.
— А их отец, конечно, собака же?
— Я даже видел, как он занимается с самкой.
— И этот отец тоже твой?
— Конечно.
— Значит, ты утверждаешь, что твой отец — собака и ты брат
щенят!
Смешно если и не Ктесиппу, то всем окружающим, ведь
такие беседы обычно происходили при большом стечении
народа.
Какая же ошибка поставила в тупик Ктесиппа?
Здесь заключение не вытекает из принятых посылок.
Чтобы убедиться в этом, достаточно слегка переформули-
ровать посылки, не меняя их содержания: «Этот пес при-
надлежит тебе; он является отцом». Что можно вывести
из этой информации? Только высказывание «Этот пес при-
192
Глава 7. Некорректные способы убеждения
надлежит тебе, и он является отцом», но никак не «Он твой
отец».
Обычная для разговорного языка сокращенная форма
выражения заводит в тупик в следующем рассуждении:
— Скажи, — обращается софист к молодому любителю споров, —
может одна и та же вещь иметь какое-то свойство и не иметь его?
— Очевидно, нет.
— Посмотрим. Мед сладкий?
- Да.
— И желтый тоже?
— Да, мед сладкий и желтый. Но что из этого?
— Значит, мед сладкий и желтый одновременно. Но жел-
тый — это сладкий или нет?
— Конечно, нет. Желтый — это желтый, а не сладкий.
— Значит, желтый — это не сладкий?
— Конечно.
— О меде ты сказал, что он сладкий и желтый, а потом согла-
сился, что желтый не значит сладкий, и потому как бы сказал, что
мед является сладким и несладким одновременно. А ведь вначале
ты твердо говорил, что ни одна вещь не может и обладать, и не
обладать каким-то свойством.
Конечно, софисту не удалось доказать, что мед имеет
одновременно противоречащие друг другу свойства — слад-
кий и несладкий. Подобные утверждения несовместимы
с логическим законом противоречия, и их вообще невоз-
можно доказать.
За счет чего создается видимость убедительности дан-
ного рассуждения?
Она связана с подменой софистом выражения «Быть
желтым не значит быть сладким» выражением «Быть жел-
тым значит не быть сладким». Но это совершенно разные
выражения. Верно, что желтое не обязательно является
сладким, но неверно, что желтое — непременно несладкое.
Подмена происходит почти незаметно, когда рассужде-
ние протекает в сокращенной форме. Но стоит развернуть
сокращенное «желтый — это не», как эта подмена стано-
вится явной.
В софизме «рогатый» обыгрывается двусмысленность
выражения «то, что не терял». Иногда оно означает «то,
что имел и не потерял», а иногда просто «то, что не поте-
рял, независимо от того, имел или нет». Можно, например,
спросить человека: «Не вы ли потеряли зонтик?», не зная
7.3. Софизмы
193
заранее, был у него зонтик или нет. В посылке «Что ты
не терял, то имеешь» оборот «то, что ты не терял» должен
означать «то, что ты имел и не потерял», иначе эта посылка
окажется ложной. Но во второй посылке это значение уже
не проходит: высказывание «Рога — это то, что ты имел
и не потерял» является ложным.
Приведем еще несколько софизмов для самостоятель-
ного размышления:
— «Сидящий встал; кто встал, тот стоит; значит, сидящий
стоит».
— «Но когда говорят: “камни, бревна, железо”, то ведь это —
молчащие, а говорят!».
— «2 и 3 — четное и нечетное числа; поскольку 2 и 3 в сумме
дают 5, то 5 — это четное и одновременно нечетное число; значит,
5 — внутренне противоречивое число».
— «Знаете ли вы, о чем я сейчас хочу вас спросить?» —
«Нет». — «Неужели вы не знаете, что лгать — нехорошо?» —
«Конечно, знаю...» — «Но именно об этом я и собирался вас спро-
сить, а вы ответили, что не знаете; выходит, что вы знаете то, чего
вы не знаете».
Употребление софизмов с целью обмана заставляет
относиться к ним с осуждением. Однако софизмы —
не только приемы интеллектуального мошенничества. Они
могут играть и другую роль.
В древности софизмы были, прежде всего, своеобразной
формой осознания и словесного выражения проблемной
ситуации.
Первым на это обратил внимание в начале XIX в. немец-
кий философ Г. Гегель. Он проанализировал ряд старых
софизмов и вскрыл те реальные проблемы, которые подни-
мались ими.
Большое число софизмов обыгрывает тему скачко-
образного характера изменения и развития. Постепенное,
незаметное, чисто количественное изменение какого-то
объекта не может продолжаться бесконечно. В определен-
ный момент оно достигает своего предела, происходит рез-
кое качественное изменение — скачок, и объект переходит
в другое качество. Например, при температуре от 0 до 100°С
вода представляет собой жидкость. Постепенное нагревание
ее заканчивается тем, что при 100°С она закипает и резко,
скачком переходит в другое качественное состояние — пре-
вращается в пар.
194
Глава 7. Некорректные способы убеждения
Вопросы софистов «Создает ли прибавление одного
зерна к уже имеющимся зернам кучу?», «Становится ли
хвост лошади голым, если вырвать из него один волос?»
кажутся наивными. Но в них, говорит Г. Гегель, находит
свое выражение попытка древних греков наглядно предста-
вить скачкообразность изменения.
Многие софизмы поднимали проблему текучести,
изменчивости окружающего мира и в своеобразной форме
указывали на трудности, связанные с отождествлением
объектов в потоке непрерывного изменения.
«Взявший взаймы, — говорит древний софист, — теперь
уже ничего не должен, так как он стал другим»; «Пригла-
шенный вчера на обед приходит сегодня непрошенным, так
как он уже другое лицо» — здесь, конечно, речь не о займах
и обедах, а о том, что всеобщая изменчивость вещей посто-
янно сталкивает нас с вопросом: остался рассматриваемый
предмет тем же самым или же он настолько переменился,
что его надо считать другим?
Очень часто софизмы ставят в неявной форме проблему
доказательства. Что представляет собой доказательство,
если можно придать видимость убедительности нелепым
утверждением, явно не совместимым с фактами? Напри-
мер, убедить человека в том, что у него есть рога, копыта
или хвост, что он произошел от собаки и т.п.
Древние софизмы, сформулированные в тот период,
когда науки логики еще не было, прямо ставили вопрос
о необходимости ее построения. Прямо в той мере,
в какой это вообще возможно для софистического спо-
соба постановки проблем. Именно с софизмов началось
осмысление и изучение доказательства и опровержения.
И в этом плане софизмы непосредственно содействовали
возникновению особой науки о правильном, доказатель-
ном мышлении.
Конечно, не может быть речи о реабилитации или
каком-то оправдании тех рассуждений, которые пресле-
дуют цель выдать ложь за истину, используя для этого
логические или иные ошибки. Однако нужно помнить, что
слово «софизм» имеет кроме этого современного и хорошо
устоявшегося смысла еще и иное значение. В этом зна-
чении софизм представляет собой неизбежную на опре-
деленном этапе развития мышления форму постановки
проблем.
7.4. Стандартные некорректные аргументы
195
7.4. Стандартные некорректные аргументы
Приведем некоторые некорректные приемы аргумента-
ции, которые применяются довольно часто и получили соб-
ственные имена.
Аргумент к аудитории — попытка опереться на мнения,
чувства и настроения аудитории вместо обоснования тезиса
объективными доводами. Воспользовавшийся этим аргу-
ментом человек обращается не к своему партнеру в споре
или иной аргументации, а к другим участникам или даже
случайным слушателям и стремится привлечь их на свою
сторону, апеллируя по преимуществу к их чувствам, а не
к разуму.
Например, на одной из дискуссий по поводу теории про-
исхождения видов Ч. Дарвина епископ Вильберфорс обра-
тился к слушателям с вопросом, были ли их предки обе-
зьянами. Защищавший данную теорию биолог Т. Хаксли
ответил на это, что ему стыдно не за своих обезьяньих пред-
ков, а за людей, которым не хватает ума и которые не спо-
собны отнестись всерьез к выводам Ч. Дарвина.
Довод епископа — типичный аргумент к аудитории: тем,
кто присутствовал на этой происходившей в конце XIX в.
дискуссии, казалось не совсем приличным иметь своими,
пусть и отдаленными, предками обезьян.
Аргумент к личности — приписывание оппоненту
недостатков, реальных или мнимых, представляющих его
в смешном свете, бросающих тень на его умственные спо-
собности, подрывающих доверие к его рассуждениям.
Такого рода «критика» ведет к тому, что сущность спора
уходит на задний план, предметом обсуждения становится
личность оппонента. Даже если упреки в его адрес справед-
ливы, этот прием некорректен, поскольку меняет плоскость
аргументации. Из того, что человек допускал какие-то про-
махи, вовсе не следует, что и к сказанному им сейчас надо
отнестись с недоверием. Жонглирование отрицательными
характеристиками личности противника, не имеющими
никакого отношения к существу рассматриваемого вопроса,
разумеется, недопустимо. Особенно обидным аргумент
к личности оказывается тогда, когда один из спорящих при-
писывает другому свои собственные отрицательные черты
или порочащие мотивы.
Например, о совете одного пройдохи поступать именно
так вспоминал И. С. Тургенев.
196
Глава 7. Некорректные способы убеждения
— ...Если вы, например, ренегат, — упрекайте противника
в том, что у него нет убеждений!
— Если вы сами лакей в душе, — говорите ему с укоризной,
что он лакей... лакей цивилизации, Европы, социализма...
— Можно даже сказать: лакей безлакейства! — заметил я.
— И это можно, — подхватил пройдоха.
К числу аргументов к личности можно отнести и слу-
чаи, когда, например, адвокат с целью опровержения
какого-то обвинения подчеркивает достоинства подзащит-
ного: «Господа присяжные заседатели, господин судья!
Мой клиент признался, что воровал. Это ценное и искрен-
нее признание. Я бы даже сказал, что оно свидетельствует
о необыкновенно цельной и глубокой натуре, человеке
смелом и честном. Но возможно ли, господа, чтобы чело-
век, обладающий такими редкостными качествами, был
вором?».
Аргумент к массам — попытка взволновать и наэлек-
тризовать широкий круг людей, используя их групповой
эгоизм, национальные или расовые предрассудки, давая
лживые обещания и т.п. Этот аргумент, называемый также
демагогией, нередко применяется в политических диспутах.
Аргумент к человеку — использование в поддержку своей
позиции оснований, выдвигаемых противной стороной
в споре или вытекающих из принимаемых ею положений.
Например, школьники просят учителя ботаники вместо
урока отправиться в лес. При этом они ссылаются на то,
что, как он сам не раз говорил, непосредственный контакт
с природой — лучший способ узнать ее тайны.
Такого рода довод является нечестным только в том слу-
чае, когда человек, прибегающий к нему, сам не разделяет
данного убеждения и только делает вид, что он присоеди-
няется к общей платформе.
Аргумент к тщеславию — расточение неумеренных
похвал противнику в споре в надежде, что, тронутый ком-
плиментами, он станет мягче и покладистей.
Этот довод можно считать частным случаем аргумента
к личности. Как только в дискуссии начинают встречаться
обороты типа «не подлежит сомнению глубокая эрудиция
оппонента», «как человек выдающихся достоинств, оппо-
нент...» и т.п., можно предполагать завуалированный аргу-
мент к тщеславию.
Аргумент к несмелости, или к авторитету, — обращение
в поддержку своих взглядов к идеям и именам тех людей,
7.4. Стандартные некорректные аргументы
197
с кем оппонент не посмеет спорить, даже если они, по его
мнению, не правы.
Например, в дискуссии по мировоззренческим вопро-
сам одна сторона ссылается на авторитет великих ученых:
физиков, математиков, химиков. Другая сторона чувствует,
что эти авторитеты в частных областях далеко не всегда
правы в самых общих вопросах, но не рискует высказаться
против них.
Аргумент к силе («к палке») — угроза неприятными
последствиями, в частности угроза применения насилия
или прямое употребление каких-то средств принуждения.
Например, наставляя не соглашающегося с ним сына,
отец грозит, что накажет его, если тот принесет из школы
двойку.
Аргумент к незнанию, или невежеству, — ссылка на неос-
ведомленность, а то и невежество оппонента в вопросах,
относящихся к существу спора. Упоминание таких фактов
или положений, которых никто из спорящих не знает и не
в состоянии проверить.
Например, приводится известный принцип, но сфор-
мулированный на латыни, а другая сторона, не знающая
этого языка, не понимает, о чем идет речь, и вместе с тем
не хочет этого показать. Иногда неспособность оппонента
опровергнуть какое-то утверждение представляется как
довод в пользу этого утверждения:
— Можешь доказать, что никто не способен читать мысли дру-
гого?
— Нет, не могу.
— Значит, должен согласиться с тем, что кто-то способен это
делать.
Аргумент к жалости — возбуждение в другой стороне
жалости и сочувствия.
Например, студент, не сдавший экзамена, просит про-
фессора поставить ему хотя бы удовлетворительно, иначе
его лишат стипендии.
Все эти аргументы являются, конечно, некорректными
способами защиты своей позиции. Но нетрудно заметить,
что применение одних легче понять и извинить, чем упо-
требление других. Использование некоторых аргументов
вообще ничем нельзя оправдать.
В аргументации недопустимы и такие уловки, как
умышленный уход от темы, длинные разглагольствования
198
Глава 7. Некорректные способы убеждения
о вещах, не имеющих отношения к обсуждаемым вопросам,
попытки запутать основную мысль в чаще всяких деталей
и подробностей, чтобы затем незаметно направить внима-
ние аудитории на то, что кажется выигрышным, и т.п.
Понятие некорректной аргументации относится к неточ-
ным понятиям: граница множества некорректных приемов
аргументации лишена четкости, размыта. Указанные раз-
новидности некорректных аргументов не исчерпывают всей
области некорректной аргументации. К тому же отнесение
конкретного аргумента к корректным или к некорректным
во многих случаях зависит от той ситуации, в которой он
используется. Скажем, аргумент, некорректный в споре
друзей, может оказаться вполне корректным в полемике
с недоброжелателями, и т.п.
Контрольные вопросы
1. Какие способы убеждения считаются корректными?
2. Какие способы убеждения относятся к некорректным?
3. Какие ошибки могут допускаться в доказательствах?
4. Какие ошибки допускаются в софизмах?
5. Какие ошибочные способы аргументации принято относить
к «некорректным аргументам»?
Глава 8
ЛОВУШКИ ЯЗЫКА
8.1. Тайная мудрость языка
Язык — необходимое средство аргументации. Незнание
его выразительных возможностей, неумение воспользо-
ваться ими для достижения целей аргументации способны
сделать ее мало убедительной, а то и просто бессиль-
ной. Далее рассматриваются некоторые из тех особенно-
стей обычного, или естественного, языка, которые нужно
постоянно учитывать в процессе убеждения. Это — много-
значность большинства выражений языка, их неточность
и неясность, выполнение нескольких ролей одним и тем же
словом и т.п.
Язык, на котором мы говорим, является — пусть это
не покажется странным — полноправным соавтором всех
наших мыслей и дел. И притом таким соавтором, который
нередко более велик, чем мы сами. В известном смысле, он
«классик», а мы только современники самих себя.
Источник обычно не бросающегося в глаза величия
языка и его тайной мудрости в том, что в нем зафиксиро-
ван и сосредоточен опыт многих поколений, особый взгляд
целого народа на мир. «Если бы не было речи, то не были
бы известны ни добро, ни зло, ни истина и ни ложь, ни
удовлетворение и ни разочарование. Речь делает возмож-
ным понимание всего этого. Размышляйте над речью».
С первых лет детства, втягиваясь в атмосферу родного
языка, мы усваиваем не только определенный запас слов
и грамматических правил. Незаметно для самих себя мы
впитываем также свою эпоху, как она выразилась в языке,
и тот огромный прошлый опыт, который отложился в нем.
Естественный язык складывается стихийно и посте-
пенно. Его история неотделима от истории владеющего им
200
Глава 8. Ловушки языка
народа. Искусственные языки, сознательно создаваемые
людьми для особых целей, как правило, более совершенны
в отдельных аспектах, чем естественный язык. Но это
совершенство в отношении узкого класса целей по необхо-
димости оказывается недостатком в отношении всех иных
задач.
Естественный язык столь же богат, как и сама жизнь.
Разнородность, а иногда и просто несовместимость выпол-
няемых им функций — причина того, что не каждую
из своих задач он решает с одинаковым успехом. Но как
раз эта широта не дает языку закоснеть в жестких разграни-
чениях и противопоставлениях. Он никогда не утрачивает
способности изменяться с изменением жизни и постоянно
остается столь же гибким и готовым к будущим переменам,
как и она сама.
Разнообразные искусственные языки, подобные языкам
математики, логики и т.д., и генетически, и функционально
вторичны в отношении естественного языка. Они возни-
кают на базе последнего и могут функционировать только
в связи с ним.
Обычный язык, предназначенный прежде всего
для повседневного общения, имеет целый ряд своеобраз-
ных черт.
Этот язык является аморфным как со стороны своего
словаря, так и в отношении правил построения выраже-
ний и придания им значений. В нем нет четких критериев
осмысленности утверждений. Не выявляется четко логиче-
ская форма рассуждений. Значения отдельных слов и выра-
жений зависят не только от них самих, но и от их окруже-
ния. Многие соглашения относительно употребления слов
не формируются явно, а только предполагаются. Почти все
слова имеют не одно, а несколько значений. Одни и те же
предметы порой могут называться по-разному или иметь
несколько имен. Есть слова, не обозначающие никаких объ-
ектов, и т.д.
Эти и другие особенности обычного языка говорят,
однако, не столько об определенном его несовершенстве,
сколько о могуществе, гибкости и скрытой силе.
Богатый и сложный естественный язык требует осо-
бого внимания к себе. В большинстве случаев он верный
и надежный помощник. Но если мы не считаемся с его осо-
бенностями, он может подвести и подстроить неожиданную
ловушку.
8.2. Многозначность
201
8.2. Многозначность
Одна из основных трудностей одинакового понимания
говорящими друг друга связана с тем, что слова, как пра-
вило, многозначны, имеют два и больше значений.
Словарь современного русского литературного языка
указывает семнадцать разных значений самого обычного
и ходового глагола «стоять» с выделением внутри некото-
рых значений еще и ряда оттенков: «находиться на ногах»,
«быть установленным», «быть неподвижным», «не рабо-
тать», «временно размещаться», «занимать боевую пози-
цию», «защищать», «стойко держаться в бою», «существо-
вать», «быть в наличии», «удерживаться» и т.д.
У прилагательного «новый» — восемь значений, среди
которых и «современный», и «следующий», и «незнако-
мый». Когда что-то называется «новым», не сразу понятно,
что конкретно имеется в виду под «новизной»: то ли ради-
кальный разрыв со старой традицией, то ли чисто косме-
тическое приспособление ее к изменившимся обстоятель-
ствам. Неоднозначность «нового» может быть причиной
ошибок и недоразумений, как это показывает такое рас-
суждение, переквалифицирующее новатора в консерва-
тора: «Он поддерживает все новое; новое, как известно,—
это только хорошо забытое старое; значит, он поддерживает
всякое хорошо забытое старое».
Есть слова, которые имеют не просто несколько разных
значений, а целую серию групп значений, слабо связанных
друг с другом и включающих десятки отдельных значений.
Таково, к примеру, обычное слово «жизнь». Во-первых,
жизнь — это «бытие», «существование» в отличие
от смерти; во-вторых, это «развитие», «процесс», «ста-
новление», «достижение»; в-третьих, имеется огромное
число областей, у каждой из которых очень мало общего
со всякой другой: органическая и неорганическая жизнь,
общественная, культурная, богемная и т.д.; в-четвертых,
под жизнью понимается определенного рода распорядок
или уклад: жизнь столичная, периферийная, яркая или
будничная, театральная или профсоюзная и т.д.; в-пятых,
жизнь — это «оживление», «подъем» или «расцвет жиз-
ненных сил», а также протекание или время жизни: «раз
в жизни», «заря жизни», «на всю жизнь» и т.д. Разнообра-
зие значений слова «жизнь» столь велико, что даже тавто-
логия «жизнь есть жизнь» не кажется бессодержательной,
202
Глава 8. Ловушки языка
пустой: два вхождения в нее данного слова звучат как будто
по-разному.
Подавляющее большинство слов многозначно. Между
некоторыми их значениями трудно найти что-то общее (ска-
жем, «глубокие знания» и «глубокая впадина» являются
«глубокими» в совершенно разном смысле). Между дру-
гими же значениями сложно провести различие. При этом
чаще всего близость и переплетение значений характерны
именно для ключевых слов, определяющих значение язы-
кового сообщения в целом. Во многом это свойственно
и философскому, и научному языку.
Многозначность не препятствует успешному функ-
ционированию естественного языка. Зачастую мы ее
даже не замечаем. «Разве для нас представляет какую-
нибудь трудность, — писал отечественный психолог
А. Р. Лурия, — когда один раз мы читаем, что у ворот дома
остановился экипаж, а в другой раз с той же легкостью слы-
шим, что “экипаж корабля доблестно проявил себя в деся-
тибалльном шторме”. Разве “опуститься по лестнице”
затрудняет нас в понимании разговора, где про кого-то
говорят, что он морально “опустился”? И наконец, разве
мешает нам то, что “ручка” может быть одновременно
и ручкой ребенка, и ручкой двери, и ручкой, которой мы
пишем, и бог знает чем еще?.. Обычное применение слов,
при котором отвлечение и обобщение играют ведущую
роль, часто даже не замечает этих трудностей или прохо-
дит мимо них без всякой задержки: некоторые лингвисты
думают даже, что весь язык состоит из одних сплошных
метафор и метонимий, разве это мешает нашему мышле-
нию?». Многозначность — естественная и неотъемлемая
черта обычного языка. Сама по себе она еще не недоста-
ток, но таит в себе потенциальную возможность логиче-
ской ошибки.
В процессе общения всегда предполагается, что в кон-
кретном рассуждении смысл входящих в него слов не меня-
ется. Если мы начали говорить, допустим, о звездах как
небесных телах, то слово «звезда» должно, пока мы не оста-
вим данную тему, обозначать именно эти тела, а не звезды
на погонах или елочные звезды.
Требование, чтобы каждое языковое выражение, исполь-
зуемое в процессе общения, являлось именем одного и того
же объекта (и значит, не было многозначным), называется
принципом однозначности.
8.2. Многозначность
203
Как только этот принцип нарушается, возникает логиче-
ская ошибка, именуемая эквивокацией.
Такая ошибка допускается, к примеру, в умозаключе-
нии: «Мышь грызет книжку; но мышь — имя существитель-
ное; следовательно, имя существительное грызет книжку».
Чтобы рассуждение было правильным, слово «мышь»
должно иметь одно значение. Но в первом предложении
оно обозначает известных грызунов, а во втором — уже
самое слово «мышь».
Ошибки и недоразумения, в основе которых лежит мно-
гозначность слов или выражений, довольно часты и в обыч-
ном общении, и в научной коммуникации.
Лучше всею проанализировать их на конкретных при-
мерах. Начнем с самых простых и очевидных из них.
«Каждый металл является химическим элементом; латунь —
металл; значит, латунь — химический элемент».
«Всякий человек — кузнец своего счастья; есть люди, не явля-
ющиеся счастливыми; значит, это их собственная вина».
«Старый морской волк — это действительно волк; все волки
живут в лесу; таким образом, старые морские волки живут в лесу».
В первом умозаключении в двух разных смыслах исполь-
зуется понятие «металл», во втором — «счастливый», в тре-
тьем — «волк».
Многозначность обыгрывается и в такой загадке:
«Голова — как у кошки, ноги — как у кошки, туловище —
как у кошки, хвост — как у кошки, но не кошка. Кто это?».
Ответ: «кот». Слово «кошка» обозначает и всех кошек,
и только кошек-самок.
Более двухсот лет назад английский врач Д. Хилл был
забаллотирован на выборах в Королевское научное обще-
ство. Спустя некоторое время он прислал в это общество
доклад такого содержания: «Одному матросу на корабле,
на котором я работал судовым врачом, раздробило ногу.
Я собрал все осколки, уложил их как следует и полил
смолой и подсмольной водой, получающейся при пере-
гонке смолы. Вскоре осколки соединились, и матрос смог
ходить, как будто ничего не случилось...». В то давнее
время Королевское общество много рассуждало о целеб-
ных свойствах подсмольной воды и дегтя. Сообщение
доктора Д. Хилла вызвало большой интерес и было зачи-
тано на одной из научных сессий. Через несколько дней
Д. Хилл прислал обществу дополнительное сообщение:
204
Глава 8. Ловушки языка
«В своем докладе я забыл упомянуть, что нога у матроса
была деревянная».
Деревянная нога — это тоже нога, хотя и не в прямом
смысле. В некоторых случаях ее можно назвать просто
«ногой». И если забыть о переносном смысле, в каком она
является «ногой», возникнут недоразумения.
Во многих странах для выписки всевозможных счетов при-
меняется ЭВМ. Один предприниматель не пользовался неко-
торое время энергией от городской электростанции. Но тем
не менее он получил счет от электронного бухгалтера. Счет
вполне справедливый — на 0,00 марок. Поскольку такой
счет оплачивать бессмысленно, предприниматель бросил его
в мусорный ящик. Вскоре пришел второй счет, за ним тре-
тий — с грозным предупреждением. Не дожидаясь штрафа,
предприниматель послал чек на 0,00 марок. ЭВМ успокоилась.
Здесь двусмысленно слово «счет». Для предпринимателя
счет на 0,00 марок — это вовсе не счет, для ЭВМ это обыч-
ный счет, и он, как и любой другой, должен быть оплачен.
Писатель начала прошлого века В. И. Дорошевич, в свое
время прозванный королем русского фельетона, удачно
использовал многозначность слов обычного языка в сати-
рическом рассказе «Дело о людоедстве». Пьяный купец
Семипудов дебоширил на базаре. При аресте, чтобы при-
дать себе вес, он похвалился, что прошлым вечером «ел
пирог с околоточным надзирателем». Но у полицмейстера
Отлетаева, как на грех, оказался рапорт об исчезновении
околоточного надзирателя Силуянова. Возникло подозре-
ние, что он съеден в пирогах. Завертелось дело, последовали
допросы с пристрастием; массовые аресты. В конце концов
забулдыга надзиратель отыскался, но несчастный купец,
обвиненный в людоедстве, уже был осужден на каторгу
по законам военного времени.
Молодой австралийский антрополог Р. Дарт, открыв-
ший позднее первую в Африке ископаемую человекоо-
бразную обезьяну — австралопитека, получил в 1922 г.
место преподавателя в Иоганнесбургском университете.
Перед отъездом в Южную Африку один из его учителей
сказал ему: «В своих бумагах на вопрос о вероисповедании
вы везде отвечаете: “свободомыслящий”. Но там сильная
религиозная атмосфера. Я бы написал в графе “религия” —
“протестант”. Они не станут допытываться, какого сорта вы
протестант и против чего вы протестуете». Р. Дарт, однако,
не согласился на столь своеобразное толкование.
8.2. Многозначность
205
В романе испанского писателя К. Рохаса король говорит
художнику Ф. Гойе: «...свободным на самом деле можно
быть лишь в том случае, если тебя не зачинали. Свободны
только те, которые никогда не были, ибо даже мертвые
отбывают наказание».
У многих, притом у ключевых, слов многозначность
бывает такой, что в разных своих значениях они обозна-
чают прямо противоположные вещи. «Свободным» обычно
называют человека, действующего без принуждения, дела-
ющего без препятствий со стороны то, что он находит нуж-
ным. В другом, весьма скептическом и мрачном смысле сво-
бодны только мертвые, поскольку в реальной жизни будто
бы невозможно быть свободным. В еще более мрачном
смысле слов короля свободны лишь те, кто вообще никогда
не появится на свет. Оба эти смысла превращают свободу
в чистейшую фикцию.
В жизни народа бывают трудные, трагические периоды,
в которые язык делается по-особому многозначным. Тогда
ключевым словам придается смысл, диаметрально противо-
положный их обычному значению, и одна и та же фраза начи-
нает выражать несовместимые между собой утверждения.
Такими были в нашей стране 1930-е гг., когда слово
«свобода» означало, с одной стороны, вседозволенность
и произвол, а с другой — субъективно осознанную необ-
ходимость, когда слова «справедливость», «демократия»,
«права личности» и им подобные потеряли свой изначаль-
ный смысл. В это время даже сложилась абсурдная идея,
что разные слои одной и той же нации говорят на совер-
шенно разных языках и не способны общаться и понимать
друг друга. Трагедия народа становится несчастьем и для
языка, отображающего жизнь общества.
