/
Author: Чубарьян А.О. Бойцов М.А. Бессмертная О.Ю. Габдрахманов П.Ш.
Tags: всеобщая история история российского государства историография исторические науки культурология институт всеобщей истории
ISBN: 5-02-008846-3
Year: 2003
Text
НАУКА
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES
INSTITUTE OF UNIVERSAL HISTORY
Homo
Historicus
Essays in Memory
of YURI BESSMERTNY
on the 80th Anniversary of His Birth
In Two Volumes
Volume I
MOSCOW
NAUKA
2003
Homo
К 80-летию
со дня рождения
Ю. Л. БЕССМЕРТНОГО
В двух книгах
Книга!
МОСКВА
НАУКА
2003
УДК 94(100) “05/...”
ЫЖ 63.3(2)
Х76
Ответственный редактор
академик Л.О. ЧУБАРЬЯН
Редакционная коллегия:
М.А. БОЙЦОВ (зам. ответственного редактора),
О.Ю. БЕССМЕРТНАЯ (зам. ответственного редактора),
П.Ш. ГАБДРАХМАНОВ, И.Н. ДАНИЛЕВСКИЙ, О.И. ТОГОЕВА
Рецензенты:
доктор исторических наук Л.Я. РЕПИНА,
доктор исторических наук В.И. УКОЛОВА
Сверка переводов:
с французского -А. БЕРЕЛОВИЧ, О.Ю. БЕССМЕРТНАЯ,
с немецкого - М.А. БОЙЦОВ,
с английского - ИМ. и О.Ю. БЕССМЕРТНЫЕ
Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения ЮЛ. Бессмертного:
В 2 кн. / Отв. ред. А.О. Чубарьян; Ин-т всеобщей истории. - М.: Наука,
2003. - . - ISBN 5-02-008846-3
Кн. I. - 2003. - 797 с. - ISBN 5-02-008895-1 (в пер.)
Двухтомник посвящен выдающемуся отечественному историку-медиевисту и
яркому человеку Ю.Л. Бессмертному (1923-2000). В “перекличке” с основными на¬
правлениями его исследовательских интересов здесь рассматривается сосуществова¬
ние разных “ипостасей” homo historicus - “человека исторического”: проблемы твор¬
чества историка - нашего современника в его взаимодействии с обществом, властью
и знанием; вопросы современной историографии, т.е. методы поисков историком че¬
ловека прошлого; разные облики “человека прошлого”, обнаруживающиеся в кон¬
кретных исследованиях в сферах истории представлений, социальной истории, исто¬
рии повседневности и эмоций. Особое место уделено проблемам микроистории и
“казусного подхода”, одним из основоположников которого в нашей стране стал
Ю.Л. Бессмертный. Анализируется его роль в отечественной историографии. Сре¬
ди авторов, наряду с самим Ю.Л. Бессмертным (публикуется ряд не издававшихся ра¬
нее его работ), - известные историки как из нашей страны, так и из Франции, Гер¬
мании, США, Австрии и Венгрии.
Для историков, культурологов и всех, интересующихся проблемами современ¬
ного исторического знания.
ТП 2003-1-№ 245
ISBN 5-02-008895-1 © Российская академия наук, 2003
© Издательство “Наука”, художественное
оформление, 2003
Г<• <)коллегия выражает глубокую признательность
Школе высших исследований
по социальным наукам (Париж),
Дому наук о человеке (Париж),
Институту истории Общества им. Макса Планка
(Гёттинген)
и лично господам Ж. РЕВЕЛЮ,
М. ЭМ АРУ и О.Г. ЭКСЛЕ
за финансовую и моральную поддержку,
А. БЕРЕЛОВИЧУ за заинтересованное участие
| подготовке к печати текстов французских коллег
СОДЕРЖАНИЕ*
Несколько слов о Ю.Л. Бессмертном (Александр Чубаръян) 14
Введение (Михаил Бойцов, Ольга Бессмертная) 16
I. ИСТОРИК В ИСТОРИИ
Ю.Л. Бессмертный о путях медиевиста и медиевистики
Юрий Бессмертный
Август 1991 года глазами московского истори¬
ка. Судьбы медиевистики в советскую эпоху .
29
Юрий Бессмертный
Зима тревоги нашей. Судьбы историков в
гюстперестроечной Москве
56
Юрий Бессмертный
Другое средневековье, другая история средне¬
векового рыцарства (материалы к лекции) ....
72
Историк и его время
Георгий Кнабе (РГГУ)
К проблеме локальных компонентов в ре¬
конструкциях культурно-антропологиче¬
ской реальности, или Дитя Арбата
100
Николай Копосов
Юрий Львович Бессмертный и “новая исто¬
(Смольный институт
свободных искусств и
наук С.-Петербургского
рическая наука” в России
122
государственного уни¬
верситета) при участии
Ольги Бессмертной
(РГГУ и ИВИ)
ЖакЛе Гофф (EHESS)
Средневековье Юрия Бессмертного
161
* Сокращения:
ИВИ
МГОПУ
МГУ
РГГУ
CEU
CNRS
EHESS
INED
MPIG
Институт всеобщей истории РАН, Москва
Московский государственный открытый педагогический
университет
Московский государственный университет
Российский государственный гуманитарный университет, Москва
Центральноевропейский университет, Будапешт
Национальный центр научных исследований, Париж
Школа высших исследований по социальным наукам, Париж
Национальный институт демографических исследований, Париж
Институт истории Общества им. Макса Планка, Гёттинген
6
CONTENTS*
Л Itw Words about Yu. Bessmertny (Alexander Chubarian) 14
lulloduction (Michail Boitsov, Olga Bessmertnaya) 16
I. HISTORIAN IN HISTORY
Yuri L. Bessmertny on Medieval Studies and the Paths
of Medievalist
) m i Bessmertny August 1991 as Seen by a Moscow Historian, or
the Fate of Medieval Studies in the Soviet Era ... 29
) in i Bessmertny The Winter of Our Discontent: The Fates of
Historians in Post-Perestroika Moscow 56
) in i Bessmertny The Other Middle Ages, the Other History of
Medieval Chivalry (Scetch of a Lecture) 72
Historian and His Time
i lei>igу Knabe (RSUH) On the Problem of Local Components in
Reconstruction of Cultural and Anthropological
Realities, or The Child of Arbat 100
Nikolay Koposov (Smolny Yuri Bessmertny and the Nouvelle histoire in
i olirgc of Liberal Arts and Russia 122
'и luii ies, St. Petersburg
‘.lull* University), with
(By,a Bessmertnaya
iPSUM & IUH)
Un (pies Le Goff (EHESS) Le Moyen age de Youri Bessmertny 161
' Abbicviations:
< I II
< NILS
I HI SS
IHII
INI I)
мгк;
MSOPtJ
MM I
MM III
Central European University, Budapest
Centre National de la Recherche Scientifique, Paris
Ecole des hautes etudes en sciences sociales, Paris
Institute of Universal History, Russian Academy of Sciences, Moscow
Institut National d’Etudes Demographiques, Paris
Max-Planck-Institut fur Geschichte, Gottingen
Moscow State Open Pedagogical University
Moscow State University
Russian State University for the Humanities, Moscow
7
Пол Фридман (Йельский
университет, Нью-Хейвен)
Испанский медиевист во времена дикта¬
тора Франко: Жауме Висенс и Вивес (1910—
1960) 170
И. ДИСКУРСЫ, РЕПРЕЗЕНТАЦИИ, ВОСПРИЯТИЯ
Как пишут историю?
Андре Бюргъер (EHESS) От серийной к комплексной истории: генезис
исторической антропологии 191
Ханс-Вернер Гётц Историческая наука и историческое со-
(Гамбургский университет) знание. Тенденции в современной медие¬
вистике (преимущественно в Германии) 220
Жак Ревель (EHESS) Возвращение к событию: пути историо-
писания 238
Ольга Медушевская (РГГУ) Проблема структуры в науках о человеке 255
Роже Шартье (EHESS) Новая культурная история 271
Массимо Мастрогрегори Освобождение от прошлого 285
(Рим)
Андрей Олейников (РГГУ) Исторический опыт - новый предмет тео¬
ретических исследований 299
Как писали историю?
Ирина Савельева, Значение и смысл “истории” 312
Андрей Полетаев
(Институт гуманитарных
историко-теоретических
исследований, Государствен¬
ный университет - Высшая
школа экономики, Москва)
Франсуа Артог (EHESS) Слезы Одиссея 361
Жан-Мари Мартэн “История современности” в Южной Италии
(CNRS - Французская IX века: “Ystoriola” Эрхемперта 372
школа в Риме)
Тимофей Гимон (И В И) Статья 1049 года Англо-саксонской хрони¬
ки: опыт “микротекстологии” 385
Александр Сидоров Мир глазами монаха (по материалам хро-
(МГОПУ) ники Регинона Прюмского) 396
Евгений Савицкий (ИВИ Почему пишется история? Отрицание
и Международная прошлого в “Церковной истории” Орде-
исследовательская школа рика Виталия 416
истории при Обществе
им. Макса Планка, Гёттинген)
Габриель М. Спигел Мишель Фуко и проблема генеалогии 438
(Университет
Джонса Хопкинса,
Балтимор)
8
/'.//// Iieedman (Yale
l 'mvusiiy, New Haven)
A Spanish Medievalist under the Franco Dicta¬
torship: Jaume Vicens i Vives (1910-1960)
170
II. DISCOURSES, REPRESENTATIONS, ATTITUDES
How Is History Written?
\nihr Hurguiere (EHESS) De l’histoire sdrielle a l’histoire complexe:
genese de l’anthropologie historique 191
II,in\ Werner Goetz Geschichtswissenschaft und Geschichtsbe-
iHinvciMiat Hamburg) wu(3tsein. Gegenwartige Tendenzen der Me-
diavistik (vomehmlich in Deutschland) 220
I,mines Revel (EHESS) Retour sur Гёуёпешеш: un itindraire historio-
graphique 238
«'/':</ Medushevskaya (RSUH) The Problem of Structure in the Humanities 255
('harder (EHESS) La “nouvelle” histoire culturelle 271
Mawuno Mastrogregori Liberation from the Past 285
\ n,hey Oleynikov (RSUH) Historical Experience as a New Subject of
Theoretical Research 299
How Was History Written?
In a, i Savelyeva, The Meaning and Sense of “History” 312
\n,hev I’oletayev (State
I 'urn i mi у - Higher School
"ll« niiomics, Moscow)
/ llartog (EHESS) Les larmes d’Ulysse 361
I, an Майе Martin (CNRS - Une Histoire du temps pr6sent en Italie тёп-
l'"l« li.mvaisc de Rome) dionale au IXе siecle: VYstoriola d’Erchem-
pert 372
i nnalev Ghimon (IUH) The Anglo-Saxon Chronicle for 1049: an
Attempt at “Microtextology” 385
\l, iinler Sidorov (MSOPU) The World as Seen by a Monk (on the Chro¬
nicle of Regino of Priim) 396
I i i,v//v Savitsky (IUH & Inter- Why is History Written? Denial of the Past in
in ml Max Planck Research The “Ecclesiastical History” of Orderic Vitalis.. 416
* * li""l loi History, Gottingen)
• ..»/</ telle M. Spiegel Foucault and the Problem of Genealogy 438
i it'lnr. I lupkins University,
и ihiiinnr)
9
Как писали “не-историю”?
Олег Воскобойников (МГУ) Эмпиризм в “Книге об искусстве соко¬
линой охоты” Фридриха II: к вопросу о ре¬
цепции аристотелевской натурфило¬
софии в первой половине XIII века 452
Анна Котомина (ИВИ) Книга и ее читатели. О возможных ра¬
курсах прочтения средневекового шутливого
трактата 479
Бернхард Юссен Религиозные дискурсы дара в средние века.
(Билефельдский Семантические свидетельства (II—XII века) 504
университет)
Александр Подосинов Об одном тексте религии бон 524
(ИВИ)
“Мы” и “Они” в истории и в историописании
Жильбер Дагрон Размышления византиниста о Востоке
(Коллеж де Франс, Париж) Европы 529
Янош Бак (CEU) Политические функции “сравнительной
истории” 540
Герхард Яриц (Институт Конструирование “себя” и “другого”. Позд-
по изучению реалий несредневековые визуальные образы и
средневековья и раннего создание идентичностей 550
нового времени, Креме
и CEU)
Светлана Луницкая (ИВИ) Мусульманский воин глазами хронистов
Первого крестового похода 562
Джайлз Констебл Новейшие тенденции в историографии
(Институт высших крестовых походов 579
исследований, Принстон)
III. СТРУКТУРЫ, ИНСТИТУТЫ, СООБЩЕСТВА
Люди, земля, климат
Эмматоэль Ле Руа Ладюри Климат и история 599
(Коллеж де Франс, Париж)
Пьер Тубер Средиземноморские аграрные структуры
(Коллеж де Франс, Париж) в средние века: “аграрная цивилизация”
или “способ производства”? 614
Семья
Юрген Шлюмбом (MPIG) Устойчивые мифы и изменчивые прак¬
тики. “Крестьянский двор” и большая семья
в Германии 631
Александр Авдеев (МГУ), Некоторые аспекты изучения брачности
Алэн Блюм (INED и EHESS), помещичьих крестьян в первой половине
Ирина Троицкая (МГУ) XIX века по материалам ревизских сказок
и метрических книг (на примере Выхин¬
ской вотчины графов Шереметевых) 650
10
How Was “Non-History” Written?
i J/ri; Voskoboinikov (MSU) Empiricism in Frederick II’s “De arte venandi
cum avibus”: Towards the Problem of Recep¬
tion of Aristotle’s Natural Phylosophy, First Half
of the 13th Century’ 452
\ fitm Kotomina (IUH) The Book and Its Readers. On Various Approa¬
ches to a Medieval Jocular Tract 479
Hri nhanl Jussen (Universitat Religious Discourses of the Gift in the Middle
iiidddd) Ages: Semantic Evidence (2nd—12th Century) ... 504
Mt'umder Podosinov (IUH) On a Text of the Bon Religion 524
“We” and “They” in History and in History Writing
iolbrii Dagron (College Reflexions d’un byzantiniste sur l’Orient de
• I» h.mcc, Paris) l’Europe 529
binos M. Bak (CEU) Politische Funktionen der “vergleichenden Ge-
schichte” 540
f чч hard Jaritz (Institut Constructing Oneself and the Others. Late
ini UiMlicnkunde des Medieval Visual Images and the Creation of
Mind.tilers und der friihen Identities 550
11< n/fii. Krems & CEU)
\ » i tltina Luchitskaya (IUH) Muslim Worrier as Seen by the Chroniclers of the
First Crusade 562
< »//<■ \ ('onstable (Institute Recent Trends in Crusading Historiography 579
l"i Advanced Study,
l'i iih cion)
III. STRUCTURES, INSTITUTES, COMMUNITIES
People, Earth, Climate
I nmnmiu'l Le Roy Ladurie Climat et histoire 599
II nllrpc dc France, Paris)
Pimr IOubcrt (College Les structures agraires mediterrandennes au
>•' 11.mu*, Paris) Moyen Age : “civilisation agraire’’ ou “mode de
production”? 614
Family
Im iч п Srhlumbohm (MPIG) Strong Myths and Flexible Practices: House and
Stem Family in Germany 631
\b'Minder Avdeev (MSU), Nuptiality among Serfs in the First Half of the
l/./z/i Blum (INED & EHESS), 19th Century: Assessments Based on Census-
h in,i I mitskaia (MSU) rolls (“Revisii”) and Parish Registers (The Case
of the Counts Sheremtevs’ Estate of Vykhino) .... 650
11
Павел Габдрахманов (ИВИ) Семейные обычаи имянаречения, или о чем
“молчали” генеалогии трибутариев
в средневековой Фландрии 677
Ирина Воробьева (Тверской Проблематика историко-демографических
государственный исследований в современной Хорватии 712
университет)
Татьяна Джаксон (ИВИ) Зятья, шурины, тести и прочие magar
(брачные связи в освещении древнесканди¬
навских источников) 723
Сословия
Робер Фоссье (Университет Взгляд на Пикардию XI века: между
Париж I - Пантеон- морем и королем 729
Сорбонна)
Доминик Бартелеми Рыцарство. “Первый феодальный период”
(Университет Париж XII - (XI—XII века) 744
Валь-де-Марн)
Марина Винокурова (ИВИ) Копигольд во владениях графов Пем-
броков в юго-западной Англии во второй
половине XVI - первой трети XVII века 757
Источники иллюстраций 794
Содержание книги II 796
/'.iгг/ (iabdrahmanov (IUH) Family Customs of Naming Children, or What
the Genealogies of Tributaries in Medieval
Flanders Kept Silent About 677
h uhi Vorobieva Problems and Topics of Historio-demographic
i Muir University of Tver’) Research in Nowaday Croatia 712
hniana Jackson (IUH) In-Laws (Magar) in Old Norse Sources 723
Orders
luJh'i i bossier (Universite Regards sur la Picardie du XIе siecle: Entre
•I. I'm is I - РатЬёоп- la mer et le roi 729
'и n I и nine)
/»uminiffiie Barthelemy La chevalerie, des le “premier age f6odal” (XIе-
11 iinvnsitd de Paris XII - XIIе siecles) 744
Vnl de Marne)
M,и mu Vinokourova (IUH) Copyhold on the Estates of the Earls of Pem¬
broke in the South-West of England, Second
Half of the 16th to the Early 17 th Century 757
• »■ if in oflllustrations 794
• imicnls of Book II 796
НЕСКОЛЬКО СЛОВ
О ЮЛ. БЕССМЕРТНОМ
Писать о Юрии Львовиче Бессмертном и просто, и очень слож¬
но. Просто - потому, что он сделал столь многое в разных исследо¬
вательских областях, прошел большой жизненный путь, в чем-то
похожий на пути его современников. Но одновременно его жизнь и
творчество были весьма непростыми. Цельность характера сочета¬
лась с рефлексией, так свойственной талантливым людям, большие
творческие удачи - с трудной судьбой.
Ю.Л. Бессмертный пришел в Институт истории Академии наук
СССР (ставший потом Институтом всеобщей истории) после нелег¬
ких испытаний. Офицер-фронтовик, в душе которого победа над
фашизмом породила, как и у многих других, надежды на либерали¬
зацию, уже очень скоро утратил иллюзии. Началось тяжкое время
идеологических гонений, повлекших проблемы с работой и творче¬
ством.
Я встретил его в институте, когда самое трудное постепенно ухо¬
дило в прошлое, и я ясно понимал, почему он так активно и быстро
воспринял те новые веяния, которые возникли вместе с перестрой¬
кой. Никогда не забуду, с каким энтузиазмом Юрий Львович вклю¬
чился в работу по обновлению наших представлений об истории, ко¬
торую мы начали в конце 1980-х - начале 1990-х годов. Для него это
стало смыслом жизни и творчества.
Именно с этим временем связано формирование в институте ново¬
го научного направления - исторической антропологии, - у истоков
которого был и Ю.Л. Бессмертный. Одним из символов этого направ¬
ления явилось периодическое издание “Одиссей”. Юрий Львович вло¬
жил в становление этого журнала свои силы и страсть. Всегда есть лю¬
ди, которые генерируют идеи, и те, которые их реализуют. Но Юрий
Львович обладал редким талантом, объединявшим и то, и другое. Мы,
знавшие его много лет, никогда не забудем, как буквально каждый
день и час он выдвигал новые предложения и новые идеи.
Последние несколько лет жизни Ю.Л. Бессмертный посвятил со¬
зданию в институте Центра по изучению истории повседневности и
нового альманаха “Казус. Индивидуальное и уникальное в истории”.
И сразу же этот журнал завоевал признание самых взыскательных
кругов научной общественности.
Все мы помним, как долго отечественная наука была оторвана,
изолирована от мирового научного сообщества. Одним из первых
14
тиковых событий, символизировавших наше вхождение в мировую
науку, стала конференция в Москве, посвященная известной всем
историкам школе “Анналов”. Юрий Львович был одним из тех, кто
множил максимум сил и воображения в организацию и проведение
конференции, а также публикацию ее материалов. В течение мно-
| их лет он был в числе тех, кто олицетворял нашу новую, становив¬
шуюся органической, связь с мировой наукой.
Ю.Л. Бессмертный воспитал много талантливых учеников. Он
ом л открыт людям, в том числе и молодым, но одновременно строг
и часто бескомпромиссен, что создавало ему немало сложностей.
Прошло уже несколько лет, как с нами нет Юрия Львовича, но
и сегодня мы очень часто вспоминаем его и испытываем потреб¬
ность обратиться к его опыту и советам.
В подготовленный к 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмерт¬
ного двухтомник вошли статьи исследователей, представляющих по¬
истине мировую элиту исторической науки. Да и проблематика
«(юрника способна вызвать интерес самых разных и взыскательных
читателей. Уверен, что Юрий Львович был бы удовлетворен и горд,
увидев в посвященном ему издании столь блистательное созвездие
ученых из многих стран мира. Выход книги несомненно станет за¬
метным явлением в отечественной, да и мировой историографии и
достойным памятником выдающемуся ученому и талантливому че-
иоиеку, каким был Юрий Львович Бессмертный.
Академик Александр Чубаръян
ВВЕДЕНИЕ
Homo historicus - Человек исторический. В этих двух словах
для нас заключено сразу несколько смыслов.
Прежде всего, “человек исторический” - это человек
прошлого. Прошлого далекого, эпохи создателей пирамид,
или же близкого, эпохи строителей космодромов, неважно -
главное, прошлого, осознаваемого нами как таковое, т.е.,
как время, в чем-то решительно отличное от того, что мы
согласны признавать “нашим” и называть “настоящим”. “Че¬
ловек прошлого” стал с некоторых пор главным объектом
ученого интереса историков, и они не устают искать все бо¬
лее изощренные методы, чтобы через сложную (а нередко к
тому же изрядно замутненную) призму исторического источ¬
ника разглядеть своего homo historicus в минувшем. Эта кни¬
га - о поисках такого “человека исторического”, о стремле¬
нии историков “дотянуться” до него, “прикоснуться” к нему,
понять хоть что-нибудь из того, чем он жил, во что верил,
чего опасался и о чем мечтал. Представленные здесь работы
показывают, сколь различны пути, на которых историк мо¬
жет надеяться встретить “человека прошлого”, и сколь вели¬
ки трудности, ожидающие исследователя на каждом из них.
Однако “человек исторический” - это еще и человек, изуча¬
ющий историю, рассказывающий о прошлом и живших в нем лю¬
дях, пишущий исторические труды. Для профессионального ис¬
торика время обладает намного большей глубиной и протяжен¬
ностью, чем для иных людей, и наполнено куда более сложным и
разнообразным содержанием. Поэтому историки являются, так
сказать, особым сортом человеческих существ, сознание кото¬
рых устроено несколько иначе, чем у их собратьев по виду. Homo
sapiens historicus (что сегодня, что в античности или средневеко¬
вье) видит себя и своих современников стоящими в конце длин¬
ной череды сменявших друг друга поколений, столетиями тво¬
ривших и его самого и весь привычный ему мир. Эта книга - о
трудах и днях такого человека исторического, о его размышле¬
ниях над прошлым, настоящим, а порой и над будущим. Она о
двух сильнейших радостях, доставляемых историку его профес¬
16
сией: от постижения неизвестного и от умения выразить постиг¬
нутое. Она же о двух сильнейших его мучениях: сомнении в са¬
мой возможности подлинного постижения и неумении верно вы¬
разить даже то, что кажется понятым. Разве не об этих радостях
и мучениях идет в конечном счете речь во всех ученых дискусси¬
ях на темы методологии исторического познания?
Правда, опасности, подстерегающие исследователя про¬
шлого, к сожалению, бывают не только гносеологического
или психологического свойства. Как сказал один средневеко¬
вый коллега, “воистину тяжела доля историка: если он говорит
правду, то раздражает человека, а если говорит ложь, то ос¬
корбляет Бога”. Разумеется, нынешний, искушенный в методо¬
логии, читатель уже не сочтет возможным столь прямолиней¬
но противопоставлять “правду” и “ложь” в историческом сочи¬
нении. Но даже он согласится с тем, что слова историка могут
“раздражать человека”, особенно облеченного властью, при¬
чем раздражение это принимает порой самые грубые, а то и
убийственные формы. Так что воистину тяжела доля историка:
если он честно разыскивает свою правду, то рискует претер¬
петь гонения от властей и собратьев по цеху, а если проявляет
неправедный конформизм, то рискует испытать угрызения со¬
вести и лишиться душевного спокойствия (если и не душевного
спасения, как сказали бы в средние века). Естественно, что в
книге, посвященной такому homo historicus, немало страниц
прямо или косвенно затрагивают тему этого сурового искуса,
испытывающего историка на нравственную прочность.
Впрочем, не будем впадать в профессиональный снобизм и
признаем, что обнаружить сегодня “человека исторического”
можно отнюдь не только среди историков. Ведь наряду с толь¬
ко что приведенным “элитарным” толкованием мы вправе дать
этому сочетанию слов и намного более “демократичную” рас¬
шифровку: “историчен” любой наш современник, по крайней
мере принадлежащий к европейской культуре. Историзм как
особый способ отношения к действительности вошел в плоть и
кровь европейской цивилизации, стал одним из краеугольных
ее камней. Конечно, “обычный” европеец или американец
“мыслит историю” совсем не так, как историк-профессионал,
но и он приучен относиться к прошлому как к источнику тех
ценностей, что задают параметры его жизни. Именно в исто¬
рии (пускай и весьма своеобразно интерпретируемой) находит
он как аргументы для обоснования собственных пристрастий и
поступков, так и критерии для оценки чужих. Эта книга и о та¬
ком homo historicus, ведь он в каждом из нас: и в героях публи¬
куемых ниже статей, и в их авторах, и в читателях.
17
У этой темы есть, однако, один нелегкий поворот. Пус¬
кай каждый из нас, ныне живущих, автоматически является
“человеком историческим” уже в силу самой принадлежно¬
сти к культуре современной эпохи. Однако в какой мере
обычные отдельные человеческие индивиды (а не их массы)
не только несомы потоком истории, но и сами могут на нее
воздействовать - притом и на историю как событийный ряд,
и на историю как коллективную память о событиях прошло¬
го? Наверное, мы должны будем в конечном счете, в преде¬
ле, признать качество “человека исторического” (т.е. спо¬
собность творить историю и переформировать обществен¬
ную память) потенциально присущим каждому индивиду во
все времена. Но всегда ли реализуется эта потенциальность,
а когда реализуется, то как именно? Может быть, какой-ни¬
будь тихий обыватель больше “творит историю”, чем обще¬
признанный герой? Ведь герой предпринимает усилие, что¬
бы изменить общество к лучшему, а обыватель, по опреде¬
лению никаких усилий не предпринимающий, тем самым ук¬
репляет свое общество, пускай даже худшее из возможных.
Похоже, что бремя ответственности homo historicus прихо¬
дится нести каждому из “муравьев человеческих”, даже са¬
мому незаметному. И помимо всего прочего, в этой книге ве¬
дется разговор о суровой доле быть таким “человеком исто¬
рическим”.
По контрасту со всеми предложенными очень широкими
трактовками “человека исторического” самое время раскрыть
и наиболее конкретный смысл названия двухтомника. Он по¬
священ не только “человеку прошлого”, “человеку современ¬
ной эпохи”, “творцу истории” и историку вообще, но в первую
очередь одному человеку, одному историку - Юрию Львови¬
чу Бессмертному. Для авторов этой книги участие в ее созда¬
нии было и поводом выразить свое отношение к Ю.Л., и воз¬
можностью продлить диалог с ним.
Ю.Л. был “человеком историческим” во всех перечисленных
выше смыслах: разумеется, как современный европеец, отчасти
как “свидетель прошлых времен” (с его опытом 30-50-х годов,
уже не воспринимаемых как “настоящее”), вне всякого сомнения
как личность, в меру своих сил менявшая окружавший ее мир, но,
самое главное, как историк по призванию. И уж в этом послед¬
нем качестве Ю.Л. никому не показался бы “человеком из про¬
шлого”: наоборот, его всегда привлекали самые новые “веяния”
(одно из его любимых словечек) в историческом знании. Сущест-
18
пенно младшие по возрасту сотрудники Ю.Л. признавались, что
чувствуют себя рядом с ним замшелыми консерваторами. Дейст¬
вительно, у наших историков считалось хорошим тоном (да, по¬
жалуй, считается и сегодня) всю жизнь цепко держаться за одну-
единственную парадигму, намертво усвоенную еще в студенче¬
ско-аспирантские годы, и высокомерно отмахиваться от любых
новых идей, в нее не вписывающихся (“модное поветрие”, “за¬
умь”, “мелкотемье”). Ю.Л. относился к профессии (а значит, и к
жизни) совершенно иначе: он мгновенно увлекался новшествами,
очаровывался ими, всякий раз переосмысливая на свой лад, но
освоив их и ощутив пределы открываемых ими возможностей,
уже с нетерпением ловил первые дуновения “веяний” еще более
новых. Конечно, такая неутомимая (и неутолимая) любознатель¬
ность прежде всего доставляла удовольствие самому Ю.Л., но в
конце концов выяснилось, что именно благодаря “методологиче¬
ской ветрености” Ю.Л. отечественная историческая наука суще¬
ственно изменилась, став намного разнообразнее и интереснее,
чем была бы без его по-юношески неугомонного, будоражащего
и веселого участия.
* * *
Мы построили эту книгу на перекличке разных значений,
вкладываемых нами в понятие homo historicus, и одновременно,
конечно же, так, чтобы она отвечала интересам самого Ю.Л. -
и отражая их, и откликаясь им: вела диалог с историком, кото¬
рому она посвящена.
В ее первом разделе, “Историк в истории”, речь идет о
том, как сосуществуют, а быть может, и борются разные
“ипостаси” “человека исторического” в его представителе од¬
ного, “особого” сорта - сегодняшнем историке: “ипостась”
профессиональная и те, что присущи любому нашему совре¬
меннику - принадлежащему своему времени и уже потому
включенному в историю. А значит, речь идет и о том, как вы¬
бирает историк свое место среди коллег по историческому пе¬
ру, мысленно или вполне “физически” стоя пред лицом своих
читателей, людей “рядовых” или облеченных властью, и как
проходит он сквозь искусы, испытывающие его нравственную
прочность. Наш методологически искушенный читатель ведь
вряд ли станет спорить с тем, что чем сложнее нам видится
различение правды и вымысла в историческом сочинении,
тем значимее в нем нравственная позиция автора...
Диалог наших авторов с Ю.Л. в этой части происходит са¬
мым явным образом: в первой рубрике тему задает Ю.Л., во вто¬
19
рой ему отвечают другие. Его тексты, помещенные здесь, не
только не публиковались ранее воообще или, по меньшей мере,
по-русски, но представляют и такой “жанр” его творчества, ко¬
торый мало знаком даже той части читающей публики, которая
внимательно следила за его работами. Острый интерес Ю.Л. к
человеку прошлого отражался (как это и свойственно племени
историков - а Ю.Л., может быть, особенно ярко) в его не менее
остром ощущении современности - да она, в конечном счете, и
служила источником такого интереса. Об этом личном пережи¬
вании нашей истории - два его текста, посвященные медиевисти¬
ке и, шире, исторической науке в нашей стране, один из которых
и вовсе представляет “эго-историю” Ю.Л. И хотя речь здесь час¬
то ведется о дне прошедшем (впрочем, совсем не отдаленном от
нас ни во времени, ни в пространстве), суть не только в опреде¬
лении корней: речь и о методах поисков homo historicus в отда¬
ленном прошлом и о связи этих методов с ролью историка в на¬
стоящем. Третий же из текстов Ю.Л., лекцию о средневековье,
мы помещаем здесь не только как иллюстрацию лекционной
стороны его деятельности (хотя она была и заметной, и яркой,
лекции его ранее в печати не появлялись), но и как пример пре¬
творения - в конкретных поисках историка - принципов, пред¬
ложенных двумя предшествующими статьями. Предназначая
эти тексты для устных выступлений, автор, наверное, не предпо¬
лагал их публиковать и, во всяком случае, не подготовил к печа¬
ти. Это поставило перед нами новую нравственную проблему -
нашего права на такую публикацию. Мы надеемся, что хоть от¬
части решили ее, сопроводив авторский текст комментариями,
очерчивающими контекст размышлений Ю.Л.
Иными словами, речь в этом разделе идет о проблемах са¬
мой сути творчества homo historicus - историка в его взаимоот¬
ношениях с современным ему обществом, властью и знанием
(и особенно - в “интересные времена”, по выражению П. Фрид¬
мана). Проблемы такого свойства, быть может, более, чем лю¬
бые другие, затрагивают индивидуальные судьбы, а решения,
которые таким проблемам находятся, быть может, наиболее
индивидуальны. Потому и рассматриваются они здесь не толь¬
ко применительно к творчеству Ю.Л. Даже взгляд с “другой
стороны”, из другой страны - “свободной Франции”, по неиз¬
бежности несколько отклоняющийся от привычного нам виде¬
ния происходившего и в нашей медиевистике, и, конкретно, в
творчестве Ю.Л. (чем этот взгляд, вероятно, особенно для нас
интересен), не обходит этих проблем. Мы задумывали этот
раздел не как мемориальный, и не случайно открываем им кни¬
гу о “человеке историческом”.
20
Следующие три раздела двухтомника, второй, третий и
четвертый, представляют те разные пути, на которых исто¬
рик ищет своего “человека исторического” в прошлом, на
которых искал его и Ю.Л. А узнать ему хотелось многое, и
не только о новых методологических “веяниях”. Сколько ве¬
сила средневековая малъдра зерна? Как собравшие это зер¬
но крестьяне зависели от своих сеньоров? Как строили те и
другие отношения между собой? Был ли средневековый го¬
род городом в нашем понимании? Как была устроена кресть¬
янская семья и чем отличалась она от семьи горожан или ры¬
царей? Как люди жили, любили, рожали детей и встречали
смерть в те далекие времена и как они сами представляли се¬
бе свою и чужую жизнь? Как говорил рыцарь о скорби, пе¬
реживая смерть близкого, и от чего бывал он счастлив? И
почему говорил об этом именно так, а не иначе? Да и что это
было вообще за время - то, которое мы привыкли называть
средневековьем, - во всей его изменчивости и всей непохо¬
жести, в каждом его отдельном проявлении, на время наше -
и на себя самое?.. И наконец, можем ли мы на самом деле
что-нибудь узнать обо всем этом - мальдрой зерна начиная и
сущностью средневековья заканчивая? А если все-таки мо¬
жем, то как?
Но все разнообразие этих (и многих иных) сюжетов и про¬
блем всегда нанизывалось в поисках Ю.Л. на общий стержень
"главного интереса”. Впрочем, Ю.Л. довелось - и он был тем
счастлив - дважды этот стержень решительно переформиро-
иать, сменить - в зависимости от того, какой ответ он находил
на последний из только что перечисленных вопросов. Движе¬
ние мысли Ю.Л. (как и всякого человека), конечно, можно
представить по-разному, и статьи о нем в нашем сборнике слу¬
жат тому подтверждением. Сам же он видел свой путь в исто-
рнописании как уход от изучения “чеканной поступи истори¬
ческих закономерностей” к стремлению понять людей той да-
иекой эпохи. Но и это стремление реализовывалось в разные
периоды по-разному. Сначала - было важно понять то, что в
представлениях и поведении этих людей или разных их групп
омло общим и нормативным, что все они так или иначе были
вынуждены разделять. Позже - то, чем они отличались друг
иг друга, как тот или иной человек выбивался из сети задан¬
ное icii или, по-своему, особенным образом подчинялся им, и
I а к мог влиять на них (и уже сквозь такую призму попытать-
• и пучше распознать сами социокультурные “сети”).
11 мы, выстраивая эту книгу, избрали, подобно Ю.Л., тот
ме I од рубрикации, какой был для него главным в различении
21
забот историка: ее принципом стали не столько сюжеты, обсу¬
ждаемые нашими авторами (разумеется, тоже так или иначе
отвечающие разным сферам занятий Ю.Л.), сколько способ на
эти сюжеты смотреть (другими словами, способ решать, о чем
прошлое следует спросить и какими путями подобраться к от¬
вету - от этого, кстати, нередко зависит и сюжет, выбранный
для рассмотрения спрашивающим). Сходство таких способов и
легло в основу деления книги на разделы, сходство сюжетов -
в основу рубрик внутри разделов. Ну, а способы эти, т.е. “оси”
интересов наших авторов, не так уж случайно (ведь Ю.Л. искал
своего homo historicus в перекличке со всем пишущим историю
цехом) оказались симметричны трем “стержням”, сменившим¬
ся в исследовательских интересах Ю.Л.
Эти “стержни” можно описать по-разному. Первый, на ко¬
торый нанизывались интересы Ю.Л. поначалу, назовем соци¬
альной историей в узком смысле слова. Для Ю.Л. то была ис¬
тория социальных групп, формирующих целостность фео¬
дального общества, - сочетавшаяся с таким взглядом на исто¬
рию, который, пробиваясь “сквозь умы” авторов прошлого,
давших нам исторические источники, искал в ней, прежде все¬
го, “объективную реальность”, определявшую поведение лю¬
дей (назовем это также этапом “объективного” на пути Ю.Л.).
“Человек исторический” предстает здесь, в первую очередь,
членом сообществ, при посредстве которых он обретает свое
социальное лицо. Этому “стержню” социальной истории в на¬
шей книге откликается ее третий раздел: “Структуры, инсти¬
туты, сообщества”.
Второй стержень интересов Ю.Л. - история ментальностей
и представлений, или, иначе, антропологически ориентирован¬
ная история - такая, которая видит в своем “человеке истори¬
ческом”, прежде всего, носителя определенного типа культу¬
ры, а в истории - ее зависимость от поведенческих норм и сте¬
реотипов, сложившихся в сознании людей (назовем это также
этапом “субъективно-массового” на пути Ю.Л.). Ответом глав¬
ным образом такому взгляду на историю стал второй раздел
книги: “Дискурсы, репрезентации, представления”.
Наконец, третий стержень - история, видящаяся сквозь
призму индивидуального и уникального и ищущая в своем “че¬
ловеке историческом” индивида, действующего в ситуациях су¬
губо конкретных и, обычно, случайных (ситуациях, рассматри¬
вающихся теперь, конечно, лишь как интерпретации событий
описывающими их авторами). Такая история обращена к осо¬
бым субъективным побуждениям и переживаниям отдельного
исторического персонажа, а в конечном счете - собственно к
22
субъекту (назовем это этапом “субъектного” на пути Ю.Л.).
Иными словами, это - история сквозь призму казуса, случая,
которому сумел удивиться исследователь. Преимущественно
такие поиски “человека исторического” представлены в начи¬
нающем собой вторую книгу сборника его четвертом разделе:
“Исторические казусы”.
Читателю уже, наверное, ясно, что способы смотреть на
историю в статьях, помещенных в этих разделах (во всяком
случае, в первых двух), конечно не буквально воспроизводят
обозначенные здесь этапы в видении Ю.Л. человека прошло¬
го, а именно “откликаются” на них, соотносясь, прежде всего, с
самым их стержнем. Ведь статьи эти написаны сегодня - когда
такие (да и иные) подходы к прошлому уже не обнаруживают¬
ся впервые, сменяя друг друга, а знают друг о друге, сосущест¬
вуя в историческом пространстве историографии, и переос¬
мысляются каждый в свете другого. И потому, например, сре¬
ди авторов раздела, посвященного социальным структурам и
сообществам, мало кто занят лишь тем, чтобы обнаружить,
как “объективная реальность” диктует поведение людей -
большинство стремится понять и то, как представления и навы¬
ки людей воздействуют на эту реальность и определяют их по¬
ведение; а если кто и настаивает на доминирующем характере
(и познаваемости) объективных факторов, подобных, напри¬
мер, климату, то в спорах с коллегами. (И именно в силу ны¬
нешней общепризнанности роли факторов “субъективных”
раздел социальной истории не предшествует разделу о предста¬
влениях, а следует за ним.) Так и авторы той части, что посвя¬
щена представлениям, нередко говорят уже не столько о мен¬
тальностях, сколько о дискурсивных практиках и репрезента¬
циях, а некоторые из них специально концентрируют свое вни¬
мание на отдельно взятом тексте, на писательской и мысли¬
тельной тактике одного конкретного автора. Мы и стремились
подчеркнуть это многоголосие историков, их диалог с собст¬
венным прошлым и друг с другом, отнюдь не избегая, а всяче¬
ски приветствуя и таких авторов, кто спорит и с Ю.Л. (напри¬
мер, о соотношении индивидуального поведения и коллектив¬
ных стереотипов в части об исторических казусах): ведь толь¬
ко в таких спорах сделанное им остается живым.
Конечно, нам - ученикам и ближайшим коллегам Ю.Л.
(а редколлегию этого сборника составил костяк группы, создан¬
ной IOJI. в ИВИ РАН и занимающейся историей повседневно-
«1м) казусный подход сегодня представляется, наверное, самым
увлекательным способом поисков нашего “человека прошлого”.
Л потому, как уже сказано, не все статьи, обращенные к так уви¬
23
денному homo historicus помещены в раздел об исторических ка¬
зусах: то или иное соотношение с казусным подходом взглядов
наших авторов на историю нам хотелось представить как одну из
сквозных проблем этой книги. Так, и сегодняшний историк в ис¬
тории большинством авторов этого раздела (и самим Ю.Л.) ви¬
дится, прежде всего, как человек, чувствующий по-особенному и
совершающий свой выбор, конструирующий свою стратегию
мысли и поведения на фоне и в столкновении с социальными “за-
данностями” и традициями. Так, и в разделе о представлениях и
дискурсах статьи, посвященные писательским стратегиям от¬
дельных авторов прошлого, отдельным текстам, мы соположи-
ли - внутри одних и тех же рубрик - со статьями, ориентирован¬
ными более на то, чтобы представить общий срез смыслов тех
или иных дискурсивных практик и представлений (это две рубри¬
ки о том, как авторы прошлого писали свои тексты - об истории
или об иных, неисторических сюжетах - и какое содержание
вкладывали в используемые ими понятия). В раздел же, посвя¬
щенный собственно историческим казусам - и, разумеется, их ме¬
сту в контексте коллективных традиций и норм, - мы собрали та¬
кие поиски “человека исторического” в минувшем, которые на¬
правлены более на интерпретацию уже не писательского, а по¬
вседневного поведения и поступков конкретных людей прошло¬
го (при том, что, конечно, сама такая интерпретация не обходит¬
ся без трактовки репрезентативных стратегий авторов, описыва¬
ющих эти поступки). Но в этой же части, не случайно, - и статьи,
авторы которых ставят вопросы об индивиде в истории вне соб¬
ственно казусного подхода (подхода, по самой сути своей, повто¬
рим, занятого такими вопросами).
Сопоставляя и сталкивая разные смыслы, вложенные нами в
понятие homo historicus, мы хотели бы подчеркнуть в этой книге
и другую проблему. Она - в том, как профессиональные истори¬
ки, и сами, напомним, обыденно принадлежащие истории и “пе¬
реживающие” ее, создают, под воздействием своего времени и в
противостоянии ему, свои образы человека прошлого, свои ми¬
фы о нем, конструируют свои дискурсивные практики и предста¬
вления об истории - быть может, в “диалоге” с “человеком про¬
шлого”, а может быть, и в некоем “соревновании” с ним. Поэто¬
му мы специально сополагаем то, как видят наши авторы писа¬
ние истории сегодня, с тем, как им видится историописание в про¬
шлом, причем весьма далеком. Подобным же образом мы сопо¬
лагаем то, как “обычные” люди или же историки отдаленного
прошлого воспринимали соседствующего с ними “другого”, с
тем, как это делают коллеги, близкие к нам во времени, и как
дискурсы тех и других зависят от этого восприятия. В силу того
24
же интереса, внутри рубрик, посвященных тем или иным сюже¬
там, мы по возможности помещаем и статьи о том, как такие же
сюжеты конструировались и конструируются историками - на¬
шими современниками или ближайшими предшественниками.
Рефлексия над тем, что и как делает исследователь прошлого,
была одной из главных черт Ю.Л., вне ее он не считал возмож¬
ным осмысленное приближение к своему homo historicus. Она
свойственна и большинству наших авторов. Так же, и выстраивая
рубрики книги, мы хотели бы посмотреть с некоторой дистанции
па наши собственные профессиональные занятия и на подходы, в
этих рубриках представленные.
Пятый раздел книги - наш post scriptum - в некотором
смысле симметричен первому. Но если в первом разделе Ю.Л.
предстает, скорее, как человек публичный, как историк пишу¬
щий (выступающий перед аудиторией), то в последнем разделе
сборника мы надеемся представить его в ином, быть может, бо¬
лее сокровенном облике - больше в той сфере жизни, которая
столь интересовала его самого в приближении к “человеку
прошлого”: в жизни частной, но, конечно же, неотделимой от
его судьбы историка. Она особенно отразилась (и по сюжету, и
но “дискурсивной стратегии”) в тексте, родившемся сугубо уст¬
но: в его частной беседе, интервью, данном у себя дома, нико¬
гда не переносившемся ранее на бумагу и сплошь “казусном”.
И авторы очерков, следующих за этой публикацией, не избе¬
гая, конечно, анализа пути, пройденного Ю.Л. в “науке исто¬
рии” и в стране, где ему довелось этот путь выбирать, расска¬
зывают о своих впечатлениях от общения с ним - общения,
(и,пъ может, чаще профессионального, но, одновременно, во¬
бравшего в себя черты живого облика Ю.Л. - такого, естест¬
венно, который запомнился этим авторам.
Сборник, традиционно для книги подобного жанра, завер¬
шается списком опубликованных трудов Ю.Л., носящим, заме¬
тим (как, наверное, и любой такой список), не только справоч¬
ный характер: ведь он рассказывает о движении индивидуаль¬
ных интересов “человека исторического”, кое-что говоря осве¬
домленному читателю и о том контексте, в котором эти инте¬
ресы формировались.
Ю.Л. искал своего “человека исторического” неустанно:
ведь он и жил неустанно и отдавался полностью каждому пред¬
приятию, усилию, чувству - чего обычно ждал и от других.
Другие, немедленно превращавшиеся в собеседников, были
25
ему ничуть не менее интересны, и он умел расслышать в их
словах то, о чем сами они порой и не догадывались. Вероятно
поэтому и им - нам - с ним было, прежде всего, просто-напро¬
сто интересно, обсуждались ли профессиональные искания ис¬
ториков или мелкие события повседневности. Он ушел из жиз¬
ни молодым человеком, на взлете. Его убила серия ошибок
врачей московской больницы - или попросту безответствен¬
ность, встречая которую на протяжении жизни, Ю.Л. страдал
физически, будто знал, что от нее и погибнет. Возможно,
ошибки случились еще и потому, что не каждый (среди меди¬
ков, в частности) способен “выбиваться из сети заданностей”:
77 лет - возраст, как полагают, смертный. Однако последней
темой в поисках “человека исторического”, выбранной Ю.Л.,
стало переживание рыцарем счастья - сменившее тему смерти,
занимавшую его ранее. Может быть, в этом есть нечто симво¬
лическое?
Мы надеемся, что эта книга сможет передать читателю ча¬
стичку той радости от общения с Ю.Л., которую редколлегия и
авторы книги стремились продлить, создавая сборник.
* * *
Редколлегия не всегда согласна с мнениями, высказанными
авторами статей. Впрочем, на том стоим: только если спорят
между собой разные точки зрения, можно надеяться увидеть
неисчерпаемое многообразие “человека исторического” -
homo historicus.
Михаил Бойцову Ольга Бессмертная
I
Историк
в истории
Ю.Л. БЕССМЕРТНЫЙ
О ПУТЯХ МЕДИЕВИСТА И МЕДИЕВИСТИКИ
Юрий Бессмертный
АВГУСТ 1991 ГОДА
ГЛАЗАМИ МОСКОВСКОГО ИСТОРИКА.
СУДЬБЫ МЕДИЕВИСТИКИ В СОВЕТСКУЮ ЭПОХУ*
О событиях 19-22 августа в России, о том, что им предшество-
II.ню и что за ними последовало, написано уже немало. И канва co¬
in. mirt, и их непосредственные предпосылки известны сегодня не
I скст, написанный в сентябре-октябре 1991 г. и легший в основу лекции, прочитан-
т»(| / декабря того же года в Институте высших исследований в Принстоне (США),
и I лкже статьи: August 1991 as Seen by a Moscow Historian, or the Fate of Medieval Stu-
«lif. in the Soviet Era//The American Historical Review. 1992. Vol. 97. N 3. P. 803-816.
11»» русски публикуется впервые. Выбор темы, в целом не характерной для про¬
чий тональных занятий Ю.Л., как и популярный характер лекции, определялся, от-
■im I и, “заказом” аудитории, объединявшей в себе не только историков разных спе-
мп.п1Ы1остей, но и представителей “точных” и естественных наук. Этот, казалось
ом, “сиюминутный” текст, посвященный событию, как будто уже не актуальному,
и адресованный публике не российской, может быть интересен не только взглядом
mi in mpiiio отечественной медиевистики как таковой, но и дистанцией по отноше¬
нию к “своему”, описываемому для “другого”, самим способом анализа сегодняш¬
ни ч событий и судьбы отдельного человека (притом - своей собственной), поме-
I цен и мх в историю, что и превращает эти события в исторические, а человека - в
11* щю historicus.
библиографические ссылки на иностранные переводы хорошо знакомых отече-
< I ипнюму читателю трудов сохранены - не только из стремления к верности ориги¬
налу, но и потому, что как раз степень представленности этих трудов зарубежом (хо-
I и (н.1 н по состоянию на 1991 г.) видится значительно менее известной (восстановле¬
ние п ылок не оригиналы было сочтено избыточным). Между первоначальной рус-
< I иП и опубликованной английской версиями статьи существует ряд расхождений, од¬
ним» авторская правка русского текста не сохранилась. Я посчитала целесообразным
< и I .иш и. здесь большую часть снятых в английской версии фрагментов, заключив их
и нмдратныс скобки, в ряде случаев они вынесены в примечания в конце текста.
К рунные вставки, переведенные мною с английского, набраны с отступом.
li 1999 г., готовясь к следующему выступлению в США (“Зима тревоги на-
пи (Г, см. ниже), и перечитывая этот текст с восьмилетней дистанции, Ю.Л. сделал
рнд пимпок па полях рукописи; некоторые из них также воспроизводятся в приме¬
ни пни Таким образом, эти две публикации составляют взаимосвязанную пару.
11* к фанпчнмс сноски принадлежат автору, примечания в конце текста - мне. -
»» /.С( ( игршиан.
29
только историкам, но и широкой публике. Не пришло ли, однако,
время для более специальной характеристики происшедшего? Та¬
кая характеристика будет, вероятно, дана со временем с самых раз¬
ных точек зрения. В этом эссе я хотел бы предложить лишь один
из возможных подходов. Я хотел бы обозреть августовские собы¬
тия сквозь призму процессов большой длительности, охватываю¬
щих многие десятилетия советской истории, и в то же время сквозь
призму конкретных человеческих судеб, судеб рядовых людей, на
которых в первую очередь сказываются политические и социаль¬
ные перемены.
Объединить эти два ракурса нелегко. Стремясь достичь их наи¬
более органичного совмещения, я решаюсь избрать несколько спе¬
цифический жанр, соединяя анализ собственной судьбы с анализом
объективных процессов, свидетелем которых мне довелось быть.
Я родился и вырос в России, до 1989 г. никогда не бывал на За¬
паде (хотя всю жизнь занимался историей западноевропейского сре¬
дневековья), с Россией же связываю я остаток своих дней, сколь бы
ни было трудно или даже трагично ее будущее. [Не представляет ли
для американского читателя интерес характеристика августовских
событий 1991 г. через осмысление их места в жизни подобного чело¬
века? Мне хотелось бы думать, что] рассказ о моем собственном
восприятии этих событий, об их восприятии моими коллегами - ис¬
ториками и об осмыслении места этих событий в судьбе той отрас¬
ли истории, с которой я связан более 40 лет (я имею в виду русскую
школу по истории западноевропейского средневековья), может про¬
лить свой свет как па самый путч, так и на то значение, которое он
имеет в нашей нынешней истории. Иными словами, я хотел бы по¬
смотреть на августовский путч в ракурсе личного - субъективного -
восприятия и одновременно - в ретроспективе истории российской
медиевистики.
[Мне придется начать издалека.] Я пришел в науку очень позд¬
но, после 35-ти1. Объяснялось это не только тем, что, как и все мои
сверстники, время с 18 до 22-х лет я провел на войне. Уже в 25 я
окончил университет и горел желанием продолжать начатые там
штудии по истории западноевропейского средневековья. Для этого
имелись тогда и институциональные возможности: шел 1949 год,
везде было много вакансий, а у меня были достаточно благоприят¬
ные рекомендации. Препятствия были совсем из “другой оперы”.
В мою alma mater - Московский университет - мои учителя мне по¬
рекомендовали вообще не соваться (кандидаты туда были определе¬
ны местной партячейкой). Но и попытки поступить в другой инсти¬
тут2 кончились ничем [На каждом из полагавшихся экзаменов мне
устраивали многочасовую экзекуцию, до тех пор, пока не находился
вопрос, ответ на который можно было бы истолковать как недоста¬
точный. В конце концов, один из главных экзаменаторов сообщил
моему университетскому учителю о бесполезности всех моих потуг.]:
30
ЮЛ. и H.B. Коренева (одноклассница) на фоне Института
Н1.1СШИХ исследований. Принстон, 1991 г.
mi « I нос руководство заранее, оказывается, решило предпочесть
миг некую “проверенную” девицу, каков бы ни был уровень ее зна¬
ний и способностей.
Чем не устраивал я начальство? Официально мне никто ни-
•и I и не объяснял. Но и мой собственный опыт, и опыт моих дру-
и й п знакомых позволял кое о чем догадываться. Я еврей. А как
I mi I и первые послевоенные годы, и даже еще раньше, принад-
•и мнить к евреям все чаще становилась у нас поводом для дис-
i рпмимации3. В первые послереволюционные годы и почти до
MHiiia Ш-х годов еврейское происхождение не было с точки зре¬
нии I осударственных служб ни “презумпцией виновности”, ни да-
I • 1им>()ще чем-то заслуживающим особого внимания (как, впро-
•|. м, н принадлежность почти к любой иной национальности).
31
Ситуация стала меняться в ходе репрессий 37-го и последующих
годов4. Кристаллизацией нового отношения к евреям явилась
кампания по борьбе с так называемым космополитизмом, раз¬
вернувшаяся как раз когда я кончал университет, в 1949 г. В от¬
личие от предыдущего времени она открыто велась всеми сред¬
ствами массовой информации и отличалась особой изощренно¬
стью. Ее идеологическим прикрытием было утверждение, что в
среде интеллигенции получило, якобы, распространение некое
неоправданное “преклонение перед иностранщиной”; подобное
возвеличивание всего иноземного влечет, дескать, забвение за¬
слуг собственного народа и потому является по своей сути анти¬
патриотичным. Основную массу “космополитов” - процентов на
90 или на 95 - составляли, судя по фамилиям, упоминавшимся в
печати, евреи. Но как раз об этом вслух опять-таки ничего не го¬
ворилось - как это было и в моем собственном случае. И среди
тех евреев, кто, подобно мне, был тогда начисто лишен нацио¬
нального самосознания и был не способен понять скрытый
смысл происходящего, сохранялись надежды и даже вера в то,
что жизнь еще наладится5... Вопрос о причинах такой наивности,
которой отличался тогда далеко не только я*, заслуживает от¬
дельного разбора6, [как и вопрос о том, почему немалая часть
профессуры, в том числе и та, что сформировалась еще в дорево¬
люционное время, соглашалась принимать участие почти во всех
неблаговидных делах того времени].
[Пока что же я должен объяснить, почему, заговорив об авгу¬
стовском путче 1991 г., я позволил себе углубиться в события
40-летней давности. “Ларчик” открывается довольно просто.] Так
называемое руководство Советского Союза, попытавшееся захва¬
тить 19 августа 1991 г. власть, одним из своих главных лозунгов вы¬
двинуло возврат к пресловутому и извращенно понятому “советско¬
му патриотизму”7. К этому патриотизму взывало уже “Обращение”
ГКЧП “к советскому народу” в первый день переворота. К возрож¬
дению патриотических чувств призывал в своем выступлении на
пресс-конференции 19 августа захвативший пост М. Горбачева
Г. Янаев. Еще откровеннее высказывались некоторые генералы.
В частности, как было сообщено в печати, командующий одним из
военных округов А. Макашов в своих шифровках, направленных в
войска, сразу же вспомнил о “космополитах”, назвав их в числе тех
“пропагандистов”, которых он потребовал задерживать как первей-
* Наивность и конформизм были типичны для многих, хотя и не для всех.
Сравни, например: Рубин В Л. Дневники, письма. Иерусалим, 1988. Но сре¬
ди моего окружения, и особенно среди моих ровесников, эта черта была до¬
минирующей (Виталий, сын философа А.И. Рубина и племянник расстре¬
лянного экономиста И.И. Рубина, дальний родственник Ю.Л., позже из¬
вестный диссидент, член семьи, которая всегда осознавала суть советской
власти, отнюдь не был лишен национального самосознания. - О.Б.).
32
mus нрпгон ГКЧП*. Эта тенденция еще яснее раскрывается в “Сло-
|м к народу”**, с которым за месяц до путча выступили вдохновите -
III шовинистических и антисемитских организаций Москвы. Как те-
|ц pi. известно, вместе с ними это “Слово” подписали будущие орга-
ни шторы путча, и в их числе тогдашний командующий сухопутны¬
ми поисками страны генерал В. Варенников, тогдашний первый за-
м«»hi гель министра внутренних дел генерал Л. Громов, секретарь
пир ши российских коммунистов Г. Зюганов и др.8 Более того. По
имеющимся сведениям, в один из первых дней после переворота во
•и еч газетах должна была быть опубликована заранее подготовлен-
иии статья “Сионистско-масонский заговор сорван введением чрез¬
вычайного положения”. Конечно, не все из этого было мне извест¬
ии сразу после начала путча. Но общая тенденция просматривалась
л* и газ очно ясно. И потому для меня, для моей семьи, для многих mo¬
ds друзей - будь они евреями или нет, как и для всех честных людей,
I какой бы национальности они ни принадлежали, дни путча стали
1НП1МИ прощания с нормальной жизнью.
( голь трагическое восприятие мною августовского переворота
миусзаиливалось, однако, не только всем этим. Здесь я снова должен
in рпу гься на 40 лет назад, к эпизоду с попыткой поступить в аспи¬
рин I уру. Для экзаменационных комиссий конца 40-х годов я был рег-
.нпа non grata не только из-за своей национальности, [но и еще по од-
|в hi причине]. Весной 1938 года мой отец - скромный служащий од-
||| н и из московских учреждений - был арестован по обвинению в ан-
I in I жсз'ской пропаганде. Через несколько дней после ареста он был
• и у ж дсп на 10 лет без права переписки и, как позднее мне стало из-
||| I I по, менее чем через полгода умер на печально знаменитых при-
in кич Колымы, в поселке Нижний Отурях, у берегов Ледовитого
океана. Арест отца произвел на меня, тогда 14-летнего мальчишку,
чрезвычайно сильное впечатление. И дело не только в незабывае¬
мое-ги сцен ночного обыска и прощания с отцом. Это может пока-
|ц|вей достаточно странным, но всего сильнее меня травмировал
юг факт, что, как я это отлично знал, мой отец едва ли не боготво¬
ри и советскую власть. Не раз он говорил мне: «Если бы не револю¬
ции, я остался бы за “чертой оседлости” и без всяких перспектив».
• и» лом сообщалось многими демократическими газетами в первые же дни после
• Is мл. |См. например: Куранты. М., 1991. № 161.29 авг.]
Но время путча генерал Макашов был командующим одним из уральских
военных округов. Как сообщалось в “Известиях” (1991. № 209. 3 сент.\ Ма¬
кашов в “кодограмме” от 20 августа 1991 г. приказывал “всем командирам и
политработникам частей и соединений окружного подчинения усилить пат¬
риотическую работу в военных частях... Эмиссаров, космополитов, предате¬
лей Родины и Советского Союза задерживать, проводить допрос, сдавать по¬
сле выяснения личности в правоохранительные органы”.
‘ ‘ < лоно к пароду” бы по опубликовано рядом правых изданий. См. например: Мос-
I пискли правда. 1991. 23 июня.
Он восхищался любыми успехами страны, будь то поход “Челюски¬
на” по северному морскому пути, или рекорды наших летчиков, или
строительство новых заводов. И это - несмотря на то, что жилось
нам очень трудно, отцовской зарплаты едва-едва хватало, чтобы
сводить концы с концами. Дамокловым мечом висела над отцом уг¬
роза “чисток” среди служащих. После одной из таких чисток, в
1930 г., отца уволили как человека “не пролетарского” происхожде¬
ния; в Москве его нигде на работу не брали, и ему пришлось почти
год прожить далеко от семьи, за тысячи километров от Москвы. Что
заставляло отца быть, несмотря на все это, горячим энтузиастом Со¬
ветов? Политическая неискушенность? Неведение? Бездумное при¬
нятие поглотившей тогда многих идеи одним махом построить на зе¬
мле социалистический рай? [Массовый гипноз жертвенности во имя
будущего, всячески поощрявшийся партийной пропагандой?] Не
знаю ответа на этот вопрос, и не только по отношению к моему от¬
цу, но и по отношению к десяткам его сверстников.
Однако тогда, в 1938 г., меня мучили совсем другие вопросы. Я
не мог понять, что происходит в нашей стране? Где справедливость?
Почему? К стыду своему должен признать, что, пожалуй, наиболее
убедительным объяснением того, что случилось с моим отцом, каза¬
лась мне тогда жуткая по жестокости формула: “Лес рубят - щепки
летят”. Такой вот неизбежной “щепкой” представлялся мне мой не¬
счастный отец. Но это характеризовало только одну сторону дела.
Невольно возникал и другой ход мысли. Если ни в чем не повинный
отец так и не смог доказать своей невиновности, никто не может
быть уверен в завтрашнем дне - ни моя мать, ни я сам, ни мои дру¬
зья. Беды можно ждать в любой момент. Власть всесильна, а мы
бессильны.
С тех пор на долгие годы в моей душе поселился страх перед вла¬
стью. А это рождало душевную робость, лишало внутренней свобо¬
ды, порождало постоянную внутреннюю неуверенность. [И, вероят¬
но, подобные ощущения были свойственны не только мне, но и це¬
лому поколению моих соотечественников.] И для этого было нема¬
ло оснований. Еще перед войной, в одном из вузов, в который я хо¬
тел поступать, мне прямо было сказано, что детей репрессирован¬
ных на выбранный мною факультет не берут9. Вернувшись с войны,
я мог надеяться, что “грех” моего происхождения искуплен. Опыт
поступления в аспирантуру это опроверг. Позднее, во времена Хру¬
щева, моего отца реабилитировали. Но случайно ли, и в это время,
и позднее, вплоть до 1989 г., я ни разу не получал разрешения на уча¬
стие в какой бы то ни было научной конференции на Западе и вооб¬
ще был, как у нас выражаются, “невыездным”? Конечно, это пос¬
леднее в немалой части следовало бы, вероятно, объяснять и моими
собственными “заслугами” в 60-е и 70-е годы (о чем я еще буду вы¬
нужден сказать). Однако и “след” событий 1938 г. не уходил из моей
памяти, как, вероятно, и из моего досье в КГБ.
34
Думаю, что в этой связи понятно, какие реминисценции поро-
'П1 ч у меня и моих сверстников переворот 19 августа. Ведь органи¬
ки оры путча и их вдохновители не скрывали, какой “порядок”
> читали они необходимым восстановить в стране. Когда я 19 авгу-
> щ пришел на работу, первый вопрос, который полушутя - полу-
м’рьешо задал мне один более молодой симпатизирующий мне
ип|исга, был: “Как? Вы еще на свободе?..” В том, что аресты нач¬
ну гея и примут массовый характер, никто не сомневался. И после-
иующие данные подтвердили основательность подобных опасений.
Как известно, только в Москве было найдено 300 000 уже подпи-
• .шмых ордеров на арест. На разных предприятиях обнаружились
|.нчлзы на несколько сотен тысяч наручников. В ряде тюрем и
ишцлагерей накануне путча были почему-то развернуты ремонт-
N.I строительные работы. 19 и 20 августа это было еще не извест¬
ии. 11о предчувствия не обманывали ни меня, ни моих друзей. Надо
'in удивляться, что мы чувствовали себя на пороге нового 37-го ro¬
il. I. | иными словами на пороге гибели]?..
Что на этот раз могли инкриминировать мне (или таким как я)?
Формально - ничего. Я не принадлежал к открыто действовавшим
циссидснтам, не выступал с политическими манифестами против со¬
ме i с кой власти, не участвовал во вновь возникших после 1988 г. об¬
щественных партиях. (Подобная политическая пассивность объяс¬
ни паев разными обстоятельствами, на которых я не могу сейчас ос-
ммлвливаться; скажу лишь, что одним из этих обстоятельств были
птшанные - или не осознанные - остатки подспудного страха, по-
• с нмшнегося в моей душе еще в детстве.) Тем более любопытно, по¬
чему и я сам, и многие подобные мне вполне добропорядочные гра¬
ждане эпохи горбачевской перестройки воспринимали путч как не¬
минуемую угрозу своему существованию.
Попытаюсь ответить на этот вопрос, отправляясь от собствен¬
ник) опыта. [Все годы после 1985, т.е. после начала объявленной
I мрОачсвым перестройки, я, как и ранее, занимался, строго говоря,
Iпивко своим собственным делом, т.е. исследованиями по истории
ипадиоевропейского средневековья.] Поначалу я (как и очень мно-
I не и 50-е годы) увлекался аграрной историей. При поддержке моих
университетских учителей А.И. Неусыхина и С.Д. Сказкина (при-
надпожавших к дореволюционной русской аграрной школе) я напи-
• а >1 несколько исследований по аграрной истории Германии
I \ XIII вв. Это были достаточно профессиональные работы, хотя и
нс пиком вписывавшиеся в марксистские подходы (широко распро-
| I раненные, впрочем, тогда не только у нас, но и на Западе). Не слу-
чапио, когда начиналась так называемая хрущевская оттепель, меня
пригласили в один из академических институтов10. Однако мой науч-
н и и конформизм сохранялся не очень долго. Уже через год или два
меня стало тошнить от необходимости ограничиваться повторением
идпнх и тех же общих формул, варьируя лишь их конкретную фак-
35
I vpv. Я стал все чаще обращаться к не слишком принятым среди co¬
rn и ких медиевистов того времени темам. Например, не к хозяйст-
iii imoii истории, а к социальной; не к “неуклонному ухудшению”
•mi «ми крестьян, а к уяснению реальных изменений в их статусе, в
частности, и в лучшую сторону; не к борьбе между классами, а к от-
III имениям внутри каждого из них; не к истории так называемых про-
м шоднтслей материальных благ, а к истории средневековых рыца¬
рем, и т.и. [Я уходил от считавшихся тогда обязательными разобла¬
чений “несостоятельности” западных историков и дежурных доказа-
Iек|,ств неизбывного превосходства марксистско-ленинской науки.
Я сводил до минимума ссылки на классиков марксизма-ленинизма.]
Нее это отнюдь не означало, что я переставал использовать маркси-
| к кие подходы. Я попытался освободиться лишь от некоторых их
мv г и взглянуть на историю средневековья чуть-чуть шире. Этого
| «мнилось, однако, достаточно, чтобы заслужить репутацию небла-
II «надежного. К счастью, в период хрущевской “оттепели” начальст¬
ву понадобились люди, способные предложить хоть что-нибудь,
кроме замшелых трюизмов. Именно в это время мне удалось опуб¬
ликовать мою первую книгу*, в которой я, среди прочего, доказывал
шсутствие в западноевропейской деревне экономических классов и
подчеркивал неэкономическую природу большинства социальных
отношений. Ждать соответствующей реакции ортодоксов мне долго
нс пришлось. Коллега, с которым мы много лет были в довольно доб¬
рых отношениях11, вдруг разразился острейшей критикой в адрес
ценой группы достаточно известных у нас историков, высказавших-
I и «а обновление воззрений на ряд ключевых проблем истории дока¬
питалистических обществ, включив в их число и меня; все мы обви¬
нялись в “идеологической диверсии” против самых основ марксиз¬
ма ленинизма. Статья с этой критикой медиевистов и античников
(нала опубликована аж в центральном органе коммунистической
мар гии, журнале “Коммунист”**. Кое-кто увидел во всем этом злове-
( онстские медиевисты - сотрудники кафедры истории средних веков МГУ и
it kiopa истории средних веков Института истории АН СССР на исходе оттепе-
JII. Москва, октябрь 1965 г. (фотография сделана по просьбе С.Д. Сказкина
гму н подарок в связи с его 75-летним юбилеем). 1-й ряд (сверху вниз, слева на¬
право): В.В. Самаркин, Н.А. Хачатурян, Л.М. Брагина, Ю.М. Сапрыкин,
I.C. Осипова, А.Р. Корсунский, А.Н. Чистозвонов, В.Н. Малов; 2-й ряд:
Л.Д. Беспалько, С.А. Асиновская, Е.А. Жаботинская, Г.И. Трайнина, Л.А. Ко-
1глмшкова, В.Л. Романова, И.С. Пичугина, С.Л. Плешкова; 3-й ряд: М.М. Се-
ченцова, Я.А. Левицкий, А.И. Неусыхин, С.Д. Сказкин, М.М. Смирин, Е.В. Гут-
попа, А.А. Сванидзе; нижний ряд: Г.В. Шевкниа, Ю.Л. Бессмертный, И.Н. Оси-
нопгкий, С.С. Неретина, Л.Т. Мильская
* !пгсмертный ЮЛ. Деревня и рынок в Западной Европе ХП-ХШ вв. (по северо-
французским и западнонемецким материалам). М., 1969.
‘ ’ Цшшлов А.И. К вопросу о методологии исторической науки // Коммунист. 1969, № 5.
37
щий сигнал начала очередного раунда охоты на ведьм. К счастью,
эти мрачные прогнозы не подтвердились. То, что запросто удава¬
лось в 40-е годы, теперь, когда сложилось поколение так называе¬
мых шестидесятников, все чаще давало осечку. Но среди многих
специалистов-медиевистов, да и античников, вся эта критика нашла
живейший отклик и даже одобрение. Она давала всем ленивым умам
шанс отстоять старую жвачку и, так сказать, поставить на место
сторонников “отсебятины” в науке.
Пожалуй, именно с этого времени в нашей медиевистике (да и
не только в ней) начали складываться два противостоящих по сво¬
ему характеру течения. Их называли по-разному: то “марксист¬
ское” и “структуралистское” (одно время моих коллег и меня об¬
виняли в увлечении структурализмом12), то “ортодоксальное” и
“ревизионистское” (быть у нас ревизионистом в те годы означало
почти что быть “врагом народа”), то - в последние годы - более
терпимо: “официальное” и “неофициальное” или “классическое”
и “неклассическое”13. Однако суть различий понималась почти
всегда одинаково. Новое течение при всем многообразии разра¬
батываемых тем и используемых исследовательских подходов от¬
личалось от старого отказом от позиции “чего изволите” по отно¬
шению к официальной идеологии, непризнанием аксиоматично-
сти марксистских подходов, поиском новой проблематики и мето¬
дологии и решительной борьбой против априорного отрицания
немарксистской историографии.
Любопытно, что разница этих течений довольно быстро бы¬
ла замечена широкой читательской публикой. Научные доклады
историков нового направления (таких, как С.С. Аверинцев,
Ю.М. Лотман, В.В. Иванов, А.П. Каждая, Л.М. Баткин, А.Я. Гу¬
ревич, М.Л. Гаспаров, Е.И. Штаерман) проходили при перепол¬
ненных залах, молодежь порою прямо-таки штурмовала поме¬
щения, где они выступали; столь же большим успехом пользова¬
лись статьи и книги этих авторов41. Их наперебой приглашали в
самые разные (и даже неожиданные) аудитории, к физикам, хи¬
микам, биологам. И все это происходило в самые глухие, так на¬
зываемые застойные годы. В этом нетрудно было увидеть нара¬
стание “критической массы” социального нетерпения, образовы¬
вавшейся, по крайней мере, в среде интеллигенции. Естественно,
что это усиливало научное и идеологическое противостояние
двух течений.
Сторонники старого не преминули перейти в наступление.
Опубликовал, к примеру, я статью, посвященную некоему ультра-
специальному сюжету: формам крестьянской зависимости в Запад¬
ной Европе раннего средневековья. И даже не в столице, а в не¬
большом сборнике трудов университета в Нижнем Новгороде (то- ** См. ниже, сноски на стр. 47-50.
38
10.Jl. ii Л.Я. Гуревич (во втором ряду) на XIII конгрессе исторических наук.
Москва, 1970 г.
|да город Горький)*. Казалось бы, кого это могло обеспокоить?
Ли пет, нашлись “обеспокоенные ученые”, и не только в самом
11ижием Новгороде, но и в столицах. “Обеспокоило” их то, что в
• гатье не признавался “крепостнический” (сервильный, виллан-
• Miii) характер зависимости крестьян; тем самым западноевропей-
• rue крестьяне как бы противопоставлялись российским крепост¬
ным; а отсюда, дескать, лишь один шаг до недооценки единства ис-
|и|)нческих закономерностей, до “антипатриотического” третиро-
1111МИЯ российского феодализма, до игнорирования “указаний” Вла¬
димира Ильича Ленина14... И вот уже собирается научный совет
мри Министерстве высшего образования и добрых два десятка про¬
фессоров выносят заключение о “порочности” опубликованной
• гатьи и недостаточной бдительности всей редколлегии сборни-
1ч-( смертный ЮЛ. К типологии форм крестьянской зависимости в странах Запад¬
ник и Юго-Западной Европы // Страны Средиземноморья в средние века. Горький,
Hi,ш. 2.
39
Ю.Л. со студентами его группы на истфаке Горьковского университета,
П. Габдрахмановым (спиной к зрителю) и В. Блониным. Октябрь 1974 г.
ка15. Чиновники министерства еще не успевают узнать мнение на
этот счет академических кругов, а уж Горьковский университет за¬
волновался: из-за какого-то там московского медиевиста поставле¬
ны под сомнение верноподданичество и “кристальная чистота”
партийных позиций сотрудников этого университета?! Решение
принимается мгновенно: статью “осудить”, сборник закрыть, а
оному медиевисту запретить преподавание16...
Случались события и похлеще. Начиная с середины 60-х годов
обширный коллектив сотрудников нескольких институтов около
10 лет готовил большой труд по истории крестьянства Европы в
средние века. Для многих это было единственным научным задани¬
ем, так что только за это получали они свою зарплату (немаленькую
по тогдашним нашим масштабам). Было написано несколько непло¬
хих по тому времени томов, разработана небезынтересная концеп¬
ция, сформулированы некоторые оригинальные выводы17. Однако
именно эти обстоятельства, как и то, что в написании труда участво¬
вали представители уже упоминавшегося нового течения в нашей
историографии, определили судьбу издания. На его обсуждение пе¬
ред рекомендацией к печати приехал сам министр просвещения,
А.И. Данилов. Когда-то этот человек был медиевистом, и при том
довольно известным. Объединив вокруг себя “правоверных” про-
40
Доклад ЮЛ. на симпозиуме медиевистов по аграрной истории.
Саратов, 1977 г.
фгссоров, он без особого труда пустил издание под откос. Сделано
по было довольно просто, в духе прошлых времен. Министр кон-
* I.пировал, что в труде “ревизуется” “проверенная концепция” Марк¬
ин: гской медиевистики. Для участников обсуждения и, гем более,
дня начальства это был неотразимый аргумент. Попытки главного
редактора - уважаемого академика" - защитить этот труд, как и мои
шоственные выступления в защиту этого издания (я был в нем заме-
i пггелем главного редактора)18, парировались простейшим спосо-
пим. Один из работавших в нашем же институте медиевистов, по со-
имсстительству - партийный функционер, отозвав как-то в сторону
I намного редактора, спросил его: “С Вами разве не разговаривал ин-
• труктор ЦК КПСС такой-то? Учтите, он имеет отрицательное су¬
ждение об этой работе...” О том же упомянутый деятель сообщил и
дирекции института. Существовало ли на самом деле таковое “суж¬
дение” инструктора ЦК КПСС или нет, осталось мне неизвестным.
11о ведь не в этом суть. Поразительнее другое. Одного лишь предпо-
1л время подготовки этого издания в нем сменилось несколько главных редакто¬
ров. 11ервым из них был С.Д. Сказкин; в момент упомянутого обсуждения первого
|омл этого труда его главным редактором был Л.В. Черепнин.
41
ложения, что там, “наверху”, “есть мнение” о нежелательности пуб¬
ликации специального издания по истории средневековья оказалось
достаточно, чтобы оно было выброшено из всех планов и 11 лет
пролежало на полке. [То, что деньги, выплаченные авторам, были
пущены на ветер, никого не обеспокоило.] Лишь в 1985-1986 гг. -
после начала перестройки - это издание увидело, наконец, свет" [ус¬
пев к этому времени частично устареть]19.
Как могло случиться, что десятки серьезных ученых - члены
научных советов, рецензенты, сотрудники разных учреждений,
принимавшие решение о судьбе этого издания, - молча вытерпе¬
ли явный произвол со стороны нескольких объединившихся меж¬
ду собой партократов? Понять это можно только в контексте
всей истории советской интеллигенции. Первая “чистка” среди
российских интеллектуалов относится еще к началу 20-х годов.
Уже в 1922 г. без суда и следствия, одним решением ГПУ, из Рос¬
сии было выслано 160 непокорных представителей интеллиген¬
ции20. Среди них был и ректор Петербургского университета, из¬
вестный медиевист Лев Карсавин, один из зачинателей исследова¬
ния средневековой ментальности, автор книг по истории религи¬
озной жизни в Италии ХП-ХШ вв., по философии личности ** История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. М., 1985-1986. Т. 1-3.
Одна из предложенных здесь гипотез, существенных для истории евро¬
пейского крестьянства, касается причин возникновения зависимого кресть¬
янства. Мы отказались от концепции разложения крестьянской общины как
основной причины зависимости и от идеи, что неравенство играло основную
роль в этом явлении. Говоря просто, зависимый статус средневекового кре¬
стьянства явился естественным следствием процесса социализации варвар¬
ского общества (здесь я имею в виду районы с относительно слабой романи¬
зацией). Социализация вела к подчинению крестьян различным формам
публичной либо “частной” власти.
Другая небезынтересная гипотеза, выдвинутая в этой работе, касается
понимания крестьянской культуры. В отличие от М.М. Бахтина, мы стреми¬
лись говорить не о двух культурах, и даже не о взаимопроникновении куль¬
тур. Вместе с А.Я. Гуревичем мы полагаем, что средневековая культура об¬
ладала некоторым общим видением мира, присущим всем социальным груп¬
пам. Это не исключает признания того, что в разных группах (как социаль¬
ных, так и интеллектуальных) это общее видение могло находить разное вы¬
ражение и включать в себя нестандартные взгляды и представления.
Третья гипотеза, заслуживающая внимания, касается характера кресть¬
янской зависимости в Европе. Он резко противопоставлен понятию крепо¬
стничества и более поздним формам крестянской зависимости в Восточной
Европе в XVI-XVIII вв. С моей точки зрения, английский villeinage пли гер¬
манский Leibeigenschaft - исключительные, а не типичные явления для кре¬
стьянской зависимости в Европе.
Четвертая гипотеза касается проблемы выбора критериев типологиза-
ции развития крестьянства в разных географических областях и в разные пе¬
риоды. Мы подчеркивали важность такой системы критериев, которая
включает не только формы крестьянской зависимости, но также структуру
правящего класса, характер крестьянского держания, природные и климати¬
ческие условия, как и иные факторы.
42
и мн. др.1* Это было лишь первым предостережением для непо¬
корных. Через пару лет в Ленинграде был арестован и выслан из го¬
рода Михаил Бахтин, автор широко ныне известной книги о Франции
нюхи Рабле2*- Примерно тогда же был вынужден эмигрировать из
Госсии Роберт Виппер, другой крупный специалист по истории сред-
нгисковой культуры и западного христианства3*. В конце 20-х годов
подвергся зубодробительной критике Дмитрий Петрушевский, автор
ряда замечательных книг по истории средневековой Англии4*. Воз-
I чавляемый им Институт истории был закрыт. Его близкий ученик -
один из талантливейших исследователей раннего западноевропейско-
ю средневековья и редкостный по моральным достоинствам чело¬
век - Александр Неусыхин5* остался на долгое время без работы по
специальности21. Известные петербургские медиевисты Н. Кареев и
II. Гревс - хотя и сохранили профессорские должности - почти лиши-
чпсь возможности выступать в печати.
Положение стало еще более гнетущим в 30-е годы. Страх перед
простом и уничтожением сковывал умы и души. До какой степени
ж*выносимой была атмосфера этого времени, показывает эпизод с
одним из очень ярких московских медиевистов. Не в силах жить под
постоянной угрозой ареста, он сам явился в НКВД и попросил аре¬
стовать его как “немарксиста”. Арестовывать его не стали, но до
умопомешательства довели22.
В этих условиях стало происходить и внутреннее перерождение на¬
учной интеллигенции. Из кодекса ее поведения исчезали свободомыс-
Ч11с, независимость, дух поиска, приобщенность к мировой культуре. Их
место занимали духовная робость, угодничество, догматизм мышления23.
Зловещую роль в подавлении инакомыслия среди историков
с ыграли партийные постановления о культуре, изданные в первые
послевоенные годы6*. Едва ли не все сохранившие собственное лицо
'* Карсавин Л.П. Очерки религиозной жизни в Италии XII—XIII вв. СПб., 1912;
Он же. Основы средневековой религиозности, преимущественно в Италии. Петро-
I рад, 1915; см. также: Karsavin L.P. Dialogi. В., 1921.
'* liakhtin М. Rabelais and His World. Cambridge, 1968.
и iiunnep Р.Ю. Влияние Кальвина и кальвинизма на политические учения и движе¬
ния XVI в.: Церковь и государство в Женеве XVI в. в эпоху кальвинизма. М., 1894;
< hi же. Общественные учения и исторические теории XVIII-XIX вв. в связи с об¬
щественным движением на Западе. М., 1900.
г Петрушевский Д.М. Восстание Уота Тайлера. СПб., 1897-1901; Он же. Очерки из
истории английского государства и общества в средние века. СПб., 1903; Он же.
( Нерки из истории средневекового общества и государства. М., 1913.
■' Неусыхин А.И. Древние германцы. М., 1929; Neusykhin A.I. Die Entstehung der
nhhangigen Bauemschaft als Klasse der friihfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6.
bis 8. Jahrhundert. Deutsche Ausg. besorgt von Bernhard Topfer. [Ins Deutsche ubertragen
vom Peter Wick]. B., 1961; Он же. Судьбы свободного крестьянства в Германии в
VIII XII вв. М., 1964.
'■* Я имел в виду известные постановления ЦК КПСС от 1946 г. «О журналах “Звез-
д,|” и “Ленинград”», в которых определялось, что должны и что не должны делать
1 пнетскис писатели, литературоведы и вообще ученые-гуманитарии.
43
медиевисты были тогда обвинены в "‘низкопоклонстве перед Запа¬
дом (уже постольку, поскольку они использовали достижения запад¬
ных исследователей), в “объективистском” (т.е. в не “заушатель¬
ском”) отношении к немарксистской науке, в переоценке роли идей
в истории, в так называемом юридизме (т.е. в “чрезмерном” внима¬
нии к формулировкам и терминам документов) и т.п.24 Эта тенден¬
ция получила новый импульс в период кампании против “космопо¬
литизма”, о которой я уже говорил.
Лишь в годы “оттепели” - после смерти Сталина и после
XX партийного съезда - наступила небольшая передышка, когда
как раз и возникло уже упоминавшееся мною новое течение в со¬
ветской историографии. Но изменить общую ситуацию это не
смогло.
В общем, над всеми советскими историками, включая и меди¬
евистов, в течение десятилетий висел ""дамоклов меч”. Либо раз¬
делять все мнения руководителей своих научных учреждений и
тем сохранять для себя относительную возможность профессио¬
нальной деятельности, либо прослыть ""инакомыслящим” и тем
поставить под сомнение не только возможность научных публи¬
каций, но и свое физическое существование. К сожалению, даже
способные исследователи очень часто предпочитали первую из
этих позиций.
[В годы перестройки ситуация начала заметно изменяться к луч¬
шему. Но 19 августа - уже в первый день путча, - как только посту¬
пили первые же сообщения о возврате к власти сторонников про¬
шлого, в коридорах гуманитарных институтов вновь возникли на
время исчезнувшие фигуры ревнителей монополии марксизма в нау¬
ке. В своем большинстве это были еще бодрые старички, порой со¬
хранившие и военную выправку; но попадались и сравнительно мо¬
лодые, из числа особо рьяных карьеристов. Они не скрывали своего
удовлетворения происшедшим переворотом. Они связывали с ним
не только свое возвращение к активной деятельности, но и возобно¬
вление монополии привычных для них марксистских концепций25.!
Приходится признать, что и до августа 1991 г., и после августов¬
ских событий возможности для такой реставрации доперестроечной
ситуации в нашей исторической науке сохранялись и сохраняются.
В первую очередь это обуславливается очень сильным влиянием
ученых консервативного толка в университетах и других учебных
заведениях. (Следует иметь в виду, что наши академические инсти¬
туты почти полностью оторваны от системы образования.) Студен¬
тов учат сегодня почти так же и почти тому же, что и полвека тому
назад. Показательно в этом отношении содержание двухтомного
учебника по истории средних веков для истфаков университетов,
вышедшего недавно [в издательстве “Высшая школа” (его редакто¬
ры: З.В. Удальцова - бывший директор Института всеобщей исто¬
рии, С.П. Карпов - заведующий кафедрой истории средних веков
44
МГУ)]*. Это единственный учебник для университетов по истории
средних веков, используемый на всей территории нашей страны: со-
|д;шие параллельных - конкурирующих - учебников для вузов у нас
почти невозможно.
Учебник имеет определенные достоинства, в нем есть интерес¬
ные главы. Но какова общая концепция этого учебника? Увы, в нем
«охраняется почти весь набор догм, навязывавшихся студентам ист¬
факов в течение десятилетий. Так, редакторы учебника исходят из
резкого противопоставления марксистской медиевистики - единст¬
венно способной раскрыть всю правду истории - так называемой
"буржуазной науке”: как отмечается уже во введении, “буржуазные
историки” не смогли выдвинуть какого-либо единого научного оп¬
ределения для понятия “средние века” (Т. 1. С. 6), тогда как истори¬
ки-марксисты смогли это сделать26. Предлагаемое редакторами ис-
юлкование данного понятия рассматривается, естественно, как не
вызывающее каких бы то ни было сомнений, и притом выдается за
общее для всех “советских ученых” (Т. 1. С. 38-39). Суть этого ис¬
толкования сводится к воспроизведению традиционной концепции
феодальной общественно-экономической формации и столь же тра¬
диционной идеи последовательной смены в истории человечества
пяти основных способов производства (первобытного, рабовладель¬
ческого, феодального, капиталистического и социалистического;
Г. 1. С. 7-1J; Т. 2. С. 20 и след.). “В феодальном обществе, - пишут
л шоры учебника, - как и во всяком классовом обществе, на всех
этапах его развития шла повседневная классовая борьба крестьянст¬
ва с феодалами... Массовые антифеодальные крестьянские и пле-
иейские восстания являлись составной частью ранних буржуазных
революций, которые сыграли решающую роль в ниспровержении
феодального строя” (Т. 1. С. 11-12). Отправляясь от таких априор¬
ных тезисов, редакторы учебника оставляют в стороне едва ли не
все, что было сделано в науке за последние десятилетия, - как в пла¬
не уяснения специфики западноевропейского средневековья в це¬
пом, так и в плане понимания переходного периода между средневе¬
ковьем и новым временем. Авторы ряда глав в учебнике - как и пол¬
века назад - используют в качестве исходных отдельные высказыва¬
ния К. Маркса и Ф. Энгельса (см., например: Т. 1. С. 225).
Я далек от того, чтобы критиковать любое обращение к рабо¬
там Маркса или Энгельса. Всякий историк вправе выбирать для се¬
бя те философские максимы или те общие гипотезы, которые пред¬
ставляются ему наиболее убедительными. Но при этом нельзя обой¬
тись без критического отношения к используемым теориям. В этом
История средних веков / Под ред. З.В. Удальцовой, С.П. Карпова. М., 1990-1991.
Т. 1-2. «Допущено Гос. комитетом СССР по народному образованию в качестве
учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специально¬
сти “История"».
45
смысле не может не поражать, что редакторы издания, вышедшего
в 1990-1991 гг., все еще [пишут о “закономерной” смене в мировом
историческом процессе основных общественно-экономических
формаций - что, как известно,] предполагает завершение этого “ис¬
торического процесса” победой социализма... Выглянуть в окно и
посмотреть, что происходит в мире за стенами научных кабинетов,
редакторы этого учебника почему-то не считают необходимым^].
Словом, традиционалистское (точнее - консервативное)27 на¬
правление сохраняет в современной российской медиевистике до¬
вольно прочные позиции. Преодоление его влияния, на мой взгляд,
дело не слишком близкого будущего.
Начиная свой обзор, я упомянул о тех, для кого победа путчи¬
стов означала бы неминуемую интеллектуальную смерть. Я имел
при этом в виду прежде всего тех своих коллег, кто уже 20-30 лет
пытаются противостоять консервативному направлению в исто¬
риографии в целом, и в медиевистике в частности. За последние
5-6 лет противостояние этих течений стало особенно заметным.
Возникли новые межинститутские семинары. Назову, например,
семинар по изучению исторической памяти (руководитель
Ю.Н. Афанасьев), по исторической психологии (под руководст¬
вом А.Я. Гуревича), по истории быта (руководитель Г.С. Кнабе),
по истории европейских цивилизаций (руководители А.О. Чу-
барьян и М.М. Наринский), но исторической демографии (под мо¬
им руководством)28. На философском факультете МГУ была со¬
здана новая кафедра по истории мировой культуры (под руковод¬
ством В.В. Иванова). Некоторые исследователи из этой плеяды
приобрели довольно широкую известность и за пределами науч¬
ных учреждений. С.С. Аверинцев и В.В. Иванов - делегаты Съез¬
да народных депутатов СССР, Л.М. Баткин выдвинулся в число
ведущих публицистов [левого29 толка], А.Я. Гуревич стал извес¬
тен многочисленными печатными и устными выступлениями в за¬
щиту свободы гуманитарных исследований. Еще более популярен
ректор Историко-архивного института (ныне Российский госу¬
дарственный гуманитарный университет) Ю.Н. Афанасьев, один
из лидеров демократического движения в стране. Все это вряд ли
случайно. Ведь один из центральных аспектов революции в моей
[* В этом смысле поучительна реакция на статью Н.Е. Колосова “Сойотская меди¬
евистика, марксизм и тоталитаризм. К анализу ментальных основ историогра¬
фии”, опубликованную в журнале “Osterreichische Zeitschrift fiir
Geschichtswissenschaften” (1990, Jg. 1). Критика молодым ленинградским истори¬
ком концепционного консерватизма ряда советских медиевистов (включая и не¬
которых авторов упомянутого учебника) вызвала острейшее недовольство с их
стороны и даже противодействие публикации этой статьи в советской печати.]
(Статья была, однако, впоследствии опубликована - вместе с обширной дискус¬
сией - и в отечественной печати. См. Одиссей. 1992. М., 1994. С. 51-68 и 69-78
(Из дискуссии по статье Н.Е. Колосова). - О.Б.)
46
» | ране - это возрождение свободы личности. И именно история
инчности (история людей, а не производительных сил) выступает
как одна из центральных в научном творчестве большинства ме¬
диевистов и историков других специальностей, составивших с
<>() х годов новое течение в своих областях знания. Естественно,
■по исследование этой проблематики смыкается с защитой впол¬
не определенных гражданских идей в повседневной политической
практике30.
Среди наиболее ярких исследователей этих сюжетов я назвал бы
прежде всего Арона Гуревича. Его работы (в частности, “Категории
с редневековой культуры” и “Проблемы народной культуры в сред¬
ине века”) переведены на английский и другие языки*. Одна из ос¬
новных его идей - использовать для уяснения стереотипов массово-
м) поведения, присущих “молчаливому большинству” средневеково-
ю общества, подспудный диалог пастыря и паствы31. Диалог этот,
но мнению А. Гуревича, может быть “подслушан” едва ли не во всех
дидактических текстах средневековья. Анализ этого “диалога” - от¬
правной пункт для характеристики массовых представлений о мире,
обществе и о самих себе, свойственных средневековым людям,
большинство этих представлений самими их носителями осознано
нс было. Но [это не только не умаляет, но наоборот, увеличивает
интерес к ним и адекватность понимания нами этих людей;] откры-
иается возможность понять те поведенческие стереотипы, которы¬
ми - хотели они того или нет - должны были руководствоваться лю¬
ди того времени.
С точки зрения А. Гуревича, выявление таких стереотипов
позволяет нам понять сами “механизмы” социального бытия,
поскольку все события и процессы в мире непосредственно
связаны с мировосприятием тех, кто живет и действует в нем.
Тем самым подход А. Гуревича к изучению ментальных стру¬
ктур может служить отправной точкой для нашего понимания
взаимосвязей между событиями и процессами, с одной сторо¬
ны, и массовыми социокультурными представлениями, с дру¬
гой. Иными словами, такой подход открывает новый путь к
историческому синтезу.
Одним из характернейших отличий работ А. Гуревича - как и
всего этого направления в советской медиевистике - является, на
мой взгляд, постоянная озабоченность эпистемологическими ас¬
пектами своих исследований. Насколько субъективны выводы ис¬
торика, получаемые при использовании разных исследователь-
(iitrevich A.Ia. Categories of Medieval Culture. L., 1985; Idem. Medieval Popular Culture:
Problems of Belief and Perception. Camb., 1988. См. также: Гуревич А.Я. Средневеко¬
вый мир: Культура безмолвствующего большинства. М., 1990; и др. В настоящее
время А. Гуревич возглавляет проект “Человек в истории” в Институте всеобщей
истории РАН.
47
С Л.М. Баткиным на отдыхе. 1994 г.
ских приемов и методов? Как сказывается использование этих
разных методов на мере релятивности наших знаний о прошлом?
Обсуждение этих вопросов занимает немалое место в трудах всех
историков этого течения и, в частности, в трудах Леонида Батки¬
на, автора ряда книг по истории итальянского Возрождения. (Его
книги, и в частности его недавняя работа о Леонардо да Винчи,
издавались и в Италии, и в Германии, и в других странах.) Как по¬
лагает Л. Баткин, для наибольшей адекватности наших знаний о
прошлом очень важно соблюдать принцип так называемой до¬
полнительности. Это предполагает, что исследование массового
поведения - по методу, например, А. Гуревича - должно быть по¬
полнено исследованиями уникального в культуре и истории. Ина¬
че говоря, социологическое прочтение текстов должно допол¬
няться их культурологическим анализом. Этот последний, по
мысли Л. Баткина, предполагает “уникальное прочтение” каждо¬
го конкретного текста, который, в свою очередь, рассматривает¬
ся как уникальный образчик интеллектуального облика отдель¬
ного человека той или иной эпохи. В результате сочетания этих
двух методов возникает возможность увидеть диалектическое со¬
48
единение в истории индивидуальной свободы личности и сс под¬
чинения массовым поведенческим стереотипам* **.
Другой аспект эпистемологической озабоченности исто¬
риков нового направления - влияние на исследователя так на¬
зываемого внеисточникового знания. Я имею в виду знание,
идеи и представления, которые вольно или невольно форми¬
руются в сознании каждого историка до того, как он начина¬
ет анализ текста. Во-первых, это знание, приобретаемое под
влиянием трудов, написанных нашими предшественниками;
во-вторых - то, которое формируется под влиянием научных
и философских теорий, распространенных там и тогда, где и
когда живет сам историк; в-третьих - это идеи и представле¬
ния, навязываемые историку интересами и потребностями его
возможного читателя. (Насколько можно судить, никто не
свободен от такого внеисточникового знания.)
Такое знание оставляет свой отпечаток на любом аспекте ис¬
торического исследования, но в некоторых случаях этот отпеча¬
ток оказывается особенно выпуклым. Изучая демографическую
историю средневековой Франции, я старался показать, что если
мы хотим приблизиться к наиболее объективному пониманию
развития населения, приходится следовать двум основным прин¬
ципам. Мы должны постоянно сверять наше понимание процес¬
сов и событий в демографической сфере с представлениями и по¬
ниманием этих процессов и событий их современниками. Мы
также должны постоянно помнить, что внеисточниковое знание
может повлиять на наши гипотезы о процессах и событиях про¬
шлого даже больше, чем оно влияет на наши гипотезы о стерео¬
типах восприятия этих процессов средневековыми людьми. Со¬
циальные процессы крайне сложны по своей внутренней струк¬
туре и потому с трудом поддаются адекватному пониманию. Эти
принципы я и стремился соблюсти в своей книге “Жизнь и смерть
в средние века”, только что вышедшей в Москве*'.
* Баткин Л.М. Два способа изучать историю культуры // Вопросы философии.
1986. № 2 (ныне статья переиздана также в: Баткин Л.М. Пристрастия. М., 2002.
Изд. 2-е, доп. С. 163-185. - О.Б.): Он же. Леонардо да Винчи и особенности ренес¬
сансного творческого мышления. М., 1990. Особенно С. 372-373. См. также:
Batkin L.M. Die Historische Gesamlheit der Italienischcn Renaissance. Dresden, 1979;
Idem. Leonardo da Vinci. Bari, 1989; Idem. Gli umanistici italiani: Stile de vita e di pen-
siero. Bari, 1990.
** Бессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографической ис¬
тории Франции. М., 1991.
С недавних пор в Москве стал издаваться ежегодник “Одиссей. Человек в ис¬
тории” (ответственный редактор А.Я. Гуревич, заместитель отв. редактора
Ю.Л. Бессмертный), публикующий статьи историков, философов и культурологов
всего этого нового направления в нашей историографии. Часть материалов пер¬
вых выпусков “Одиссея” см. в: L’Homme et l’hisloire / S. 1. d. Y. Bessmertny et
A. Gourevitch. Moscou, 1990.
49
грехом, не очень просто. Ведь именно евреи составляли немалую часть участ¬
ников революции 1917 года. Неудивительно, что...”
4 Далее в первоначальном тексте: «Вместе с арестом в это время по ложным об¬
винениям тысяч неугодных Сталину и его присным активных участников пе¬
реворота 1917 года в тюрьмы было брошено немало известных революционе-
ров-евреев. Стала складываться (но лишь складываться!) политическая линия
на отстранение от постов в государстве людей этой национальности. Офици¬
ально существование такой политики категорически отрицалось. Некоторые
евреи продолжали получать премии и ордена, ученые степени и звания. Это
побуждало и более искушенных людей, чем двадцатилетние мальчишки, к ко¬
торым я тогда принадлежал, что называется дерзать: а вдруг повезет?.. Мы и
не подозревали, что первые секретные распоряжения Сталина и его клики об
ограничении числа евреев на руководящих должностях были изданы уже в
предвоенные годы. Позднее стало известно, что эта политическая линия по¬
лучила дальнейшее распространение с началом войны 1941 г. Видимо, это бы¬
ло продиктовано стремлением “потрафить” наиболее низменным инстинктам
и традициям, сохранявшимся в среде малокультурных или же люмпенизиро¬
ванных слоев российского населения. Среди таких настроений бытовал и сти¬
хийный антисемитизм - наследие русского средневековья. Не имея возможно¬
сти записать в свой актив в период военных поражений 1941-1942 годов иные
заслуги, сталинские идеологи стремились укреплять свои престиж, в частно¬
сти и за счет антисемитских настроений. Впрочем, делалось это по-прежнему
втихую, методом секретных указаний власть имущим».
5 Далее в первоначальном тексте: «А между тем борьба с космополитами при¬
нимала все более крутые формы. В печати замелькали явно инспирирован¬
ные сообщения о прямых преступлениях “космополитов”. Лишенные патрио¬
тических чувств и исполненные ненависти ко всему русскому и славянскому,
они, якобы, не только мешают движению к светлому коммунистическому бу¬
дущему, но и губят все, что только могут, присваивают чужие достижения в
науке и технике, выдают “западной буржуазии” научные и военные тайны,
гноят продукты и даже отравляют людей. Врачам-“космополитам” приписы¬
вается в это время вина за смерть ряда известных советских писателен, худож¬
ников, политических деятелей. Чуть позднее начались аресты евреев-”космо-
политов”. А на Дальнем Востоке, среди болот Биробиджана (в так называе¬
мой Еврейской автономной области) развернулось (как это позднее стало из¬
вестно) строительство бараков для депортации туда всего еврейского населе¬
ния страны. По слухам, уже была подготовлена передовая статья газеты
“Правда” под иезуитским названием: “Русский народ спасает еврейский на¬
род”, где объяснялось, что для предотвращения стихийных расправ с евреями
их решено за счет государства переселить на территорию их национальной ад¬
министративной области. (Как известно, за время войны массовая депортация
постигла многие наши народы. Истоки нынешних национальных конфликтов
были заложены еще тогда.) Неизвестно, чем бы завершилась космополитиче¬
ская кампания, если бы в ее разгар не умер Сталин, и у советского руководст¬
ва не появились иные первоочередные заботы.
Когда в 1949 г. я сдавал свои экзамены в аспирантуру, до апогея космопо¬
литической кампании было еще не близко. Но уже и в тот момент надеяться
на успех можно было только очень наивному и близорукому юноше, каким я
тогда и был».
6 В ответах на вопросы слушателей лекции о причинах этой наивной веры, как
и о причинах энтузиазма старшего поколения (см. особенно ниже), Ю.Л.,
вновь подчеркивая необходимость специального исследования этой пробле¬
52
мы, предполагает, что среди возможных причин могли бы быть: уничтоже¬
ние в России уже к 1937 г. людей, обладавших политическим опытом, п ис¬
пользование политической неопытности большей части населения советской
пропагандой; использование ею романтических идеалов, сохранявшихся с
XIX в.; относительная простота ведения антикапиталпстпческой пропаганды,
особенно после депрессии 1929 г. в США; послевоенные надежды на то, что
1937 г. остался в прошлом. Он отмечает также, что вера в коммунистические
идеалы, требующая своего объяснения, - явление, не специфичное для Рос¬
сии, но характерное и для многих западных интеллектуалов того времени.
1 11ометка на нолях рукописи: «N3 (при подчеркнутом слове “советский”. -
О.Б.). Они уловили, учуяли [действенный лозунг]!» Речь, очевидно, идет о во¬
площении в идеологии ГКЧПистов не только духа сталинской борьбы с “ко¬
смополитизмом”, но и массовой ностальгии но “великой державе”.
s Пометка на полях рукописи, очевидно, относящаяся к 1999 г.: “Корни еще в
путче”. По-видимому, имеются в виду, в особенности, события 1993 г., после¬
дующий рост антизападных настроений и кристаллизация “великорусских
претензий” (выражение Ю.Л.) в целом.
4 Подробнее см. в интервью “Начать сначала...” (Кн. 11 настоящего издания).
10 Институт истории АН СССР.
11 Речь идет об А.И. Данилове, который, как и Ю.Л., был учеником А.И. Не-
усыхина. Подробнее см.: “Начать сначала...”, а также: Г'урсвин Л.Я. “Путь
прямой, как Невский проспект”, или исповедь историка // Одиссеи. 1992. М.,
1994. С. 7-34, особенно С. 12-14; Он же. Историк среди руин: попытка крити¬
ческого прочтения мемуаров Е.В. Гутновой // Средние века. Выгь 63. М.,
2002. С. 362-393, особенно С. 378-385; Милъская JI.T. Воспоминания
Е.В. Гутновой и их достоверность // Там же. С. 394-401, особенно С. 397-398,
400. А.И. Данилов выступил в “Коммунисте” еще до выхода из печати книги
Ю.Л., критика адресовалась одной из его предваряющих книгу статей (подробнее
см. в статье Н. Колосова и О. Бессмертной, публикуемой в настоящей книге).
12 Обвинение в приверженности критикуемой группы к структурализму впер¬
вые отчетливо прозвучало.как раз в упомянутой статье А.И. Данилова.
13 Пометка 1999 г. на полях рукописи: “+ Ортодоксализацня ментально-массо¬
вого подхода”. Речь идет, по-видимому, о том, что культуралистскпе исследо¬
вания, в свое время составлявшие, по сути, доминанту неофициального напра¬
вления в истории, к 1999 г. превратились как раз в ведущее ортодоксальное
направление в исследованиях докапиталистических обществ.
14 Одим из главных упреков в адрес Ю.Л. в полученной тогда внутренней рецен¬
зии было то, что автор пытается “доказать несостоятельность ряда устано¬
вившихся в советской медиевистике представлений о формах крестьянской
зависимости”, нашедших свое отражение (даже! - О.Б.) в вузовских учебни¬
ках и являющихся “результатом долгих и кропотливых исследований в этой
области”. Рецензент не назывался. Цит. по архиву Ю.Л.)
15 Орган, постановление которого пересказывает ЮЛ., назывался “Головной
совет по истории Минвуза РСФСР”. Текст: «Постановили: ...редколлегия
сборника ведет недостаточную работу по рецензированию и отбору статей,
ориентации авторов на разработку конкретных крупных проблем истории
Средиземноморья... Некоторые из статей уводят в сторону от основных про¬
блем тематического сборника (статья Бессмертного)... Редколлегия сборника
допустила ошибку, опубликовав методологически непродуманную и в ряде
своих положений сомнительную статью Ю.Л. Бессмертного, лишь относи¬
тельно касающуюся проблем Средиземноморья и тем более “в порядке
обсуждения”. (Такое предупреждение сопровождало заглавие статьи.
53
Сохраняется расстановка знаков препинания оригинала - О.Б.). Статья со¬
держит ряд методологически сомнительных положений, касающихся основ¬
ных форм феодальной зависимости, обсуждение которых следует считать це¬
лесообразным на страницах общесоюзных исторических и медиевистических
журналов». Ю.Л. шутил в письме к коллеге: “Я весьма благодарен Головному
совету” за признание такой целесообразности, «тем более, что мне уже два¬
жды приходилось забирать мои статьи из “Средних веков”... где они не нахо¬
дили сочувствия. Боюсь, однако, что данная “рекомендация” мне здесь вряд
ли поможет». Здесь же он писал, сколь глубоко огорчен тем, что “явился не¬
вольной причиной” закрытия “очень полезного... издания”. (Архив Ю.Л.)
16 Только в Горьковском университете Ю.Л. было позволено в ту пору препода¬
вать; он вел специальный курс лекций и семинар по истории средневековой
деревни в Западной Европе. Так сформировалась единственная в советскую
эпоху группа его студентов (выпуска 1976 г.), в которой он преподавал в те¬
чение четырех последовательных лет (об этом см.: Габдрахманов П.Ш., Бло-
нин В.А. Из переписки с Ю.Л. Бессмертным // Одиссей. 1993. М., 1994.
С. 218-231). Его преподавание и завершилось с осуждением названной статьи
в 1976 г.
17 Указывая в другом месте на связь замысла “создать историю крестьянства в
масштабах всей Европы” с традициями русской аграрной школы, Ю.Л. пи¬
шет, что вместе с тем этот замысел “питался” тогда и другими “соками”.
“Идея обобщающей истории крестьянства привлекала нас возможностью
по-новому рассмотреть некоторые принципиальные вопросы. Так, многих
тяготила схематичность сложившегося у нас стереотипа объяснения истории.
Исследовательский опыт убеждал в невозможности объяснить всю историю
средневекового крестьянства развитием производительных сил. Мы искали
более широкие - системные - подходы...История средневекового крестьянст¬
ва переставала в наших работах быть чисто экономической. Она приобрета¬
ла и иные измерения. Высвечивалась сложная связь социальных градаций и
их самостоятельная роль. Выявлялось глубокое своеобразие средневековых
классов - и по сути, и по структуре, и по значению. Исследовалось многооб¬
разие внутрикрестьянских социальных групп, их различия, их функции. Под¬
черкивалась недостаточность понятия классовой борьбы для раскрытия
смысла социальной борьбы крестьянства. Предпринимались первые, правда,
довольно робкие, опыты понять своеобразие ментальных представлений; в
частности, это касалось попыток понять социальную роль представлений о
даре и отдаре. Новые ключи искали мы и для классификации и типологиза-
ции средневековых явлений и процессов; мы стремились расширить круг кри¬
териев при такой типологизации, в частности за счет неэкономических ком¬
понентов в социальных отношениях” (Бессмертный ЮЛ. Пути медиевиста в
СССР // Французский ежегодник. 2002. М., 2002. С. 262-263. Подробнее см.:
Там же. С. 264-265. См. также здесь, сноску на стр. 42).
18 Об обсуждении “Истории крестьянства” см. также в статьях Н. Коиосова и
О. Бессмертной (ниже) и М. Абрамсон (Кн. II настоящего издания).
19 Пометка 1999 г. на полях рукописи: “Сегодня издается все - от отцов церкви
до Маркиза де Сада, Гитлера, Жириновского, Шешеля, Шафаревича, Фомен¬
ко. Это было бы прекрасно, если бы не уровень образованности [читающей
публики. - О.Б.]. Но в среде новых поколений...”
20 Пометка на полях рукописи: “Философский пароход”. Эта метафора, появив¬
шаяся в годы перестройки, ассоциируется, как правило, с пароходом, на ко¬
тором в сентябре 1922 г. были вынуждены покинуть Россию некоторые из
наиболее известных представителей интеллегенции (Н. Бердяев, С. Булга-
54
кои, А. Кизеветтер, И. Ильин и др.). По недавно опубликованным данным,
речь в действительности должна идти о “философской флотилии’’ - серии па¬
роходов и поездов, отправлявшихся из Москвы, Питера, Киева, Харькова,
Одессы в Штеттин, Константинополь, Ригу. Акция длилась с сентября по де¬
кабрь 1922 г. Точное число высланных неизвестно, по приблизительным под¬
счетам, их было более 200 человек с семьями: университетские преподавате¬
ли и профессора разных специальностей, литераторы, философы. См.: Топо-
лянский БД. Бесконечное плавание философской флотилии // Новое время.
2002. № 38. С. 33-35.
4 Репрессии среди историков носили широкий характер и сочетались с изъяти¬
ем истории из школьных программ и прекращением подготовки историков в
высшей школе в 1930-1934 гг. В связи с этим работы но специальности ли¬
шились многие, в том числе и А.И. Неусыхин. Опала, которой подвергся лич¬
но он, была связана в особенности с его выступлением в поддержку осуж¬
давшейся книги Д.М. Петрушевского (Очерки из экономической истории
средневековой Европы. М., 1928). См.: Милъская Л.Т. Александр Иосифо¬
вич Неусыхин // Портреты историков. Время и судьбы. Москва; Иерусалим.
2000. Т. 2. С. 207-208.
Л> Речь идет о С.Д. Сказкине. Ю.Л. всегда с глубокой горечью говорил об этом.
См. также: Гуревич А.Я. Историк среди руин... С. 386.
4 Пометка 1999 г. на полях рукописи: “Последствия прежнего внутреннего]
перерождения дополнились коммерциализацией + эмиграция’’.
4 Ю.Л. воспроизводит обвинения, выдвинутые, в частности, в адрес А.И. Не-
усыхина. Подробнее см. интервью “Начать с начала...” (Кн. 2 настоящего из¬
дания), а также: Бессмертный ЮЛ. Пути медиевиста в СССР... С. 258-259;
Гуревич А.Я. “Путь прямой, как Невский проспект”... С. 11-12; Он же. Исто¬
рик среди руин... С. 372-374.
Пометка 1999 г. на полях рукописи: «Сегодня сложнее - есть убежденные
ревнители “советского народа”, “евразийского единства”...»
Из недавних работ по этому поводу см.: Гуревич А.Я. “Феодальное средневе¬
ковье”: что это такое? Размышления медиевиста на грани веков // Одиссей.
Человек в истории. 2002. М., 2002. С. 261-293.
4 Пометка 1999 г. на полях рукописи: “Традиционализм - консерватизм”. Име¬
ется в виду, по-видимому, изменившееся наполнение и соотношение этих по¬
нятий.
•)s Семинар Ю.Н. Афанасьева (точнее, чтения под названием “Социальная па¬
мять человечества”) проходил в стенах Историко-архивного института на
Никольской (ныне РГГУ); остальные упомянутые семинары - в ИВИ АН
СССР. Некоторые из них возникли еще в канун перестройки, в начале
80-х годов. На полях рукописи пометка 1999 г.: “Что ныне с этими семина¬
рами?”
*>ч Ю.Л. использует здесь понятие “левый” еще так, как оно понималось среди
неортодоксальной интеллигенции в советскую пору (и даже в начале 90-х го¬
дов), когда оно означало, скорее, “оппозиционный” официальной идеологии.
Инверсия соотношения политических понятий “левый” и “правый” в этом по¬
нимании нередко обсуждалась впоследствии.
ш Пометка 1999 г.: “Но практическая реализация?? Удалось ли?”
4 Пометка, по-видимому, 1999 г.: “Есть анализ религиозных] [подтекстов -
см. Данилевский!”. Очевидно, имеется в виду: Данилевский И.Н. Древняя
Русь глазами современников и потомков (IX—XII вв.). М., 1998. - О.Б.
u Пометка 1999 г.: “+ наднациональные или националистические? - О.Б.)
традиц[ии]”.
Юрий Бессмертный
ЗИМА ТРЕВОГИ НАШЕЙ.
СУДЬБЫ ИСТОРИКОВ
В ПОСТПЕРЕСТРОЕЧНОЙ МОСКВЕ*
Я хотел бы прежде всего пояснить мой замысел. Получив пред¬
ложение выступить с этой лекцией, я поначалу всерьез задумался,
вправе ли я его принять. Я - не специалист ни по истории современ¬
ности, ни, тем более, по истории России. Уместно ли мне браться за
* Здесь соединены под общим названием два текста, ранее не публиковавшихся.
Первый и более обширный (давший название публикации) написан в январе - фев¬
рале 1999 г. и лег в основу выступлений Ю.Л. в феврале - марте того же года сна¬
чала в Йельском университете (Ныо-Хейвен), а затем в университете Коламбия
(Ныо-Йорк) и в Институте высших исследований (Принстон). Новое обращение
Ю.Л. к современной историографической ситуации в России было вызвано прось¬
бой со стороны пригласившего его Йельского университета; в ответ на эту прось¬
бу лекция была задумана как своеобразное продолжение - взгляд восемь лет спус¬
тя - предыдущего выступления в США и опубликованной там статьи (“August
1991 as Seen by a Moscow Historian...” См. предыдущий очерк). Но не только поэто¬
му целесообразно и возможно опубликовать этот текст, несмотря па то что он не
был подготовлен для печати (и лишен соответствующих академических атрпб) гов,
например, многих библиографических ссылок): Ю.Л., очевидно, и не предполагал
публиковать его, во всяком случае, в пепереработаппом виде. И не только потому,
что Ю.Л. со всей ясностью заявляет здесь свою политическую позицию. По сути
дела, историографическая (и политическая) ситуация обсуждается здесь в русле во¬
просов о функциях истории и историка в современном обществе, о соотношении
этих функций с выбираемыми историком исследовательскими подходами, не толь¬
ко о познавательной, но и социальной и идеологической роли таких подходов - что
представляется достаточно неожиданным ракурсом рассмотрения деятельности
историка как homo socialis, да и как homo historicus. Эти размышления обрели свое
логическое продолжение и эксплицнтность в кратком выступлении Ю.Л. (не имев¬
шем названия) на проходившей 30-31 августа того же года в Москве, в ИВИ РАН,
конференции «“10 лет спустя”: новые подходы и новые методы в историческом ис¬
следовании (по следам историографической дискуссии 1989 г.)» (имелась в виду
знаменитая московская конференция 1989 г. «Школа “Анналов” вчера п сегодня»).
Отрывки из этого выступления (подробнее см. сноску на с. 68) публикуется в каче¬
стве своего рода “заключения” к оригинальному тексту “Зима...”, причем учитыва¬
ются изменения, внесенные Ю.Л. в формулировки тех его фрагментов, которые
были использованы в выступлении на конференции.
Заголовок цитирует первые строки “исторической хроники” У. Шекспира
“Ричард III” в переводе М. Лозинского (“Зима тревоги нашей позади, / К нам с
солнцем Йорка лето возвратилось...”), послужившие названием известному рома¬
ну Дж. Стейнбека (рус. пер. Н. Волжиной и Е. Калашниковой).
Ссылки и примечания здесь принадлежат мне. В тексте “Зима...” преднаме¬
ренно сохранена ситуативность конкретного устного выступления. В ряде случаев
я сохранила фрагменты, снятые Ю.Л. в английской версии; они отмечены квадрат¬
ными скобками: двойными - фрагменты, удаленные Ю.Л. в письменном варианте
английского текста, одинарными - в тексте устного выступления. В фигурных
скобках - фразы, добавленные Ю.Л. в английскую версию и переведенные мною;
многоточие в квадратных скобках обозначает фрагменты, опущенные мною. -
О. Бессмертная.
56
характеристику сегодняшнего состояния российской историогра
фии? Более того. Возможен ли вообще достаточно глубокий анализ
л ой темы сегодня? Не следует ли подождать, пока сложится неко¬
торая временная дистанция, пока проявятся незаметные еще под¬
спудные импульсы, [пока выяснится, кто “победил”, а кто “повер¬
жен” в историографических (и идеологических!) спорах]?
Если я все же решаюсь сегодня выступать перед вами, то объяс¬
няется это двумя обстоятельствами. Во-первых, мне подумалось, что
моим слушателям могли бы быть небезынтересными просто свиде¬
тельства очевидца. Это свидетельства, которые не могут претендо¬
вать на воспроизведение картины в целом и на ее глубинное осмыс-
иение. Но для того, чтобы такую картину когда-нибудь нарисовать,
небесполезны, вероятно, и предварительные, личные, наброски.
Во-вторых, я решаюсь сегодня выступать потому, что мой сю¬
жет меня остро волнует. Я ощущаю переломность момента, мне
с пышны нарастающие столкновения взглядов. Я не могу избавиться
от ощущения трагизма моего собственного положения, как и поло¬
жения многих моих ближайших коллег. В каком-то смысле я не мо¬
гу молчать.
В первую очередь, мне хотелось бы задуматься сегодня о том,
что именно порождает ситуацию напряженности. Мне хотелось
бы нащупать главные коллизии внутри окружающего меня сооб¬
щества историков. Я хотел бы поразмышлять над их истоками и
гем, что порождает смятение в душах многих моих коллег и моей
собственной.
Обсуждая все эти вопросы, я не смогу абстрагироваться от тех
наблюдений, по поводу которых мне уже приходилось восемь лет
назад высказываться здесь, в Штатах, в связи с судьбами российской
медиевистики. Хотя тогда речь шла лишь об одной, профессиональ¬
но наиболее близкой мне, ветви российской историографии, некото¬
рая перекличка неизбежна. Позволю себе напомнить, что я не был
тогда оптимистичен. Я констатировал тогда, что в медиевистике, в
истории ранненового времени, византиноведении, антиковеденин
идет довольно трудная борьба двух непримиримых тенденций - ор¬
тодоксально-марксистской и противостоящей ей, и что исход этой
борьбы отнюдь не предрешен.
Что изменилось за прошедшие восемь лет? Как сказался на
судьбах историков пресловутый кризис?1 Отвечая на эти вопросы, я
буду опираться не только на ситуацию в только что названных (бо¬
лее близких мне) отраслях истории, но коснусь и ряда других.
Не могу исключить, что некоторые из моих слушателей ждут,
что я стану сейчас говорить о бесконечных бедах и удручающем
упадке. Я не оправдаю этих “надежд”. Ситуация, как я ее вижу,
принципиально сложнее. У нас никогда раньше не публиковалось
гак много книг по истории, как сейчас - и учебников, и исследова¬
ний, и эссе, и переводов, и переизданий {(лишь один Институт вссоб-
57
Ю.Л. с женой ни ступенях университета Коламбия. Ныо-Йорк. 1999 г.
щей истории РАН опубликовал за 1998 г. более 80 книг - и это не
исключение)}. Я нс помню, чтобы когда бы то ни было в течение
последнего полувека в Москве, Петербурге и некоторых других го¬
родах открывалось бы столько новых университетов или иных выс¬
ших учебных заведений с преподаванием истории2. Соответственно,
число вакансий также необычно. Никогда со времен 1917 г. не вво¬
дилось у нас в оборот такое количество новых архивных материа¬
лов, причем не только но древности, но и по самым острым сюже¬
там недавнего прошлого. Невиданно выросло число журналов, пуб¬
ликующих материалы по истории (в том числе журналов, издаю¬
щихся студентами). Никогда раньше российские историки самых
разных специальностей не публиковались так часто за границей - в
Европе, США, Азии и даже в далекой от нас Африке. Немало и во-
58
iuv новых явлений. В их числе - совместные исследовательские про¬
екты российских и иностранных университетов; финансовая под¬
держка отдельных научных проектов российских историков со сто¬
роны иностранных и отечественных фондов; длительные стажиров¬
ки российских историков за рубежом; работа ряда историков в ино¬
странных университетах по контракту. Но, может быть, всего важ¬
нее в этом ряду - резко выросшие как раз в последние годы (после
временного спада) конкурсы при поступлении на исторические фа¬
культеты ряда университетов (до 10 человек на одно место); одно¬
временно увеличилось число желающих поступить в аспирантуру
(это при наших-то мизернейших стипендиях и при очень небольшой
зарплате историкам-специалистам!).
В общем, несмотря ни на что, есть немало признаков некоего
“исторического бума”. Самый этот феномен заслуживал бы специ¬
ального осмысления. Я же отмечу сейчас только один момент: воз¬
росший интерес к истории представляется мне одним из выражений
возросшего стремления к самопознанию. Мыслящие люди ищут са¬
моидентификации, стремятся сквозь прошлое понять, что они сами
могут. Штампы советского времени - “партия (или власть) знает,
слушайся и не рассуждай” - не срабатывают. Сам по себе этот факт
прекрасен, если бы... Но об этом чуть позже.
К числу не слишком известного за пределами Москвы и Петер¬
бурга я отнес бы и еще один благоприятный, на мой взгляд, фено¬
мен: большую, чем раньше, неоднородность “директорского корпу¬
са” в научных учреждениях в области истории. Удивляться тому, что
на административных постах сохранилось множество прежних лю¬
дей, не приходится [[у нас ведь не было какой бы то ни было люст¬
рации]]. Удивляться поэтому приходится именно тому, что среди ди¬
ректоров академических институтов, ректоров государственных
университетов, редакторов журналов, директоров школ есть теперь
активные сторонники непредвзятого анализа прошлого вообще и
советского прошлого, в частности.
Одна из иллюстраций этого факта - недавняя статья директо¬
ра одного из ведущих академических институтов в популярной
московской газете3. Статья посвящена “кризису российской исто¬
рической науки” (эти жесткие слова фигурируют в самом заго¬
ловке). Автор [[не приемлет ностальгии по монолитной маркси¬
стской историографии, все чаще звучащей во многих изданиях по¬
следнего времени. Он]] - за плюралистическую историческую
науку, против “тоталитарного мышления”, за плодотворное ис¬
пользование “всей палитры теоретических взглядов”, включая и
постмодернистские подходы. Неудивительно, что он пишет о “то¬
талитаризме” советского режима, посвящает отдельный пара¬
граф теме “Сталин и Гитлер”, [[рассматривает события 1917 г. в
параграфе под названием “Красная смута”(!)4]], констатирует не¬
пригодность ленинских подходов для понимания сущности кагш-
59
тализма, выступает против однозначно негативного отношения к
феномену колониализма, не говоря уже о решительном осужде¬
нии вторжений в Чехословакию и в Афганистан.
Я предвижу здесь вопрос моих слушателей: “Ну и что? Ведь все
это трюизмы...” [[Надо ли, однако, напоминать, что в некоторых си¬
туациях именно спор о трюизмах превращается в источник острей¬
ших - иногда даже кровавых - конфликтов?^ Тот факт, что приве¬
денная здесь трактовка этих трюизмов публично дана лицом офици¬
альным, немаловажен. Обновленческая тенденция в исторической
науке говорит в России 1999 г. устами и тех, кто еще 10-15 лет назад
стоял на страже былых идеологических устоев.