Искажение значений большинства ключевых слов усу-
губляет в свою очередь беды общества. Язык из средства
коммуникации превращается в значительной мере в пре-
пятствие на пути общения и достижения взаимопонимания.
«Нет никакого сомнения в том, — пишет лингвист
X. Вайнрих, — что слова, которыми много лгут, сами ста-
новятся ложными. Стоит только попробовать произнести
такие слова, как мировоззрение, жизненное пространство,
окончательное решение, язык сам противится и выпле-
вывает их. Тот, кто их все-таки употребляет, — лжец или
жертва обмана. Ложь не только портит стиль, она губит
язык. И не существует никакого лечения для испорченных
206
Глава 8. Ловушки языка
слов; их необходимо изгонять из языка. Чем быстрее и пол-
нее это произойдет, тем лучше для нашего языка».
X. Вайнрих приводит пример того, как слово может
стать лживым: «Демократия — это слово, имеющее ранг
понятия. То есть понятие “демократия” по своему языко-
вому употреблению определяется как форма государства,
в котором власть исходит от народа и по определенным
политическим правилам передается свободно избранным
его представителям. (Чистая этимология слова “демокра-
тия” недостаточна.) Тот, кому угодна такая форма госу-
дарства, в котором государственная власть не исходит
от народа и не передается по определенным политическим
правилам свободно избранным представителям, и кто, тем
не менее, называет такую форму государства словом демо-
кратия, просто лжет».
Немецкий писатель Б. Брехт распространил в 1964 г.
среди писателей анкету «Трудности описания сегодняшней
действительности». В большинстве ответов на нее говори-
лось о неустойчивости значений слов, наиболее широко
используемых в общественной жизни.
«Впрочем, и слово истина сегодня плавает, — писал один
из отвечавших, — точно так же, как свобода, справедливость,
терпимость, вера, честь и многие другие, под карантин-
ным флагом; эти понятия все вместе и каждое в отдельно-
сти отравлены — идеологией, прагматизмом и всякого рода
инсинуациями». Другой отвечавший выразил свои опа-
сения в отношении слова «истина» так: «Боюсь, что само
слово уже стоит криво, склоняясь к противоположности
того, что оно могло бы значить, — ко лжи».
Мы привыкли думать, что истинными или ложными
могут быть только предложения, — отдельные же слова
неспособны лгать. На самом деле это не совсем так.
«...Понятия могут лгать, — пишет X. Вайнрих, — хотя
бы они и существовали сами по себе. Вернее, это только
кажется, что они существуют сами по себе. За ними стоит
непроизнесенный контекст: определение. Лживые слова —
это почти без исключения лживые понятия. Они относятся
к некоторой понятийной системе и имеют ценность в неко-
торой идеологии. Они становятся лживыми, когда лживы
идеология и ее тезисы».
Таким образом, в определенных условиях многознач-
ность и неустойчивость значений слов могут представлять
социальную опасность.
8.3. Неточные понятия
207
8.3. Неточные понятия
Многие понятия не только естественного языка, но и
языка науки являются неточными или неясными. Нередко
это оказывается причиной непонимания и споров. Каж-
дый легко вспомнит из своей жизни случаи, когда долгий
спор кончался заключением, что спорить было, в сущности,
не о чем: спорящие говорили о разных вещах, хотя и обо-
значали их одними и теми же словами.
В случае неточных понятий не всегда ясно, какие именно
вещи подпадают под них, а какие нет.
Возьмем понятие «молодой человек». В двадцать лет
человека вполне можно назвать молодым. А в тридцать?
А в тридцать с половиной?
Можно поставить вопрос даже резче: начиная с какого
дня или даже мгновения тот, кто считался до этого моло-
дым, перестал быть им? Ни такого дня, ни тем более мгно-
вения назвать, разумеется, нельзя. Это не означает, конечно,
что человек всегда остается молодым, даже в сто лет. Про-
сто понятие «молодой человек» является неточным, гра-
ница класса тех людей, к которым оно приложимо, лишена
резкости, размыта.
Если в двадцать лет человек определенно молод, то
в сорок его точно нельзя назвать молодым, во всяком слу-
чае это будет уже не первая молодость. Где-то между двад-
цатью и сорока годами лежит довольно широкая область
неопределенности, когда нельзя с уверенностью ни назвать
человека молодым, ни сказать, что он уже немолодой.
Неточными являются эмпирические характеристики,
подобные «высокий», «лысый», «отдаленный» и т.д.
Неточны такие обычные понятия, как «дом», «окно», «куча»
и т.п. В случае всех этих и подобных им понятий опреде-
ленно существуют ситуации, когда нет уверенности, упо-
требимо в них рассматриваемое понятие или нет. Причем
сомнения в приложимости понятия к конкретным вещам
не удается устранить ни путем привлечения каких-то новых
фактов, ни дополнительным анализом самого понятия.
Например, «окно» — это отверстие в стене здания, через
которое в здание может проникать свет.
Но всякое ли такое отверстие является окном? Будет ли
окном дыра в стене, проделанная снарядом и пропускаю-
щая свет? Кроме того, далеко не любое окно представляет
собой отверстие. Бывают ложные и нарисованные окна.
208
Глава 8. Ловушки языка
И не всегда окно связано со стеной. Есть окна на крышах,
в полу и т.д.
Иначе говоря, существуют объекты, которые мы не колеб-
лясь называем окнами. Имеются также объекты, которые
явно не относятся нами к окнам. Но есть и такие, относи-
тельно которых трудно сказать, окна это или нет. И как ни
рассматривай, допустим, ту же дыру в стене от снаряда, как
ни размышляй над тем, что же такое окно, неуверенность
в том, что эту дыру можно назвать окном, не рассеять.
Другой пример — «дом».
Допустим, что со строения, несомненно являющегося
домом, сняли крышу или значительную ее часть. Дом
без крыши или с остатками ее — это, пожалуй, все-таки дом.
Многое зависит, конечно, от конкретной ситуации, от кон-
текста: сколько этажей в этом строении, для каких целей
его намереваются использовать, в какое время года и т.д.
Допустим, далее, что в рассматриваемом строении выбиты
также все окна или большое их число. Осталось оно домом
или нет? Колебания в ответе на этот вопрос скорее всего
неизбежны. Предположим, что у нашего строения исчезли
не только крыша и окна, но и двери. Можно ли оставшееся
назвать домом? Трудно сказать. Здесь ответ в еще большей
мере зависит от ситуации. Для бездомного или в летнее
время это может быть и дом; зимой же или для человека,
имеющего выбор, это, пожалуй, уже не дом, а развалины.
На каком этапе последовательной его разборки дом исче-
зает, т.е. перестает быть тем, что принято называть домом?
Вряд ли возможен какой-то единый ответ на этот вопрос.
Этот пример можно усложнить, представив, что дом раз-
бирается не крупными блоками, а по кирпичу и по дощечке.
На каком кирпиче или на какой дощечке исчезнет дом
и появятся его развалины? На этот вопрос скорее всего
невозможно ответить.
Можно пойти еще дальше, представив, что дом разбира-
ется по песчинке или даже по атому. После удаления какой
песчинки или атома дом превратится в развалины? Этот
вопрос звучит, как кажется, почти бессмысленно.
Простые примеры с «окном» и «домом» указывают
на две важные особенности рассуждений, включающих
неточные понятия.
Прежде всего неточность имеет контекстуальный харак-
тер, и это следует постоянно учитывать при разговоре
об объектах, обозначаемых такими понятиями. Бессмыс-
8.3. Неточные понятия
209
ленно спорить, является какое-то сооружение домом или
нет, принимая во внимание только само это сооружение.
В одних ситуациях и для одних целей — это, возможно, дом,
с других точек зрения — это вовсе не дом.
Вторая особенность — употребление неточных понятий
способно вести к парадоксальным заключениям. Нет пес-
чинки, убрав которую мы могли бы сказать, что с ее устра-
нением оставшееся нельзя уже называть домом. Но ведь
это означает как будто, что ни в какой момент постепенной
разборки дома — вплоть до полного его исчезновения — нет
оснований заявить, что дома нет!
Вывод явно парадоксальный и обескураживающий, и на
нем надо будет специально остановиться.
Сейчас же еще один пример, подчеркивающий зави-
симость значений неточных понятий от ситуации их упо-
требления. Размытость этих значений нередко является
результатом их изменения с течением времени, следствием
того, что разные эпохи смотрят на одни, казалось бы, вещи
совершенно по-разному.
Древние греки зенитом жизни мужчины — его акмэ —
считали сорок лет. В этом возрасте еще не совсем растрачен-
ные физические силы удачно дополняются и уравновеши-
ваются накопленными уже опытом и мудростью. Мужчина
в гармоничном расцвете своего тела и духа владеет «мерой
вещей», с помощью которой отсеивает случайное от необ-
ходимого, эфемерное от вековечного. И вместе с тем у него
еще достаточно энергии, чтобы не только созерцать, но и
действовать. Однако акмэ — это хотя и золотоносная, но не
самая счастливая фаза в жизни человека. Прошедший эту
фазу и выполнивший свой долг перед людьми считался
в древности уже старым и даже ненужным. Долголетие
было в те времена, да и гораздо более поздние, довольно
редким исключением.
В Древнем Риме некто Катон-младший, решивший
покончить с собой, недоумевал, почему его отговаривают —
ведь ему уже... 48 лет!
Еще в XIX в. И. Тургенев в ремарке к комедии «Холо-
стяк» писал: «Мошкин, 50 лет, живой, хлопотливый, добро-
душный старик».
А. Герцен принялся писать свои мемуары «Былое
и думы» вскоре после того, как ему исполнилось 40 лет.
В наше время вряд ли какой мужчина согласится с харак-
теристикой 50-летнего Мошкина. И в этом нет ничего
210
Глава 8. Ловушки языка
странного: на рубеже между старой и новой эрами средняя
продолжительность человеческой жизни составляла всего
22 года, пятнадцать веков назад — 38,5 года, в 1900 г. —
49,5 года, а ныне она превышает 70 лет.
Средний возраст неуклонно расширяет свои границы.
Создается даже впечатление, что старики существовали
только в прошлом, сейчас остались только две возраст-
ные категории: одна из них — это молодежь, а все осталь-
ные — люди среднего поколения. На Всемирном конгрессе
по геронтологии, проведенном по инициативе ЮНЕСКО
в 1977 г., была принята новая классификация населения
по возрасту. Согласно этой классификации, молодость
длится до 45 лет, средний возраст — от 46 до 59 лет, пожи-
лой — от 60 до 74 лет, старческий же возраст наступает
только после 74 лет.
Налицо заметное смещение возрастных границ. Тот, кто
в своей молодости называл пятидесятилетних стариками,
сейчас сам, перевалив за пятьдесят, твердо относит себя
к людям среднего возраста.
Чтобы решить, относится ли кто-то к среднему возра-
сту, надо знать не только, сколько ему лет, но и то, в какую
эпоху он жил. Понятие «человек среднего возраста» не про-
сто неточно, а неточно в двух смыслах или отношениях.
Оно не имеет ясной и резкой границы сейчас, в настоящее
время, как, впрочем, не имело ее ни в какое другое фикси-
рованное время. Сверх того, даже эта расплывчатая граница
не остается на одном и том же месте, она меняет положение
с течением времени.
Можно рассуждать так. Если человек произошел от обе-
зьяны, то в ряду существ, ведущем от древней обезьяны
к современному человеку, был, очевидно, первый человек,
который не являлся обезьяной. Скорее всего, он не догады-
вался, что он уже не обезьяна. Позднее появился первый
человек, заметивший, что он больше не обезьяна, и т.д.
Но история в таком изложении просто невозможна!
Чтобы выявить это, достаточно немного перестроить рас-
суждение. Человек произошел от обезьяны, и был когда-то
первый человек, не являвшийся обезьяной. У него были,
разумеется, родители, и они являлись обезьянами: ведь
до этого — первого — человека людей вообще не было.
Но здесь надо остановиться: две обезьяны не в состоянии
произвести на свет человека! Значит, никакого «первого
человека» вообще не было.
8.3. Неточные понятия
211
Но если это так, то как быть с тем эволюционным рядом,
который ведет от обезьяны к человеку?
Подобные трудности, можно даже сказать — тупики,
в рассуждении — неизбежное следствие недостаточно осто-
рожного и корректного оперирования неточными поняти-
ями.
Неточными являются не только эмпирические понятия,
подобные «дому», «куче», «старику» и т.д., но и многие тео-
ретические понятия, такие как «идеальный газ», «матери-
альная точка» и т.д.
Характерная особенность неточных понятий заключа-
ется в том, что с их помощью можно конструировать нераз-
решимые высказывания. Относительно таких высказыва-
ний невозможно решить, истинны они или нет, как, скажем,
в случае высказываний: «Человек тридцати лет молод»
и «Тридцать лет — это средний возраст».
Естественно, что наука стремится исключать неточные
понятия, как и содержащие их неразрешимые высказыва-
ния, из своего языка. Однако ей не всегда удается это сде-
лать. Многие ее понятия заимствованы из повседневного
языка, модификация и уточнение их далеко не всегда и не
сразу приводят к успеху.
Неточными являются, в частности, обычные понятия,
связанные с измерением пространства и времени.
На это впервые обратил внимание А. Эйнштейн. Он
показал, что понятия «одновременные события» и «насто-
ящее время» не являются точными. Легко сказать, одно-
временны или нет события, происходящие в пределах
восприятия человека. Установление же одновременности
удаленных друг от друга событий требует синхронизации
часов, сигналов. Содержание обычного понятия одновре-
менности не определяет никакого метода, дающего хотя бы
абстрактную возможность суждения об одновременности
этих событий. Точно так же обстоит дело с понятием про-
странственного совпадения.
То, что понятия в большинстве своем являются неточ-
ными, означает, что каждый язык, включая и язык любой
научной теории, более или менее неточен. Сопоставление
теории, сформулированной в таком языке, с реальными
и эмпирически устанавливаемыми сущностями всегда
обнаруживает определенное расхождение теоретической
модели с реальным миром. Обычно это расхождение отно-
сят к проблематике, связанной с приложимостью теории,
212
Глава 8. Ловушки языка
и оно оказывается тем самым в известной мере завуалиро-
ванным. Но это не означает, конечно, что его нет.
Особенно остро стоит в этом плане вопрос о приложи-
мости к эмпирической реальности наиболее абстрактных
теорий — логических и математических.
Применительно к математике А. Эйнштейн выразил эту
мысль так: поскольку математические предложения отно-
сятся к действительности, они не являются бесспорными,
а поскольку они являются бесспорными, они не относятся
к действительности. Анализируя понятие неточности,
Б. Рассел пришел к заключению, что, поскольку логика тре-
бует, чтобы используемые понятия были точными, она при-
менима не к реальному миру, а только к «воображаемому
неземному существованию».
Эти мнения являются, конечно, крайними. Но они
хорошо подчеркивают серьезность тех проблем, которые
связаны с неточностью понятий.
Иногда неточные понятия, подобные понятию «моло-
дой», удается устранить. Как правило, это бывает в прак-
тических ситуациях, требующих однозначности и точности
и не мирящихся с колебаниями.
Можно, во-первых, прибегнуть к соглашению и ввести
вместо неопределенного понятия новое понятие со строго
определенными границами.
Так, иногда наряду с крайне расплывчатым понятием
«молодой» используется точное понятие «совершенно-
летний». Оно является настолько жестким, что тот, кому
18 лет и более, относится к совершеннолетним, а тот, кому
хотя бы на один день меньше, считается еще несовершен-
нолетним.
Можно, во-вторых, избегать неточных понятий, вводя
вместо них сравнительные понятия. Например, иногда вме-
сто выяснения того, кто молод, а кто нет, достаточно уста-
новить, кто кого моложе.
Разумеется, эти, как и иные, способы устранения неточ-
ных понятий применимы только в редких ситуациях и для
узкого круга целей. Попытка достичь сразу же, одним дви-
жением высокой точности там, где она объективно не сло-
жилась, способна привести только к искусственным грани-
цам и самодовлеющему схематизму.
Несовершеннолетие, говорил И. Кант, есть неспособ-
ность пользоваться своим рассудком без руководства со
стороны кого-то другого. Очевидно, что о так понимаемом
8.4. Неясные понятия
213
несовершеннолетии никак не скажешь, что оно может отде-
ляться от совершеннолетия всего одним днем.
Подведем итог всему сказанному о многозначности
и неточности имен обычного языка. Эти особенности обыч-
ных имен — предмет интереса не только чистой теории,
но и нашей повседневной практики употребления языка.
Всякая наша мысль и каждое наше высказывание вклю-
чают имена. И, как правило, они являются многозначными
или неточными, а нередко и теми и другими вместе. Это
нужно постоянно иметь в виду, чтобы избегать недоразуме-
ний, непонимания, ненужных, чисто «словесных» споров.
8.4. Неясные понятия
До сих пор речь шла о неточных понятиях. Граница мно-
жества вещей, подпадающих под неточное понятие, явля-
ется размытой и неопределенной. Относительно тех из них,
которые лежат на этой границе, нельзя с уверенностью
и без колебаний сказать ни то, что им присущи признаки,
мыслимые в понятии, ни то, что у них нет этих признаков.
Понятие может быть размытым и недостаточно опреде-
ленным также в отношении своего содержания. В послед-
нем случае понятие можно назвать содержательно неясным
или просто неясным.
Хороший — можно сказать, классический — пример
содержательно неясного понятия представляет собой поня-
тие «человек». Неточность объема этого понятия совер-
шенно незначительна, если она вообще существует. Класс
людей ясно и резко очерчен. У нас никогда не возникает
колебаний относительно того, кто является человеком, а кто
нет. Особенно если мы отвлекаемся от вопросов происхож-
дения человека, предыстории человеческого рода и т.п.
Вместе с тем с точки зрения своего содержания это
понятие представляется весьма неопределенным.
Французский писатель Веркор начинает свой роман
«Люди или животные» эпиграфом: «Все несчастья на земле
происходят оттого, что люди до сих пор не уяснили себе,
что такое человек, и не договорились между собой, каким
они хотят его видеть». В другом месте Веркор замечает,
что человечество напоминает собой клуб для избранных,
доступ в который весьма затруднен: мы сами решаем, кто
может быть туда допущен.
214
Глава 8. Ловушки языка
На основе каких признаков решается это? На что мы
опираемся, причисляя к классу людей одни живые суще-
ства и исключая из него другие? Или, выражаясь более
специально, какие признаки мыслятся нами в содержании
понятия «человек»? Как ни странно, четкого ответа на дан-
ный вопрос нет. Это обстоятельство как раз и обыгрывается
в романе Веркора: суду присяжных нужно решить, явля-
ется ли убийство «тропи», обязьяночеловека, убийством
человека или же убийством животного.
Существуют десятки и десятки разных определений
человека.
Одним из самых старых и известных из них является
определение его как животного, наделенного разумом.
Но что такое разум, которого лишено все живое, кроме
человека?
Философ Платон определил человека как двуногое бес-
перое существо. Другой философ, Диоген, ощипал цыпленка
и бросил его к ногам Платона со словами: «Вот твой чело-
век». После этого Платон уточнил свое определение: чело-
век — это двуногое бесперое существо с широкими ногтями.
Еще один философ охарактеризовал человека как суще-
ство с мягкой мочкой уха. Благодаря какому-то капризу
природы оказалось, что из всех живых существ только
у человека мягкая мочка уха.
Последние два определения позволяют безошибочно
и просто отграничивать людей от всех иных существ.
Но можно ли сказать, что в этих определениях раскрыва-
ется содержание понятия «человек»?
Вряд ли. Они ориентированы на сугубо внешние и слу-
чайные особенности человека и ничего не говорят о нем
по существу. Разве человек перестал бы быть самим собою,
если бы у него ногти были несколько поуже или мочка уха
твердой? Пожалуй, нет.
Французский философ А. Бергсон отличительную осо-
бенность человека усматривал — не без иронии, конечно, —
в способности смеяться и, особенно, в способности смешить
других. Неуклюжие или забавные движения животного
могут вызвать наш смех. Но животное никогда не задается
специальной целью рассмешить. Оно не смеется само и не
пытается смешить других. Только человек смеется и сме-
шит. Отсюда — великая роль актеров-комиков!
В каждую эпоху имелось определение человека, пред-
ставлявшееся для своего времени наиболее глубоким.
8.4. Неясные понятия
215
Английский философ Р. Барнет писал, что для греков чело-
век — это мыслящее существо, для христиан — существо
с бессмертной душой, для современных ученых — живот-
ное, производящее орудия труда. Сверх того, для психо-
лога человек является животным, употребляющим язык,
для этика — существом с «чувством высшей ответствен-
ности», для теории эволюции — млекопитающим с громад-
ным мозгом и т.д.
Это обилие определений и точек зрения на «сущность»
человека и на его «отличительные особенности» связано,
конечно, с недостаточной четкостью понятия «человек»,
с неясностью его содержания.
Еще одним примером содержательной неясности может
служить понятие «токсическое вещество».
Растущее внимание к токсикологии окружающей среды
находит отчасти свое выражение в постоянном росте числа
таких веществ.
Одно из первых руководств по профзаболеваниям,
изданное в Соединенных Штатах в 1914 г., включало всего
67 наименований токсинов. Стандартный справочник
1969 г. включал уже 17 тыс. наименований. Составляе-
мый сейчас полный список токсинов, применяемых в про-
мышленности, по некоторым оценкам, будет насчитывать
100 тыс. наименований.
Ясно, что бурное увеличение числа токсинов обуслов-
лено не столько появлением в ходе технического прогресса
новых веществ, неблагоприятно воздействующих на живые
существа, сколько постоянным изменением самих пред-
ставлений о том, какие именно вещества должны отно-
ситься к токсинам.
Особенно показательной является история с ДДТ. Этот
известный «истребитель насекомых» способен накапли-
ваться в жировой ткани человека, что вызывает особые
опасения. И хотя нет никаких свидетельств прямой опас-
ности ДДТ для человека и отсутствуют доказательства
того, что наличие ДДТ в жировой ткани наносит вред орга-
низму, ДДТ без колебаний относят к веществам, токсичным
для человека.
Понятие может быть неточным по своему объему. Оно
может быть неясным по содержанию. Очевидно, что воз-
можен случай, когда понятие оказывается одновременно
неточным по объему и неясным по содержанию. В этом
случае оно является, так сказать, «вдвойне расплывчатым»:
216
Глава 8. Ловушки языка
оно лишено определенности и точности как по объему, так
и по содержанию.
Таково, к примеру, понятие «игра». Оно охватывает
очень широкую и разнородную область, окраины которой
окутаны туманом и неопределенностью.
Мы говорим не только об играх людей, но и об играх
животных, и даже об игре стихийных сил природы. Если
брать только игры человека, то игрой будут и футбол,
и шахматы, и действия актера на сцене, и беспорядочная
детская беготня, и выполнение стандартных обязанностей,
предполагаемых такими нашими «социальными ролями»,
как «роль брата», «роль отца» и т.п., и действия, призван-
ные кому-то что-то внушить, и т.д. В случае многих ситуа-
ций невозможно решить, делается что-то «всерьез» или же
это только «игра».
Понятие «игра» является столь же неопределенным и по
своему содержанию. Всякая ли игра должна иметь пра-
вила? Во всякой ли игре помимо выигравших есть и проиг-
равшие? Оказывается, даже на эти важные вопросы не так
просто ответить.
Швейцарские психологи Ж. Пиаже и Б. Инельдер
в книге «Психология ребенка» пишут, что дети, проявля-
ющие эгоцентризм в коммуникативной деятельности, про-
являют его и в своих играх.
Когда играют взрослые, то все придерживаются пра-
вил, известных участникам игры, все взаимно следят
за соблюдением правил и, что самое главное, царит общий
дух честного соревнования, так что одни участники
выигрывают, а другие проигрывают согласно принятым
правилам. Маленькие дети играют совсем по-другому.
Каждый играет согласно своему пониманию игры, совер-
шенно не заботясь о том, что делают другие, и не проверяя
действий других. Самое главное заключается в том, что
никто не проигрывает и в то же время все выигрывают,
поскольку цель игры заключается в том, чтобы получить
удовольствие от игры, подвергаясь в то же время стимуля-
ции со стороны группы.
Другим примером и объемно, и содержательно неопре-
деленного понятия может служить «пейзаж». Энциклопе-
дические словари обходят это понятие стороной и говорят
о пейзаже лишь как о жанре в искусстве живописи.
Французский искусствовед Ж. Зейтун, попытавшийся
восполнить этот пробел, отметил в своей работе о пейзаже,
8.4. Неясные понятия
217
что пейзажем называют все что угодно, включая иногда
даже натюрморт. Но с точки зрения содержания пейзаж
может иметь значение натуралистическое, географическое,
биологическое, экологическое, психологическое, социаль-
ное, экономическое, философское, эстетическое. По мере
того, заключает Ж. Зейтун, как мы рассматриваем много-
образие значений, содержащихся в слове «пейзаж», и мно-
гообразие применений этого слова в различных областях,
мы приходим к выводу, что понятие «пейзаж» обладает
довольно неопределенным смысловым значением.
Многообразие значений слова «пейзаж» — это не столько
многозначность данного слова, сколько его содержательная
неясность, многообразие применений этого слова в различ-
ных областях, это по существу его объемная неточность.
Говоря о содержательно неясных понятиях, не следует
представлять дело так, что неясность — это удел нашего
повседневного общения и таких используемых в нем поня-
тий, как «игра» или «пейзаж».
Неясными, как и объемно неточными, являются
не только обиходные, но и многие научные понятия.
Одним из источников споров, постоянно идущих в обла-
сти биологии, особенно в учении об эволюции живых
существ, является неясность таких ключевых понятий этого
учения, как «вид», «борьба за существование», «эволюция»,
«приспособление организма к окружающей среде» и т.д.
Не особенно ясны и многие центральные понятия пси-
хологии: «мышление», «восприятие» и т.д.
Неясные понятия обычны в эмпирических науках, име-
ющих дело с разнородными и с трудом сводимыми в един-
ство фактическими данными. Такие понятия не столь уж
редки и в самых строгих и точных науках, не исключая
математику и логику.
Не является, к примеру, ясным понятие множества, или
класса, лежащее в основании математической теории мно-
жеств. Далеки от ясности такие важные понятия логики,
как «логическая форма», «имя», «предложение», «доказа-
тельство» и т.д.
Не является, наконец, ясным и само понятие науки.
Было предпринято много попыток выявить те особенно-
сти научных теорий, которые позволили бы отграничить
последние от псевдонаучных концепций, подобных алхи-
мии и астрологии. Но полной определенности и отчетливо-
сти понятию «наука» так и не удалось придать.
218
Глава 8. Ловушки языка
Степень содержательной ясности научных понятий
определяется прежде всего достигнутым уровнем развития
науки. Неразумно было бы поэтому требовать большей —
и тем более предельной — ясности в тех научных дисципли-
нах, которые для нее еще не созрели.
Следует помнить также, что понятия, лежащие в осно-
вании отдельных научных теорий, по необходимости оста-
ются содержательно неясными до тех пор, пока эти теории
способны развиваться. Полное прояснение таких понятий
означало бы в сущности, что перед теорией уже не стоит
никаких вопросов.
Научное исследование мира — бесконечное предпри-
ятие. И пока оно будет продолжаться, будут существовать
понятия, содержание которых нуждается в прояснении.
Неплохим средством прояснения понятия иногда ока-
зывается исследование его происхождения, прослеживание
изменений его содержания во времени.
Польский поэт Ю. Тувим писал:
Мало видеть слово. Надо точно
Знать, какая есть у слова почва,
Как росло оно и как крепчало,
Как его звучало зазвучало.
Однако значение анализа этимологии слова для уточне-
ния его содержания чаще всего переоценивается.
Один лингвист написал книгу о происхождении и эво-
люции слова «кибернетика» и представлял эту работу как
вклад в науку кибернетику.
Но отношение является скорее обратным. Не этимоло-
гия имени «кибернетика» делает ясным его содержание
и раскрывает, чем является наука с таким именем. Разви-
тие самой кибернетики и уточнение основных ее принци-
пов и понятий — вот что проясняет данное имя и саму его
этимологию.
Еще несколько простых примеров для подтверждения
ограниченного значения этимологии имени в разъяснении
его содержания.
«Феодал» и «феодализм» первоначально были терми-
нами судебной практики. В XVIII в. они стали довольно
неуклюжими этикетками для обозначения некоторого
типа социальной структуры, довольно нечетко очерченной.
Только во второй половине XIX в. эти термины приобрели
современное, достаточно ясное содержание.
8.5. Ситуативные слова
219
Слово «капитал» первоначально употреблялось только
ростовщиками и счетоводами, и только позднее экономи-
сты стали последовательно расширять его значение... Слово
«капиталист» появилось впервые в жаргоне спекулянтов
на первых европейских биржах. Слово «революция», поя-
вившись в астрологии, означало правильное и беспрестанно
повторяющееся движение небесных тел.
Все эти этимологические экскурсы ничего — или почти
ничего — не значат для более полного понимания указан-
ных слов.
Обращение к истории слова, к эволюции его значения —
в общем-то неплохой прием для прояснения этого значе-
ния и в обычной жизни, стремясь яснее понять что-то, мы
нередко прибегаем к такому приему. Нужно, однако, пом-
нить, что эволюция значения может быть непоследователь-
ной, запутанной, а то и просто противоречивой. Слишком
доверчивое отношение к «изначальному» смыслу слова,
к его происхождению в любой момент может подвести.
8.5. Ситуативные слова
Ситуативные слова, называемые также индексными или
эгоцентрическими, — это слова, полное значение которых
меняется от ситуации к ситуации и зависит от того, кто,
когда и где их использует.
К ситуативным относятся такие слова, как «я», «ты»,
«мы», «они», «сейчас», «вчера», «завтра», «будет», «здесь»,
«там» и многие другие. Их собственное значение, т.е. зна-
чение, не зависящее от ситуации, в которой они употребля-
ются, ничтожно. «Я» — это тот, кто говорит, «он» — лицо
мужского рода, о котором идет речь, «здесь» — место,
о котором говорится, «теперь» — время, в которое идет
речь, и т.д.
Полное значение этих слов меняется от случая к случаю
и зависит оттого, кто, когда и где их высказывает.
К примеру, в «Войне и мире» Л. Н. Толстого «я» — это
в одном случае Кутузов, в другом — Наполеон, в третьем —
Пьер Безухов или Наташа Ростова. Человек может всю
жизнь повторять «сегодня — здесь, завтра — там» и оста-
ваться на одном и том же месте: всякий наступивший день
будет для него «сегодня», а не «завтра». «Завтра, обяза-
тельно завтра» — обычная поговорка лентяя.
220
Глава 8. Ловушки языка
Изменчивость значений ситуативных слов может оказы-
ваться причиной ошибочных заключений.
Скажем, в умозаключении: «Когда-то на демонстрации
я нес чей-то портрет; кто-то написал “Одиссею”; значит,
я нес портрет автора “Одиссеи”» — заключение нелепо,
поскольку неопределенное местоимение отсылает, оче-
видно, к двум разным лицам.
Характерная особенность утверждений с ситуативными
словами — непостоянство в отношении истины.
В устах одного человека утверждение «Я отвечал
на экзамене просто блестяще» может быть истинным,
а в устах другого — ложным. Утверждение «В Москве вчера
было солнечное затмение» истинно один день за много лет
и ложно во всякое другое время.
Нет ничего удивительного, что от подобного рода
неустойчивых высказываний стремятся избавиться и в науке,
и в других областях, где требуется стабильность сказанного
и написанного, независимость его от лица, места и времени.
Вместо того чтобы писать «он», «сегодня», «здесь» и т.п.,
указывают фамилию, дату по календарю и географическое
название местности. Тем самым неустойчивость снимается.
Истинность утверждений типа «24 августа 1812 г. Куту-
зов был в Москве» не меняется с изменением времени или
места их произнесения. Она не зависит и от того, кому при-
надлежит подобное утверждение.
Конечно, такая формулировка способствует в опреде-
ленной мере однозначности и точности языка. Но она, несо-
мненно, обедняет его, делает суше и строже. Языку, в кото-
ром нет «я» и «ты», а есть только «Иванов» и «Петрова»,
явно недостает чего-то личностного, субъективного.
К тому же ситуативные слова — не просто такая досад-
ная черта обычного, не особенно строгого языка, которой
можно было бы избежать в каком-то «совершенном языке».
Эти слова — необходимая составная часть нашего языка.
Без них он не может быть связан с миром, и все попытки
полностью избавиться от них никогда не приводят к пол-
ному успеху.
Употребление ситуативных слов не обязательно ведет
к какой-то двусмысленности.
Немецкий поэт XVII в. П. Флеминг остро ощущал
бытие человека в текущем мире и времени, человеческое
«я» в соприкосновении со множеством других людей.
Стихи П. Флеминга перенасыщены местоимениями:
8.5. Ситуативные слова
221
Я потерял себя. Меня объял испуг.
Но вот себя в тебе я обнаружил вдруг...
Сколь омрачен мой дух, вселившийся в тебя\..
...Но от себя меня не отдавай мне боле...
И нет меня во мне, когда я не с тобою.
В этих стихах волнующий лиризм сочетается с глубиной
и ясностью мысли.
Но вот другое, богатое местоимениями стихотворение,
взятое из сказки об Алисе Л. Кэрролла:
Я знаю, с ней ты говорил
И с ним, конечно, тоже.
Она сказала: «Очень мил,
Но плавать он не может».
Там побывали та и тот
(Что знают все на свете).
Но если б делу дали ход,
Вы были бы в ответе.
Я дал им три, они нам — пять,
Вы шесть им посулили.
Но все вернулись к вам опять,
Хотя моими были...
Каждое из употребленных здесь слов имеет смысл, но
в целом стихотворение бессмысленное или, скорее, наглухо
зашифрованное. Разорваны связи между ситуативными
словами и теми объектами, на которые они указывают. Вся
смысловая конструкция, лишенная связи с действительно-
стью, повисает в воздухе.
Ситуативные слова — при их неумеренном или неточ-
ном употреблении — делают рассуждение неконкретным
и нечетким. Они размывают ответственность за недостатки
и лишают точного адреса похвалу.
Обороты типа «мы не согласны», «здесь такое не прой-
дет», «не забывайте, где вы находитесь», «мы так считаем»,
«сейчас принято так говорить» и т.п. делают рассуждение
аморфным (Кто эти «мы»? Где именно «здесь»? Что кон-
кретно неприемлемо? и т.д.), они лишают возможную поле-
мику твердого отправного пункта.
Можно ли оспорить лишенное конкретности утвержде-
ние: «Кое-где кое у кого есть отдельные недостатки»?
«А нельзя ли было тому, кто критиковал того, который
критиковал неизвестно кого, назвать кого-нибудь еще,
кроме того, кто критиковал» — нагромождение ситуативных
слов делает смысл этого предложения трудноуловимым.
222
Глава 8. Ловушки языка
«Трактор у него всегда на ходу: лишний раз он не поку-
рит, не посидит, проверит, все ли исправно». В этой цитате
из газеты неправильно употребленное слово «он» переадре-
совывает похвалу трактористу на его трактор.
В. В. Вересаев в «Невыдуманных рассказах» вспоминает
такой популярный анекдот:
Услышал городовой, как на улице кто-то сказал слово
«дурак», — и потащил его в участок.
— За что ты меня?
— Ты «дурак» слово сказал.
— Ну да, сказал! Так что же из того?
— Знаем мы, кто у нас дурак!
Здесь обычное слово «дурак» становится ситуативным.
Оно относится, по всей видимости, к двум разным лицам:
городовой под «дураком» имеет в виду императора Нико-
лая II, прохожий — кого-то другого.
Шутливая пословица «Подпись без даты хуже, чем дата
без подписи» подсказывает, что не только сказанное, но и
написанное может оказываться ситуативным, а значит,
меняющим свое значение.
Слово «я» в устах одного и того же человека, но в раз-
ные периоды его жизни означает настолько разных лиц, что
поэт В. Ходасевич называет его «диким»:
Я! я! я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Серо-желтого и худого
И всезнающего, как змея?
Другой поэт, Н. Заболоцкий, пишет:
Как мир меняется!
И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, —
Не я один. Нас много. Я — живой.
Ситуативные слова помогают выделить устойчивое,
тождественное в изменяющемся. Но они нередко оказыва-
ются и источником ошибочных отождествлений.
Все это показывает, что ситуативные слова требуют опре-
деленного внимания, а иногда и известной осторожности.
Особенно если мы стремимся к ясности, точности и конкрет-
ности всего того, что говорится в процессе аргументации.
8.6. Живые абстракции
223
8.6. Живые абстракции
Интересной и, в общем-то, нередкой (семантической)
ошибкой является гипостазирование — опредмечивание
абстрактных сущностей, приписывание им реального, пред-
метного существования.
Гипостазирование имеет место, когда, например, пред-
полагается, что слову «лошадь», помимо отдельных лоша-
дей, соответствует особый предмет «лошадь как таковая»,
имеющая только признаки, общие для всех лошадей, но не
гнедая, не каурая, не иноходец, не рысак.
Немецкий писатель И. Гебель написал рассказ-притчу
«Каннитферштан», на тему которого русский поэт В. Жуков-
ский создал стихотворную балладу. В рассказе говорится
о немецком ремесленнике, приехавшем в Голландию и не
знавшем языка этой страны. Кого он ни пытался спросить
о чем-либо, все отвечали одно и то же: «Каннитферштан».
В конце концов ремесленник вообразил себе всесильное
и злое существо с таким именем и решил, что страх перед
этим существом мешает всем говорить. По-голландски же
«каннитферштан» означает «не понимаю».
За внешней незатейливостью этого рассказа есть дру-
гой план. Всему, что названо каким-то именем или про-
сто каким-то словом, напоминающим имя, приписывается
обычно существование. Даже слово «ничто» представля-
ется в виде какого-то особого предмета.
Откуда эта постоянная тенденция к объективизации
имен, к отыскиванию среди существующих вещей осо-
бого объекта для каждого имени? Так ведь можно дойти
до поисков «лошади вообще» или даже захотеть увидеть
«несуществующий предмет».
Вот как объясняет механизм гипостазирования немец-
кий философ XIX в. Л. Фейербах: «...Всякое определен-
ное существо или суждение есть определенное отрицание;
если же я абстрагируюсь от этой определенности и мыслю
чистое “не”, чистое отрицание само по себе как некое суще-
ствительное, то я и получаю “ничто”. Ничто есть логическое
или словесное отрицание, Бог — логическое или словесное
утверждение. И отрицание, и утверждение при этом ове-
ществляются, персонифицируются, первое превращается
в нечто несущее, как совокупность всего отрицательного,
как бездна небытия; второе — в положительное существо,
совокупность всего утвердительного; первое — как небытие,
224
Глава 8. Ловушки языка
второе — как бытие. Бог есть высшее существо в утверди-
тельном смысле, ничто — высшее в отрицательном смысле».
Гипостазирование связано с абстрактными именами.
Эту ошибку допускает, например, тот, кто считает, что
кроме здоровых и больных существ есть еще такие объекты,
как «здоровье», «болезнь» и «выздоровление».
В «Оливере Твисте» Ч. Диккенса мистер Банби говорит:
«Закон осел, потому что он никогда не спит». В этом све-
дении разнородных вещей к одной плоскости также можно
усмотреть гипостазирование.
«Инерция языка. Когда-то люди верили в духов, в запол-
ненность ими всего и вся, в души деревьев, камней, топо-
ров, — пишет психолог В. Л. Леви. — Как раз в те времена
создавался язык, все обретало свои названия. И с той-то
поры всякое существительное мы склонны представлять
себе существом. Если не одушевленным, то все же каким-то
предметом, какой-то штукой.
Как вы представляете себе Гипертонию? Я, например,
не иначе, как в виде нудной и требовательной тетки, с малень-
кими злющими глазками, тройным подбородком и торчащими
усиками. Ходит за людьми, толстой лоснящейся ручищей,
пахнущей селедкой, хватает за сосуды — и сжимает, и давит...»
Опасность гипостазирования существует не только
в обыденном рассуждении, но и в научных теориях.
Гипостазирование допускает, к примеру, юрист, когда
говорит об идеальных нормах, правах и т.п. так, как если
бы они существовали где-то наряду с лицами и их отно-
шениями. Эту же ошибку совершает этик, считающий, что
«справедливость», «равенство» и т.п. существуют в том же
смысле, в каком существуют люди, связанные этими соци-
альными отношениями.
Особенно часто гипостазированием, или, по выражению
У. Куайна, «безответственным овеществлением», грешат
философы, мысль которых вращается в сфере самых высо-
ких абстракций.
Гипостазирование недопустимо в строгом рассуждении,
где «удвоение мира» неминуемо ведет к путанице между
реальным миром и миром пустых, беспредметных абстрак-
ций. Но оно успешно используется в художественной лите-
ратуре, где такое смешение не только не страшно, но может
придавать особый колорит повествованию: «писатель сочи-
няет ложь, но пишет правду».
Мы привыкли к тому, что река имеет глубину, а пред-
меты — тяжесть.
8.7. Роли слов
225
У поэта И. Жданова, автора книги «Портрет», свойства
вещей оказываются более изначальными, чем они сами:
«плывет глубина по осенней воде, и тяжесть течет, омывая
предметы», и даже «летит полет без птиц». Поэтическая
интуиция И. Жданова стремится перейти грань исчезнове-
ния вещей и уйти в мир пустых сущностей, чтобы сами эти
сущности обрели зримые очертания:
Умирает ли дом, если после него остаются только дым да объем,
только запах бессмертный жилья?
Как его берегут снегопады, наклоняясь, как прежде, над крышей,
которой давно уже нет, расступаясь в том месте, где стены стояли...
Умирающий больше похож на себя, чем живущий.
В рассказе Т. Толстой «Поэт и муза» одним из дей-
ствующих лиц оказывается скелет человека — так сказать
абстракция, отвлечение от живого человека.
«Гриша замолчал и недели две ходил тихий и послушный.
А потом даже повеселел, пел в ванной, смеялся, только совсем
ничего не ел и все время подходил к зеркалу и себя ощупывал.
“Что это ты такой веселый?” — допрашивала Нина. Он открыл
и показал ей паспорт, где голубое поле было припечатано толстым
лиловым штампом “Захоронению не подлежит”. “Что это такое?” —
испугалась Нина. И Гришуня опять смеялся и сказал, что продал
свой скелет за шестьдесят рублей Академии наук, что он свой прах
переживет и тленья убежит, что он не будет, как опасался, лежать
в сырой земле, а будет стоять среди людей в чистом, теплом зале,
прошнурованный и пронумерованный, и студенты — веселый
народ — будут хлопать его по плечу, щелкать по лбу и угощать
папироской; вот как он хорошо все придумал.
...И после его смерти она очень переживала, и подруги ей сочув-
ствовали, и на работе ей прощали и пошли навстречу и дали десять
дней за свой счет. И когда все процедуры были позади, Нина ездила
по гостям и рассказывала, что Гриша теперь стоит во флигельке
как учебное пособие, и ему прибили инвентарный номер, и она уже
ходила смотреть. Ночью он в шкафу, а так все время с людьми».
8.7. Роли слов
Слова, как и люди, могут играть разные роли. Смешение
ролей одного и того же слова может оказаться причиной его
неясности и непонимания.
— Знаешь, — говорит один мальчик другому, — я умею гово-
рить по-китайски, по-японски и по-арабски.
226
Глава 8. Ловушки языка
— Не может быть.
— Если не веришь, давай поспорим.
— Давай поспорим. Ну, начинай говорить по-китайски.
— Пожалуйста: «по-китайски», «по-китайски», «по-китайски»...
Хватит?
— Ничего не понимаю.
— Еще бы, я ведь говорю «по-китайски». Если хочешь, еще
скажу: «по-китайски», «по-китайски»... Какой ты непонятливый.
Мы ведь поспорили о том, что я сумею говорить «по-китайски»,
вот я и говорю: «по-китайски», «по-китайски»... А ты проиграл
спор. Если хочешь, я буду говорить «по-арабски»...
Здесь, несомненно, подвох, но в чем именно он состоит?
Еще один пример этого же рода, может быть, прояснит
ситуацию.
— Незачем учить все части речи, — говорит ученик. — Вполне
достаточно знать только имена существительные. Других частей
речи просто нет.
— А глагол, а наречие?
— Глагол — это существительное, наречие — тоже.
— Если так рассуждать, то и прилагательное, и местоимение
имена существительные?
— Конечно, и они существительные.
В чем ошибка этого «доказательства»? Она в смешении
разных ролей слова «существительное».
Одно и то же слово может выполнять в речи две разные
роли, или функции.
Во-первых, оно может обозначать любой отдельный пред-
мет соответствующего класса. Это — обычная роль слова.
Например, в высказывании «Человек — многоклеточное
живое существо», слово «человек» означает любого произ-
вольного человека.
Во-вторых, слово может обозначать себя, т.е. использо-
ваться в качестве своего же собственного имени.
Примерами могут служить такие утверждения, как:
«Человек начинается с согласной буквы»; «Человек состоит
из трех слогов»; «Человек — существительное с неправиль-
ным множественным числом».
Это так называемая материальная роль слова. Именно
эта роль предполагается загадкой: «Какое слово всегда
пишется неправильно?». Ответ: «Неправильно».
Употребление одного и того же слова и в качестве соб-
ственного имени для самого себя, и в качестве общего имени
для каких-то объектов обычно не ведет к недоразумениям.
Контрольные вопросы
227
Однако в двух приведенных примерах это не так. В пер-
вом один из мальчиков использует слово «по-китайски»
в его материальной роли, т.е. как имя этого же самого слова.
Он обещает произносить слово, обозначаемое данным име-
нем и совпадающее с ним.
Второй мальчик имеет в виду обычную роль слова
«по-китайски» и ожидает разговора на китайском языке.
Кто из них прав в затеянном споре? Очевидно, ни один.
Спор просто неразрешим. Спорившие говорили о раз-
ных вещах: один — о своей способности повторять без конца
слово «по-китайски», а другой — о разговоре на китайском
языке.
Несколько иначе обстоит дело с доказательством того,
что любая часть речи — это существительное, хотя ошибка
здесь та же самая. Слова «глагол», «наречие», «прилагатель-
ное», «местоимение» употребляются в качестве своих имен
и являются, конечно, именами существительными. Но для
доказательства требуется, чтобы слово, скажем, «глагол»
использовалось в своей обычной роли и обозначало гла-
голы, а не само себя. В доказательстве допущена, таким
образом, ошибка. Она опирается на двусмысленность слов
«глагол», «наречие», «прилагательное» и т.д., обозначаю-
щих и самих себя, и соответствующие части речи.
Чтобы избежать двусмысленностей и непонимания,
связанных с путаницей между обычной и материальной
ролями слов, как правило, используются либо дополни-
тельные слова в формулировке утверждения, либо кавычки,
либо курсив.
Контрольные вопросы
1. Откуда естественный язык черпает свою мудрость?
2. Что такое многозначность?
3. Какие понятия относятся к неточным?
4. Как избежать неясных понятий?
5. Можно ли избавиться от ситуативных слов?
6. В чем сущность гипостазирования?
Глава 9
ИСКУССТВО ПЕРЕГОВОРОВ
9.1. Принципы эффективного общения
Важной разновидностью аргументации являются пере-
говоры. О них в дальнейшем и пойдет речь.
Переговоры столь же многообразны, как и сама челове-
ческая жизнь. Далее речь будет идти, прежде всего, о дело-
вых переговорах, т.е. о переговорах, связанных с какой-то
совместной, главным образом экономической, деятельно-
стью. Но покупка, продажа, открытие нового филиала пред-
приятия, аренда и т.п., всегда связанные с предваритель-
ными переговорами, вовсе не исчерпывают всех возможных
ситуаций переговоров. Определение состава гостей, кото-
рые будут присутствовать на свадьбе, прояснение маршрута
предстоящего туристического похода и т.п. также требуют
определенных переговоров заинтересованных сторон. Даже
само объяснение в любви можно рассматривать как пере-
говоры двух людей.
Переговоры — это общение переговаривающихся сто-
рон, или, как иногда говорят, «переговорщиков». Задача
каждой из переговаривающихся сторон — убедить другую
сторону или другие стороны, если переговоры не являются
двусторонними, в своей правоте и приемлемости предлага-
емых ею решений.
Все принципы эффективного общения относятся и к
переговорам. Вместе с тем переговоры являются своего
рода искусством, которое дается не каждому, но которому
можно в определенной мере научиться.
Факторы убеждения переговорщиками друг друга
можно разделить на внутренние и внешние. Первые отно-
сятся к тем речам и тем замечаниям, которые делаются
в процессе переговоров; вторые определяются той общей
ситуацией, в которой протекают переговоры.
9.2. Основные требования к процессу переговоров
229
9.2. Основные требования к процессу переговоров
Остановимся вначале на внешних факторах убедитель-
ности речи того, кто ведет переговоры.
Эти факторы чрезвычайно многообразны, никакой ясной
их классификации не существует. Лучше всего начать
с самых простых и известных из них, с тех, которые каса-
ются принципов эффективной коммуникации людей. Эти
принципы относятся, конечно, ко всякой коммуникации
в обществе, а не только к процессам переговоров и убеж-
дения.
Первое правило: в процессе общения, и в частности
в ходе убеждения, соблюдайте так называемый «принцип
вежливости».
Как станет понятно из дальнейшего, его можно было бы
назвать также «принципом взаимной вежливости». Этот
принцип всецело принадлежит речевому этикету и требует
удовлетворения ряда требований, распространяющихся
не только на речевое общение, но и на другие виды меж-
личностных отношений.
Принцип вежливости предполагает выполнение, по мень-
шей мере, следующих требований:
• максима такта (Соблюдай интересы другого! Не нару-
шай границ его личной сферы!);
• максима великодушия (Не затрудняй других!);
• максима одобрения (Не ругай других!);
• максима скромности (Отстраняй от себя похвалы!);
• максима согласия (Избегай возражений!);
• максима симпатии (Высказывай благожелательность!).
Принцип вежливости опирается в первую очередь
на насчитывающую многие тысячелетия практику успеш-
ной коммуникации. Попытка обосновать данный принцип
путем логического выведения его из каких-то более общих
положений вряд ли может привести к успеху. Трудно
вообще вообразить такие общие социальные требования,
из которых удалось бы вывести рассматриваемый прин-
цип. Целевое обоснование тоже вряд ли будет удачным,
поскольку не особенно ясны те цели, достижению которых
должно способствовать соблюдение принципа вежливо-
сти. Кроме того, если даже эти цели будут указаны, едва ли
можно надеяться, что с их помощью удастся понять ту чрез-
вычайную гибкость, которая всегда должна сопутствовать
приложению принципа вежливости.
230
Глава 9. Искусство переговоров
Особенность принципа вежливости в том, что не только
его нарушение, но и его неумеренно усердное соблюдение
вызывает дискомфорт. Вежливость по своей природе асим-
метрична: то, что вежливо по отношению к адресату, может
оказаться некорректным по отношению к говорящему.
Например, говорящий находит вежливым сказать собе-
седнику приятное, слушающий же считает долгом воспи-
танного человека не согласиться с комплиментом. Требо-
вания принципа вежливости способны поставить адресата
речи в неловкое положение, между тем как говорящий
не должен, следуя этим же принципам, затруднять его,
отводя ему роль экзаменуемого.
Таким образом, максимы вежливости легко вступают
между собою в конфликт.
Такт и вежливость побуждают к отказу от любезных
предложений. Но максима «Не возражай!» требует, чтобы
предложение было принято. Если дело касается угощения,
то при буквальном соблюдении первого требования адре-
сат останется голодным, а при скрупулезном соблюдении
второго требования он станет жертвой «демьяновой ухи»,
описанной И. С. Крыловым.
Преувеличенная вежливость ведет к комедии бездей-
ствия, возникающей в симметричных ситуациях. Не желая
казаться невежливым, каждый уступает дорогу другому,
и, в конце концов, оба сразу принимают уступку против-
ной стороны. Как раз такой случай описывает Н. В. Гоголь
в романе «Мертвые души». Перед открытой, довольно
узкой дверью хозяин дома Манилов и его гость Чичиков
несколько раз повторяют: «Только после вас!». Дело кон-
чается тем, что оба начинают с извинениями одновременно
протискиваться в дверь.
Вряд ли есть такие общие, имеющие долгую историю
требования к человеку или к обществу, из которых выте-
кали бы все тонкости применения принципа вежливости.
Маловероятно, что можно выявить общие, чрезвычайно
стабильные цели, необходимостью которых удалось бы
объяснить гибкий, требующий постоянного учета кон-
текста принцип. Принцип вежливости опирается преиму-
щественно на традицию общения людей, насчитывающую
многие тысячелетия. Его нельзя, выучив однажды, затем
безукоризненно применять в дальнейшем. Он усваива-
ется не из теории, а из каждодневной практики общения.
9.2. Основные требования к процессу переговоров
231
Кстати говоря, сам принцип вежливости и максимы,
входящие в него, были сформулированы специалистами
по коммуникации только во второй половине прошлого
века. До этого считалось, что человеческое общение явля-
ется чрезвычайно гибким и настолько зависит от ситуации,
что вообще не подчиняется каким-либо ясным универсаль-
ным правилам.
Некоторые из упоминаемых далее принципов эффек-
тивной коммуникации можно рассматривать как конкрети-
зацию принципа вежливости.
Второе правило: искренне интересуйтесь другими людьми.
Если вы хотите, чтобы люди испытывали радость
от общения с вами, вы сами должны испытывать радость,
соприкасаясь с ними. Нужно раз и навсегда отказаться
от привычки все и всех критиковать, брюзжать по каждому
поводу и выставлять напоказ свое недовольство окружаю-
щим миром. Вместо осуждения лучше высказывать одобре-
ние и похвалу. Не следует говорить исключительно о том,
что интересно только вам самим. Всегда надо стремиться
встать на точку зрения собеседника. Ее не обязательно при-
нимать, но ее следует понять и уважительно относиться
к ней. За исключением специально оговоренных в законах
случаев нет такого вопроса, по которому другой человек
не мог бы думать иначе, чем вы. Тот, кто не интересуется
другими людьми, и, прежде всего теми, кто связан с ним
одним и тем же делом, испытывает большие трудности
и причиняет большие неудобства окружающим. Как раз
в среде людей, занятых самими собою, чаще всего встре-
чаются неудачники. Человеческая жизнь и человеческая
деятельность — это всегда кооперация, совмещение усилий
многих и многих людей. Если у вас нет интереса к тому,
кого вы вынуждены привлекать к сотрудничеству, вы вряд
ли добьетесь успеха. Ни в коем случае не следует рассма-
тривать других просто в качестве безликих инструментов
для достижения вами своих целей. Относиться к ним надо
так же, как к самому себе.
Все это есть еще в «Нагорной проповеди» Христа. «Воз-
люби ближнего, как самого себя» — требовал он. «Ближ-
ний» — это каждый, кто проходит через нашу жизнь. Это
не только члены семьи, друзья, соседи, сослуживцы, но и
те, кто вместе с вами идет по улице, едет в городском транс-
порте, даже те, с кем вы обменялись хотя бы одним взглядом.
232
Глава 9. Искусство переговоров
Максима Христа требует полного равенства людей,
господства общинных, или коммунитарных, отношений
над структурными отношениями, отношениями не являю-
щихся равными людей. Реальное общество — это перепле-
тение коммунитарности, т.е. равенства, со структурностью,
или неравенством.
С этой точки зрения «возлюби каждого» сказано,
конечно, чересчур сильно. Но уважительно и с интересом
относиться к каждому, с кем нас сводит жизнь и особенно
совместная работа, — это непременное условие успеха вся-
кой деятельности.
Таким образом, искренне интересуйтесь другими
людьми. Совершенно неинтересных людей нет, или их
очень мало. Те, с кем вы вынуждены сталкиваться в про-
цессе своей деятельности, интересны уже тем, что они зани-
маются тем же, что и вы, делом. Естественно, что они заслу-
живают особого интереса.
Третье правило: будьте хорошим слушателем, при этом
поощряйте своих собеседников говорить о самих себе.
Полезно дать собеседнику высказаться с начала и до
конца, даже если его рассуждения временами кажутся вам
неинтересными. Многим людям не удается произвести бла-
гоприятное впечатление на собеседника только потому, что
они не умеют внимательно слушать. Как правило, человек
в первую очередь озабочен тем, что собирается сказать сам.