Если же говорить не об этой специфической группе руководите¬
лей институтов, а об основной массе историков, то есть, пожалуй, и
более существенные изменения. Я бы решился сказать, что за пос¬
ледние годы резко выросло число российских историков, отказав¬
шихся от привычного (и обязательного в прошлом) разделения ис¬
тории на “марксистскую” и “немарксистскую”. Марксизм престал
быть для них символом веры. Особенно это касается более молодых
историков, причем как в Москве, так и за ее пределами. К сожале¬
нию, это не исключает сохранения и в Москве, и в провинции убеж¬
денных сторонников марксизма3. Чем не менее увеличение числа
свободно мыслящих историков - факт немаловажный.
В исследованиях таких историков широко используются нара¬
ботки российских (и не российских) исследователей разных направ¬
лений. В таких исследованиях чувствуется интернационализация ми¬
ровой исторической науки. Неслучайно, некоторые коренные кол¬
лизии и проблемы исторического знания обсуждаются в Москве од¬
новременно и параллельно с их обсуждением на Западе. (В прошлом
временной разрыв в таких обсуждениях достигал 10-ти - 20-ти лет.)
Вот несколько примеров. Проблема соотношения микро- и мак¬
роистории была в последние несколько лет предметом специальной
дискуссии в Москве почти одновременно с Парижем и Геттингеном.
Главное же, и там, и тут на первом плане был примерно один и тот
же аспект - способы сопряжения микро- и макроистории и самая
возможность такого сопряжения. А это ведь - коренные вопросы
историописания6.
Почти столь же явная перекличка с другими национальными
школами заметна у нас в перенесении акцентов исторического ана¬
лиза с групповых ментальных стереотипов на индивидуальную ин¬
терпретацию этих стереотипов (т.е. с культурных норм - на куль¬
турную практику). В этом пункте мы, пожалуй, даже подаем пример
некоторым коллегам на Западе. Основанный у нас в 1996 г. альма¬
нах “Казус” специально посвящен изучению возможностей индиви¬
да в разных обществах. В нем публикуются статьи, исследующие де¬
виантные поступки отдельных людей из самых разных слоев. Авто¬
ры пытаются проследить, насколько такие нестандартные поступки
60
1Н111ЯЮТ на окружение, насколько сказываются они на изменении
принятых поведенческих норм. Иными словами, моих коллег специ-
.hiuio привлекает проблема гражданской ответственности отдельно
в ин ого человека, возможность для него быть не бессловесным
“винтиком” в государственной машине, но творцом истории. Акту-
.ин.пость этого ракурса изучения прошлого именно для России вряд
пи нуждается в обосновании7.
На мой взгляд, не менее поучителен международный проект,
недавно инициированный молодыми петербургскими историками8.
’) го - “Сравнительный словарь базовых понятий социальных наук”
(русско-англо-французско-немецкий). Проект будет возглавляться
международным комитетом [...]. Цель этого проекта - не только
способствовать взаимопониманию между российскими и западны¬
ми учеными, но одновременно и предпринять попытку критики ин-
1еллектуального аппарата социальных наук в целом. Речь таким
образом идет об общей для историков всего мира познавательной
проблеме.
Пожалуй, столь же характерен всплеск интереса среди россий¬
ских историков к антропологически ориентированной истории. [[Это
направление исследований в некоторых национальных школах (в ча¬
стности во Франции) уже прошло свой пик. Но российские историки
нашли здесь для себя неиспользованные ресурсы.]] [Историко-антро¬
пологический подход позволяет моим коллегам посмотреть на чело¬
века прошлого как на гораздо более многоплановый феномен, чем
казалось раньше. Былому засилью социально-экономической проб-
нематики противопоставляется исследование собственно “человече¬
ских” сюжетов - сферы частной жизни, человеческих страстей, свя¬
зен притяжения и отталкивания, сферы страданий9.] В противовес
изучению надындивидных сил и их детерминирующей роли здесь ак¬
центируется изучение зависимости исторического развития от дейст¬
вий конкретных людей, [[действий иногда - рациональных, иногда -
иррациональных, иногда - осознанных, иногда - неосознанных]). Со¬
ответственно, ход истории не кажется предопределенным, он высту¬
пает как зависящий от поведения конкретных людей. [[И что всего
важнее, каждый из этих acteurs предстает заслуживающим внимания
ничуть не меньше, чем та или иная их группа.]J
Все это символизирует не только возвращение человека в исто¬
рию. Под пером некоторых моих коллег новые подходы превраща¬
ются в средство деидеологизации истории. Создается возможность
превращения ее в разряд одного из многих видов интеллектуальной
деятельности. Возникает тенденция - но пока только тенденция! -
перестать смотреть на историю как на “учительницу жизни” и спо¬
соб объяснения прошлого и настоящего. Впрочем, как я еще скажу,
эта тенденция [далека от того, чтобы стать преобладающей. В на¬
шем обществе сегодня, как мне представляется, она и не может воз¬
обладать}.
61
Неслучайно у нас идут жаркие споры вокруг идеи фрагментации
предмета исторического исследования. По мнению некоторых моих
коллег, в истории следует вообще считать приоритетным анализ от¬
дельного фрагмента прошлого и отдельного текста. Осмысление же
контекста видится такими исследователями как недостижимое или
даже необязательное. Этот подход рассматривается некоторыми
моими коллегами как знамение времени и путь к получению вери¬
фицируемого знания хотя бы об отдельных моментах прошлого.
Другие видят в этом отказ от науки, забвение гражданского долга
историка. Третьи констатируют, что нам не дано преодолеть зало¬
женную в нашем когнитивном аппарате потребность в генерализа¬
ции наших наблюдений, что любая фрагментация исторического
анализа - это лишь игра в прятки с собственным интеллектом, что
никакая фрагментация не исключает подспудной генерализации, от
которой не уйти10. [[Почти столь же остро обсуждается и использо¬
вание в истории нарратива, так же как возможность (и плодотвор¬
ность) стиля иронии и самоиронии.]] Одним из фокусов всех этих
дискуссий были в последние месяцы споры вокруг статей молодых
московских историков, одна из которых называлась “Вперед, к Ге¬
родоту!”, а другая - “Основной инстинкт историка”11.
Все это сюжеты достаточно сложные, сюжеты методологиче¬
ского плана. Тем не менее они привлекают внимание не только уз¬
ких специалистов. Что уж говорить о таких темах, как октябрь
1917 года или фигура Ленина, Коминтерн или холодная война. По¬
казательны, на мой взгляд, в этом смысле дискуссии вокруг прошло¬
годней книги Владимира Булдакова “Красная смута”12. Автор пред¬
ложил новую трактовку событий 1917 г. в России. Он видит в них
прежде всего явление из области массовой психологии российского
крестьянства (а вовсе не проявление чаяний промышленных рабо¬
чих). Главное, с его точки зрения, это то, что в 1917 г. подверглись
невиданным испытаниям архаические стереотипы крестьянского
поведения. Буйство коллективного бессознательного породило чу¬
довищный взрыв насилия. [В его подоснове, полагает Булдаков, -
дискредитация привычной для крестьян авторитарной власти мо¬
нарха.] По мнению Булдакова, явления “Красной смуты”, начав¬
шись в 1917 г., продолжаются в сегодняшней России. И исход этого
“продолжения” пока не ясен. Как пишет этот автор, сегодняшнее
“кичливое оформление спекулятивного капитала в России” вполне
способно вызвать новые “пароксизмы насилия”. И нельзя предопре¬
делить их последствия.
Непохожесть концепции Булдакова на наши доперестроечные
или раннеперестроечные трактовки Октября 1917 г. очевидна. Не
удивительно, что на голову автора обрушился град претензий с са¬
мых разных сторон, вплоть до обвинений в заимствовании идей -
horribile dictum! - у сионистов. Споры выплеснулись на страницы га¬
зет, в эфир и телевидение.
62
В интересе общества ко всем подобным дискуссиям, на мой
ичгляд, выразилась одна из очень важных особенностей российского
интеллектуального климата. Я имею в виду социальную востребо-
нанность историка в России. Многим известно, что поэт в России
“больше, чем поэт”, он оказывается порой властителем дум. Менее
известно, что это же касалось подчас и историков. И не только та¬
ких великих, как, скажем, Карамзин или Бахтин. [Мне припоминает¬
ся, с какой горечью констатировал профессор Каждан - известный
московский византинист, на выступления которого в Москве
(>()-х годов сбегались многие десятки слушателей, - что за многие го¬
ды его работы в Вашингтоне (во время эмиграции) его ни разу не
пригласили выступить с публичными лекциями ни в одном из 17 ва¬
шингтонских университетов. Не сказывается ли в этом совсем иное
отношение на Западе к функции историка?
В отличие от Запада,] историк в России долгое время был (и не¬
редко остается и сегодня) не только одним из специалистов-интеллек-
туалов. В нем привыкли видеть если и не учителя жизни, то, во вся¬
ком случае, человека, граждански ответственного за свои высказы¬
вания, более того - человека, особо ответственного за все происхо¬
дящее. Сколько раз приходилось мне слышать: “Ты - историк, ска¬
жи же, что с нами происходит? И что будет? И что надо делать?”
Собственно говоря, это одна из характерных черт принадлежности
у нас историка не только к числу интеллектуалов, но и к особому
российскому слою - интеллигенции. {И пока наше общество нужда¬
ется в такой интеллигенции, тенденция к тому, чтобы историк стал
просто интеллектуалом, просто специалистом в своей области, не
может победить.} Вот почему я бы считал возможным считать вни¬
мание московской мыслящей публики к сегодняшним спорам среди
моих коллег явлением знаковым. Оно свидетельствует, на мой
взгляд, об общественном авторитете историка в нашем обществе,
и - что не менее важно - о существовании в нем определенных ре¬
сурсов социальной активности. В том числе, и активности тех, кто
интересуется новыми подходами к изучению прошлого.
Чего же еще нужно? Разве все это не повод для оптимизма?..
Ответ не может быть однозначным. Ведь пока что я касался
лишь одной стороны медали. Те умственные движения, о которых
до сих пор шла речь, сколь они ни важны, затрагивают, к сожале¬
нию, лишь тонкий слой общества. Еще важнее, на мой взгляд, что
противоречия раздирают и ту часть этого слоя, которая в первые го¬
ды перестройки выступала за решительное обновление истории
(и за демократию вообще). Я придаю этому большое значение пото¬
му, что это один из моментов, которые ставят под сомнение и буду¬
щее России, и самую судьбу сторонников реформ.
Касаясь прежде всего этой интеллектуальной среды, я мог бы
назвать несколько вновь возникших моделей истолкования прошло¬
го и настоящего, противостоящих подходам к прошлому, о кото¬
63
рых я только что говорил. Во всех них истолкование прошлого тес¬
но увязывается с переосмыслением настоящего.
Одна из таких моделей - модель полного ухода в себя, отказ от
какой бы то ни было публичной активности, “работа в стол”. Вот
как объясняет эту позицию один из ее сторонников, в прошлом один
из ярких демократически настроенных мыслителей. “Большинство
наших лидеров вымазано грязью с ног до головы; парадокс, что это
их не смущает; они продолжают мелькать на экранах, лучезарные и
многообещающие; разобраться, кто справедливо изобличен, а кто
незаслуженно оплеван, нет никакой возможности. А значит, нет ни
доверия, ни желания участвовать во всем происходящем. Это способ
сохранить по крайней мере чувство собственного достоинства...”
Другую модель рассуждений я вижу у тех историков - бывших сто¬
ронников перестройки, которые считают нужным позитивно переос¬
мыслить отдельные реалии советского прошлого, выявить их оправ¬
данность. Так, один из моих коллег специально исследует благопри¬
ятные последствия сложившегося за советское время единого эконо¬
мического и политического пространства. Другой отмечает достоин¬
ства некоторых ментальных традиций, существовавших в СССР, та¬
ких, как приоритет общественного долга, привязанность к родным пе¬
натам, отсутствие всепоглощающей мании к обогащению. Третий ис¬
следует феномен соборности (т.е. склонности признавать приоритет
коллективистского начала перед индивидуалистическим) и его роль в
предотвращении чрезмерной социальной дифференциации.
Почти во всех таких рассуждениях можно найти некое рацио¬
нальное зерно. Да и почему бы не заниматься подобными сюжета¬
ми? Беда, однако, в том, что в обстановке острейшего политическо¬
го противостояния исследования этого толка сплошь да рядом вос¬
принимаются читателями как поддержка идеям так называемой дер-
жавности, идее специфически понятого “советского патриотизма” и
всего, что с этим связано. Объясняется это, зачастую, тем, что авто¬
ры подобных исследований нередко уходят от осмысления полити¬
ческого резонанса своих выводов. Иногда это делается из стремле¬
ния отгородиться от существующей сегодня власти, запятнавшей се¬
бя рядом своих действий. Иногда же в таких исследованиях прямо
звучит антиреформаторский мотив. А ведь я веду пока речь, напом¬
ню, не о “бывших”, не о поклонниках КГБ и иже с ним. Речь идет о
тех мыслящих историках, кто хотел перемен, кто надеялся на воз¬
вращение России в свободный мир.
Еще одна, особенно важная, на мой взгляд, модель изменения
взглядов у бывших сторонников перестройки предполагает ак¬
цент на неповторимую специфичность (“особость”) России и ее
исторических судеб. Некое рациональное зерно в исходных по¬
сылках есть и у сторонников этого подхода. Они ведь исходят из
неоправданное™ европоцентризма, из идеи культурного реляти¬
визма. Они не без оснований подчеркивают специфичность гео¬
64
политического положения России как соединительного моста ме¬
жду Западом и Востоком. Однако еще чаще, чем в предыдущем
варианте, идеи этих авторов прямо или косвенно используются
для осуждения целей перестройки.
В подтверждение этой мысли сошлюсь на широкое использова¬
ние суждений об особости России в откровенно экстремистских на¬
правлениях российской историографии, прямо противостоящих де¬
мократической парадигме. Одно из них - так называемые неоевра-
ип'щы. Они группируются, в частности, вокруг московского журнала
“’Элементы”13 и близки к европейской “новой правой” [(а также
Ж. Тириару и Р. Генону)]. Хотя они и не слишком популярны, их
взгляды выражают одну из характерных тенденций в современной
российской историографии. Согласно их концепции, с древнейших
времен и вплоть до сегодняшнего дня в мире борются две геополити¬
ческие тенденции. Одна из них - “евразийская”, созидательная, об¬
щинная, восточная. Другая - “атлантистская”, индивидуалистиче¬
ская, западная. Евразийская тенденция реализовывалась в Древнем
Риме, атлантистская - в Карфагене. Первой руководствовались в
своей геополитической борьбе Россия, Германия, Япония. Второй -
Англия и США. Развал СССР - победа атлантистов. Но, как утвер¬
ждают сторонники этой концепции, реванш евразийских тенденций
не за горами. В нем должна сыграть особую роль именно Россия, ко¬
торая есть главное связующее звено арийского славянства и европей¬
ских (и, особенно, немецких) нордических народов и “элементов”.
Идеи российской исключительности в последние 10 лет развива¬
ют и формальные противники евразийцев - русские националисты.
Они представлены в нашей историографии намного шире евразий¬
цев. Их ведущая идеологическая установка предполагает, что судь¬
бы всей Евразии целиком определяются судьбой России. А потому
возрождение России - исходя из интересов всего евразийского ми¬
ра - должно быть осуществлено “независимо от желаний других на¬
родов” и исходя из безусловного приоритета интересов русских. При
этом специально подчеркивается, что диссидентское движение на¬
шей интеллигенции не имеет ничего общего с интересами русских
людей и выражает “антирусские и антиправославные тенденции”.
(Православие выступает в таких концепциях не столько как одна из
российских конфессий, сколько как неотъемлемый атрибут принад¬
лежности к русской нации.)
Идеи российской исключительности и, так сказать, самодоста¬
точности популярны сегодня не только в среде историков-публици-
стов; они распространены и в среде серьезных исследователей про¬
шлого России. Свидетельство этому - встречающееся в ряде работ
подчеркнутое отрицание норманнского (или же византийского) вли¬
яния на Древнюю Русь, утверждения об исключительности тради¬
ций крестьянской общины, об особом демократизме наших земских
соборов, об особой роли российского дворянства, русских монархов
1 Homo historicus. Кн. I
65
(- идеализация существовавших у нас властных систем, крестьянско¬
го быта и т.п.)14.
Я констатирую это с большой тревогой. И конечно не потому,
что я против разномыслия в науке. Сложность положения россий¬
ского историка в том, что, как я уже отмечал, его “учительные
функции” еще не вполне ушли в прошлое. Об этом особенно важно
помнить в переломные периоды. На историков, дающих повод наци¬
оналистическим настроениям, ложится поэтому исключительная от¬
ветственность. Ведь никто в России не может не замечать, что объ¬
единение противников реформ - и в среде историков, и за предела¬
ми академической среды - происходит сегодня как раз на национа¬
листической почве.
Чем объясняется эта роль националистического импульса? Этот
вопрос заслуживал бы специального анализа. Я отмечу лишь не¬
сколько моментов, влияющих, на мой взгляд, на настроения людей -
в том числе и историков.
Слова “за державу обидно” - можно услышать сегодня из уст са¬
мых разных людей, сопоставляющих день нынешний и день вчераш¬
ний. В них не всегда звучит примитивная тоска по статусу сверхдер¬
жавы. В ряде случаев дело сложнее. В самом деле. Непросто прими¬
риться с тем, что многие российские таланты не находят себе приме¬
нения дома. Еще труднее примириться с резким - во много раз! - па¬
дением уровня жизни интеллектуалов. Нельзя спокойно взирать на
массовое сокращение отечественного производства. Трудно не огор¬
чаться из-за засилья иностранной дешевки на нашем рынке. [Не ме¬
нее трудно не реагировать на злоупотребления некоторых ино¬
странных инвесторов и их российских компаньонов.] Все это исполь¬
зуется противниками демократических реформ для распростране¬
ния националистических идей. “Во всем виноваты не-русские!” - те,
кто вытеснили “наших” отовсюду. Поэтому “главный враг - это чу¬
жак!” Ксенофобия в прямом или замаскированном виде пропаганди¬
руется сегодня почти всеми левыми партиями.
В первое время перестройки - пока оппозиционные новой вла¬
сти настроения были умеренными - образ чужака чаще всего ото¬
ждествлялся с кавказцами15. Именно они первыми овладели тогда
нашим потребительским рынком. Они же приняли тогда на себя
главный удар русских шовинистов. Неприязнь к ним среди некото¬
рой части русского населения помогала в первое время оправдывать
чеченскую войну.
Когда же, как в последние годы, неудовлетворенность реформа¬
ми и тем, как они идут, приняла массовый характер, ситуация изме¬
нилась. {Как мне представляется,} образ чужака стал у многих недо¬
вольных жизнью ассоциироваться со всеми сторонниками курса на
использование политического опыта Запада и даже вообще со все¬
ми людьми демократического направления. В число чужаков теперь
попадают любые нестандартно ведущие себя люди, но, конечно, в
66
первую очередь люд pi нерусского происхождения, в частности из¬
вечный российский “чужак” - еврей. При этом воспроизводится в
помом обличье давняя, еще сталинская, концепция: евреи - это “со-
юшпки”, “сторонники”, “ставленники” Запада. Настроения этого
мша, пожалуй, особенно часто встречаются сегодня в среде тех на¬
ционалистически настроенных российских интеллектуалов, кото¬
рые, ради самоутверждения, готовы, что называется, “идти по гало¬
пам”. Но в целом ксенофобия и антисемитизм становятся объединя¬
ющими и сплачивающими силами всех противников реформ.
Вот именно в силу этой политической ситуации консервативные
и националистические направления в российской историографии по-
енедних лет представляются мне весьма тревожным явлением. Речь
идет о чем-то гораздо большем, чем возобладание той или иной на¬
учной школы. Решается вопрос о том, сохранятся ли возможности
научного поиска в истории, сохранится ли возможность для сторон¬
ников такого поиска быть самими собой, больше того, сохранят ли
I’аховые люди возможность жить в России.
Ответ на эти вопросы для меня, к сожалению, не предрешен. Я
нс могу вычеркнуть из памяти, какими приемами было сломано пер¬
вое поколение послеоктябрьских историков. Только что опублико¬
ванные судебные протоколы так называемого “академического де-
па” 1930-1931 гг.16, когда по ложным обвинениям в заговоре против
власти были брошены в тюрьму более 100 известнейших тогда исто¬
риков, лишь одно из напоминаний. Я не могу забыть унизительней¬
шую позицию “чего изволите”, типичную для большинства россий¬
ских историков 30-70-х годов. Я хорошо помню муки тех моих кол¬
ись, кто был обречен в 70-80-е годы на эмиграцию из родной стра¬
ны и фактическую утрату возможности профессиональной деятель¬
ности. Меня не удивляют поэтому широко распространенные в мо¬
ем сегодняшнем окружении настроения “конца”, конца эпохи, конца
нормальной жизни, “конца времен”.
Серьезность ситуации связана, на мой взгляд, с тем, что нацио¬
налистической и антиреформаторской оппозиции удалось разбудить
в пароде самые темные инстинкты. Нарастает ксенофобия. Превоз¬
носится идея “сильной руки”. Идеи демократии отождествляются с
губительной анархией. Дискредитируются свободомыслие и интел¬
лектуальность. Угроза нависает над самим существованием демо¬
кратически настроенной части интеллектуальной элиты. Это та са¬
мая ее часть, которая по давней российской традиции совмещает
профессиональную деятельность в сфере гуманитарных наук и за¬
щиту высших нравственных ценностей. Сегодня это становится не
только все более трудным, но и небезопасным делом. Смогут ли эти
российские интеллектуалы, в том числе демократически настроен¬
ные российские историки, защитить высшие идеалы своей науки и
общественную свободу? Для меня и моих коллег это вопрос жизни и
смерти. И в известном смысле это вопрос самого будущего России17.
67
'i' ^ 'i'
{В целом, можно говорить об определенной}" тенденции в пост¬
советской историографии. (Она не часто обсуждается нами} - веро¬
ятно потому, что для нас она как бы сама собой очевидна. [Между
тем для понимания специфики постсоветской исторической науки
эта тенденция немаловажна.] Я имею в виду тенденцию новой идео¬
логизации нашей историографии.
Поясню, о чем речь. Часто говорят о небывалом плюрализме
взглядов и подходов в постсоветской историографии. На первый
взгляд, такой плюрализм действительно заметен. Но если всмот¬
реться глубже, этот плюрализм во многом перекрывается всего
лишь двумя идеологическими парадигмами. Одна из них предполага¬
ет оправдание национальной исключительности (в самых разных ее
вариантах). Другая - эксплицитно или имплицитно - пронизана иде¬
ями европеизма.
По своему конкретному содержанию эти идеологические уста¬
новки - ясное дело! - прямо противоположны друг другу. Но по сво¬
ей сути обе они, что нс так уж трудно заметить, имеют нечто карди¬
нально общее. И это общее фактически исключает применение под¬
ходов того тина, [...] которые принято ассоциировать с “прагматиче¬
ским поворотом”18.
[...]{Некоторые концепции, воплощающие идеологию нацио¬
нальной исключительности, описаны выше.} Я не берусь сопостав¬
лять, как соотносятся в этой историографии реальные научные дос¬
тижения и то, что называют мифотворчеством. Отмечу лишь, что ее
идеологическая насыщенность очевидна.
Этой националистической историографии противостоит по
идеологической направленности та, в которой - более или менее яв¬
но - утверждается преимущество европейского типа исторического
развития. [За последние 10 лет исследования этой направленности
получили немалое распространение во всех отраслях нашей исто¬
риографии - от медиевистики до истории новейшего времени.] Не
буду и в данном случае касаться меры продуктивности этой историо¬
графии, тем более, что я и сам к ней причастен.
* Фрагмент выступления ЮЛ. на конференции «“10 лет спустя”...» (см. вводное при¬
мечание). В конференции участвовали и зарубежные ученые (Ф. Артог, Н. Зе-
мон Девис, Ж. Ревель, М. Эмар). В отличие от оформления текста “Зима...”, я ре¬
шилась снять здесь фразы, отсылающие к сиюминутной конкретике конференции,
заменив их формулировками, связывающими это выступление с предшествующим,
и добавив при необходимости соответствующие примечания (следует иметь в виду,
вместе с тем, что показанная таким образом связь двух текстов не затрагивает вну¬
тренней логики и структуры каждого из них, что было бы, разумеется, изменено,
будь эта статья подготовлена к печати самим Ю.Л.). Такие мои формулировки от¬
мечены фигурными скобками; фрагменты, повторяющие текст “Зимы...”, сняты
(что показано многоточием в квадратных скобках); как и ранее, текст в квадрат¬
ных скобках соответствует фрагментам, снятым Ю.Л. при устном выступлении.
68
/I хотел бы, однако, обратить внимание на то, что и эта истории
I рафии - имплицитно или эксплицитно - подчинена определенным
идеологемам. Речь идет не обязательно о каких-то социально-полп-
I Нисских идеалах. Речь идет прежде всего о некоем априорном под¬
ходе. Нго суть в признании приоритета общественной доминанты
над отдельным человеком, (абсолютного) приоритета reseau, {соци-
.И1ЫЮИ “сети”, структуры} над l’individu. В качестве этой “reseau”
выступает в данном случае не национальная или религиозная при¬
надлежность, но причастность к некоей культурной или цивилизаци¬
онной общности. Иными словами, как и в противостоящей европе-
п i\iy историографии, главное внимание историка сосредоточено на
принудительной силе массовых культурных установок, на роли мас¬
тных поведенческих стереотипов, а не на логике действия конкрет¬
ного индивида, не на логике его поступка в рамках изменчивой соци-
а иыюй “сети”. В этом смысле не только наша националистическая,
по и наша “европеистская” историография выступает как идеологи¬
чески ангажированная.
“Но может ли быть вообще иначе?” - можно было бы здесь
шросить. - “Ведь связь историка и его социальной среды неискоре¬
нима!” Замечу в этой связи, что меня заботит не искоренение этой
связи, но поиск подходов, которые бы позволили ее критически ос¬
мысливать и контролировать. И в первую очередь - не допустить ее
доминирования над нашим научным поиском.
Один из подходов, позволяющих этого добиваться, - “прагмати¬
ческий поворот”, о котором уже говорилось. Я склонен видеть его
смысл в первую очередь в том, чтобы историк исследовал не только
(или не столько) цивилизационную или национальную или культур¬
ную доминанту, сколько конкретное поведение acteur. Потому что
поведение человека и выбор его решений везде и всегда реализуют¬
ся нм самим и так или иначе зависят от него самого.
Мне думается, что именно при такой переориентации истории
можно было бы реализовать призыв к историкам Марка Блока: “не
судить, но понимать”. Это могла бы быть совсем другая история.
Она была бы во многом освобождена от функции “учительницы
жизни”, от функции судьи над прошлым, от функции “компаса” для
движения в будущее. Вместо всего этого такая история могла бы
выступать как одна из многих форм интеллектуальной деятельно¬
сти, необходимых обществу. Не претендуя на исключительность, та¬
кая история выступала бы в первую очередь как один из способов
самопознания человека, как один из способов его самоидентифика¬
ции19, как способ его историзации. Именно такая история способна
дать человеку “информацию к размышлению”, необходимую для
его “индивидуального выбора”. По-моему, именно на этом пути мог¬
ли бы быть реализованы наиболее продуктивные идеи и прагмати¬
ческого поворота, и микроистории, и казуального анализа, и новой
культурной истории.
69
1 Имеется в виду валютный кризис 1998 г.
2 В устном выступлении Ю.Л. называет, как пример нового ВУЗа, Смольный
институт свободных искусств и наук, созданный в рамках Санкт-Петербург¬
ского государственного университета, и демонстрирует его программу.
3 Речь идет о статье: Чубарьян А. О кризисе российской исторической науки:
Что это - свидетельство упадка или рождение нового качества? // Независи¬
мая газета. 1998. 25 авг.
4 Цитируя В. Булдакова. См. примечание 12.
5 Речь идет, разумеется, по преимуществу о “советской” версии марксизма.
6 Ю.Л. показывает при этом слушателям только что вышедшую книгу: Исто¬
рик в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого. Доклады и вы¬
ступления на конференции 5-6 октября 1998. М., 1999.
7 Демонстрируется только что вышедший 2-й выпуск альманаха: Казус. Инди¬
видуальное и уникальное в истории - 1999. М., 1999.
8 Н.Е. Коиосовым и Д.Р. Ханаевой.
9 См., в частности: Человек в кругу семьи: Очерки по истории частной жизни в
Европе до начала нового времени. М., 1996; Человек в мире чувств: Очерки
по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азин до начала но¬
вого времени. М., 2000.
10 Подразумеваются, в особенности, позиции, пиком столкновения которых ста¬
ла упомянутая выше конференция “Микро- и макроподходы...” и высказан¬
ные, в частности, М. Бойцовым, II. Уваровым, А. Гуревичем, Н. Коиосовым;
большая часть статей, отразивших эти позиции, опубликована, помимо сбор¬
ника “Историк в поиске...”, также в альманахе “Казус-1999”.
11 Статьи, соответственно, М.А. Бойцова и I1.IO. Уварова в альманахе “Казус-
1999”.
12 Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного наси¬
лия. М., 1997.
13 Лидер этого направления и журнала - А.Г. Дугин. От “классических” евра¬
зийцев 20-х годов XX в. (II.С. Трубецкой, Л.II. Карсавин, П.Н. Савицкий
и др.) нсоевразнпцы отличаются как радикальной и агрессивной риторикой и
значительно упрощенной в сравнении с первыми историософией, так и иным
структурированием геополитического пространства, разграничение которо¬
го уже не прямо совпадает с контурами Европы (“Запада”) и Азии (“Восто¬
ка”). Одним из их “духовных отцов” является Л.Н. Гумилев.
14 В выступлении Ю.Л. на конференции “10 лет спустя...” (формулировки
которого переданы в этом абзаце) дополнение: “Пожалуй, еще более явно
идеология национальной исключительности стала в последние 10 лет харак¬
терна для историографии ряда новых государств, возникших на постсовет¬
ском пространстве. Особенно это касается Украины, Прибалтики, Средней
Азии”. Фраза в угловых скобках - из текста “Зима...”
15 Это и последующие суждения об изменениях образа чужака основаны как на
личных наблюдениях, так и на некоторых социологических исследованиях.
См., в частности: Гудков J7Д., Левинсон А.Г. “Предпочел бы не иметь соседя¬
ми” // Огонек. 1992. № 44-46. С. 12-14; Они же. Евреи в России - свон/чужне //
Одиссей-1993. М., 1994. С. 85-106; Левинсон А. Город в эпоху кризиса // Зна¬
ние - сила. 1995. № 2.
16 Академическое дело. 1929-1931 гг. Вын. 1. СПб., 1993; Академическое дело
1929-1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного
ОГПУ. Вып. 2. Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. Ч. 1-2. СПб., 1998.
17 По одной из версий текста, Ю.Л. предполагал заключить лекцию так: «В за¬
вершение должен признать, что ныне я не вижу, как и когда “зима тревоги
70
пишем” сменится “блистающим солнцем лета”» (подразумевается шекеппрон-
» кнн оригинал: “Now is the winter of our discontent / made glorious summer by this
•.mi of York”), - но отказался от этого замысла.
К)Л. ссылается при этом на выступления французских коллег, прозвучавшие
на конференции, и, в особенности, на доклад Ж. Ревеля “Логика действия:
прагматический поворот во французской историографии” (Logique de Гас-
Imn: le tournant pragmatique de l’historiographie frangaise). В нем говорилось о
I ом направлении этой историографии (концентрирующемся, особенно, вок¬
руг журнала “Анналы”, и связанном не только с собственно микроисторией,
но н с социологическими построениями Л. Болтански и Л. Тевино), которое
предполагает переход от парадигм историописания, заданных Лабруссом и
Броделем (когда индивидуальное выступает лишь как пример и иллюстрация
I лубпнных и тотальных структур и процессов, происходящих в обществе, ло-
I нка которых не зависит от индивида, а подчиняет его себе), к такому рассмо-
I рению прошлого, при котором индивид выступает как активное действую¬
щее лицо (acteur), взаимодействующее с социальными структурами. Тем са¬
мым социальное конструируется сквозь индивидуальное - причем социаль¬
ный (и индивидуальный) опыт предстает во всей множественности его уров¬
ней, раздельных и не иерархизированных. Развитие этих рамышлений Ж. Ре¬
веля см. в его статье, публикуемой в этой книге. Подробнее о “прагматиче¬
ском повороте” см., в частности: Jeux d’Echelles / S.l.d. J. Revel. P., 1995; Les
formes de l’Experiance / S.l.d. B. Lepetit. P., 1995; о зарождении этих историо¬
графических тенденций см. также: Бернар Лепти и Жан-Ив Гренье о журна¬
ле “Анналы” (Ответы на вопросы Ю.Л. Бессмертного) // Одиссей-1994. М.,
1994. С. 314-321 (здесь речь идет даже о “повороте к истории” в социальных
пауках); см. и переведенные ныне редакционные статьи журнала “Анналы”,
которыми были спровоцированы эти вопросы: История и социальные науки:
поворотный момент? // Анналы на рубеже веков. Антология. М., 2002.
С. 11-14; Попробуем поставить опыт //Там же. С. 15-22. Из последних работ
Ю.Л., предлагающих его взгляд на проблему, назову: Бессмертный ЮЛ.
Коллизия микро- и макроподходов и французская историография 90-х го¬
дов // Историк в поиске... С. 10-30 (обновленную автором версию этой статьи
см. в: Он же. Микротеория и ее проблемы во Франции 90-х годов // Мир Алек¬
сандра Каждана: К 80-летию со дня рождения. М., 2003. С. 304-322); Он же.
Многоликая история (проблема интеграции микро- и макроподходов) // Ка¬
зус. Индивидуальное и уникальное в истории - 2000. М., 2000. С. 52-61;
Он же. Это странное, странное прошлое // Диалог со временем. Вып. 3. М.,
2000. С. 34-46.
|,) Речь идет не о самоидентификации через “исторические истоки”, а напротив,
через сопоставление себя с людьми прошлого и отличение себя от них, через
самый способ вопрошания о прошлом.
Юрий Бессмертный
ДРУГОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ,
ДРУГАЯ ИСТОРИЯ
СРЕДНЕВЕКОВОГО РЫЦАРСТВА
(материалы к лекции)*
Я начну с пояснения названия сегодняшней лекции.
Это тем более оправданно, что при попытке вдуматься в него,
оно - во всяком случае, на первый взгляд - могло бы вызвать недо¬
умение.
* Лекция, основанная на этом тексте, была прочитана 16 ноября 1999 г. в РГГУ в
рамках лекционного курса Л. Андреевой “Историческая антропология. Вводный
курс” для студентов Центра исторической антропологии им. М. Блока, в большин¬
стве своем не специализирующихся по истории западноевропейского средневеко¬
вья. Этот жанр творчества Ю.Л., по определению устный (Ю.Л. не нашел времени
переработать свои лекции в аналогичный письменный жанр), с трудом поддается
адекватному воспроизведению на бумаге, тем более, что, выступая перед аудито¬
рией, Ю.Л. редко читал текст. Он использовал его более как опору, чему служило
и соответствующее расположение текста в рукописи - лесенкой (даже перейдя к
работе на компьютере, Ю.Л., хотя и не тратил особых усилий на спецэффекты
форматирования, сохранил эту манеру в расстановке абзацев и отступов); лесенка
сочеталась с предшествующими абзацам дефисами, отмечавшими соподчинен-
ность рассуждений (одинарный дефис - более крупный блок, подчиненный пред¬
шествующему тезису; двойной - более мелкий, иллюстрация к предыдущему). Со¬
хранив в подзаголовке пометку самого Ю.Л. (“Материалы к ...” - тем более, что,
читая эту лекцию, ЮЛ., как, кажется, рассказывал, довольно сильно отклонился
от письменной заготовки), мы, вместе с тем, соблюдаем и характерную разметку
текста, дабы отчасти отобразить задуманный интонационный рисунок лекции.
Здесь отразились два основных направления интересов Ю.Л. последних лет: в
историографическом плане - проблемы осмысления прошлого сквозь индивиду¬
альное, уникальное, случайное, и самого смысла исторических занятий; в сюжет¬
ном - идеалы и практика рыцарства, рассматриваемые как раз сквозь призму ин¬
дивидуальных интерпретаций того или иного из рыцарей (книга “Рыцари, рыцар¬
ство, рыцарственность” - главное пристрастие Ю.Л. - должна была быть законче¬
на в 2001 г.). Эта “сюжетная” часть основана, во многом, на его статьях, опублико¬
ванных в разные годы в альманахе “Казус. Индивидуальное и уникальное в исто¬
рии” (ссылки даны к соответствующим местам текста). Что же касается части тео¬
ретической, то она в большой мере восходит к докладу “Переосмысление средне¬
вековья в современной историографии” на конференции “Средневековье и совре¬
менность” (ИВИ РАН, июнь 1999) и отражает один из первых этапов поисков
Ю.Л., связанных с распространением идеи фрагментации истории в ее синхронных
срезах на ее диахроническое измерение - с вопросом о прерывности истории во
времени. Доклад, существенно переработанный, вылился в статью, явившуюся
итогом (промежуточным но сути, финальным фактически) этих поисков: “Это
странное, странное прошлое...” (Диалог со временем. Альманах интеллектуальной
истории. Вып. 3. М., 2000. С. 34-46; ее более общая и краткая версия: Тенденции
переосмысления прошлого в современной зарубежной историографии // Вопросы
истории. 2000. № 9; см., кроме того, его статью: Иная история // Казус-2000.
72
Г;гше может быть другое средневековье, кроме того, которое
МД1ЫЖДЫ СОСТОЯЛОСЬ?
Р;гше может быть другая история средневекового рыцарства,
I роме той, которую самое рыцарство “написало” своими деяниями?
()мравданность этих вопросов очевидна.
11о столь же очевидны прямые заявления некоторых авторитст-
1н 1И1И1Х современных специалистов о возможности “Другого средне-
иековья”:
- передо мной книга французского историка Ж. Ле Гоффа с
соответствующим названием1;
- вот-вот в Москве выйдет сборник работ о средневековье в
честь 75-летия А.Я. Гуревича почти с таким же названием
(“Другие средние века”)2.
Специалистам известны и работы о “другой истории” запад¬
ноевропейского рыцарства (французов Ж. Дюби, М. Стане-
ско, англичан С. Гаунта, Л. Патерсон, швейцарца Р. Драго-
нетти...3)
Чтобы разобраться с этим парадоксом, придется вникнуть в
некоторые вновь выявившиеся (или же ставшие более очевидны¬
ми, чем раньше) особенности истории средневековья, да и исто¬
рии вообще.
Вникая в эти особенности, я не хотел бы исследовать этот пара¬
докс в абстрактном плане. Мне хотелось бы размышлять об этом
парадоксе, отправляясь от конкретных наблюдений над конкретны¬
ми событиями и явлениями.
Поэтому я попытаюсь проследить, что конкретно имеют в виду
современные специалисты, когда они говорят о “Другом средневе-
М., 2000. С. 165-177, а также ряд докладов и тезисов, в частности, опубликованных,
вместе с дискуссией вокруг этой серии работ Ю.Л., в альманахе: Казус-2003. М.,
2003). В отличие от доклада, где Ю.Л. специально стремится выявить изменения в
отношении к “классической” антропологически ориентированной истории, пони¬
маемой в духе истории ментальностей, в лекции, в целях упрощения, коллизия
“классики” и микроисторических и соноложенных с ними подходов (которой в по¬
следние годы столь плотно занимался Ю.Л.) затушевана - хотя проблема и пред¬
ставлена с позиций последних. Да и то обстоятельство, что доклад носит первона¬
чальный характер, представляет, как нам кажется, определенную ценность, несмо¬
тря на предварительность формулировок и выводов: не проливает ли начало поис¬
ков дополнительный свет на их результат? Поэтому, поясняя контекст размышле¬
ний Ю.Л. в примечаниях, я решилась привести отрывки из названного доклада, а не
из уже опубликованных статей Ю.Л. (еще раз, однако, отсылая читателя к ним).
Соположение этих текстов, в обоих случаях предназначенных для устных выступ¬
лений, но адресованных разным аудиториям, призвано также создать своего рода
“контрапункт”, высвечивающий характер звучания лекции. В квадратных скоб¬
ках - фрагменты, снятые Ю.Л. в устном выступлении; в фигурных - некоторые по¬
метки на полях рукописи доклада, сделанные им для себя и отражающие норой его
полемику с собой же. Примечания здесь принадлежат мне; библиографические
ссылки восстановлены (насколько это было возможно) с участием Е. Савицкого. -
О. Бессмертная.
73
ковье” и “другой истории” средневекового рыцарства. Возможно,
все это прояснит и некоторые антропологические аспекты средне¬
вековья, аспекты, которым посвящен весь этот курс лекций. План
моей сегодняшней лекции определяется уже сказанным:
После той “Постановки проблемы”, которую я только что
сформулировал, я остановлюсь на том, что именно понимают те или
иные современные медиевисты под “Другим средневековьем”, и как
я сам осмысливаю это понятие.
А затем обращусь к тому, что я имею в виду под “Другой исто¬
рией западноевропейского рыцарства”.
Итак, раздел первый: “Некоторые характерные особенности со¬
временных исследований западноевропейского средневековья за ру¬
бежом и в России”. (“Современными” я называю исследования пос¬
ледних 5-10 лет.)
В качестве отправной точки мне послужат наблюдения над аме¬
риканскими работами. Почему именно американскими?
- Они особенно многочисленны. (На майской конференции
этого года в Каламазу4 присутствовало 3000 (!) американских
медиевистов, а на всеевропейской конференции медиевистов
в июне в Лидсе было только 17005; в России около 100 актив¬
но действующих медиевистов6.)
- В США особенно велика доля молодых медиевистов - тех,
кому до 35 лет. А с более молодым поколением ученых тес¬
нее всего связано будущее данной отрасли знания.
- В США выходит едва ли не половина всей мировой литера¬
туры по истории средневековья.
И именно в США всего резче звучит сегодня формула “Дру¬
гого средневековья”.
Что под этим подразумевается?
До недавнего времени - до 80-х годов - американских медиеви¬
стов всех поколений объединяло несколько общих воззрений на ев¬
ропейское средневековье.
- Во-первых, в нем видели нечто постижимое для современного
исследователя. Преобладало убеждение, что средневековье подда¬
ется объяснению посредством наших современных понятий - таких,
как культура, идеология, система, структура, прогресс, регресс
и т.п. Ибо средневековье - лишь этап на едином пути истории.
- Во-вторых, в средневековье видели нечто внутренне связан¬
ное. Все явления средневековья представлялись взаимозависимыми
частями некой целостности.
- В-третьих, в нем видели неуклонно развивающееся общество,
которое в конечном счете и порождало зародыши новоевропейской
цивилизации7.
74
- Соответственно, в-четвертых, в нем видели закономерную сту¬
пит» на пути к новому времени и, более того, - исток и для новоев¬
ропейского, и для самого американского общества.
(Те, кто знакомы с концепцией наших учебников по истории
средних веков, без труда заметят ее сходство с приведенной амери¬
канской трактовкой).
В 90-е годы эта трактовка все чаще подвергается в США реви-
ши. В ней в разной мере участвуют историки разных школ и поко-
чений8. Но самый ее факт - все более очевиден. С особой полнотой
показали это недавние обзоры Пола Фридмана, Габриель Спигел и
11птера Монахана9.
Каково содержание вновь сложившихся взглядов?
Начну с того, что в современных американских работах о западно¬
европейском средневековье констатируется недостаточность и одно¬
сторонность традиционной медиевистики. Ведь она заведомо удовле¬
творялась изучением только одной половины человечества - всего то-
I о, что связано с деятельностью людей мужского пола. Деятельность
женщины в средние века, ее роль, ее поведение и его преобразующее
воздействие - все это до недавнего времени оставалось неизученным и
неизвестным. Такая “половинчатая” картина средневековья просто
никуда не годится и не заслуживает доверия по определению.
В поисках нового вйдения средневековья американские медие-
вистки и медиевисты концентрируют внимание на иных явлениях,
чем те, которые до сих пор казались конституирующими элемента¬
ми новоевропейской цивилизации. (Имеются в виду такие ее консти¬
туирующие элементы, как социальный строй, организация управле¬
ния, экономика, религиозное устройство, философские учения.)
Вместо изучения этих сюжетов - теперь на первом плане раз¬
личные явления частной жизни и ее эмоциональной сферы, той, ко¬
торая наполняет повседневную жизнь средневекового человека
(как, впрочем, и нашего современника).
Соответственно, исследуются такие варианты повседневного
поведения женщин и мужчин, в которых воплощаются, как мы бы
сегодня сказали,
= альтруизм или, наоборот, эгоизм,
= верность или, наоборот, предательство...
При этом предпринимаются попытки уяснить, что именно соот¬
ветствовало тогда этим нашим понятиям в культурной практике
женщины и мужчины той или иной социальной среды.
- Исследуются также
= проявления сердитости или озлобления женщины и
мужчины,
= поступки, продиктованные завистью или мстительно¬
стью.
- Изучаются крайние формы аскетизма и самоистязания жен¬
щины (а также и мужчины).
- Исследуется, например, то странное переживание - отда¬
ленно напоминающее наше чувство исполненного долга или
удовлетворения, - которое, судя по словам средневековых авто¬
ров, испытывала средневековая женщина в момент своих собст¬
венных физических или психических страданий. Речь идет
= о родовых муках,
= о переживании подчинения нелюбимому мужу,
= о муках длительного поста,
= о муках сострадания к больному человеку,
= о переживаниях, связанных, скажем, с самоотвержен¬
ным высасыванием женщиной гноя из ран больных,
= о мазохистском удовлетворении при самобичевании, со¬
вершаемом женщиной (и мужчиной) (Байнум)10.
- Аналогичным образом специально исследуется гневливость и
жестокость средневековых мужчин, побуждавшая, судя по словам
средневековых авторов, к совершенно безжалостному отношению к
противнику,
= в частности, - к кастрации, четвертованию, буквально¬
му растерзанию инаковерующего, еретика или еврея
(Розенвайн)11.
- Не менее характерно изучение иррациональных фантазмов,
как того, что определяло, судя по словам средневековых авторов,
действия и поступки отдельных женщин и мужчин или же целых их
групп12.
Иными словами, как констатируют сами американцы, к “чарую¬
щим” темам в сегодняшней американской медиевистике относятся -
не становление средневекового общества и государства, и не стано¬
вление средневекового индивида,
- но женское и мужское переживание таких вещей, как кровь,
боль, гной, насилие, унижение, отвращение, [трансвестизм,]
инцест, смерть и т.п.13
Во всем этом нетрудно заметить акцент на некоторых специфи¬
ческих сюжетах исторической антропологии:
- на вйдении людьми прошлого самих себя и окружающего их
мира,
- на собственно “человеческой” - психофизической - состав¬
ляющей в мотивах действий мужчины и женщины.
Однако эти (и другие) историко-антропологические подходы
выступают здесь не просто как некоторый дополнительный “исто¬
рико-антропологический аспект” традиционного вйдения средневе¬
ковья. Они, можно сказать, взламывают это традиционное вйдение.
И не только благодаря повороту к истории женщины. На мой
взгляд, еще важнее то, что американские авторы исходят из принци¬
пиальной несопоставимости средневековья и нового времени.
76
Основываясь на изучении историко-антропологических сюже
mu, некоторые американские авторы утверждают, что женщинам и
мужчинам средневековья было в принципе несвойственно разграни¬
чение жизненных явлений на обычные (нормальные) и необычные
(маргинальные).
- Естественное для современного человека, это разграничение -
полагают американцы, - в большей или меньшей мере отсут¬
ствовало в средние века14.
Оправданно ли в таком случае подобное разграничение в иссле-
доиательской практике современного медиевиста?..
Далее. Складывается впечатление, что, по мнению американ¬
ских специалистов, в средневековой Европе отдельные социальные
феномены вообще выступают как вполне изолированные друг от
друга. Какой бы то ни было связный “контекст” эпохи просто отсут-
с гиует. Единственное нормальное в средние века - если оперировать
нашими представлениями - это исключительное. Самим же людям
средневековья именно это и представлялось нормальным.
Все было тогда настолько, на взгляд нашего современника, не¬
обычным, что то из средневековья, что нам могло бы показаться ес¬
тественным и нормальным, по мнению ряда медиевистов, вообще не
ыслуживает доверия. Очень характерно в этом смысле замечание,
высказанное в 1997 г. президентом американской исторической ас¬
социации Керолайн Байнум в официальном ежегодном послании к
членам этой организации. Она рекомендовала подходить к изуче¬
нию прошлого вообще, и средневековья в частности, в духе лозунга
студенческих волнений 1968 г. в Париже: “Всякий взгляд на изучае¬
мый предмет, не выявляющий его странность и необычность, неве¬
рен и фальшив”15.
Иными словами, средневековые явления по определению не мо¬
гут не казаться нам странными, чудными, не вмещающимися в наше
разумение. “Мы” и “они” - это как бы разные человеческие “расы”
е разным когнитивным устройством.
Как видим, во взглядах ряда современных американских медие¬
вистов средневековье выглядит, мягко говоря, другим, иным, чем в
наших учебниках16. И обуславливается это не столько привлечени¬
ем иных источников, сколько иным их прочтением. Иначе говоря -
различием познавательных подходов. В чем оно?
- Оно не только в высвечивании и акцентировании так называ¬
емых историко-антропологических аспектов прошлого.
- Оно не только в акценте на историко-культурных сюжетах.
- Оно не только в специальном внимании к инакости того “Дру¬
гого”, которым выступает для нас средневековый человек.
В основе нового вйдения средневековья лежит качественно иное
понимание самой функции имеющихся источников. В них видят не
77
столько непосредственные свидетельства дел и дум людей средневе¬
ковья, сколько интерпретацию средневековых дискурсов. Этот ос¬
новополагающий тезис заслуживает специального пояснения.
Читая средневековую хронику, можно вычитывать из нее, на¬
пример, кто, когда, кого убил, ослепил, или же, наоборот, возвысил.
Именно так поступали до сих пор многие историки. Возможен, одна¬
ко, и более сложный подход. Можно ведь задуматься над тем, как
именно сочинял средневековый хронист.
Вот задумал он написать про дела некоего могучего правите¬
ля. Собираясь написать о них, хронист - человек грамотный и бо¬
лее или менее начитанный - не мог не принять во внимание то, в
каком возвышенном тоне принято было о могучих людях писать
или говорить.
(Принятая “манера” говорения, высказывания по тому или ино¬
му поводу в той или иной среде всегда “сидит” в голове каждого
homo sapiens. Эту “манеру говорения”, или “способ выражения” на¬
зывают, по-ученому, “дискурсом”.)
Средневековый хронист не мог нс считаться с принятым дискур¬
сом в письме о правителях. Но будучи - как и каждый человек - су¬
ществом мыслящим, хронист не мог не вносить в реализацию приня¬
того дискурса нечто свое. Скажем, знал данный хронист, что герцог,
на территории которого оный хронист жил, ненавидит правителя,
про предка которого предстояло ему написать. С учетом этого, вы¬
бирая выражения, наш хронист мог использовать лишь самые
скромные из полагавшихся его герою эпитетов и вовсе умолчать о
некоторых известных его подвигах.
(Уже в этом простейшем случае можно было бы констатиро¬
вать, что наш хронист по-своему интерпретировал принятый дис¬
курс.)17
А ведь он мог бы пойти намного дальше. Скажем, вспомнить о
забытых грехах кого-то из прапредков своего героя, например, об
их родственных браках (степень близости которых не разрешается
церковью. - О.Б.) или скопидомстве, незамеченных другими.
Традиционный медиевист конечно знает об этой особенности
средневекового текста. Но он исходит из того, что его задача - вы-
щелушить из имеющихся источников сведения прежде всего о делах
правителей и их подданных.
Современный американский медиевист сомневается в том, что
дела этих правителей заслуживают первоочередного внимания.
Ему интереснее манера интерпретации принятого дискурса са¬
мим хронистом. Сквозь нее американский медиевист18 хотел бы про¬
никнуть в чувства и мысли хрониста.
И не только потому, что это интересно само по себе. Но и пото¬
му, что это позволит сопоставить, как функционирует интеллект
78
У та Наумбургская. Наумбургский собор. XIII в. “Любимая женщина”, которую
10.Л. долгие годы мечтал увидеть. Мечта сбылась лишь в 1984 г., когда он смог
поехать “за границу” - в тогда еще существовавшую ГДР
средневекового и нынешнего историка, сопоставить интересы сред¬
невекового и сегодняшнего человека - и медиевиста, и его читателя.
А отсюда - возможность подойти и к тому, что составляет под¬
спудное содержание инакости современного человека вообще. Други¬
ми словами, именно здесь открывается возможность самопознания со¬
временного человека как главного предназначения истории вообще.
79
При таком подходе меняется самая суть медиевистического ана¬
лиза. Вместо акцента на самодостаточном изучении того, что проис¬
ходило, скажем, в Нормандии во времена хрониста Ордерика Вита¬
лия (конец XI - первая половина XII в.), акцент делается на изучении
того, как сегодня воспринимается этот хронист, его писания и то, че¬
му они посвящены, сегодняшним историком и читателями этого ис¬
торика.
Иными словами, смысл медиевистических штудий видится здесь
не только и не столько в выяснении того, “как это было на самом де¬
ле” в средние века, сколько в анализе нашего сегодняшнего воспри¬
ятия средневековья. И строится это восприятие на основе нашей со¬
временной расшифровки средневековых дискурсов.
Именно такой анализ подразумевается теперь в США под поня¬
тием “медиевализм”. Это понятие - “медиевалпзм” - вытеснило се¬
годня прежнее понятие медиевистики l(medievalistics) и употребля¬
ется в паре с понятием medieval studies].
И это - не второстепенное словесное изменение. Оно выражает
сдвиг от медиевистики как объективистской науки о прошлом - к
медиевализму как анализу нашего сегодняшнего восприятия средне¬
вековья и, соответственно, как элементу нашего настоящего.
Иными словами, медиевистические исследования все чаще рас¬
сматриваются как говорящие не столько о средневековье, сколько о
состоянии наших собственных умов.
Историческое знание выступает здесь как знание о настоящем19.
Средневековье и его анализ поворачиваются здесь к нам другой
своей стороной.
Это - другое средневековье, другая медиевистика.
Более того. Мы имеем здесь дело с несколько другим видом ис¬
торического знания, чем тот, который предпочитают традиционали¬
сты. Я бы выделил несколько его особенностей.
Во-первых, - переосмысление исторического источника: в ис¬
точнике видят не столько сводку прямых свидетельств о прошлом,
сколько воплощение дискурса, характерного для данной социально¬
культурной группы в прошлом.
Во-вторых, - переосмысление функций исследователя: его глав¬
ная задача не столько в том, чтобы воспроизвести так называемые
исторические факты, сколько в том, чтобы предложить свою ин¬
терпретацию той интерпретации, которая содержится в каждом
историческом источнике.
В-третьих, - иной взгляд на историческое прошлое: оно рас¬
сматривается не столько как последовательная смена преемст¬
венно связанных исторических этапов, сколько как совокупность
самодостаточных пластов, более или менее обособленных друг
от друга20.
80
И четвертых. Каждый из таких пластов прошлого требует им-
\ын(чтшого истолкования, исходя из его собственных идеалов, его
• i>t)i i■венных критериев и ценностей.
Я сформулировал некоторые особенности современного исто¬
рического знания, опираясь на характеристику американской меди-
< пне 1 пки. По правде говоря, американская медиевистика была здесь
дня меня скорее поводом, чем причиной моих высказываний. Пото¬
му что более или менее сходные выводы можно было бы сделать и
и.| материале других историографических школ - французской21, не¬
мецкой22, итальянской23.
Впрочем, меру сходства разных национальных школ - и в еще
полыней мере, разных историков внутри одной и той же националь¬
ном историографии - преувеличивать нельзя.
Наибольшее согласие можно было бы констатировать в отно¬
шении первого из четырех упомянутых тезисов. Признание того,
* I го источник нельзя трактовать как прямое отражение прошлого,
характерно сегодня для основной массы историков во всех странах
( hi немногими исключениями24).
Меньше единства в отношении второго тезиса. Даже в США
есть немало историков, предостерегающих против опасности замы¬
кания в интерпретациях словесных источников. В частности, отме¬
чается, что есть немало таких материальных свидетельств о средне-
вековье, которые позволяют подняться над постмодернистской сво-
оодой истолкования текстов (имеются в виду археологические, ну¬
мизматические, архитектурные памятники прошлого)25.
Еще резче позиция ряда французских историков, которые по¬
рой сближают постмодернистские интерпретации текстов с вы¬
мыслом или, по крайней мере, с непозволительным додумыванием
ли авторов средневековых текстов. Во Франции, т.е. на родине вид¬
нейших теоретиков постмодернизма (Жак Деррида, Ролан Барт,
Юлия Кристева), нетрудно встретить высказывания о том, что,
"слава Богу”, постмодернизм пустил здесь не слишком глубокие
корни (Жак Ревель, Франсуа Бедарида). Не во всем оправданную,
па мой взгляд, критику постмодернизма легко встретить и у нас
(даже у А.Я. Гуревича).
Со своей стороны, замечу: опасность неадекватного истолкова¬
ния средневековых текстов была до постмодернизма, существует
при постмодернизме и будет существовать всегда. С этой опасно¬
стью необходимо считаться, очень важно ее избегать. Но помня об
этой опасности, нельзя закрывать глаза на то, что всякий медиевист,
исследующий письменный текст, занимается не чем иным, как ин¬
терпретацией интерпретации. И притом современными ему интел¬
лектуальными средствами. Другого ему просто не дано. Это надо со¬
знавать и действовать соответственно.
81
Еще больше споров по поводу третьего из тезисов. Очень мно¬
гие историки и во Франции, и в Германии (Г.-У. Велер, О.Г. Экс-
ле26), и, особенно, в России настаивают на первостепенной важйо-
сти исторического синтеза, т.е. на уяснении общих взаимосвязей, и
на недопустимости фрагментации предмета исторического знания.
В частности об этом - недавняя дискуссия в Москве по статье
М.А. Бойцова27.
Я тоже - за поиски контекста истории в целом и я против замы¬
кания в узких сюжетах. Я - за поиски контекста, в котором случи¬
лось то или иное событие или казус. Я только против того, чтобы
такой контекст формулировался любой ценой, даже там, где его на
данный момент невозможно уяснить. Мне кажется правильнее при¬
знавать, что в ряде случаев такой контекст может оставаться боль¬
шее или меньшее время неясным, а пресловутый синтез невозмож¬
ным. И пока это так, вполне оправдан анализ отдельных или даже
уникальных казусов. Более того. Именно сквозь такие уникальные
казусы может иногда особенно ясно проступать стержень, суть,
своеобразие социального целого28 (пример с отдельными кадрами
телевидения29).
Наконец, по поводу четвертого пункта. Фактически, он касается
дорогого сердцу многих позитивистов и марксистов тезиса о единст¬
ве так называемых законов истории, а также тезиса о том, что лю¬
ди во все времена всегда одинаковы (согласно расхожему правилу:
“рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше”). Я не разделяю эту
точку зрения. Ее необоснованность показана во многих работах, в
частности в известных работах А.Я. Гуревича или же И.Н. Данилев¬
ского и АЛ. Юрганова о средневековье30.
Именно в подтверждение изменчивости человека и необходи¬
мости истолковывать каждое общество, исходя из его собственных
специфических ценностей и идеалов, я и собираюсь перейти теперь
к характеристике новых представлений о средневековом рыцарстве.
Эти представления целиком основываются на признании средневе¬
ковья такой эпохой, в которую люди исходили из своих, особых, во
многом неповторимых ценностей и идеалов. Теоретической базой
этого подхода являются все те соображения, о которых я сегодня го¬
ворил.
Итак, второй (и последний) раздел: “Некоторые характерные
особенности современных исследований средневекового рыцар¬
ства”.
Я знаю, что, к сожалению, многие из присутствующих имеют
более чем смутное представление о каких бы то ни было исследова¬
ниях, касающихся рыцарства. Я начну поэтому с краткой характери-
82
• I пкп традиционных подходов к этой проблематике. Чем обычно
но SO 90-х годов - интересовались историки рыцарства?
Традиционные сюжеты изучения рыцарства включают:
1. Возникновение этой военно-служилой прослойки, ее соотно¬
шение с родовой знатью и неблагородными военными слугами и
роль в се становлении земельных владений (см. у М. Блока в “La
.oricte l’eodale” или в моей старой книге31);
2. Социально-политическую роль рыцарства в борьбе против
феодальной раздробленности между королями и горожанами, с од¬
ной стороны, и знатью и церковными иерархами - с другой: кому в
ной борьбе помогало (в той или иной ситуации) рыцарство? (См.,
например, в “Истории рыцарства” Ж. Руа, в “Процессе тамплиеров”
М. Барбера или в книге Н.А. Хачатурян о сословной монархии32.)
3. Социально-политическую роль рыцарства в установлении и
расширении власти средневековых феодалов над крестьянами и го¬
рожанами, завоевание новых территорий, в том числе в ходе Кре¬
повых походов (здесь и история так называемой Феодальной рево-
пюции, исследуемая Ж. Дюби, Р. Фоссье, Ж.-П. Поли, Э. Бурназе-
исм, П. Тубером, Д. Бартелеми33);
4. Роль рыцарства в средневековой придворной культуре - так
называемой куртуазии (см., например, в книгах Франко Кардини
или Марии Оссовской34).
Недооценивать вклад таких работ о рыцарстве не приходится.
11е без помощи исследований этого толка стала возможна сегодня
о ругая история рыцарства.
Хотя главным ее импульсом было, конечно, обновление позна¬
вательных приемов.
В разработке этой другой истории участвуют медиевисты раз¬
ных стран, в том числе и наши соотечественники. Это направление
складывается и развивается на наших глазах. В нем нетрудно видеть
своего рода знамение времени.
Чтобы дать представление об этом направлении, я намечу неко¬
торые его основные ракурсы, покажу, как они реализуются, и попы¬
таюсь определить его основные познавательные особенности.
Один из ракурсов этого направления - специальный анализ сфе¬
ры взаимоотношений между рыцарем и женщиной - благородной
Дамой. Речь при этом идет не только о собственно сексуальной сфе¬
ре, хотя она тоже получает новое осмысление. Речь в первую оче¬
редь идет об истолковании внутреннего мира средневекового рыца¬
ря и средневековой Дамы средневековыми авторами.
В частности, ставится задача осмыслить, как в средневековых
текстах изменяются представления обоих этих персонажей в резуль¬
тате их эмоциональной “сшибки”, чем наполняются для них понятия
Женщины и Мужчины (т.е. как осмысливаются понятия женского и
83
мужского полов), каковы представления о душевной жизни того и
другого и как они влияют на их повседневное поведение.