Поэтому он мало к чему прислушивается, с нетерпением
ожидая времени, когда собеседник закончит говорить, чтобы
высказаться самому. Хорошие слушатели встречаются,
пожалуй, даже реже, чем хорошие ораторы. Чтобы испор-
тить контакт с человеком, достаточно очень простых вещей:
не слушайте его долго, старайтесь перехватить нить беседы
и заговорить о себе самом, о своем деле и т.п., если у вас
появляется какая-то мысль в то время, когда ваш собеседник
говорит, не ждите, когда он закончит; перебейте его, дайте
ему понять, что он далеко не так умен, как вы, и что вам неза-
чем выслушивать его пустую болтовню; прерывайте собесед-
ника на середине фразы, а затем настойчиво не давайте ему
говорить. Человек, умеющий побуждать других говорить
о себе и о своих интересах и который к тому же умеет внима-
тельно слушать, почти наверняка будет считаться хорошим
собеседником, даже если сам он совсем мало говорит.
Четвертое правило: старайтесь говорить о том, что
интересует вашего собеседника.
9.2. Основные требования к процессу переговоров
233
Самый верный путь к сердцу человека — это беседа
с ним о том, что он ценит превыше всего.
Пятое правило: внушайте вашему собеседнику сознание
его значительности, причем делайте это искренне.
Известный психолог Дж. Дьюи подчеркивал: «Глубочай-
шим свойством людей является страстное стремление быть
оцененным по достоинству». Человек ищет одобрения со
стороны тех, с кем он общается, точно так же, как каждый
из нас желает признания окружающими наших подлинных
достоинств. Каждый или почти каждый встречающийся
с вами человек считает себя в каком-то отношении выше
или лучше вас. Верный путь к его сердцу — это ненавяз-
чиво дать ему понять, что вы признаете ту важную роль,
которую он играет в своем, пусть и маленьком, мире и дела-
ете это искренне.
«Каждый человек, которого я встречаю, — говорил поэт
Эмерсон, — в каком-то отношении превосходит меня, и в
этом смысле я могу у него поучиться». В процессе общения
полезно дать собеседнику понять, что вы не только счита-
етесь с его достоинствами, но и готовы чему-то научиться
у него.
Шестое правило: проявляйте уважение к мнению своего
собеседника, избегайте говорить человеку, что он неправ.
Если человек ошибается, а бывает это нередко, можно
дать понять ему, что он неправ, взглядом, интонацией или
жестом. И сделать это можно не менее красноречиво, чем
словами. Прямое заявление о том, что ваш собеседник оши-
бается, способно нанести удар по его самолюбию и чувству
собственного достоинства. Это вряд ли изменит его убеж-
дения, но вызовет у него, скорее всего, желание нанести
вам ответный удар, обратив внимание на какую-то вашу
ошибку. Обиженного человека трудно убедить даже в том,
с чем ранее он охотно бы согласился.
Не начинайте с заявления: «Вы неправы. Я докажу вам
то-то и то-то». Такое заявление представляет собой, по сути
дела, вызов и порождает у вашего собеседника внутрен-
нее сопротивление и желание отстоять свою точку зре-
ния. Переубеждать людей трудно, тем более, если своими
поспешными высказываниями вы стимулируете их сопро-
тивление.
Сократ как-то заметил: «Я знаю только то, что я ничего
не знаю». Самонадеянным было бы заявлять человеку, что
он ошибается. Если и приходится учить взрослых людей, то
234
Глава 9. Искусство переговоров
лучше делать это так, как если бы вы их ничему не учили.
Неоценимую роль здесь может сыграть ссылка на факты.
Если вы убеждены, что человек неправ, можно заявить:
«Хорошо, возможно, это я ошибаюсь. Давайте проверим
факты».
Люди нередко необъективны, предубеждены, зара-
жены предвзятыми мнениями, подозрительностью, стра-
хом, завистью, гордыней. Большинство людей не желают
менять свои устоявшиеся представления. Это касается
не только религии или справедливого социального устрой-
ства, но даже мелочей, подобных предпочтению той или
иной музыкальной группы или покроя костюма. «Иногда
случается, — пишет Д. X. Робинсон, — что мы меняем свои
мнения без всякого сопротивления или сильных пережи-
ваний, но стоит кому-либо сказать нам, что мы не правы,
как мы тут же возмущаемся и ожесточаемся. Мы неверо-
ятно беспечны в вопросе формирования своих убеждений,
но проникаемся страстью к ним, как только кто-то пыта-
ется отнять их у нас. Совершенно очевидно, что дорожим
мы не самими идеями, а своим самолюбием, для которого
возникает угроза... Словечко “мой” это самое важное слово
в житейских делах, и принципы общения людей предписы-
вают должным образом считаться с ним. Оно имеет равную
силу, говорим ли мы “мой” обед, “моя” собака и “мой” дом
или “мой” отец, “моя” страна и “мой” бог».
Человеку почти всегда хотелось бы продолжать верить
в то, что он привык принимать за истину. Недовольство,
вызываемое сомнением в справедливости любого из сло-
жившихся у него убеждений, побуждает его искать всяче-
ские оправдания, чтобы цепляться за последние.
Если вы хотите внушить своему собеседнику какую-то
мысль, с которой, как вы предполагаете, он едва ли согла-
сится, попробуйте попытаться представить ситуацию
так, будто эта мысль принадлежит самому собеседнику,
а вы лишь произносите ее вслух. Во всяком случае, ясно,
что указывать на ошибки других лучше не прямо, а кос-
венно. Нередко при этом полезно предварительно сказать
несколько слов о собственных ошибках, а уже затем крити-
ковать убеждения собеседника.
Седьмое правило: драматизируйте свои идеи, подавайте
их эффектно.
Современная эпоха — эпоха быстрых перемен и броских
эффектов. Просто констатировать истину или правильное
9.2. Основные требования к процессу переговоров
235
решение во многих случаях стало уже недостаточным.
И истины, и оценки (а решения — всего лишь частный
случай оценок) надо делать живыми, интересными, дра-
матичными. Так поступают хорошая реклама, радио, кино.
Что-то похожее требуется и в других областях челове-
ческой деятельности. Чаще всего мало просто сообщить
о чем-то. Требуется бросить вызов, задеть за живое. Совре-
менному человеку свойственно любоваться не только пре-
красным, но и удивляющим, и даже эпатирующим и шоки-
рующим.
Восьмое правило: старайтесь задавать собеседнику
вопросы, вместо того чтобы ему приказывать.
Формулировать какие-то нормы и отдавать приказы
необходимо. Однако вряд ли кто-нибудь любит, когда ему
прямолинейно приказывают. В этой ситуации определен-
ную пользу может принести совет заменять по мере воз-
можности прямые приказы советами типа: «Подумайте
над этим» или «Вы полагаете, что это даст результат?».
Человеку как бы предоставляется возможность самому
решить, что ему делать, и тем самым возможность учиться
на собственных ошибках.
Девятое правило, или, скорее, пожелание: демонстри-
руйте открытость, почаще улыбайтесь и, если это вам
удается, шутите.
Редко кому нравятся закрытые, занятые только самими
собой и своим делом люди. Открытость — одно из несо-
мненных преимуществ человека, вступающего в процесс
коммуникации. Важно лишь, чтобы открытость не казалась
вашему собеседнику наивностью и простотой. Что каса-
ется улыбки, она говорит собеседнику: «Вы мне нравитесь.
Я рад вас видеть и иметь с вами дело». По словам заведую-
щего отделом большого универсального магазина, он скорее
принял бы на работу девушку-продавщицу, не закончив-
шую начальную школу, чем доктора философии с постным
лицом.
Общаясь с людьми, нужно испытывать радость, если вы
хотите, чтобы люди тоже испытывали радость от общения
с вами. У. Джеймс говорил, что «наиболее эффективный
способ усилием воли обрести хорошее настроение, если оно
у вас испортилось, — это приободриться и поступать и гово-
рить так, словно у вас все время было хорошо на душе».
Одна из древнекитайских поговорок гласит: «Человек
без улыбки на лице не должен открывать магазин». Улыбка,
236
Глава 9. Искусство переговоров
как говорят, ничего не стоит, но многое дает, она обогащает
тех, кто ее получает, не обедняя при этом тех, кто ею одари-
вает. Улыбка длится мгновение, а в памяти порой остается
навсегда.
От чего следует предостеречь, так это от неискренней
улыбки. Она искусственна и редко кого способна обмануть.
И если вы не способны в данное время улыбаться искренне,
улыбаться от переполненности жизнью и радостью встречи
с конкретным человеком, лучше не улыбаться вообще.
Нужно помнить также, что улыбка уравнивает людей
подобно тому, как это делает любовь. Если вашей целью
является налаживание сотрудничества, улыбка уместна.
Но если вы отставляете в сторону коммунитарные отноше-
ния, отношения равенства и считаете нужным выдвинуть
на первый план структурные отношения, отношения вла-
сти, господства и подчинения, улыбаться неуместно.
Десятое правило: следует помнить, что имя человека —
это один из самых приятных и самых важных для него зву-
ков.
Не боясь преувеличения, можно сказать, что обычного
человека больше интересует его собственное имя, чем
любые другие имена в мире. Многие люди хотели бы уве-
ковечить свое имя, даже если оно кажется окружающим
самым обычным.
Скажем, Ивану Петровичу Сидорову его собственное
имя, скорее всего, представляется столь же интересным
и заслуживающим запоминания, как и имена А. С. Пуш-
кина или Аристотеля. Не случайно люди, попавшие в новое
для них место, нередко запечатлевают свое имя на скалах,
на стенах пещер, даже на скамейках и стенах домов и т.п.
По всей вероятности, Иван Петрович Сидоров был бы
более рад увидеть свое имя высеченным на камне, чем впи-
санным в ведомость на премию.
Запомнив имя человека и непринужденно употребляя
его, вы делаете своему новому знакомому тонкий и весьма
эффективный комплимент. Стоит вам забыть его имя или
неправильно произнести его, как вы поставите себя в невы-
годное положение. Научитесь сразу же запоминать имена
тех людей, с которыми вы знакомитесь, и не путаться при их
произнесении или написании. К сожалению, обычно, когда
нас знакомят с новым человеком, мы, пообщавшись с ним
несколько минут и попрощавшись, уже не в состоянии
вспомнить, как его зовут.
Контрольные вопросы
237
Контрольные вопросы
1. В чем различие между внутренними и внешними факторами
убедительности?
2. Что предполагает принцип вежливости?
3. Каким принципам подчиняется эффективная коммуникация?
4. Какую роль играет обычно употребление имени собеседника?
Глава 10
СПОР И ТРЕБОВАНИЯ К НЕМУ
10.1. Что такое спор
Специального обсуждения требует тема связи аргумен-
тации со спором. Дело не только в том, что нередко аргу-
ментация теряет форму спокойного диалога и переходит
в явный и иногда весьма горячий спор. Проблема в том, что
по своей сути всякие переговоры представляют собой част-
ный случай спора. То, что они являются завуалированной
разновидностью спора, не всегда выходит на поверхность.
Но это нужно всегда иметь в виду, поскольку основные тре-
бования к спору — это одновременно и требования к про-
цессу переговоров. Кроме того, только рассматривая пере-
говоры как своего рода спор, можно поставить вопрос о так
называемых «идеальных переговорах», т.е. вопрос о том,
какими должны быть переговоры, к какому идеалу следует
стремиться переговорщикам.
Лишь когда переговоры прямо переходят в спор, стано-
вится очевидным, что граница между переговорами и спо-
ром является очень подвижной.
Спор — это столкновение мнений или позиций, в ходе
которого каждая из сторон аргументированно отстаивает
свое понимание обсуждаемых проблем и стремится опроверг-
нуть доводы другой стороны.
Спор представляет собой важное средство прояснения
и разрешения вопросов, вызывающих разногласия, лучшего
понимания того, что не является в достаточной мере ясным
и не нашло еще убедительного обоснования. Если даже
участники спора не приходят в итоге к согласию, в ходе
спора они лучше уясняют как позиции другой стороны, так
и свои собственные.
Искусство ведения спора называется эристикой.
10.2. Виды споров
239
Эристика получила большое распространение в Древ-
ней Греции в связи с расцветом политической, судебной
и моральной полемики. Первоначально эристика понима-
лась как средство отыскания истины и добра с помощью
спора, она должна была учить умению убеждать других
в правильности высказываемых взглядов и, соответственно,
умению склонять человека к тому поведению, которое пред-
ставляется нужным и целесообразным. Но постепенно эри-
стика выродилась в обучение тому, как вести спор, чтобы
достигнуть единственной цели — выиграть его любой
ценой, совершенно не заботясь об истине и справедливости.
Широкое хождение получили разнообразные некорректные
приемы достижения победы в споре. Это серьезно подо-
рвало доверие к обучению искусству спора.
Использование в споре нечестных или некорректных
приемов не способно, конечно, скомпрометировать саму
идею спора как интересного и важного средства достиже-
ния взаимопонимания между людьми, углубления знаний
о мире. Эристика как изучение спора и обучение искусству
его ведения и правомерна, и полезна, но только при усло-
вии, что целью спора считается установление истины
и добра, а не просто победа любой ценой.
Эристика не является отдельной наукой или разделом
какой-то науки. Она представляет собой разновидность
«практического искусства», подобного обучению ходьбе
или музыке.
10.2. Виды споров
То, что называется общим именем «спор», имеет
несколько вариантов.
Прежде всего, споры делятся на те, в которых допуска-
ются только корректные приемы ведения спора, и те, в кото-
рых используются также некорректные приемы ведения
спора.
Далее, споры можно подразделить на те, целью которых
является достижение истины, и те, конечной целью кото-
рых является победа над противником.
Большим упрощением было бы думать, что целью каж-
дого спора может быть только истина или, по меньшей
мере, достижение общего согласия по нерешенным пробле-
мам, оказавшимся источником спора. Человек — не только
240
Глава 10. Спор и требования к нему
разумное и познающее, но и действующее существо. Дей-
ствие — это всегда успех или неуспех, удача или неудача.
Не следует представлять дело так, что успех достигается
только теми, кто ориентируется на истину, и что неудача —
неизбежный удел тех, кто не особенно считается с нею.
Иногда, и нередко, успех достигается и неправыми сред-
ствами.
Действие невозможно без оценок: утверждений целей,
норм, образцов, идеалов и т.п. Истина является свойством
описаний, и спор о ней — это спор о соответствии описания
реальному положению дел. Споры об оценках, направляю-
щих действие, не относятся к спорам об истине, поскольку
оценки не являются ни истинными, ни ложными.
Имеются, таким образом, споры об описаниях и споры
об оценках.
Конечной целью первых является истина, т.е. достижение
описания, отвечающего реальности. Цель споров об оцен-
ках — утверждение каких-то оценок и, соответственно,
принятие конкретного, определяемого ими направления
будущей деятельности. Слово «победа» прямо относится
только к спорам об оценках и выражаемых ими ценностях.
Победа — это утверждение одной из противостоящих друг
другу систем ценностей. В спорах об истине о победе одной
из спорящих сторон можно говорить лишь в переносном
смысле: когда в результате спора открывается истина, она
делается достоянием обеих спорящих сторон и «победа»
одной из них имеет чисто психологический характер.
По своей цели споры делятся на преследующие истину
и преследующие победу над противоположной стороной.
По своим средствам они подразделяются на использующие
только корректные приемы и использующие также разно-
образные некорректные приемы.
Объединяя эти два деления споров, получаем четыре их
разновидности, которые можно назвать дискуссией, полеми-
кой, эклектикой и софистикой.
Дискуссия — спор, направленный на достижение истины
и использующий только корректные приемы ведения спора.
Полемика — спор, направленный на победу над противо-
положной стороной и использующий только корректные
приемы.
Эклектика — спор, имеющий своей целью достижение
истины, но использующий для этого и некорректные при-
емы.
10.2. Виды споров
241
Софистика — спор, имеющий своей целью достижение
победы над противоположной стороной с использованием
как корректных, так и некорректных приемов.
В самом общем смысле эклектика — это соединение
разнородных, внутренне не связанных и, возможно, несо-
вместимых идей, концепций, стилей и т.д. В качестве мето-
дологического принципа эклектика появилась впервые
в древней философии как выражение упадка и интеллек-
туального бессилия последней. Эклектика широко исполь-
зовалась в средневековой схоластике, когда приводились
десятки и сотни разнородных, внутренне не связанных
доводов «за» и «против» некоторого положения.
Спор об истине, использующий и некорректные при-
емы, можно назвать «эклектикой» на том основании, что
такие приемы плохо согласуются с самой природой истины.
Скажем, расточая комплименты всем присутствующим
при споре или, напротив, угрожая им силой, можно скло-
нить их к мнению, что 137 — простое число. Но выигрывает
ли сама истина при таком способе ее утверждения? Вряд ли.
Тем не менее эклектические споры, в которых истина
поддерживается чужеродными ей средствами, существуют,
и они не столь редки, как это может показаться. Они встре-
чаются даже в науке, особенно в период формирования
новых научных теорий, когда осваивается новая проблема-
тика и еще недостижим синтез разрозненных фактов, пред-
ставлений и гипотез в единую систему.
Известно, что Г. Галилей, отстаивая когда-то гелиоцен-
трическую систему Н. Коперника, победил благодаря не в
последнюю очередь своему стилю и блестящей технике
убеждения: он писал на итальянском, а не на быстро устаре-
вавшем латинском языке и обращался напрямую к людям,
пылко протестовавшим против старых идей и связанных
с ними канонов обучения. Для самой истины безразлично,
на каком языке она излагается и какие конкретно люди ее
поддерживают. Тем не менее пропагандистские аргументы
Галилея также сыграли позитивную роль в распростране-
нии и укреплении гипотезы Коперника.
Истина рождается в споре, и утверждается она в конеч-
ном счете с помощью корректных средств. Но наука дела-
ется живыми людьми, на которых оказывают воздействие
и некорректные приемы. Неудивительно поэтому, что
в спорах об истине иногда возникает искушение восполь-
зоваться какими-то мягкими формами таких приемов.
242
Глава 10. Спор и требования к нему
Отношение к эклектике как разновидности спора
должно быть взвешенным и учитывающим ситуацию,
в которой для защиты еще не для всех очевидной истины
были использованы не вполне корректные средства.
Что заслуживает безусловного осуждения, так это софи-
стика — спор, в котором для достижения победы над про-
тивником используются любые средства, включая и заве-
домо некорректные. В споре, как и в других делах, нельзя
быть неразборчивым в применяемых средствах. Не сле-
дует вступать в спор с единственной целью — победить
в нем любой ценой, не считаясь ни с чем, даже с истиной
и добром.
Спор — сложное явление. Он не сводится к столкнове-
нию двух несовместимых утверждений. Протекая всегда
в определенном контексте, он затрагивает такие черты
характера человека, как достоинство, самолюбие, гордость
и т.д. Манера спора, его острота, уступки спорящих сто-
рон, используемые ими средства определяются не только
соображениями, связанными с разрешением конкретной
проблемы, но и всем тем контекстом, в котором она встала.
Можно достичь формальной победы в споре, настоять
на правоте или целесообразности своего подхода и одно-
временно проиграть в чем-то ином, но не менее важном.
Вы не сумели изменить позицию оппонента в споре,
не добились его понимания, обидели его, оттолкнули
от взаимодействия и взаимопомощи в решении проблемы,
вызвавшей спор, — эти побочные следствия спора могут
существенно ослабить или вообще свести на нет эффект
победы в нем.
Встречаются люди, готовые спорить по поводу и без
повода, иногда они даже гордятся этим. Такие завзятые
спорщики, ввязывающиеся в спор ради него самого, чаще
всего только мешают прояснению дела. Полезно всегда
помнить, что спор представляет ценность не сам по себе,
а как средство достижения определенных целей. Если
ясной и важной цели нет или она может быть достигнута
без всякого спора, затевать спор бессмысленно. Постоян-
ная нацеленность на спор, на оппозицию любым мнениям,
не совпадающим полностью с собственным мнением, раз-
вязывание мелких споров и т.п. характеризует человека
не с лучшей стороны.
По принципиальным проблемам, решить которые не уда-
ется без дискуссии и полемики, нужно спорить. Но чтобы
10.2. Виды споров
243
не вести мелких и бесполезных споров, надо брать корен-
ные вопросы и конкретно к ним подходить.
Особенно опасно избегать споров в научном исследова-
нии. Нет нужды создавать видимость единомыслия и еди-
нодушия, якобы царящих в науке. Неотъемлемая черта
науки — критицизм. Без критического отношения ученых
к чужим и к своим собственным идеям рост и развитие
научного знания невозможны. «Не высказывайте ничего, —
писал французский микробиолог Л. Пастер, — что не может
быть доказано простыми и решительными опытами... Чтите
дух критики, сам по себе он не пробуждает новых идей,
не толкает к великим делам. Но без него все шатко. За ним
всегда последнее слово. То, чего я требую от вас и чего вы
в свою очередь потребуете от ваших учеников, — самое
трудное для исследователя».
10.2.1. Победа в споре
Вопрос о том, можно ли одержать верх в споре, кажется,
по меньшей мере, странным. Тем не менее есть люди, кото-
рые, как можно думать, всерьез убеждены, что это невоз-
можно.
«Если вы спорите и возражаете, вы иногда можете
добиться победы, но это будет бесполезная победа, потому
что вы никогда не добьетесь этим хорошего отношения
к вам со стороны вашего противника». Эти слова принад-
лежат американскому ученому и дипломату Б. Франклину.
Американский президент А. Линкольн однажды отчитал
молодого офицера за то, что тот вступил в жаркий спор со
своим сослуживцем. «Ни один человек, который решил дей-
ствительно преуспеть в жизни, — внушал А. Линкольн, —
не должен тратить время на личные споры, не говоря уже
о том, что он не должен позволять себе выходить из себя
и терять самообладание. Уступайте в крупных вопросах,
если чувствуете, что и вы, и ваш собеседник по-своему
правы, и уступайте в более мелких вещах, даже наверняка
зная, что правы только вы. Лучше уступить дорогу собаке,
чем допустить, чтобы она укусила вас. Даже убийство
собаки не вылечит укуса...»
На чем основывается этот совет всячески избегать спо-
ров? Действительно ли победа в споре, если даже она дости-
гается, оказывается бесполезной?
Доводов против спора обычно приводится два. Чело-
века, убежденного в своей правоте, активно отстаивающего
244
Глава 10. Спор и требования к нему
свою точку зрения, практически невозможно переубедить.
Именно поэтому споры чаще всего заканчиваются тем, что
спорящие остаются еще более уверенными в своей правоте.
И потом, если спор все-таки завершается победой одного
из участников, другой — проигравший — непременно испы-
тывает чувство горечи поражения. Он может даже изменить
свое отношение к партнеру по спору.
Очевидно, что оба эти довода неубедительны. Неверно,
что человека нельзя переубедить в споре. Многое зависит
от манеры спора и приводимых аргументов. Если бы споры
не вели к изменению позиций сторон, было бы непонятно,
под влиянием чего меняются убеждения людей.
Ссылка на обязательную, якобы, обиду побежден-
ного в споре тоже легковесна. Как говорил Леонардо да
Винчи: «Противник, вскрывающий ваши ошибки, полезнее
для вас, чем друг, желающий их скрыть». Неудача в споре
действительно может показаться обидной. Но если человек
осознал, что был неправ, он не станет сетовать на горькое
лекарство.
«Когда узнаешь свои ошибки, имеешь шанс их испра-
вить» — эти слова поэта Р. Бернса являются и косвенной
похвалой спора, представляющего собой хорошее средство
прояснения ситуации.
Что было бы действительно обидно, так это лишиться
спора как одного из эффективных путей устранения оши-
бок и недоразумений.
Все это очевидно. Тот, кто высказывается против спо-
ров, скорее всего, недостаточно ясно выражает свою мысль
и, говоря об одном, имеет в виду совсем другое.
Пожелание или требование избегать всяких споров
и постоянно стремиться к примирению неоправданно, да
и просто неосуществимо. Спор объективен и необходим
в том смысле, что он является одной из неотъемлемых осо-
бенностей общения людей и достижения ими взаимопони-
мания. Нужно, однако, не упускать из виду и другую сто-
рону вопроса.
Спор — не единственное средство обеспечения пони-
мания людьми друг друга. Он даже не главное такое сред-
ство. Неприемлем спор ради спора, с целью доказательства
абстрактной правоты и посрамления противника. Главная
задача спора — не сама по себе победа над противной сто-
роной, а решение некоторой конкретной проблемы, лучше
всего — обоюдно приемлемое ее решение.
10.2. Виды споров
245
Спор — сложное явление. Он не сводится к столкнове-
нию двух несовместимых утверждений. Протекая всегда
в определенном контексте, он затрагивает такие черты
характера человека, как достоинство, самолюбие, гордость
и т.д. Манера спора, его острота, уступки спорящих сто-
рон, используемые ими средства определяются не только
соображениями, связанными с разрешением конкретной
проблемы, но и всем тем контекстом, в котором она встала.
Можно достичь формальной победы в споре, настоять
на правоте или целесообразности своего подхода и одно-
временно проиграть в чем-то ином, но не менее важном. Мы
не сумели изменить позицию оппонента в споре, не доби-
лись его понимания, обидели его, оттолкнули от взаимо-
действия и взаимопомощи в решении проблемы, вызвавшей
спор, — эти побочные следствия спора могут существенно
ослабить эффект победы в нем.
Истина всегда конкретна. Истина, вызывающая спор
или рождающаяся в споре, также является конкретной.
Всякий спор должен, как уже говорилось, иметь свою
тему, свой предмет. Это — очевидное требование к спору,
но даже оно иногда нарушается.
Желательно, чтобы предмет спора был относительно
ясным. Лучше всего в самом начале зафиксировать этот
предмет особым утверждением, чтобы избежать потом
довольно обычного вопроса: о чем же все-таки шел спор!?
Беспредметные споры, споры по проблемам, неяс-
ным для спорящих сторон, оставляют, как правило, тяже-
лый осадок из-за своей бессвязности и беспомощности.
Не давая участникам возможности обнаружить свои знания
и способности, такие споры представляют их в искаженном
свете. «Дальше всех зайдет тот, — говорил О. Кромвель, —
кто не знает, куда идти».
Многие споры кончаются тем, что их участники еще
больше утверждаются в своей правоте. Было бы поспеш-
ным, однако, делать из этого вывод о неэффективности
большинства споров. Пусть позиции споривших не изме-
нились, но они, несомненно, стали яснее, чем до момента
спора. Далеко не всякая полемика кончается тем, что все
переходят в «одну веру». Но почти каждая полемика помо-
гает сторонам уточнять свои позиции, найти для их защиты
дополнительные аргументы. Именно этим объясняется воз-
росшая убежденность участников закончившегося спора
в собственной правоте.
246
Глава 10. Спор и требования к нему
Спор характеризуется не просто определенным предме-
том, а наличием несовместимых представлений об одном
и том же объекте, явлении и т.д. Если такой противопо-
ложности нет, вскоре обычно выясняется, что спорящие
говорят хотя и о разных, но взаимодополняющих аспектах
одного и того же объекта. Спорить дальше не о чем.
«Если хотите спорить не втуне и переубедить собесед-
ника, — советовал Б. Паскаль, — прежде всего уясните себе,
с какой стороны он подходит к предмету спора, ибо эту сто-
рону он обычно видит правильно. Признайте его правоту
и тут же покажите, что если подойти с другой стороны,
он окажется не прав. Ваш собеседник охотно согласится
с вами — ведь он не допустил никакой ошибки, просто
чего-то не разглядел, а люди сердятся не тогда, когда не все
видят, а когда допускают ошибку...»
«Существует мнение, что между крайними точками зре-
ния лежит истина. Никоим образом! Между ними лежит
проблема». Эти слова И. Гете направлены против поис-
ков пресловутой «золотой середины», попыток все прими-
рить и сгладить. Истина не между крайностями, а в одной
из них, если этими крайностями являются два противоре-
чащих друг другу суждения об одном и том же предмете.
Между крайностями лежит как раз проблема: какая именно
из двух крайних точек зрения верна?
10.3. Общие требования к спору
Очевидно, что не существует такого общего перечня
требований, которому удовлетворяли бы все четыре раз-
новидности спора. Софистика, т.е. спор за утверждение
своей позиции любыми средствами, вообще не подчиняется
каким-либо правилам. В софистическом споре может быть
нарушено любое общее требование, не исключая требова-
ния быть логичным или требования знать хотя бы прибли-
зительно те проблемы, о которых зашел спор.
Для трех остальных разновидностей спора можно попы-
таться сформулировать общие требования, которым они
должны удовлетворять, если подразумевается, что споря-
щие ориентируются в конечном счете на раскрытие истины
или добра.
В числе требований к спору можно упомянуть следующие.
1. Не следует садиться за стол переговоров без особой
необходимости.
10.3. Общие требования к спору
247
Если есть возможность достичь согласия без специ-
альных переговоров, надо ее использовать. Вместе с тем,
не нужно и бояться переговоров и стараться любыми спо-
собами уклоняться от них. По принципиальным пробле-
мам, решить которые не удается без дискуссии и полемики,
нужно вести переговоры.
Переговоры объективны и необходимы в том смысле, что
является одной из неотъемлемых особенностей общения
людей. Вместе с тем переговоры не единственное средство
обеспечения понимания людьми друг друга и налаживания
взаимодействия. Переговоры даже не главное такое средство.
Неприемлемы переговоры ради переговоров, с целью доказа-
тельства своей абстрактной правоты и посрамления против-
ной стороны. Главная задача переговоров — не сама по себе
победа над другой стороной, а решение некоторой конкрет-
ной проблемы, лучше всего — взаимоприемлемое ее решение.
2. Всякие переговоры должны иметь свою тему, свой
предмет.
Это — очевидное требование к переговорам, но даже оно
иногда нарушается.
Желательно, чтобы предмет переговоров был относи-
тельно ясным. Лучше всего в самом начале зафиксировать
этот предмет особым утверждением, чтобы избежать потом
довольно обычного вопроса: о чем же все-таки велись пере-
говоры и относительно чего стороны хотели договориться?
3. Еще одно условие плодотворности переговоров: тема
переговоров не должна изменяться или подменяться другой
на всем его протяжении.
Это условие редко удается соблюсти, что, в общем-то,
вполне объяснимо. В начале переговоров тема не является,
как правило, достаточно определенной. Это обнаружива-
ется, однако, только в процессе переговоров. Его участники
вынуждены постоянно уточнять свои позиции, что ведет
к изменению подходов к теме переговоров, к смещению
акцентов самой этой темы.
Уточнение и конкретизация позиций переговариваю-
щихся сторон — важный момент переговоров. Но нужно
все-таки постоянно иметь в виду основную линию перего-
воров и стараться не уходить далеко от нее. Если предмет
переговоров изменился, целесообразно специально обра-
тить на это внимание и подчеркнуть, что переговоры отно-
сительно нового предмета — это, в сущности, новые, а не
прежние переговоры.
248
Глава 10. Спор и требования к нему
Многие переговоры кончаются тем, что их участники
не приходят к какому-то компромиссному решению, а еще
больше утверждаются и своей правоте. Было бы поспеш-
ным, однако, делать из этого вывод о неэффективности
большинства переговоров. Пусть позиции переговорщи-
ков не изменились, но они, несомненно, стали яснее, чем
до момента переговоров. Далеко не всякий обмен мне-
ниями кончается тем, что все переходят в «одну веру».
Но почти каждые переговоры помогают сторонам уточнить
свои позиции, найти для их защиты дополнительные аргу-
менты. Именно этим объясняется возросшая убежденность
участников закончившегося без особого успеха переговоров
в собственной правоте.
4. Переговоры, как и спор, нужны только при наличии
несовместимых представлений об одном и том же объекте,
явлении и т.д.
Если такой несовместимости нет, вскоре обычно выяс-
няется, что переговаривающиеся стороны ведут речь хотя
и о разных, но взаимодополняющих аспектах одного и того
же объекта. Полемизировать дальше не о чем.
5. Переговоры предполагают определенную общность
исходных позиций сторон, некоторый единый для них базис.
Всякие переговоры опираются на определенные пред-
посылки, беспредпосылочных переговоров не существует.
Общность базиса обеспечивает начальное взаимопонима-
ние переговорщиков, дает ту площадку, на которой только
и может развернуться их противостояние. Те, кто совер-
шенно не понимают друг друга, не способны вести перего-
воры, точно так же, как они не способны прийти к согласию.
В Средние века говорили: «С еретиками не спорят, их
сжигают». Оставим меру наказания еретиков на сове-
сти того времени, когда нравы были суровыми. Первая
же часть этой поговорки, говорящая о невозможности
или, скорее, о нереальности спора и такой его формы, как
переговоры, с еретиками, в своей основе верна. Еретиком
является тот, кто отвергает некоторые основополагающие
принципы, отказывается принять единый для данной среды
базис, лежащий в основе форм ее жизни и коммуникации.
С таким человеком спор действительно нереален, а перего-
воры бесполезны. Для спора и переговоров нужна извест-
ная общность позиций противостоящих сторон, уходящая
своими корнями в их чувства, веру и интуицию. Если такой
общности нет, и ничто не кажется сторонам одинаково оче-
10.3. Общие требования к спору
249
видным, то нет и возможности для спора и переговоров.
Трудно, к примеру, дискутировать о деталях второго прише-
ствия Христа с теми, кто верит в Будду. Того, кто не верит
во внеземные цивилизации, вряд ли удастся увлечь спором
о внешнем облике инопланетян.
Обычно предпосылки переговоров просты и не требуют
специальной констатации. Но если базис не вполне ясен
или толкуется по-разному, лучше всего начать с его уточ-
нения и прояснения. Переговоры без общности предпосы-
лок, без одинакового отношения к исходным и неоспари-
ваемым идеям имеют мало шансов на то, чтобы оказаться
в какой-то мере эффективными.
6. Успешное ведение переговоров требует определенного
знания логики.
Прежде всего, предполагается умение выводить след-
ствия из своих и чужих утверждений, замечать противо-
речия, выявлять отсутствие логических связей между
утверждениями. Обычно для всех этих целей достаточно
интуитивной логики, стихийно сложившихся навыков пра-
вильного рассуждения.
Некорректные приемы, применяемые в процессе спора,
многообразны, но суть их одна — выдать недостоверное,
непроверенное, а то и просто ложное за истинное, полезное
и заслуживающее доверия.
К таким приемам относятся, в частности, хорошо извест-
ные софизмы. В отличие от непроизвольной логической
ошибки — паралогизма, являющейся следствием невысо-
кой логической культуры, софизм — это преднамеренное,
но тщательно замаскированное нарушение требований
логики.
Вот три примера довольно простых древних софизмов.
«Вор не желает приобрести ничего дурного; приобретение
хорошего есть дело хорошее; следовательно, вор желает хорошего».
«Лекарство, принимаемое больным, есть добро; чем больше
делать добра, тем лучше; значит, лекарство нужно принимать
в больших дозах».
Китайский софист Гун Сунь-Лун верхом на белой лошади
подъехал к пограничной страже. Начальник стражи заявил, что
переходить границу могут только люди, проводить лошадей
не разрешается. Гун Сунь-Лун в ответ заметил: «Лошадь может
250
Глава 10. Спор и требования к нему
быть рыжей, а белая лошадь не может быть рыжей. Следова-
тельно, белая лошадь — это вовсе не лошадь». Начальник стражи,
удивленный таким доводом, пропустил софиста с его лошадью.
Последний пример показывает, что софизм, даже если
он очевиден, может все-таки дезорганизовать другую сто-
рону в споре.
Еще один некорректный прием, нередко используемый
в процессе переговоров, — это использование ложных и недо-
казанных аргументов в надежде на то, что другая сторона
этого не заметит. Употребление ложных, недоказанных
или непроверенных аргументов нередко сопровождается
оборотами: «всем известно», «давно установлено», «совер-
шенно очевидно», «никто не станет отрицать» и т.п. Слу-
шателю как бы оставляется одно: упрекать себя за незнание
того, что давно и всем известно.
К одной из форм лжи иногда относят намеренное
запутывание, или сбивание с толку. В выступлении того,
кто прибегает к такому приему, возможно, и содержится
какая-то информация, но ее чрезвычайно трудно уловить.
К примеру, американский социолог Т. Парсонс вместо
того, чтобы просто отметить, что людям для достижения их
целей необходимы развитое мышление, знания и навыки,
говорит следующее: «Навыки и умения представляют собой
манипулятивные приемы для достижения целей и для
контроля за окружающим миром, чего сами по себе еще
не обеспечивают специально сконструированные в каче-
стве инструментов машины и артефакты. Подлинно чело-
веческими навыками и умениями руководит упорядочен-
ное и кодифицированное знание как объектов, на которые
направлено воздействие, так и человеческих способностей,
необходимых для такого воздействия».
Здесь простая мысль, в сущности, банальность, почти
теряется во мраке риторической многозначительности.
Требование быть логичным и последовательным в про-
цессе переговоров не предполагает, разумеется, что каждой
из сторон переговоры должны разворачиваться как некое
сугубо формальное доказательство определенной точки
зрения. В ходе дискуссии или полемики уместны и шутки,
и отступления, и многое другое, что не связано прямо
с логикой развития мысли. Спорят между собою живые
люди, а не какие-то «логические машины», озабоченные
только неуклонным выведением следствий из принятых
посылок.
10.3. Общие требования к спору
251
Известный греческий оратор Демосфен, выступая в одном
сложном деле, увидел, что судьи рассеянны и невнима-
тельны. Демосфен прервал свою речь и начал рассказывать
о человеке, нанявшем осла с погонщиком. День был жар-
кий, и седок, спешившись, присел отдохнуть в тени, кото-
рую отбрасывал осел. Погонщик возразил, что отдал внаем
только осла, но не его тень. Спор превратился в судебную
тяжбу. Тут Демосфен умолк, а когда судьи попросили его
закончить рассказ, с горечью заметил: «Басню о тени осла
вы готовы слушать, а важное дело выслушать не желаете».
Шутка, отход от темы и т.п. могут иногда оказаться
неплохими помощниками в ходе переговоров.
7. Переговоры требует известного, а иногда и обширного
знания тех вещей, о которых идет речь.
Это знание не может быть полным, иначе не возникли
бы разногласия и не пришлось бы вести переговоры. Но оно
все-таки должно быть достаточно обширным. Плохо, когда
люди начинают вести переговоры о том, о чем они знают
только понаслышке, а то и вовсе не имеют представления.
И, тем не менее, привычка с апломбом рассуждать и спо-
рить о малоизвестном и даже совсем неизвестном у некото-
рых укоренилась довольно глубоко.
Человек, являющийся специалистом в какой-то области,
обычно критически оценивает свои познания в этой обла-
сти, хотя ее изучению он, возможно, посвятил всю свою
жизнь. Грешит самоуверенностью и претензией на широ-
кие знания, как правило, тот, чьи представления как раз
поверхностны и неглубоки. Как с иронией заметил кто-то,
профессор медицины знает о болезнях кое-что, врач — мно-
гое, а фельдшер — все.
Отсутствие основательных знаний часто идет рука
об руку с привычкой подходить ко всему с готовыми мер-
ками и определениями, на каждый вопрос иметь готовый
ответ. Эти, как их назвал Н. В. Гоголь, «умники, имею-
щие готовые определения на каждый предмет», чаще всего
и являются самыми заядлыми спорщиками, которых прак-
тически невозможно переубедить.
«У эволюционной теории, — пишут биологи Л.
и Дж. Медавар, — есть одна весьма любопытная методо-
логическая черта: иметь о ней свое мнение считает себя
вправе кто угодно. “Если я действительно эволюциониро-
вал, — скажет скептик, — то уж, наверное, я вправе иметь
252
Глава 10. Спор и требования к нему
собственное мнение о том, как я эволюционировал и из
чего”. На том же основании кто угодно считает себя вправе
авторитетно рассуждать об образовании — разве он сам
не образован!»
Есть темы, относительно которых почему то кажется, что
о них судить легче всего. Обычно это темы, известные не на
основе специального изучения, а из повседневной жизни,
такие, скажем, как болезни и способы их лечения, воспи-
тание детей и т.д. Обращаясь к ним, нужно быть вдвойне
осторожным: здравый смысл не всегда в состоянии заме-
нить конкретные знания.
8. В процессе переговоров нужно стремиться к выясне-
нию истины и добра.
Это одно из наиболее важных, если не самое важное,
требований как к спору, так и к такому его частному слу-
чаю, как переговоры.
Принципиальное значение этого требования впервые
подчеркнул, пожалуй, Сократ, остро полемизировавший
с софистами. Последние, как известно, ставили своей целью
выдавать слабое за сильное, а сильное — за слабое, совер-
шенно не заботясь о том, как все обстоит на самом деле.
Иначе обстоит дело в дискуссии, в которой обе стороны
честно стремятся к выяснению истины. Хорошо об этом
писал польский философ и логик Т. Котарбиньский, назы-
вавший такую дискуссию «предметной»: «Кто хочет выявить
истину, тот не менее усердно ищет ее и в убеждениях или
предположениях противника, хотя последние вначале и не
согласуются с его собственными взглядами. Чтобы извлечь
ее также и оттуда, он старается помочь противнику найти
для его мысли слова, которые наиболее точно выражали
бы ее. Он пытается, как говорят, понять противника лучше,
чем тот сам себя понимает. Вместо того чтобы использовать
каждый слабый пункт аргументации противника для низ-
ложения, развенчания и уничтожения того дела, которое он
отстаивает, участник предметной дискуссии прилагает уси-
лия к тому, чтобы извлечь из утверждений противника все
то ценное, что поможет выявлению истины. И в этом нет
противоречия. Это как бы определенное разделение труда:
“Ты будешь пытаться отстаивать свою гипотезу, а я свою,
и посмотрим, что из этого выйдет. Я буду пытаться опро-
вергнуть твои утверждения, а ты — мои. Давай в нашем
исследовании опровергать все, ибо только таким образом
можно выявить то, что опровержению не поддается. То, что
10.3. Общие требования к спору
253
при этом устоит, и явится совместно найденной истиной.
Пусть же она и окажется единственным победителем в этом
споре”».
Итак, в споре нужно бороться не только за утверждение
собственного мнения, но и за установление истины.
Это особенно важно, когда речь идет о ростках нового,
не встречавшегося ранее и еще не нашедшего достаточного
числа сторонников.
«Новая идея» возникает, когда кто-нибудь открывает
новую комбинацию, новую модификацию или новое при-
менение уже существующих идей. Объекты, люди или идеи
соединяются так, как никогда раньше не соединялись.
В момент выдвижения идеи человек обычно не может
последовательно доказать ее жизнеспособность. Обосно-
вание приходит потом. Именно поэтому новые идеи так
хрупки. Их легко отвергнуть и отодвинуть в сторону до луч-
ших времен. Новое пробьет себе, в конце концов, дорогу,
но время, которое будет упущено, нельзя будет ничем воз-
местить.
Дискуссии и полемика, с особой остротой разворачи-
вающиеся вокруг новых идей, должны вестись с предель-
ным вниманием к самим этим идеям, отвлекаясь от вся-
ких привходящих обстоятельств. Истинна выдвинутая
идея или нет, продуктивно ли внесенное предложение и,
в какой мере — вот что должно в первую очередь заботить
спорящих, а не то, кому первому пришла в голову идея,
насколько она согласуется с нашими убеждениями и поло-
жением и т.д.
Существуют и нередко используются в переговорах спе-
циальные фразы для дискредитации новой идеи.
«Вы на ложном пути», «что вы можете знать об этом»,
«не понимаю, чего вы добиваетесь», «а какое вам до этого
дело?», «а кто вас просил?», «будьте благоразумны», «вы
что, смеетесь?», «вы чудак или сумасшедший?» и т.д. — все
подобного рода реакции на новое не вполне корректны: они
переводят разговор с того, верна идея или нет, на обсужде-
ние достоинств и недостатков выдвинувшего ее человека.
«А кто будет этим заниматься?», «это не окупится», «мы
уже пробовали это», «замечательно — но...», «окружающие
не доросли до этого», «это не вписывается в нашу деятель-
ность», «наверху это не понравится», «у нас и без этого
забот хватает», «кому это нужно?», «это противоречит
всему нашему опыту», «подождем немного», «мы не можем
254
Глава 10. Спор и требования к нему
себе этого позволить», «нам никогда не разрешат этого»,
«десять лет назад мы уже пытались пробить это», «над нами
будут смеяться» и т.д. — с помощью таких оборотов раз-
говор может переводиться с существа дела на привходя-
щие обстоятельства. Они тоже могут быть и интересны,
и важны, но начинать надо не с них.
«А что в этом нового?», «это не выдерживает критики»,
«слишком рискованно», «кто-нибудь, наверное, уже про-
бовал сделать это», «я уже думал об этом в прошлом году,
но ничего не вышло», «это не ново» и т.д. — такие реакции
только кажутся относящимися к делу. По существу, это
попытка сразу же отмахнуться от новой идеи, не обсуждая
ее всерьез.
9. В ходе переговоров нужно проявлять гибкость.
Ситуация в процессе переговоров постоянно меняется.
Вводятся новые аргументы, всплывают неизвестные ранее
факты, меняются позиции участников — на все это прихо-
дится реагировать. Но гибкость тактики переговоров вовсе
не предполагает резкой смены позиции с каждым новым
моментом.
Вступив в переговоры и уяснив свое отношение
к обсуждаемым проблемам, надо твердо стоять на заня-
той позиции, стараясь сделать ее как можно более опреде-
ленной и ясной. Иносказания, гипотезы, отсутствие пря-
мых ответов — все это размывает границы позиции, делая
полемику уклончивой, а то и просто малосодержательной.
Временами и уклончивость хороша, но только временами.
Правилом должна быть четкая, недвусмысленно выражен-
ная позиция.
Наиболее распространены два, так сказать, крайних
способа ведения спора: уступчивость и жесткость. «Тот,
кто выбирает путь уступок, — пишут Р. Фишер и У. Юри
в книге “Путь к согласию”, — стремится избежать личного
столкновения и готов ради согласия поступиться своими
выгодами. Он хочет полюбовного соглашения, однако дело
часто кончается тем, что другая сторона использует его
в своих интересах, оставляя на его долю только горькие
сожаления». Сторонник жесткости «видит в любой ситуа-
ции лишь противоборство своей и чужой воли и уверен, что
всегда выигрывает тот, кто занимает более твердую пози-
цию и дольше ее удерживает. Он хочет победить, однако
дело часто кончается тем, что противная сторона реагирует
10.3. Общие требования к спору
255
столь же хлестко, изнуряя его самого, истощая его ресурсы,
и это наносит вред взаимоотношениям обеих сторон».
Более эффективен способ не жесткий и не уступчивый,
а скорее соединяющий в себе особенности и того и дру-
гого. Там, где это возможно, нужно искать точки сопри-
косновения и совпадения взглядов, а там, где последние
вступают в противоречие, настаивать на решении, осно-
ванном на беспристрастных критериях, не зависящих
от спорящих сторон. Жесткость необходима, когда речь
идет о существе вопроса; если же дело касается деталей,
частностей, личностных моментов, субъективных симпа-
тий и антипатий, обычно лучше проявить уступчивость
и терпимость. Это позволит решать сложные спорные
вопросы по существу, минуя мелкие препирательства и,
вместе с тем, не поступаясь своими взглядами и своим
достоинством.
10. Не следует бояться признавать в ходе переговоров
свои ошибки.
Главное в переговорах — это внести свою долю в поло-
жительную разработку обсуждаемого вопроса, в достиже-
ние принимаемого всеми сторонами переговоров решения.
Человек, убедившийся в неверности каких-то своих пред-
ставлений, должен сказать об этом с полной откровенно-
стью и определенностью, что сделает переговоры более пло-
дотворными.
Нужно быть терпимым к критике и не бояться того, что
кто-то укажет нам на ошибки. В ходе переговоров, особенно
если критические замечания высказываются в лицо, это
особенно важно.
Рассказывают, что когда-то из Одессы в Аккерман
ходил пароход «Тургенев», возивший дачников. И каждый
раз, когда судно готовилось к отплытию, в порт сходилось
чуть не полгорода, чтобы попрощаться. Естественно, все
отплывающие собирались на одном борту. Едва «Тургенев»
отваливал от стенки, его начинало кренить на левый борт.
Капитан хватал рупор и кричал: «Люди, шо ж вы делаете!
Вы ж перекинете пароход. Бегите скоренько на другую сто-
рону!» Все, конечно, бросались к правому борту, и пароход
начинал валиться вправо. Капитан снова хватался за рупор
и просил всех бежать теперь на левый борт... И так — поло-
вину пути до Аккермана.
При переговорах тоже иногда бывает так: их участники
бросаются из одной крайности в другую. Если не белое, то
256
Глава 10. Спор и требования к нему
черное, не очень громкое, так совсем неслышное, не осо-
бенно полезное, значит, бесполезное, а то и вовсе вредное.
Такие метания из крайности в крайность придают пере-
говорам ненужную запальчивость и мешают спокойному
и взвешенному суждению об их предмете.
«Не бойся исправлять свои ошибки» — эти слова при-
надлежат китайскому философу Конфуцию и имеют пря-
мое отношение к спорам. Главное в них — это внести свою
долю в положительную разработку обсуждаемого вопроса.
Человеку, убедившемуся в неверности каких-то своих
представлений, лучше сказать об этом с полной откровен-
ностью, без всяких недомолвок, и противопоставить тому,
что оказалось ошибкой, верное положение. Это сделает
спор более плодотворным.
Необходимы терпимость к критике и готовность испра-
вить допущенную ошибку.
В 1920-е гг. в Математическом клубе в Геттингене
с докладом должен был выступить молодой американский
математик Н. Винер. Значение, которое он придавал своему
докладу, отражается тем фактом, что много лет спустя он
посвятил этому более двенадцати страниц автобиографии.
За ужином после доклада известный математик Д. Гиль-
берт сказал: «Доклады, с которыми выступают в наши дни,
намного хуже, чем это было раньше». Винер приготовился
выслушать комплимент. «Сегодняшний доклад, — заклю-
чил Д. Гильберт, — был самым плохим из всех, когда-либо
слышанных здесь». Несмотря на этот отзыв (он не был
упомянут в автобиографии), Д. Гильберт всегда оставался
для Винера идеалом математика.
Впрочем, и сам Д. Гильберт был терпим к критике и не
стеснялся самокритики. Готовясь к своим лекциям только
в самых общих чертах, он, случалось, терпел фиаско. Ино-
гда он не мог провести или неправильно проводил детали
доказательств. Студенты начинали волноваться, лекция
прерывалась. Если попытка спасти положение не удава-
лась, Д. Гильберт пожимал плечами и самокритично заме-
чал: «Да, мне надо было лучше подготовиться», — и распу-
скал слушателей.
Человек, упорствующий в своем заблуждении, выглядит
иногда даже смешно.
— Послушайте, — обращается авиапассажир к своему соседу, —
неужели вы не замечаете, что читаете газету вверх ногами?
10.3. Общие требования к спору
257
— Конечно, замечаю, — огрызается тот. — Что вы думаете,
легко так читать?
В этой шутке есть доля правды: иногда неверно поня-
тое самолюбие мешает нам исправить очевидную ошибку.
«...Кто чувствует в себе силу сделать лучше, тот не испыты-
вает страха перед признанием своей ошибки».
10.3.1. Идеальные переговоры
Если подходить к переговорам как к разновидности
спора, можно сказать, во-первых, что реальные переговоры
могут относиться к любой из намеченных разновидностей
спора и, во-вторых, что лучшими, или, можно сказать, иде-
альными, являются переговоры, имеющие форму дискус-
сии или полемики. Что недопустимо в ходе спора, так это
превращение его в софистический спор. В международных
переговорах это бывает постоянно, из-за чего такие пере-
говоры продолжаются годами, не принося никакого резуль-
тата. Но это не пример для деловых переговоров вообще.
Дискуссия — одна из важнейших форм коммуникации,
метод решения спорных проблем и своеобразный способ
познания. Она позволяет лучше понять то, что не является
в полной мере ясным и не нашло еще убедительного обо-
снования. И если даже участники дискуссии не приходят
в итоге к согласию, они определенно достигают в ходе дис-
куссии лучшего взаимопонимания.
Польза дискуссии еще и в том, что она уменьшает
момент субъективности. Убеждениям отдельного человека
или группы людей она сообщает общую поддержку и тем
самым определенную обоснованность.
Непосредственная задача дискуссии — достижение
определенной степени согласия ее участников относи-
тельно дискутируемого тезиса.
Используемые в дискуссии средства должны быть кор-
ректными и, как правило, признаваться всеми, кто при-
нимает в ней участие. Употребление средств другого рода
ведет обычно к обрыву дискуссии.
С логической точки зрения человек, выступающий в дис-
куссии, — это лицо, делающее то или иное заявление. Высту-
пления дискутирующих оцениваются как относящиеся или
не относящиеся к теме дискуссии в зависимости от того,
какую позицию они занимают по отношению к тезису.
Не каждый, взявший слово в обсуждении какого-то пред-
258
Глава 10. Спор и требования к нему
мета, считается участником дискуссии: может оказаться,
что он говорил просто не по теме. Выступления признаются
относящимися к теме конкретной дискуссии лишь в том
случае, если они, так или иначе, говорят в пользу ее тезиса
или против него. Все не связанное с тезисом, как бы инте-
ресно оно ни было, есть с точки зрения данной дискуссии
только «помехи», «шум».
Полемика, во многом подобная дискуссии, существенно
отличается от последней в отношении как своей цели, так
и применяемых средств.
Цель полемики — не достижение согласия, а победа
над другой стороной, утверждение собственной точки
зрения. Средства, употребляемые в полемике, должны
быть корректными, но они не обязательно должны быть
настолько нейтральными, чтобы с ними соглашались все
участники. Каждый из них применяет те приемы, которые
находит нужными для достижения победы, и не считается
с тем, насколько они соответствуют представлениям других
участников полемики о допустимых приемах спора.
Именно это различие целей и средств дискуссии и поле-
мики лежит в основе того, что противоположная сторона
в дискуссии именуется обычно «оппонентом», а в поле-
мике — «противником». Полемику можно сравнить с воен-
ными действиями, не предполагающими, что противник
согласится с применяемыми против него средствами; дис-
куссия подобна «военной игре», в ходе которой допустимо
опираться только на средства, доступные другой стороне
и признаваемые ею.
В деловых переговорах почти всегда затрагиваются те
или иные ценности. Можно поэтому сказать, что перего-
воры как дискуссия — это, в сущности, почти недостижи-
мый идеал. Только в редких случаях переговаривающиеся
стороны ведут речь только об истине, совершенно отвлека-
ясь от каких-либо собственных пристрастий и интересов
и не пытаясь навязать другой переговаривающейся стороне
свои оценки обсуждаемых проблем.
Полемика — вполне допустимая и наиболее частая
форма переговоров. Чего полезно избегать в ходе перего-
воров, так это вырождения их в эклектический, лишенный
внутреннего единства спор. Но особенно опасна для про-
цесса переговоров софистика, использование сторонами
любых приемов с намерением достичь успеха. Даже если
софистические переговоры и приводят, в конце концов,
Контрольные вопросы
259
к заключению какого-то соглашения между переговарива-
ющимися сторонами, есть все основания полагать, что это
соглашение окажется непрочным.
В абстракции, не так уж сложно отделить дискуссию
от полемики. Сложнее это сделать в реальной жизни.
В наших обычных спорах элементы дискуссии и полемики
чаще всего переплетаются. Чистая дискуссия такая же ред-
кость, как и чистая полемика: то развернувшаяся дискуссия
становится бурной, перерастает в полемику; в результате
«оппонент» превращается в «противника»; то полемика,
делаясь спокойней, начинает походить на дискуссию и вме-
сто «противника» появляется «уважаемый оппонент».
Все это так. И, тем не менее, вступая в спор, полезно уже
в самом начале решить, будет он дискуссией или же поле-
микой, и стараться в дальнейшем придерживаться приня-
того решения.
К дискуссии близка такая форма прояснения представ-
лений, как диалог.
Наше мышление и употребление нами языка в глу-
бине своей диалогичны. Диалог нельзя, конечно, сводить
к спору, борьбе, полемике. Он подобен дискуссии, но в нем
ярче выражен момент согласия участников, которое обычно
богато разновидностями и оттенками.
Крайним случаем полемики является так называемый
риторический спор, в котором важно лишь одержать победу
над противником, а не приблизиться к истине.
Вести диалог, дискутировать или полемизировать —
выбор конкретной формы, в которой будет вестись обсуж-
дение какого-то предмета, — зависит от многих конкретных
обстоятельств. Ни одна из этих форм не лучше и не хуже
другой, каждая из них хороша в свое время и на своем месте.
Чего полезно избегать, так это непоследовательности
и путаницы «жанров». Впрочем, даже такая путаница ино-
гда может оказаться в известной мере плодотворной.
Контрольные вопросы
1. Является ли эристика наукой?
2. Чем различаются споры об истине и споры об оценках?
3. Какие существуют виды споров?
4. Какие требования предъявляются к спору?
5. Существуют ли идеальные споры?
Глава 11
МАСТЕРСТВО ПУБЛИЧНОЙ РЕЧИ
11.1. Из истории изучения ораторского мастерства
Тема ораторского мастерства выходит, конечно, за пре-
делы анализа процессов убеждения. Тем не менее на этой
теме полезно остановиться, поскольку ни ситуация убеж-
дения, ни тем более такой ее случай, как спор, не будут
успешными для той из сторон, которая плохо владеет таким
мастерством.