Вот некоторые примеры.
В довольно известном сочинении одного французского писателя
конца XII в. есть такой пассаж:
“Все женщины не только скупы по природе, но завистливы, все¬
гда плохо говорят друг о друге, непослушны, непостоянны, каприз¬
ны, лживы, жадны, вороваты, спесивы, пьяньчужки, непомерно бой¬
ки, очень похотливы, не способны ничего сохранить в тайне, всегда
готовы творить плохое...”
Это - цитата из трактата “О любви”35. Его автор - Андрей Ка¬
пеллан - уделяет порокам женщин очень много места. Проще всего
было бы - в духе примитивного цитирования - использовать подоб¬
ный текст для подтверждения так называемого антифеминизма (или
женоненавистничества) средневековых мужчин, особенно из числа
клириков.
Более углубленный анализ обнаруживает, что такое понимание
трактата - не имеет под собой достаточных оснований. Судя по его
подспудной интонации и подтексту, этот трактат - сатира на глупо¬
ватых мужчин, не способных разглядеть смысл слов и дел более ис¬
кушенных и более хитроумных женщин, и потому ограничивающих¬
ся их критикой. На самом же деле именно они - многоопытные знат¬
ные женщины - достойны особого внимания. Именно они вершат
“суды любви”, где разбираются сложные казусы взаимных претен¬
зий любовников и прославляются подвиги влюбленных.
В результате оказывается, что все филиппики в адрес женщин
понадобились Андрею Капеллану, в конечном счете, чтобы воссла¬
вить безумство любящих сердец36.
Мысль автора, видимо, такова. Да, конечно, многие женщины
не безупречны. Но суть любовной страсти в том и состоит, что она
позволяет влюбленным испытать непреоборимую радость, незави¬
симо от их личных качеств. Возвышая и переворачивая душу, под¬
линная любовь способна очистить любящие сердца от любых поро¬
ков, изменить и исправить людей.
Допустим, что это так. Но ведь исследователь не может удовле¬
твориться прочтением одного отдельно взятого трактата. Ему важ¬
но понять его контекст. В данном случае важно уразуметь, зачем по¬
надобилось Андрею Капеллану про все это писать? Кому это было
нужно в Париже конца XII в.? Иначе говоря, каков контекст этого
“казуса”?
Анализ многих других сочинений этого же или чуть более ран¬
него и чуть более позднего времени позволяет высказать такое
предположение о подтексте этого трактата: в нем выразились харак¬
терные перемены в понимании куртуазной любви.
Уже с начала XII в. - причем впервые в средневековье - в неко¬
торых сочинениях заходит речь о способности мужчины-рыцаря
84
уиидеть в женщине не просто объект плотских вожделений, по су
нщство, способное дать душевную радость, вдохновить на подвиг,
можысить морально, укрепить физически37. (Видимо, именно эти
мотивы нашли выражение в трактате Андрея Капеллана.)
К концу же XII столетия дискурс пассажей о мужчине и женщи¬
не наполняется новыми интонациями. Судя по некоторым текстам,
можно говорить о возведении на пьедестал облагораживающего
«шрадания влюбленного рыцаря, о воспевании поэтами его сладост¬
ной грусти из-за неразделенной любви. В образе Дамы выступает
уже не просто обаятельная Женщина, но Святыня, объект восхи¬
щенного созерцания мужчины. При этом красота и привлекатель¬
ное гь женщины может даже не иметь четких очертаний.
Так, у некоторых трубадуров XII в. воспевается уже вообще не
столько любовь к конкретной женщине, сколько чарующая любовь
/у любви, т.е. восторг от самой возможности испытать возвышаю¬
щую страсть, независимо от того, видел когда-нибудь герой или нет
предмет его воздыханий. Это - так называемая “дальняя любовь”.
(Джауфре Рюдель: Песнь о дальней любви38.)
Впрочем, любовь рыцаря к даме и дамы к ее поклоннику вовсе
нс обязательно лишена плотских сюжетов. В рыцарской литературе
ХП-ХШ вв. сплошь и рядом заходит речь о поцелуях, объятьях, ра¬
дости лицезреть обнаженную красоту. Не исключается и возмож¬
ность возлечь с любимой39.
Не случайно, однако, одним из распространенных сюжетов был
сюжет о любовниках, разделенных в постели лежащим меж ними
мечом. Судя по текстам, это не исключало любовного соития, но
подчеркивало, что оно возможно лишь с соизволения Дамы.
Тем самым акцентировалось равноправие любовников, необхо¬
димость воспитания чувств рыцаря, его умение подчиниться Даме.
Иными словами, сфера куртуазной любви выступает в текстах
этого времени как средство душевного самоусовершенствования и
мужчины, и женщины. Для рыцаря открывается возможность сво¬
бодного - и ответственного перед собственной совестью - выбора
Дамы сердца. В трактовке средневекового автора образ рыцаря как
мужлана-рубаки заслоняется образом тонко чувствующего поклон¬
ника красоты40.
Все это характеризует лишь один из ракурсов “другой истории
рыцарства” и лишь один из комплексов используемых при этом по¬
знавательных приемов. Здесь нетрудно увидеть и акцент на истории
именно женщины, и внимание к изучению душевного мира, и упор
па дискурсивный анализ, и роль нашей, исследовательской интер¬
претации средневекового текста.
Поучительно и использование в качестве базы анализа не столь¬
ко серийных данных, сколько отдельных текстов отдельных авто-
85
Четыре сцены куртуазного ухаживания. Крышка восковой дощечки для письма
ров, в которых находит особенно яркое выражение некое явление
повседневной жизни.
Другой анализируемый ныне “способ говорения” о рыцарстве в
средневековых текстах касается истолкования средневековыми ав¬
торами смысла рыцарской жизни.
Традиционно считалось, что рыцари живут борьбой за расшире¬
ние своих владений, за свое возвышение по феодальной лестнице, за
86
т\|>апение своей монополии на военные, судебные, политические
прерогативы (Об этом - М. Блок, Ж. Дюби, Э. Кёлер, М. Кип,
< '.Д. Сказкин41 и др.) Такое истолкование текстов имеет право на
с уществование. Все это могло иметь значение для средневекового
рыцаря. Но исчерпывало ли это его мир? Более того: “заслоняло”
'in все это иные цели и устремления рыцаря?
Обсуждая это, приходится прежде всего констатировать:
в источниках нет прямой постановки вопроса о том, в чем в
первую очередь видел рыцарь “счастье жизни”.
Но нельзя ли поискать у средневековых авторов косвенных дан¬
ных на этот счет? Нет ли у них высказываний, например, о случаях,
когда рыцарь казался довольным собою, радостным, веселым, сча¬
стливым?
Оказывается, трубадуры и труверы ХИ-ХШ вв. знали даже осо-
оые слова для таких случаев. Они говорили о Joi, о Gauc, о Solaz, о
1а12. Говоря о таких состояниях, некоторые авторы утверждали, что
они столь прекрасны, что не сравнится с ними ни богатство, ни даже
самый рай.
Как писал в начале XIII в. Тибо Шампанский (правнук Алиено-
ры Аквитанской и герцог Шампани), “Joi”, “Ja”, “Gauc” и “Solaz” до¬
роже для его героя злата и даже самого Рая43.
Приблизительно, эти термины, судя по контексту, могут быть
поняты как Радость, Отрада, Веселье, Удовольствие. И именно это,
по мысли Тибо, есть у доброго молодца, у любящего благородную
Даму молодого рыцаря.
Судя по этому и другим текстам, видно, что Тибо, когда он гово¬
рил о рыцаре, ассоциировал то, что мы бы назвали счастьем, отнюдь
не с материальным благополучием.
Любопытно, что этот же тезис мы находим не только у поэтов-
властителей, но порой и у бедного трубадура, такого, как Бер-
нарт де Вентадорн, жившего порой подачками со стола сеньора.
У того же Вентадорна много говорится о радостях, которые
приносит молодому рыцарю созерцание возлюбленной, песнь жаво¬
ронка, красота цветка, самое ощущение молодости, здоровья, силы,
отваги. Характерно, что слова “молодость” и “радость” были очень
близки по звучанию (Jovens, Ja, Joi).
Под молодостью понималась при этом не только физическая
молодость, но молодость души, моральные достоинства. Править
миром должны были, по мысли этих авторов, именно обладатели
этих достоинств44.
Как видим, вдумчивая интерпретация некоторых поэтических
дискурсов позволяет по-иному взглянуть на облик, ближайшие цели
и намерения рыцаря ХН-ХШ вв. При этом не так уж важно, насколь¬
ко часто встречаются именно такие дискурсы. Даже если бы это бы¬
87
ли уникальные случаи, самый факт их существования говорит о воз¬
можности именно такого восприятия мира.
Я далек от того, чтобы считать предложенную мною интерпре¬
тацию единственно оправданной. Но я не вижу оснований отказать¬
ся от нее, пока не получу свидетельств ее необоснованности. На се¬
годня эта трактовка представляется мне даже более поучительной,
чем та традиционная, о которой я упоминал.
В только что продемонстрированной трактовке рыцарской по¬
вседневности особую роль, как можно было заметить, играет уясне¬
ние специфического внутреннего (имманентного) смысла использу¬
емых в средневековых текстах понятий - таких, как Dame, Amor, Joi,
Jovens, Gauc и т.д. Этот познавательный прием вообще очень важен.
Он широко используется в современной истории рыцарства. В част¬
ности, он позволяет по-иному взглянуть на проблему рыцарской аг¬
рессивности.
Кому из присутствующих не известно, что средневекового рыца¬
ря принято считать воплощением воинственности. На всех ведь
книжках про средневековье то и дело встречается картинка закован¬
ного в броню рыцаря-воина, стремительно нападающего на против¬
ника. И, вроде бы, в подлинных средневековых текстах говорится об
этой воинственности рыцарей всеми буквами.
Вот, например, слова известного трубадура Бертрана де Борна:
“Когда другие миру преданы, / Стремлюсь испить хотя б глоток
войны / ...Мне для всех времен лишь война закон...45
Я уже отмечал, однако, опасности прямолинейного понимания
средневековых текстов. Проще всего было бы, конечно, заключить
на основании этого текста, что рыцарь-прирожденный забияка, сто¬
ронник войны и убийства себе подобных (Так считает, например, да¬
же М.Л. Гаспаров46). Стоит, однако, поглубже вникнуть в смысл вы¬
сказываний Борна, как станет ясно, что все не так просто.
Борн действительно за то, чтобы всякие там гранды - короли
или герцоги - враждовали друг с другом. Но не потому, что он жа¬
ждет крови или, тем более, убийства противника-рыцаря. (Такое
убийство вообще, на его взгляд, бессмыслица. Ведь тогда победи¬
тель лишается возможности получить от побежденного выкуп.)
Вражде же между грандами Борн радуется потому, что враждую¬
щие между собой гранды сильнее, как он утверждает, нуждаются
в военной и иной поддержке со стороны рядовых рыцарей и не
позволяют себе в это время ущемлять их права и личное достоин¬
ство.
Иными словами, с точки зрения Борна, война между рыцарями -
вовсе не такая война, какой представляет себе войну современный
человек, а некое особое ритуальное действие. Конечно, рыцарская
война знает боевые стычки. Но их участники с обеих сторон - сво-
88
• id рода актеры, действующие по общим правилам. После стычки
вполне возможна совместная трапеза рыцарей обеих сторон, обмен
охваченными конями и оружием, освобождение под честное слово
и чепчиков, совместное осуждение тех, кто использовал неразрешен¬
ные приемы (как в современном спортивном состязании).
Но еще важнее, что, на взгляд Борна, такая война позволяет
исключить самовластие гранда по отношению к рядовому рыца¬
рю, позволяет укрепить его личное достоинство, неприкосновен¬
ность его как личности. Иначе говоря, рыцарская воинственность
выступает у Борна в неразрывной связи с рядом социальных иде¬
алов рыцарства47.
Эти идеалы конечно же не всегда реализовывались. Тем не ме¬
нее они могли формировать некоторые немаловажные политиче¬
ские нормы.
Среди них:
- неприемлемость правового произвола правителя,
- взаимность прав-обязанностей властителя и подчиненного,
- уважение личности подчиненного,
- неприкосновенность его как такового.
Относительная слабость грандов в Европе того времени вынуж¬
дала их как-то считаться с этими идеалами рядовых рыцарей. Ситу¬
ации, подтверждавшие эти идеалы, создавали возможность их влия¬
ния на политические традиции данного региона в целом48.
Некоторые уникально яркие средневековые тексты позволяют
глубже понять и такое явление рыцарской повседневности, как алч¬
ность.
Вероятно, многие помнят пушкинского “Скупого рыцаря”:
“Как молодой повеса ждет свиданья / С какой-нибудь развратни¬
цей лукавой / Иль дурой им обманутой, так я / Весь день минуты
ждал, когда сойду / В подвал мой тайный, к верным сундукам. / Сча¬
стливый день! Могу сегодня я / В шестой сундук, сундук еще непол¬
ный / Горсть золота накопленного всыпать...”
“Скупой рыцарь” непомерно алчен, алчен откровенно буржуаз¬
ной алчностью, алчностью, так сказать, “накопительской”.
Алчность средневекового рыцаря не имеет с этой накопитель¬
ской алчностью ничего общего.
Понять это помогают средневековые тексты, например, биогра¬
фическая повесть некоего трувера Жана об английском рыцаре Гий¬
оме Марешале (начало XIII в.)49.
Один из эпизодов этой повести рассказывает о встрече на боль¬
шой дороге ее героя с неким путником-монахом, увозящим в даль¬
ние края свою знатную подружку. Прознав, что монах скопил целых
48 ливров, чтобы давать их в рост на новом месте, Гийом тут же от¬
нимает у монаха кошелек.
89
“Давать в рост?! Не потерплю! - бросает Гийом, отнимает деш»
ги и отпускает путника вместе с его дамой, вместе с их конями и при¬
тороченной к седлам богатой поклажей.
Что делает Гийом с огромным кошелем?..
Возвратившись в свой замок, он высыпает содержимое кошель¬
ка на стол перед собравшимися соседями и делит его между ними.
“Здесь хватит всем, чтобы расплатиться с долгами и приобрести, что
кому нужно”, - заявляет он, согласно тексту его биографии.
Можно, конечно, подумать: “вранье все это, трувер Жан попро¬
сту стремился приукрасить своего героя”. Допустим. Но ведь поучи¬
тельно, чем именно можно было в это время приукрасить рыцаря!
Гийом конечно же рад обрести богатство, он по-своему алчен.
Но деньги нужны ему не для того, чтобы их копить, - монах тем
и разозлил Гийома, что он копил деньги, - но для того, чтобы их
тратить. Тратить не на “развратницу лукавую” “иль дуру, им об¬
манутую”. Но тратить по особым правилам, на глазах у со-ратников,
на дары им же, на коней и оружие, на подвиги во славу Дамы или да¬
же “на пропой”, на совместные с другими рыцарями трапезы50.
Зачем? А затем, чтобы укрепить свою славу щедрого рыцаря. А
зачем эта слава? А затем, что славному рыцарю можно не сомне¬
ваться, что его приятели, когда им, в свою очередь, удастся захва¬
тить добычу, поделятся с Гийомом. И что еще важнее, слава щедро¬
го рыцаря привлечет в его отряд новых вассалов, укрепит его воен¬
ную мощь, позволит претендовать на почести у сюзерена, позволит
претендовать на важные должности, на социальное возвышение.
“Тайный подвал” с золотом, сам по себе, такому рыцарю ни к
чему. Раз он тайный, он знатности не прибавит. Приватная жизнь
рыцаря очень тесно связана с жизнью “на миру”, с публичным дей¬
ствием. Не слишком страшит средневекового рыцаря и бедность.
Сама по себе она благородства не лишает.
В мире этих рыцарей богатство важно не столько само по себе,
сколько возможностью его особым образом публично истратить.
В общем, все это - совсем иной мир. И населяющие его люди, в
том числе рыцари, это совсем другие люди. Они, конечно, - воины-
профессионалы. Но их не сравнить с воинами какого бы то ни было
другого времени. И историю их надо писать совсем по-другому, ина¬
че, чем про воинов иных времен.
“Другую историю рыцарства” надо бы, как видим, писать, имея,
во-первых, в виду, что наши источники - это не сколок с действи¬
тельности, но ее интерпретация средневековым автором.
Во-вторых, - что современный исследователь может что-нибудь
узнать про рыцарей, только если он сможет доказательно истолко¬
вать средневековый дискурс.
90
И третьих, надо быть готовым к тому, что средневековый ры-
n.ipi. совершенно не похож на своего преемника в новое время (в том
•пи пс и на “Скупого рыцаря”).
И-четвертых, надо иметь в виду, что узнать про средневекового
рыцаря можно не столько через изучение общих правил его поведе¬
ния, которые плохо соблюдались, сколько через анализ конкретных
исмствнй тех или иных рыцарских персонажей.
1 /»’ GoJfJ. Pour un autre Moyen Age: Temps, travail et culture en Occident: 18 essais.
I'.. 1977 (рус. пер.: Ле Гофф Ж. Другое средневековье: Время, труд и культура
Члиада. Екатеринбург, 2000).
' Другие средние века. К 75-летию А.Я. Гуревича. М.; СПб., 2000.
' ( Невидно, имеются в виду: Duby G. Guillaume le Marechal ou le meilleur cheva¬
lier du monde. P., 1984; Idem. Male Moyen age. P., 1988; Duby G., Geremek B.
Passions communes. P., 1992 (полемику Ю.Л. с некоторыми взглядами
Ж. Дюби, высказанными в этих работах, см.: Бессмертный ЮЛ. Странное
счастье рыцаря // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории - 2002.
М., 2002. С. 53-72); Stanesco М. Jeux d’errance du chevalier medieval. Aspects ^
ludiques de la fonction guerriere dans la litterature du Moyen Age flamboyant.
Leiden, 1988; Idem. Lire le Moyen Age. P., 1998; Gaunt S. Troubadours and irony.
Cambridge, 1989; Gender and Genre in Medieval French Literature. Cambridge,
1995; Paterson, Linda. The World of the Troubadours: Medieval Occitan Society,
с. 1100 - с. 1300. Cambr., 1993; Dragonetti R. Le mirage des sources: L’art du faux
dans le roman medieval. P., 1987.
1 Some 3000 Medievalists, but No Jousters, Meet in Kalamazoo // The Chronicle of
Higher Education. 1998. October 30, P. A16; см. также: The 39^ International
Congress on Medieval Studies, Western Michigan University. 6-9 May, 1999.
Programme. Kalamazoo, 1999.
' Bulletin of International Medieval Research. 1998. N 4. P. 66 ff.; см. также: The
International Medieval Congress. International Medieval Institute, University of Leeds.
Programme. Leeds, 1999.
(’ Ю.Л. говорит именно об активно действующих российских медиевистах, по¬
сещающих профессиональные конференции. Замечу, что у нас понятие меди¬
евистики по-прежнему включает преимущественно исследования в области
истории западного средневековья и, иногда, России; востоковедение, как пра¬
вило, идет по отдельной инстанции - в отличие от сегодняшнего Запада, где
подобные границы часто воспринимаются как “европоцентристские” и посте¬
пенно размываются (что увеличивает число участников медиевистических
конгрессов). Ю.Л. предпринимал попытки выйти за эти рамки, приглашая в
свой семинар и сборники под его редакцией исследователей, занимающихся
незападными странами, и стремился расширить круг “активно действующих”
медиевистов за счет молодежи.
1 Из доклада “Переосмысление средневековья...”:
“Одни американские медиевисты - такие, как авторы 1-й половины века (из
школ Чарльза Хаскинса пли Джозефа Страйера) - видели эти зародыши в государ¬
ственных институтах, возникающих в ХП-ХШ вв. Другие - как авторы 70-х годов (из
школ Джона Бентона или Чарльза Рэдинга) - находили их (подобно англичанину
Колину Моррису) в рождении в это же время новоевропейского индивида и новоев¬
ропейских этических ценностей”.
91
8 Из доклада “Переосмысление средневековья...”:
“Как и всегда, такая ревизия в разной мере затрагивает разные группы специали¬
стов. Всего ярче она сказалась на содержании конкретных исследований у более моло¬
дых историков. Хотя о ней заговорили и известные медиевисты, такие, как К. Байнум,
Г. Спигел, П. Фридман, П. Гири, Э. Вене”.
В первой версии того же доклада Ю.Л. упоминает из числа американцев
также Ли Паттерсона и П. Брауна, а в набросках к нему - Р. Дарнтона и
У.Ч. Джордана.
9 Freedman Р., Spigel G.M. Medievalisms Old and New: The Rediscovery of Alterity
in North American Medieval Studies // The American Historical Review. Vol. 103.
N 3. P. 677-704 (рус. пер.: Фридман /7., Спигел Г. Иное средневековье в новей¬
шей американской медиевистике // Казус. Индивидуальное и уникальное в ис¬
тории - 2000. М., 2000. С. 125-164); Monaghan Р. Medievalists, Romantics No
Longer, Take Stock of Their Changing Field // The Chronicle of Higher Education.
1998. October 30. P. A15-A17.
10 Bynum C.W. Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to
Medieval Women. Berkley, 1987; Idem. Fragmentation and Redemption: Essays on
Gender and the Human Body in Medieval Religion. N.Y., 1991.
На полях рукописи пометки: “флагелланты”; “австрийский писатель
XIX в. Захер-Мазох”. Возможно, Ю.Л., помимо обсуждения исследований
К. Байнум, имел в виду привести в пример характерный для флагеллантов
ритуал самобичевания, сопровождавший воспоминание о страданиях Христа
и покаяние, и задаться вопросом об отличиях “удовлетворения”, получаемо¬
го от таких самоистязаний членами этих христианских братств (распростра¬
ненных в Италии, Германии, Франции в XIII—XIV вв.), от переживаний Захср-
Мазоха (“законодателя” сексуального мазохизма).
11 Anger’s Past: The Social Uses of an Emotion in the Middle Ages / Ed.
B.H. Rosenwein Ithaca, 1998. Сравни также: Nirenherg D. Communities of
Violence: Persecution of Minorities in the Middle Ages. Princeton, 1996.
12 В докладе “Переосмысление средневековья...” пометка: “Джон Босуэл,
Верн Буллоу, Кэтлин Биддик”. Очевидно, имеются в виду исследования, при¬
званные проиллюстрировать рассуждение Ю.Л. в целом и связанные как с ин¬
тересом, проявляемым в американской историографии к маргинальным
группам, в частности, в истории сексуальности, так и с переосмыслением мс-
диевистических штудий в целом: Boswell J. Christianity, Social Tolerance, and
Homosexuality: Gay People in Western Europe from the Beginning of the Christian
Era to the Fourteenth Century. Chicago, 1980; Idem. Same-Sex Unions in Premodem
Europe. N.Y., 1994; Bullough V.L. Homosexuality: A History. N.Y., 1979;
Bullough V.L., Bullough B. Cross Dressing, Sex, and Gender. Philadelphia, 1993;
Biddick C. The shock of medievalism. Durham, 1998 (особенно статьи: English
America: Worth Dying For? и Bede’s Blush: Postcards from Bali, Bombay, Palo
Alto).
13 Фридман П., Спигел Г. Указ. соч. С. 150; сравни: Monaghan Р. Op. cit. Р. А15.
14 Впоследствии Ю.Л. изменил эту интерпретацию, заговорив не столько о по¬
нимании “нормы” и отклонений от нее в характеристиках самого средневеко¬
вья, сколько в подходах к его изучению - связи фрагментации предмета исто¬
рии с интересом к неравновесным состояниям, с изменением представлений
об упорядоченностях в целом и о дихотомии закономерного и случайного,
приводящем к тому, что случайное (и маргинальное) становится “привилеги¬
рованным предметом исследования”. См. его статьи: Многоликая история (про¬
блема интергацни микро- и макроподходов) // Казус-2002. С. 52-61; Иная исто¬
рия... //Там же. С. 165-177; а также: Это странное, странное прошлое...
92
п Пометка на полях рукописи, воспроизводящая лозунг французских студсп
тов: “Toute vue de choses qui n’est pas etrange - est fausse”. Буквально: “Hoi к mi
взгляд на вещи, который не странен (или: “не отчужден”. - О.Б.), - ложем”
(студенты Центра Марка Блока изучают французский, так что Ю.Л. мог спе¬
циально приводить французские выражения). Подробнее об этом призыве
К. Байнум см.: Фридман П., Спигел Г. Указ. соч. С. 164 (сноска 88); Бессмерт¬
ный ЮЛ. Это странное, странное прошлое... С. 34 и сл. Статьи К. Байнум, по¬
священные “странности” прошлого, опубликованы ныне отдельной книгой:
Bynum C.W. Metamorphosis and identity. N.Y., 2001.
U) Из доклада “Переосмысление средневековья...”:
“Какой резонанс вызвали эти тенденции в разных группах американских специа¬
листов? Как писал уже упоминавшийся Питер Монахан, “если Вы оказались в компа¬
нии молодого медиевиста и у вас не клеится разговор, Вам достаточно затронуть ка¬
кой-нибудь из сюжетов из того списка, что включает пресловутые “чарующие” темы -
кровь, боль, гной, насилие и пр., - и дело пойдет на лад” (Monaghan Р. Op. cit. Р. A15).[...J
Констатируя этот факт (распространенность анализа в таком ракурсе этих и подобных
нм сюжетов. - О.Б.), Г. Спигел склонна воспринимать его как некоторую данность, ко¬
торая может нравиться или не нравиться, но с которой нельзя не считаться. [...J
П. Фридман выражает гораздо большую озабоченность происходящим. По его мне¬
нию, подчеркнутое противопоставление гротескного в средневековье его целостно¬
сти - своеобразная форма переосмысления молодым поколением медиевистов общих
взглядов на прошлое. Акцентируя инакость средневековья и отсутствие преемствен¬
ной связи между ним и новым временем, эти исследователи, полагает Фридман, ставят
под сомнение всю привычную нам конструкцию исторического процесса. Под вопро¬
сом оказывается самый факт движения истории. [Иначе говоря, по мысли Фридмана,
здесь ставится под сомнение представление об истории как о науке, изучающей про¬
цесс изменения общества во времени. (Я хотел бы здесь в скобках заметить, что я не
спешу согласиться здесь с Фридманом в том, что сомнения этого рода - такой уж
смертный грех.)] Фридман также подчеркивает, что, с его точки зрения, не продуктив¬
но ограничивать исследовательское поле медиевистики изучением лишь гротескног о и
маргинального в сфере культуры. Видение прошлого должно основываться и на таких
важных его аспектах, как история городов и торговли, история сеньориального гнета
над крестьянами {но и здесь в эпицентре внимания - содержание насилия], история хо¬
зяйства и потребления, политическая, правовая, идеологическая история и т.п. Небе¬
зынтересно, что, цитируя эти высказывания Фридмана, автор упоминавшейся статьи в
Журнале высшего образования спешит привести слова, сказанные о Фридмане другим
авторитетным американским медиевистом - Патриком Гири: “он, Фридман, ведь не ка¬
кой-нибудь старомодный реакционер-позитивист, он тонкий исследователь” и к его
словам стоит прислушиваться (Monaghan Р. Op. cit. Р. А17; см. также: Freedman Р. The
Return of the Grotesque in Medieval Historiography I I Historia a debate. Medieval. Santiago de
Compostela / Ed. C. Barros [1995])... Эти оговорки и предупреждения достаточно красно¬
речиво характеризуют общий климат в американской медиевистике”.
17 Пометка на полях рукописи: “Ута из Наумбурга”. Имеется в виду скульптур¬
ный портрет Уты, супруги ландграфа тюрингского Эккехарда II
(1031-1046) - одного из основателей Наумбурга и инициаторов переноса туда
епископской кафедры из Цейца, - в Наумбургском соборе св. Петра и Павла
(Германия, XIII в.; см. илл. на стр. 79). Она казалась Ю.Л. в этом изображении
воплощением одухотворенной красоты, женственности и независимого ума,
но он не занимался этой скульптурой профессионально. Возможно, он вспо¬
минает о ней здесь не только в связи с яркостью индивидуальной интерпрета¬
ции образа скульптором (использующим, вместе с тем, принятые изобрази¬
тельные средства), но и в связи с привлекательностью сопоставления видяще¬
гося нам смысла изображения с тем, как мог бы понимать его скульптор и
средневековый зритель.
18 См. примечание 19.
93
19 Из доклада “Переосмысление средневековья...”: “Эта максима - известная, сама
по себе, достаточно давно - находит в данном случае весьма яркое и весьма конкретное
воплощение”. Ю.Л. отмечал, предваряя это заключение, что исследователь¬
ская интерпретация средневековых текстов как “средневековой интерпрета¬
ции средневековых дискурсов” практикуется и у нас, но “в США этот подход
обретает особое звучание”, поскольку “генерализируется”, что и ведет к по¬
требности переосмыслить “самую суть медиевистических штудий”. Истоки
такого переосмысления Ю.Л. видит, в частности, во влиянии М. Фуко (и его
идеи фрагментарности знания о прошлом) и, конечно, постмодернизма (и
“лингвистического поворота”), а также в общем изменении взглядов на исто¬
рию, отказе от идей прогресса и позитивизма.
20 Этот тезис связан в размышлениях Ю.Л. с идеей несогласованности и много-
уровневости времени, в котором протекают разнородные события и явления
внутри самих этих “самодостаточных пластов”, тем самым - и с идеей внут¬
ренней фрагментированности таких “пластов” в синхронии. Сравни: С. 82
(о спорах по поводу третьего тезиса) и примечание 21.
21 В докладе “Переосмысление средневековья...” Ю.Л. подробнее говорит о тен¬
денциях во французской историографии, дающих основания для таких выво¬
дов. Он ссылается при этом на статью: Le Goff J., Schmitt J.-Cl. L’Histoire
medievale (La recherche sur le Moyen Age a l’aube du XXIeme siecle) // Cahiers de
civilisation medievale. Annee 39. 1996; на труд: Les lieux de memoire. 7 vols. / S.l.d.
P. Nora et al. P., 1984-1993 (русский перевод отдельных частей этого труда:
Нора П., Озуф М. и др. Франция - Память. СПб., 1999) - и упоминает поми¬
мо самого П. Нора некоторых его участников (Б. Гснэ, Ж. Дюбн, К. Бон,
Э. Леруа Ладюри, Ф. Фюре, А. Буро) как тех, кто “в той или иной мерс раз¬
деляет эти подходы” (а также отмечает на полях “Бувинское воскресенье”
Ж. Дюби и полемику вокруг работ А. Дюпрона о крестовых походах: logna-
Prat D. Alphonse Dupront ou la poetisation de l’Histoire // Revue Historique.
Vol. 608. 1998. P. 887-910):
«Первый из таких принципов (“познавательных принципов”, лежащих в основе
этих тенденций. - О.Б.) предполагает коренное изменение подхода к источнику. В нем
видят сегодня не сколок с того, “как это было на самом деле”, но памятник - увекове¬
ченную память, - сохранившуюся от средневекового создателя текста.
Соответственно, изменяется взгляд на ценность, скажем, оригинала и копии того
или иного текста. Раньше исследователь, например, картулярия ценил его оригинал не¬
сравненно больше его копии (способной, ясное дело, исказить первоначальный текст).
Сегодняшнему исследователю копия картулярия представляется ничуть не менее инте¬
ресной, чем оригинал. Ведь по ней можно узнать о вариациях исторической памяти, о
том, как преобразился в уме копииста образ недавнего для него прошлого, о том, как
изменились прежние понятия. Картулярий становится при этом не только источником
для изучения экономической жизни, но и памятником культуры. То же касается исто¬
рии любого другого письменного текста.
[...] Отдельный способ проникновения в дискурсы средневековых авторов - изуче¬
ние разночтений в текстах. Сквозь эти разночтения можно, по мнению французских ис¬
ториков, вникнуть в то, как - от версии к версии - менялся текст, как влияла на изме¬
нение текста читательская (или слушательская) аудитория, насколько первые - близ¬
кие к устному воплощению варианты текста - отличались от письменных вариантов.
(Замечу, что уже проделанные опыты подобного анализа принадлежат как француз¬
ским, так и российским исследователям - П. Зюмтор, М. Зэнк, А.Я. Гуревич, Л.Вс. Ев-
докимова-Г ринберг.)
Все это высвечивает не только уже упомнавшийся мной акцент на том, что медие¬
вист в состоянии предложить читателю лишь свою интерпретацию средневековых дне¬
94
курсов. Не менее поучительна сквозящая в высказываниях французских историков (о
способах анализа текстов) тенденция переосмыслить подход к пониманию историче¬
ского времени.
Отправной пункт этого переосмысления - достаточно знакомая историкам идея,
сог ласно которой всякое историческое исследование - дитя своего времени, т.е. време¬
ни, в котором живет исследователь. В этом смысле не существует никакой иной исто¬
рии, кроме истории настоящего - настоящего времени исследователя. (Об этом немало
говорилось уже во времена М. Блока и Л. Февра.) Однако какие умозаключения дела¬
ются сегодня из этой посылки?
[...] Главное для медиевиста - осмыслить, что именно из явлений и феноменов сре¬
дневековой жизни - и почему - сохранилось в памяти сменяющих друг друга поколе¬
ний. И как менялось содержание этой памяти. И как и почему конструировались и ре¬
конструировались “воспоминания” [...] (см.: Это странное, странное прошлое...
С. 37-38. - О.Б.) Как полагают французские авторы (причем не только медиевисты),
историку особенно важно осмыслить, с чем связан этот интерес разных поколений - и,
конечно, наш собственный интерес - к тем или иным элементам памяти о прошлом. В
таком исследовании видят возможность понять различие людей разных эпох, и в част¬
ности своеобразие людей средневековья. А это обеспечивает и нашу собственную
идентификацию, иначе говоря наше самопознание.
Как видим, исторический анализ трактуется здесь не вполне традиционно по преж¬
ним французским меркам. Под ним не подразумевается ни изучение больших социаль¬
ных систем, ни их изменение во времени, ни временные сдвиги в любых иных аспектах.
На первом плане - наполнение нашей сегодняшней памяти. А конечная цель ее анали¬
за - не столько выявление реальных пертурбаций прошлого (в том числе и в сфере
культуры), сколько осмысление знаний нашего общества и индивида - нашего совре¬
менника о себе самом.
Необходимость и неизбежность такого поворота обосновывается французскими
медиевистами и социологами прежде всего тем, что предназначение нынешней истории
именно в нашем собственном самопознании. Что же касается “воскрешения”, или “ре¬
конструкции” прошлого, то таковое попросту недостижимо.
Оно недостижимо по нескольким причинам. Прежде всего, этому мешает своеоб¬
разие человеческого общества как особого объекта исследования. Одним из главных
выражений этого своеобразия французские авторы считают неполную системность че¬
ловеческого общества, существование внутри всякого общества прерывностей и разъ¬
емов, вмещающих в себя достаточно автономные феномены. Отсюда - несопостави¬
мость (полная или частичная) разных обществ между собой, иначе говоря, прерыв¬
ность развития. В более широком плане эго подразумевает прерывность времени. А
отсюда - наша “отрезанность” от прошлого, в частности - от средневековья. Ну, а от¬
сюда - невозможность выявить последовательное преобразование средневековья в но¬
воевропейские структуры.
Есть у этих подходов и немало противников. Одни из них, как, например, Д. Барте-
леми, открыто критикуют эти новации и предлагают вернуться к принципам позити¬
визма. Другие противопоставляют данным подходам парадигмы прежних Анналов.
{Сравни позицию Ж. Ревеля (см.: Бессмертный ЮЛ. Коллизия микро и макроподхо¬
дов и французская историография 90-х годов // Историк в поиске. Микро- и макропод- v
ходы к изучению прошлого. М., 1999. С. 17-18) + позиция А. Геро в рецензиях в Анна¬
лах.} Но для меня сегодня важнее всего уяснить новые векторы”». (Вероятно, позиция
А. Геро, которую имеет в виду Ю.Л., была позднее высказана в книге: Guerreau А.
L’avenir d’un passe incertain: Quelle histoire du Moyen Age au XXI siecle? P., 2001. -
E. Савицкий.)
22 В докладе ‘‘Переосмысление средневековья...” в качестве краткого примера
сходных (в определенной степени) тенденций в немецкой историографии упо¬
95
минается (наряду с именем 10. Кокка) доклад О.Г. Эксле на ученом сонете
ИВИ РАН (ныне опубликованный: Эксле О.Г. Культурная память под воз
действием историзма // Одиссей-2001. М., 2001. С. 176-198):
«Доклад основывался на обобщении ряда немецких теоретических и конкретно-ис¬
торических исследований. Опираясь на них, Эксле показывает, что историческое зна¬
ние - нс что иное, как “культуральная память”, что оно сливается с Kulturwissenschali,
т.е. с культуроведением (или культурологией), что оно включает, в первую очередь, па¬
мять о рассеянных во времени и пространстве отдельных исторических феноменах.
При этом, по мысли Эксле, историческое знание выступает как самоанализ историка и
представляет собой социальную конструкцию, складывающуюся на базе настоящего.
Что же касается изучения средневековья, то его конечная цель, согласно Эксле, в том,
чтобы - через борьбу образов, конкурирующих в нашей исторической памяти, - попы¬
таться уразуметь смысл современности (“историческое средневековье” vs. “новое сре¬
дневековье”}».
Общий анализ позиций немецких историков в рассматриваемом ракурсе
см. в: Это странное, странное прошлое... С. 41-43.
23 Трактовку Ю.Л. позиций некоторых итальянских микроисториков, особенно
К. Гинзбурга и Д. Леви, см., в частности в: Бессмертный ЮЛ. Коллизия ми¬
кро и макроподходов...; Он же. Многоликая история...
24 В первоначальном варианте конкретнее: “за исключением сравнительно не¬
многочисленных сторонников так называемой теории отражения”.
25 В докладе “Переосмысление средневековья...” Ю.Л., как кажется, более экс¬
плицитно выражает свою позицию по отношению к этому взгляду. Обраща¬
ясь к трактовке исторического источника французскими историками как “па¬
мятника” (см. примечание 21), он говорит и о его несловесных “ипостасях”
как интерпретируемых исследователем текстах:
“Но ведь письменный текст - нс единственный источник медиевиста. Ряд француз¬
ских историков (включая Ле Гоффа и Шмитта) обращают сегодня специальное внима¬
ние на не использовавшиеся до сих пор познавательные богатства фигуративных тек¬
стов. Вместо того, чтобы видеть, например, в средневековых миниатюрах простую ил¬
люстрацию событий, предлагается задуматься над сокрытым в них способом запомина¬
ния мира миниатюристом, над своеобразием его видения мира, над характерным для
него преображением изображаемых героев”.
26 Wehler H.-U. Kommentar // Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft / Hg. v.
T. Mergel, T. Welskopp. Mtinchen, 1997. S. 351-366; Oexle O.G. Auf dem Wege zu
einer historischen Kulturwissenschaft // Konkurrenten in der Fakultat. Kultur, Wissen
und Universitat/Hg. v. Chr. Konig u.a. Frankfurt a/M., 1999. S. 105-123; Эксле О.Г.
Культурная память под воздействием историзма.
27 См. дискуссии, опубликованные в изданиях: Историк в поиске. Микро- и ма¬
кроподходы к изучению прошлого. М., 1999; Казус. Индивидуальное и уни¬
кальное в истории - 1999. М., 1999.
28 Имеется в виду, что целостная картинка в киноизображении создается нало¬
жением множества сменяющих друг друга кадров, т.е. фрагментов, отснятых
непрерывно, не содержащих в себе киномонтажа.
29 Из доклада “Переосмысление средневековья...”:
«Подобно попытке достичь линии горизонта, эта задача (достичь исторического
синтеза. - О.Б.), хотя и привлекательная сама по себе, кажется мне частенько не “ре-
шабельной” Зато мне представляется не менее продуктивным изучать доступные нам
конкретные феномены средневековья, совмещая, однако, их анализ с осмыслением об¬
щей мозаики, которую они составляют (Т.е. помысливаемое прошлое я бы считал
96
• ничиыч для моего самопознании нс как стройное здание процесса и целесооОра г
• ни in, но как мозаичное нагромождение угловатых, странных и не всегда попятных со-
• 111 и 111 • I ч частей. Чем я сам считаю себя и свое время более осмысленным, тем наши
р I I'lirmw очевиднее}».
'"Ili дпкиада “Переосмысление средневековья...”:
•II в ( IIIА. и во Франции, и в Германии обсуждаются и реализуются во многом нрин-
• 1111111 о 'ii.no новые для этих национальных школ (и при том в большей пли меньшей мере
| иш1,|д,!101цпе) подходы к изучению средневековья. Как отнестись к этому явлению?
11рсжде всего, замечу, что, как я уже упоминал, не все в современных подходах на¬
ши ч мрубежных коллег представляет для нас абсолютные новации. По ряду аспектов
( ми и и не по всем) можно говорить о близости пли даже совпадении подходов, практи¬
куемых историками некоторых направлении и в отечественной, и в зарубежной науке.
Г,| iymcctcb, речь не идет о каком бы то ни было тоталитарном единодушии. [...] С этой
тчкп зрения, у меня немало единомышленников, согласных в том, что история - как
вид шанпя - оправдывает свое существование прежде всего постольку, поскольку она
удовлетворяет потребность современников в самопознании {Такое самопознание нс
ты ытельпо предполагает сопоставимость (современности и отдаленного прошлого. -
О /».), по хотя бы меру несопоставимости. И это не предсказания о будущем, по инфор¬
мации к размышлению.}. [...] Соответственно, одно из главных предназначений медне¬
ние гики - осмыслить своеобразие - т.с. отличие! - средневекового человека от совре¬
менного во всех решительно ипостасях и установлениях. Именно этим и занимаются
многие мои ближайшие коллеги и я сам. {!! Но ведь все не сопоставимо?!}
А путь к этому видится в возможно более глубоком проникновении в смысл тех ин-
1српретаций, которые давали окружающему миру авторы средневековых текстов. Иначе
творя, как и нашим зарубежным коллегам, нам приходится предпринимать интерпрета¬
цию средневековых интерпретации. И с этой точки зрения, наше осмысление феноменов
прошлого представляет анализ нашей современной памяти о средневековье. [...]
Однако в чем-то описанные подходы наших зарубежных коллег не кажутся мне до¬
статочными. Это касается, в частности, осмысления роли уникальных ситуаций, инди¬
видуального выбора, роли отдельно взятого человека, его нестандартного поведения и
ряда других моментов, на которых я не могу сейчас останавливаться. Скажу лишь, что,
как и некоторые мои ближайшие коллеги, я сомневаюсь в правильности распростра¬
ненной точки зрения, согласно которой определяющую роль в человеческом поведе¬
нии играют групповые стереотипы и другие заданные программы. На мой взгляд, че¬
ловеческое поведение всегда в большей или меньшей мере зависело от своеобразия
конкретного индивида. А существовал индивид как таковой всегда с тех пор, как суще¬
ствует человек, изменяются лишь формы индивида.
Поэтому осмыслить средневековье, даже на самых ранних его этапах, можно лишь
осмысливая индивидуальность и уникальность в словах, словесных оборотах и действи¬
ях каждого известного нам средневекового писателя (или персонажа).
Именно в этом ключе работают авторы альманаха “Казус”, двухтомника по исто¬
рии частной жизни и мира чувств, сборника “Историк в поиске”. [...]».
21 Bloch М. La societe feodale. Р., 1994 (1« ed.: Vol. I. P., 1939; Vol. II. P., 1940); Бес¬
смертный ЮЛ. Феодальная деревня н рынок в Западной Европе ХН-ХШ вв.
По северофранцузским и западпонсмецким материалам. М., 1969.
22 Вуа Ж.Ж. История рыцарства / Пер. с фр. М., 1996 (2-е нзд. - М., 2001); Бар¬
бер М. Процесс тамплиеров / Пер. с англ. М., 1998; Хачатурян И. А. Сослов¬
ная монархия во Франции, XIII-XV вв. М., 1989.
Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. “Феодальная революция” IX-XI вв.? // Во¬
просы истории. 1984, № 1; Вапкёкту D. La mutation de Pan mil a-t-elle eu lieu?
Servage et chevalerie dans la France des X et XI siecles. P., 1997.
•I. I lomo hisloricus. Кн. I
97
34 Русский перевод: Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987
(нов. изд.: Сретенск, 2000); Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по
истории морали / Пер. с польск. М., 1987.
35 Andreae Capellani de Amore libri tres / Ed. S. Battagllia. Roma, 1947 (русский пе¬
ревод М.Л. Гаспарова см.: Жизнеописания трубадуров. М., 1993. С. 383^-01).
36 Сравни несколько иную трактовку М.Л. Гаспарова в его статье: Любовный
учебник и любовный письмовник (Андрей Капеллан и Бонкомпаньо) //Там
же. С. 571-573 (здесь: С. 572).
37 Пометка на полях рукописи: “Галеран”. Имеется в виду, вероятно, роман о
Галеране Бретонском (начало XIII в.), приписываемый некоторыми исследо¬
вателями Ж. Ренару {Renart J. Galeran de Bretagne, roman du XIII siecle / Ed. par
L. Foulet. P., 1969; сравни: Renaut. Galeran de Bretagne / Trad, en frangais moderne
par J. Dufournet. P., 1996), уже совсем по-новому отобразивший любовь героя
к даме. См., в частности: Михайлов АД. Французский рыцарский роман. М.,
1976. С. 244-249; Dictionnaire des letlres frangaises. Le Moyen Age. P., 1992.
P. 479^180; Peron G. II debattio sull’amore dopo Andrea Cappellano: Meraugis de
Portlesguez et Galeran de Bretagne // Cultura neolatina. T. 40 (1980). P. 79-102;
Guerreau A. Renaud de Bage: Le Bel inconnu, structure symbolique et signification
sociale I I Romania. T. 103 (1982). P. 28-82; Drai>onetti R. Op. cit.; Dufournet J. Du
“Roman de Renart” a Rulebeuf. (Caen), 1993.
38 Лежащий в основе этой песни сюжет (смерть на руках у так и не обретенной
возлюбленной) был весьма популярен у романтиков: сравни, например,
“Принцессу Грезу” Ростана. Русский перевод песни: Джауфрс Рюдель, сеньор
Блайи // Жизнеописания трубадуров. С. 18-19; см. также: Жан де Нострдам.
Жизнеописания древних и наиславнейших провансальских пиитов, во време¬
на графов прованских процветших //Там же. С. 267-268; Мейлах М.Б. Сред¬
невековые провансальские жизнеописания и куртуазная культура трубадуров
// Там же. С. 536-537.
39 Сравни иную трактовку любви к Даме у Бернарта де Вентадорна: Бессмерт¬
ный ЮЛ. Странное счастье рыцаря // Казус. Индивидуальное и уникальное в
истории - 2002. М., 2002. С. 53-72.
40 О том, что препятствует рассматривать куртуазную любовь как предвестни¬
цу понятия о любви в Европе нового времени, и об инакости отношения ры¬
царя к Даме - по крайней мере, одного из них, Бернарта де Вентадорна, - см.:
Бессмертный ЮЛ. Странное счастье рыцаря.
41 Bloch М. La societe feodale; Duby G. Les trois ordres ou l’imaginaire du feoda-
lisme. P., 1978 (русский перевод: Дюби Ж. Трехчастная модель, или пред¬
ставления средневекового общества о себе самом. М., 2000); Kohler Е.
Literalursoziologische Perspektiven: Gesammelle Aufsatze. Heidelberg, 1982.
Idem. L’aventure chevaleresque. Ideal et realite dans le roman courtois. P., 1970;
Idem. Trobadorlyrik und hofischer Roman. Aufsatze zur franzosischen und
provenzalischen Literatur des Mittelaller. B., 1962; Keen M. Chivalry. New
Haven; L., 1984 (русский перевод: Кин M. Рыцарство. М., 2000); Сказ-
кин СД. Избранные труды по истории. М. 1973; Он же. Из истории соци¬
ально-политической и духовной жизни Западной Европы: Материалы на¬
учного наследия. М., 1981.
42 Пометка на полях рукописи: “Gaudeo; Consolation = Plaisir”. Это - дополнения
к ряду понятий, выражающих состояния радости и самоудовлетворенности
(gaudeo - лат. “я радуюсь”; consolation - фр. “утешение / удовлетворение”;
plaisir - фр. “наслаждение”). Ю.Л., возможно, предполагал рассмотреть их со¬
отношение друг с другом и время возникновения соответствующих значений.
Сравни: “Впервые термин honheur появляется во французском языке в XII в.
98
\1'иЬ,ч\ I t'l antics. Diclionnaire etymologique el historique du frangais. P., 1994.
I' W(l) II ли же нремя понятие bon ассоциируется с “се qui fait plaisir” [тем,
•ми приносит удовольствие] и используется в смысле “le plaisir que procure une
liinini'" |удовольствие, приносимое женщиной]. См.: Le chevalier aux deux
• |m < \ Diclionnaire de l’ancien frangais jusqu’au milieu du XIV siecle. P., 1968. P.
/о" Бессмертный ЮЛ. Рыцарское счастье - рыцарское несчастье (Запад-
imvi Гирона, XII—XIII вв.) // В своем кругу: Индивид и группа на Западе и Вос-
и ж * ■ Гироны до начала Нового времени. М., 2003 С. 51-87.
I ’ Aniliologie cle la poesie lyrique frangaise des XII—XIII s. / Ed. J. Dufoumet. P., 1989.
Г l/<>.
II I In и'рпрстация Ю.Л. рыцарских представлений о счастье подробнее предста-
ii i(‘ii,i в двух цитированных выше статьях: Странное счастье... и Рыцарское
| ч.н и.е рыцарское несчастье...
1' /мч < иершный ЮЛ. Казус Бертрана де Борна, пли “Хотят ли рыцари войны?”
// К а *ус. Индивидуальное н уникальное в истории - 1999. С. 131-147, здесь
( П1 132. Перевод осуществлен по изданию: Gouiran G. L’amour et la guerre.
I Oeuvie de Bertran de Born. Aix-en-Provence, 1985. № XVIII. P. 17-24, 36^10.
ID Л. ссылается на мнение, высказанное М.Л. Гаспаровым на “Лотмановских
mi синях”, проходивших в РГГУ в 1997 г.
|; 11одроГ)иее о конструировании Борном своих индивидуальных (и, в какой-то
мерс, уникальных) предпочтений в контексте этих общих идеалов см.: Бес-
I wертпый ЮЛ. Казус Бертрана де Борна...
|,( Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. Политические традиции средневекового
рыцарства в свете исторической антропологии // Политическая история на
пороге XXI в. М., 1995. С. 103-111.
1,1 l.’llisioire de Guillaume le Marechal, comple de Striguil et de Pembroke, regent
d’Angleterre de 1216 a 1219 / Poeme l'rangais, pub. pour la Societe de 1’Histoire de
l iance par Paul Meyer. T. 1-3. P. 1891-1901.
" 11одробнес, и в частности о столкновении разных моделей поведения и выбо¬
ре рыцаря Гийома между ними, см.: Бессмертный ЮЛ. Это странное ограб-
чеппе... // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории - 1996. М., 1996.
(\ 29-40.
ИСТОРИК И ЕГО ВРЕМЯ
Георгий Кнабе
К ПРОБЛЕМЕ ЛОКАЛЬНЫХ КОМПОНЕНТОВ
В РЕКОНСТРУКЦИЯХ
КУЛЬТУРНО-АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ,
ИЛИ ДИТЯ АРБАТА
Задача нижеследующих заметок будет состоять в том, чтобы
сначала кратко напомнить об одном явлении в высшей степени ши¬
роком и очевидном, затем обратить пристальное внимание на обсто¬
ятельство весьма странное и загадочное и, наконец, вместе с боль¬
шинством читателей отдать дань памяти и уважения человеку и ис¬
торику, воплотившему связь между этим широким явлением и этим
загадочным обстоятельством, - Юрию Львовичу Бессмертному.
Знаменитый математик Макс Планк утверждал: “Обычно новые
научные истины побеждают нс так, что их противников убеждают и
они признают свою неправоту, а большей частью так, что противни¬
ки эти постепенно вымирают, а подрастающее поколение усваивает
истину сразу”1. Опыт нашего поколения - Ю.Л. Бессмертного и мое¬
го - не подтверждает это суждение. Мы вошли в одну науку, в одну
эпоху, в одну научную парадигму и, не дожидаясь, пока вымрут "про¬
тивники”, вместе с устремившимися вперед эпохой и наукой сами
двинулись к открывавшейся новой форме истины. Процесс был дол¬
гим, противоречивым, трудным и протекал отнюдь не “сразу”.
На протяжении нескольких столетий всеобщим и безусловным
было убеждение в разноприродности и несовместимости науки и
культуры. Наука характеризуется объективностью, анализом, логи¬
кой каузальных связей, верифицируемостью выводов, приматом ис¬
тины над ценностью. Культура есть сфера субъективно переживае¬
мых впечатлений, жизненных и исторических; она фиксирует опыт не
только в понятиях, но и в образах, несет в себе исторически изменчи¬
вые моральные и художественные коррективы. В основе этого разли¬
чения всегда лежала противоположность структурированного бытия
как сферы науки, с одной стороны, и жизни вместе с отражением ее в
культуре, с другой, причем последние - жизнь и культура имели дело
с реальностью текучей, бесконечно изменчивой и индивидуализован-
ной, т.е. не структурированной. Эпохальные сдвиги, потрясшие мир в
100
■ ■ I»» мииг XX и. в первые послевоенные десятилетия, в корне измени -
in ни мнившееся незыблемым соотношение. Развитие науки, как и
|ч пни пс самой культуры, пошло под знаком растущей нераздельпо-
■ in научно рационального, структурного, и стихийно-жизненного на-
•1.1 'I дсис гвителыюсти. Из их двуединства возникли как философская
р. фискспя и художественная практика, стремящиеся уловить дораци-
• 111, |111 а I ыс, зыбко текучие глубинные грани бытия, природного и об-
• |и < I luanioro, так и новая, утвердившаяся начиная с 1960-х годов про-
и'п матка и методология науки, призванной ответить на вопросы,
н<» 111 м к 11111 с из подобной рефлексии и подобной практики.
11 с исходные начала выступили сперва наиболее отчетливо в
• фсрс объективного естественно-математического знания. С сере-
111111.1 XX в. в центре проблематики радиоастрономии, исследования
I мд к их кристаллов, обнаружения хаотической динамики простых
1 ж I см, эргодических исследований в области математики и изуче¬
ния нестабильных процессов в живых организмах независимо друг
• и друга оказалась единая дихотомия - дихотомия порядка и хаоса в
mu I()яином взаимодействии, сближении и расхождении, во взаим¬
ных переходах ее полюсов. Именно физики и математики, химики и
ими1|()гп уловили в ней некоторый универсальный образ действи¬
и-пи юсти. ‘'Обратимость и жесткий детерминизм в окружающем
и.и- мире применимы только в простых предельных случаях. Необ-
р.иимость и случайность отныне рассматриваются не как исключе¬
ние, а как общее правило”. “Нам, живущим в конце XX в., накогтлен-
1м.in опыт позволяет утверждать, что наука выполняет некоторую
универсальную миссию (курсив автора. - Г.Х.), затрагивающую вза¬
имодействие не только человека и природы, но и человека с челове¬
ком”. "Открытие нестабильных элементарных частиц или подтвер-
I дспие данными наблюдений гипотезы расширяющейся Вселенной,
несомненно, являются достоянием внутренней истории естествен¬
ных паук, но общий интерес к неравновесным ситуациям, к эволю¬
ционирующим системам, по-видимому, отражает наше ощущение To¬
rn, что человечество в целом переживает сейчас некий переходный
период. Многие результаты могли бы быть открыты много лет на-
ыд, по исследование такого рода неравновесных проблем было по¬
дпилено культурным и идеологическим контекстом того времени”2.
11обелевские премии, по крайней мере в естественно-научной
сфере, даром не даются. В приведенных суждениях Нобелевского
ппуреата но физической химии Ильи Пригожина с поразительной
тчностью и глубиной сформулирован самый общий диагноз если не
нашего времени, то во всяком случае нашей науки. За два - три по-
епеиоенных десятилетия один “культурный и идеологический кон¬
текст” уступил место другому. Набросанная ученым картина стала
стремительно прорисовываться повсюду, начиная с общественной
жизни и гуманитарного знания и кончая философским самосознани¬
ем наступившей эпохи.
101
В ней слились превращение войн из планируемого взаимодей¬
ствия организованных войсковых контингентов в бесконечность
локальных вооруженных конфликтов, “где от ложки до бомбежки
расстояния близки”; повсеместное обострение проблемы неконт¬
ролируемых миграций, в ходе которых государственный порядок
постоянно отступает под натиском стихийных вожделений масс;
превращение преступности из явления, маргинального по отноше¬
нию к стабильной общественной структуре, в явление, пронизыва¬
ющее, дезорганизующее и корректирующее последнюю; превра¬
щение демократии из равенства перед законом в равенство перед
конкурирующими силами, которые манипулируют общественным
сознанием.
Конфликты и кризисы общественно-исторической действи¬
тельности, став материалом переживания, осмысления и слова, ста¬
новятся, как известно, культурой. В ней эти конфликты и кризисы
раскрываются как достояние рефлексии и аналитической мысли,
т.е. познания. В теоретическом познании, и в первую очередь в по¬
знании общественно-историческом, отмеченное выше “наплыва-
ние” нестабильности на структуру предстает как обусловленный
общей картиной мира императив научного постижения жизни в ее
стихийности и конкретности. Выделенные курсивом слова опреде¬
ляют крайние точки сложившейся системы познания: объектом
познания должна стать жизнь во всей ее текучей бессистемности и
неструктурированности, а средством познания - наука, т.е. метод, в
принципе ориентированный на познание объектов в их структури¬
рованности и системности и потому задаче неадекватный. “Наплы-
вание” жизни на гуманитарное знание, жизни как индивидуализо-
ванного субстрата исторического процесса и его отражений в худо¬
жественном и теоретическом самосознании общества, породило в
1960 - 1970-х годах подлинную революцию в общественно-истори¬
ческих науках, смысл которой состоял в поисках решения означен¬
ной неразрешимой задачи. В области исторического знания в самом
широком смысле слова сложились научные направления, вырос¬
шие из общего восприятия действительности как противоречивого
сочетания упорядоченной структуры и разомкнутых неупорядочен¬
ных систем, с остро ощущаемым акцентом на втором из этих эле¬
ментов: социолингвистическое различение языка как системы и
языков социальных или возрастных микрогрупп; интертекст; де¬
конструкция как принцип литературоведения; исследование и ана¬
лиз демографического поведения, и прежде всего сложилась в виде
самостоятельной научной методологии культура повседневно¬
сти как способ антропологической и социально-психологической
трактовки исторического процесса.
Встретить, осознать и пережить описанные выше крутые сдвиги в
общественном бытии и общественном сознании, встретить, осознать и
пережить родившуюся из них революцию в методологии, в целях и за¬
102
м'мч iii трмчсского исследования выпало на трудную долю поколения
i"|iiiK(ni, появившегося на свет между примерно концом 1910-х и се-
I" пиит 1(М() х годов. Попробуем сначала представить себе ясно и кон-
| |" мм» гаму чту долю, а потом ответить на вопрос о том, почему она
•" | i.i 'i.ici, такой трудной. Ее характер, связанные с ней трудности и пу-
• и и по 1МО/КИОСТИ их преодоления с особой ясностью воплотились в на-
\ (ним мюрчсстве Юрия Львовича Бессмертного.
I ||’|>счсш> его опубликованных работ начинается 1955-м годом и
и rum отражает “культурный и методологический контекст того
ир* мгшГ. 11ст оснований, как это нередко сейчас делается, воспри-
п и ма I и лот контекст целиком со знаком минус. Контекст этот был
• •pm и тирован па “ простые предельные случаи”, как выразился бы
П'и.ч Мрпгожин, но именно они в их “простоте” и “предельности”
попускали выполнение исходного, коренного и главного требования
пауки: выяснение тех сторон исторического процесса, которые по
• жиму характеру допускали аргументацию, доказательность и вери¬
фикацию выводов. То, что не допускало убедительную и доказа-
I* 111 а I у Iо верификацию, в идеале оставалось в настоящей науке того
иргмемп вне рассмотрения. Названия публикаций Ю.Л. Бессмертно-
П1, написанных им в то время, говорят сами за себя: “Господствую¬
щая форма ренты в крупных вотчинах Лотарингии в XIII веке”
| 1‘С)К); “Изменение структуры межсеньериальных отношений в Во-
• и>чпои Франции XIII века” (1965); “Социальный строй феодальной
а* рг in in в период роста товарно-денежных отношений (по северо-
французским и западнонемецким материалам ХИ-ХШ вв.” (1969);
' у рожайность зерновых в средневековой Германии” (1972) и т.д.
11о за дверьми академических институтов процессы, описанные
in.мне, набирали силу, “общий интерес к неравновесным ситуациям,
I июлюционирующим системам” ощущался все настойчивее, а пер-
III.к* ласточки залетали за эти двери все чаще. Первой такой ласточ¬
кин скал “Обзор статей по истории средневековья” в журнале “Ан-
11,1111,1”, опубликованный Ю.Л. Бессмертным в альманахе “Средние
иска” (1959). Обзор был весьма критичен, но знаковый смысл слова
"Анналы” действовал сам по себе, действовал в определенном на¬
правлении, и Юрию Львовичу пришлось, ио-видимому, скрыться “от
I реха” за аббревиатурой “Б.Ю.” (даже не “Ю.Б.”).
Перелом произошел около середины 1970-х годов, и список
опубликованных работ документирует его точно и убедительно. На
протяжении последующих пятнадцати лет ощущение того, что “че-
иоиечество в целом переживает сейчас некий переходный период”,
нарастало в человеке, чутком к атмосфере времени и своей науки,
исподволь. За обзором “Анналов” была опубликована рецензия о
"Причинах воинственности средневекового рыцарства” (1965), а в
I сГ/5 г. - о “Крестьянской семье во Франции IX века” и целый ряд та¬
ких же рефератов. К 1977 г. относится заинтересованное участие
Юрия Львовича в редакционном обсуждении сборника “Математи¬
103
ческие методы в историко-экономических и историко-культурных
исследованиях”. Едва ли не со времен “Капитала” Маркса проблемы
социально-экономической истории и истории культуры предстали в
своей очевидной и естественной связи. Начиная же с 1980 г. “новые
научные истины” окончательно потребовали от Ю.Л. Бессмертного
пересмотра “культурного и идеологического контекста того време¬
ни”. Не будем говорить “в распахнувшиеся”, но во всяком случае “в
широко приоткрывшиеся” двери академической науки ласточки
устремились стаями.