Как уже говорилось, все факторы убеждения делятся
на внутренние и внешние.
Внутренние факторы касаются речи говорящего (ора-
тора). При этом они относятся не просто к речи как целому,
обладающему, по сути дела, как и всякий объект в мире,
бесчисленным множеством свойств, а к тем специальным
приемам, или способам убеждения, которые используются
в речи.
Внешние факторы убеждения касаются оратора и ауди-
тории.
Основное внимание обычно уделяется внутренним фак-
торам убеждения, т.е. тем мыслительным приемам, которые
используются в речи с целью убедить слушателей. При-
чина особого интереса к внутренним факторам убеждения
понятна. Согласно одному из основных принципов совре-
менной теории аргументации, убедительность общения
говорящего со своими слушателями зависит прежде всего
от внутренних факторов убеждения.
Иначе говоря, убедительность речи определяется в пер-
вую очередь ее содержанием, а не ее формой и конкрет-
ными обстоятельствами произнесения речи.
Вместе с тем, как известно из философии, форма
не только зависит от содержания, но и сама способна ока-
11.1. Из истории изучения ораторского мастерства
261
зывать воздействие на него. Было бы ошибкой, поэтому
совершенно отказываться от рассмотрения внешних фак-
торов убеждения, от учета всех тех многообразных факто-
ров убеждения, которые связаны с оратором и аудиторией.
На этой теме следует, таким образом, остановиться специ-
ально.
Нужно отметить, что большая часть литературы, напи-
санной об «искусстве убеждения», касается как раз внеш-
них факторов убеждения. Книги о так называемом оратор-
ском искусстве — это преимущественно работы об ораторе
и его способности устанавливать контакт с аудиторией.
В них идет речь об искренности оратора, его внимании
к интересам своих слушателей, о нежелательности спора
с ними, полезности комплиментов в адрес слушателей,
о необходимости разговорного тона, о манере оратора оде-
ваться, жестикулировать и стоять во время своего высту-
пления, о возможности иронии и шуток и т.п.
Цицерон написал три трактата об ораторском искусстве.
Они и сейчас читаются с большим интересом и несомнен-
ной пользой. Но ни в одном из этих трактатов нет даже
намека на анализ того, что можно было бы назвать способом
убеждения, особым мыслительным приемом, оказывающим
воздействие на убеждения слушателей, независимо от того,
кем именно он используется. Трактаты Цицерона — это
заметки о том, каким следует быть оратору, что ему следует
говорить о социальных проблемах, смысле человеческой
жизни, истине, справедливости и т.п. Отчасти это замеча-
ния об аудитории и о том, как должна строиться хорошая,
или, говоря нашими словами, убедительная речь (соотно-
шение ее вступления, основной части и заключения).
Уже в XX в. возникновению теории аргументации во
многом способствовало то, что появилось множество работ,
посвященных влиянию речи на убеждения людей и основ-
ным особенностям хорошего публичного выступления.
В этих работах говорилось, однако, исключительно о том,
каким должен быть хороший оратор и как ему следует
готовиться к своей речи. Приемы убеждения (прямая или
косвенная ссылка на опыт, системное или методологиче-
ское обосновании, ссылка на традицию или здравый смысл
и т.п.) не обсуждались.
Становлению теории аргументации способствовало
также то, что в первой половине прошлого века впервые со
времен античности появились профессиональные ораторы.
262
Глава 11. Мастерство публичной речи
Ораторское искусство сделалось в прошлом веке своего
рода профессией. Известно, например, что в США один
профессиональный оратор, путешествуя по всей стране,
шесть тысяч раз прочел лекцию об алмазных россыпях. Он
не был специалистом по добыче алмазов. Но его слушатели
тоже не знали каких-либо тонкостей этой добычи. Брилли-
анты стали добываться широко, они вошли в моду, и мно-
гим захотелось знать, как добываются алмазы, из которых
потом получаются бриллианты.
Естественно, что в это время появилась масса профес-
сиональных религиозных проповедников. С распростра-
нением радио и телевидения их число резко возросло,
особенно в Северной Америке. Эти люди не были основате-
лями религиозных сект, они всего лишь разъясняли то, что
говорится в Библии и в писаниях отцов церкви. Благодаря
своим публичным выступлениям некоторые из этих пропо-
ведников стали знаменитыми.
Из работ, посвященных внешним факторам убежде-
ния (оратору и аудитории) следует особо выделить книги
Д. Карнеги (1888-1955). Они широко издавались у нас
в стране в конце 1980-х — начале 1990-х гг. В сущности, все,
что написал этот талантливый популяризатор ораторского
искусства, переведено у нас, начиная с книги «Как завое-
вывать друзей...» и кончая книгой «Как перестать беспоко-
иться и начать жить».
Эти работы и сейчас не потеряли своей актуальности.
При их чтении нужно учитывать, вместе с тем, два обсто-
ятельства.
Данные работы написаны довольно давно, они относятся
к 1930-1940-м гг., т.е. созданы еще до возникновения совре-
менной теории аргументации. Естественно, что Д. Карнеги
говорит только о внешних факторах убеждения, т.е. об ора-
торе и аудитории, и совершено не касается самых важных —
внутренних — факторов убеждения. В частности, у него нет
даже упоминания о том, что опыт и эмпирические доводы
в поддержку выдвигаемого положения — главное в его обо-
сновании.
Кроме того, книги Д. Карнеги адресованы американ-
ской аудитории. Используемые им примеры — это исклю-
чительно примеры из американской жизни. В частности,
он упоминает, что при подготовке одной из своих книг он
прочел более ста разных биографий президента А. Лин-
кольна. Эти биографии — наиболее часто цитируемый
11.2. Публичная речь как искусство
263
Д. Карнеги источник. Но Россия и Америка — две очень
разные страны. У них разная история и разный ментали-
тет. Западноевропейско-американская цивилизация и рус-
ская цивилизация — две разные цивилизации. Во многом
они близки, что неудивительно, поскольку Россия всегда
была тесно связана с Западной Европой и подавляющая
часть населения России живет в Европе. Но в целом ряде
достаточно важных моментов представители этих цивили-
заций не всегда легко понимают друг друга. Универсальные
способы обоснования остаются одними и теми же для всех
людей. Но контекстуальные способы (обращение к тради-
ции, классике, авторитетам, здравому смыслу, вкусу и т.п.)
меняются от общества к обществу и тем более от цивилиза-
ции к цивилизации.
11.2. Публичная речь как искусство
Произнесение речи, обращенной к достаточно боль-
шой аудитории, представляет собой своего рода искусство.
Рассмотрим некоторые простые рекомендации, соблюде-
ние которых способствует совершенствованию мастерства
публичной речи.
Но прежде — несколько слов о вполне естественном
для начинающего, а иногда даже для опытного оратора
страхе перед аудиторией.
«Когда мне приходится вставать и начинать говорить, —
писал один из слушателей курсов ораторского мастер-
ства, — я чувствую себя таким скованным, так волнуюсь,
что не в состоянии ясно мыслить, не могу сосредоточиться,
забываю, что я намеревался сказать. Я хочу обрести уверен-
ность в себе, спокойствие и способность мыслить, выступая
перед публикой. Я хочу научиться располагать свои мысли
в логически порядке, ясно и убедительно высказываться
перед группой или аудиторией...»
Можно, не боясь преувеличения, сказать, что у всех начи-
нающих ораторов ощущение одно и то же. Они чувствуют
себя крайне неуверенно, иногда испытывают даже страх,
постоянно теряют нить рассуждения, говорят косноязычно
и не совсем о том, о чем намеревались рассказать. Иногда
у них даже отнимается язык из страха перед аудиторией и,
обреченно махнув рукой, они, скомкав свое выступление,
заканчивают его какой-нибудь невнятной фразой.
264
Глава 11. Мастерство публичной речи
Никто не рождается оратором, ораторскому искусству,
как и всякому искусству, нужно терпеливо учиться.
Великий физик И. Ньютон, заседавший в английском
парламенте, за весь срок, на который он был избран, про-
изнес всего одну фразу: он попросил закрыть форточку.
Ж. Жорес, один из выдающихся французских политиче-
ских ораторов своего поколения, в течение года заседал
в палате депутатов, не произнеся ни слова, пока, наконец,
не собрался с мужеством, чтобы произнести свою первую
речь. Она оказалась серой и не произвела никакого впе-
чатления на слушателей. М. Твен вспоминал, что когда он
впервые поднялся на кафедру, чтобы прочитать лекцию, то
почувствовал, словно рот у него набит ватой, а пульс был
такой, как будто он участвует в каком-нибудь состязании
на кубок.
Некоторые люди, как бы часто им ни приходилось
выступать, всегда ощущают волнение перед началом своей
речи, а иногда даже в первые ее минуты.
Американский президент А. Линкольн, проявивший
себя как прекрасный оратор и произнесший сотни и сотни
речей, так и не смог избавиться от волнения в самом начале
речи. Хотя он начал тренироваться в произнесении речей
еще в ранней молодости, его компаньон по адвокатской
практике вспоминал: «Первоначально он был очень нело-
вок, и казалось, что ему очень трудно приспособиться
к обстановке. Некоторое время он боролся с явной робо-
стью и волнением, и это усиливало его неловкость. Я часто
видел это и сочувствовал мистеру Линкольну в такие
минуты. Когда он начинал говорить, его голос звучал резко,
пронзительно, неприятно. Его манера держаться, его осанка,
мрачное, желтое, худое лицо, его странные позы, неуверен-
ные движения — все, казалось, было против него, но лишь
на короткое время». Через некоторое, непродолжительны,
впрочем, время к А. Линкольну возвращались самооблада-
ние, искренность, теплота, сосредоточенность и начиналась
его подлинная речь.
Тому, кто намерен обучаться ораторскому мастерству,
можно дать некоторые простые рекомендации.
Первое и самое важное, что можно посоветовать: посто-
янно и настойчиво практикуйтесь.
Чтобы научиться плавать, надо войти в воду. Разма-
хивая руками на берегу, никуда не уплывешь. Научиться
говорить перед аудиторией можно только постоянно трени-
11.2. Публичная речь как искусство
265
руясь и регулярно выступая. Страх, почти всегда одолева-
ющий начинающих ораторов, — следствие их неуверенно-
сти в себе, вызванной незнанием того, на что они на самом
деле способны. Успешный опыт выступлений скорее, чем
что-либо другое, рассеет этот страх. Выработка уверенно-
сти в себе, способности говорить спокойно и ясно, высту-
пая перед аудиторией, говорит Д. Карнеги, не представляют
и десятой доли тех трудностей, которые воображает себе
большинство людей. Это вовсе не талант, дарованный про-
видением лишь отдельным выдающимся личностям. Это
нечто вроде умения играть в гольф. Любой человек может
развить свои скрытые способности, если у него будет доста-
точно сильное желание.
В чем, собственно говоря, могут состоять основания
для того, что, стоя перед аудиторий, человек окажется не в
состоянии мыслить так же хорошо, как и сидя?
Таких оснований, кроме чисто психологических, разуме-
ется, нет. Напротив, можно предположить, что, обращаясь
к группе людей, он будет мыслить и говорить лучше. При-
сутствие слушателей возбуждает, вызывает подъем. Опыт-
ные ораторы с уверенностью скажут, что аудитория — это
тот незаменимый стимул, который способен вызывать
вдохновение, заставлять ум говорящего работать яснее
и интенсивнее. Только работа и практика способны изба-
вить от страха перед аудиторией и принести выступающему
уверенность в себе и так необходимую для публичного
выступления раскованность.
Второе: готовьтесь к выступлению, твердо знайте, о чем
вы собираетесь говорить.
Человек, не продумавший заранее свою речь и не пред-
ставляющий ясно, о чем он собирается сказать, не будет
уверенно чувствовать себя перед слушателями. Скорее
всего, он будет неизбежно смущаться, путаться, отступать
от первоначально намеченной темы и т.д.
Третье: начинайте речь с настойчивым стремлением
достичь своей цели.
Если вы начинаете свою речь без подъема, говорите вяло
и слабо, вряд ли такое выступление затронет ум и душу
слушателей. Один оратор признавался, что за две минуты
до начала выступления, он скорее готов дать себя высечь,
чем начать говорить; но за две минуты до окончания речи
он согласен, пожалуй, позволить застрелить себя, чем замол-
чать. Думая о той цели, которую вы стремитесь достичь бла-
266
Глава 11. Мастерство публичной речи
годаря своей речи, иногда полезно расширить горизонт своих
размышлений. Отдельно взятая речь обычно значит не так
много, хотя, конечно, бывают речи, меняющие судьбу тех, кто
произнес их однажды. Но в целом искусство говорить — одна
из очень важных вещей в жизни человека. Следует посто-
янно помнить, что никакое другое умение, которым может
обладать человек, не даст ему возможности с такой быстро-
той сделать карьеру, как способность хорошо говорить.
Четвертое: проявляйте уверенность.
Чтобы чувствовать себя уверенным, полезно действовать
так, как если бы вы действительно были уверены. Напря-
гите всю свою волю — и уверенность, скорее всего, придет.
Как говорил У. Джемс, обычно кажется, что действие
следует за чувством. Но на самом деле действие и чувство
тесно связаны друг с другом и сложно сказать, что из них
стоит вначале. Управляя действием, которое находится
под непосредственным контролем воли, мы можем кос-
венно управлять чувством, не находящимся под этим кон-
тролем. Чтобы выработать в себе уверенность перед лицом
аудитории, старайтесь вести себя так, как если бы вы уже
обладали этой уверенностью, и есть основания думать,
что она к вам придет. Что может этому помешать, так это
банальная неподготовленность к выступлению, неясное
представление о том, о чем вы собираетесь говорить.
Пятое: добивайтесь четкой композиции своей речи.
Речь должна быть построена так, чтобы она произво-
дила впечатление единого целого, части которого хорошо
согласуются между собой. В ней должны быть ясное начало
и ясная концовка. Эти вещи встречаются, однако довольно
редко. Гораздо чаще начало является невыразительным
и растянутым, а конец речи выглядит не как ее итог, а пред-
ставляет собой серию мало связанных с собою дополнений
к основному содержанию. Произнося речь, оратор должен
идти напрямик, не задерживаясь, не возвращаясь, не откло-
няясь в сторону. Ход речи должен напоминать движение
поезда, который не способен отклониться от предписанного
ему пути.
Шестое: стремитесь к тому, чтобы в вашей речи чув-
ствовалась свежесть и индивидуальность.
Речь, которую вы произносите, всегда должна быть
вашей речью, отражающей своеобразие вашей личности,
особый, свойственный только вам склад ума и характера.
Не подражайте прямолинейно другим. Вы не похожи ни
11.2. Публичная речь как искусство
267
на кого на свете, и в этом особая ценность и вас, и вашей
речи. Безликий текст, который мог бы проговорить и дру-
гой человек, вряд ли способен произвести впечатление
на слушателей, даже если это чисто информационная речь.
В речи должна найти отражение ваша личность. Только
в этом случае речь приобретет оригинальность и силу воз-
действия, станет энергичной и убедительной. В каждом
выступлении помимо слов есть отпечаток индивидуально-
сти. Зачастую самое важное заключается не столько в том,
что вы говорите, сколько в том, как вы это говорите.
«В речи имеют значение три вещи, — заметил с долей
веселого цинизма один из членов английской палаты лор-
дов, — кто говорит, как говорит и что говорит. И из этих
трех вещей наименьшее значение имеет третья». Здесь есть,
разумеется, элемент преувеличения, но то, о чем говорится
в речи, не должно заслонять того, как об этом говорится,
и тем более того, кто это говорит.
Седьмое: не следует читать речь по бумажке и не нужно
заучивать ее дословно.
Речи, читаемые по бумаге, кажутся чрезмерно офи-
циальными, натянутыми и холодными. В них нет живой
души и импровизации, которые так ценятся слушателями.
О таких речах сложно даже сказать, кем именно они напи-
саны. Записи, используемые оратором, наполовину уничто-
жают интерес к его выступлению. Важно помнить не саму
речь, тем более слово в слово, а те идеи, которые вы намере-
ваетесь изложить слушателям. За продуманными мыслями
само собою придет и их словесное выражение.
Восьмое: для хорошего выступления самое главное —
ощущение контакта с аудиторией.
Если оратору не удалось наладить живую связь со
своими слушателями, его речь остается пустым сотрясе-
нием воздуха. Выступление без контакта со слушателями
подобно беседе оратора с самим собой. В отличие от под-
линной речи, такое выступление не представляет собой
послания, идущего непосредственно из головы и сердца
оратора к сознанию его слушателей и к их сердцам.
Девятое: стремитесь не говорить равнодушно, без вооду-
шевления, безразлично и вяло.
Даже речь, совершенная с точки зрения композиции,
окажется неудачной, если она произнесена без всякой
взволнованности, без чувства и без подъема, порожденных
глубокой искренностью и страстью.
268
Глава 11. Мастерство публичной речи
Десятое: нужно постоянно помнить, что в послед-
нее время сложилась совершенно новая манера публичных
выступлений — речь сделалась простой и ясной, без каких-
либо специальных словесных украшений, бывших когда-то
в моде.
Манера общения с аудиторией стала напоминать манеру
общения с отдельным человеком: она стала естественной
и простой. Книги по ораторскому искусству оказываются
чаще всего не просто бесполезными, а вредными, как раз
потому, что они говорят преимущественно о «красноре-
чии», о разнообразных «риторических фигурах», с помо-
щью которых следует «украшать» уже готовую речь.
Современная аудитория настороженно относится к сло-
весным фейерверкам, когда-то пользовавшимся успехом.
Она хочет, чтобы оратор говорил почти так же просто, как
в личной беседе. Публичная речь произносится в естествен-
ной манере, хотя и немного аффектированной.
Не следует, разумеется, особо демонстрировать, что вы
специально обучались ораторскому искусству. Слушатели
хотят, чтобы вы говорили естественно, как если бы за вашей
речью не стояло никакой специальной подготовки. Они
должны замечать прежде всего предмет, о котором идет
речь, и только потом манеру оратора говорить.
И, тем не менее, нельзя забывать о риторике, понима-
емой как специальное учение о красноречии. Риториче-
ские приемы, или, как их называли раньше, «риторические
фигуры», иногда могут оказаться полезными, при условии,
что речь не насыщается ими искусственно и они не отвле-
кают от того, о чем говорится.
Риторические средства выражения чрезвычайно разно-
образны, и здесь можно ограничиться простым их пере-
числением. К ним относятся, в частности: пример (под-
робность), сравнение, метафора, повтор, разъяснение,
рафинирование (обобщающий повтор), призыв (восклица-
ние), цитирование, противопоставление (антитеза), нео-
жиданность, предуведомление, игра слов, намек, описание
(парафраза), кажущееся противоречие (парадокс в широ-
ком смысле слова), преувеличение (гипербола), предупреж-
дение или выдвижение возражения, мнимый (риторический)
вопрос, переименование (синекдоха) и др.
Многие из этих риторических фигур применяются орато-
рами неосознанно. При подготовке речи или ее произнесе-
нии можно сознательно встраивать эти средства в ее струк-
11.3. Основные виды речей
269
туру. Если это делается с чувством меры, сила воздействия
речи возрастает. Речи не составляются с помощью только
«чувства и вдохновения». Речи требуют также определен-
ной техники. Но «формальное» и «техническое» в речи
не должно отвлекать от основного — от ее содержания.
11.3. Основные виды речей
Речи сопровождают всю человеческую жизнь, так что
неудивительно, что виды произносимых речей чрезвычайно
разнообразны.
Общая цель речи может заключаться в том, чтобы проин-
формировать, воодушевить, убедить, призвать к действию,
развлечь и т.д. Вполне возможно сочетание в одной и той
же речи разных целей. Воодушевляющая речь не может
обойтись без информации; речь, призывающая к действию,
должна также воодушевлять, и т.п.
Понятно, что оратор должен ясно представлять себе
основную направленность речи и в соответствии с этим
строить ее. В противном случае в торжественной или тра-
урной речи окажутся доминирующими моменты, характер-
ные для протокольной речи или речи в дружеском кругу,
а воодушевляющая речь станет напоминать развлекатель-
ную речь, уместную, скорее, на банкете.
Самым примерным образом речи можно разделить
на информационные, убеждающие, воодушевляющие, при-
зывающие к действию, развлекательные и речи по специаль-
ному поводу.
Задача информационной речи — дать новое представле-
ние об обсуждаемом предмете. Такая речь может быть пове-
ствованием, описанием, объяснением.
К информационной речи естественно предъявлять
следующие требования: она не должна содержать ничего
сомнительного или спорного; вызывать пытливость слуша-
телей; удовлетворять их запросы в части получения новой
информации; содержать актуальные, хорошо проверенные
и не устаревшие сведения.
Убеждающая речь имеет своей целью обосновать или
опровергнуть некоторое положение. В такой речи оратор
всеми имеющимися в его распоряжении средствами убеж-
дает согласиться с ним в вопросе, являющемся спорным.
Но хотя убеждающая речь оказывает воздействие на образ
270
Глава 11. Мастерство публичной речи
мышления и поведение, она не представляет собой пря-
мого призыва к действию. Такая речь окажется интересной
для слушателей, если ее предметом является действительно
спорный, вызывающий разногласия вопрос и если к тому
же этот вопрос достаточно важен и является разрешимым.
Речь, призывающая к действию, нередко называемая
агитационной речью, должна содержать необходимые фак-
тические данные, пробуждать психическую восприимчи-
вость, приводить к согласию. Она должна также заставить
слушателя почувствовать потребность сделать то, к чему
призывает оратор.
Задача развлекательной речи — развлечь и потешить
слушателей. Ее цель — поддержать интерес и внима-
ние слушателей, сказать что-то занимательное и способ-
ное если не рассмешить, то заставить улыбнуться. Такие
речи обычны на банкетах и в иной обстановке, где люди
встречаются, чтобы в приятном общении провести время.
В развлекательной речи могут соединяться шутка и серьез-
ная мысль, правда и вымысел. В ней почти всегда присут-
ствуют юмор, много личного, ирония, насмешливая серьез-
ность, преувеличения, шутливые, но обычно не обидные
выпады против той или иной группы, и т.п. Желательны
конфликты, драматические моменты, контрасты.
Относительно речей по специальному поводу можно
сказать, что они обращены более к чувству, чем к разуму.
Можно выделить следующие основные формы таких
речей: протокольная (рамочная) речь (это — приветствие,
благодарность и т.п.); торжественная речь; речь в друже-
ском кругу; траурная речь. В таких речах важно уловить
основное настроение собравшихся и выразить его в своем
выступлении. Если в качестве речи по случаю кому-то
вдруг требуется произнести несколько слов, не следует
пугаться. Лучшее, что можно сделать в такой ситуации, —
говорить покороче и вспомнить какую-нибудь шутку,
не известную присутствующим. Но, разумеется, не в тра-
урной речи.
Каждая из речей выделенных типов обладает своим свое-
образием. И вместе с тем, как кажется, намеченные ранее
принципы произнесения речи применимы — с соответству-
ющими модификациями — к речам всех типов. Единствен-
ным исключением кажется речь по случаю, которую просят
произнести неожиданно, но даже к ней можно в каком-то
смысле подготовиться.
Контрольные вопросы
271
В ходе переговоров указанные четыре типа речей обычно
переплетаются. В основе переговоров лежит, конечно,
информационная речь. Но вполне возможны ситуации,
когда один из выступающих прибегает к воодушевляю-
щей или развлекающей речи или же к речи, призывающей
к действию.
Контрольные вопросы
1. С чем связано особое значение внутренних факторов убеж-
дения?
2. Что рекомендуется человеку, обучающемуся ораторскому
мастерству?
3. На какие основные вида можно разделить публичные речи?
Глава 12
ПРАКТИКА УБЕЖДЕНИЯ
Теорией аргументации исследуются многообразные спо-
собы убеждения. Знакомство с этой дисциплиной на чисто
теоретическом уровне, само по себе, вряд ли способно прине-
сти заметную пользу. Теория должна быть дополнена прак-
тикой ее применения. Только в этом случае может сформиро-
ваться то, что Аристотель называет «искусством убеждать».
Далее приводятся достаточно простые примеры, каса-
ющиеся логического обоснования, парадоксов, спора и др.
Размышление над ними позволит читателю проверить и в
какой-то мере усовершенствовать свое умение рассуждать
последовательно и убедительно.
1. В чем ошибка рассуждения ?
— Кто такой ветеринар?
— Человек, который лечит животных.
— Но человек — это ведь животное. Мы же говорим:
человек — разумное животное. Таким образом, живот-
ное лечит животное. Значит, животное лечит само себя.
Не кажется ли вам это бессмысленным?
2. В чем ошибка рассуждений отца и матери?
В одном старом китайском анекдоте речь идет о том, что
люди, не являющиеся ровесниками в этом году, в следую-
щем году могут оказаться ровесниками.
Родилась в семье девочка. Приятель пришел к отцу
и стал сватать девочку за мальчика, которому было всего
два года. Отец рассердился и сказал:
— Моей девочке всего год, а мальчишке уже два. Когда
ей будет двадцать лет, ему будет уже сорок. Зачем мне
выдавать свою дочь за старого жениха!
Его слова услышала жена и возразила:
— Сейчас нашей дочке один год, а в будущем году ей
будет два, и они станут ровесниками.
Глава 12. Практика убеждения
273
3. Насколько убедительно приводимое далее доказатель-
ство?
Однажды, когда в юрте собрались друзья Омирбека,
зашел разговор о молодости и старости.
Говорили, что и силы уже не те, что глаза видят хуже, да
и слух пошаливать стал.
— Один только Омирбек тихонько посмеивался.
— Чему ты улыбаешься? — спросили его.
— Тому, что я, хотя мне, как вы знаете, пятьдесят один
год, сохранил силу молодых лет.
— Как ты это можешь доказать?
— Очень просто. Вы все знаете большой камень, кото-
рый лежит на повороте дороги?
— Знаем!
— Ну, так в юности я не мог его поднять.
— А сейчас?
— И сейчас не могу. Значит, моя сила осталась прежней.
4. Какая ошибка допускается в рассуждении?
В книге Эразма Роттердамского «Разговоры запросто»
есть такая сценка.
Собрались однажды несколько человек и заспорили,
какая часть человеческого тела самая почтенная. Один
высказал предположение, что глаза, второй — что сердце,
третий — что мозг, одним словом, каждый говорил иное
и приводил свои доводы.
Один сказал:
— А, по-моему, самая почтенная часть та, на которой мы
сидим.
Все сочли это мнение нелепым, но он прибавил:
— В народе говорят: кто садится первым, тому и почета
всего больше. А почетное это право принадлежит назван-
ной части.
5. Какая ошибка допущена в доказательстве?
Американский логик Р. М. Смаллиан приводит следу-
ющее, восходящее к математическому фольклору, дока-
зательство того, что существует лошадь с тринадцатью
ногами.
Требуется доказать, что есть по меньшей мере одна
лошадь, у которой тринадцать ног. Выкрасим всех лошадей
в мире либо в синий, либо в красный цвет по следующей
схеме. Прежде чем красить лошадь, сосчитаем, сколько
274
Глава 12. Практика убеждения
у нее ног. Если у лошади ровно тринадцать ног, то выкра-
сим ее в синий цвет. Если же у лошади число ног окажется
либо меньше, либо больше тринадцати, то выкрасим ее
в красный цвет. Предположим, что мы выкрасили всех
лошадей в мире.
У синих лошадей по тринадцати ног, у красных число
ног отлично от тринадцати. Выберем наугад какую-нибудь
лошадь. Если она окажется синего цвета, то наше утвержде-
ние доказано. Если же она будет красного цвета, то выберем
наугад вторую лошадь. Предположим, что вторая лошадь
окажется синего цвета. Тогда наше утверждение опять-таки
доказано. А что если вторая лошадь красного цвета? Тогда
это будет лошадь другого цвета, и мы приходим к противо-
речию: откуда взяться другому цвету, если каждую лошадь
в мире мы выкрасили только в один цвет?
6. По какой схеме идет доказательство? Является оно
прямым или косвенным?
Один английский экономист сказал: «Любая короткая
фраза об экономике внутренне лжива». Но сама эта фраза,
являющаяся короткой, есть фраза об экономике, точнее
говоря, фраза о фразах об экономике. Как таковая, она тоже
должна быть внутренне лживой. Но то, что она лжива, озна-
чает, что есть короткие фразы об экономике, не являющи-
еся лживыми. Следовательно, некоторые короткие фразы
не являются внутренне лживыми.
7. Вытекает ли из универсального сомнения в знании
существование несомненного знания? Можно ли высказыва-
ние «Если всякое знание, кроме этого, сомнительно, то суще-
ствует несомненное знание» использовать в качестве аргу-
мента в доказательстве того, что есть несомненное знание?
Иногда утверждается: «Всякое знание сомнительно».
Но само это утверждение выражает определенное знание
(а именно, знание о знании) и как таковое тоже должно
быть сомнительным: «Если всякое знание сомнительно, то
сомнительно, что всякое знание сомнительно».
Утверждение «Всякое знание, кроме этого, сомни-
тельно» само выражает знание, притом несомненное зна-
ние. Последнее можно сформулировать в утверждении
«Существует несомненное знание». Имеем, таким образом,
условное высказывание: «Если всякое знание, кроме этого,
сомнительно, то существует несомненное знание».
Глава 12. Практика убеждения
275
8. Определите, какие ошибки допускаются в следующих
доказательствах.
а) То, что должно быть, является добром. Но зло должно
быть. Значит, зло есть добро.
б) Если бы не было времени, то не было бы ни одного
дня. Если бы не было ни дня, то всегда стояла бы ночь.
Но если бы всегда стояла ночь, было бы время. Следова-
тельно, если бы не было времени, то оно было бы.
в) Что является естественным, то является хорошим.
Делать ошибки естественно. Значит, делать ошибки хорошо.
г) Человеком можно назвать многих. Вы — человек. Зна-
чит, вами можно назвать многих.
д) Пегас есть крылатый конь. Следовательно, Пегас есть
(существует).
9. В чем ошибка рассуждения Диодора Кроноса?
Древнегреческий логик Диодор Кронос был автором мно-
гочисленных парадоксов, среди и которых имеется и сле-
дующее доказательство невозможности движения: «Если
что-то движется, то оно движется или в том месте, в кото-
ром находится, или в том, в котором не находится. Но оно
не движется в месте, где находится, ибо, если оно в нем
находится, оно не движется, а покоится. Оно не движется
также в месте, где не находится, ибо если чего-то где-то нет,
то там оно и не движется. Поэтому ничто не движется».
Когда Диодор вывихнул плечо и обратился к врачу
за помощью, врач с иронией сказал ему: «Или ты вывихнул
плечо в том месте, где оно находилось; или в том, где его
не было. Однако в соответствии с твоим доказательством,
направленным против движения, ты не мог вывихнуть его
ни в том, ни в другом месте. Значит, ты его не вывихнул».
10. В чем ошибка рассуждения ?
В одном старом софизме доказывается, что глаза не явля-
ются необходимыми для зрения: «Для того чтобы видеть,
не обязательно иметь глаза. Без правого глаза мы видим.
Без левого тоже видим. Поскольку кроме левого и правого
глаз других глаз у нас нет, оказывается, что ни один глаз
не является необходимым для зрения».
11. Можно ли сказать, что если человек с удовольствием
ел картошку шесть дней подряд, он с не меньшим удоволь-
ствием будет есть ее в седьмой день и в последующие дни?
276
Глава 12. Практика убеждения
Какова будет вероятность такого индуктивного заключе-
ния?
«Что мне не нравится в тебе, — говорит молодая жена
мужу, — так это твое непостоянство. В понедельник тебе
понравилась картошка, во вторник тебе понравилась кар-
тошка, в среду тебе понравилась картошка, в четверг тебе
понравилась картошка, в пятницу тебе понравилась кар-
тошка, в субботу тебе понравилась картошка, а вот в вос-
кресенье ты вдруг заявил, что она тебе не нравится».
12. Если в семье пятеро детей и все девочки, то какой
вывод более вероятен: индуктивное обобщение «Шестой
ребенок тоже будет девочкой» или же утверждение
«Шестойребенок будет мальчиком»?
13. Какова правдоподобность вывода, что водить машину
на больших скоростях безопаснее ?
Как показывает статистика, преобладающее большин-
ство дорожно-транспортных происшествий приходится
на долю машин, едущих с умеренной скоростью, и лишь
малое число — на долю машин, едущих со скоростью свыше
100 км/ч. Может показаться, что водить машину на боль-
ших скоростях безопаснее.
14. Насколько правдоподобно заключение?
Человек заходит в бар. Садится за столик, но не спешит
делать заказ. Бармен подходит к нему и спрашивает:
— Что бы вы хотели выпить?
— Ничего. Я один раз попробовал спиртное — мне
не понравилось.
Вежливый бармен предлагает ему сигару.
— Спасибо, я не курю. Попробовал, но мне это не доста-
вило удовольствия.
— Может, вы присоединитесь к играющим в карты
джентльменам за соседним столиком? — не сдается бармен.
— Нет уж, увольте. Я не играю в карты. Однажды
попробовал, но игра меня не увлекла. И вообще, если бы
не обстоятельства, я бы не пошел в бар. Но мы договори-
лись встретиться здесь с сыном.
— Если я хоть что-то понимаю в жизни, это — ваш един-
ственный ребенок, — с уверенностью предположил бармен.
15. Парадокс каталога: можно ли построить по схеме
излагаемого далее парадокса другое рассуждение, напомина-
Глава 12. Практика убеждения
277
ющее этот парадокс, но говорящее не о каталогах, а исполь-
зующее другой конкретный материал? Возможно ли вообще
составление каталога всех каталогов, не содержащих ссылки
на себя?
Некая библиотека решила составить библиографи-
ческий каталог, в который входили бы все те и только те
библиографические каталоги, которые не содержат ссылки
на самих себя. Должен ли такой каталог включать ссылку
на себя?
Интересно отметить, что составление каталога всех ката-
логов, не содержащих ссылки на самих себя, можно пред-
ставить как бесконечный, никогда не завершающийся про-
цесс.
Допустим, что в какой-то момент был составлен каталог,
скажем К1, включающий все отличные от него каталоги,
не содержащие ссылки на себя. С созданием К1 появился
еще один каталог, не содержащий ссылки на себя. Так как
задача заключается в том, чтобы составить полный каталог
всех каталогов, не упоминающих себя, то очевидно, что он
не является ее решением. Он не упоминает один из таких
каталогов — самого себя. Включив в К1 это упоминание
о нем самом, получим каталог К2. В нем упоминается К1,
но не сам К2. Добавив к К2 такое указание, получим КЗ,
который опять-таки неполон из-за того, что не упоминает
самого себя. И так далее до бесконечности.
16. Парадокс как форма постановки проблемы: не встре-
чались ли вам ранее формы постановки проблем, подобные
в своей основе тем, которые использовались когда-то фило-
софами Горгием и Ху эй Ши?
Древнегреческий философ Горгий написал сочине-
ние с интригующим названием «О несуществующем, или
О природе».
Рассуждение Горгия о несуществовании природы разво-
рачивается так. Сначала доказывается, что ничего не суще-
ствует. Как только доказательство завершается, делается
как бы шаг назад и предполагается, что нечто все-таки
существует. Из этого допущения выводится, что существу-
ющее непостижимо для человека. Еще раз делается шаг
назад и предполагается, вопреки, казалось бы, уже доказан-
ному, что существующее все-таки постижимо. Из послед-
него допущения выводится, что постижимое невыразимо
и необъяснимо для другого.
278
Глава 12. Практика убеждения
Какие именно проблемы хотел поставить Горгий? Одно-
значно на этот вопрос ответить невозможно. Очевидно,
что рассуждение Горгия сталкивает нас с противоречиями
и побуждает искать выход, чтобы избавиться от них. Но в
чем именно заключаются проблемы, на которые указывают
противоречия, и в каком направлении искать их решение,
совершенно неясно.
О древнекитайском философе Хуэй Ши известно, что он
был очень разносторонен, а его писания могли заполнить
пять повозок. Он, в частности, утверждал: «То, что не обла-
дает толщиной, не может быть накоплено, и все же его гро-
мада может простираться на тысячу ли. — Небо и земля оди-
наково низки; горы и болота одинаково ровны. — Солнце,
только что достигшее зенита, уже находится в закате; вещь,
только что родившаяся, уже умирает. — Южная сторона света
не имеет предела и в то же время имеет предел. — Только
сегодня отправившись в Юэ, туда я давно уже прибыл».
Сам Хуэй Ши считал свои изречения великими и рас-
крывающими самый потаенный смысл мира. Критики
находили его учение противоречивым и путаным и заяв-
ляли, что «его пристрастные слова никогда не попадали
в цель». В древнем философском трактате «Чжуан-цзы»,
в частности, говорится: «Как жаль, что свой талант Хуэй
Ши бездумно растрачивал на ненужное и не достиг исто-
ков истины! Он гнался за внешней стороной тьмы вещей
и не мог вернуться к их сокровенному началу. Это как
бы пытаться убежать от эха, издавая звуки, или пытаться
умчаться от собственной тени. Разве это не печально?».
Сказано прекрасно, но вряд ли справедливо.
Впечатление путаницы и противоречивости в изрече-
ниях Хуэй Ши связано с внешней стороной дела, с тем, что
он ставит свои проблемы в парадоксальной форме. В чем
можно было бы его упрекнуть, так это в том, что выдвиже-
ние проблемы он почему-то считает и ее решением.
Как и в случае многих других парадоксов, трудно ска-
зать с определенностью, какие именно конкретные вопросы
стоят за афоризмами Хуэй Ши.
На какое интеллектуальное затруднение намекает, ска-
жем, его заявление, что человек, только что отправившийся
куда-то, давно туда уже прибыл? Можно истолковать это так,
что, прежде чем отбыть в определенное место, надо предста-
вить себе это место и тем самым как бы побывать там. Чело-
век, направляющийся, подобно Хуэй Ши, в Юэ, постоянно
Глава 12. Практика убеждения
279
держит в уме этот пункт и в течение всего времени продвиже-
ния к нему как бы пребывает в нем. Но если человек, только
отправившийся в Юэ, давно уже там, то зачем ему вообще
отправляться туда? Короче говоря, не вполне ясно, какая
именно трудность скрывается за этим простым изречением.
17. Описание листа бумаги.
Осуществимо ли полное описание чистого листа бумаги
на нем самом? Не напоминает ли приводимый далее дет-
ский стишок такое описание?
Допустим, что вам дали чистый лист бумаги и поручили
описать этот лист на нем же. Вы пишете: это лист прямо-
угольной формы, белый, таких-то размеров, изготовленный
из прессованных волокон древесины и т.д.
Описание как будто закончено. Но оно явно неполное!
В процессе описания объект изменился: на нем появился
текст. Поэтому к описанию нужно еще добавить: а кроме
того, на этом листе бумаги написано: это лист прямоуголь-
ной формы, белый... и т.д. до бесконечности.
Кажется, что здесь парадокс, не так ли?
Хорошо известен детский стишок:
У попа была собака,
Он ее любил.
Она съела кусок мяса,
Он ее убил.
Убил и закопал,
А на могиле написал:
«У попа была собака...»
Смог ли этот любивший свою собаку поп когда-нибудь
закончить надгробную надпись?
18. Суперигра’, является ли описываемая далее суперигра
нормальной или нет ? Какие другие парадоксы напоминают
парадокс суперигры ?
Назовем игру нормальной, если она завершается в конеч-
ное число ходов. Примерами нормальных игр могут служить
шахматы, шашки, домино: эти игры всегда завершаются или
победой одной из сторон, или ничьей. Игра, не являюща-
яся нормальной, продолжается бесконечно, не приводя ни
к какому результату. Введем также понятие «суперигра»’.
первым ходом такой игры является установление того,
какая именно игра должна играться. Если, к примеру, вы
280
Глава 12. Практика убеждения
и я намереваемся играть в суперигру и мне принадлежит
первый ход, я могу сказать: «Давайте играть в шахматы».
Тогда вы в ответ делаете первый ход шахматной игры,
допустим, е2-е4, и мы продолжаем партию до ее заверше-
ния (в частности, в связи с истечением времени, отведен-
ного турнирным регламентом). В качестве своего первого
хода я могу предложить сыграть в крестики-нолики и т.п.
Но игра, которая мною выбирается, должна быть нормаль-
ной; нельзя выбирать игру, не являющуюся нормальной.
Возникает проблема: является сама суперигра нормаль-
ной или нет? Предположим, что это — нормальная игра. Так
как первым ее ходом можно выбрать любую из нормальных
игр, я могу сказать: «Давайте играть в суперигру». После
этого суперигра началась, и следующий ход в ней ваш.
Вы вправе сказать: «Давайте играть в суперигру». Я могу
повторить: «Давайте играть в суперигру», и таким образом
процесс может продолжаться бесконечно.
Следовательно, суперигра не относится к нормальным
играм. Но в силу того, что суперигра не является нормальной,
своим первым ходом в суперигре я не Moiy предложить супе-
ригру; я должен выбрать нормальную игру. Но выбор нор-
мальной игры, имеющей конец, противоречит тому доказан-
ному факту, что суперигра не принадлежит к нормальным.
19. Собрание неинтересных людей', является ли мнение,
что неинтересных людей нет, парадоксальным?
Допустим, что, вопреки общему убеждению, неинтерес-
ные люди все-таки есть. Соберем их мысленно вместе и выбе-
рем из них самого маленького по росту или самого большого
по весу, или какого-то другого «самого...». На этого чело-
века интересно было бы посмотреть, так что мы напрасно
включили его в число «неинтересных». Исключив его, мы
опять найдем среди оставшихся «самого...» в том же самом
смысле и т.д. И все это до тех пор, пока не останется только
один человек, которого не с кем будет уже сравнивать. Но,
оказывается, этим он как раз и интересен! В итоге мы при-
ходим к выводу, что неинтересных людей нет. А началось
рассуждение с того, что такие люди существуют.
Можно, в частности, попробовать найти среди неинтерес-
ных людей «самого неинтересного из всех неинтересных».
Этим он будет, без сомнения, интересен, и его придется
исключить из «неинтересных людей». Среди оставшихся
опять-таки найдется наименее интересный и т.д.
Глава 12. Практика убеждения
281
20. Урок истории', не является ли убеждение, будто
история ничему не учит, внутренне противоречивым? Как
можно было бы переформулировать эту идею?
Исторические события уникальны. История, если она
и повторяется, то, по известному выражению, первый раз
как трагедия, а второй — как фарс. Из неповторимости
исторических событий иногда выводится идея, что история
ничему не учит. «Быть может, величайший урок истории, —
пишет О. Хаксли, — действительно состоит в том, что никто
никогда и ничему не научился из истории».
Вряд ли эта идея верна. Прошлое как раз и исследуется
главным образом для того, чтобы лучше понимать насто-
ящее и будущее. Другое дело, что «уроки» прошлого, как
правило, неоднозначны.
Не лучше ли сторонникам этой идеи сформулировать ее
так, чтобы она не распространялась на себя: «История учит
единственному — из нее ничему нельзя научиться» или
«История ничему не учит, кроме этого ее урока»?
21. 0 существовании доказательств: нет ли противоре-
чия в идее, будто никаких доказательств не существует?
«Доказано, что доказательств не существует». Это, как
кажется, внутренне противоречивое высказывание: оно
является доказательством или предполагает уже прове-
денное доказательство («доказано, что...») и одновременно
утверждает, что ни одного доказательства нет.
Известный древний скептик Секст Эмпирик предлагал
такой выход: вместо приведенного высказывания принять
высказывание «Доказано, что никакого доказательства,
кроме этого, не существует» (или «Доказано, что ничего
доказанного, кроме этого, нет»). Но не является ли этот
выход иллюзорным? Ведь утверждается по сути дела, что
есть только одно-единственное доказательство — дока-
зательство не существования каких-либо доказательств
(«Существует одно-единственное доказательство: доказа-
тельство того, что никаких иных доказательств нет»).
Чем тогда является сама операция доказательства, если
ее удалось провести, судя по данному утверждению, только
один раз?
Во всяком случае, мнение самого Секста о ценности
доказательств было не очень высоким. Он писал, в частно-
сти: «Так же, как правы те, кто обходится без доказатель-
282
Глава 12. Практика убеждения
ства, правы и те, кто, будучи склонным сомневаться, голос-
ловно выдвигает противоположное мнение».
22. Простые истины и маленькие хитрости: не явля-
ется ли противоречивым шутливый афоризм «Не каждый
человек, которому известно все, знает об этом»? Нет ли
противоречия в утверждении «Простая истина в том, что
все чрезвычайно сложно»? Относится ли совет прибегать
к большим хитростям, когда маленькие хитрости не помо-
гают, к маленьким хитростям ?
Один автор дает такой «тонкий» совет: «Если малень-
кие хитрости не позволяют достичь желаемого, прибегните
к большим хитростям». Этот совет предлагается под заго-
ловком «Маленькие хитрости».
Но относится ли он на самом деле к таким хитростям?
Ведь «маленькие хитрости» не помогают, и как раз
по этой причине приходится прибегнуть к данному совету.
23. Игра с мошенничеством: должен был бы Ноздрев пла-
тить Чичикову, если бы проиграл все-таки последнему пар-
тию в шашки?
Хорошо известно описание Н. В. Гоголем игры Чичикова
с Ноздревым в шашки. Их партия так и не закончилась.
Чичиков заметил, что Ноздрев мошенничает, и отказался
играть, опасаясь проигрыша. Недавно один специалист
по шашкам восстановил по репликам игравших ход этой
партии и показал, что позиция Чичикова не была еще без-
надежной.
Допустим, что Чичиков все-таки продолжил игру и,
в конце концов, выиграл партию, несмотря на плутовство
партнера. По уговору проигравший Ноздрев должен отдать
Чичикову 50 руб. и «какого-нибудь щенка средней руки
или золотую печатку к часам». Но Ноздрев, скорее всего,
отказывается платить, упирая на то, что он сам всю игру
мошенничал, а игра не по правилам — это как бы и не игра.
Чичиков может возразить, что разговор о мошенничестве
здесь ни к месту: мошенничал сам проигравший, значит, он
тем более должен платить.
В самом деле, должен был бы платить Ноздрев в подоб-
ной ситуации или нет?
С одной стороны, да, поскольку он проиграл.
Но с другой стороны, нет, так как игра не по правилам —
это вовсе не игра, ни выигравшего, ни проигравшего в такой
Глава 12. Практика убеждения
283
«игре» не может быть. Если бы мошенничал сам Чичиков,
Ноздрев, конечно, не обязан был бы платить. Но, однако,
мошенничал как раз проигравший Ноздрев...
Здесь ощущается что-то парадоксальное: «с одной сто-
роны...», «с другой стороны...», и притом с обеих «сторон»
в равной мере убедительно, хотя эти стороны несовместимы.
24. О смысле бессмысленного’, не является ли парадок-
сальным утверждение «Смысл бессмысленного в том, что
оно не имеет смысла»?
К бессмысленным относятся языковые выражения,
не отвечающие требованиям синтаксиса или семантики
языка. Бессмысленное представляет собой конфликт с пра-
вилами языка, выход за рамки установок, регламентирую-
щих общение людей с помощью языка, и тем самым обрыв
коммуникации и понимания. Скажем, выражение «Если
идет снег, то трамвай» нарушает правило, требующее соеди-
нять с помощью связки «если... то...» только высказывания;
в бессмысленном выражении «Квадратичность пьет вооб-
ражение» смешиваются разные семантические категории.
25. Эпитафия всем жанрам’, нет ли непоследовательно-
сти в эпитафии (надгробной надписи) всем литературным
жанрам ?
Некий писатель сочинил «Эпитафию всем жанрам»,
призванную доказать, что литературные жанры, разграни-
чение которых вызывало столько споров, умерли и можно
о них не вспоминать.
Но эпитафия между тем тоже жанр в некотором роде, жанр
надгробных надписей, сложившийся еще в античные времена
и вошедший в литературу как разновидность эпиграммы:
Здесь я покоюсь: Джимми Хогг.
Авось грехи простит мне Бог,
Как я бы сделал, будь я Бог,
А Он — покойный Джимми Хогг.
26. Об универсальном неверии’, не является ли требование
ничему не верить внутренне противоречивым ?
В стихотворении «Не верьте», напечатанном, есте-
ственно, в разделе «Ироническая поэзия», его автор реко-
мендует не верить ни во что:
...Не верьте в колдовскую власть огня:
Горит, пока кладут в него дровишки.
284
Глава 12. Практика убеждения
Не верьте в златогривого коня
Ни за какие сладкие коврижки!
Не верьте в то, что звездные стада
Несутся в бесконечной круговерти.
Но что же вам останется тогда?
Не верьте в то, что я сказал.
Не верьте.
27. О «никогда» и «пора»', можно ли запретить употреб-
ление слова «никогда», не используя это слово? Можно ли
в совете избегать слова «пора» не употреблять данное слово?
«Никогда не говори “никогда”». Запрещая употребле-
ние слова «никогда», приходится дважды употреблять это
слово!
Аналогично обстоит, как кажется, с советом: «Пора бы
тем, кто говорит “пора”, сказать что-нибудь кроме “пора”».
28. «Нет» и «да»: будет ли следующее произнесенное
вами слово словом «нет»? Отвечайте, пожалуйста, только
«да» или «нет».
Очевидно, что вопрос «Будет ли следующее произнесен-
ное вами слово словом “да”?» не приводит к затруднению.
Можно ответить «да», можно «нет» — никакого противо-
речия не возникнет.
29. Курица и яйцо.
Как ответить на вопрос: «Что появилось раньше —
курица или яйцо?».
Человек, которого просят ответить на вопрос «Что
появилось раньше — яйцо или курица?», чувствует себя,
как правило, в затруднительном положении. Могла пер-
вой появиться курица? Нет, поскольку она должна была
бы вылупиться из яйца. Значит, первым появилось яйцо?
Тоже нет, так как его должна была бы снести курица.
Иногда вопросы такого рода вообще отказываются
обсуждать, полагая, что они вовлекают в бесконечное дви-
жение по кругу: «Чтобы появилось яйцо, должна прежде
существовать курица; но чтобы появилась курица, должно
раньше существовать яйцо; но чтобы появилось яйцо...».
30. Парадокс повешенного: возможны ли неожиданные
события, в частности неожиданная казнь?
В статье У. Куайна, опубликованной еще в 1953 г., речь
шла о судье, приговорившем подсудимого к неожиданной
Глава 12. Практика убеждения
285
казни через повешение. Возник парадоксальный вопрос:
возможны ли вообще неожиданные события?
Однажды утром в воскресенье судья, который никогда
не лгал, сообщил приговоренному к казни: «Вы будете пове-
шены в один из дней на следующей неделе. Когда именно
вас повесят, вы узнаете только утром в день вашей казни».
Осужденный стал рассуждать таким образом. Казнь
не может состояться в следующее воскресенье, в послед-
ний день указанного судьей срока: если она не состоялась
до этого дня, то о том, что она произойдет в воскресенье,
я буду знать уже в субботу вечером. Значит, меня не могут
повесить в воскресенье, поскольку казнь, как сказал судья,
будет неожиданной и я узнаю о ней только в утро дня казни.
Но в субботу меня тоже не могут повесить: поскольку
я знаю, что в воскресенье меня не повесят, то если в пят-
ницу утром ко мне не придут с объявлением о казни, уже
днем в пятницу я буду твердо знать, что меня повесят в суб-
боту. Казнь опять-таки не окажется неожиданной.
Рассуждая таким образом, осужденный исключил после-
довательно пятницу, четверг, среду, затем вторник и, нако-
нец, понедельник. В итоге он пришел к выводу, что его
вообще не могут повесить, поскольку ни один день недели
не удовлетворяет условию неожиданности, указанному
судьей.
О парадоксе повешенного написано столько работ, что
он буквально утонул в море чернил. Предложены самые
разные версии этого парадокса: с шаром, который спрятан
в одном из нескольких ящиков; с тигром, сидящим за одной
из закрытых дверей, и т.п.
Не ставя перед собой большой цели решения парадокса
(хотя и она не исключена), попытайтесь воспроизвести
рассуждения осужденного, что казнь не может оказаться
неожиданной ни в одни из дней предстоящей недели и, зна-
чит, она вообще не состоится.
31. Пример того, как не следует спорить. Попытай-
тесь ответить на вопросы, к какому виду относится спор?
Можно ли достичь в нем победы? Какие конкретные аргу-
менты используются и какие из них относятся к некор-
ректным ?
В приведенном ниже фрагменте из юмористического
рассказа Л. Зорина «Полемисты» описывается «спор»
между сотрудниками некоего научного института. Автор
286
Глава 12. Практика убеждения
утрирует и доводит до карикатуры черты, присущие неко-
торым обычным спорам.
Петрунин, еще молодой человек, направлен в инсти-
тут, чтобы помочь разрешить возникшие разногласия. Его
представляет собравшимся директор института, профессор
Ратайчак.
«Стоило ученым войти, задвигать стульями, усесться
удобнее, принять свои привычные позы и, главное, огля-
деть кабинет и разместившихся в нем коллег, как сразу воз-
никла некая аура, какое-то грозное биополе. В воздухе было
что-то опасное...
— Ну что ж, дорогие друзья, приступим, — приветливо
сказал Ратайчак. — Это вот товарищ Петрунин. Прошу вас
его любить и жаловать. Очень надеюсь, его участие будет
полезным и плодотворным.
— Уже успели сориентировать? — спросил с места уче-
ный с проседью и окладистой бородой.
— На недостойные намеки не отвечаю, — сказал дирек-
тор.
— Не отвечать — это вы умеете, — бросил с места другой
ученый, сутуловатый, желтолицый, с быстро бегающими
красноватыми глазками.
— Я попрошу соблюдать порядок, — сказал с достоин-
ством Ратайчак. — Как известно, в коллективе сложилась
ситуация весьма деликатная...
— О деликатности лучше не надо! — крикнул разгневан-
ный бородач. — Эва куда загнул — деликатная...
— Виноват, не учел аудитории, — ответил Ратайчак
не без яда. — Речь идет о том, что профессор Скурский
обвиняет профессора Чердакова в заимствовании...
— В заимствовании?! — завопил желтолицый,
по-видимому, это и был Скурский. — Он не заимствовал,
а спер!..
«Что происходит? — терялся Петрунин. — Что это они
говорят?»
— Низкий поклеп! — сказал бородач.
Петрунин понял, что это и был Чердаков.
— Скажите, какое высокое сердце, — издеватель-
ски усмехнулся Скурский, — какие мы не от мира сего...
А пытаться присвоить материалы, собранные твоим колле-
гой, да при этом заинтересовать директора...
— Ну, Маврикий Петрович, — сказал Ратайчак, —
за такие слова когда-то к барьеру...
Глава 12. Практика убеждения
287
— Отродясь у вас не было никаких барьеров, — крикнул
Скурский, — как и у вашего выкормыша...
— И вы смеете — о чужих материалах? — Чердаков пате-
тически воздел руки. — Всю жизнь на вас, как на планта-
тора, горбатятся молодые люди, а вы еще имеете наглость...
— Это мои ученики! Уж разберемся без вашей помощи,
как я формирую ученых, — Скурский испепелил его взгля-
дом. — А переманивать да обольщать — так поступают
только растлители! Мазурики на худой конец...
— Я прошу занести в протокол, — сказал Чердаков, сжав
кулаки, — что здесь при полнейшем попустительстве руко-
водителя института травят заслуженного специалиста...
— Ну, то, что вы заслужили — всем ясно... Заслуженный
специалист, как вам нравится? — спросил Скурский с почти
натуральным хохотом. — Пишет собственную фамилию
по крайней мере с двумя ошибками!
— Ложь, — сказал Чердаков. — Передержка и ложь.
Но лучше плохо писать фамилию, чем хорошо — на других
доносы!
— Уж этот жанр здесь процветает, — горько сказал тол-
стяк с одышкой, как выяснилось, профессор Кайлов.
Его с готовностью поддержал Герасим Александрович
Холкин, розовый, лысоватый мужчина:
— Вот именно! Сдают не листаж, а анонимки. С превы-
шением плана!
— Боже мой... — прошептал Петрунин.
— Позвольте, — вскочил худощавый ученый со звучной
фамилией Недобоков, человек резких изогнутых линий,
казалось, он движется на шарнирах. — Я анонимок не пишу,
всегда говорю, как известно, все прямо...
— На воре шапка горит, — сказал Чердаков.
— В воровстве здесь винят не меня, а вас, — живо пари-
ровал Недобоков. — Я возвращаюсь к своей мысли. Пусть
сам я не пишу анонимок, но я понимаю тех несчастных,
которые вынуждены скрывать свое имя, ибо знают чугун-
ную и беспощадную руку нашего, как говорится, шефа.
— Была б у меня рука чугунная, — с горечью возразил
Ратайчак, — ты бы недолго здесь хулиганил. Давно бы
вылетел по сокращению!