Начиная с этого времени, его работы идут в совершенно опреде¬
ленном направлении; приводить примеры вряд ли имеет смысл - до¬
статочно заглянуть в список публикаций. Они встраиваются в то¬
нальность, получившую в те же годы наименование “культурно-ис¬
торической антропологии”. Неслучайно некоторые, ранние среди
них написаны в соавторстве с А .Я. Гуревичем - первым в советской
гуманитарной науке, кто встал на этот путь еще в шестидесятые го¬
ды. Еще менее случайно, что это русло привело Ю.Л. Бессмертного
к сотрудничеству, научному и организационному, с западными уче¬
ными из круга “Анналов”. В какой-то мере завершением этого “об¬
ретения себя” явилась для него статья «’’Анналы”: переломный
этап?» (1991). Так открывается самый зрелый период его научного
творчества, итогом которого стало руководство семинаром “Исто¬
рия частной жизни и повседневности”.
Теперь настало время вернуться к тому эпитету, которым мы ха¬
рактеризовали долю российского историка нашего поколения, -
“трудная”. Сразу бросающееся в глаза и бесспорно справедливое
объяснение состоит в следующем. Культурно-антропологическое
прочтение исторического процесса раскрывало его человекосораз¬
мерную природу. Официальный марксизм, как его понимала тогда
советская историческая наука, требовал обнаружения объективного
движения социально-экономических, административно-политиче¬
ских или культурно-идеологических категорий и тенденций. Соот¬
ветственно переживание их живым, исторически, культурно и психо¬
логически конкретным человеком сбивало картину и допускало сом¬
нения в непреложности выводов, требовало пересмотра официально
признанной методологии и исследовательской практики. Энтузиасты
этой методологии и этой практики видели в таком пересмотре пору¬
гание своих традиций, своего партийного долга, в отдельных случаях
даже своего опыта, а заодно и покушение на свое командное и высо¬
кое служебное положение в науке, на комфорт - духовный и матери¬
альный, на преимущества, с ним связанные, и не могли его допустить.
Историкам, слишком рано понявшим, что “жесткий детерминизм в
окружающем нас мире применим только в простых предельных слу¬
чаях”, пришлось отвечать за такую неуместную догадливость. Тем
более, что означенные энтузиасты отнюдь не собирались “постепен¬
но вымирать”, а напротив того, принимали меры, чтобы поменьше
104
•ичиги усваивали неудобную истину ‘‘сразу”. Оставаться историком,
• < усваивавшим - сразу или не сразу, было в этих условиях депствп-
м hi.по грудной долей. Вся эта ситуация хорошо описана в мемуарах
поживших до наших дней историков и в первую очередь в “Прнстра-
« i них” Л.М. Баткина, в разделе “Историк о себе”3.
Лл этой общественно-идеологической и повседневно ощутимой
I нудностью, однако, с самого начала стала вырисовываться и другая
I рудность общефилософского и несравненно более глубокого по¬
рядка. Пережитое “неуместно догадливыми” историками основное
удержание научной революции, выпавшей на их долю, оказалось
« ни пню пс только с внешними политическими обстоятельствами, нс
п и 111 к о с антиномией “порядок-хаос”, но через нее, в конечном сче-
и\ с противоположностью науки, с одной стороны, и культуры как
• ио()ого субстрата жизни, с другой. В предварительном порядке мы
упоминали об этой антиномии выше; сейчас необходимо на ней ос-
1л11оипться несколько более подробно.
11а рубеже 20-30-х годов только что миновавшего столетия Гет-
I мигеп был своеобразной Меккой, где формировалось удивительное
ннсмя гениальных ученых физиков. Об одном из них, Роберте Оп¬
пенгеймере, впоследствии “отце атомной бомбы”, было известно,
ч го помимо своих специальных занятий он увлекается философией,
психологией и литературой. Жил он тогда в прекрасной облицован¬
ном гранитом вилле вместе с Паулем Дираком - не менее великим
ученым. Сохранился однажды записанный кем-то разговор между
ними. “Я слышал,-спросил Дирак, - что вы пишете стихи так же хо¬
рошо, как и работаете над физикой. Каким образом можете вы сов¬
мещать два подобных предмета? Ведь в науке стараются говорить
гак, ч тобы каждому было понятно нечто ранее неизвестное. А в поэ-
IIIи дело обстоит как раз наоборот”. Тридцатью годами спустя суть
I уманитарного знания предстала в виде необходимости “совмещать
дна подобных предмета”. Бороться с требуемым развитием науки
совмещением несовместимого оказалось несопоставимо труднее,
hi*м бороться с начальством, и потребовало несоизмеримо больше
духовной энергии, знаний и верности жизненному предназначению
историка.
Обрисованная ситуация указывала (и указывает) на три невоз¬
можности, ставшими в те дни на пути общественно-исторического
но {мания.
Невозможно отказаться от исследования истории и культуры в
м \ бесконечной вариабельности и конкретности, в текучем многооб¬
разии исторической жизни, в ее частных состояниях, в ее сознании и
подсознании, в ее повседневности и быту. Невозможно тем самым
остаться в сфере генерализующего и категориального, собственно и
традиционно-научного познания, отвернувшись от всех “алеатор¬
ных” и “маргинальных” проявлений антропологической реальности.
') i t) невозможно потому, что подход, здесь обозначенный, импера¬
105
тивно задан внутренней формой современной культуры, обществен¬
но-философской атмосферой конца XX в., происходившей и проис¬
ходящей на наших глазах научной революцией.
Невозможно, далее, не признать, что только интенция истины и
вера в возможность ее доказать придает познавательной деятельно¬
сти нравственный смысл, тогда как безразличие к ней воспринима¬
лось на всем протяжении истории культуры как угроза нравственно¬
му бытию общества. Манипуляции с истиной образуют постоянную
черту всех общественных катастроф, которые пришлось и прихо¬
дится переживать ныне действующим поколениям. Тот факт, что у
истины есть и другая - экзистенциальная, личная сторона ("Мне
нужна истина для меня”, - записал однажды в дневнике Сёрен Кьер¬
кегор), не означает, будто выводы добросовестно проведенных на¬
учных исследований, в частности и в области культуры, могут быть
только "субъективными” в том смысле, что они для одного челове¬
ка значимы, а для другого нет. Факт этот лишь указывает на суще¬
ствование убежденности в истине, основанной на экзистенциально
пережитом личном опыте, и предполагает готовность человека с
иным экзистенциальным опытом вступать в диалог ради ее выясне¬
ния. Потребность целесообразно ориентироваться в мире и в обще¬
стве, тем самым потребность в практически проверяемой достовер¬
ности своих знаний о них, есть коренная, гене тически заданная уста¬
новка человеческого сознания, предпосылка выживания. Поэтому
невозможно отказаться от объективной, доказуемой и верифициру¬
емой истины как цели познания и от науки как единственного вида
познания, ведущего к этой цели.
Невозможно, наконец, в силу всего изложенного выше, до
конца сохранить подлинную верность одновременно обоим импе¬
ративам - установке на познание жизни во всей ее конкретной
полноте, в ее субъективном переживании и во всем отсюда следу¬
ющем переплетении каузальных связей и установке на объектив¬
ность научно доказуемой истины как цели исследования и крите¬
рия его достоинства.
Эти три обстоятельства создали то, что можно назвать апорией
современного гуманитарного знания - невозможность последова¬
тельно научно исследовать неуловимое течение исторической жиз¬
ни, текучую многозначность духовного бытия, и необходимость это
делать. Отсюда и возникает главная, капитальная трудность, встав¬
шая перед историками нашего поколения: убедиться в существова¬
нии указанной апории и сосредоточиться на поисках ес решения -
решения, которое в принципе по-настоящему найдено быть не мо¬
жет. Об этой апории и о поисках этого решения мы много говорили
по телефону с Ю.Л. Бессмертным в июне 1992 г. Результатом этих
разговоров для нас обоих - для меня в качестве автора, для него в ка¬
честве редактора - явилась статья "Об одной апории общественно¬
исторического познания”, опубликованная в "Одиссее 1993”. Дого-
106
nt i|iiiiiись на том, что преодоление апории невозможно, но возмож-
п<| и необходимо такое сближение ее полюсов, которое обеснечпна-
• I проникновение в относительно уловимое зыбкое течение непо-
• |1ГД1'тисппон исторической жизни и относительную надежность
фактически и логически доказуемых выводов. В дальнейшем для
меня подобные попытки преодоления “апории” выразились в лекци¬
ях н публикациях по семиотике культуры, для Юрия Львовича - в со-
III.IIMMI в рамках Академии наук семинара по роли частной жизни в
■ амий истории и в ее познании.
’ )тот семинар во многом явился венцом и итогом многолетней
тучной деятельности Ю.Л. Бессмертного. Описывать и анализиро-
iu 11. его работу здесь нет необходимости. Отметим, как нечто самое
важное н самое очевидное, рождение семинара из той линии научно-
in развития, которая была вкратце представлена выше. Но великая
испуга Юрия Львовича и участников его семинара состояла в том,
•но они, по-видимому, ясно отдавая себе отчет в существовании вы¬
пи* обозначенной апории, сознательно принимали меры к тому, что-
UM не поддаться скрытому в ней соблазну - психологически вжить-
■ я в ситуацию, заменить анализ материала сопереживанием истори¬
ческим персонажам, короче, оторваться от источника. И напротив
I in о - всегда класть в основу документальный материал и его анали-
шровать. “Реализуя наш замысел, мы были вынуждены перечитать
многие памятники прошлого, сравнить их между собой, отыскать в
архивах еще не использовавшиеся материалы и найти способы из¬
влечь из них все, что связано с личностными моментами, с мотива¬
ми, побуждавшими действовать в частной жизни так, а не иначе”, -
шк ал Ю.Л. Бессмертный в главе “Метод” из книги “Частная жизнь.
Человек в мире чувств” (курсив мой. - Г.АГ.)4. Среди докладов, заслу¬
шанных в заседаниях семинара, были, естественно, более удачные и
менее удачные, но, насколько можно судить, приведенная выше за¬
поведь не нарушалась никогда.
Смена объектов исследования, подходов, направления интере-
еов, предполагаемые революцией в общественно-историческом поз¬
нании и сознательными действиями по возможному преодолению ее
апории, представляют собой, как принято выражаться, не более чем
вершину айсберга. Подводная его часть создается предшествующим
пиитом исследователя, причем опытом, который, как выясняется,
далеко не исчерпывается специальными знаниями. В нем оказыва¬
ется сублимированной вся совокупность жизненного опыта - куль-
I vpnoro, общественно-политического, идеологического, в том числе
и в первую очередь повседневно бытового, по-разному и в разное
время пережитого и отложившегося вне рационального сознания.
()браз упорядоченной вселенной, ощущаемый в астрономических и
ма тематических выкладках Ньютона, вряд ли ассоциировался в его
107
рациональном опыте с упорядоченным военно-политическим состо¬
янием государств Европы, которое современные ему философы от
Гроция до Декарта и от Пуффендорфа до Канта обозначали поняти¬
ем Мира. Но вряд ли можно считать такое совпадение его рацио¬
нально осознанного опыта с духовным опытом, неуловимо разли¬
тым в воздухе эпохи, а значит, и присутствующим в подсознатель¬
ных и досознательных слоях его духа, случайным.
Представление о двойственной природе опыта было подготов¬
лено в 1950 - 1960-х годах в Грузии эпохальными работами Д.Н. Уз¬
надзе. Сосредоточенные в области чисто экспериментальной психо¬
логии, они, однако, открывали путь к постижению и более широких
закономерностей духовной жизни и культуры. “В результате пред¬
варительных опытов в испытуемом создается некоторое специфиче¬
ское состояние, которое не подается характеристике как какое-ни¬
будь из явлений сознания. Особенностью этого состояния является
то обстоятельство, что оно предваряет появление определенных фа¬
ктов сознания или предшествует им. Мы могли бы сказать, что это
состояние, не будучи сознательным, все же представляет своеобраз¬
ную тенденцию к определенным содержаниям сознания. Правиль¬
нее всего было бы назвать это состояние установкой субъекта, и
это потому, во-первых, что это не частичное содержание сознания,
не изолированное психическое содержание, которое противопоста¬
вляется другим содержаниям сознания и вступает с ними во взаимо¬
отношения, а некоторое целостное состояние субъекта. Во-вторых,
это не просто какое-нибудь из содержаний его психической жизни, а
момент ее динамической определенности. И наконец, это не какое-
нибудь определенное частичное содержание сознания субъекта, а
целостная направленность его в определенную сторону на опреде¬
ленную активность. Словом, это, скорее, установка субъекта как
целого, чем какое-нибудь из его отдельных переживаний, - его ос¬
новная, его изначальная реакция на воздействие ситуации, в кото¬
рой ему приходится ставить и решать задачи
Положение, здесь сформулированное, является для понимания
природы научных революций ключевым. Автор классического ис¬
следования в этой области Томас Кун признавал, что “возникающие
здесь обобщения строятся в традициях логики и эпистемологии”, но
в то же время “неизбежно касаются области социологии науки или
социальной психологии ученых”6. Научная революция в области об¬
щественно-исторического познания, которую нам пришлось пере¬
жить, показала, что социология науки и социальная психология уче¬
ных сути дела действительно “касаются”, но сама эта суть дела ими
далеко не исчерпывается. В ходе “возникающих здесь обобщений” в
подводной части айсберга обнаруживается существенный дополни¬
тельный материал - “создается некоторое специфическое состоя¬
ние, которое не подается характеристике как какое-нибудь из явле¬
ний сознания”.
108
( остояние гуманитарного знания, его апория, научные наира
а и мия поисков выхода из нее характеризуют духовную ситуацию
mnpoii половины XX в., культуру большой эпохи и представляют
• пион явление, как мы назвали его в самом начале настоящих за-
Mt ioK, в высшей степени широкое и очевидное. Но реальная нс-
< чедовательская и педагогическая деятельность возникает и осу-
ммч I вляется там, где этот широкий эпохальный опыт преломля-
• 11-я в начальных, интуитивных, а подчас и дословесных слоях ду¬
ховного организма, глубоко индивидуализован, а потому назван
нами там же весьма странным и загадочным. В нашем случае этот
Ш орой пласт опыта” родился из “арбатской цивилизации” 1930 -
1‘М() х годов. Именно он предварил здесь “появление определен¬
ных фактов сознания или предшествовал им”, создал “целостное
| остояпие субъекта” и породил “целостную направленность в оп¬
ределенную сторону на определенную активность”. “Определсн-
поп активностью” явилось переживание и постижение истории;
"ипрсделенной стороной” - культурно-антропологическое ее про-
Hieiine; “предваряющими фактами сознания” - взаимопроникно¬
вение и взаимоопосредование повседневного быта и историческо-
m бытия. Из трудноуловимой, плохо эксплицируемой, но ощути¬
мо внятной связи с ним, с духом арбатской цивилизации, выросло
ю поколение историков, что первым пережило и осуществило -
осуществило, потому что пережило - вышеописанную “револю¬
цию”. Вместе с ним и в его составе особенно последовательно -
Юрий Львович Бессмертный.
Он появился на свет и прожил все годы формирования личности
па Сивцевом вражке в доме № 23. Через дом левее (если смотреть из
их квартиры) в свое время живали Герцены, через дом правее Мари¬
на Цветаева, наискосок Аксаковы; позади, на Гагаринском - Рыле-
с*и, пушкинский Нащокин и екатерининские Дурново; впереди, на
Арбате - Пушкин и Пущин, Огарев и Андрей Белый. В повседнев¬
но бытовое окружение потомков великие тени сами по себе не вхо¬
дят - не входят в него фактически, но входят духовно. Имена эти
произносились родителями, школьными учителями и в семьях со¬
учеников. В возникавшей ауре рифмовались бескрайняя широта ис¬
тории с самыми ранними детскими впечатлениями. Этой ауре и этим
рифмам посвящены “Капли датского короля” Булата Окуджавы.
Перечитайте это поразительное стихотворение. Оно названо по
л икетке сладкого детского лекарства от кашля, после 1920-х годов
исчезнувшего из обихода, но сохранившегося в памяти ребенка вме¬
сте с серебряной ложечкой, в которой мама его подносила. Стихо¬
творение, ставшее песней, посвящено всему потоку ассоциаций, ко¬
торое за этим заглавием встает - Дания и, неизбежно, ее принц, ко¬
роли, королевы и кавалеры, “рев орудий, посвист пуль”, "солнце,
май, Арбат, любовь” и конечный вывод: “Если правду прокричать
вам мешает кашель, не забудьте отхлебнуть этих чудных капель”.
109
Малый Власьевский 10/23 (угол Сивцева Вражка). Окна квартиры, где родился
и рос Юра Бессмертный, - в эркере на третьем этаже
История, прочитанная как повседневность и как духовное ее пере¬
живание, сквозит в мире Пречистенки и Арбата через его культур¬
но-историческую ауру, но ею не исчерпывается. История была дана
здесь, кроме того, и непосредственно, в повседневном быте как та¬
ковом.
Созданный Петром раскол между культурой, открытой миру,
и народом, ориентированным на национальную почву и на поро¬
ждаемые ею ценности, антагонизм между ними, постоянно сгла-
110
( инцев Вражек. Первый слева - дом М. Цветаевой (№ 19), далее на углу, с эр¬
кером - дом Ю. Бессмертного (№ 23), через здание за ним - дом А. Герцена
(№ 27)
живаемый и постоянно возрождавшийся, бесспорно - факт
большой истории. Но арбатскому поколению Ю.Л. Бессмертного
он был дан прежде всего в парадоксальном виде коммунальной
квартиры и коммунальной кухни. Старший его современник ху¬
дожник Владимир Домогацкий, родившийся у Спасо-Песковского
сквера и проживший полжизни в Серебряном переулке в третьем
доме налево от угла Арбата, точно оценил эти “предваряющие
факты сознания”. “Существует мнение, что политика верховной
власти в те годы была направлена на заселение квартир антаго¬
нистическими элементами. Так это было или не так, мне неиз¬
вестно. Уверен же я лишь в том, что как бы власть на этот воп¬
рос ни смотрела, все бы вышло само собой и именно так, как оно
получилось в действительности... Тема эта - в истинном смысле
111
Малый Власьсвский 9/25 (угол Сивцева Вражка). Дом И.А. Яковлева, отца
А. Герцена
этого понятия - трагическая. Бытовой характер носит лишь ее
поверхность, внешность, а смысл ее гораздо глубже. Тема эта
должна быть изображена максимально просто, даже малейший
нажим ее ослабит, ее персонажи должны быть по-будничному
обыденны. Тогда в этой теме соберется как в фокусе жизнь лю¬
дей того времени, характер государственности страны, ее полити¬
ка. Прочтя эту удивительную книгу, мы поняли бы не только
скрытые пружины того времени, но и то, что процессы, происхо¬
дившие в коммунальных квартирах, тождественны по своему
смыслу многим процессам, которые происходят и еще долго бу¬
дут происходить на нашей земле”7.
Квартира, в которой жил, рос и формировался Ю.Л. Бессмерт¬
ный в начале 1930-х годов, сотрясалась не только кухонными откли¬
ками на петровский “раскол”, но и отзвуками взрывов, уничтожав¬
ших стоявшие за окном церкви. Факт, остающийся до сих пор не до
конца объясненным - почти беспрецедентное обилие в этом районе,
сначала аристократическом, а с середины XIX в. и интеллигентском,
церквей вообще, и особенно освященных во имя самого простона¬
родного из русских святых - Николая Угодника. Только на самом
Арбате из пяти - три (все уничтожены): Николы Плотника, Нико¬
лы на Песках, Николы Явленного. Уничтожение этих церквей было
фактом здешней жизни - оно обсуждалось в школах, на пионерских
сборах, в местных отделениях Союза воинствующих безбожников, в
112
mmi.mx коммунистов, на тех же коммунальных кухнях. Неубранные
р.пиллпны оставались деталью местного пейзажа надолго. До сих
мор помню грандиозные руины церкви Николы Явленного в колене
Крнвоникольского переулка, присыпанные терпко пахнувшей кир¬
пичной пылью.
11о эти бытовые впечатления были насквозь пропитаны истори¬
ей историей самих церквей, в большинстве своем построенных в
XVII в., и сопоставлением церквей как символа прошлого с кое-где
возникавшими на их месте многоквартирными домами как символа
иуду щей светлой, нашей советской жизни. Прорисовывался и более
I пубокий пласт - в этих взрывах разрушался духовный строй той са¬
мой интеллигенции, что на протяжении по крайней мере двух поко-
исиий только и пеклась, что о духовном освобождении народа, не
предполагая, какие взрывчатые формы оно примет. Об этом духов¬
ном строе и о его переплавке в советскую тональность тогда же бы-
1ю рассказано живыми свидетелями, двумя арбатскими людьми -
Борисом Зацевым в очерке “Улица Святого Николая” и Михаилом
()соргиным в романе “Сивцев Вражек”. До обитателей дома № 23 но
( пвцеву Вражку эти книги, написанные уже в Париже, вряд ли до¬
ходили. Доходил их смысл - явственно данное и непосредственно пе¬
реживаемое, разлитое в окружающем воздухе переплетение быта и
истории.
В 1980-1990-е годы Юрий Львович много занимался историче¬
ской демографией. В разломах и катастрофах строя семейной жиз¬
ни ему было дано прочесть непосредственную человеческую факту¬
ру исторического процесса. Стремление к этому было обусловлено
тенденциями современной науки, а также “предваряющими факта¬
ми сознания”, т.е. соседними квартирами, занятыми неполными оси¬
ротевшими семьями или совсем новыми жильцами в связи с исчезно¬
вением старых хозяев в эмиграцию или в ГУЛАГ. Эмигранты и эми¬
грация, завершившаяся к середине 1920-х годов, не могли быть тог¬
да даны ребенку и тем более осмыслены в его собственном опыте.
ГУЛАГ дан был в этом опыте сполна.
В опубликованной в “Американском историческом обозрении”
статье8, коснувшейся и некоторых сторон его биографии, Ю.Л. Бес¬
смертный рассказал об аресте отца - обычного советского челове¬
ка, уведенного из дома, чтобы быть принесенным в жертву загадоч¬
ным и преступным “предначертаниям истории”. Такие события про¬
исходили в те годы в бесчисленных семьях, меняли строй и условия
их повседневного существования, но при этом воспринимались как
акт истории и - самое удивительное - и были им. Были им через из¬
менения состава и смысла революционного движения в России, бы¬
ли им, как выясняется в последние годы, поскольку являлись частью
экономической системы советского государства. Связь повседнев¬
ной политической хроники с “большой историей” ощущалась каж¬
дым. Эта сторона происходящего утверждалась и подчеркивалась
113
Сивцев Вражек, 27. Дом Л.И. Герцена
Сивцев Вражек, ЗОА. Дом Аксаковых
Дом № 15 по Сивцеву Вражку. Геометрическая ясность...
п своем официально идеализованном варианте, в официальной про¬
паганде, вводилась в качестве формулировки в смертные пригово¬
ры, придавала им видимость законности и обоснованности. Но при
этом, тем не менее, оказывалась связанной и с несравненно более
глубокими реальными слоями сознания.
...В сотне метров от дома Ю.Л. Бессмертного на углу Староко-
Iношенного переулка незадолго до событий был построен дом № 15.
В своем образном строе он воспроизводил мечту тогдашних архитек¬
торов о геометрической, просвеченной солнцем ясности и просторе
жилья, достойного строителей социализма и их лучезарного будуще¬
го. Образ этот опирался на разлитое в воздухе времени убеждение в
разумности истории, в движении общества по ее верному пути. В се¬
редине 1930-х годов дом этот был вычищен почти полностью. Де¬
тям, ровесникам Юрия Львовича, как бы предоставлялась возмож¬
ность на школьных комсомольских собраниях выбирать между вер¬
ностью этому образу истории и верностью родителям и семейному
укладу, хранить первый и отказываться от вторых. Бытие и быт
снова должны были быть пережиты в их несовместимости и нераз¬
дельности.
Наконец, про то же - школа. Юрий Бессмертный учился в шко¬
ле № 59, в бывшей Медведниковской гимназии. По типу и по проис¬
хождению она мало отличалась от 110-й, бывшей Флёровской гим¬
назии, от 31-й, бывшей Алфёровской, от 103-й, бывшей гимназии
Брюхоненко, еще от нескольких арбатских школ. Возникли они на
115
Старокошошениый, 18. Школа JV» 59, бывшая Медведниковская гимназия
(здание в центре)
рубеже XX в. или вскоре после как частные гимназии, стремившие¬
ся разработать и укоренить прогрессивные методы обучения, отли¬
чавшие их от рутинных казенных гимназий. Соответственно подби¬
рались сюда учителя, некоторые из которых продолжали препода¬
вать и в двадцатые, и в тридцатые годы. Соответственно выглядело
оформление здания, в деталях сохранявшееся в ту пору, - витрины
по естественной истории на лестничных площадках в Медведников-
ской гимназии, копия античного барельефа-фриза в вестибюле Флё-
ровской, архитектурный антураж в 6-й школе, размещавшейся в го¬
родской усадьбе графов Бобринских. Я не знаю - как не знал и
Ю.Л. Бессмертный, - что представляло собой обучение в этих шко¬
лах в 1920-е годы. В 30-е же, когда учились здесь и он, и я, и многие
другие, о ком нам еще придется упоминать, учебные программы бы¬
ли в корне изменены после правительственных постановлений о
школе 1932 г., и изменены в направлении воссоздания традиционных
разделов школьного курса, в частности по русской истории и клас¬
сической литературе.
Все эти особенности плюс интеллигентские традиции многих ар¬
батских семей, чьи дети составляли добрую половину учеников, по¬
рождали неповторимый флёр этих учебных заведений. Неповтори¬
мый как раз потому, что постоянная повседневно бытовая фактура
включала в равных долях и в органическом смешении традицион¬
ные начала “арбатства” и все те слагаемые, что были принесены со¬
ветской властью и коммунистической идеологией. История, подсоз-
116
imnnuio и привычно сохраняемая, отложившаяся в семейном вос-
IMII .шип и “каплях датского короля'’, и история, рвущаяся в светлое
иудущее, “чтоб сказку сделать былью”, ощущалась как единая
мм,им,гама.
Описанная на первых страницах настоящих заметок революция
и пощественно-историческом познании наметилась во внутреннем
поступательном движении исторической науки еще со времен
II Г. Забелина и Гастона Буасье, Люсьена Февра и Марка Блока.
< >и.| стала исследовательской практикой в атмосфере послевоенно-
и> мира 1960-1970-х годов: история и ее самосознание оказались
|дсс1, опосредованы миграциями, в ходе которых менялся жизнен¬
ным уклад миллионов, опосредованы бытовой средой, заговорив¬
шем - через семиотику одежды и интерьера, через рок-эстраду и во¬
шедшую в каждую квартиру электронную сеть - голосом истории и
культуры. На Россию она распространилась в 1980 - 1990-е годы с
«шорой на “предваряющие факты сознания”.
Что было в этих “предваряющих фактах” арбатского, а потому,
казалось бы, случайного, необязательного, странного? Что автор
первой в советской России развернутой теоретической декларации
по культурно-антропологической интерпретации исторического ма¬
териала А.Я. Гуревич родился в Малом Могильцевском переулке?
Гано или поздно все ведь где-нибудь родятся. Что на углу того же
Малого Могильцевского в доме, украшенном рельефными фигура¬
ми русских писателей, проживает профессор В.М. Гаевский, кото¬
рый на рубеже 1950-1960-х годов начинал с категориального анали¬
за культурно-исторического процесса, чтобы сейчас публиковать
интереснейшие тексты по культурно-исторической антропологии
русского театра? Так ведь и это может быть случайностью? Конеч¬
но, может. Но учился он в той же самой 59-й школе и произрастал
за первым же углом от Плотникова переулка, на который, как из-
вестно, выходит Малый Могильцевский. А как знать, случайно или
мет поселился некогда на углу Плотникова и Сивцева Вражка
М.О. Гершензон - ученый, который едва ли не первым в своем по¬
колении avant la lettre перевел историю русской литературы из обла¬
сти событий и обобщений в область обиходной культурно-антропо¬
логической реальности. Пройдем вперед не больше двухсот метров
м выйдем на Арбат. Сильно наискосок в только что отстроенном в
конце 1920-х годов доме № 20 поселился университетский профес¬
сор Г.О. Винокур. Он писал вполне академические работы по тек¬
стологии, но, оказавшись на Арбате, двинулся в своих исследовани¬
ях по пути, предуказанном им в его “Биографии и культуре” (1927) -
замечательной книге про то, что человек есть сгусток истории и
только в нем, в его непосредственной и неповторимой реальности,
эта история обретает и раскрывает свой смысл. “В историю личной
жизни входят все решительно события, совершающиеся в рамках
того социального целого, членом которого является герой биогра¬
117
фии”. Поэтому “личная жизнь, как предмет науки и изучающая ее
биография, находятся в рамках истории и исторической науки”9.
Впрочем, выйдя на Арбат, не надо идти триста метров до дома
№ 20; достаточно пройти мимо развалин Николы в Плотниках не бо¬
лее метров пятидесяти, чтобы оказаться у арки дома № 43. В начале
двадцатых годов здесь - разумеется, совершенно случайно - посели¬
лась семья партийного работника Шалвы Окуджавы, а его сын создал
в начале шестидесятых не только упоминавшиеся уже “Капли Датско¬
го короля”, но целую книгу стихотворений-песен про здешние быто¬
вые реалии - от суеты дворов арбатских и дворников, что маячат у во¬
рот, до стирки и шитья, до брошки, взятой взаймы у подруги, про то,
как эти реалии неизменно и неуклонно прорастают большой истори¬
ей. Пройдем до следующего угла, дабы убедиться в том, как властно
арбатская амальгама жизни и истории входит в легкие, дабы через де¬
сятилетия откликнуться в научной мысли и творчестве: с Арбата 35,
угол Кривоарбатского, ходит в школу № 61 на Плотниковом, во мно¬
гом случайно выбрав ее, мальчик Сережа. Семья вскоре переедет, но
удержанная как магнитом, нс сможет (п орваться от все тех же краев и
обретет новое место жительства почти тут же, в Фнлиппьевском пере¬
улке. Сережа будет ходить и ту же 61-ю школу - только теперь по
Сивцеву Вражку, где, если верить Окуджаве, особенно ясно различи¬
мо, как и когда “замолкают оркестры земли”. Мальчик Сережа станет
известным фольклористом Сергеем Юрьевичем Неклюдовым, будет
исследовать традиции героического эпоса народов Средней Азии, но
вдруг ощутит зов и запах той же амальгамы и погрузится в анализ тру¬
дноуловимого, то возникающего, то исчезающего повседневно быто¬
вого песенного фольклора сегодняшнего большого города, чтобы в
нем расслышать голос истории.
Что ж, идем до следующего угла? Староконюшенный переулок.
В доме № 27 живет и ходит в ту же 59-ю школу будущий автор
школьных учебников по древней и но средневековой истории
Г.И. Годер. Он до сих пор не считает, что особенно много вынес из
арбатской атмосферы. Подготовленные им в 1960-е годы работы по
школьной методике вполне традиционны и категориальны, а вот
только что опубликованный учебник по средним векам - блестящий
documentum культурно-антропологической педагогики. Можно ли
отнести его методологию только и целиком за счет атмосферы в се¬
годняшней исторической науке? Так ли уж эта наука сказывается на
учебных буднях средней школы? Не естественней ли связать пробу¬
дившийся здесь пафос с работой Г.И. Годера над слайд-курсами по
античности в шестидесятые годы, непосредственно продолжавшие
его арбатскую биографию?
Случайно или необходимо, странно или внутренне понятно, тен¬
денция определяется достаточно ясно. Чтобы очертить ее оконча¬
тельно, нам остается перейти Арбат и погрузиться в паутину пере¬
улков между Спасопесковским сквером и Никитскими воротами. Ту
118
Игчер встречи выпускников 59-й школы. 1962 г. Одноклассники сочиняют
шутливый адрес - поздравление школе (Ю.Л. Бессмертный - первый слева)
роль, которую там, в бывшей старинной Староконюшенной слобо¬
де, играла 59-я школа, здесь, в старинной царской Столовой слобо¬
де, играла Флёровская 110-я. Тот же пряный коммунальный быт, уг¬
нездившийся в особняках середины XIX в. и в жилых домах модерн
начала XX. Те же редкие выжившие дореволюционные учителя, тот
же в основном интеллигентный состав учащихся, та же текущая ис¬
тория, непрестанно врывавшаяся в классы и в семьи то заревами
“пашей бучи боевой, кипучей”, то арестами и расстрелами. Может
быть, последние были здесь несколько более частыми, острыми и
мучительными. Среди учащихся были носители самых громких фа¬
милий тогдашних руководителей государства. Одноклассник, захо¬
дя, чтобы списать задачку или взять учебник, погружался в доволь¬
но неряшливый тогдашний быт - и, среди него, иногда, висящие на
стенах зарисовки пейзажей ссыльных поселений Восточной Сибири,
фронтовые фотографии времени гражданской войны, хозяин дома в
армии Буденного; иногда - совсем другие фотографии: хозяйка до¬
ма в платье с турнюром перед усадьбой с колоннами в группе гостей,
где, приглядевшись, можно узнать Рахманинова или Бердяева. И все
это - встык с пламенными речами на комсомольских собраниях об
ответственности перед Историей, во имя которой требуется отречь¬
ся от истории, в этих квартирах непосредственно тебе данной. Все
э го несколько отличалось от атмосферы 59-й школы, но объединя¬
119
лось с ней и со многим другим здешним во все той же общей арбат¬
ской амальгаме, все так же откликнувшейся в новом прочтении ис¬
тории. Особенно звучно, ярко и плодотворно отклики ее отозвались
в 60-80-е годы в исторической прозе Натана Эйдельмана. Его книги
составили эпоху в отечественной культурно-исторической антропо¬
логии. Надо ли добавлять, что жил Эйдельман напротив Спасопе¬
сковского сквера, на углу Карманицкого переулка, и учился в 110-й
школе. Следующим откликом стал семинар по частной жизни Юрия
Бессмертного.
Приступая к настоящим заметкам, мы обещали рассказать
читателю о некотором явлении, в высшей степени широком и
очевидном. Мы постарались честно выполнить это свое обеща¬
ние, обратив его внимание на общекультурный и общеисториче¬
ский смысл перестройки гуманитарного знания во второй полови¬
не XX в. Мы обещали далее отметить и проиллюстрировать фак¬
тами концентрацию в арбатских переулках тех историков, кото¬
рым через много лет предстояло проложить путь такой пере¬
стройке, и столь же честно попытались выполнить и это свое обе¬
щание. Ну, а теперь остается одно: понять связь между этими дву¬
мя обстоятельствами, которая, на взгляд профессионального ис¬
торика, действительно ведь выглядит странной и действительно
загадочной, бесспорно случайной; разве не достаточно ее просто
констатировать?
Ответ заложен в самой разбираемой ситуации и выражает ее
главный, глубинный философский и культурно-исторический
смысл, тот итоговый смысл, который и дано было воплотить на¬
шему герою. Состоит он в том, что время и люди не просто суще¬
ствуют в истории как ее свидетели и даже как ее участники. Они
несут в себе переживание истории, которая дана им феноменоло¬
гично - то, что случается, случается подлинно всегда и только
один раз; и дана им экзистенциально - то, что случается, случа¬
ется подлинно всегда только со мной, историческим человеком, с
неповторимо личным сознанием и утопленным в нем опытом. Та¬
кая экзистенциально пережитая феноменология исторического
быта рождается из случая, из игры обстоятельств, чтобы затем,
post factum, быть осмысленной в памяти и сознании, оказать об¬
ратное влияние на практику и стать историческим бытием. Этот
коренной факт выступил из пелен обобщений, магистральных
тенденций и широких категорий, исходя из которых мы обычно
вполне обоснованно и по необходимости пытаемся его понять,
чтобы предстать перед временем, поколением и соответствую¬
щей им наукой как индивидуальное - вот это, данное, scilicet ар¬
батское, отражение и выражение всеобщего. Предстать, по выра¬
жению Юрия Львовича Бессмертного, как Казус.
120
II шик М. Единство физической картины мира. М., 1966. С. 13.
Приложил И., Стенгерс И. Порядок из хаоса / Пер. с англ. М., 1989. С. 48,
I/, <>2.
hiuHKitu JIM. Пристрастия. М., 2002. С. 22-25.
Че поиск в мире чувств: Очерки по истории частной жизни в Европе и некото¬
рых странах Азии до начала нового времени / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М.,
'ООО. С. 11-12.
У.шидзе Д.Н. Экспериментальные основы психологии установки. М., 1949; Он
чи\ Психологические исследования. М., 1966. С. 150.
К ук Т. Структура научных революций / Пер. с англ. Благовещенск, 1998. С. 26.
Цоиогацкий В. Кладовка // Новый мир. 1992. № 3. С. 82, 80-81.
Hi'ssmertny Yu. August 1991 as seen by a Moscow Historian, or the Fate of Medieval
•.indies in the Soviet Era//The American Historical Review. 1992. Vol. 97. N 3. Pyc-
i кип текст см. в настоящей книге.
Иккокур Г.О. Биография и культура. М., 1927. С. 12; 25.
Николай Копосов
при участии Ольги Бессмертной
ЮРИЙ ЛЬВОВИЧ БЕССМЕРТНЫЙ
И “НОВАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА” В РОССИИ1
В российской историографии 80-90-х годов Ю.Л. Бессмертный
занимал особое место. Оценить его вклад в изучение истории (пре¬
жде всего - истории средних веков) означает поэтому понять нечто
важное об эволюции в нашей стране исторических исследований в
целом.
Именно в такой перспективе мы постараемся продумать путь
Ю.Л.: мы коснемся, в основном, лишь тех коллизий, в которых сде¬
ланный им выбор представляется нам наиболее ярко связанным с
этим общим движением. Что же до более полной и истинно драмати¬
ческой творческой биографии Ю.Л., то она еще ждет своего автора2.
Воспитанник русской аграрной школы
Несмотря на то, что его гуманитарные интересы определились
еще в школе, учиться университетской истории Ю.Л. начал уже от¬
носительно взрослым человеком, в 22 года - позже, чем многие его
коллеги того же поколения. Пришлось участвовать в войне (он при¬
надлежал к тем школьникам, чей выпускной бал состоялся 21 июня
1941 г.). К тому же под давлением близких, полагавших, как и мно¬
гие тогда, что заниматься следует - тем паче в военные времена -
“Делом” (каковым гуманитарные занятия, разумеется, не являлись),
он изменил первоначальные планы и, забрав документы из ИФЛИ,
куда поступил было по окончании школы, согласился обратиться к
техническим дисциплинам. Далеко не последнюю роль в этом реше¬
нии сыграла, конечно, та степень ответственности, которая легла на
мальчика Юру в связи с арестом (в 1938 г.) и гибелью отца и тяжкой
болезнью матери (скончавшейся в следующую после школьного ба¬
ла сына зиму). Так и случилось, что, уже служа в армии, он два с по¬
ловиной года учился в Заочном индустриальном институте (где ока¬
зался после ряда перипетий весьма “казусного” свойства - если вос¬
пользоваться историографическим термином, предложенным Ю.Л.
через пять с половиной десятилетий после этих событий). Однако
вместе с тем ощущением близкой свободы, которое овладело мно¬
гими с окончанием войны (пусть иллюзорным, как очень скоро вы¬
яснилось), и права, заслуженного участием в войне, распоряжаться
собой пришло и осознание того, что дело его жизни - все-таки исто¬
рия, и решимость отказаться от навязанного ему пути. Впрочем, по
его собственным словам, он “чувствовал себя еще мальчишкой”3.
122
I k) исследовательский почерк, характеризующийся, в частио-
• in, » Iремлением к точности и ясной, лаконичной манерой изложе¬
ния, нередко связывают с отпечатком полученной в сфере строгих
н.| у к школы. Однако школа эта послужила скорее лишь кристалли-
ми природной склонности. Любопытно, что примерно о таком же
в “любви к точности методики” и “четкости выражения
мышей” говорили и про стиль любимого учителя Ю.Л. - А.И. Не-
\« ычииа (начавшего свое образование, и тоже по настоянию близ-
I п\, с занятий общей химией на медицинском факультете)4.
11 осту пив в 1945 г. на исторический факультет Московского уни-
иерентста, Ю.Л. выбрал специализацию по истории западноевропей¬
ски) средневековья. Как и некоторые его будущие коллеги5, он отка-
U пси от желания заниматься более “актуальными” областями, где
идеологические ограничения были особенно сильны, будь то новей-
пмм история или история “своя” - русская или даже соседствующая с
иен славистика6. И люди, работавшие на кафедре средних веков, бы-
>111, отчасти, известны Ю.Л. еще с занятий в историческом кружке в
школьные годы, что позволяло ему ожидать здесь высокого уровня
поразования7. Вместе с тем этот выбор, быть может, подспудно наибо¬
лее отвечал тому, что стало, позднее, одной из характернейших иссле¬
довательских черт Ю.Л., - обостренному интересу к Другому.
Выбор, действительно, оказался удачным: среди профессоров
кафедры были такие известные историки, как Е.А. Косминский,
< \Д. Сказкин, В.В. Стоклицкая-Терешкович, В.М. Лавровский,
М.М. Смирин и уже упомянутый А.И. Неусыхин8, в свою очередь
вышедшие из рядов русской школы аграрной истории, представлен¬
ном, в частности, П.Г. Виноградовым, И.В. Лучицким, М.М. Кова¬
левским, Н.И. Кареевым, А.Н. Савиным, Д.М. Петрушевским. Але¬
ксандр Иосифович Неусыхин, одним из ближайших учеников кото¬
рого стал Ю.Л., личность, по общему мнению, выдающаяся, замеча-
к льный преподаватель, глубокий знаток и скрупулезный исследо¬
ватель средневековых источников, в 20-е годы испытал, как и мно-
I нс его коллеги того же и старшего поколений, влияние неоканти¬
анства и, например, тонко анализировал труды Макса Вебера, стре¬
мясь использовать его теоретические открытия для совершенство¬
вания методологии исторического исследования9. В середине
•Ю-х годов, однако, как утверждают некоторые его ученики, он раз¬
вивал концепции, уже вполне согласованные с марксистской схемой
истории, и научный ход этой трансформации его взглядов остается,
во многом, для этих учеников загадкой10. Другие считают, что взгля¬
ды А.И. Неусыхина не только всегда были чужды какому-либо схе¬
матизму и никогда полностью не укладывались в марксистское рус-
ио, по в ряде аспектов и разрушали его11. Но сколь бы ни был неор¬
динарен облик А.И. Неусыхина, нельзя не отметить, что поздние его
123
труды прочно вписались в обязательные списки литературы к про
граммам истфаков советских университетов12.
Марксистская схема преподавалась, естественно, всеми на ка
федре, и в нее, как правило, верили искренне. Вместе с тем в самих
подходах Неусыхина и других представителей старшего поколения к
исследовательской практике, в ходе спецкурсов и семинаров, в са¬
мой стилистике поведения и речи, в манере общения с учениками по¬
следним передавались и предшествующая историографическая тра¬
диция, и совсем иное мироощущение и этика, чем те, что утверди¬
лись в нашей академической среде впоследствии. Можно, наверное,
сказать, что в таком общении, фактически, формировалась та оппо¬
зиционная и, в некотором смысле, устная (вынесенная в устную не¬
формальную сферу) культура, которая пронизывала позже “инако¬
мыслящую” гуманитарную среду13 (в этом смысле характерно,
сколь часты в рассказах об этих учителях ссылки на сказанное ими
в беседах, в неопубликованных спецкурсах и т.п.14).
Действительно, кафедра истории средних веков пользовалась
своеобразной репутацией в Московском университете: известные эру¬
дицией старые профессора, носители дореволюционной университет¬
ской культуры, плохо вписывались в интеллектуальный и социальный
пейзаж, где все более доминировали представители нового поколения
из когорты красных профессоров. Вопреки упрощенному представле¬
нию, столичные российские университеты даже при сталинском режи¬
ме вплоть до 40-х годов сохраняли некоторые элементы если не авто¬
номии, то, по крайней мере, старой академической традиции, что и не
удивительно, если учесть, что интеллигенция, в большой своей части,
оказала поддержку социалистической революции. Однако по мере
формирования новой советской интеллигенции и исчезновения старых
профессоров под воздействием как времени, так и репрессий островки
старой университетской культуры оказывались все более изолирован¬
ными. В Московском университете одним из последних таких остров¬
ков оставалась кафедра истории средних веков. В этих условиях есте¬
ственно, что именно она особенно пострадала в конце 40-х годов в хо¬
де борьбы с “космополитизмом”. Последняя идеологическая кампания
сталинской эпохи, борьба против “космополитов” - в том, что касает¬
ся соотношения сил в академическом мире, - была завершающим эта¬
пом наступления красной профессуры на традиционный университет.
Борьба с “космополитами”
и формирование советской историографии
Для поколения Ю.Л. кампания по борьбе с “космополитами”
стала основополагающим коллективным опытом, наследие которо¬
го в полной мере ощущалось еще и в период перестройки. Можно,
не преувеличивая, сказать, что основные линии размежевания, харак-
124
и |им,к* для советской историо-
i|u<|>Mii па протяжении всего
м<и Iсталинского периода, обо-
iii.riiniiicb именно в конце 40-х
I I ни >п.
()диой из главных жертв
I . I м 11 а 1111 и против “космополи-
|щГ на кафедре средних веков
• и |фака Московского универ-
• 1м ста и в секторе средних ве-
|.»ж Института истории АН как
|u I и сгал А.И. Неусыхин, обви-
iiniiiii.ni в “объективизме”15 и
юридизме”16. На “проработоч-
нмх” собраниях разного уровня,
I дс устраивался разбор “оши-
опк” неугодных, от них ждали
нуоличного покаяния в своих
"I рсхах”, а от студентов и аспи- а.И. неусыхин
рангов - поддержки которых
фсбовали устроители “прора-
ооток” во главе с партийной организацией - участия в критике учи-
I с 11сй. Однако А.И. Неусыхин отказался признать свои “ошибки”, а
среди его учеников нашлись люди, не согласившиеся играть ушто¬
панную им роль. На одном из собраний, в секторе, речь Неусыхина
ныла встречена аплодисментами, на другом, кафедральном - учени¬
ки открыто выступили в его защиту, и одним из наиболее разверну¬
тых было выступление Ю.Л.17
Спектр рисков включал, прежде всего, “волчий билет” - не¬
возможность продолжать профессиональную карьеру - изгнание
из университета, непременно следовавшее за изгнанием из комсо¬
мола или из партии, превращение в очередную жертву кампании,
нс исключен был и арест. Выбор поведения, однако, существовал
и в эту эпоху, и он был сделан18. В другой связи (вспоминая о сво¬
ем намерении поступить в аспирантуру) Ю.Л. говорит о себе в эту
нору как о “наивном и близоруком юноше”19. Однако это вряд ли
вполне так20: арест и гибель в сталинском лагере отца, препятст¬
вия при поступлении в вуз, легшая на его плечи смерть матери,
опыт войны и армейской службы (где, в военном училище, ему
приходилось преподавать самым разным людям, нередко старше
пего), отметка о еврейской национальности в паспорте (не забу¬
дем, что кампания против “космополитов” была, по преимущест¬
ву, кампанией против этнических евреев) - в свете всего этого он
уже вряд ли недооценивал ситуацию. Ю.Л. нередко говорил и о
поселившемся в нем после ареста отца страхе перед властями, ко¬
торый ему приходилось преодолевать почти всю жизнь21 (ситуа¬
125
цию “облучения страхом”, более длительного у учителей, менее -
у учеников, подчеркивает и А.Я. Гуревич22). В интервью Ю.Л., ка¬
жется, единственный раз, сказал и другое: арест отца, глубоко ве¬
рившего в советскую власть, стимулировал в сыне и критичность
в отношении к окружающему (будь то действительность или
письменный текст, добавим мы). Так что выступление в защиту
Неусыхина не было (наверное, как и у других) романтическим по¬
ступком наивного юноши.
Вопреки тому, чего можно было бы ожидать, репрессий не пос¬
ледовало, по крайней мере, в ближайшей перспективе: вероятно, ру¬
ководители партийной организации истфака предпочли замять дело
во избежание скандала на более высоком уровне и обвинений в том,
что они не контролируют своих студентов (впрочем, заступничество
за Неусыхина, скорее всего, вошло в общий список характеристик,
определивших “неблагонадежность” ЮЛ. для властей предержа¬
щих, и в частности сыграло дополнительную роль в невозможности
для него поступить в аспирантуру).
Несмотря на это слабое сопротивление, борьба против “кос¬
мополитов” ощутимо сказалась как на соотношении сил в акаде¬
мическом мире, так и на социально-психологическом климате в
стране в целом. Убеленные сединами мэтры уже давно привыкли
к навязанной им позиции, предполагавшей, что, при всей их про¬
фессиональной компетентности, им решительно недостает орга-
Н.А. Сидорова
ничного марксизма красных
профессоров. Пройдя через
новые унижения, они чувство¬
вали себя совершенно безза¬
щитными перед лицом “арри-
вистов” новой формации.
Почти все они оказались сло¬
млены психологически, и хотя
им было разрешено продол¬
жить исследовательскую ра¬
боту и даже преподавание (по¬
рой, как в случае с Неусыхи-
ным, резко ограниченное), им
пришлось забыть о свободе
творчества - не говоря уже о
реальных властных позициях
в науке23. Это, в частности,
объясняет свойственную в
50-70-е годы трудам многих из
них тенденцию к схоластике и
догматизму. Одновременно и
126
и 111и»I iiпопсе сложилась группа более молодых историков, кото-
I»».11 п ходе борьбы с “космополитами” в достаточной степени до-
| о i.i чп властям свою готовность к конформизму. Именно эта
|||\пиа, в результате, пришла к руководству советской историо-
i рафией. Нс главным представителем в медиевистике была
11 Л ( мдорова, занимавшаяся средневековой французской город-
• ion культурой и пытавшаяся объяснять развитие богословия в
Ч 11 в. в свете классовой борьбы24. Рядом с ней выросло целое по-
• »темпе медиевистов, в совершенстве овладевших языком казен-
Iи»I и марксизма. Речь идет о таких историках, как А.И. Данилов,
Л II. Чпстозвонов, Ю.М. Сапрыкин, З.В. Удальцова, Е.В. Гутно-
и.» ()iIп сохраняли властные позиции в академическом сообщест¬
ве вплоть до 80-х годов. Парадоксальным образом власть учени-
Iив олагословили пережившие чистки старые профессора, кото¬
рым ученики - уже после смерти Сталина - позаботились воздать
часть положенных почестей. Напротив, карьеры тех медиеви-
• mu, кто не вошел в доминирующую группу, складывались дра¬
ма I ичио.
У истоков социальной истории:
“Феодальная деревня и рынок” (1969)
11е допущенный в аспирантуру, ЮЛ. около десяти лет препо¬
давал в средней школе, что в советских условиях оставляло мало
шансов для исследовательской деятельности. Но ценой напря¬
женной работы, едва не стоившей ему здоровья, он в 1958 г. сумел
кицитить кандидатскую диссертацию (“Хозяйство крупных вот¬
чим в Лотарингии во второй половине XII и в XIII в. (К вопросу о
развитии социально-экономических отношений в крупных вотчи¬
мах Лотарингии во второй половине XII в. и в XIII в.)”) и стать
сначала лаборантом, а потом и научным (поначалу, естественно,
“младшим научным”) сотрудником Института истории АН СССР
(начал же он работать в академическом учреждении годом рань¬
ше - внештатным редактором издательства Академии наук, веду¬
щим сборник “Средние века”)25. Через 11 лет в том же институте,
преобразованном к этому времени в Институт всеобщей истории,
смог, стараниями, в частности, Ю.Л., обратившегося к С.Д. Сказ-
кнпу, получить должность и А.Я. Гуревич, также, естественно, не
вошедший в доминирующую группу медиевистов (о его поддерж¬
ке А.И. Неусыхина в годы борьбы с “космополитами” мы уже
упоминали), а на год раньше, в 1968 г., в ИВИ был принят (опять-
I аки не без стараний и ЮЛ., и А.Я. Гуревича, работавшего тогда
в Институте философии) харьковчанин Л.М. Баткин. В этом ин¬
ституте Ю.Л. проработал до конца жизни.
127
i
4 \ ^
Положение научных сот
рудников было престижным,
но, в известном смысле, март
нальным: они не были напря¬
мую связаны с преподаванием
и, следовательно, с механизма¬
ми воспроизводства профессио¬
нального сообщества. Сотруд¬
нику академического института
можно было разрешить, а мож¬
но - и не разрешить препода¬
вать в университете и руково¬
дить аспирантами. Вплоть до
конца 80-х годов ни А.Я. Гуре¬
вич, ни Л.М. Баткин, ни
ЮЛ. Бессмертный не имели
возможности преподавать в мо¬
сковских вузах и не допуска¬
лись к руководству аспиранта¬
ми. Даже и после 1991 г. им ос¬
тавался закрытым доступ на ис¬
торический факультет Москов-
Ю.Л. начал кандидатскую
ского университета. Лишь на других факультетах МГУ или в рефор¬
мированных после падения коммунизма столичных вузах (прежде
всего в РГГУ) они, уже будучи всемирно известными историками,
впервые начали преподавать в Москве. До этого А.Я. Гуревич, жи¬
вя в Москве, был вынужден преподавать в Калинине (еще до посту¬
пления на работу в ИВИ), Л.М. Баткин преподавал в Харькове - но
вовсе не историю26, а Ю.Л. читал лекции в Новосибирске (1963),
иногда - в Риге, в Горьком. Именно в Горьком, где в 70-е годы он на¬
ездами проработал в одной и той же группе студентов четыре года,
у него появились первые ученики27.
В первые десять лет работы в ИВИ важнейшим занятием Ю.Л.
была (начиная, примерно, с 1962 г.) подготовка докторской диссер¬
тации и основанной на ней монографии, которую он завершил, в
целом, в 1966 г., а защитил и опубликовал, под названием “Фео¬
дальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII веков”, в
1969 г.28 Работа была посвящена переменам, происшедшим в сред¬
невековой деревне под воздействием развития городов и товарно-
денежных отношений. Впоследствии Ю.Л. был склонен недооцени¬
вать эту книгу, характеризуя ее как “конформистскую”, традици¬
онную для советской историографии работу. Такая оценка не
вполне соответствовала действительности. Конечно, написанная
ante lucem, т.е. до глубоких перемен, происшедших в исторических
взглядах Ю.Л. в конце 60-х годов, эта книга и в самом деле еще во
многом ориентировалась на проблематику, характерную для шко-
128
h i Л 11. I (сусыхина. Значительное место в книге занимало несло
liin.iiiiie форм крестьянской зависимости - излюбленный сюжет
hi триков-марксистов. Он составлял, впрочем, один из тех цент-
p.i'iuiux вопросов, наряду с вопросом о разложении общины20, в
!• багах вокруг которых изнутри разрушалось привычное маркси-
< о кос видение “объективных законов исторического процесса”
имеете с основами концепции социально-экономических формаций
те случайно, что именно вокруг этого сюжета, существенно ус-
п»жпенного историками того направления, к которому принадле-
• л л К).Л., по сравнению с устоявшимися в советской медиевистике
I ртерпями его рассмотрения, велась крайне острая полемика30).
< >дплко новаторские тенденции в иных плоскостях здесь были не
че I ice очевидны. Так, одним из первых в советской медиевистике
ЮЛ. сл ал систематически применять количественные методы ис-
• ледования. Он принадлежал также к числу сравнительно немно-
I п\ авторов, кто в период, когда “чрезмерные” увлечения “буржу-
а мюи” наукой отнюдь не поощрялись, начал систематически зна¬
комить отечественного читателя с работами западных историков,
и в первую очередь историков школы Анналов, пропагандистом -
и в то же время критиком - которой он к тому времени стал31.
Однако главным достижением Ю.Л. Бессмертного в его первой
книге явилось, как нам кажется, нечто иное: обратившись к внутри-
крестьянским и внутрисеньориальным отношениям (и рассматривая
и межклассовые отношения сквозь эту призму32), он способствовал
рас пространению в советской историографии проблематики соци¬
альной истории. Речь прежде всего идет о социальной истории в уз¬
ком смысле слова, т.е. в том смысле, в каком ее обычно понимали
французские историки 60-х годов, а именно, об истории формирова¬
ния н стратификации социальных групп. Распространение этой про¬
блематики имело далеко идущие последствия.
До этого советская историография придерживалась такой модели
истории, которую можно условно назвать историей трех уровней (или
ipex сфер) - т.е. социально-экономического, социально-политическо-
к) и идейно-политического уровней. Структурно близкая к трехуров¬
невой модели Эрнеста Лабрусса (запечатленной, в частности, в форму¬
ле, вошедшей в название вторых “Анналов” - история “экономик, об¬
ществ, цивилизаций”), трехуровневая модель советских историков вы¬
ражала, однако, существенно иные интеллектуальные установки и
предполагала иную модель исторического объяснения. Главным со¬
держанием такой истории была борьба классов, существование кото¬
рых обосновывалось на социально-экономическом уровне, самая
борьба описывалась на социально-политическом уровне, а сознание
характеризовалось на идейно-политическом уровне. Подобная рубри¬
кация истории самым непосредственным образом выражала марксист-
скин идеал личности, главным достоинством которой считалось орга¬
ничное участие в борьбе рабочего класса за светлое будущее33. В то
'» 1 lomo historicus. Кн. I
129
же время, поскольку категория социально-экономического не допус
кала иных форм анализа социального, кроме тех, которые показы ил
ли зависимость социального от экономического (что мешало истори
кам-марксистам видеть другие формы организации общества, помимо
классов), можно сказать, что социальная история в рамках советской
версии истории трех сфер была невозможна (в отличие от установок
трехуровневой модели Лабрусса, где экономическое и социальное
несмотря на использование той же формулы “социально-экономичс
ская история” - рассматривались как самостоятельные “уровни” об
щественного бытия).
60-е годы были отмечены началом распада трехуровневой совет
ской модели. Экономическое, социальное, политическое и культурное
стали осознаваться как автономные сферы жизни общества, что было
чревато опасностью для всей марксистской концепции истории. Изу¬
чение экономических или социальных процессов в рамках модели че¬
тырех сфер не просто требовало таких технических навыков, которы¬
ми историки классовой борьбы попросту не обладали (уже в этом
смысле “новая история” в России явилась очевидным отрицанием марк¬
систско-советской исторической школы), оно радикально меняло
экспликативную модель и идеологическое послание истории: уже не
человеческая воля (впрочем, покорная детерминизму классового соз¬
нания, в свою очередь выражающего объективные законы историче¬
ского процесса), но сложная игра многообразных и разнородных над¬
личностных сил объясняла течение истории. Скрытым смыслом, “по¬
следним означаемым” исторического дискурса стал теперь не идеал
человека как участника классовой борьбы, но идеал аполитичного
эксперта. Именно такая перемена, связанная с идеологической эволю¬
цией советской интеллигенции в 60-80-е годы, была важным завоева¬
нием историографии этого периода в СССР.
Творчество Ю.Л. невозможно понять вне рамок этой эволюции.
Даже отвечая на вопросник школы А.И. Неусыхина, он не мог не
выразить в своей книге разделявшихся им новых идеалов интелли¬
генции. В том, что касается социальной истории, он был несомнен¬
ным пионером. На основании собственного опыта мы можем засви¬
детельствовать, что размышления Ю.Л. Бессмертного о множест¬
венности факторов, определявших социальное положение индивида
в средневековом обществе, во многом помогли историкам нашего
поколения освободиться от марксисткой догмы классовой борьбы и
показали нам привлекательность истории социальной стратифика¬
ции. Конечно, сегодня социальная история в узком смысле слова вы¬
глядит устаревшей, но в 60-е годы она открывала новые перспекти¬
вы исследований.
И все же не роль пионера социальной истории определила ос¬
новной вклад Ю.Л. Бессмертного в развитие отечественной исто¬
риографии. Идейная эволюция конца 60-х годов привела к сущест¬
венным изменениям в проблематике его исследований.
130
Журнал “Коммунист” и рождение
несоветской медиевистики в СССР
Интеллектуальные перемены в советской историографии, о ко-
mpi.ix шла речь, естественно, не остались без ответа со стороны
ini к к ги гелей идеологических догм. Эпоха либерализации коммуни-
• I мчеекого режима заканчивалась (вторжение советских войск в Че-
\М1 1кжакию, этому сопутствовавшее, Ю.Л., как и многие его друзья,
ж режмвал как личную трагедию), и сторонники умеренного стали-
щ| та постепенно возвращались к власти. Именно в этом контексте
и 1‘Ж1) г. один из близких учеников А.И. Неусыхина и лидеров ново-
in метрического истеблишмента, А.И. Данилов (в свое время непо-
• редственного участия в космополитической кампании, на той или
ink>м стороне, как уже упоминалось, избежавший), опубликовал в
Коммунисте” статью34, где подверг суровой критике “структурали-
• и кис” тенденции, ведущие к отходу от материалистической марк-
• ж гко-лснинской методологии и классового анализа, проявление
I и I (>рых он усмотрел в работах нескольких медиевистов и антични-
I ии, почти исключительно евреев, не принадлежавших к господ-
< шующему в этих разделах истории лобби. Наряду с А.Я. Гуреви-
•и м, М.А. Баргом, Е.М. Штаерман, Л.В. Даниловой в эту группу, ес-
ич I пенно, попал и Ю.Л.36 Попытка заступничества со стороны
\ II. Неусыхина, убеждавшего А.И. Данилова пощадить Ю.Л., тог-
ц.| еще не защитившего докторскую36, не имела успеха. По преда¬
нию, А.И. Данилов на просьбу учителя ответил: “Вы знаете, как я
\ 11,1жлю Вас, но истина мне дороже”37.
Впрочем, формально статья А.И. Данилова имела сравни-
11-и 1.ПО легкие последствия для критикуемой группы (по слухам,
и структуралистов вступился либеральный вице-президент Ака-
игмпп наук, А.М. Румянцев). В ИВИ были устроены собрания -
диспуты”, на которых защитники обвиняемых доказывали, что
чисть взглядов, приписанных последним, тем не свойственна, а
другая не противоречит марксистско-ленинской методологии:
• игдует различать, говорили они, структуралисткую методоло-
ммо как общий взгляд на исторический процесс и структурные
методы как конкретные приемы анализа. Заметим, что, отчасти,
но было в ту пору правдой. Защита диссертации Ю.Л. была по-
< I,тлена под вопрос и состоялась с задержкой в несколько меся¬
цевне без усилий благорасположенных к нему людей с более
прочными позициями в институте (как можно предполагать, осо¬
бенно С.Д. Сказкина и Л.А. Котельниковой). В течение этих ме-
» чце», окрашенных пессимизмом, над Ю.Л. висела угроза как ут-
р.ггы стабильных институциональных позиций (в этом смысле он
решительно не хотел становиться маргиналом и повторять опыт
исследовательской работы “в свободное от работы время”), так и,
131
особенно, изъятия книги из
печати (“рассыпанного набо
ра”). После уже пройденных
раньше препон всякого роди
(в частности, связанных с “по¬
ручениями дирекции”) в рабо¬
те над книгой, вообще шед¬
шей трудно, и нескольких му¬
чительных в творческом пла¬
не этапов ее переработки,
Ю.Л., не меняя принципиаль¬
ной концепции книги, пошел
на то, чтобы, как вспоминает
один из его близких коллег,
смягчить, уже в верстке (шед¬
шей как раз в мае-июне)39, не¬
которые наиболее “структу¬
ралистские” фрагменты, и
вставил во введении фразу, за¬
острявшую критику “буржу¬
азной науки”, - чего потом
стыдился всю жизнь и что, по-
видимому, усиливало его нелюбовь к этой книге (впоследствии,
пытаясь шутить, он говорил, что книга всегда открывается имен¬
но на этой фразе). Не исключено, впрочем, что “смягчение” пози¬
ций было осуществлено уже раньше и связано с внутренними по¬
исками40.
Но статья А.И. Данилова имела и более широкое значение: она
ознаменовала рубеж в истории советской медиевистики. После пе¬
риода, когда в условиях хрущевской либерализации существовавшие
и тогда внутренние демаркационные линии в среде историков были
не слишком заметны, теперь под влиянием обстоятельств и внешне¬
го давления оформилась группа маргинальных и даже оппозицион¬
ных медиевистов41. Одновременно все те, кто, пусть пассивно (как
это сделало подавляющее большинство) поддержал А.И. Данилова
или, шире, тенденцию, олицетворенную им, оказались на стороне
господствующего лобби. Этот раскол - воспроизведший, не без не¬
которой точности, разделение, наметившееся уже в период борьбы
с “космополитами” - означал фактическое возникновение в рамках
советской историографии двух историографий. Их стали впоследст¬
вии называть официальной и неофициальной, или традиционной и
нетрадиционной.
В этом не было ничего удивительного: именно на грани 60-70-х
годов советская интеллигенция перед лицом ужесточения режима
отчетливо распалась на группы различной политической и интеллек¬
туальной ориентации. Большинство заняло позицию молчаливого
А.И. Данилов
132
I имцромисса с властью, компромисса, оплаченного перверспиными
in пчо.иогпческими реакциями, тогда как меньшинство предпочло ту
щи иную форму оппозиции. Конечно, даже меньшинство редко до-
чидпмо до открытого диссидентства, но современники хорошо уме-
III различать меньшинство и большинство.
И историографии сложилось несколько в той или иной степени
• мим> пщионных по отношению к официальной идеологии групп. На¬
ряду с обсуждаемой здесь группой медиевистов, следует назвать
I руину историков России начала XX в., которые попытались пере-
• митреть официальную концепцию революции 1917 г. М.Я. Гефтер
мм мялся методологом этого течения (Ю.Л., как и Л.М. Баткин42 и
Л /I. Гуревич, был другом М.Я. Гефтера и нередким участником его
мг и дологических семинаров43). Были также историки, которые,
i .ik А.И. Некрич, исследовали причины поражений Красной Армии
м PMI г., объясняя их пороками созданного Сталиным режима.
I руина “структуралистов” в противостоянии официальной историо-
I рафии оставалась тогда, пожалуй, менее заметной, поскольку сю-
ы гы, над которыми они работали, не были прямо связаны с поли-
I пческими дебатами. Но в том, что касается долговременной интел¬
лектуальной эволюции, “неофициальная медиевистика” имела
принципиальное значение. Она явилась частью того движения, ко-
м>рое, начиная с 60-х годов, захватило все социальные науки в Рос-
«II п. Речь идет о широком спектре весьма разнообразных исследова¬
нии культуры. Одним из символов и, быть может, наиболее ради-
камьиым выражением этого направления мысли стала Московско-
Гнртуская школа семиотики.
Сила культуры
Эта школа, вдохновителем и лидером которой был Ю.М. Лот¬
ман, состояла в основном из лингвистов, историков литературы,
фольклористов и, отчасти, философов из Москвы, Ленинграда,
I оилиси, разумеется, самого Тарту и пр. Объединившись в рас-
«мотрении социальной деятельности человека прежде всего как
коммуникативной, а тем самым и семиотической, они, преобразо¬
вав, в особенности, достижения структурной лингвистики, рус¬
ских формалистов, французского структурализма, отчасти и
М.М. Бахтина, повели изучение “вторичных моделирующих сис-
icm” (“языков”, надстроенных над естественными языками, та¬
ких, как “языки” мифа, литературы, ритуалов или кино)44, како¬
вые были представлены всяческими вербальными и невербаль¬
ными “текстами” внутри наиболее общей и сложной семиотиче¬
ской системы - культуры. Из неофициальных московских медие¬
вистов в издаваемых этой школой “Трудах по знаковым систе¬
мам” участвовал только А.Я. Гуревич, который начал сотрудни¬
133
чать с нею не сразу и никогда не примыкал к ней полностью. Од
нако идейная и человеческая близость неофициальных медиевм
стов и тартуских семиотиков была несомненной45.
Объединение семиотиков вокруг Тарту было связано не толь
ко с тем, что как раз в здешнем университете на кафедре русском
литературы работал Ю.М. Лотман. По мере внутренней диффс
ренциации интеллигенции и усиления идеологического контроля и
академической среде Москвы и Ленинграда, относительно более
“либеральный” провинциальный Тарту становился естественным
центром притяжения для различных маргинальных интеллекту¬
альных групп. В 60-е, а тем более в 70-е годы, чтобы иметь воз¬
можность относительно свободно выразить свою мысль, порой
стоило уехать подальше от столиц. Впрочем, и в столицах возника¬
ет в это время не такое уж малое число полуофициальных или не¬
официальных кружков и семинаров (нередко домашних) - разного
сорта, но связанных не только внутри, но и между собой той оппо¬
зиционной “устной культурой”, о которой мы уже упоминали и ко¬
торая, можно сказать, “расцветает” в 70-е годы. Для неофициаль¬
ных московских медиевистов центрами притяжения были, напри¬
мер, чтения в Музее изобразительных искусств им. Пушкина, где,
наряду с Л.М. Баткиным и А.Я. Гуревичем, выступал, в частности,
С.С. Аверинцев; социологические семинары Ю.А. Левады; гумани¬
тарные собрания в Институте истории естествознания и техники с
участием, например, московского семиотика В.В. Иванова; высту¬
пления фнлософа-бахтшща В.С. Библера, поначалу в уже упомя¬
нутом методологическом семинаре М.Я. Гефтера, затем, после его
разгона - в собственном домашнем семинаре; а, порой, и одно из
московских "отделении” тартуской школы - тоже с какого-то мо¬
мента домашний семинар у А.К. Жолковского, впоследствии “пе¬
реехавший” к Н.М. Мелетинскому46.
Подобное собирание сил не было случайным и объяснялось не
только стремлением к “эзотерическому” общению маргинальных
интеллектуальных слоев47. Тому была и более веская причина: здесь
был общим глубокий интерес к культуре - при всем различии конк¬
ретных подходов к ней, скажем, тартусцев и бахтинцев.
Формирование неофициальной медиевистики было, конечно,
связано далеко не только с академическими стратегиями и полити¬
ческим давлением. Ведь немалое число исследователей не было при¬
нято академическим истеблишментом и осталось маргиналами, в
том числе и по политическим причинам, но это далеко не всегда при¬
водило к формированию альтернативных школ. Наряду с незауряд¬
ными личными качествами нетрадиционных медиевистов, сила идеи
культуры сделала возможным формирование “новой истории” в
России.
Эволюция, о которой идет речь, отнюдь не была специфически
российской. Одновременно аналогичные идеологические перемены
134
ii|iiии-ходили и в других странах, в том числе во Франции. Москов-
«I in- нетрадиционные медиевисты, начинавшие карьеру в качестве
• и* циалистов по аграрной истории, приблизительно повторили на-
\ 'пик’ развитие таких историков, как Жорж Дюби (с которым Ю.Л.
• им 1мпллп узы тесной дружбы), Эмманюэль Ле Руа Лядюри, Жак Ле
I * н|н|> ( гоже ставший другом Ю.Л.), Франсуа Фюре, в 60-е годы так-
I г поратпвшнхся от социальной истории к истории ментальностей.
И п питие от социальной истории, начавшей развиваться в России с
in которым отставанием по сравнению с Францией, история мен-
|,1'1ыюстей в двух странах была делом одного и того же поколения.
И I‘песни ее создателями были именно нетрадиционные медиевисты,
м прежде всего - А.Я. Гуревич.
Чтобы объяснить это совпадение во времени, следует, видимо,
принять во внимание феномены глобального порядка, и в первую
очередь падение коммунизма как культурного проекта, делавшего
.и. цгпт на идее классовой борьбы и на соответствующем идеале лич¬
ное ш. Более гуманистическая культура интеллигенции, культура,
им модство которой начиная с 60-х годов установилось в западном
мире п которая, исподволь, оказалась достаточно влиятельной в
• <( Т, заменила этот сталинистский идеал личности концепцией че¬
ловека как субъекта культуры. В советском контексте именно идея
куиьтуры (и “очеловеченной истории”) стала с этого времени об¬
щим знаменателем для всех оппозиционных течений мысли - тогда
I *Iк склонное к компромиссу с властью большинство обычно не шло
на ныне идеала аполитичного эксперта. Именно сила культуры при¬
нты к размыванию идеологических основ коммунистического ре¬
жима и тем самым способствовала его падению.
В этом отношении московские нетрадиционные медиевисты бы-
||и и гот период одной из наиболее заметных групп оппозиционных
интеллектуалов. Их влияние распространялось далеко за пределами
медиевистики - и даже исторической профессии в целом. В этой
I руппе было три центральных персонажа - А.Я. Гуревич, Ю.Л. Бес-
• мертный и Л.М. Баткин (медиевистические интересы которого,
впрочем, шли от итальянского Возрождения), быстро ставший, пос-
не своего переезда из Харькова, одним из наиболее активных участ¬
ников интеллектуальных дебатов.
Отметим, несколько забегая вперед, что существо этих дебатов
начиная, примерно, с середины 70-х годов не в последнюю очередь
кас алось как раз проблемы человека как субъекта культуры. В кни-
I г А.Я. Гуревича “Категории средневековой культуры”48 - явившей¬
ся, несомненно, книгой эпохи, - исследовании, структуралистском в
своих основах, но лежащем вне тартуского “семиотизма”, средневе¬
ковое общество рассматривалось как культура, понимаемая в духе
французской структурной антропологии, но переосмысленной, преи¬
мущественно, в свете истории ментальностей французских “Анна¬
нов”19. Л.М. Баткин, ставший к этому времени убежденным бахтин-
135
цем (по его собственным ело
вам, в 1973 г.50), противопоста¬
вил “сциентистским” систем¬
ным подходам как тартусцеи,
так и историков ментальности,
устанавливающим “заданности”
и “алгоритмы”, “общее, сход¬
ное, инвариантное” и потому, с
его точки зрения, “овеществля¬
ющим” человека, - “штучные”
методы, обращенные к индиви¬
дуальным “смысловым прира¬
щениям” и преобразованиям
“надиндивидуальных” культур¬
ных “матриц”, противополо¬
жив, вместе с тем, “текстам” -
“произведения”, а “безмолству-
ющему большинству” - облада-
А.Я. Гуревич ющих голосом “авторов”51. Од¬
нако историки ментальности
вовсе не были готовы согласиться со своей непричастностью к бах¬
тинскому “диалогу культур” и очеловеченному содержанию истории.
Надличностные же силы (какой стала сама культура), несомненно,
интересовали интеллектуальную среду в ту пору больше. “Сциенти¬
стские” подходы А.Я. Гуревича безусловно разделял тогда и Ю.Л.
А.Я. Гуревич был, несомненно, лидером направления. Еще в
1970 г. он опубликовал монографию “Проблемы генезиса феода¬
лизма в Западной Европе”52, где сформулировал концепцию исто¬
рии, согласно которой социальные и экономические отношения
невозможно понять без учета ментальных установок. Тем самым
культурная история была не просто реабилитирована, но постав¬
лена в центр глобальной истории. Книга послужила поводом для
ожесточенных споров, центральным событием которых должна
была стать дискуссия на кафедре истории средних веков Москов¬
ского университета. Но странным образом дискуссия прошла за
закрытыми дверями, в отсутствие автора и его сторонников: даже
оппонентам А.Я. Гуревича было понятно, что открытый спор с
нетрадиционными медиевистами мог стать сокрушительным по¬
ражением консерваторов. Поэтому они и предпочли, в соответст¬
вии с принятым в эпоху стилем поведения, ограничиться обсужде¬
нием книги на закрытом заседании кафедры, о котором они мог¬
ли направить вполне бравурный отчет идеологическому руковод¬
ству53. (Весьма похожая история тогда же, в самом начале 70-х,
произошла, кстати, и с книгой Л.М. Баткина “О сущности италь¬
янского Возрождения”, где он, в частности, ставил под вопрос
традиционную марксистскую концепцию, согласно которой гума-
136
mi im омл порождением раннекапиталистического развития, с
min min,ко разницей, что книга так и не была опубликована-*'1.)
)т противодействие лишь усилило авторитет нетрадиционных
•в ммеипстов. Они превращались в интеллектуальную силу, которую
I мтгрнаторы не могли ни изгнать с профессионального поля, ни иг¬
норировать, ни тем более победить в открытой полемике. Поэтому
• 11м rerun, избранная доминирующей группой, и состояла в том, что-
мм отрезать нетрадиционных медиевистов не только от властных
пнычиостей (включая, например, членство в ученых советах или со-
HMIIIIC журналов), но и от преподавания и руководства аспирантами
hi. конечно, от международных связей) и скомпрометировать их, на-
• I "in,ко возможно, внедрив в общественное мнение их образ как “ин-
и лпектуалов”, “самовыражающихся” (характерное словцо эпохи) в
• моих сочинениях, вместо того, чтобы скромно служить истине, как
подобает “профессионалу” (отметим, что подобная стратегия в дан¬
ном конкретном случае оказалась не слишком эффективной).
“Жизнь и смерть в средние века55
(1991)
Смена исследовательской парадигмы для Ю.Л. была неизбеж-
и» >п п естественной, определяясь развитием его личности и взглядов.
< ом пение в “исходном тезисе”, как он называет это в интервью, о
нс ывисимости глубинных закономерностей истории (иными слова¬
ми, се сути, которой, как казалось, только и следовало заниматься)
»»г се “человеческого содержания”, рождалось изнутри его аграрных
ипятий, потребовавших “понимания” самих людей, ведших земель¬
ное хозяйство. Но требовалось найти в пространстве новой парадиг¬
мы свой способ и постановки вопросов, и проникновения к материа¬
лу. Эти поиски были связаны, по словам Ю.Л., с “мучительной лом-
коп”, длившейся несколько лет, в течение которых он “почти ниче-
m пс писал” (добавим, судя по списку трудов: кое-что все же писал,
включая статьи о математических методах в исторических исследо-
плииях, но это, очевидно, его не удовлетворяло).
Однако тяжкая напряженность периода создавалась не только
I иорческими поисками, и не только мраком политической ситуации,
по п коренящейся в том же процессе смены исследовательских пози¬
ции и подлежавших им идеологических установок сложностью
“межличностных” отношений. Как раз на это время пришелся пик
первого этапа работы над трехтомной “Историей крестьянства в Ев¬
ропе”55, начатой Ю.Л. еще до окончательного завершения его собст¬
венной книги, в 1966-1967 гг. (и работа эта отнимала у него множе¬
ство сил и времени, сама по себе препятствуя прочему писанию56).
Нокруг этого коллективного издания новые интересы неофициаль¬
ных медиевистов скрестились с интересами как представителей ис¬
137
торического истеблишмента, так и старшего поколения историков,
которые, не приняв новых взглядов на эволюцию общины и форми¬
рования крестьянства (а тем более - “поворота к ментальностям”), в
большей или меньшей мере поддерживали консерваторов. Несмот¬
ря на участие маститых профессоров, обсуждение 1-го тома в июне
1974 г., возглавленное тем же А.И. Даниловым (упрекавшим неофи¬
циальных медиевистов в “неудавшейся попытке устранения классо¬
вой борьбы”57), к которому присоединились Ю.М. Сапрыкин и
А.Н. Чистозвонов, закончилось разгромом, и издание было “поло¬
жено на полку”, возобновившись лишь в начале 80-х годов. Но бы¬
ли и внутренние проблемы, связанные со сменой авторитетов. Харак¬
терно, что Ю.Л. настоял на помещении в 1-м томе глав, посвящен¬
ных одному сюжету, но отражавших несовместимые позиции -
А.И. Неусыхина и А.Я. Гуревича58: восторженный и почтительный
ученик первого, близкий друг и соратник второго, он тяжело пере¬
живал конфликтность ситуации и, разделяя по сути позицию Гуре¬
вича, не согласился заменить главу учителя новой, не желая грешить
против его памяти (впрочем, и полагая, очевидно уже тогда, что в
издании должны быть отражены разные точки зрения)59.
Для отношения Ю.Л. к А.И. Неусыхину в этот период показа¬
тельна написанная тогда мемориальная статья60 - как показательна
она и для некоторых аспектов тогдашних исторических взглядов са¬
мого Ю.Л.61 Речь шла исключительно об исследовательских мето¬
дах, а не о выводах учителя. О присущем А.И. Неусыхину стремле¬
нии к “исторической точности”, никогда, однако, не становящейся
окончательной (“историки не делают открытий”, - цитирует Ю.Л.
беседу с учителем) и понимаемой как “творческое взаимодействие
исследователя” (с его “сетью предпосылок”, обусловленных совре¬
менностью, но корректируемых в процессе исследования) и “истори¬
ческой действительности”, каковую источник “отражает” лишь опо¬
средованно (“интерпретирует”, сказал бы Ю.Л. позже). О принципи¬
альной значимости для А.И. Неусыхина “собственных” слов источ¬
ника и исследования имманентного смысла и своеобразия содержа¬
щихся в нем понятий (при том многозначных и изменчивых во вре¬
мени), что вовлекало читателя в исследовательскую лабораторию
ученого (яркая черта построений самого Ю.Л.). О проникновении к
“объективному смыслу общественных отношений” сквозь “умы” ав¬
торов исследуемых текстов. О стремлении к исторической целост¬
ности, достигаемой через “синтетическое истолкование” конкретно
изученных конкретных явлений и “изображаемой во всей ее слож¬
ности, многогранности и внутренней противоречивости”. О "типо¬
логическом анализе”, подразумевающем «создание плотной и еди¬
нообразной “сети вопросов”». О комплексности решаемых задач,
сочетающей “понимание, толкование” и “причинное объяснение”.
Вплоть до вопроса о пользе математических методов в историче¬
ском исследовании как технического орудия - но и только такого
138
орудия, ибо “механическое воспроизведение данных источника” бес
( мысленно (при всем увлечении самого Ю.Л. этими методами, он
пыл в них весьма осторожен, повторяя, что в человеческом общест-
нс “единица не равна единице”). Окрашенный, как кажется, цветами
mi дашних “Анналов”, этот анализ демонстрирует и то, в чем Ю.Л.
пидсл свою связь со школой Неусыхина62, и его уход от нее (харак-
icpno, что о самом предмете споров неофициальных медиевистов с
А.И. Неусыхиным здесь не говорилось ни слова: Ю.Л. не хотел всту¬
пать с ним в публичную полемику).
В этом русле перестраивались, со второй половины 60-х годов,
подходы Ю.Л., и в 70-е он обращается, вслед за А.Я. Гуревичем, к изу¬
чению порой внешне сходных с прежними сюжетов сквозь призму ис-
I ории средневековой культуры. Его профессиональная репутация,
уже весьма высокая после выхода его первой книги, заметно укрепля¬
ется, и он превращается, по общему признанию академической среды,
и одну из ключевых фигур нетрадиционной историографии.
В 70-80-е годы маленькая команда медиевистов с А.Я. Гуреви¬
чем и Ю.Л. Бессмертным во главе была весьма активна, практикуя
и распространяя “новую историю”, равно как и знакомя советского
читателя с произведениями историков школы “Анналов”. Вместе с
А.Я. Гуревичем Ю.Л. организовал (точнее говоря, “пробил”) и издал
еерию реферативных сборников, сделавших известными в России
такие работы, как “Бувинское воскресенье” и “Тройственная мо¬
дель мира” Ж. Дюби, “Сыр и черви” и “Бенанданти” К. Гинзбурга,
“Монтайю” Э. Ле Руа Лядюри, “Переосмысливая средневековье”
Ж. Ле Гоффа и т.д.63 В тот период не могло быть речи о том, чтобы
перевести эти книги (с огромным трудом А.Я. Гуревич добился из¬
дания “Апологии истории” Марка Блока)64, так что именно рефера¬
тивные сборники играли тогда роль, сходную с той, которую сегод¬
ня в научной жизни России играют переводы. Но, вместе с тем, ре¬
фераты предполагали значительно большее участие их составите¬
лей в интерпретации оригинальных трудов, чем то, что обычно от¬
ведено переводчику (собственно рефератам обычно предшествова¬
ли, к тому же, обобщающие введения составителей сборников); и ав¬
торская по сути интерпретация эта, окрашенная, по приведенному
выражению Л.М. Баткина, особой “додуманностью” и “рефлектив¬
ной энергией”, присущими переработке иностранных подходов не¬
традиционными медиевистами в СССР, во многом определила сами
способы прочтения реферируемых трудов среди ориентированных
па нетрадиционную историографию тогдашних читателей, служа
созданию нового историографического направления.
Не меньшее значение имели и собственные исследования не¬
традиционных медиевистов. О важности “Категорий средневеко¬
вой культуры” А.Я. Гуревича мы уже упоминали. За нею последо¬
139
вали другие книги, развивавшие и усложнявшие концепцию авто¬
ра65. Со своей стороны, Ю.Л. опубликовал ряд статей в подобном
стиле66. Однако даже в 70-80-е годы, когда интеллектуальное вли¬
яние А.Я. Гуревича достигло апогея, научные интересы Ю.Л. отли¬
чались заметным своеобразием. Его привлекали прежде всего фе¬
номены, находившиеся на границе между историей культуры и со¬
циальной историей. На фоне широкого спектра его интересов 70-х
годов, стержнем которых было как раз соотношение коллектив¬
ных представлений с затекстовой, “объективной” реальностью и
явно направленных теперь на обнаружение “своеобразия” средне¬
вековых явлений (от субъективности средневековых сельскохозяй¬
ственных мер или соотношения климата и характера хозяйствова¬
ния до проблем средневекового города, включая образ города и де¬
ревни в сознании современников или сопоставление места светских
и монастырских сеньоров в городской структуре, от социальных
функций и мировосприятия средневековой знати или содержания
рыцарских ритуалов до общих проблем возникновения и развития
средневекового общества67), определяются две основные темы: ис¬
торическая демография и рыцарство, особенно - рыцарская эти¬
ка68. Историческая демография, разработка которой была начата
еще в рамках аграрных лекционных курсов Ю.Л. в Горьком в пер¬
вой половине 70-х годов, становится главной темой его исследова¬
ний в 80-е годы; рыцарство, тянувшее его к себе, кажется, с само¬
го начала его исторических занятий, было вновь отложено (воз¬
можно, любимая тема эта требовала найти такой особый ракурс
рассмотрения, который никак ему не давался).
Это был период, когда в итальянской и французской историо¬
графии обозначился переход от глобальной истории к микроисто¬
рии, переход, к которому Ю.Л. отнесся с чрезвычайным вниманием.
В особенности же на его исторических взглядах сказалась стреми¬
тельно развивавшаяся в 80-е годы историческая антропология, в
русле которой он существенно переосмыслил и вопросник зарубеж¬
ной исторической демографии. Книга “Жизнь и смерть в средние ве¬
ка”69 представляет попытку действительного “исторического синте¬
за” (или, иначе, “стереоскопического видения прошлого”70), обра¬
щенную к переплетению и взаимодействию трех аспектов, различа¬
емых автором: ментальных установок (“демографических представ¬
лений”), доминировавших в индивидуальной и семейной жизни раз¬
ных социальных групп в разные периоды французского средневеко¬
вья, “демографического поведения”, отражавшего такие установки
или отклонявшегося от них, и “объективных процессов” (или, иначе,
“макроусловий”), тем или иным способом осмыслявшихся в предста¬
влениях, - внешних социальных, экономических, экологических, по¬
литических обстоятельств и собственно демографических тенден¬
ций, взятых с их результирующей, внешней стороны (от попыток
проникновения к “затекстовой реальности” Ю.Л. в ту пору не мог и
140
и* чотел отказаться). Анализ представлений выступал здесь, таким
• •правом, нс только как самостоятельная исследовательская задача,
ми и как способ реконструкции собственно социальной истории (ис¬
тиц,вуя разные типы источников для анализа представлений и по-
III ••дневной практики - нарративные, генеалогические, просоногра-
фичсские, данные антропонимики и т.д. - и различая разные пласты
к кстов, например, “нормативные” и “казуальные”, а также рассма¬
тривая вариации и изменения в демографических представлениях и
дифференцируя результаты, полученные для разных социальных
I руин, включая гендерные, для разных местностей и т.п., Ю.Л. нахо-
IUIH в ряде случаев возможным проникать к нормам демографиче-
• кого поведения, как и к “грубым фактам жизни” - хотя и признавал
жиже, что сбросить “вуаль” представлений удается далеко не все-
I да/!). Книга явила пример изощренных методик, мастером которых
invгда был Ю.Л., - как отыскания “косвенных данных” источников,
мк и количественного анализа.
Однако несомненная нестандартность книги вызвала неодно-
тлчпую реакцию в читательской среде, уже созданной нетрадици-
(•ппыми медиевистами (с прямым участием самого автора) и иными
неофициальными гуманитарными группами, и ориентированной, в
первую очередь, на культуру: труд казался некоторым ее представи-
I е 11ям (как и А.Я. Гуревичу) слишком “объективистским”. Быть мо¬
жет, парадоксально, что реакция некоторых франкоязычных кол-
чет (занимающихся, впрочем, преимущественно социально-эконо¬
мической историей) была, скорее, противоположной: рецензировав¬
шим “Жизнь и смерть” Л. Женико72, весьма высоко ее оценивший и
.желавший ее перевода на “знакомый Западу язык”, упрекал автора
лишь в одном: невнимании к “объективным условиям”73, таким, на¬
пример, как качество почв74. Весьма популярной была эта книга в
начале 90-х годов среди историков младшего поколения75.
Уже для подхода Ю.Л. к исторической демографии было харак-
Iерно внимание к индивидуальным и даже исключительным случа¬
ям, которые источники иногда позволяли обнаружить, - хотя они
пце рассматривались здесь (как и в получившей широкое признание
еглтье об “индивидуальном персонаже” - Дуоде76) с точки зрения
с воей “репрезентативности” для характеристики “инвариантных”
массовых стереотипов и “алгоритмов”. Несомненно, демографиче¬
ский материал привлекал Ю.Л. прежде всего потому, что он позво-
нял - естественно, при историко-антропологическом подходе - не¬
посредственно почувствовать тот пласт истории, который касался
глубоко личной, эмоциональной жизни людей прошлого, и тем са¬
мым в наибольшей степени “гуманизировать” историю. Поэтому не
случайно, что путь Ю.Л. Бессмертного от “макросоциальной” исто¬
рии к “истории индивидов” пролегал именно через занятия истори¬
ческой демографией, уже смыкавшейся с историей частной жизни и
повседневности77.
141
Перестройка и “Одиссей”
Перестройка для Ю.Л., как и для большинства советской интел¬
лигенции, была неожиданным событием, о котором невозможно бы¬
ло даже мечтать. Однако он оказался гораздо лучше подготовлен к
переменам, чем большинство его коллег, для которых в результате
исчезновения коммунистической власти утратила смысл вся много¬
летняя работа по адаптации к советскому режиму: он был просто сча¬
стлив. Именно в этот период старые водоразделы в профессиональ¬
ной среде приобрели новую актуальность, а конфликты, ранее заглу¬
шенные бюрократическим благолепием, бурно выплеснулись на по¬
верхность. Различие поведения в годы горбачевской перестройки те¬
перь уже вполне явно отразило размежевание между традиционными
и нетрадиционными медиевистами. В эти годы впервые публично за¬
говорили о наличии двух историографий в рамках советской историо¬
графии, всегда стремившейся демонстрировать единство.
Известно, что важнейшие политические споры горбачевской
эпохи касались национальной истории. Но наиболее активными
участниками этих споров были не столько историки, сколько писа¬
тели и журналисты. Впрочем, среди историков тоже сложилось де¬
мократическое движение, которое стремилось пересмотреть ста¬
линскую концепцию истории, с небольшими изменениями господ¬
ствовавшую в преподавании78. Это движение попыталось также
привлечь общественное внимание к вопросу о состоянии научных
исследовании, т.е. начать внутреннюю реформу исторической про¬
фессии. Лидером демократически настроенных историков на поли¬
тическом поприще стал Ю.Н. Афанасьев, рядом с которым был ед¬
ва ли менее заметен Л.М. Баткин, но большая часть историческо¬
го цеха оказалась весьма скептически, если не прямо враждебно,
настроена по отношению к этому движению. В Институте всеоб¬
щей истории АН СССР Ю.Н. Афанасьев находил поддержку про¬
тив консерваторов главным образом в группе А.Я. Гуревича,
Ю.Л. Бессмертного, Л.М. Баткина и их немногочисленных сторон¬
ников. Но перестройка была очевидным примером роли активных
меньшинств. Находясь в меньшинстве, но пользуясь высокой про¬
фессиональной репутацией и имея возможность найти опору в по¬
литике нового руководства страны, как и нового же руководства
Института, нетрадиционные историки на какой-то момент оказа¬
лись лидерами профессионального сообщества.
Эпоха перестройки увидела появление многочисленных новых
журналов, в том числе и альманаха “Одиссей”, который стал орга¬
ном теперь уже институционально оформленной группы А.Я. Гуре¬
вича. Ю.Л. был, как и Л.М. Баткин, соучредителем альманаха и ру¬
ководил им в начале 90-х годов. Альманах, первый номер которого
увидел свет в 1989 г., стал своего рода русскими “Анналами”. Наря¬
ду с А.Я. Гуревичем, Ю.Л. и Л.М. Баткиным в альманахе приняли
142
участие, обеспечив его успех,
It.Г. Библер, М.Л. Гаспаров,
А.И. Зайцев, Вяч.Вс. Иванов,
1.(\ Кнабе, А.В. Михайлов,
It.II. Топоров и другие извест¬
ные ученые. Ряд видных зару-
1 ц'жиых историков также сот¬
рудничали с альманахом
(II. Берк, Р. Дарнтон, Н.З. Дэ-
|uIс, Ж. Дюби, Э. Геллнер,
К. Гинзбург, А.П. Каждан, к
л ому времени уже давно жив¬
ший в США, Ж. Ле Гофф,
Б. Лепти, Ж. Ревель, Г. Спигел,
Г. Топольски, П. Фридман,
Г. Шартье, Г. Эксле). Успех
"Одиссея'’, даже в тяжелых ма¬
териальных условиях начала
(М-х годов, не в последнюю оче¬
редь связан с энергией Ю.Л.
Одним из важнейших фак¬
торов конца 80-х годов стало резкое расширение международных
контактов. Нет смысла подчеркивать, что до этого нетрадиционные
медиевисты не имели возможности выезжать из страны. Тем не ме¬
нее они были даже лучше известны за рубежом, нежели консервато¬
ры. Начиная с перестройки, уже не столько консерваторы, сколько
новые историки стали представлять российскую историографию на
международной арене. Так, Ю.Л. организовал большой - и очень
важный для советской историографии - международный коллокви¬
ум в Москве по случаю шестидесятилетия “Анналов” в 1989 г. (впро¬
чем, его до сих пор помнят и зарубежные коллеги)79. Российские
участники коллоквиума были поражены радикальной, почти карна¬
вальной переменой символической вселенной, чувством, что они по¬
пали в “мир наоборот”: А.Я. Гуревич и Ю.Л. Бессмертный сидели в
президиуме, а Е.В. Гутнова и другие лидеры традиционного истеб¬
лишмента - в зале.
Роль Ю.Л. как организатора международных контактов трудно
переоценить. Он являлся координатором многих программ сотруд¬
ничества с Домом наук о человеке и Школой высших социальных
исследований в Париже, с рядом других французских, американских
и немецких учреждений, в том числе и с Институтом истории Обще¬
ства им. Макса Планка в Гёттингене, сотрудничество с которым да¬
ло несколько коллоквиумов и публикаций80. Если сегодня россий¬
ская историография гораздо лучше, чем раньше, интегрирована в
международную профессиональную среду, то в этом велика заслуга
Ю.Л. Бессмертного.
Л.М. Баткин
143
90-е годы: вторая молодость
Все, кто знал Ю.Л., поражались его динамизму, который только
возрастал в 80-90-е годы. Ю.Л. был в числе тех немногих представи¬
телей блестящего поколения, к которому он принадлежал, кто в
90-е годы попытался выйти за пределы новых перспектив, ими же
самими открытых в 60-е, и особенно, в 70-80-е годы. Редкая интел¬
лектуальная любознательность, составлявшая одну из его характер¬
ных черт (сопрягавшаяся с убеждением, что профессиональные за¬
нятия не могут быть успешными без осмысления того, что, как и за¬
чем делает историк) и заставлявшая его непрерывно следить за
всем, происходящим в историографии и, шире, - в меняющемся по¬
нимании мира и знания (включая сферу естественных наук), как и
способствовавшие этому постоянные контакты, установившиеся у
него с западными коллегами, позволили Ю.Л. оценить интерес ряда
новых подходов к истории. Это были, прежде всего, микроистория и
история повседневности, но помещенные уже в более широкий кон¬
текст французского “прагматического поворота” и последовавших
за ним переоценок роли отдельного события (броделевской “пыли
мелких фактов”) и индивида в истории, в конечном счете - и самой
ее темпоральности81. Однако в некотором смысле парадоксальный
контекст эпохи, где на общем пространстве обращения к индивиду¬
альному борются неопозитивистские, в сущности, подходы (вклю¬
чая и микроисторию) и постмодернистский субъективизм, нашел па¬
радоксальное же переосмысление у Ю.Л., сумевшего существенно
субъективировать микроисторию, но при этом сохранить для наших
современников прошлое82.
К этому повороту его поисков вела уже проблематика соотно¬
шения повторяющегося и единичного, массового и индивидуального
(как и средств их осмысления, имеющихся в распоряжении истори¬
ка), обнаружившая себя в процессе работы над книгой о демографии
средневековья и обдумывания сделанного в ней83. Далеко не послед¬
нюю роль сыграли в этих поисках и дискуссии с отечественными не¬
традиционными историками, особенно, с Л.М. Баткиным и Г.С. Кна-
бе (поставившем вопрос об “апорийности” науки и культуры84). На
фоне же политического и интеллектуального освобождения, прине¬
сенного перестройкой, Ю.Л. более всего заинтересовался ролью
уникальных ситуаций и способностью индивида (особенно - “рядо¬
вого члена общества”) “выбиваться” из сети заданных стереотипов
и даже влиять на них - что было вполне осознано как ответ на про¬
блемы современности, и прежде всего тоталитарных обществ. От¬
сюда вытекал интерес к любым проявлениям индивидуального вну¬
три социальных групп (как к девиантным формам поведения, так и
к индивидуальному выбору вообще и конструированию индивиду¬
ального поведения). Теперь именно это сделало для него привлека¬
тельной историю частной жизни - сферы, которая, как он полагал,
144
оставляла индивиду наибольшую свободу выбора8*. Индивид и от
дельное событие должны были предстать уже не в своем “обобщссти
ленном” инвариантном срезе, иллюстрирующем “алгоритмы” и
включенном в ментальные “матрицы”, но в своей “особости” - одно¬
временно характеризующей, однако, и возможности, открывающи¬
еся внутри социального целого, и самое это целое.
Именно такой поворот Ю.Л. намеревался ныне придать своему
opus magnum, посвященному теме, подходы к которой он искал
более тридцати лет, - книге о средневековом рыцарстве, успевшей
уже обрести название: “Рыцари, рыцарство, рыцарственность”, но
гак и оставшейся незавершенной (Ю.Л. планировал закончить ее в
2001 г.). В его статьях этого периода86 рыцарство представлено как
серия индивидуальных портретов (понимаемых, что подчеркивает
Ю.Л., как “интерпретация интерпретаций” - исследовательское ис¬
толкование интерпретаций, приданных авторами средневековых
текстов историческим персонажам). Тот или иной аспект поступ¬
ков и высказываний таких персонажей (в каждом случае - свой)
Ю.Л. анализирует на фоне форм поведения, признававшихся ти¬
пичными для этой среды, и по возможности в столкновении с эти¬
ми формами. Сквозь эту призму он стремился истолковать воз¬
можные мотивации поступков и лежавшие за ними приоритеты и
представления, но не только. Именно в подобном столкновении,
считал Ю.Л., появляется вероятность обнаружить черты индивиду¬
альной интерпретации общепринятых идеалов, осуществляемой
такими персонажами (в трактовке авторов текстов) в их повседнев¬
ной практике, их индивидуальное - как, впрочем, и культурное -
своеобразие. Поиск индивида в истории становится красной нитью
его исследований и размышлений 90-х годов.
Естественно вытекающий из предыдущих работ Ю.Л., такой
подход, вместе с тем, решительно переосмыслял их. В определенном
смысле это было сближение с тем полюсом в пространстве россий¬
ских исследований истории культуры, который олицетворял собой
Л.М. Баткин (о его стимулирующем воздействии говорит и сам
Ю.Л.87). Однако подход Ю.Л. к индивидуальному характеризовался
некоторыми существенными отличиями. Сохраняя острый интерес
к социальному измерению истории, он искал иные способы сополо¬
жения ее “микро-” и “макро” уровней (полагая, что рассмотрение
j i nx разных уровней требует и различных исследовательских проце¬
дур88, он заключал, что несоизмеримые и неслиянные уровни эти
могут быть одновременно охвачены лишь как наложение двух раз¬
ных изображений89). Но это вело и к существенному изменению ви¬
дения самого “макро”: “зазоры” и “разъемы” (у Л.М. Баткина поме¬
щенные преимущественно в исследуемый авторский текст, состав¬
ляющий один из многих фокусов культурной всеобщности) обнару¬
живались в самом обществе и в самой культуре, которые утрачива¬
ли свою целостность и согласованную системность, становились “не
145
вполне системными”, привлекали своими “неравновесными состоя¬
ниями”, случайностями, в разных своих проявлениях изменялись и
неравномерно протекающем времени, в разных ритмах и на разных
уровнях, требовали “стохастических принципов” рассмотрения90 -
иными словами, фрагментировались (а “исторический синтез” пред¬
ставлялся все менее достижимым)91. “Эпохальные матрицы”, от¬
нюдь не утрачивая своей “принудительной силы”, не только пред¬
ставали в своих “неповторимо-всеобщих”, по выражению Л.М. Бат¬
кина, индивидуальных интерпретациях, но оказывались дискретны¬
ми, когерентная (и жестко детерминирующая индивида) культура -
чреватой разрушением.
Именно с таким поворотом к индивидуальному связана совер¬
шенно особая роль Ю.Л. в российской историографии 90-х годов. Он
был, вероятно, единственным лидером исторической профессии, во¬
круг которого в этот период сложилась динамичная группа молодых
историков. Из семинара Ю.Л. вышел ряд публикаций, явившихся со¬
бытием в интеллектуальной жизни - это, прежде всего, альманах
“Казус. Индивидуальное и уникальное в истории” (три выпуска ко¬
торого увидели свет при жизни автора, а четвертый был собран) и
два тома “Частной жизни”92. Характерно, что группа, объединенная
семинаром Ю.Л., состоявшая в основном из медиевистов-западни-
ков, включала также ряд историков, работавших над другими обла¬
стями и периодами, в том числе и специалистов по российской исто¬
рии. Влияние этого коллектива, как это ранее было с группой, сло¬
жившейся вокруг А.Я. Гуревича, коснулось отечественной историо¬
графии далеко за пределами медиевистики (так что определение
“казусный подход” нередко употребляется сегодня в историческом
обиходе уже без дополнительных пояснений).
Конечно, успех и влияние группы Ю.Л. Бессмертного не могут
быть объяснены только личными качествами самого Ю.Л., который
обладал редкой способностью привлекать к себе людей и целиком
отдавать себя коллективной работе (он был к тому же чрезвычайно
внимательным научным руководителем93). По-видимому, интерес к
индивидуальному в истории, в “Казусе” уже выходящий за пределы
истории частной жизни и семьи (а в известной степени и за пределы
широкого проекта “Социокультурные идеалы и повседневность”,
созданного Ю.Л. в 1999 г. и с замыслом столкнуть составляющие на¬
звания), характеризует состояние умов части молодых (как, впро¬
чем, и не очень молодых) российских интеллектуалов 90-х годов.
Для них идея когерентной и детерминантной культуры в стиле
70-80-х годов с ее в общем устаревшими сегодня политическими им¬
пликациями94, кажется, утратила значительную долю притягатель¬
ности. Конечно, в подобном индивидуалистическом умонастроении
можно усмотреть разного рода опасности, однако немалое их число
скрывается и в культурном детерминизме95. Во всяком случае, в том,
что касается историографии, именно этот социальный опыт “кон-
146
дгисировался” в единственный действительно новый подход к исто
pun, который появился в постсоветской исторической науке п обо
I а Гил ее методологический инструментарий. Можно гю-разпому
представлять себе социальные функции истории в обществе. Одна
из них, о которой сегодня в России говорят все чаще, состоит в том,
чтобы помочь человеку понять самого себя; именно так видел зада¬
чу истории и Ю.Л. (характерно в этом смысле изменение его форму-
нировок: эволюционистский, “системный” и учительный, в сущно¬
сти, тезис 60-70-х годов: “человечество не может жить, не осознав
своего места на грани между прошлым и будущим”, - заменила фра¬
ки “мы изучаем Другого, - каковым был для Ю.Л. человек прошло-
I о, - чтобы понять себя”). Помещенное в контекст индивидуализи¬
рованной и “дискретной” истории, такое понимание ее функций, по-
видимому, во многом объясняет центральное место группы
Ю.Л. Бессмертного в российской историографии 90-х годов.
Связанные с поворотом к индивидуальному поиски эпистемоло-
I пческих моделей, позволяющих легитимизировать новые подходы,
шли, как уже отмечалось, парадоксально, а отчасти и драматично, и
остались незавершенными. С одной стороны, принцип “интерпрета¬
ции интерпретаций”, в целом заменивший собой попытки проникно¬
вения к затекстовой реальности, продолжался в представлении про¬
шлого как комплекса его сегодняшних истолкований, а фрагмента¬
ция предмета истории была симметричной широким изменениям в
познавательных процедурах. Результатом стал акцент на множест¬
венности возможных исследовательских интерпретаций: “множест¬
венность смыслов ничуть не угрожает исторической правде. Ей уг¬
рожает, наоборот, утверждение безусловности одного единственно¬
го истолкования”96. С другой стороны, истолкования эти мыслились
как разные способы понимания внеположенного исследователю
прошлого, понимания, стремление к которому Ю.Л. никогда не по¬
кидало, а подчеркивание субъективной роли исследователя (вероят¬
но, неизбежно связанное с поиском индивидуального в истории) со¬
четалось с глубинным сциентизмом. Сила культуры иногда пыта¬
лась взять верх - как раз тогда, например, когда, казалось бы, дис¬
кретный и отмеченный множественностью ритмов характер соци¬
ального достигал апогея и продлевался в диахронию. Так, в послед¬
ние полтора года жизни Ю.Л. попытался радикализовать отказ от
эволюционистского понимания истории, заговорив о разрывах в ее
диахроническом времени и предлагая (на фоне собственных поисков
исторических форм индивидуального и не без влияния “нового медие-
вализма” в американской историографии с его тенденциями к экзо-
тизации средневековья97) признать за отдаленным прошлым такую
форму инакости, которая не поддается описанию в рамках привыч¬
ной нам логики98. Однако попытка сформулировать понятие Друго¬
го как радикально отличного от нас в противоположность его пони¬
манию как “вписанного в единую с Новым временем эволюционную
147
ретроспективу”99 (пониманию, присущему, с точки зрения Ю.Л., и
истории ментальностей) содержала в себе, похоже, и тенденцию к
реконструкции эпохальных целостностей - хотя и задумывалась в
контексте, противоположном ей100. Во всем комплексе этих поис¬
ков, конечно, по-прежнему играла существенную роль концепция
диалога культур, но, вместе с тем, предполагаемая ею “целостность
истории”, очевидно, не воспринималась более как удовлетворитель¬
ный способ видения “исторического”101. Как уже было отмечено,
Ю.Л. не было отпущено достаточно времени для того, чтобы успеть,
в частности, сформулировать в систематическом виде суть этого со¬
отношения. И все же, пожалуй, в его размышлениях во всяком слу¬
чае присутствует попытка выйти за те логические рамки, которые
подлежали “парадигме культуры”. Можно, по-видимому, говорить о
том, что когда в 90-е годы группа Ю.Л. Бессмертного поставила в
центр своего рассмотрения “казус” - так сказать, социальную “кор¬
пускулу”, - ключевым понятием для нее становилось уже не понятие
культуры, но в конечном счете - понятие индивида.
На российской интеллектуальной карте за последнее время поя¬
вились - и ознаменовали себя интересными исследованиями - не¬
сколько отчетливо различимых интеллектуальных направлений.
В философии наиболее заметна группа постмодернистов во главе с
Валерием Подорогой. В филологии, традиционно наиболее актив¬
ном домене интеллектуального обновления, это - неоакадемическое
движение, сложившееся вокруг “Нового литературного обозрения”
Ирины Прохоровой. История на этой карте, на наш взгляд, предста¬
влена прежде всего группой Ю.Л. Бессмертного.
“Казусный” подход стал особенным выражением индивидуаль¬
ного отношения Ю.Л. к истории. В его творчестве, как это свойст¬
венно произведениям всех крупных ученых, ярко проявилась его не¬
заурядная личность102. Сам Ю.Л. ретроспективно видел свой путь в
науке (не придавая, впрочем, этому особой оригинальности и пред¬
ставляя его, во многом, общим для нетрадиционных медиевистов)
как уход от изучения “чеканной поступи исторических закономерно¬
стей” к исследованию субъективного в истории, и этот взгляд, судя
по сказанному выше, не лишен оснований. Уже в книге 1969 г. речь
шла о таком “целостном видении феодальной формации”, которое
включало в себя и внутригрупповые личностные связи. Самый инте¬
рес Ю.Л. к субъективному менялся в направлении все большей
“субъективации”: от изучения массовых и групповых представлений
в русле истории ментальностей или их воздействия на объективные
демографические процессы в стереоскопической перспективе новой
исторической демографии он пришел к поискам способов проявле¬
ния индивидуального в истории, пределов (или, быть может, степе¬
ни беспредельности) человеческой свободы внутри общества и пу-
148
I Mi cc реализации. Или иначе: хороню знавший, что человек ис еио
опдеи, он искал в истории способы преодоления этой несвободы
как он говорил, “информацию к размышлению”.
Скрупулезный исследователь, всегда открытый интеллектуаль-
иим новациям, человек принципов, чуждый всякому догматизму
(его личная скромность и готовность меняться, его диалогинность
не позволяли ему превратить в догму его собственные убеждения),
ЮЛ. Бессмертный внес, по-видимому, наиболее заметный вклад в
развитие постсоветской историографии.
1 ’) га статья основывается не только на анализе трудов Ю.Л. Бессмертного и не¬
которых материлов из его архива, но и на наших личных воспоминаниях о нем,
равно как и на впечатлениях о российской академической среде и сохранен¬
ных этой последней устных преданиях. Особое значение имели интервью, лю-
(>езно данные в сентябре 1991 г. Ю.Л. Бессмертным, А.Я. Гуревичем и
Л.М. Баткиным Н.Е. Колосову, замышлявшему тогда сравнительное исследо¬
вание советской и французской историографии с помощью методов устной ис¬
тории. Интервью Ю.Л., под названием “Начать с начала...”, публикуется в
книге II этого издания. Интервью А.Я. Гуревича в значительной степени вос¬
производило его написанную незадолго до того статью: Гуревич А.Я. “Путь
прямой, как Невский проспект”, или исповедь историка // Одиссей. Человек в
истории - 1992. М., 1994. С. 7-34. Ю.Л. также и в тот же период опубликовал,
по за рубежом, два очерка, содержавших размышления о своем пути в науке и
0 судьбах советской медиевистики; эти очерки ныне напечатаны в русских
оригиналах: помимо статьи “Август 1991 г. ...”, помещенной в этой книге, см.:
бессмертный ЮЛ. Пути медиевиста в СССР // Французский ежегодник -
2002. М., 2002. С. 247-271 (фрагменты из: Bessmertny Y. La vision du monde et
1 ’histoire demographique en France aux IXc-XVe siecles. College de France. P .,
1991). Впоследствии в печати появился еще ряд статей и эссе мемуарного ха¬
рактера, на которые мы рады опереться.
’ Яркую, при всей ее краткости, характеристику творчества Ю.Л. см.: Уваров П.
Consommer avec moderation // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории -
2003. М., 2003. С. 513-517. Кроме того, помимо статей о Ю.Л., опубликован¬
ных в этом издании, см. публикации ad memoriam: [Бойцов М.А., Тогоева О.И.
(без названия)] // Казус-2002. М., 2002. С. 5-6; Данилевский И.И. Ю.Л. Бес¬
смертный // Одиссей-2001. М., 2001. С. 404-406; [Сванидзе А.А.] Ю.Л. Бес¬
смертный (1923-2000) // Средние века. Вып. 62. М., 2001. С. 328-329; Ю.Л. Бес¬
смертный // Новая и новейшая история. 2001. № 2. С. 219 (подписано ИВИ
РАН и редколлегией и коллективом сотрудников журнала); Фрейденберг М.
Памяти Ю.Л. Бессмертного // За рубежом: приложение к газете “Новости не¬
дели”. Тель Авив, 2001. 25 апр. С. 28-29.
•' Подробнее обо всех этих перипетиях см.: Бессмертный Ю. “Начать с начала...”
4 Милъская Л.Т. А.И. Неусыхин - ученый, педагог, человек // Неусыхин А.И.
Проблемы европейского феодализма. М., 1974. С. 7-19, здесь с. 9.
3 См.: Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 10; Баткин Л.М. Историк о себе. Внутренняя
логика самодвижения // Баткин Л.М. Пристрастия. Избранные эссе и статьи
о культуре. 2-е изд. М., 2002. С. 37.
6 Как ни парадоксально, отказу Ю.Л. от славистики (казавшейся ему в какой-то
момент все же допустимой альтернативой руссистике) способствовала
Н.А. Сидорова, объяснившая ему, что еврею и в этой области сколько-нибудь
149
свободно работать не дадут. О многоплановости этой фигуры, не затмеваю¬
щей, однако, ее сокрушительной роли в истории нашей медиевистики, см.:
Гуревич А.Я. Историк среди руин: попытка критического прочтения мемуа¬
ров Е.В. Гутновой // Средние века. Вып. 63. М., 2002. С. 362-393, особенно
с. 372-378); Мильская Л.Т. Воспоминания Е.В. Гутновой и их достоверность
// Там же. С. 394-401, особенно с. 397-400. Никак не менее резка оценка
Н.А. Сидоровой Юрием Львовичем (см. “Начать с начала...’’).
7 К тому же школьной учительницей истории была у Ю.Л. В.В. Сказкина, жена
С.Д. Сказкина, который помог ему не только но существу - в выборе учителя,
но и в формальностях - в частности получить разрешение сдать вступитель¬
ные экзамены посреди учебного года. Подробнее см.: “Начать с начала...”
8 Н.П. Грацианского, погибшего в 1945 г., Ю.Л. уже нс застал.
9 См.: Неусыхин А.И. Общественный строй древних германцев. М., 1929; Он
же. “Эмпирическая социология” Макса Вебера и логика исторической науки
// Он же. Проблемы... С. 413-471 (впервые опубликовано в 1927 г.; перепеча¬
тано также в кн.: Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 589-657);
Он же. Социологическое исследование Макса Вебера о городе // Он же.
Проблемы... С. 472-500 (впервые опубликовано в 1923 г.; пернечатано также
в кн.: Вебер М. Избранное... С. 658-692). О творческом облике и интересах
А.И. Неусыхина подробнее см.: Мильская Л.Т. А.И. Неусыхин - ученый...;
Она же. Александр Иосифович Неусыхин // Портреты историков. Время и
судьбы. Т. 2. М.; Иерусалим, 2000. С. 207-216.
10 Гуревич А.Я. Путь прямой... С. 19-24; Он же. Историк... С. 389-390.
11 Мильская Л.Т. А.И. Неусыхин.
12 О драме и о своего рода “раздвоении сознания” учителей подробнее см.: Гу¬
ревич А.Я. Историк... С. 385-389; Он же. “Путь прямой...”, особенно с. 14-15;
Бессмертный ЮЛ. Пути медиевиста...; Он же. Август...; Он же. “Начать с на¬
чала...” Вместе с тем, как отмечает Л.М. Баткин (отнюдь не отрицая драма¬
тичности ситуации), “подлинно крупные ученые-медиевисты послереволю¬
ционного призыва” “не притворялись марксистами, а желали быть ими” (“а
кто не желал... тот п не был”). - Баткин Л.М. Начинающий медиевист из
провинции в гостях у Люблинских// Баткин Л.М. Пристрастия... С. 128.
13 Тот же термин “устная культура” использовал применительно к этой среде
70-х годов Л.М. Баткин: (Историк о себе... С. 57). Об “устном жанре” 40-
50-х годов сравни также: Каждая А.П. Трудный путь в Византию // Одиссей...
1992. М., 1994. С. 34-50, здесь с. 37.
14 См., например: Бессмертный ЮЛ. Некоторые черты А.И. Неусыхина как
исследователя//Неусыхин А.И. Проблемы... С. 20-32; Мильская Л.Т. А.И. Не¬
усыхин - ученый...; Гуревич А.Я. Историк среди руин... Подробнее о характе¬
ре этого общения см.: Бессмертный 10. “Начать с начала...”; Мильская Л.Т.
Александр Иосифович Неусыхин.
15 «Объективизм буржуазный - объяснение необходимости и закономерности
исторического процесса, которое оправдывает, восхваляет капиталистиче¬
ский строй и мнимой “беспартийностью” прикрывает буржуазные взгляды.
“Объективизм” есть на самом деле субъективизм, сознательное затушевыва¬
ние действительно объективных закономерностей общественного развития с
целью отстаивания интересов эксплуататорских классов... Марксистское по¬
нимание объективности научного анализа включает в себя партийность, обя¬
зывая оценивать исторические явления с точки зрения революционного про¬
летариата... Революционные марксисты не боятся подлинно объективного
анализа действительности и законов ее развития, ибо он подтверждает право¬
ту марксистско-ленинского учения. В марксизме партийность и научная объ-
150
ектинность неразрывно связаны друг с другом... Коммунистическая парит
борется против всяких проявлений объективизма в научном исследовании,
являющихся пережитком буржуазной идеологии и имеющих еще место среди
части советских философов, литературоведов, историков и др. В постановле¬
ниях ЦК КПСС по идеологическим вопросам, в дискуссии но книге Г.Ф. Але¬
ксандрова “История западноевропейской философии”, в постановлении ЦК
КПСС о недостатках III тома “Истории философии”, в выступлениях партий¬
ной печати против космополитизма пережитки объективизма... были под¬
вергнуты резкой критике. Объективизм в философии проявляется в игнори¬
ровании борьбы философских лагерей - материализма и идеализма, в неуме¬
нии и нежелании давать острую критику противников материализма, в акаде¬
мизме, в разрыве теории и практики, в непонимании того, что каждый шаг в
развитии передовой философской мысли совершается в борьбе против реак¬
ционных взглядов. Отсутствие боевого, партийного, наступательного духа -
признак объективизма, чуждого революционной природе марксизма-лени¬
низма...» (Краткий философский словарь. М., 1954. С. 413-^-15). Мы привели
эту развернутую цитату, дабы напомнить читателю подзабытую уже ритори¬
ку и более ощутимо обозначить контекст, в котором происходили события и
“варились” люди (а заодно и представить пример, впрочем весьма радикаль¬
ный, некоторых основополагающих установок этой системы мысли).
И) Приверженность так называемой юридической теории, рассматривающей
право как первооснову общества. Подробнее об этих обвинениях и их необос¬
нованности см.: МильскаяЛ.Т. А.И. Неусыхин - ученый... С. 15.
11 О характере приводимых при этом аргументов см.: Бессмертный Ю. “Начать
с начала...” Примечательна фраза, обращенная к Ю.Л. Л. Ренделем, предста¬
влявшим комсомольское бюро, не упомянутая в этом рассказе Ю.Л.: “Таких,
как ты, мы будем вешать”.
IS Среди учеников, так или иначе поддержавших А.И. Неусыхина, были
А.Я. Гуревич, А.П. Каждан, М.И. Левина, Л.Т. Мильская, Е.Д. Огродникова,
А.Э. Штекли (по воспоминаниям Л.Т. Мильской в беседе с О.Б.). Р.П. Неми-
ровская, тяжко переживавшая гонение учителя, пыталась уговорить его при¬
знать “ошибки”, полагая, что это спасет его самого и историческую науку -
идея, категорически отвергнутая Ю.Л., не принимавшим самую возможность
говорить то, чего не думаешь. Любимый ученик А.И. Неусыхина, В.В. Доро¬
шенко, был “соблазнен” организаторами гонений (ему было обещано место
на кафедре) и выступил обвинителем (за что впоследствии поплатился. См.:
Мильская Л.Т. Воспоминания... С. 398). А.И. Данилов предпочел путь, ярко
описанный когда-то Ю. Трифоновым (“Дом на набережной”), - не присутст¬
вовать по вполне благовидной причине (см.: Там же. С. 397-398).
|1) Бессмертный Ю. Август... С. 52.
,() Разве что понимать “наивность” как почти инстинктивное стремление к спра¬
ведливости (важное слово в лексиконе Ю.Л.), пронесенное им через всю
жизнь вместе с подспудным оптимизмом, тесно переплетавшимся, однако, со
склонностью рационалистически корректировать его пессимистической
оценкой ситуаций. То же стремление побудило Ю.Л. вступить в 1952 г. в
КПСС (по-видимому, впервые это намерение - если не чьи-то попытки его
пробудить - проявилось еще на истфаке, в 1947 г.: от этого времени сохрани¬
лось рекомендация, требовавшаяся для вступления в партию, которую дал
Ю.Л. один из его сослуживцев по армии): он руководствовался тезисом, весь¬
ма распространенным среди честных людей того времени, склонных к соци¬
альной активности: “в партии должны быть порядочные люди”. Никаких
карьерных, прагматических соображений (подобных тем, что нередко моти¬
151
вировали такое решение среди поколения “семидесятников”) у Ю.Л., как сви¬
детельствует И.М. Бессмертная, не было: он хорошо понимал, что это не об¬
легчит ему жизнь. Он оказался прав и был счастлив сдать партбилет, как
только это стало возможным (еще до августовских событий 1991 г.).
21 Помимо статей “Август...” и “Пути медиевиста...” см. введение к публикации:
Бессмертный ЮЛ. 22 июня 1941 года. Из дневниковых записей // Одиссей -
1993. М., 1994. С. 232-239.
22 Гуревич А.Я. Историк среди руин... С. 385-386; Он же. “Путь прямой...”
С. 14-15.
23 См., например, в контексте драмы учителей, о подверженности “главы совет¬
ской медиевистики” С.Д. Сказкина влияниям разных политических лагерей:
Гуревич А.Я. Историк среди руин... С. 385-389, а также: Бессмертный Ю.
“Начать с начала...”; Баткин Л.М. О том, как А.Я. Гуревич возделывал свой
аллод // Он же. Пристрастия... С. 274.
24 Сегодняшнее уничтожающее описание этой работы см.: Гуревич ЛЯ. Исто¬
рик среди руин... С. 374-375.
25 “Пробила” должность лаборанта для Ю.Л. все та же Н.А. Сидорова, откро¬
венно рассчитывавшая, что после всего, им пройденного, образумившийся ев¬
рей Бессмертный, только-только подготовивший кандидатскую, будет, из
благодарности, служить ей верой и правдой. Она же в те же годы начинав¬
шейся “оттепели” - в конце 50-х - пыталась “пробить” место и для А.Я. Гуре¬
вича, но тут дело было сложнее: он начал свое университетское образование
раньше Ю.Л., успел поступить в аспирантуру и защитил кандидатскую уже в
1950 г., сделать успел больше, так что теперь его можно было принять толь¬
ко доктором наук (см.: Гуревич ЛЯ. Историк среди руин... С. 375-376).
Существует гипотеза, что, стремясь собрать вокруг себя учеников
А.Н. Нсусыхина, она рассчитывала противопоставить их учителю.
26 Баткин ИМ. Историк о себе... С. 44-49.
27 О последовавшем затем запрете на преподавание Ю.Л. см. примечание 30.
28 Бессмертный ЮЛ. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе
XII—XIII веков. По северофранцузским и западнонемецким материалам. М.,
1969.
29 О сути полемики но этим вопросам с А.И. Неусыхиным см.: Гуревич ЛЯ.
Путь прямой... С. 19-24; см. также: Баткин Л.М. О том, как А.Я. Гуревич
возделывал свой аллод. С. 268-298 (помимо двух изданий “Пристрастий”,
статья опубликована также в: Одиссей-1994. М., 1994. С. 5-28).