— Слышали? — воззвал Недобоков, громко хрустя всеми
суставами. — Вот он ответ на честную гласность! Грязный
неприкрытый шантаж!
288
Глава 12. Практика убеждения
— Не стоило б говорить о грязи тому, кто еще не пропу-
стил ни одной сотрудницы моложе пятидесяти, — укориз-
ненно сказал Ратайчак. — Сначала надо бы стать почище.
— Вот, вот! — огрызнулся человек на шарнирах. — Как
же! Чистота — ваш конек! Недаром содержали уборщицу.
— Клоака, — кивнул одобрительно Скурский, — в подоб-
ной безнравственной атмосфере стесняться, разумеется,
нечего...
— Морали читает, — махнул рукой Чердаков, презри-
тельно озирая Скурского, — лучше бы сказал про свою
законную, про Зойку. Из какого расчета ты помалкивал,
когда она здесь хороводилась?
— Клевета! — почему-то одновременно воскликнули
и Ратайчак, и Кайлов, и розовый лысоватый Холкин.
Шумно задвигался и Недобоков — от возмущения
он не мог говорить. Казалось, что все его шурупы разом
вылезли из пазов.
— Вот видите, товарищ Петрунин, какие облыжные
обвинения, — с душевной болью сказал директор. — Пове-
рите, не сразу найдешься... Как прикажете все это квалифи-
цировать?
Но Петрунин ничего не ответил. Голова подозрительно
горела, на щеках выступили алые пятна, в горле была зло-
вещая сухость, намертво сковавшая речь. Перед глазами его
мелькали страшные смутные видения».
32. Еще пример спора, насыщенного некорректными прие-
мами. Укажите, какие некорректные приемы используются
в этом споре.
В «Векфилдском священнике» Ч. Голдсмит описывает
спор между сквайром, опытным и беззастенчивым в сред-
ствах спорщиком, и молодым неопытным, но рвущимся
поспорить Моисеем.
«Верно... — вскричал сквайр. — ...Красивая девушка
стоит всех интриг духовенства в мире. Что такое все эти
десятины и шарлатанские выдумки, как не обман, один
скверный обман! И это я могу доказать.
— Хотел бы я послушать! — воскликнул мой сын Мои-
сей. — Думаю, что смог бы вам ответить.
— Отлично, сэр, — сказал сквайр, который сразу разга-
дал его и подмигнул остальной компании, чтобы мы при-
готовились позабавиться.
— Отлично, если вы хотите хладнокровно обсуждать
эту тему, я готов принять спор. И прежде всего, как вы
Глава 12. Практика убеждения
289
предпочитаете обсуждать вопросы, аналогически или диа-
логически?
— Обсуждать разумно, — воскликнул Моисей, счастли-
вый, что может поспорить.
— Опять-таки превосходно. Прежде всего, во-первых,
я надеюсь, вы не станете отрицать, то, что есть, есть. Если
вы не согласны с этим, я не могу рассуждать дальше.
— Еще бы! — ответил Моисей. — Конечно, я согласен
с этим и сам воспользуюсь этой истиной, как могу лучше.
— Надеюсь также, вы согласны, что часть меньше
целого?
— Тоже согласен! — воскликнул Моисей. — Это и пра-
вильно и разумно.
— Надеюсь, — воскликнул сквайр, — вы не станете отри-
цать, что три угла треугольника равны двум прямым.
— Нет ничего очевиднее, — ответил Моисей и огля-
нулся вокруг со своей обычной важностью.
— Превосходно! — воскликнул сквайр и начал говорить
очень быстро. — Раз установлены эти посылки, то я утверж-
даю, что конкатенация самосуществования, выступая во
взаимном двойственном отношении, естественно приво-
дит к проблематическому диалогизму, который в извест-
ной мере доказывает, что сущность духовности может быть
отнесена ко второму виду предикабилий.
— Постойте, постойте! — воскликнул Моисей. — Я отри-
цаю это. Неужели вы думаете, что я могу без возражения
уступить таким неправильным учениям?
— Что? — ответил сквайр, делая вид, что взбешен. —
Вы не уступаете? Ответьте мне на один простой и ясный
вопрос: прав, по-вашему, Аристотель, когда говорит, что
относительное находится в отношении?
— Несомненно, — сказал Моисей.
— А если так, — воскликнул сквайр, — то отвечайте
мне прямо: считаете ли вы верным аналитическое развитие
первой части моей энтитемы deficient secundum quoad или
quoad minus, и приведите мне свои доводы. Приведите мне
свои доводы, говорю я, — приведите прямо, без уверток.
— Я протестую, — воскликнул Моисей. — Я не схватил
как следует сущности вашего рассуждения. Сведите его
к простому предложению, тогда, я думаю, смогу вам дать
ответ.
— О, сэр! — воскликнул сквайр. — Ваш покорный слуга.
Оказывается, что я должен снабдить вас не только дово-
290
Глава 12. Практика убеждения
дами, но и разумением! Нет, сэр. Тут уж я протестую, вы
слишком трудный для меня противник.
При этих словах поднялся хохот над Моисеем. Он сидел
один с вытянутой физиономией среди смеющихся лиц.
Больше он не произнес во время беседы ни слова».
Ответы
1. Слово «животное» оказывается многозначным из-за
того, что употребляется в двух разных ролях: один раз оно
обозначает любое животное, включая и человека (обычное
употребление), другой раз — конкретное, единичное живот-
ное (персональное употребление).
2. В рассуждениях и отца, и матери содержится ложная
посылка.
3. Доказательство несостоятельно, поскольку ложной
является посылка: «Если я не способен поднять данный
камень, в этом выражается моя сила».
4. «Не вытекает». Многозначно выражение «кто садится
первым».
5. «Не вытекает». Утверждению «Каждую лошадь
выкрасим только в один цвет» придаются два значения:
«Каждая из лошадей целиком выкрашена в один из двух
цветов (синий или красный)» и «Все лошади покрашены
одним и тем же цветом (либо синим, либо красным)».
6. Доказательство является косвенным и идет по схеме:
«Если не первое, то второе; не второе, следовательно, пер-
вое».
7. Из посылки «Если всякое знание сомнительно, то
сомнительно, что это так» не вытекает заключение «Суще-
ствует несомненное знание». Но это заключение вытекает
из посылки «Если всякое знание, кроме этого, сомнительно,
то существует несомненное знание».
8: а) ошибка — «не вытекает». Два разных значения при-
даются слову «должно быть»; б) ошибка — «не вытекает».
Слово «день» используется в двух смыслах; в) ошибка —
«не вытекает». Два значения придаются слову «естественно»;
г) ошибка — «не вытекает». Два смысла у слова «человек»:
сначала оно употребляется как имя самого себя, а затем
как имя каждого человека; д) ошибка — «не вытекает». Два
смысла у слова «есть»: «имеет признак» и «существует».
9. Ошибка — «не вытекает». Два смысла придаются
выражению «то место, в котором находится тело»: «поко-
иться в этом месте, «стоять в нем» и «располагаться в этом
Глава 12. Практика убеждения
291
месте, находиться в нем или проходить его». Можно ска-
зать не только «Нью-Йорк находится в Северной Америке»
и «Зонтик находится (покоится) на полке», но и «Ледокол
“Сибирь” находится в море Лаптевых».
10. Ошибка — ложные посылки. Действительно, без пра-
вого глаза мы видим, но только при условии, что видим
левым. И без левого глаза мы видим, но только если смо-
трим правым. Рассуждение идет по правильной схеме:
«Если не первое, то третье; если не второе, то третье;
не первое или не второе; следовательно, третье». При пол-
ной формулировке посылок, необходимой для их истинно-
сти («Если мы видим левым глазом, то если не видим пра-
вым, то все-таки видим» и «Если мы видим правым глазом,
то если не видим левым, то все-таки видим»), требуемое
заключение уже не может быть выведено.
11. Заключение маловероятно. Иногда расширение
базы индукции не увеличивает вероятность заключения,
а, напротив, уменьшает ее. Само утверждение о повышении
вероятности заключения в случае расширения базы индук-
ции является только правдоподобным.
12. Вероятность того, что шестой ребенок в семье будет
девочкой, такая же, как вероятность того, что он будет
мальчиком (отвлекаясь от того, что девочек рождается чуть
больше, чем мальчиков). И эта вероятность такая же, как
вероятность того, что первый ребенок девочка. Каждое сле-
дующее рождение ребенка полностью независимо от всех
предыдущих.
13. Правдоподобие такого вывода невелико. Большин-
ство людей водят машины с умеренной скоростью, поэтому
большинство происшествий приходится на их долю.
14. Достаточно правдоподобно.
15. Составление каталога всех каталогов, не содержащих
ссылки на себя, невозможно, — поскольку он должен одно-
временно и включать ссылку на себя, и не включать.
17. Полное описание листа бумаги на нем самом неосу-
ществимо, поскольку оно является бесконечным, требую-
щим постоянного продолжения процессом.
18. Суперигра не существует, поскольку понятие такой
игры является логически противоречивым: она должна
быть одновременно и нормальной игрой, и ненормальной
игрой.
Понятие ненормальной игры, не завершающейся
в любое конечное число шагов (т.е. не завершающейся
292
Глава 12. Практика убеждения
никогда), непривычно. Но если игру понимать широко,
то нужно признать, что ненормальные игры существуют.
К ним относятся, в частности, составление каталога всех
каталогов, не включающих ссылки на себя; составление
попом жизнеописания своей собаки на надгробном камне;
полное описание листа бумаги на нем самом и т.п. Всякий
парадокс, предполагающий «бесконечный спуск», является,
таким образом, примером ненормальной игры.
19. Рассуждение о собрании неинтересных людей
не является парадоксальным. Оно опирается на неясность
понятия «неинтересный человек» («самый неинтересный
из всех неинтересных людей»).
Проведенное рассуждение можно рассматривать как
попытку косвенного доказательства тезиса «Неинтерес-
ных людей нет». Доказательство начинается с выдвижения
антитезиса «Неинтересные люди существуют». Исключая
из множества неинтересных людей одного человека за дру-
гим, показываем, что если неинтересные люди существуют,
то неинтересных людей нет. Из этого вытекает, что неинте-
ресных людей нет.
20. Если утверждение «История ничему не учит» рас-
сматривать как один из уроков истории (пусть, даже един-
ственный ее урок), то данное утверждение противоречиво.
Одновременно утверждается: «Не существует того, что
являлось бы уроком истории» и «Имеется по меньшей мере
один урок истории» (а именно, урок, что история ничему
не учит). Утверждение же «История учит только тому, что
из нее ничему нельзя научиться» не содержит противоре-
чия.
21. Высказывание «Доказано, что никаких доказательств
не существует» является противоречивым. В нем одновре-
менно утверждается, что никаких доказательств нет и что
по меньшей мере одно доказательство (а именно доказа-
тельство того, что доказательств нет) все-таки существует.
22. Афоризм «Не каждый человек, которому известно
все, знает об этом» противоречив. Если человеку известно
все без исключения, он знает также и то, что ему известно
все. Если он этого не знает, значит, неверно, что ему
известно все.
Высказывание «Доказано, что никакого доказательства,
кроме этого, не существует» является непротиворечивым.
Утверждение «Простая истина в том, что все чрезвы-
чайно сложно», если его понимать буквально, также явля-
Глава 12. Практика убеждения
293
ется противоречивым. Если все до предела сложно, то про-
стых истин не существует — все истины также являются
чрезвычайно сложными.
Если же хотя бы одна простая истина существует
(а именно истина, что все очень сложно), то неверно, что
все без исключения является чрезвычайно сложным.
Утверждение же «Единственная простая истина в том, что
все, за исключением этой истины, чрезвычайно сложно»
является непротиворечивым. О совете прибегать к боль-
шим хитростям, если маленькие хитрости не помогают,
сложно сказать что-то определенное. Выражения «малень-
кие хитрости» и «большие хитрости» недостаточно ясны
для того, чтобы определить, относится данный совет к пер-
вым из них или же ко вторым.
23. Играя с Чичиковым в шашки, Ноздрев мошенни-
чает и, тем не менее, проигрывает. Должен ли он платить
согласно договору с партнером? На этот вопрос нет одно-
значного ответа.
Здесь сталкиваются две системы норм: правила игры
в шашки и этические нормы. Правилами данной игры кон-
кретное наказание за мошенничество не предусматрива-
ется. Если партнер (или спортивный судья, когда он присут-
ствует) не замечает мошенничество и не наказывает за него
прекращением игры, то игра считается состоявшейся, а про-
игравшая сторона — проигравшей. Если имелась договорен-
ность, что проигравший платит, то в силу этой договорен-
ности он должен платить, независимо от того, допускал он
в ходе игры нарушения ее правил или нет.
Но есть и другая сторона дела. Если после окончания
игры один из партнеров (выигравший или проигравший)
заявит, что он мошенничал, и партнеры вполне доверяют
друг другу, то игру они, скорее всего, признают не состо-
явшейся. Если это произойдет, то проигравшей стороны
не будет и договоренность о том, что она платит, не всту-
пит в силу.
24. Утверждение «Смысл бессмысленного в том, что оно
не имеет смысла» не является парадоксальным. Видимость
парадокса возникает из-за двузначности слова «бессмыс-
ленное». Бессмысленными являются выражения языка,
нарушающего правила синтаксиса или семантики. Поня-
тие «бессмысленное» имеет определенное содержание, или
данное понятие обозначает определенные языковые выра-
жения, а именно предложения, нарушающие правила сии-
294
Глава 12. Практика убеждения
таксиса или семантики языка. Такие «дефектные» предло-
жения не имеют смысла, не являются ни описаниями, ни
оценками, хотя и претендуют на то, чтобы быть тем либо
другим.
В утверждении «Смысл бессмысленного в том...» в своем
первом вхождении слово «бессмысленное» означает «поня-
тие «бессмысленное», а оборот «смысл бессмысленного»
означает «смысл понятия “бессмысленное”». Во втором
вхождении «бессмысленное» означает «бессмысленное
языковое выражение». Исходное утверждение равно-
сильно, таким образом, утверждению «Смысл понятия бес-
смысленного в том, что те языковые выражения, которые
им обозначаются, не имеют смысла». Последнее утвержде-
ние непротиворечиво.
25. Выражение «Эпитафия всем жанрам» («Надгробная
надпись над всеми жанрами») является, очевидно, и «эпита-
фией над жанром эпитафии». Но сделать надгробную над-
пись над жанром эпитафии не значит уничтожить и похоро-
нить ее. Некоторые литературные критики и писатели давно
уже провозгласили эпитафию жанру романа, а романы тем
не менее продолжают писаться (иногда теми, кто провозгла-
сил им эпитафию) и читаться. По аналогии с уже рассма-
тривавшимися парадоксами кто-то мог бы предложить так
усовершенствовать рассматриваемое выражение: «Эпита-
фия всем жанрам, кроме жанра эпитафии» или даже: «Эпи-
тафия произведениям всех жанров, кроме данного произ-
ведения, написанного в жанре эпитафии». Однако в таком
усовершенствовании нет необходимости. Можно провоз-
гласить эпитафию жанру эпитафии и продолжать писать
эпитафии, в том числе эпитафии эпитафиям.
26. Требование универсального неверия внутренне
противоречиво. Утверждение «Нет положения, заслужива-
ющего, чтобы в него верили» само является положением,
претендующим на веру в него. Коль скоро есть положение,
заслуживающее веры, ложным является общее утвержде-
ние, что нет никаких положений, достойных веры.
Данное рассуждение можно рассматривать как косвен-
ное доказательство тезиса «Есть положения, заслужива-
ющие веры». Антитезис «Неверно, что существуют поло-
жения, заслуживающие веры» сам является положением,
требующим веры. Значит, антитезис ложен, а верным явля-
ется утверждение «Существуют положения, заслуживаю-
щие веры».
Глава 12. Практика убеждения
295
27. В выражении «Никогда не говори “никогда”» пер-
вого «никогда» можно избежать, второго нет. Первое
«никогда» — это имя определенного промежутка времени,
и это имя можно заменить другим именем этого же про-
межутка: «ни в одной ситуации», «на протяжении всей
своей жизни» и т.п. Второе «никогда» является не именем
какого-то внеязыкового объекта, а именем самого слова
«никогда». Иными словами, речь идет о различении двух
разных ролей одного и того же слова: первое «никогда» упо-
требляется в обычной роли, а второе — в формальной роли,
или, как говорят в логике, автонимно. Если слово «никогда»
является именем самого себя, его нельзя ничем заменить,
если, конечно, не считать подлинной заменой образование
выражений типа: «Ни в какой ситуации не произноси зву-
ков (не пиши букв) “н” — “и” — “к” — “о” — “г” — “д” — “а”».
Аналогично в случае совета «Пора бы тем, кто говорит
“пора”, сказать что-нибудь кроме “пора”». Первое «пора»
можно заменить другим именем того же объекта, который
обозначается данным словом («самое время», «настало
время» и т.п.). Второе и третье «пора» не случайно стоят
в кавычках: слово употребляется автонимно, как имя самого
себя. Эти два вхождения «пора» в рассматриваемый совет
ничем заместить не удастся. В обоих советах нет ничего
непоследовательного.
28. Вопрос является двусмысленным. Выражение
«Следующее произнесенное вами слово» может означать,
во-первых, первое слово, сказанное вами сразу же после
того, как вопрос был задан. Если будет произнесено «да»,
то этим словом будет «да», если «нет», то «нет». Во-вторых,
когда в ответ на заданный вопрос говорится «да», то это
означает, что после этого «да» будет сказано «нет». Однако
это «нет» окажется уже не первым (следующим) после
вопроса вашим словом.
В вопросе слово «нет» используется в его формальной
роли, о чем говорят, в частности, кавычки, в которые оно
заключено: оно является именем самого себя. Если бы отве-
том на вопрос было «нет», то последнее «нет» использова-
лось бы в своей обычной роли и означало отказ произнести
последовательность звуков «н» — «е» — «т».
29. В вопросе «Что появилось раньше — курица или
яйцо?» никакой особой глубины нет, как нет за ним и «бес-
конечного спуска». Вопрос является попросту много-
значным, за ним стоят два или даже три разных вопроса.
296
Глава 12. Практика убеждения
На каждый из них можно, разумеется, ответить. Но когда
они задаются вместе под видом одного вопроса, притом тре-
бующего ответа «да» или «нет», ответ невозможен.
Во-первых, можно иметь в виду конкретную курицу
и конкретное яйцо. Если, допустим, нам показывают одно-
временно какую-то курицу и какое-то яйцо, то очевидно,
что эта курица не появилась из этого яйца. Скорее всего,
она появилась намного раньше данного яйца и оно, воз-
можно, является яйцом, которое она и снесла.
Во-вторых, вопрос об эволюции кур как вида животных.
В этом случае можно сказать (если мы не верим в одно-
моментное создание кур, зайцев, лошадей, человека и т.д.),
что первой курицы, от яиц которой пошли все дальнейшие
куры, не было, как не было и первого яйца, из которого
могла бы вылупиться первая курица. Вопрос плохо сфор-
мулирован, его надо ставить иначе: «Как в ходе длитель-
ной естественной эволюции видов живых существ появи-
лись куры, размножающиеся путем кладки яиц?». Ответ
на последний вопрос дает теория происхождения видов,
созданная Ч. Дарвином. В частности, куры, как и все другие
виды птиц, произошли от летающих ящеров — птеродакти-
лей. Последние также размножались кладкой яиц, так что
если задаваться подобными вопросами, то резоннее спра-
шивать: что было первым — птеродактиль или его яйцо?
В-третьих, задавая вопрос о курице и яйце, можно иметь
в виду курицу вообще и яйцо вообще. Но таких кур и таких
яиц не существует, как не существует лошади вообще, чело-
века вообще (не являющегося ни мужчиной, ни женщи-
ной, ни толстым, ни худым) и т.п. Если вопросу придается
такой смысл, то это — типичная ошибка гипостазирования,
опредмечивания абстракцией, придания им существования
в виде отдельных предметов.
30. Общепринятого или хотя бы хорошо обоснованного
решения парадокса повешенного нет. Иногда утвержда-
ется, что решение судьи противоречиво, в других случаях
ошибку видят в рассуждениях осужденного. В самом деле,
если предположить, что казнь произойдет не в ближайшие
семь дней, а в предстоящие 365 дней, ощущение парадокса
исчезает. Рассуждения же осужденного не вполне ясны
из-за неясности входящего в них понятия «неожиданно».
31. К некорректным приемам данного спора следует
отнести прежде всего создание его участниками непри-
язненной, напряженной атмосферы, в которой протекает
Глава 12. Практика убеждения
297
спор, «грозного биополя» и ощущения опасности. Этому
во многом способствует их нескрываемая подозрительность
в отношении сказанного друг другом.
Неприемлема в корректном споре и грубость в отно-
шении оппонента («не заимствовал, а спер», «низкий
поклеп», «выкормыш», «заслуженный специалист, пишу-
щий свою фамилию по крайней мере с двумя ошибками»
и т.п.). Язык спора нарочито груб, изобилует жаргонными
словами и вульгаризмами («растлители», «мазурики»,
«на воре шапка горит», «грязный неприкрытый шантаж»,
«всю жизнь на вас, как на плантатора, горбатятся, а вы еще
имеете наглость...» и т.п.). В голосах спорящих постоянно
звучат ирония и издевка («эва куда загнул...», «отродясь
у вас не было никаких барьеров», «то, что вы заслужили —
всем ясно», «сначала надо бы стать почище» и т.п.).
В корректном споре вряд ли приемлемо и притвор-
ство его участников в выражении своих чувств, характер-
ное для данного спора (он начинается с «дорогих друзей»
и «любить и жаловать», но затем переходит к «деликат-
ной ситуации» и к «ты бы не долго здесь хулиганил»),
в споре обеими сторонами активно используется аргумент
к публике, когда вместо обоснования выдвинутого положе-
ния или предъявленного обвинения объективными аргу-
ментами апеллируют к чувствам и настроению слушателей.
Также постоянно привлекается аргумент к личности:
противнику приписываются недостатки с намерением подо-
рвать доверие к его аргументам («переманивает и оболь-
щает», «не отвечать — это вы умеете...», «не пропустил ни
одной сотрудницы моложе пятидесяти» и т.п.). Недостатки
противной стороны при этом явно гиперболизируются.
Применяется и некорректный аргумент к силе: про-
тивнику угрожают барьером, увольнением, разоблачением
(«за такие слова когда-то к барьеру», «давно бы вылетел
по сокращению» и т.п.).
Однако самое главное состоит в том, что у «ученых»,
в сущности, нет предмета спора, нет единой темы, о кото-
рой могли бы высказываться разные точки зрения. Строго
говоря, и спора как такового здесь нет, ибо он ведется отно-
сительно неясных взаимных обид и претензий. Неудиви-
тельно, что человеку со стороны так и не удалось вмешаться
в ход полемики, которая осталась для него совершенно
темной. Неразумно было бы ввязываться в спор, скажем,
о древневерхненемецком языке, впервые услышав о нем.
298
Глава 12. Практика убеждения
32. В этом споре без единой и ясной темы спорящие
не находят нужным слушать друг друга. Они не вникают
в аргументы друг друга, каждый ведет свою партию, никак
не связанную с партией оппонента. Такой спор напоминает
опробование музыкантами своих инструментов перед нача-
лом концерта: каждый играет что ему вздумается, слышна
не музыка, а какофония.
О большинстве утверждений спорящих трудно сказать,
истинны они или ложны. Скорее всего, к верному в них при-
мешивается изрядная доля вымысла и недоброжелательно-
сти. Иногда используются, как можно предположить, и явно
ложные сведения, что недопустимо в корректном споре.
В тех случаях, когда высказываются истинные утвержде-
ния, создается впечатление, что они важны не сами по себе,
а только как средство прикрыть ложное и необоснованное
и придать всему иллюзию убедительности. Это — обычный
софистический, обманный прием. К другим таким приемам
относятся используемые в данном споре угрозы, обращения
за поддержкой к публике, запутывание противника, про-
зрачные намеки на его недостойное поведение.
И конечно, в споре нет внутренней логики. Выска-
зывания спорящих не связываются друг с другом, одни
из них не вытекают из других. Зато есть слова, намекаю-
щие на логические связи и создающие впечатление опре-
деленной последовательности рассуждения. Это обычный
обманный прием: придавать видимость логичности тому,
что лишено внутренней логики.
Все эти ошибки и уловки легко обнаружить. Но пре-
жде всего потому, что они очень рельефно показаны. Точно
такие же по своему характеру ошибки могут проходить
незамеченными в обычных спорах.
Это говорит о том, что практика ведения споров, какой
бы обширной она ни была, сама по себе далеко не всегда
достаточна для искусного ведения спора. Здесь, как и везде,
хорошая теория может дать многое.
Данный спор определенно направлен на победу. Участ-
ники используют аргументы, явно выходящие за рамки
корректных. Спор является типичной софистикой, хотя
прямых софизмов (недоказательных рассуждений, выдава-
емых за доказательные) в споре нет.
Победа в подобном споре нереальна. Как это иногда
бывает, здесь за одним спором, ведущимся явно, скры-
вается еще и другой, более глубокий, лишь временами
Глава 12. Практика убеждения
299
обнаруживающий себя вовне спор. Поскольку тема этого,
по преимуществу неявного спора прямо не ставится и не
обсуждается, победа в первом споре может быть только
временной и неустойчивой. Переплетение двух споров, глу-
бинный из которых определяет поверхностный, обусловли-
вает неясность темы спора, ведущегося открыто.
В споре используется не только прием ускорения речи
до ее непонимания собеседником, но и серия других некор-
ректных приемов. В их числе «аргумент к незнанию» (как
именно обсуждать вопросы, «аналогически или диалоги-
чески»; латинская фраза, явно непонятная другой стороне,
и др.); неприкрытая насмешка над собеседником («Оказы-
вается, я должен снабдить вас не только доводами, но и раз-
умением», «Вы слишком трудный для меня противник»),
призванная вывести из равновесия противника и настроить
в свою пользу присутствующих («аргумент к личности»
и «аргумент к публике»). Но главный порок аргумента-
ции сквайра, несомненно, в том, что формулируемый им
тезис бессмыслен («аналитическое развитие первой части
моей энтимемы...») и очевидным образом не связан логи-
чески с посылками (ошибка «не вытекает»). Некорректно
и использование в качестве того, что претендует на роль
посылок, банальностей или просто тавтологий, из кото-
рых никакой содержательной информации вообще извлечь
невозможно («то, что есть, есть», «часть меньше целого»,
«три угла треугольника равны двум прямым», «относи-
тельное находится в отношении»). Некорректной является,
наконец, и ссылка на Аристотеля («аргумент к автори-
тету»). Для такого короткого спора некорректных аргумен-
тов в общем-то многовато. В другой аудитории Моисей мог
бы считаться выигравшим спор уже потому, что его про-
тивник откровенно жульничает.
Список рекомендуемой литературы
Гадамер, X. Г. Истина и метод / X. Г. Гадамер. — М. :
Прогресс, 1988.
Ивин, А. А. Современная философия науки / А. А. Ивин. —
М.: Высшая школа, 2005.
Ивин, А. А. Теория аргументации / А. А. Ивин. — М. :
Гардарики, 2000.
Кун, Т. Структура научных революций / Т. Кун. — М. :
Прогресс, 1968.
Покупайте наши книги:
В офисе издательства «ЮРАЙТ»:
111123, г. Москва, ул. Плеханова, д. 4,
тел.: (495) 744-00-12, e-mail: sales@urait.ru, www.urait.ru
В логистическом центре «ЮРАЙТ»:
140053, Московская область, г. Котельники, мкр. Ковровый, д. 37,
тел.: (495) 744-00-12, e-mail: sales@urait.ru, www.urait.ru
В интернезт-магазине «ЮРАЙТ»: www.urait-book.ru,
e-mail: order@urait-book.ru, тел.: (495) 742-72-12
Для закупок у Единого поставщика в соответствии с Федеральным
законом от 21.07.2005 № 94-ФЗ обращайтесь по тел.: (495) 744-00-12,
e-mail: sales@urait.ru, vuz@urait.ru
Учебное издание
Ивин Александр Архипович
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА АРГУМЕНТАЦИИ
Учебник для бакалавров
Формат 84x108 1/32.
Гарнитура «PetersburgC». Печать офсетная.
Усл. печ. л. 15,75. Тираж 1000 экз. Заказ №
ООО «Издательство Юрайт»
111123, г. Москва, ул. Плеханова, д. 4.
Тел.: (495) 744-00-12. E-mail: izdat@urait.ru, www.urait.ru