30 Основные точки столкновения по этим вопросам перечислены Ю.Л., уже ре¬
троспективно, в его статье “Август...” - в связи с “Историей крестьянства в
Европе”, а также в очерке “Пути медиевиста...” Некоторые его статьи на эту
тему не были приняты в печать и остались неопубликованными. Несколько
позже, в 1974 г., была разгромлена “История крестьянства в Европе” (под¬
робнее о ней см. ниже). Характерен случай с его статьей о том же (К типоло¬
гии форм крестьянской зависимости в странах Западной и Юго-Западной Ев¬
ропы // Страны Средиземноморья в средние века. Вып. 2. Горький, 1975):
представившая, по сути, итоговую разработку Ю.Л. этого сюжета (где прак¬
тически без оговорок демонстрировались неэкономические факторы кре-
стянской зависимости и разные степени крестьянской свободы) и написанная,
фактически, уже на излете этой проблематики в интересах Ю.Л., все более
преобразовывавшейся в демографическое изучение крестьянской семьи, ста¬
тья вызвала резкое осуждение как “методологически ошибочная” и повлек¬
ла за собой запрет на преподавание в Горьком (подробнее см. в статье “Ав¬
густ...” и комментарии к ней).
152
4 Нго первый опыт обзора “Анналов” в печати, еще весьма краткого (рс по
мнровался том за 1958 г.), появился в “Средних веках” в 1959 г. (iii.ni. I^) и
включил работы Ф. Броделя, Ж. Дюби, Л. Февра, Э. Перуа и Э. Фурппаля,
Ж. Комба и других; любопытно, что Дюби еще критиковался здесь за све¬
дение понятия феодализма лишь к определенному образу мышления, тог¬
да как социально-экономические подходы Броделя и других всячески при¬
ветствовались (вместе с тем, увлечение Ю.Л. работами Ж. Дюби началось
примерно в то же время, с чего и завязалась их переписка, нередко, впро¬
чем, прерывавшаяся перлюстрацией писем в нашей стране). В дальней¬
шем историографические исследования, в центре которых лежали прежде
всего труды, связанные с этой школой, стали постоянным направлением
работы Ю.Л. и публиковались чуть ли не ежегодно (см. список его работ в
кн. II этого сборника). Суть рассматриваемых в этой связи проблем и их
трактовка менялись вместе с изменением взглядов Ю.Л. на историю и эво¬
люцией самого журнала (отметим, что и до введения у нас свободы слова
даже критическая составляющая этих работ Ю.Л. не умещалась в русло
“наступательной критики буржуазной науки”: обходя рамки требуемой
риторики, он всячески стремился писать по существу). Для характеристи¬
ки стилистики подхода Ю.Л. к школе Анналов в период, когда полемика
уже не ассоциировалась с “марксистским отпором”, показательна его
поздняя (однако далеко не последняя) - и весьма критическая - статья
«’’Анналы”: переломный этап?» (Одиссей-1991. М., 1991. С. 7-24). Пере¬
веденная в “Анналах” {Bessmertny Yu. Les Annales vues de Moscou // Annales:
Economies, Societ£s, Civilisations. 1992. An. 47. № 1), она вызвала немедлен¬
ную - и также достаточно резкую - реакцию Ж. Ревеля и Б. Леггги, заде¬
тых за живое критикой Ю.Л. {Lepetit В., Revel J. ^experimentation contre Г ar¬
bitral//Ibid. P. 261-266).
Отметим, что уже здесь появляется сопоставление представлений сеньоров о
своих отношениях с крестьянами с “реальной” картиной этих отношений.
u Подробнее о модели трех сфер, переходе к модели четырех сфер и подлежа¬
щих этим моделям идеалах личности в советской историографии см.: Копо-
сов Н.Е. Советская историография, марксизм и тоталитаризм. К анализу мен¬
тальных основ историографии // Одиссей-1992. М., 1994. С. 51-68. Сравни
также примечание 16.
<4 Данилов А.И. К вопросу о методологии исторической науки // Коммунист.
1969. №5. С. 68-81.
^ Критика А.И. Данилова базировалась на статье Ю.Л., отражавшей содержа¬
ние части будущей книги: Система внутриклассовых отношений среди сеньо¬
ров Северной Франции и Западной Германии в XIII в. // Средние века. М.,
1967. Вып. 30. В вину автору ставилось два пункта: тезис о том, что класси¬
фикация общественных связей конструируется исследователем в соответст¬
вии с его собственными целями и выбираемыми в зависимости от них крите¬
риями СДанилов А.И. Указ. соч. С. 73), и признание “само собой разумеющей¬
ся” значимости соотношения экономических (вещных) и неэкономических
(личных) компонентов в социальной системе (т.е. таких, которые лежат вне
сферы производственных отношений) (Там же. С. 75).
46 Заметим, что только защита докторской могла тогда обеспечить некоторую
долю свободной нучной деятельности (как, впрочем, и право претендовать на
какое-либо влияние). В первые годы работы в институте Ю.Л. чуть было не
“сократили” (приказ был отменен директором В.М. Хвостовым по просьбе
С.Д. Сказкина); он был вынужден бесконечно заниматься редактированием
трудов разных авторов (что отмечалось даже на заседаниях парторганизации
153
сектора) и исполнять иные поручения дирекции, например, в 1964-1965 гг. че¬
тыре месяца работать, прервав труд над книгой, в архиве МИДа, просматри¬
вая фонд русского посольства в Вашингтоне 1853-1896 гг. Угроза увольне¬
ния, впрочем, не один раз “висела” над Ю.Л. и впоследствии.
37 Об этом в интервью упоминает Ю.Л., передавая слова А.И. Неусыхина. Рас¬
сказывают также, что А.И. Данилов был возмущен полемикой А.Я. Гуреви¬
ча (каковому досталось более всех) с А.И. Неусыхиным, как и фактической
солидарностью Ю.Л. с Гуревичем, что и побудило его подвергнуть их крити¬
ке в “Коммунисте”. Нам, однако, представляется, что этот метод реализации
благородного мотива “защиты учителя” (впрочем, отнюдь не все, поимено¬
ванные в статье, были связаны с Неусыхиным) лишь более выпукло характе¬
ризует ситуацию, в которой выбираются столь действенные способы полеми¬
ки. Напомним, что мнения, высказывавшиеся в “Коммунисте”, центральном
органе ЦК КПСС, были почти равнозначны “мнению партии”, руководив¬
шей в нашей стране, помимо прочего, и развитием исторической науки.
38 Диссертация была принята Ученым советом института к защите в марте, рефе¬
рат напечатан в мае, а разослан лишь 23 октября; защита состоялась в декабре.
39 Т.н. конъюнктурная правка в корректуре тогда не просто допускалась, но и
требовалась.
40 Так, готовясь к “диспуту” по поводу статьи А.И. Данилова, в котором общий
смысл позиции Ю.Л. заключался в том, что необходимость использования
структурных методов в качестве “частных исследовательских приемов” уже
давно “ни у кого не вызывает сомнений”, он пометил себе, среди прочего:
“В то же время я не считаю эти мои формулировки (подвергнутые критике
А.И. Даниловым - //.К., О.Б.), как и некоторые другие формулировки той же
моей статьи, бузуиречными (хотя и по иным причинам) и потому задолго до
статьи А.И. Данилова я изменил их и в тексте книги, и в тексте диссертации”
(курсив наш. - Н.К., О.Б.).
41 Мы развиваем здесь мысль, высказанную Ю.Л. См. его “Август...”
42 См. его весьма критическую - и вполне дружескую - оценку семинаров
М.Я. Гефтера: Баткин Л.М. Историк о себе... С. 54-55.
43 Один из эпизодов начавшихся вскоре гонений на М.Я. Гефтера, связанных
особенно осуждением в “высших инстанциях” вышедшего под его руководст¬
вом сборника “Историческая наука и некоторые проблемы современности.
Статьи и обсуждения” (М., 1969), потребовавшим реакции от партийных ор¬
ганов ИВИ, каковая последовала в конце 1970 - начале 1971 г. (подробнее
см.: Драбкин Я.С. Памяти М.Я. Гефтера // Новая и новейшая история. 1995.
№ 5. Особ. с. 121-124), - непосредственно затронул и Ю.Л. Будучи в то время
членом партийного бюро (его “производственного отдела”), он добился на
его заседании наиболее мягкого из возможных проекта резолюции общего
партсобрания института. По настоянию инструктора ЦК, курировавшего ин¬
ститут, этот проект был, однако, изменен и в него была включена формули¬
ровка о наличии в книге “принципиальных ошибок как методологических,
так и конкретно-исторических” - формулировка, сулившая “ошибившимся”
весьма строгие “меры пресечения” (изгнание из партии и, как возможное
следствие, - из института). Ю.Л. поручили огласить текст резолюции, за ко¬
торый должно было проголосовать собрание. Стремясь спасти М.Я. Гефтера
от репрессий, он, нарушив “партийную дисциплину”, прочел первый вариант
в надежде, что тот и будет принят. В последний момент это было замечено
кем-то из членов партбюро; разразился скандал. Грозившее теперь и Ю.Л. ис¬
ключение из партии заменили все же строгим выговором. Это был один из
многих эпизодов, демонстирующих удушающую атмосферу тех компромис¬
154
сов, на которые приходилось идти, и способствовавших понимании), m i о
“присутствие в партии порядочных людей” не спасает.
11 Термин “вторичные моделирующие системы” был изобретен В.А. Успен¬
ским как альтернатива “цензурно нежелательному” слову “семиотика”, что,
однако, явилось, но оценке Ю.М. Лотмана, результатом “поисков более точ¬
ных формул”, к каковым стимулировали тартусцев “внешние трудности”. -
Лотман Ю. От редколлегии // Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиоти¬
ческая школа. М., 1994. С. 502. Там же см. одну из ретроспективных оценок
этого движения его участниками.
13 А.Я. Гуревич подчеркивает влияние на него Ю.М. Лотмана и М.М. Бахтина
(Гуревич А.Я. Историк среди руин... С. 384); Л.М. Баткин говорит о своем спе¬
циальном, “как у всех”, внимании к тартусцам (Баткин Л.М. Историк о себе...
С. 66). Также и Ю.Л. с острым интересом относился к культурологическим
работам этой школы, прежде всего самого Ю.М. Лотмана, однако семиотиче¬
ского “птичьего языка” не особенно воспринимал.
16 Яркое описание московских кружков того и более позднего времени в их вос¬
приятии Л.М. Баткиным см. в: Баткин Л.М. Историк о себе... С. 54-67.
1/ Полемику вокруг идеи Б.М. Гаспарова о подобном эзотеризме тартуской
школы см. в: Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа.
С. 265-351.
4S Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972.
1,9 О специфике переработки зарубежных влияний в СССР, требовавшей, имен¬
но в советской изоляции, большей “додуманности” и “рефлективной энер¬
гии”, чем те, что были заложены в самих исходных идеях, см.: Баткин Л.М.
О том, как... С. 281-283.
М) Баткин Л.М. Историк о себе... Особенно: С. 57-58.
31 См. особенно его более позднюю статью, обобщающую суть полемики: Два
способа изучать историю культуры // Пристрастия... С. 163-185 (впервые
опубликована в журнале: Вопросы философии. 1986, № 12. С. 101-115. В ре¬
троспективе см. также его цитированные выше статьи: Баткин Л.М. Исто¬
рик о себе...; О том, как...
32 Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970.
4)3 Некоторые яркие детали ситуации см. в: Баткин Л.М. О том, как...
С. 275-277.
34 Баткин Л.М. Историк о себе... С. 49-52.
33 Главным редактором всего издания до своей смерти в 1973 г. был С.Д. Сказ-
кин, а затем - Л.В. Черепнин (скончавшийся в 1977 г.); ответственным редак¬
тором 1-го тома - А.И. Неусыхин, а после его смерти в 1969 г. - А.Р. Кор-
сунский (умерший в 1980). Ю.Л. выполнял в эти годы обязанности ответст¬
венного секретаря и члена Главной редакции всего издания, члена редколле¬
гии 2-го тома и был автором ряда глав во всех томах. После возвращения из¬
дания к жизни в начале 80-х годов главным редактором издания стала
З.В. Удальцова, а Ю.Л. - заместителем главного редактора.
36 Из официального отчета Ю.Л. 1969 г., отражающего как занятость “Истори¬
ей крестьянства”, так и иные его, новые устремления: «Работа в этом издании
займет большую часть моего времени в течение ближайших 2-3 лет (срок
был явно недооценен. - Н.К., О.Б.). Планы моей исследовательско-моногра¬
фической работы включают изучение двух тем: а) “Социальные изменения
во Франции в период войн и восстаний XIV в.” (основная проблема - война и
ее место в истории развитого феодального общества). (Война не стала веду¬
щей темой в дальнейших занятиях Ю.Л.; он, очевидно, предполагал приме¬
нить этот ракурс, в основном, к изучению рыцарства и, действительно, отча¬
155
сти использовал его, но преимущественно уже в 90-е годы; восстаниям же по¬
священа лишь статья: Предпосылки и характер крестьянских движений во
Франции XIV в. // Французский ежегодник. 1974. М., 1976. С. 205-225. - Н.К.,
О.Б.) б) Типология феодальных отношений и исследовательские приемы, не¬
обходимые для ее разработки».
57 Цит. но стенограмме обсуждения. Настаивая на идее эксплуатации крестьян¬
ства, А.И. Данилов пояснял: “Крестьянин умирал от голода ровно так же в
феодальной зависимости, как и вне ее”.
58 Гуревич А.Я. Аграрный строй варваров // История крестьянства в Европе.
Эпоха феодализма. Т. I. Гл. 3. С. 90-136; Неусыхин А.И. Эволюция общест¬
венного строя варваров от ранних форм общины к возникновению индивиду¬
ального хозяйства //Там же. Гл. 4. С. 137-176.
59 Обоснование этой позиции см.: История крестьянства в Европе... Т. 1. Введе¬
ние. С. 17 (сноска 2).
60 Бессмертный ЮЛ. Некоторые черты А.И. Нсусыхина как исследователя.
61 Говоря об учителе, ученик, наверное, нередко отмечает именно то, что в дан¬
ный момент наиболее важно для него самого. В связи с тем, как передается на¬
учная традиция, любопытно сходство нашего наблюдения со сказанным об
оценке А.И. Неусыхиным его собственного учителя, Д.М. Петрушевского:
“Поразительно, как часто его характеристики учителя совпадают с теми, кото¬
рые он воспитал в себе сам”. - Милъскап ЛТ. А.И. Неусыхин - ученый... С. 10.
62 На рукописи статьи кто-то из читавших ее коллег написал, обращаясь к
Ю.Л.: “Это хорошо: здесь много тебя самого. Это современное значение Не-
усыхина”.
63 Проблемы феодализма: Реферативный сб. М., 1975; Европейский город в си¬
стеме феодализма: Реферативный сб. М., 1979; Идеология феодального об¬
щества в Западной Европе: Проблемы культуры и социально-культурных
представлений средневековья в современной зарубежной историографии: Ре¬
феративный сб. М., 1980; Культура и общество в средние века: методология
и методика зарубежных исследований: Реферативный сб. М., 1982; Демогра¬
фия западноевропейского средневековья в современной зарубежной историо¬
графии: Реферативный сб. М., 1984. Важную роль в организации этих, изда¬
вавшихся ИНИОНом сборников играла также А.Л. Ястребицкая. Характер¬
на их изменяющаяся тематика, отражающая одновременно и “культурологи¬
ческий” крен в советской медиевистике, и собственные интересы Ю.Л., все
более обращающиеся к демографии. Перу Ю.Л. принадлежали также много¬
численные рефераты, печатавшиеся в Реферативном журнале ИНИОНа.
64 Блок М. Апология истории, или ремесло историка. М., 1973.
65 Особенно: Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М.,
1981; а также: Он же. Культура и общество средневековой Европы глазами
современников (Exempla XIII века). М., 1989; Он же. Средневековый мир:
Культура безмолвствующего большинства. М., 1990.
66 Наиболее заметной работой этого цикла стала статья: Бессмертный ЮЛ.
Мир глазами знатной женцнны IX века: (К изучению мировосприятия каро¬
лингской знати) // Художественный язык средневековья. М., 1982.
67 Опубликованные статьи но этим вопросам см. в списке трудов Ю.Л. Бес¬
смертного (кн. II этого издания); вместе с тем немалое число подобных работ
отразилось в докладах, но осталось но разным причинам в столе.
68 Неопубликованные доклады и лекции о рыцарской этике, относящиеся к
концу 70-х - началу 80-х годов, составляют толстую папку в архиве Ю.Л.
69 Бессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографической
истории Франции. М., 1991.
156
/0 Bessmertny Yu. L’Histoire demographique anthropologiquement orientee cl son
devenir en Russie // Historia a debate. Santiago de Compostela, 1995. Vol. 3.
F. 121-126. В этом докладе на международном конгрессе “Historia a Debate” в
Сантьяго-де-Компостела, как и в статье “Новая демографическая история”
(Одиссей-1994. М., 1994. С. 239-256), Ю.Л. представляет теоретическое обос¬
нование своего подхода уже в заново продуманном post factum виде.
и Bessmertny Yu. L’Histoire demographique... P. 125.
12 Moyen Age. T. XCIX. No 1 (5™ ser. T. 7). P., 1993. P. 139-140.
/3 Характерно, что, воспроизводя использованный Ю.Л. термин “объектив¬
ный”, Л. Женико подчеркивает, что он решительно не связан ни с какой идео¬
логией.
/4 Оценку Ж. Ле Гоффом предварительной и краткой французской версии кни¬
ги (Bessmertny Yu. La vision du monde et l’histoire demographique en France aux
IXe-XVe siecles. Quatre lemons au College de France. Mars 1989. P., 1991) см. в его
статье, публикуемой в этом издании.
15 Свидетельство А.А. Котоминой на сайте: http://ruthenia.ru/document/453724.htinl.
/6 Бессмертный ЮЛ. Мир глазами знатной женщины...
77 Этот переход выпукло показан в статье: Бессмертный ЮЛ. Новая демогра¬
фическая история. Об эволюции исторической демографии см. также: Он же.
Как писать историю. М., 1998. С. 6-7. Сравни, кроме того, опубликованные
под его редакцией сборники: Историческая демография докапиталистиче¬
ских обществ Западной Европы: Проблемы и исследования. М., 1988: Жен¬
щина, брак, семья до начала нового времени: Демографические и социокуль¬
турные аспекты. М., 1993; и антологию: Пятнадцать радостей брака и другие
сочинения французских авторов XIV-XV вв. М., 1991, составителем и ответ¬
ственным редактором которой он был.
78 Kopossov N. Dos au vent. Une histoire sans surveillance I I Espaces Temps.
Vol. 59-61. 1995. P. 224-230.
79 Результатом коллоквиума стала книга: Споры о главном. Дискуссии о насто¬
ящем и будущем исторической науки вокруг французской школы “Анналов”
/ Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 1993.
80 По материалам первого коллоквиума издана книга: Человек и его близкие на
Западе и Востоке Европы (до начала нового времени) / Под ред. Ю.Л. Бес¬
смертного и О.Г. Эксле. М., 2000 (немецкое изд.: Individuum und die Seinen.
Individuality in okzidentalen und in der russischen Kultur in Mittelalter und fruher
Neuzeit/Hg. von Yuri Bessmertny und Otto G. Oexle. Gottingen, 2001
(Veroffentlichungen des Max-Planck-Instituts fur Geschichte, 163.)); смерть Ю.Л.
задержала выход следующей книги: В своем кругу: Индивид и группа на За¬
паде и Востоке Европы до начала Нового времени / Под ред. М.А. Бойцова и
О.Г. Эксле (М., 2003), собравшей материалы 2-го коллоквиума (называвше¬
гося “Человек и его близкие. Чувства, эмоции и жизненный опыт на Западе
и на Руси в средние века”; он проходил в Москве 9-10 октября 2000 г., его за¬
седание стало последним в жизни Ю.Л. рабочим днем); третий коллоквиум,
посвященный образам власти в Европе и России до начала нового времени,
уже без Ю.Л., прошел в Геттингене в октябре 2002 г.; четвертый, на ту же те¬
му, состоялся осенью 2003 г. в Москве.
81 Эволюция взглядов Ю.Л. но этим вопросам отражена особенно в его статьях:
Что за Казус? // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории - 1996. М.,
1997. С. 7-24 (см. также дискуссию: Споры о казусе // Там же. С. 303-320);
Как писать историю. Французская историография в 1994-1997 гг. М., 1998
(препринт); Как же писать историю? Методологические веяния во француз¬
ской историографии 1994-1997 гг. // Новая и новейшая история. 1998. № 4.
157
С. 29-42; Коллизия микро- и макроподходов и французская историография
90-х годов // Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошло¬
го. М., 1999. С. 10-30 (версия: Микроистория и ее проблемы во Франции
90-х годов // Мир Александра Каждана: К 80-летию со дня рождения. М.,
2003. С. 304-322); Многоликая история (проблема интеграции микро- и мак¬
роподходов) // Казус-2000. М., 2000. С. 52-61 (версия: Проблема интеграции
микро- и макроиодходов // Историк в поиске... С. 291-301).
82 См. особенно: Бессмертный ЮЛ. Некоторые соображения об изучении фе¬
номена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей...
1995. М., 1995. С. 5-19. См. также полемику вокруг этого парадокса: Савиц¬
кий Е. Эта странная русская микроистория... // Казус-2003. М., 2003.
С. 546-569; Бессмертная О. Иная логика странного прошлого: в ней ли ка¬
зус? // Там же. С. 497-513. Она же. По-прежнему не подводя итогов... // Там
же. С. 576-583.
83 Одна из первых выпуклых постановок этой проблемы была представлена
в докладе в Сантьяго-де-Компостела (Bessmertny Yu. L’Histoire demo-
graphique...).
84 Особенно: Кнабе Г.С. Общественно-историческое познание второй полови¬
ны XX в., его тупики и возможности их преодоления // Одиссей-1993. М.,
1994. С. 247-255. Сравни также его статью в этой книге.
85 Обоснование этой точки зрения см., особенно, в его статьях: Новая демогра¬
фическая история. С. 248-249, 254, 256 (сноска 28); Частная жизнь: стерео¬
типное и индивидуальное. В поисках новых решений // Человек в кругу семьи.
Очерки по истории частной жизни в Европе до начала нового времени. М.,
1996. С. 11-19; Частная жизнь и индивид: Предварительные итоги //Там же.
С. 345-354; Проблема // Человек в мире чувств. Очерки по истории частной
жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала нового времени. М.,
2000. С. 7-15; Метод //Там же. С. 16-26.
86 Это странное ограбление... // Казус... 1996. М., 1997. С. 29-40; Казус Бертра¬
на де Борна, или “Хотят ли рыцари войны?” // Казус-1999. С. 131-147 (срав¬
ни другое: Вновь о трубадуре Бертране де Борне и его видении простолюди¬
на: К проблеме расшифровки культурных кодов // Одиссей - 1995. М., 1995.
С. 140-150); Скорбь о близких в ХИ-ХШ веках (по материалам англо-фран¬
цузской литературы) // Человек в мире чувств... С. 243-261 (версия: Ритори¬
ка рыцарской скорби по данным англо-французской литературы ХН-ХШ вв.
// Человек и его близкие... С. 64-83); Странное счастье рыцаря // Казус-2002.
М., 2002. С. 53-72; Рыцарское счастье - рыцарское несчастье (Западная Ев¬
ропа, ХИ-ХШ вв.) // В своем кругу...
87 Бессмертный ЮЛ., Бойцов М.А. Не подводя итогов... // Казус-2000. С. 180.
88 По этому поводу между одним из авторов этой статьи и Ю.Л. состоялась не¬
которая полемика: Копосов Н.Е. О невозможности микроистории // Там же.
С. 33-51; Бессмертный ЮЛ., Бойцов М.А. Указ. соч.
89 По принципу “смотреть в.оба”: когда целокупное видение прошлого как бы
двуслойно, подобно тому, как “формируется целостность нашего зрения”, со¬
вмещающего картинки, посылаемые в мозг каждым из наших глаз. См.: Бес¬
смертный ЮЛ. Многоликая история... С. 58.
90 Самою фрагментацию предмета истории Ю.Л. связывал нс только с транс¬
формацией познавательных подходов в сфере гуманитарных дисциплин, но
и с более широким изменением современных представлений (включая есте¬
ственные и точные науки, где его особенно заинтересовала синергетика, ра¬
боты И. Пригожина, С.П. Капицы и других) об упорядоченностях в целом и,
в частности, о дихотомии закономерного и случайного - изменением,
158
приводящим к тому, что случайное и маргинальное становится “привплеги
рованным предметом исследования”. Был, естественно, поставлен н вопрос
о применимости такого рода подходов в гуманитарных дисциплинах. Гм.
особенно: Бессмертный ЮЛ. Иная история... // Казус-2000. С. 169-172;
Многоликая история... С. 53-54.
91 Возражения Л.М. Баткина специально см. в: Баткин Л.М. Заметки о совре¬
менном историческом разуме // Казус-2000. С. 62-96 (особенно с. 88-93). Его
характеристику близости подходов группы Ю.Л. к своим собственным см. в:
Он же. Историк о себе... С. 87-89. Другие примеры полемики с представите¬
лями подхода, приобретшего в итоге название “казусный”, см. в: Историк в
поиске... (и в частности: Гуревич А.Я. Не “Вперед, к Геродоту!”, а назад - к
анекдотам. С. 234-239); краткий обзор реакций на труды группы см. также
в: Бессмертный ЮЛ., Бойцов М.А. Указ. соч.
92 Казус-1996. Индивидуальное и уникальное в истории / Под ред. Ю.Л. Бес¬
смертного и М.А. Бойцова. М., 1997; Казус-1999... М., 1999; Казус-2000...
М., 2000; Казус-2002... М., 2002; Человек в кругу семьи... / Под ред.
Ю.Л. Бессмертного. М., 1996; Человек в мире чувств... / Под ред. Ю.Л. Бес¬
смертного. М., 2000.
93 Впечатляющим свидетельством этого являются опубликованные В.А. Бло-
ниным и П.Ш. Габдрахмановым письма Ю.Л. Бессмертного: Из переписки
Ю.Л. Бессмертного с учениками в конце 70-х - начале 80-х годов // Одис¬
сей-1993. М., 1994. С. 218-231.
94 См.: Копосов Н.Е. Как думают историки. М., 2001; Он же. Логика демокра¬
тии // Новое литературное обозрение. М. (В печати.)
95 Сравни широкую критику на Западе в 80-90-е годы классической культур¬
ной антропологии (нередко указывающую на расистские импликации идеи
культуры). Обращение Ю.Л. к этому аспекту см. в публикуемом в этой кни¬
ге его докладе “Зима тревоги нашей...”.
96 Бессмертный ЮЛ. Иная история. С. 172.
97 Особенно на эти его размышления повлияла статья: Freedman Р., Spigel G.M.
Medievalisms Old and New: The Rediscovery of Alterity in North American
Medieval Studies // The American Historical Review. Vol. 103, N. 3. P. 677-704
(русский перевод: Фридман П., Спигел Г. Иное средневековье в новейшей
американской медиевистике // Казус... 2000. С. 125-164).
98 См. его статьи и тезисы докладов: Иная история (Вместо послесловия к ста¬
тье П. Фридмана и Г. Спигел) // Казус-2000. С. 165-177; Это странное, стран¬
ное прошлое... //Диалог со временем. Вып. 3. М., 2000. С. 34-46 (версия: Тен¬
денции переосмысления прошлого в современной зарубежной историогра¬
фии // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 152-158); К изучению разрывов в ин¬
теллектуальной истории западноевропейского средневековья // Преемствен¬
ность и разрывы в интеллектуальной истории: Материалы научной конфе¬
ренции. Москва, 20-22 ноября 2000. М., 2000. С. 34-36; Индивид и понятие
частной жизни в средние века (в поисках нового подхода) // Казус-2003. М.,
2003. С. 484-491. О понятиях “Другой”, “Чужой”, “Иной” в современной со¬
циальной истории //Там же. С. 492-496. Приложение этих размышлений к
конкретному материалу см. особенно в его статье: Странное счастье рыца¬
ря. См. также публикуемую в этой книге его лекцию: Другое средневеко¬
вье... и комментарий к ней.
99 Бессмертный ЮЛ. О понятиях “Другой”... С. 493
100 См. дискуссию по этим статьям Ю.Л. в рубрике: Иная “иная история”? // Ка¬
зус-2003. С. 497-594.
159
101 Интересно в этой связи наблюдение О.В. Гавришиной, которая говорит о
своего рода «локализации “исторического”» в размышлениях Ю.Л. о разры¬
вах в истории, когда “историческое” более “не предполагает [прямую] пре¬
емственность с древнейших времен до современности”, а “дробится на мно¬
жество видений, каждое из которых формулируется из определенной куль¬
турной позиции”, так что «целостность “истории” в версии XIX или XX вв.,
в рамках которой средние века наделяются определенными чертами (пусть
даже чертами особенного), в старом виде больше не работает». (Там же.
С. 518.) Мысль о “локализации исторического” требует, разумеется, даль¬
нейшего продумывания, включая, в частности, и вопрос о том, не послужит
ли это одним из продуктивных способов осмысления казусного подхода в це¬
лом и до какой степени.
102 “В каждом труде, достойном внимания, должна отражаться личность авто¬
ра”, - писал Макс Вебер (Вебер М. “Объективность” познания в области со¬
циальных наук и социальной политики // Культурология. XX век. Антоло¬
гия. М., 1995. С. 572). Со своей стороны, А.Я. Гуревич утверждал: “По мое¬
му мнению, в трудах крупных историков читателя интересует нс одна толь¬
ко информация о прошлом, но и их творческая личность, органически неот¬
делимая от содержания их исследований. Возможно ли отделить историче¬
ский опыт, аккумулированный в исследовании, от экзистенциального опыта
его создателя?” (Гуревич А.Я. Историк и история. К 70-летию Юрия Львови¬
ча Бессмертного // Одиссей-1993. М., 1994. С. 215).
Москва, РГГУ. Март 2000 г.
Справа налево: Л.Я. Гуревич, Джайлз Констебл, И.М. и Ю.Л. Бессмертные.
Москва, 1992 г.
И.М. и Ю.Л. Бессмертные в гостях у супругов Кэтрин Такоу и Джона Скотта.
Принстон, январь 1992 г.
10.Л. и Жорж Дюби на фоне замка Ив. Марсель, июнь 1991 г.
Ю.Л. в гостях у Жака и Ханки Ле Гофф. Париж, 1997 г.
Жан-Мари и Бернадетт Мартен, ЮЛ. и И.М. Бессмертные. Близ Гренобля,
1991 г.
Клаудио Серджио Ингерфлом (слева) и Пол Фридман в гостях у Бессмертных.
1994 г.
С Рольфом Шпранделем (после доклада Ю.Л.). Вюрцбург, 1996 г.
Отто Герхард Эксле и семья Бессмертных. Мюльхаузен (Германия), 1996 г.
Медиевистический симпозиум в Л с Грее. 19% г. Слева направо: Пол Фридман,
Ю.Л., Моник Бурэн, Жан-Пьер Делюмо (младший)
Ю.Л., Алэн Буро, Жан-Мари Мартен на том же симпозиуме
| ||м и пгация первого тома Очерков по истории частной жизни “Человек в кругу
* < ii.ii” и первого выпуска альманаха “Казус. Индивидуальное и уникальное в
• lopiiii”. Книжная лавка РГГУ “Кентавр". Москва, 1996 г.
После завершения 1-го Российско-германского коллоквиума “Человек среди
близких”. Михаил Бойцов, Лутц Фенске, Ю.Л., Наталья Пушкарева, Ольга Ко¬
шелева, Людвиг Штайндорф, Павел Габдрахманов. Гёттинген, 1997 г.
9 октября 2000 г. Первый день 2-го Российско-германского коллоквиума “Че¬
ловек среди близких: чувства, эмоции и жизненный опыт на Западе и Востоке
Европы”. Последний в жизни ЮЛ. рабочий день. С Отто Герхардом Эксле и
Бернхардом Юссеном
С одним из последних учеников, Женей Савицким, тогда же
Жак Ле Гофф
СРЕДНЕВЕКОВЬЕ ЮРИЯ БЕССМЕРТНОГО*
)i;i статьи - дань уважения двум сторонам творчества Юрии
I.* и мсртиого как историка. Начиная с 1989 г. он уделял особенное
ШМ1М.М111С работе в области исторической методологии и журналу
< >ц111чччГ\ одним из основных создателей и вдохновителей которо-
HHHI налился. Журнал был призван способствовать обновлению ис-
I прической проблематики в стране, которая тогда еще была Совет-
• I мм ( 'окном. До 1989 г. Ю. Бессмертный публиковал работы глав¬
ным поразом по исторической демографии средневековой Франции,
мп м тогда он интересовался проблемами самого изучения истории.
И< трак в полном смысле этого слова, Юрий Бессмертный ставил
мпиросы исторического исследования в форме проблем, определяя
и» русло п перспективы, в которых надлежало эти вопросы рассма-
ipHMHTi., п одновременно отыскивал и анализировал источники, на
мипрыс можно было опереться, дабы сопоставить фактологиче-
и ум сторону исторической действительности с ее восприятием сов¬
ременниками событий. Легко заметить близость этого подхода к на-
iipaitiicinno, присущему французским “Анналам”. Не случайно, в
I•Ж1) г. - в период, называемый перестройкой, когда историческое
p.i нштие привело к тому, что тиски партийного контроля в Совет-
• ком Союзе начали разжиматься, - Юрий Бессмертный смог прие-
ч л i t. по приглашению Жоржа Дюби и Коллеж де Франс в Париж с
чек цн и ми. Первая из них называлась: «Научное направление журна-
'i.i "Анналы” как феномен современной историографии: взгляд из
Москвы».
Б начале своей научной карьеры в Советском Союзе Юрий Бес-
• мертвый, участвуя в официальных коллективных трудах (пусть и
пс внося в них, как он сам пишет**, особо оригинального вклада),
приобрел глубокие познания - насколько это позволяла ограничен-
l(itynes Le Goff. Le Moyen age de Youri Bessmertny.
'Груды Ю.Л. Бессмертного переведены на европейские языки лишь фрагмен-
ырпо (см. список его трудов в кн. 2 настоящего издания); не все из переведенного
ы ало известно автору этой статьи. Тем больше мы ценим научную смелость вы¬
дающегося французского историка, предложившего один из взглядов с Запада на
мюрчество Ю.Л. Статья основана преимущественно на издании: Bessmertny Y. La
vision du monde et l’histoire demographique en France aux IX-XVC siecles. Quatre lemons
an College de France, mars 1989. Preface de Georges Duby. P., 1991 (Documents et inedits
du College de France). Оно, если не указано иначе, и цитируется в тексте (Примеча¬
ние редактора).
1 Имеется в виду, по-видимому, статья: Bessmertny Yu. August 1991 as Seen by a
Moscow Historian, or the Fate of Medieval studies in the Soviet Era // The American
Historical Review. 1992. Vol. 97. N 3. P. 807. Ее русский оригинал публикуется выше
(Август...) (Примечание редактора).
<» I lomo historicus. Кн. I
161
ность доступа советского историка к источникам - в специфической
области истории Франции. Его имя справедливо фигурирует среди
имен историков, представленных в библиографии “Средневековая
история во Франции. Итоги и перспективы, 1991”, изданной фран¬
цузским Обществом историков-медиевистов - преподавателей выс¬
шей школы. Он упоминается здесь не в связи со статьей “Размышле¬
ния о крестьянских восстаниях XIV века во Франции”, опубликован¬
ной в Москве в 1977 г. в сборнике “Франция в исследованиях совет¬
ских историков”1, где он выступил не столько с собственным иссле¬
дованием, сколько как продолжатель той яркой дискуссии, которая
как раз тогда разгорелась между Борисом Поршневым и Роланом
Мунье по поводу “крестьянских бунтов”. Он назван тут за его вклад
в изучение “систем родства” и “структур крестьянской семьи”2.
Иными словами, исследования Юрия Бессмертного были помещены
здесь нами, Жаком Берлиозом и мной, именно в русло наиболее но¬
ваторских и плодотворных направлений медиевистики, в рубрику
“Антропология и история”, в ту отрасль “исторической демогра¬
фии”, о которой в этом же труде Робер-Анри Ботье писал как о
“территории”, на которой французские медиевисты работают в по¬
следние годы с наибольшей интенсивностью и которая стала “осо¬
бой, необыкновенно бурно развивающейся областью социальной
истории”2.
Историческая демография - такая, какой занимался Юрий Бес¬
смертный, - и в самом деле представляет собой подход, отличаю¬
щийся исключительной продуктивностью. Этот подход привел к об¬
новлению социальной истории, поскольку, рассматривая семью,
линьяж в контексте истории социальных групп, помог увидеть в них
важнейшую составляющую феодальной системы, что позволило уй¬
ти от принятого в примитивно понимаемом марксизме упрощения,
сводящего все к чисто экономическим причинам, и от заводящей в
тупик дискуссии о базисе и надстройке, о глубинных и поверхност¬
ных структурах.
Так, Юрий Бессмертный, будучи в числе тех советских истори¬
ков, которые стремились избежать следования марксистско-совет¬
скому катехизису, пытался “выявить специфику и разнообразие
ментальных структур, присущих различным социальным группам в
разное время”. Он в особенности интересовался исторической демо¬
графией IX столетия и семьей каролингской эпохи. Он пришел к вы¬
воду, что демографическая ситуация этого времени характеризуется
“сосуществованием многих брачных моделей, разных матримони¬
альных схем”, и показал, что “церковный брак отнюдь не являлся
единственной формой признававшегося семейного союза”. Таким
образом, в части своих заключений он присоединился к выводам,
сделанным рядом видных западных медиевистов, в том числе Пье¬
ром Тубером и Жоржем Дюби. В частности, ему удалось высветить
особенности заключения брака и вне того периода, в течение кото-
162
I и »m утверждался - но лишь постепенно, как это было пока ишо
А\ jljooii, - моногамный нерасторжимый христианский брак. Сред
in игмжье Юрия Бессмертного - это средневековье, христианизация
иморого происходила очень медленно.
Имеете с тем он опровергал ряд других точек зрения, принятых
in 'которыми западными медиевистами. Так, он оспорил идею о низ-
|«»м уровне брачности и демографическом застое в IX в. Показав, что
m moi рафичсский подъем стал набирать обороты ранее XI и даже
Ч i голетия, Ю. Бессмертный тем самым уже заранее определил свою
||1Н1щшо в развернувшихся в последнее время дебатах по поводу
феодальной революции” 1000-го года*. Для него не существовало
| iремительного рывка в развитии западного средневековья в начале
ЧI в. это был постепенный и постоянный рост, начавшийся еще в ка-
I »•»и и и гскую эпоху. На центральную эпоху средневековья,
ЧII XIII вв., по мнению Юрия Бессмертного, приходится скорее фаза
уморения демографического развития и трансформации семейных
• I руктур, чем собственно апогей этого развития. Он полагал, что цер-
I ппмый брак, несмотря на его значительное продвижение, еще не по-
|п'дмл повсюду, и менее всего в среде аристократии, которая продол-
K.uia сохранять традиционные формы союзов, в то время как они уже
мметпо утрачивали свои позиции в крестьянских семьях**.
()н пришел к выводу, что увеличение числа детей происходило
in» многом благодаря лучшей заботе о них, объяснявшейся, с одной
• троны, такими изменениями ментальности, в результате которых
дети обрели большее значение для взрослых, а с другой - экономи¬
ческим подъемом, обеспечивавшим “более благоприятные матери-
,н1Ы1ые условия для лучшего ухода за младенцами”. Таким образом,
пи присоединился к критике, высказанной в адрес Филиппа Ариеса
ни поводу его слишком однозначных утверждений о безразличии к
дс I ям в средние века.
И методологическом отношении мы видим здесь пример того,
к.1к, объясняя историческое развитие, Юрий Бессмертный исходит
in его многофакторности, множественности его причин. Демогра¬
фия детства ставится им в зависимость от сочетания самых разных
перемен в обществе: материальных (экономика), физиологических
(состояние здоровья), социальных и научных (прогресс в области ги-
1ПСПЫ и ухода за грудными детьми), психологических (изменение
ментальности).
Что касается весьма важного вопроса - брачного возраста, став¬
шего предметом жаркой полемики среди историков, - Юрий Бес- II Ь>лробнее об этой дискуссии и о позиции Ю.Л. Бессмертного в ней см.: Бессмерт-
ш>1н ЮЛ. “Феодальная революция” X-XI вв.? // Вопросы истории. М., 1984. № 1.
< ’ S2 67 (Примечание редактора).
Но сравнению с “La vision...” Ю.Л.Бессмертный представляет эту картину как бо-
||сг сложную в своей книге “Жизнь н смерть в средние века”. См.: С. 77-87
(псооенно с. 82-83), 119-123 (Примечание редактора).
163
смертный был не согласен с мнением большинства, считавшего
поздний возраст заключения брака, в особенности среди мужчин,
специфической чертой европейской семьи. Опираясь прежде всего
на нормативные источники (сочинения юристов и моралистов
XIII в.) и литературные произведения (романы), он утвреждал, что
“средний возраст заключения молодыми людьми церковного брака
составлял от 15 до 20 лет”, и что, “со всей очевидностью (sic! - ЖЛ.),
возраст внецерковных союзов был, по большей части, близок к
нижней границе этого интервала”. Однако, если ныне и отброшены
сильные преувеличения, которые вытекали порой из гипотезы о
позднем возрасте заключения браков (так, его даже считали услови¬
ем, благоприятствовавшим зарождению капитализма), то последние
исследования, скорее, эту гипотезу подкрепляют. Джек Гуди, несмо¬
тря на отрицательное отношение к самой идее европейской модели
семьи, полагает, что демографическое поведение, подразумеваю¬
щее поздний возраст вступления в брак, имело место начиная уже со
средних веков4.
Средневековье Юрия Бессмертного, безусловно, зависело от тех
источников, которые были ему доступны в изолированном от внеш¬
него мира Советском Союзе. Тем больше он стремился к контактам
с западными медиевистами и еще более старался максимально ис¬
пользовать те источники, которые были в его распоряжении в Мо¬
скве. Его средневековье поэтому зависит преимущественно от нор¬
мативных и нарративных источников - что не часто встречается
среди западных медиевистов. Невыгодное положение исследователя
в смысле его обеспечения материалом компенсировалось, тем са¬
мым, обращением к источникам, позволяющим обнаружить такие
исследовательские ракурсы, которые слишком часто оставались не¬
замеченными и представляют особый интерес.
Он был отнюдь не единственным историком, использовавшим
для изучения каролингского времени полиптики и капитулярии; но
он исследовал также и варварские правды, анналы, жесты, агиогра¬
фию, картулярии, хроники, пенитенциалии, постановления церков¬
ных соборов, подчинив их целям исторической демографии. Он вос¬
пользовался, помимо прочего, знаменитым нормативным текстом -
письмом-трактатом, или “поучением”, написанным сыну Дуодой,
знатной женщиной, происходящей из австразийской аристократии
начала IX в., - чтобы изучить роль духовных ценностей и воспита¬
ния среди других характеристик раннесредневековой семьи5.
Рассматривая период XI—XIII вв., Юрий Бессмертный исполь¬
зовал частные и королевские акты, грамоты, данные антропони¬
мики - но также и exempla, проповеди, литературные произведе¬
ния, генеалогии, воспитательные и нравоучительные наставле¬
ния, синодальные статуты, завещания. Таким образом, он смог
обратить демографическую историю к изучению средневековых
представлений о старости и болезни, о жизни и смерти. Средневе-
164
мни,с, которое он открыл нам, - это живое средневековье, сред
пгвеконье, исполненное порыва к жизни.
Нго замечательные лекции, прочитанные в Коллеж де Франс в
марте 1989 г., были опубликованы в начале 1990-х годов под назва¬
нием “Видение мира и демографическая история Франции в
\\ XV вв.”6 Одновременно в Москве вышла его большая книга
“Жизнь и смерть в средние века”7.
И именно в ракурсе рассмотрения роли ментальностей и систе¬
мы ценностей Ю. Бессмертный обратился в те же годы к исследова¬
ниям рыцарства и образа рыцаря, включившим и оценку места иде¬
йной рыцарственности в современности: рыцарское поведение вчера
п с егодня. Его средневековье присутствует и в настоящем, а то и жи¬
вет в нем.
11аконец, последние столетия средневековья, XIV-XV вв., - тре-
I пн из рассмотренных Юрием Бессмертным периодов этой эпохи. С
тики зрения демографической истории он отмечает в нем целый
ряд парадоксов. Как и все историки, занимавшиеся этим временем,
* >и был поражен “катастрофическим демографическим спадом”, в
котором он, однако, не стремился отделить массовую гибель людей,
вызванную Черной смертью, от, по-видимому, имевшего место дол-
юсрочного демографического упадка, начавшегося еще до 1348 г.,
как склонны это видеть историки сегодня*. Феномен, который в ка¬
ком-то смысле стал стержнем его демографических исследований -
процесс распространения церковного брака, - представляется ему
достигшим теперь своего завершения. Почти все браки во всех соци-
аньпых слоях отныне становятся церковными. Но это отнюдь не
препятствует распространению проституции, внебрачных детей, со¬
хранению коллективных изнасилований. Таков первый из парадок¬
сов - впрочем, не есть ли это, одновременно, и следствие обязатель¬
ного для всех нового порядка?**
Другой парадокс: тогда как, казалось бы, демографический спад
должен был бы подвигнуть молодых холостяков к снижению воз¬
раста вступления в брак или хотя бы к тому, чтобы сохранять его на
нижнем уровне, брачный возраст у мужчин, как обнаружил Юрий
I бессмертный, в этот период крайне редко оказывается ниже 25 лет.
' )то заставляет исследователя сделать существенное теоретическое
»амечание: не существует простой причинно-следственной, и тем бо-
Иместе с тем Ю. Бессмертный отмечает, что тенденции, сдерживавшие естествен¬
ным прирост населения (и в частности выявленная им тенденция откладывать
вступление мужчин в первый брак), действовали во Франции “независимо от всех
кризисных явлений и задолго до них”, а “стагнация населения”, возможно связан¬
ная с ними, “наблюдалась в некоторых французских провинциях с конца
XIII в.”. См.: Жизнь и смерть... Особенно с. 174 (Примечание редактора).
()6 особенностях ментальности, вызвавших этот парадокс, и других его причинах
и трактовке Ю.Б. см.: La vision... Р. 45^16; Жизнь и смерть... С. 146-158 (Примеча¬
ние редактора).
165
лее автоматической, зависимости между явлениями ментальности,
моделями брачного поведения, представлениями и фактической сто¬
роной реальности, так что демографическая кривая оказывается ре¬
зультатом сочетания психологических факторов (малоизученных п
с большим трудом поддающихся анализу) и иррациональной практи¬
ки людей*.
И последний парадокс: демографический спад, как кажется, от¬
нюдь не толкал холостяков к тому, чтобы восполнить его путем уве¬
личения рождаемости. В XV в. можно видеть даже ее некоторое ог¬
раничение. Не объясняется ли это желанием людей поддержать
рост уровня жизни, явившийся следствием демографического спада?
Вместе с тем XV век стал периодом демографического восста¬
новления. Его причинами были развитие гигиены и увеличение
средней продолжительности жизни**, что проявилось как в реаль¬
ных фактах, так и в сфере представлений. Если в XIII в. рыцаря на¬
зывали стариком уже в 40 лет, то в XV в. старыми считали лишь 50-
или даже 60-летних. Так, в XV в. во Франции развивалось то сочета¬
ние смятенного отчаяния с неистовой жаждой жизни, о котором за¬
хватывающе написал Хейзинга в '‘Осени средневековья”. Психоло¬
гические потрясения не только не помешали, но и способствовали
тому, чтобы благодаря обширным потенциям демографического ро¬
ста, существовавшим в стране, и порыву к жизни, характеризовав¬
шим демографическое поведение, Франция стала самой населенной
европейской страной и получила возможность “утвердить свое по¬
литическое могущество и культурное процветание”.
Занимаясь исторической демографией, понимаемой им в самом
широком и самом глубоком смысле - как изучение места мужчин и
женщин в функционировании и развитии общества и страны, -
Юрий Бессмертный вполне осознанно обратился к методу, позво¬
лявшему обновить традиционную историческую науку и выйти за
пределы абстрактных догм официальной марксистской идеологии, -
а именно к количественному анализу. Средневековье Юрия Бес¬
смертного - это средневековье столько же чисел, сколь и ценностей.
В своих количественных подсчетах он весьма осторожен, осо¬
бенно при изучении каролингского периода, когда он (не разделяя,
впрочем, пессимизма некоторых медиевистов в отношении докумен¬
тальной ценности полиптиков) постоянно выбирает “самую зани-
* О причинах парадоксальной демографической ситуации, нацеленной - в период
повторяющихся социально-политических и демографических кризисов - на сдер¬
живание роста брачности и рождаемости, и, тем самым, роста населения в целом,
ситуации, определявшейся “не конъюктурными, но структурными” чертами соци¬
альной и демографической системы, см.: Жизнь и смерть... Гл. 4. С. 135-207,
особенно с. 161, 173-174, 183-186, 190-192 (Примечание редактора).
** Подробнее о сложном комплексе факторов, ведших к демографическому восста¬
новлению, см.: Жизнь и смерть... Гл. 4. С. 135-207, особенно с. 183-186, 192 (При¬
мечание редактора).
166
| « иную оценку”, “число, приближающееся к нижней границе полу
'|. мних данных”, повышая надежность полученных по полип гикам
цифр. В тех случаях, когда в его распоряжении имеются источники,
тииоляющие сделать количественные наблюдения, он ведет тща-
I*•'1Ы1СШПИС подсчеты. Используя норманнскую хронику начала
\ II в., составленную Ордериком Виталием, для оценки числа выжи-
luitniiix детей в расчете на одну семью, Ю. Бессмертный делает та-
| пи вывод: “итак, в соответствии с моими расчетами, число (значи-
icim.iio заниженное по сравнению с действительным) выживших в
расчете на одну семью детей в среднем составляло 3,5 человека”. И
пн подчеркивает вновь и вновь, сколь осторожна его методика, так
• .|к она предполагает, при получении более высоких, чем ожидалось
цифр, постоянное “занижение естественного демографического
прироста”. Такую же осторожность он проявляет и при определении
• ре дней продолжительности жизни среди той категории населения
начала XIII в., которая подвергалась риску самой высокой степени:
рыцарей, принявших участие в IV Крестовом походе, чьи имена при-
иедсны Виллардуэном в его хронике. И несмотря на то что Юрий
бессмертный “умышленно занизил возраст смерти во всех сомни-
м иьпых случаях, средняя продолжительность жизни достигла 48 с
ппиовпной лет”.
11о итогам таких расчетов московский историк составил табли¬
цы что служит одним из ценных следствий количественного под-
\пдл в демографической истории. В приложении к изданию его лек¬
ции, прочитанных в 1989 г. в Коллеж де Франс, представлено 8 спе-
цплпыю разработанных таблиц. Таким образом, он внес значимый
амид и в выработку того метода, который в последней трети XX в.
привел как к новациям, так и к дискуссиям в историографии, - мето¬
па количественной истории8.
Понимание истории Юрием Бессмертным - плод характерного
дни пего осмысления проблем и его исследований в русле шедшего в
»го время историографического обновления - вместе с тем несет на
• гос, как это подчеркивал он сам в своей четвертой лекции в Кол-
ч г ж де Франс*, отпечаток русской историографической традиции,
|.<> горая так или иначе смогла пережить испытания, выпавшие на ее
IIOHIO в советское время. Ю. Бессмертный напоминал о значении
русской школы медиевистики конца XIX - начала XX в., представ-
'icniioii такими именами, как М. Ковалевский, П. Виноградов (став-
нпш профессором Оксфордского университета), Н. Кареев, И. Лу-
'11111,14114, Д. Петрушевский. Влияние этих ученых, а также знакомст¬
во (хотя бы частичное) с трудами западных медиевистов, в особен¬
ности А. Доиша, А. Тойнби, М. Блока, позволяли советским истори-
Русскпй оригинал этой лекции ныне опубликован. См.: Бессмертный ЮЛ. Пути
медиевиста в СССР // Французский ежегодник - 2002. М., 2002. С. 247-271 (Приме¬
чание редактора).
167
кам, занимавшимся средневековьем, сохранять относительную сво¬
боду взглядов, отражавшуюся в их исследованиях. Ю. Бессмертный
так написал об этом: “Осенью 1945 года в Московском университе¬
те ни у кого не было сомнений в том, что единственной, или почти
единственной, кафедрой, на которой сохранились хоть некоторые
традиции настоящей науки, была кафедра истории средних веков”.
Но в конце эпохи сталинизма безжалостные преследования обруши¬
лись и на медиевистов, отличавшихся определенной независимо¬
стью суждений, как это случилось с А. Неусыхиным. Наряду с обви¬
нениями в “космополитизме”, направленными, в основном, против
преподавателей и исследователей - евреев, обвинения в “объекти¬
визме”, т.е. в отказе от идеологической воинственности, позволили
удушить одновременно и традиции научной добросовестности, и по¬
пытки обновления, параллельного тому, что происходило в исто¬
риографии на Западе.
Период ограниченной и временной оттепели, начавшийся после
смерти Сталина и XX съезда КПСС и закончившийся уже через
6-8 лет, открыл путь исследованиям по истории ментальностей, в
которых принял участие Юрий Бессмертный, и по истории культу¬
ры и индивидуальности, что сделало известным на Западе имя Аро¬
на Гуревича. В это время сражения историков нового направления
против советской историографической догматики сосредоточились,
в частности, вокруг издания “История крестьянства в Европе” и, в
конечном счете, привели к появлению в 1985-1986 гг. трехтомного
труда под этим названием, написанного в духе относительной неза¬
висимости от советского ортодоксального мышления.
Юрий Бессмертный деятельно во всем этом участвовал. Но его
главным делом стала историческая демография. Именно на этой ни¬
ве он творил 'го средневековье, которое было всеохватным, сбалан¬
сированным, многомерным, отмеченным чертами как русской доре¬
волюционной традиции, так и историографического обновления,
осуществлявшегося Юрием Бессмертным в его оригинальной и
очень личной манере в сотрудничестве с российскими и западными
историками нового направления. 11 Bessmertny Y. Reflexions sur les soulevements paysans du XIVе s. en France // La
France dans les recherchcs des historiens sovietiques. M., 1977 (Переработанный
вариант статьи: Бессмертный ЮЛ. Предпосылки и характер крестьянских
движений во Франции XIV в. // Французский ежегодник. 1974. М., 1975. - Ред.).
2 L’Histoire rr^didvale en France. Bilan et perspectives en 1991. P., 1991. P. 274, 293.
3 Ibid. P. 63, 65.
4 Goody J. La famille en Europe. P., 2001.
5 Bessmertny Y. Le monde vue par une femme noble au IXе siecle // Le Moyen Age.
1988. N 2. P. 161-184. (По-русски см.: Бессмертный ЮЛ. Мир глазами знатной
женщины IX в.: (К изучению мировосприятия каролингской знати) // Художе¬
ственный язык средневековья. М., 1982. С. 83-107. - Ред.).
168
'■ Ucssmertny Y. La vision du monde et l’histoire demographique en France aux IX1’ XV''
•.ircles. Quatre legons au College de France, mars 1989. Preface de Georges Duhy. P.,
I‘>91 (Documents et inedits du College de France).
; Iбессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографическом
истории Франции. М., 1991.
11 ( м.: Furet Fr. Le quantitatif en histoire // Faire de l’histoire. I. Nouveaux problemes /
I d. J.Le Goff et P. Nora. P., 1974. P. 69-93 (Эта статья была впервые опублико-
и.шл в журнале “Анналы” (Annales. E.S.C.) в 1971 г. под названием “L’histoire
quantitative et la construction du fait historique”. - Ped.).
Перевод с французского
Веры Ченцовой, Ольги Бессмертной
Пол Фридман
ИСПАНСКИЙ МЕДИЕВИСТ
ВО ВРЕМЕНА ДИКТАТОРА ФРАНКО:
ЖАУМЕ ВИСЕНС И ВИВЕС
(1910-1960)*
“Желаю вам жить в интересные времена” - гласит древнекитай¬
ское проклятье (или то, что считается древнекитайским проклять¬
ем)1. Каково бы ни было происхождение этого многозначительного
изречения, отражающего конфронтацию индивида с историей, оно
обрело международное хождение: в Соединенных Штатах его то и
дело упоминали мои родители, его же часто цитировал Ю.Л. Бес¬
смертный, памяти которого я и посвящаю свою, боюсь, не вполне
достойную этого, статью.
Если кому-то когда-либо и приходилось быть свидетелем “инте¬
ресных времен”, так это именно нашему покойному коллеге и учи¬
телю. Вместе с миллионами других советских людей он пережил
эпоху сталинизма - строя, сумевшего соединением системы террора
и экзальтированного стремления к триумфальным достижениям мо¬
билизовать многомиллионное население страны на выполнение так
называемой великой исторической миссии. Пройдя войну, пережив
накатывавшиеся одна за другой волны культурных и политических
репрессий, Ю.Л. Бессмертный - как ученый-историк и участник Ис¬
тории - лицом к лицу сталкивался со странными и ужасными собы¬
тиями современности, когда пытался вдуматься и понять отдаленное
прошлое. Весь его путь в науке убедительно показывает, что значит
быть историком высочайшего морального уровня.
Те из нас, кому - по крайней мере до сей поры - выпадал на до¬
лю более легкий жребий наблюдать “интересные времена” с безо¬
пасного расстояния, слишком уж склонны считать изучение истории
чисто интеллектуальным занятием, а то и просто развлечением, ри¬
скуя забыть, почему это так важно. В более трудных условиях, харак¬
терных для диктаторских режимов Европы, изучение средневеко¬
вья, которым занимались немногочисленные кружки преподавате¬
лей и студентов, не только провоцировало (и провоцирует ныне) уг¬
лубленные размышления над историческими процессами отдален¬
ного прошлого, но косвенно заставляло задуматься о положении че¬
ловека в современном обществе. В результате и рождалась требую-
* Paul Freedman. A Spanish Medievalist under the Franco Dictatorship: Jaume Vicens i Vives
(1910-1960).
iii.ivi мужества попытка бороться с намеренным приглаживанием
пою или стиранием его из памяти и - соответственно - с пска-
• * пнем настоящего.
Юрия Львовича всегда интересовали особые случаи и казусы исто¬
рическом реальности, какие могли быть сопоставлены друг с другом
1 •• I юго, чтобы непременно отыскивать в них параллельные, поддаю¬
щиеся легкому сравнению черты. В предлагаемой статье я предпола-
| .но рассмотреть творческий путь и научное влияние историка, кото-
рип> нс побоюсь назвать ведущим представителем исторической нау-
| и и Каталонии, крупнейшей фигурой в испанской историографии
\ \ и., Жауме Висенса и Вивеса2. Я хотел бы описать здесь некоторые
•и мскты жизни Вивеса и его моральную позицию как историка в свя-
IIII’ гем, что значит изучать историю в помрачившемся мире.
Жауме Висенс и Вивес был не только медиевистом, но еще и ис-
I при ком нового времени; особенно успешно он занимался историей
I Ьч1.11[11 п XIX в., в частности историей Каталонии. В 1930-е годы,
• ше студентом, а затем и как преподаватель барселонского универ-
• и I ста, он предложил объективный, систематический и основанный
мп архивных материалах взгляд на историографию, совершенно от¬
чинный от романтического дискурсивного стиля каталонских наци-
пил мистических ортодоксов того времени. Висенс сочувствовал Ис-
Республике и, с точки зрения победителей в Гражданской
ипнне, скомпрометировал себя тем, что поддерживал политические
у* I ре мления республиканцев; несмотря на это, он остался в Испании
нпепе победы генерала Франко. В январе 1939 г., когда бои еще не
икпичились, но война уже явно была проиграна, Висенс отправил-
• и имеете с мужем своей сестры к французской границе, чтобы уйти
и и и манне - во Францию. Близ деревни Мединья, к востоку от Хи¬
роны он вышел из машины и обнял на прощанье зятя, предпочитая
ос I лться на родине и попытать счастья при новом режиме3.
()тказ уйти в изгнание был совершенно необычным поступком
« ргди интеллектуалов его круга. Целых восемь лет после этого Ви-
• г нс пребывал как бы в некоем политическом чистилище. Три неде-
'ш пн скрывался от властей, а затем был подвергнут долгой и унизи-
I»• икмоп процедуре “деконтаминации” (depuraciyn). Затем последовал
I раткпй период подлинной ссылки в Баесе в Андалусии, после чего
• мv оыло разрешено вернуться в Барселону, но запрещено препода¬
на и. в университете. Начало 1940-х годов было для него периодом
месима нелегким, но в то же время необычайно продуктивным, тю-
• к пинку Висенс имел возможность публиковаться и даже основал из-
1Ы гсльскую компанию “Тейде” (это название не имеет смыслового
шачсипя). В 1946 г. он получил должность в Университете Сарагос-
i м, а в 1948 г. ему, наконец, разрешили участвовать в конкурсе на
дпижиость профессора в Барселонском университете. Годы, последо¬
вавшие за возвращением в университетскую жизнь, отмечены совер¬
шенно неистовой активностью Висенса в качестве преподавателя,
171
журналиста и ученого-историка, исследователя не только средневе¬
ковья, но и нового времени. Он привносит новые методы, новые идеи
и неукротимую энергию и оптимизм в изучение истории; в 1950-х го¬
дах, в период осторожного, но уже заметного экономического упоря¬
дочения и не очень охотного ослабления репрессий, он начинает зани¬
маться политикой. Его безвременная смерть от рака в 1960 г. лишила
Каталонию одной из ведущих фигур ее культуры, а Испанию - одно¬
го из самых значительных звеньев, связывавших ее с европейским ми¬
ром, который обскурантистский режим, установившийся в стране,
пытался держать на безопасном для себя расстоянии.
За годы, прошедшие после смерти Висенса, его имя стало заслу¬
живать гораздо большего, чем упоминание в сноске, когда речь идет
об интеллектуальной жизни общества при франкистском режиме. За
прошедшие сорок лег известность Жауме Висенса и Вивеса не просто
возросла: его имя обросло некоей мифологией, даже агиографией.
Это несколько удивляет - ведь взгляды его были эклектичны, ему не
удалось сформировать последовательную идеологию. Он не был ни
марксистом, ни убежденным каталонским националистом. Он прини¬
мал и использовал метод квантитативного анализа в исторических ис¬
следованиях, по публиковал и самые традиционные, описательные
биографические и политические работы. Порой ему приписывают
честь привнесения подходов французской школы Анналов в испан¬
скую историческую пауку, однако дело не только в том, что и другие
испанские историки были столь же активны в этом отношении, но и в
том, что собственные взгляды Висенса отличались большей теоретич¬
ностью и были гораздо более политическими, чем предлагалось мето¬
дологией Анналов. Его точка зрения на взаимосвязи между историей
и географией (если взять хотя бы один пример из тех, что, как кажет¬
ся, могут иметь отношение к Анналам) была абсолютно индивидуаль¬
ной, чуть ли не эксцентричной, и может, скорее, объясняться влияни¬
ем Арнольда Топнбп, чем французских Анналов. Висенс жив по-преж¬
нему - и во многих из его собственных опубликованных работ, и в де¬
ятельности его учеников, возглавляющих исторические исследования
в Барселоне и энергично знакомящих широкую аудиторию с испан¬
скими историческими трудами, объединяя историю Иберии в единое
целое с историей Европы.
Новая биография, написанная Жозепом М. Мукосом и Льоре-
том, намеченная к изданию диссертация Микеля Марина Желаберта
по испанской историографии 1950-х годов, и публикации корреспон¬
денции Висенса дают нам возможность поразмышлять о значении
его творчества и о его влиянии на иберийскую историографию4.
Мне хотелось бы избежать упрощенных параллелей между теми
жизненными перипетиями, что выпали на долю Висенса и Вивеса в
Испании и Юрия Львовича Бессмертного в России. Хотя жизненный
путь обоих ученых позволяет увидеть историка как действующее
лицо политики и морали, личность каждого из них, подходы к изуче-
172
истории и - более всего - условия жизни были совершенно раз
1114111.1. В отличие от Ю.Л. Бессмертного, Висенс и Вииес был спосо
in'll и готов идти на некоторые компромиссы с правительством
Франко. И в самом деле, в годы жизни ученого его не раз упрекали
1.1 го, что он предпочел остаться на родине, а не эмигрировал. Одна-
| и очень важно понять, что его готовность к компромиссам была
порождена вовсе не тщеславием или малодушием, но являлась ре-
iv иьтатом присущего Вивесу, боюсь, несколько безрассудного опти-
ми 1ма - глубочайшего убеждения, что воссоздание фундамента для
ж трических исследований и-в более широком смысле - историче-
• кои памяти в Каталонии и Испании возможно в условиях испанско-
111 государства того времени и с людьми, живущими внутри этого го-
• ударства, а не исключительно усилиями тех, кто жил в изгнании.
Г г || и принять во внимание то влияние, которое со временем обрели
Висенс и его ученики, этот оптимизм походил скорее на героическое
и успешное сопротивление отчаянию и пассивности, чем на оппорту-
|мим в каком бы то ни было смысле этого слова.
( оветский режим и режим Франко сравнимы лишь в некоторых,
на и то не вполне сходных чертах. Уже сама возможность для таких
ученых, как Висенс, предпочесть изгнание или отказаться от него, и
• и мосительная открытость внешнему миру после первоначального
периода репрессий резко отличает франкистскую Испанию от Со¬
не гского Союза, даже в недолгие периоды относительного ослабле¬
ние гам репрессий, ограничений и принуждения к конформизму. Не-
• мо гря на то что Гражданская война в Испании была одним из наи-
• и >нес разрушительных конфликтов XX в., и на то, что Франко пос-
iie победы установил в стране жестокую систему репрессий, его идеи
и их воплощение покоились на не таком уж прочном фундаменте.
Идеология, заимствованная им у фашистов, сменилась в 1945 г. не¬
тей смесью католицизма с монархизмом, хотя фашистская Фалан-
1.1 официально оставалась правящей партией. Из аванпоста нового
мира, противостоящего разлагающемуся Западу, франкистская Ис¬
пании теперь превратилась в оплот всемирного антикоммунизма. В
1‘>М)-е годы режим Франко отказался от опоры на реакционный ка-
мншческий традиционализм и перешел на более современные тех¬
нократические позиции светской католической организации “Opus
I >еГ\ а от экономической автаркии к поощрению иностранных капи-
миовложений и экономического роста5.
Неприятным сюрпризом для испанской интеллигенции явилась
иоиговечность режима Франко, несмотря на такую его склонность к
импровизациям (или, как теперь можно сказать, благодаря ей). Если
поиыпинство наблюдателей в самом Советском Союзе и за его пре¬
понами предсказывали ему долгое существование, гораздо более
цшиое, чем оказалось в действительности (и тем способствовали
приятию мнимой долговечности советского строя), коллапс или зна-
чп гсльпая модификация странной идеологии и политической реаль-
173
способным зарабатывать на жизнь (и, как потом выяснилось, на
жизнь вполне приличную), публикуя в газетах статьи под испан¬
ским псевдонимом Лоренсо Гильен по любым научно-популяр¬
ным или популяризированным интеллектуальным вопросам. Да¬
же после того как он снова стал университетским профессором,
он продолжал публиковаться в газетах, особенно в главном бар¬
селонском ежедневном издании “La Vanguardia”.
Если говорить о его научных публикациях, творчество Висен-
са можно расположить вдоль двух осей - хронологической и ме¬
тодологической. Он написал более дюжины книг, которые делят¬
ся на три категории: исторические работы по позднему средневе¬
ковью (в частности, о гражданской войне в Каталонии и восста¬
нии крестьян 1462-1486 гг.); работы по экономической истории и
модернизации Каталонии в XIX в.; и серия теоретических и круп¬
ных компаративистских работ, включающих наблюдения над
тем, что он называл “геоисторией” (о влиянии климатических и
географических условий на формирование народов и их действия
по отношению друг к другу).
В истории средневековья его интересовал XV в., возвышение кас¬
тильской династии Трастамара, экономический спад, особенно сильно
поразивший г. Барселону, и более всего - гражданская война между
королем и сословиями знати (кабальерос) и горожан, в которой важ¬
ную роль сыграли требования зависимых крестьян (так называемых
remences или remensas - по-испански). Его “Historia de los remensas”
(1945) и исследование о крестьянских объединениях, создававшихся
для сбора выкупа землевладельцам за освобождение от зависимости -
“El gran sindicato remensa” (1954) остаются до сих пор основополагаю¬
щими работами по этим вопросам. Они дополняют друг друга не толь¬
ко хронологически (первая посвящена войне 1462-1486 гг. и ее пред¬
посылкам, а вторая - выполнению условий договора о прекращении
противостояния, 1488-1508 гг.), но и методологически. “Historia de los
remensas” повествует о дипломатических и военных превратностях мо¬
нархии в ее отношениях с союзниками-крестьянами и их общими про¬
тивниками. “El gran sindicato remensa” представляет собой статистиче¬
скую характеристику крестьянских ассоциаций и денежных средств,
собранных ими для компенсации королю и грандам за полученную
свободу. В обоих случаях Висенс использует ранее мало изучавшиеся
архивные материалы, но его разносторонние подходы к пониманию
возможностей угнетенного, но грозного и достойного уважения кре¬
стьянства свидетельствуют о творчески многообразных методах ис¬
следования, характерных для этого ученого.
Героем позднесредневековой эпохи для Висенса был король
Фердинанд II, более всего известный своей женитьбой на Изабелле
Кастильской, что привело к объединению Испании. Роль Фердинан¬
да II в истории страны описана им в нескольких пересекающихся
друг с другом работах, наиболее известной из которых представля-
176
пси докторская диссертация Висенса, защищенная им и I936 г.
Terran II i la ciutat de Barcelona”8. По оценкам националистическом
школы, Фердинанд и его предшественник Иоанн II9 предали Катало¬
нию, заключив союз с крестьянами и разрушив конституционное
равновесие, гарантировавшее права на земельные владения в госу¬
дарстве. Короли эти подорвали политическое единство Каталонии и
проложили путь победам Кастилии над Каталонией в эпоху нового
времени, начало которого ознаменовала судьбоносная (а для Ката-
иопии - роковая) женитьба Фердинанда на королеве Кастилии. Ви-
сенс же рассматривал кризис каталонских сословий скорее как ре¬
зультат целого ряда трудностей, которые каталонская элита сама
себе создала, упорно сопротивляясь тенденциям обновления, и в ча¬
стности освобождению remensas от зависимости. Если бы каталон¬
ские горожане заключили союз с обращенным к будущему монар¬
хом, вместо того чтобы выступить против него, затянувшийся эко¬
номический и культурный спад в Каталонии мог бы быть преодо-
исн, а не углублен еще более, как в конечном счете оказалось.
Говоря об истории XIX в., отметим, что здесь наиболее значитель¬
ной работой Висенса следует считать “Industrials i politics del siegle
XIX” (Barcelona, 1958). Это одна из серии работ, носящей название
“Biografies catalanes”, выходившей под редакцией Висенса и включав¬
шей биографии выдающихся людей разных периодов каталонской ис¬
тории. И здесь, как в позднем средневековье, прогрессивному разви¬
тию, которое могло бы способствовать возрастанию экономической
мощи Каталонии, препятствовала неспособность достичь социального
единства. Перевороты конца XIX в. породили резкое противостояние
между клерикалами и антиклерикальными группами, вызвали мощное
анархистское движение и превратили Барселону чуть ли не в самый
неспокойный из всех крупных европейских городов в годы, предшест¬
вовавшие 1914 г., создав нестабильность, из которой и выросли пред¬
посылки Гражданской войны 1930-х годов.
К третьей категории я отнес бы работы, представляющие собой
исторический и методологический синтез, цель которого - проследить
крупные сюжеты исторических изменений и сравнительнное развитие
цивилизаций. Сам Висенс придавал огромное значение таким своим
работам, как “Tratado general de la geopolitica” (Barcelona, 1950), однако
па работа и другие умозрительные теоретические и синтетические
работы представляются сверхамбициозными и детерминистскими, что
некоторым образом противоречит его собственным, основанным на
архивных исследованиях биографическим и политическим трудам, бо-
псе успешно прошедшим испытание временем.
Отвергая поверхостные исторические сравнения, Висенс, тем не
менее, полагал, что два вышеупомянутых исследовательских поля -
с редневековье и XIX в. - тесно связаны между собой и могут дать че-
повечеству схожие уроки. Более того, последний век средневековой
шохи являет параллели не только с нашим не столь отдаленным про¬
177
шлым, но и со временем, когда сам Висенс писал свои работы, т.е. с
1950-ми годами. Во введении, написанном им для книги другого ката¬
лонского историка, посвященной одному из вождей remences времен
гражданской войны10, Висенс говорит, что “ни один век не походит на
пятнадцатый столь разительно, как тот, в который мы живем”. В про¬
логе к своей собственной книге “Juan II de Aragin” он пишет:
“Мы оказываемся ближе к событиям пятнадцатого века, чем многие из тех,
кто погружен в головокружительнный сегодняшний мир, способны осознать.
Тем более, что кризис, который переживали испанцы в период между 1400 и
1500 гг. - кризис Возрождения в полном смысле этого слова - всей множествен¬
ностью граней связан с теми же вопросами, какие встают перед нами сегодня в
мире, также очутившемся в положении между не удовлетворяющим нас про¬
шлым и неопределенным будущим”1
Такое представление о непосредственном влиянии средневеко¬
вья на сегодняшний день выглядит несколько неожиданно - прежде
всего потому, что Висенс в 1930-е годы начал свою научную дея¬
тельность с атаки на утешительные заключения националистиче¬
ской школы о том, что Каталонии и в ее славном средневековом
прошлом, и в ее уверенном настоящем пришлось в равной степени
претерпеть значительный ущерб из-за непреодолимой отсталости
Кастилии. Незадолго до представления диссертации о Фердинанде II,
в 1936 г., Висенс вступил в полемику с весьма почитаемым истори¬
ком Антони Ровира и Вирхили, автором многотомного труда по ис¬
тории Каталонии, который Висенс критиковал за невнимание к ро¬
ли социальных или экономических факторов, за чрезмерное иска¬
жение средневековой истории Каталонии в угоду современным
предрассудкам, а также за недостаточную документированное^ по
первичным источникам12.
Занятно еще и то, что в Каталонии у средневековой истории со¬
вершенно особый статус. Эта область науки пользуется определен¬
ным престижем, отражающим ретроспективную любовь, даже обо¬
жание, националистически настроенных интеллектуальных лидеров
к тому периоду каталонской истории, когда сформировались ката¬
лонский язык и каталонское самосознание и когда Каталония - гла¬
венствующий партнер в так называемом Арагонском каролевстве,
контролировала большую часть Западного Средиземноморья. Еще
и сегодня поле средневековых исторических исследований остается
традиционным по методике, локальным по ориентации (характерно,
что исследования посвящаются не стране или народу в целом, но бо¬
лее мелким образованиям) и привязаны к прославляемой и до неко¬
торой степени придуманной традиции.
Каталонские историки нового и новейшего времени склонны отно¬
ситься одновременно и с завистью, и с презрением к историкам-медие-
вистам, как потому, что те монополизировали официальные научные
учреждения, такие, как Королевская академия изящной словесности
Барселоны, Институт каталонских исследований, так и потому, что
178
(как можно предположить) недостаток эрудиции у этих медиевистов
и**IIлет занимаемое ими почетное положение совершенно незаслужен
имм. В 1980 г. выдающийся теоретик исторической науки Жозеп Фоп-
| .та (один из учеников Висенса) характеризовал каталонских медиевн-
» юн как людей, роющихся в эзотерических, ничего не объясняющих
ирешюстях, чьи писания годны лишь для использования в качестве ту-
.1 четной бумаги13. Историки нового времени, более подверженные вли¬
янию марксизма, таким образом высмеивают (хотя и не всегда с той же
( i растностью, что Фонтана) консервативные, клерикальные политиче-
i кие выводы медиевистов и их ограниченные научные познания. Ви-
( емс же не только изучал и ту, и другую исторические эпохи, но подго-
твил влиятельных исследователей для обеих этих областей, полагая,
•мо эти области неразрывно связаны меж собой. Интересно поэтому
поратить внимание на суждение историка нового времени, Хоакима
11адаля и Фаррера, высказанное в 1980 г. о том, что достижения Висен¬
са как историка средневековья обладают гораздо большим весом и
имеют более важное значение, чем его исследования в области новой
истории или же полемические и теоретические работы14.
Безвременная смерть Висенса остановила его творчество, мы не
шнсм, как оно развивалось бы дальше, особенно в новых, более бла-
I оириятных условиях десятилетий, последовавших за 1960 г. Несмотря
на то что он успел написать много книг, он был в некоторых областях
i корее пионером-зачинателем, чем разработчиком, представлял co¬
in >ю скорее разведвзвод, чем армию. Поэтому несправедливо было бы
судить о том, что он сделал, как о чем-то полностью реализованном,
как это могло бы быть, если бы Висенс прожил достаточно долгую
жизнь. Тем не менее Надаль несомненно был прав, придавая относи-
1сльно меньшее значение его попыткам вывести исторические зако¬
номерности на основании географических зависимостей. Здесь мы яс¬
но видим, что в этом Висенс не являлся последователем школы Анна-
пж, даже если кое в чем и был близок к пониманию истории с точки
(рения модели longue duree и географических характеристик. Если
сравнивать Фернана Броделя с Висенсом, то первый был теснейшим
ооразом знаком с конкретными ландшафтами и культурами, в то вре¬
мя как Висенс пытался вывести универсальные исторические законо¬
мерности. Кроме того, Броделя интересовали “структуры” - сущест¬
веннейшая “анналистская” концепция долговременных форм, навязы¬
ваемых событиям ландшафтом, общественными отношениями, мен¬
тальностями. Висенс, напротив, пытался вывести всеобщие законо¬
мерности исторического развития и угасания из взаимодействия чело¬
века с его геополитической средой. Под влиянием более виталистиче-
екнх теорий Арнольда Тойнби Висенс полагал, что цивилизации на
фоне смены времен и культур встречаются с вызовами, которым они
в ибо решаются противостоять, либо пытаются (безуспешно) такого
противостояния избежать. Географическое положение создает благо¬
приятные и неблагоприятные условия, ориентирующие общества на
179
те или иные мероприятия. История, таким образом, испытывает влия¬
ние определенных законов и соответствий между физическими обсто¬
ятельствами и социальной организацией. Там, где Висенс следовал
Тойнби в стремлении вывести неодарвинистские закономерности ис¬
торического развития, его теории оставались весьма сомнительными и
воспринимались как недолговечные и - с точки зрения понимания ис¬
тории - ведущие в никуда13. Волшебная возможность объяснить, поче¬
му угасают нации и как их можно возродить, обрела влияние в резуль¬
тате трагической и бесплодной истории Испании нового и новейшего
времени, так же как и в связи с травматическими международными со¬
бытиями 1930-1940-х годов. Народы и государства, переживавшие пе¬
риод омоложения (вспомним подчеркнутое внимание к молодежи в на¬
цистской Германии, фашистской Италии, не говоря уже о Советском
Союзе в 1930-е годы), по-видимому, более энергично отвечали на вы¬
зов имперских устремлений и упадочнических настроений, чем Испа¬
ния, утратившая свои заморские владения и поэтому, как тогда пред¬
ставлялось, и свое мужество.
Однако в работах Висенса заметна и другая сторона: он подчер¬
кивал значение свободной воли и усилий людей в создании собствен¬
ной истории, что шло вразрез с его взглядами - пусть и невыражен¬
ными эксплицитно - па непреодолимость влияния геоисторических
тенденций. Он придумал для себя девиз - “super adversa augeri” (под¬
няться над трудностями) п поместил его на своей писчей бумаге, кон¬
вертах и в экслибрисе па книгах своей библиотеки16. А трудности
были не только те, что приносят капризы фортуны или жизнь чело¬
века в обществе себе подобных, но и особые, политические трудно¬
сти “интересного времени'’. Помимо этого, Висенс часто называл се¬
бя “remensa", т.е. каталонским сервом позднего средневековья, исто¬
рии которого Висенс посвятил многие свои исследования: такое вос¬
приятие себя указывает не только на ощущение угнетенности, но и
на сопротивление этому гнету. Не следует забывать, что каталон¬
ские “remensas”, единственные из восстававших в позднее средневе¬
ковье и в раннее повое время крестьян, достигли поставленных це¬
лей и в 1486 г. добились первой в истории Европы официальной от¬
мены крестьянской зависимости.
Непреходящей заботой Висенса, как в его теориях о роли геоис-
торической обстановки, так и в утверждении о влиянии на историю
отдельных индивидов и групп, было разъяснение проблем Катало¬
нии в рамках истории Испании. Почему Каталония, процветавшая в
средние века, оказалась к XVI в. подчинена интересам Кастилии, бо¬
лее бедного и менее космополитичного государственного образова¬
ния? Почему подъем промышленности в Каталонии и необычайное
развитие Барселоны в XIX в. привели не к процветанию, как, напри¬
мер, во Франции или в Англии, но к поражению (и соответственно,
к утрате в Испании европейских ценностей) в XX в.? Висенс полагал,
что такие явления образуют определенную модель, а потому пони-
180
M.iiiuc прошлого даст возможность достаточно прямого применения
* "<г| встствующей модели к настоящему. Он считал и XV и XIX в. пе¬
риодами упадка, соответствовавшего геоисторическим условиям,
•по весьма походило на теорию “вызова/ответа”, предложенную
I оппоп.
Такая озабоченность упущенными возможностями была не про¬
мо каталонской навязчивой идеей, но прямым следствием тех проб¬
лем, какие до недавнего времени представлялись главными пробле¬
мами истории Испании в целом, т.е. казавшегося непрерывным
■ кольжения страны вниз, от ее апогея в XVI столетии, когда Испа¬
ния контролировала значительную часть мира и являлась одной из
()о| атейших его стран, к политической незначительности в мире со¬
временном, если не считать превращения страны в полигон для ис¬
пытания военных и идеологических тактик в период 1936-1939 гг.
Испания не единственная страна, где не было эпохи Просвещения,
иг единственная, пошедшая путем, отличным от прогрессивной мо-
цени Западной Европы. Альтернативный путь Германии (так назы¬
ваемый Sonderweg) в свое время представлялся иным вариантом мо-
церпнзации. Нелегкие колебания России от приятия к отвержению
Запада дают, разумеется, еще один, вызывавший множество деба-
КП1, пример то ли упущенных возможностей, то ли бедственных вли¬
янии извне - в зависимости от позиции наблюдателя.
Однако несчастья, выпавшие на долю Испании, казались более
I я ж к ими, ведь она, в отличие от Германии или России, утратила к
XVIII в. возможность играть существенную роль в международных
дс пах, в то время как консервативные круги страны (чьи взгляды и
настроения в этом плане с готовностью разделял Франко) были убе-
.кдеиы, что Испания идет верным путем, от которого отклонились
другие государства. При Франко было принято говорить об Испании
как о “духовном резерве Европы”. Даже те, кто придерживался анти-
кперикальных и республиканских взглядов, полагали, что Испания за
сноп) историю обрела некую архаическую добродетель именно пото¬
му, что отошла от модели, сулившей больший успех. Туристский ло-
tynr поздних лет правления Франко “Spain is different” (Испания -
иная) был принят и нашел применение в том, что самый известный из
испанских историков XX в., медиевист Клаудио Санчес Альборнос на¬
жал “загадкой Испании”17. Испания и испанский характер, утверждал
доп Клаудио, выделялись своей особостью, начиная еще с римских
времен. Ни мусульманское владычество, ни присутствие в стране
весьма значительного еврейского меньшинства в период средневеко¬
вья не повлияли на эту особость. Испания не знала феодализма, в ре-
1ультате ее этос всегда был значительно более свободным, более ин¬
дивидуалистичным, но не в современном индустриальном смысле, по¬
скольку Испания отвергла и Просвещение. Противоположное мнение
пыл о высказано другим медиевистом, Америко Кастро, не согласив¬
шимся с умалением роли мусульманского и еврейского влияния; одна¬
181
ко п Кастро не просто принимал, но принимал как данность идею ис¬
панской особости, которую он объяснял долгой историей взаимооб¬
мена между тремя религиями и трагедией распада их сосуществова¬
ния в конце средних веков, отбросившей Испанию назад как в эконо¬
мическом, так и в культурном отношении18.
Висенса не так уж интересовали эти более или менее теоретиче¬
ские споры, и на самом деле значительная часть его творчества бы¬
ла посвящена попыткам отвлечь внимание своих последователей от
таких (по сути своей характерных для XIX в.) грандиозных обобще¬
ний по поводу политической судьбы страны и национального харак¬
тера и направить это внимание на изучение архивных материалов.
Свой путь в науке он начал с противостояния националистической
школе каталонской историографии, игнорировавшей социально-
экономическую историю и опиравшейся в основном на хроники, а не
на документы. Каталонские националисты всегда склонны были
считать Каталонию жертвой угнетения, а Кастилию - ее угнетате¬
лем. Висенс же отвергал столь простое и единственное решение
проблемы упущенных Каталонией возможностей, какое и по сей
день предлагается чуть ли не большинством каталонских деловых
людей и интеллектуалов: Каталония была неизменно прогрессив¬
ной, европейской страной, стремившейся развивать торговлю и свя¬
зи со Средиземноморьем; она была религиозна, но не фанатична, и
угнеталась милитаристской Кастилией, презиравшей любые иные
пути обретения богатств, кроме войны и мародерства, неспособной
к экономическому рационализму и зараженной глубочайшей рели¬
гиозной нетерпимостью.
Вопреки каталонским оппонентам, Висенс полагал, что Катало¬
ния сама несет ответственность за собственные исторические проб¬
лемы и способна влиять на собственную судьбу. С его точки зрения,
события позднего средневековья демонстрировали упущенную в пе¬
риод экономического и социального кризиса возможность обновле¬
ния. Как и другие страны Европы, Каталония переживала тяжкие
последствия “черной смерти” - эпидемии чумы 1348-1349 гг. - и вы¬
званного ею демографического и экономического упадка. Но тогда
как некоторые другие страны в XV в. вышли из этого страшного ис¬
пытания обновившимися и окрепшими, другие, как Каталония, так
никогда и не смогли до конца оправиться и все глубже и глубже по¬
гружались в состояние стагнации и провинциализма. Генуя - круп¬
нейший соперник Барселоны в борьбе за контроль над западным
Средиземноморьем - сумела изменить направленность своей эконо¬
мики, построив ее вокруг банковского дела и значительно сократив
торговлю, что дало ей возможность не только выжить, но и оста¬
ваться в течение всего XVI в. сильной и богатой державой. Лигурий¬
ская метрополия, подобно Барселоне, в XV в. пережила упадок и
разложение - ситуацию серьезную, но вовсе не обязательно фаталь¬
ную, и выбралась из нее с триумфом, тогда как барселонские выс-
182
тис круги использовали свои традиционные права и вольности для
юго, чтобы воспрепятствовать прогрессу, защитить интересы ран
ire, увековечить угнетение крестьянства и тем самым, в конечном
счете, способствовать победе королевского абсолютизма, уничто¬
жившего те самые права и вольности в XVII в.19
В чем же конкретно заключалось невезение каталонских инсти-
I утов в условиях кризиса позднего средневековья? Нам прежде все-
in придется несколько подробнее остановиться на характере этого
кризиса в его европейском контексте. Первоначальное потрясение в
результате эпидемии и сокращения производительности сельского
хозяйства и промышленности в последней трети XIV в. было резко
усилено целым рядом войн, особенно турецкими завоеваниями, дос¬
тигшими кульминации (но не прекратившимися) с падением Кон¬
стантинополя, а также Столетней войной между Англией и Франци¬
ей (участники которой находили себе различных союзников и на
Иберийском полуострове и сталкивали их в сражениях). Великая
схизма 1378-1417 гг. и последовавшее за ней поражение соборного
движения отрицательно сказались на авторитете церкви. Англии,
вслед за утратой французских территорий, пришлось пережить бур¬
име конфликты и гражданскую войну (так называемые Войны роз).
В Испании тоже шли фракционные и династические войны, ха¬
отический ход которых трудно проследить. Выдающийся англий¬
ский ученый, историк Испании Дж. Н. Хиллгарт, в своей классиче¬
ской работе “The Spanish Kingdom” (“Испанское королевство”) оза¬
главливает разделы, посвященные этому бурному периоду, “The
( onfusions of Castile” и “The Confusions of Catalonia” (т.е. смуты, сме¬
шения, беспорядки)20. Характерными чертами неурядиц и в Касти-
ипи, и в Каталонии были: борьба между грандами и короной за по-
нитическую власть, грандиозные амбиции Трастамарских королей
и усиление вооруженного сопротивления низших сословий.
Как полагал Висенс, для Каталонии XV в. главнейшей пробле¬
мой была проблема экономическая - отражение общеевропейской
оеды21. Такая точка зрения разделяется далеко не всеми, особенно
iciiepb, в эпоху гораздо меньшего увлечения экономическим детер¬
минизмом22. Висенс тщательно фиксировал политические последст¬
вия экономического кризиса: необычайно сложные перипетии вой¬
ны между каталанскими сословиями и королем Хуаном II, в резуль-
I атс которой появились три иностранных претендента на трон. Вой¬
не способствовала (если в действительности не вызвала ее) антипа¬
тия, существовавшая между подозрительным и весьма склонным к
стяжательству королем и его элегантным, утонченным сыном,
принцем Карлосом де Виана, который, как говорили в те времена,
умер вовсе не от туберкулеза: по слухам, его убийство было инспи¬
рировано не желавшим идти на примирение с ним отцом.
Эти драматические, но сугубо дополнительные личные и поли¬
тические обстоятельства отражали, как считал Висенс, фракцион¬
183
ные расколы, возникавшие скорее по причинам экономическим,
чем политическим. “Революция пятнадцатого века” явилась резуль¬
татом усиления народного движения в селах и городах, которому
противостояли вставшие на защиту своих привилегий гранды и го¬
родская элита. Тогда как ученые каталанской националистической
школы винили в конфликтах Трастамарскую династию (ведь это
была кастильская семья, захватившая власть после того, как в
1410 г. ушла в небытие Барселонская династия), Висенс высоко це¬
нил новую династию за попытки решить проблему зависимых кре¬
стьян (remences) и сломить олигархическую солидарность высшего
духовенства, грандов и городской элиты. Превознося Хуана II и
Фердинанда II, Висенс противостоял националистической школе как
в методологии (рассматривая более всего экономические, а не поли¬
тические причины), так и в том, что возлагал вину более всего не на
кастильских правителей, а на каталонскую элиту.
Однако самое крупное достижение Висенса относится не к опреде¬
лению характера просчетов Каталонии в XV в., а в изменении самого
характера историописания в отношении каталонского крестьянства.
Поскольку доминирующая историческая школа умаляла значение со¬
циального конфликта между землевладельцем и крестьянином, истин¬
ный характер крестьянской зависимости в Каталонии понимался не¬
верно. В противоположность некогда имевшему повсеместное распро¬
странение мнению, что зависимое положение крестьянина в Катало¬
нии было наследием римского рабства, Висенс убедительно показал,
что крестьянская зависимость была установлена de novo в начале
XIII в. Закрепощение села и последовавшие в результате этого волне¬
ния, достигшие своей кульминации в конце XV в., были проявлением
основного социального конфликта, который вовсе не являлся конфлик¬
том многовековой давности или просто производным одной из уни¬
версальных форм феодального общества. Т.е., каталонский крепост¬
нический режим носил особый характер, обусловленный спецификой
исторических обстоятельств, чем-то таким, что в прошлом разобщало
каталонцев, а не объединяло их в противостоянии кастильским при¬
шельцам, как ошибочно утверждали романтики националистической
школы. Следовательно, оппозиция королю во время гражданской вой¬
ны 1482-1486 гг. представляла собой не выступление объединившего¬
ся населения Каталонии против чужестранного абсолютизма, но ско¬
рее противостояние класса рантье любым попыткам ослабить их дав¬
ление на каталонских крестьян.
Если XV в. стал свидетелем провалившейся попытки каталон¬
ской элиты справиться с кризисом, дать должный ответ на его вы¬
зов, то XIX в. открывал Каталонии новые возможности. Однако
подъем промышленности, в особенности текстильной, и конец абсо¬
лютной монархии были во многом обесценены неспособностью со¬
здать на базе развивающейся экономики стабильные политические
институты. Вина за второй провал Каталонии, подобно тому, как
184
это случилось в XV в., также не может быть возложена на кастпль
ских эксплуататоров: он был вызван внутренними недостатками, но
следствия которых станут ясно видны в первой половине XX в.-м Ис¬
ли принять во внимание те трудности, с которыми сталкивался уче¬
ный, стремящийся дать честную оценку современных событий и
особенно представить мнение, отличающееся от предписанного
взгляда на кампанию генерала Франко как на “крестовый поход”,
освободивший Испанию от атеизма и коммунизма, то нас не удивит,
что Висенс не столь открыто говорил о причинах второго провала.
Мы можем предположить, что желаемым результатом могло бы
быть демократическое общество, более или менее соответствую¬
щее западноевропейскому образцу, но классовые различия в Испа¬
нии оказались не смягчены, а обострены модернизацией экономики;
к тому же давние демоны антиклерикализма и анархизма спровоци¬
ровали объединение сил реакционного милитаризма и реакционно¬
го католицизма. Именно это и крылось за риторикой фашизма, его
риторическими конструкциями, смягчившимися после 1945 г., но так
и не исчезнувшими вплоть до кончины Франко.
Помимо сходного опыта всеобъемлющего кризиса, XV и
XX вв. - с точки зрения Висенса - походили друг на друга динамикой
обстоятельств-вызовов, требовавших энергичного и творческого
ответа. Пусть XIX в. и привел к новому провалу, не все еще было по¬
теряно. Не очень заботясь о конкретной программе, Висенс подчер¬
кивал важность восстановления равновесия (redrez) между различ¬
ными интересами и различными социальными слоями Каталонии.
Участие буржуазии в общих свершениях жизненно важно для вос¬
становления былого процветания Каталонии, однако это участие
должно строиться на основе общей культуры, а не на эксплуатации,
подслащенной фольклорным романтизмом. Понятие “redrez”, столь
существенное для Висенса, включало в себя создание системы, кото¬
рую теперь назвали бы “гражданским обществом”, однако не по¬
средством политического движения, а путем воспитания новой эли¬
ты, способной покончить с изоляцией и отсталостью Испании и ее
колебаниями между крайностями левизны и реакционности. Свою
роль учителя Висенс видел в том, чтобы взять на себя тяжелый труд
воспитания членов такой элиты для осуществления надежд на луч¬
шее будущее.
Висенс менял свои взгляды на то, что может принести с собой
будущее, придавая все большее значение автономности человека, по
мере того, как таяла тень тоталитарных режимов в мире, а с нею -
до некоторой степени - и псевдонеизбежность, постулировавшаяся
“геоисторией”. Это особенно ясно видно в его краткой журнальной
статье, но проявляется также и во все возрастающей убежденности
Висенса, что самоубийственный темп его работы неминуемо прине¬
сет плоды. Висенс был человеком необычайного личного обаяния.
()н был высок ростом, атлетически сложен, красив и казался несо¬
185
крушимым. Испытывая порой периоды апатии, сомнений и внутриi
ней тревоги, он по натуре своей был почти безрассудно уверен в соб
ственных силах. Он вдохновлял своих студентов и последователей,
не только обучая их методам и задачам исторической науки.
Смерть Висенса - человека столь энергичного и решительного -
потрясла не только каталонских историков, но и все интеллектуаль¬
ное сообщество Испании: утрата была невосполнимой. И если даже
ученик Висенса, историк экономики Жорди Надаль прав, говоря,
что труды Висенса предлагают больше гипотез, чем определенных
утверждений, больше попыток дать ответы, чем реализации этих
попыток24, тем не менее подготовка такой большой группы пре¬
красно образованных историков дала Каталонии высокоинтеллек¬
туальных специалистов, способных изучать и анализировать стре¬
мительные изменения в стране, произошедшие после 1960 г.
Глядя с расстояния в прошедшие сорок лет, видишь, что многие
из тех проблем, которые волновали Висенса и других историков, та¬
ких, как Санчес Альборнос, - например, проблема упадка Испа¬
нии, - утратили свою остроту. Стремительная индустриализация
страны создала целый сонм проблем - городских, экологических и
т.п., но способствовала подъему уровня жизни, а экономические ме¬
роприятия привели к тому, что пропасть между Испанией и Запад¬
ной Европой ко времени смерти Франко в 1975 г. сузилась, а затем и
вовсе исчезла. Уход из жизни Франко повлек за собой поразительно
безболезненный переход к демократии. Носившие в свое время фа¬
тальный характер конфликты из-за церкви или промышленных син¬
дикатов теперь утратили сколько-нибудь существенное значение,
как и в других западноевропейских странах. Испанская “особость”
или - по крайней мере - ее нищета и застойность ушли в небытие;
историки Испании теперь рассматривают прошлое страны в контек¬
сте общеевропейских тенденций развития, не так уж заботясь о при¬
чинах ее злосчастной отделенное™. Примечательно, если взять при¬
мером средневековье, что тогда как Санчес Альборнос прямо отри¬
цал существование феодализма в Испании в какое бы то ни было
время (а Висенс в своих работах старался избежать использования
этого термина), сегодняшние историки полагают, что на всем полу¬
острове существовал сеньориальный строй, весьма сходный с на¬
блюдавшимся в “странах классического феодализма” к северу от
Испании.
Если некоторые проблемы, стоявшие перед Висенсом, и не су¬
ществуют более (или перестали представлять собой популярный
сюжет исследования), что же тогда объясняет по-прежнему высо¬
кую репутацию этого ученого, которая - как уже упоминалось вы¬
ше - в последние годы породила столько исследовательских работ и
ретроспективных изданий его трудов? Отчасти ответ может быть
найден в том, что в годы его жизни могло считаться его методоло¬
гической неопределенностью. Висенс был увлечен целым рядом
186
1>;пличных подходов к историческим свидетельствам, и подходы эти
порой нс вполне гармонировали друг с другом. Как уже говорилось,
ом Пыл ярым сторонником кросс-культурных обобщений, особенно
и духе Тойнби, но не менее энергично использовал методы количе-
сгвепого анализа экономических и социальных данных; он был ав¬
тором работ по истории экономики, писал биографии королей XV в.
м капиталистических магнатов XIX в., а также по архивным матери¬
алам воссоздавал политические картины прошлого. В сегодняшней
атмосфере неопределенности и противостояния историографиче¬
скому упрощенчеству эклектизм Висенса и его идеологический
скеп тицизм предстают перед нами как пример строгости в исследо¬
вании истории, лишенной, однако, какого бы то ни было догматиз¬
ма. В 1951 г. в прологе к сборнику работ по новой истории Висенс
предложил историкам список из десяти пунктов. Эти десять пунктов
предлагались ученым взамен единого всеопределяющего “философ¬
ского камня”, с помощью которого можно было бы объяснить лю-
оые исторические обстоятельства (что Висенс, несмотря на его ув-
псчение разнообразными схемами в духе Тойнби, отвергал на¬
прочь). Один из этих десяти пунктов гласит:
“Мы глубоко уверены в том, что История есть Жизнь во всем ее сложном
p;i шообразии. Мы не испытываем склонности к априорным предположениям
мм в отношении методов, ни в отношении гипотез или окончательных выводов.
Мы отвергаем материализм за его односторонность, позитивизм за схематич¬
ность, идеологию за необоснованность. Мы пытаемся уловить живую реаль¬
ность прошлого и - в первую очередь - понять интересы и чувствования обыч¬
ною человека”25.
Изучение истории часто оказывается удручающим исследова¬
нием безрассудств и жестокостей прошлого. И все же, становясь
делом историков, являющих собой одновременно пример иссле¬
довательского мастерства и высокой морали, разве не дает оно
нам возможность надеяться на человеческое взаимопонимание и
даже на истинно человеческий (а не исключительно технологиче¬
ский) прогресс?
'Па самом деле, происхождение этой “древней” цитаты прослеживается всего
||ишь до 1950 г., и не в Китае, а в американской научной фантастике. См.:
www.noblenet.org/reference/inter.htm и связанные с ним сайты.
' < ’лсдует отметить, что существует несколько способов передачи этого имени,
о I масти в связи с различием каталонского и испанского произношения, а так-
.ке различием в традициях использования имен, в частности из-за тенденции
сокращать полные имена, т.е. использовать лишь главное или “второе послед¬
нее” имя, т.е. патроним. Так, “Жауме Висенс и Вивес” - полное каталонское
имя; “Хаиме Висенс и Вивес” - полное кастильское; однако существует тен¬
денция норой опускать “и”, так что иногда мы (особенно за пределами Исна-
ини) читаем “Висенс Вивес”. Я предпочел каталонский вариант, но иногда
предполагаю использовать краткую форму - “Висенс”.
187
3 Rahola i d’Espona F. Com va comenzar l’aventura editorial // L’Avenz. Vol. 83.
1985. P. 36.
4 Munoz i LloretJ.M. Jaume Vicens i Vives, una biograffa intellectual. Barcelona, 1997;
Marin Gelabert МЛ. Anos cincuenta. Las escuelas disciplinares en un ambiente de
renovation teoricao metodologica, 1949-1965. Doctoral Dissertation. Universitat de
les Hies Balears; Epistolari de Jaume Vicens / Ed. J. Clara et al. 2 vols. Girona,
1994-1998; Historia d’un amistat: epistolari de Jaume Vicens i Vives i Santiago
Sobreques i Vidal 1929-1960 / Ed. J. Sobreques i Gallicy. Girona, 2000.
5 О правлении Франко см.: Spanish History since 1808 / Ed. J.A. Junco and
A. Shubert. L., 2000. R. 259-288; Preston P. Franco: A Biography. L., 1993;
Lieberman S. Growth and Crisis in the Spanish Economy, 1940-1993. L., 1995.
6 Soldevila F. Dietaris de 1’exili i del retom / Ed. E. Pujol. Vol. 2. Valencia, 2000.
P. 230-231.
7 Munoz i LloretJ.M. Op. cit. P. 310-311.
8 Опубликована в трех томах в Барселоне в 1936-1937 гг.
9 Об Иоанне II Висенс опубликовал биографическую работу: Vicens i Vives.
Juan II de Aragon. Barcelona, (1953).
10 Предисловие к книге: Joaquim de Camps i Arboix. Verntallat, cabdill dels
remences. Barcelona, 1955. P. 14.
11 Vicens i Vives. Op. cit. P. XIII.
12 Описано в: Munoz i Floret J.M. Op. cit. P. 54-64.
13 Fontana J. La Catalanitat d’en Vicens (один из серии очерков разных авторов о
Висенсе и Вивесе) // L’Avenz. 1980. Vol. 29. Р. 521.
14 Joaquim Nadal i Farreras. Fern balanz // Ibid. P. 523.
15 Увлечение Тойнби (1889-1975), автором теперь уже почти забытого труда “А
Study of History” (12 vols. L., 1934-1959), разделяли многие англо-американ¬
ские интеллектуалы или киазнинтеллектуалы послевоенного времени, когда
теории “вызова и ответа на вызов” ассимилировались с кампанией, имевшей
целью поддержать решимость Запада противостоять коммунизму. См.:
Munoz i Floret J.M. Op. cit. P. 193-200.
16 Ibid. P. 397.
17 Claudio Sanches Albornoz. Espana, un enigma historico. Buenos Aires, 1956.
18 America Castro. Espana en su historia: cristianos, moros у judios. Buenos Aires, 1948.
19 Взгляды Висенса суммированы в работе: Vicens i Vives. Evolucion de la econo-
mia catalana durante la primers mitad del siglo XV // IV Congres d’Historia de la
Corona d’ Arago (Mallorka, 1955), переизданной в: Vicens i Vives. Obra dispersa /
Ed. M. Batillon & E. Giralt. Vol. I. Barcelona, 1967. P. 158-168.
20 Hill garth J.N. The Spanish Kingdom. Vol. 2. Oxford, 1978. P. 267-347.
21 Vicens i Vives. Evolucion de la economia catalana...
22 Так, например, Хиллгарт считает, что каталонские конфликты практически
граничат с политическим распадом и не являются борьбой классов или ре¬
зультатом конкретных экономических условий. Hillgarth J.N. Op. cit. Vol. 2.
P. 276-280.
23 Vicens i Vives. Evolucion de la economia catalana...
24 Процитировано в работе: Munoz i Lloret J.M. Op. cit. P. 385-386.
25 Пролог (“Presentation у proposito”) к “Estudios de historia moderna”. Vol. I.
Barcelona, 1951. P. XI-XII. Воспроизводится в: Vicens i Vives. Obra dispersa.
Vol. 2. P. 528.
Перевод с английского Ирины Бессмертной
Дискурсы,
репрезентации,
восприятия
«лА - -**“**'
*. К Г~
Ь-ГТ*
. ^ — ^Гв ***« „,t
.( w->" ^
•wy г4*"
^чмиПи^ОнЛ
3b/~tJi 1л7 ?, /- /о
«иГ"е -*Лч
*
Г»Л иом^ jy.*^ r •' !» '• ^
4Л< « А* ' -*Ь ^
~" 1 *~7 зг?» *г—**»»•
г**в~4С - «М&4 />*f ' > '■ ' £</*
КАК ПИШУТ ИСТОРИЮ?
Андре Бюргъер
ОТ СЕРИЙНОЙ К КОМПЛЕКСНОЙ ИСТОРИИ:
ГЕНЕЗИС ИСТОРИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ*
Распространение комплексного подхода как в естественных и
I очных, так и - с некоторым опозданием - в общественных науках,
явилось самым значительным эпистемологическим поворотом по¬
следних двух десятилетий. Успех этого подхода был обусловлен по¬
требностью вырваться из тисков картезианско-ньютоновской па¬
радигмы, навязывавшей всем наукам принципы и методы, заимст¬
вованные из физики (т.е. разделение поля исследований на про¬
стые элементы и выстраивание объяснения в виде единой цепи
причинно-следственной связи). Примечательно, что с критикой
данной парадигмы первыми выступили сами физики. Это произош¬
ло на рубеже XIX и XX вв. в связи с развитием физики элементар¬
ных частиц. Сознательно или неосознанно, но и общественные на¬
уки, которые в тот момент задались вопросом об основах своего
собственного научного знания, оказались затронутыми эпистемо-
ногическим потрясением, вызванным появлением квантовой физи¬
ки и теории относительности.
Для основателей “Анналов” с их концепцией научной истории
лч> влияние было совершенно осознанным, подтверждением че¬
му служат слова Люсьена Февра из его лекции в Эколь Нормаль
м 1941 г. “Несомненно, - сказал он, - что отправной точкой всех
новых концепций была великая драма теории относительности,
потрясшая все здание науки, каким оно представлялось людям
моего поколения в годы их юности”. Он утверждал даже, что
квантовая теория заставляет переосмыслить понятие причинно¬
сти, заимствованное общественными науками из естественных.
"Умножая разрушения в наших научных представлениях, уже вы¬
званные теорией относительности, - добавил он, - квантовая тео¬
рия поставила под вопрос извечную и традиционную идею при¬
чинности и тем самым опрокинула понятие детерминизма, это не-
Andre Bitrguiere. De l’histoire serielle a l’histoire complexe: genese de l’anthropologie his-
torique.
191
оспоримое основание всякой позитивной науки, этот несокруши¬
мым столп старой классической истории”1.
Деятельность основателей школы “Анналов”, их стремление
отойти от галлоцентристского и европоцентристского вйдения ис¬
тории, учитывать многообразие культур и, как следствие, различие
путей исторического развития могут рассматриваться в качестве
научного ответа на кризис идеи прогресса. Совершившаяся интел¬
лектуальная революция привела к изменению статуса истории в
ряду научных дисциплин. Историк перестал быть ученым-проро-
ком, который, воссоздавая тянущуюся из прошлого линию разви¬
тия, позволял предвидеть будущее, и стал, подобно специалистам в
области других общественных наук, объяснять логику человече¬
ского поведения. Из представления о многообразии культур и пу¬
тей развития следовало, что все культурные ценности относитель¬
ны и понять их можно только в историческом контексте, а для их
изучения необходимо использовать междисциплинарный подход. В
то же время отказ “Анналов” от метода историков-позитивистов,
черпавших свои знания из критики документов, но при этом наив¬
но предполагавших объективный характер отношений между са¬
мим прошлым и познанием прошлого, заставил историков обра¬
титься к понятию комплексности.
Рассматривать изменение представлений о научном статусе ис¬
тории и общественных наук на примере одной Франции, а в самой
Франции сводить попытки эпистемологического обновления только
к направлению “Анналов” означало бы поддаться духу местничест¬
ва, в чем подчас - и небезосновательно - упрекают историков, счи¬
тающих себе наследниками Марка Блока и Люсьена Февра. Если я,
тем не менее, считаю полезным обратиться к опыту “Анналов”, то
лишь потому, что он, как мне кажется, иллюстрирует во всех его
противоречиях тот путь развития общественных наук, который при¬
вел их к понятию комплексности. Именно на противоречиях я и хо¬
тел бы сейчас остановиться. В этой связи я считаю нужным обра¬
титься к понятию общественных изменений и рассмотреть, какое
место оно занимало в исторической мысли на протяжении послед¬
них пятидесяти лет. Марк Блок говорил, что история - это наука не
о времени, а об изменениях. Время как измерение и как проблема
присутствует в большинстве гуманитарных и общественных науч¬
ных дисциплин, а также естественных и так называемых точных на¬
ук. Проблема изменения также ставится всеми общественными нау¬
ками, но они в принципе могут от него абстрагироваться и сосредо¬
точиться лишь на константах и закономерностях. А история без уче¬
та изменений вообще лишена смысла.
Осмысливать же изменение - значит воспринимать объект на¬
блюдений как процесс, как нестабильную, т.е. сложную, комплекс¬
ную реальность, которая не поддается одностороннему - биологиче¬
скому, экономическому, идеологическому, культурному и т.д. - объ-
192
•I» пению. Идея соотнесения двух уровней реальности с целью пмяп
и имя взаимодействия между ними не слишком нова. Немецкие ме¬
трики конца XIX в. называли это Zusammenhang. Это понятие рас¬
пространилось во Франции настолько, что для позитивистов вроде
< сиьобоса стало поистине магической формулой. Она состояла в
юм, что следовало сначала установить некую последовательность
■ ооытий (в первую очередь, политических), а затем объяснить их,
| urn неся для этого с другой чередой фактов. Но обычно такой син¬
им откладывался до греческих календ, пока не будет установлена
и* я совокупность фактов. Понятие же процесса возникает в том слу-
'iiic, когда идея взаимодействия присутствует постоянно, заставляя
морлтиться к категории взаимной обусловленности, или точнее,
осознать, что для объяснения явлений всегда следует преодолеть и
и трапный уровень наблюдения, и модель, предложенную в качест-
ис гипотезы. Именно это я и хотел бы показать на примере понятия
модернизации, являвшегося в 1960-е годы ключевым в трудах по со-
шылыю-экономической истории учеников Эрнеста Лабрусса, а так¬
те на примере изучения рано возникшего во Франции регулирова¬
ния рождаемости: дебаты по данному вопросу развернулись среди
историков в тот момент, когда стали заметны первые успехи исто¬
рической демографии.
Влияние Эрнеста Лабрусса как исследователя и педагога - наря¬
ду с, может быть, более продолжительным, но в тот момент в мень¬
шей степени отвечавшим ожиданиям молодых историков влиянием
Вроделя - было преобладающим в первые двадцать послевоенных
ис т, которые можно назвать вторым периодом “Анналов”. Как и ос-
I к жители журнала, Лабрусс отдавал предпочтение экономической и
(оцнальной истории. Будучи прямым наследником Франсуа Симиа-
ин, обратившегося к изучению экономических колебаний путем вос-
t издания движения цен и заработной платы2 (хотя сам он больше
п ылился на экономиста Афтальона3, чем на социолога Симиана)
Эрнест Лабрусс систематически занимался статистическим анали-
юм, в котором Марк Блок и Люсьен Февр4 видели надежный способ
иыявить глубинные структуры и временные ритмы массовых дви¬
жений и, таким образом, не полагаться на простые субъективные
свидетельства. Но соединив то, что он сам называл своим жоресов-
ihiiM марксизмом, с экономизмом социолога Симиана, у которого
социальный “актер” (acteur social) был низведен на роль “актера”
жономического, реагирующего на объективные механизмы эконо¬
мической системы в зависимости от своего социального положения
и представлений о своих экономических интересах, Лабрусс вернул
и историческое объяснение экономический детерминизм, от которо-
I о основатели “Анналов” решительно отмежевались.
Этот уклон в детерминизм и связанное с ним редукционистское
видение истории соблазнили целое поколение молодых историков,
являвшихся в большинстве своем сторонниками или активистами
/ I loinn historicus. Кн. I
193
Коммунистической партии, с которой было связано запоздалое и о i
меченное тем большим догматизмом появление марксизма в иитсл
лектуальной жизни Франции. Их привлекала школа “Анналов” и
том упрощенном варианте, который предлагал Лабрусс. Свойствен
ная им прямолинейность и, в особенности, обращение к аскетичной
серийной истории принесли свои результаты. Работы этих истори
ков неожиданно обнаружили такие особенности в развитии и поста
вили такие проблемы, которые невозможно было понять и разре
шить в рамках модели, предложенной Лабруссом. Большинство уме
ников Эрнеста Лабрусса вынуждены были оставить путь, намечен
ный мэтром, и выйти за пределы его социально-экономической па
радигмы. Открыв для себя автономию культурных процессов и их
определяющее влияние на форму изменений, они предложили цс
лый ряд тем и приемов анализа, характерных для того, что сейчас
принято называть исторической антропологией.
Рост, развитие, модернизация?
Многомерный процесс
“Мой марксизм, - говорил Эрнест Лабрусс, - это социально-эко¬
номическая история. Он состоит в изучении конкретных репрезен¬
тативных реалий... в бесконечной цепи Истории; естественные гра¬
ницы социально-экономической истории простираются от произ¬
водственной деятельности человека до явлений из сферы коллек¬
тивных эмоций и ментальности”5. Здесь видна трилогия послевоен¬
ных “Анналов”: “Экономика, общество, цивилизации”, но только
представленная в виде цепочки причинно-следственных связей, в на¬
чало которой помещены экономические структуры (производствен¬
ная деятельность человека), а в конец - ментальность. Эта детерми¬
нистская, или точнее, “экономистская” концепция исторического
процесса не могла не прийтись по вкусу новому поколению истори¬
ков 1950-х годов, которых к марксизму привело членство в Комму¬
нистической партии или симпатии к ней, а к коммунизму - участие в
Сопротивлении и идейная атмосфера периода освобождения от на¬
цистской оккупации. Когда Луи Альтюссер в письме к Джону Льюи¬
су6 изображает сталинизм экономизирующим искажением марксиз¬
ма, такая критика одного из самых кровавых политических режимов
XX в. выглядит до странности беззубой. Но она не лишена справед¬
ливости, если иметь в виду идеологический догматизм, распростра¬
нившийся в международном коммунистическом движении под влия¬
нием сталинизма и выражавшийся в том, что производительным си¬
лам отводилась большая роль, чем общественным движениям. Это
запоздалое усвоение марксизма, превратившегося в застывшую дог¬
му, происходило во Франции в условиях послевоенной реконструк¬
ции с присущими тому времени экономическим волюнтаризмом и
194
in. iiiKnii планирования, благодаря чему в общественных науках на
• |'ими план выдвинулись понятия роста, развития и модернизации.
И среде историков завязался любопытный диалог между идеями
lnpi.ea, который воспринимался больше как теоретик капиталисти-
I*« him трансформации, чем как пророк мировой революции, и иде-
-1ЧИ V. Ростоу о стадиях роста и его теорией take-off (“взлета”)7; в
• •иг нч>го диалога не только возникало противостояние (как на Ме-
• мународном конгрессе историков в Стокгольме), но и осуществ-
м'н ч синтез этих идей, несмотря на то что в оригинале книга Рос¬
ту называлась “Стадии экономического роста. Некоммунистиче-
• I нм манифест”. Историков нового поколения, воспитанных на иде-
•is коммунизма, могли привлечь в модели, предложенной антиком-
о\ мистическим теоретиком промышленной революции, два элемен-
|ц I) связь между количественными показателями (интенсификаци-
• и ритмов роста, приводящей к настоящему “взлету” производства)
и качественным изменением: становлением индустриальной систе¬
мы. 2) учет предварительных условий экономического “взлета”,
I .и. жопомического, так и культурного порядка (рост грамотности,
и миграфическое поведение), которые могут способствовать началу
' тдсрнизации.
От Маркса к Ростоу
“Экономический рост в деревнях Нижнего Прованса” - так на¬
нималась диссертация Рене Береля8, характерная для своего време¬
ни п для направления исследований, начатого Эрнестом Лабруссом,
мня сам мэтр и подверг эту диссертацию критике, так как описан¬
ная се автором эволюция не соответствовала схеме, предложенной
Н.юруссом в его “Очерке движения цен и доходов во Франции в
Will в.” Описанный Р. Берелем рост соединял в себе демографиче-
• кии подъем и увеличение произведенного богатства при сохране¬
нии преимущественно аграрной экономики и общества с традицион¬
ном иерархией. Этот рост был обеспечен, в первую очередь, прекра¬
щением в исследуемом регионе периодических вспышек высокой
| мгртности, вызванных, главным образом, эпидемиями. Страшная
марсельская чума 1721 г. с порожденной ею в этом древнем примор-
i ком городе обстановкой гражданской войны, описанной Рене Бере-
и'м, положила конец долгой истории эпидемий чумы во Франции и,
может быть, во всей Западной Европе. Ослабление принудительно-
ю регулятора, сокращавшего уровень народонаселения до уровня
имеющихся продовольственных ресурсов, не привело вопреки уче-
о Мальтуса к опасному и чреватому голодовками нарушению
равновесия. Прирост населения как будто давал импульс оживле¬
нию экономической жизни и увеличению валового дохода.
Стало ли сельское хозяйство более производительным? Для по-
д» юного утверждения нет никаких оснований. Скорее всего, про¬
/•
195
гресс наблюдался благодаря росту обменных операций и введении»
свободы торговли, в частности зерном. Э. Леруа Ладюри, coiioci ли
ляя движение цен, производства и численности населения, не наблт
дал в Лангедоке на протяжении длительного времени никакого р<и
та производительности, - впрочем данное его исследование доведе
но только до начала XVIII в. Однако в коллективной работе “Колс
бания доходов от десятины”9 (на сей раз в национальном масштабе),
которой Леруа Ладюри руководил совместно с Жозефом Гуа, он от
мечал признаки роста на протяжении XVIII в. Был ли обнаружен
ный этими историками рост реальным, т.е. основанным на более
высокой производительности труда в сельском хозяйстве, или же он
был лишь видимостью, возникшей вследствие ошибки в их подсче
тах, как предполагал Мишель Морино в работе “Обманчивые при
знаки экономического подъема”10? Как бы то ни было, он не вписы
вался в лабруссовскую модель Старого порядка, обнаруживающего
свои экономические и социальные противоречия в ходе цикличе
ских кризисов и в конечном счете сметенного гиперкризисом, став
шим результатом одновременного воздействия циклических и ин¬
терциклических колебаний.
Успех этой концепции у историков связан все же не столько с про¬
стой заменой оптимистического продуктивизма У. Ростоу критиче¬
ским и слегка марксиствующим продуктивизмом Лабрусса, сколько с
развитием серийной и количественной истории, путь которому проло¬
жили Франсуа Симиан и особенно Эрнест Лабрусс. Сопоставление
движения цен и сельскохозяйственного производства (определяемого,
например, исходя из размера десятин), а также изменения численности
населения на протяжении длительного времени выявляет синхронно¬
сти, параллели и совпадения периодов роста, которые нельзя объяс¬
нить только их взаимовлиянием или разрешением кризисов внутри
экономики Старого порядка. Эти движения отражают инволюцион¬
ный процесс, при котором интенсификация тенденций роста возвеща¬
ет конец Старого порядка. Качественное изменение, каковым являет¬
ся переход от прежней экономической системы к индустриальной, об¬
наруживает себя в ускорении количественных изменений, во “взлете”,
говоря словами Ростоу, т.е. в расширенном росте производства и необ¬
ратимом приросте населения. Эта интенсификация влечет за собой из¬
менения в культуре, с трудом поддающиеся подсчетам; они же, в свою
очередь, ведут к дальнейшим переменам.
Демографические колебания сглаживаются, в частности, благо¬
даря исчезновению периодических вспышек смертности (вызванных
голодом и эпидемиями) и снижению смертности среди взрослых, а
также структурным изменениям, очень мало или вообще никак не
обусловленным экономически: детская смертность начинает сокра¬
щаться и одновременно появляется ограничение рождаемости. Се¬
мья теперь проявляла большую заботу о питании и гигиене новоро¬
жденных и желала регулировать численность своего потомства;
196
ному новому отношению к жизни могло способствовать ощущение
"||,н ополучия или большей уверенности, возникавшее из-за прекра-
iiiriiiiM резких вспышек смертности. Лишь с того момента, когда вы-
I икание новорожденного стало выглядеть не чудом, а нормальным
•imieiincM, можно было стремиться иметь меньше детей, чтобы уде-
шь больше внимания воспитанию каждого из них. Но подобного
|м»да трансформации порождаются, главным образом, переменами в
иктоянии умов, а не в положении вещей. Демографы называют со-
I ращение детской смертности в сочетании с ограничением рождае¬
мое гп демографическим переходом: взятые вместе они способству¬
ют достижению современного, т.е. контролируемого демографиче-
• кого режима. Совпадение этих двух явлений отражает такое состо¬
им не ментальности, которое можно определить как постепенную за¬
мену фаталистической беспомощности перед лицом биологического
рика желанием и возможностью предвидеть и программировать раз¬
им Iне своей семейной ячейки.
Способность строить планы на будущее, оценивать свои шансы
к ||мять на ход событий, который представляется уже как естествен¬
ным, а не провиденциальный, - такое состояние умов, требующее
овладения новыми мыслительными схемами, является результатом
< ножного процесса аккультурации, ход которого историку не удает-
• я полностью восстановить на основании имеющихся источников.
11о серийные показатели культурной трансформации, такие, как
уровень грамотности населения или масса имеющихся в обращении
печатных изданий, могут свидетельствовать о начале и развитии
и ого процесса. Данные показатели обозначают то, что У. Ростоу
рассматривал в качестве предварительных культурных условий (аке-
*»//', т.е. в качестве такого уровня рациональности, который позволя-
гг одновременно осознавать меняющиеся задачи и управлять демо-
I рафическими процессами. Под влиянием практики серийного ана-
пilia и открываемой им возможности зримо представить процесс
развития историки, не обязательно принимая теорию роста Ростоу в
целом, стали учитывать роль неэкономических предпосылок в
фапсформации экономической системы. Симптомы параллельной
жолюции, совпадения и наложения, наблюдавшиеся, например, при
сопоставлении кривых производства, цен, численности населения и
уровня грамотности, убеждали, что тот процесс, который тогда на¬
певали модернизацией, являлся результатом взаимодействия опре¬
деленных особенностей состояния производства и ментальности.
< )дпако возможно, что к этому выводу историков склоняло также
с I ремление уйти от схематичного марксизма времен их молодости,
провозглашавшего примат экономики.
У любознательных историков желание распутать сложный ис-
юрпческий процесс, исследовать самые неожиданные его аспекты
орало верх над потребностью проверить в рамках избранной моно-
i рафической темы применимость канонической модели экономиче¬
197
ского “взлета”, предложенной американским теоретиком. Внеэко¬
номическим предварительным условиям подъема производства от¬
водилось место уже не на периферии процесса изменений - зачас¬
тую они становились сердцевиной всего анализа, как будто в них бы¬
ло воплощено не только то, что предшествовало началу модерниза¬
ции, или, по словам К. Поланьи, великой трансформации, но и сама
модернизация как таковая в контексте изучаемого региона - иначе
говоря, одна из форм, наряду с другими, тех многообразных уско¬
ренных изменений, которые принято называть модернизацией и ко¬
торые не сводимы ни к их экономическим результатам, ни к какой-
либо одной модели развития.
Новый Старый порядок
Достоинством монографического исследования стало считаться
уже не подтверждение правильности модели, а выявление отклонений
от нее, вариантов исторических путей и их разнообразия. Пьер Губер
в своей диссертации о Бовези в XVII—XVIII вв.11 тогда впервые обра¬
тился к сериям демографических данных, что позволило ему выявить
регулирующую роль периодических вспышек смертности, а также, в
особенности, матримониальной практики (позднего замужества),
обеспечивавших стабильность социально-экономической системы и
отсутствие роста вплоть до середины XVIII в. Неустойчивое равнове¬
сие этой модели обеспечивалось не столько экономическим балансом
или формами политического и социального регулирования, сколько
биологической саморегуляцией, проявлявшейся в семейном поведе¬
нии. Такое вйдсние не противоречило концепциям Эрнеста Лабрусса,
так как Пьер Губер признавал, что циклическое развитие и периоди¬
ческие кризисы свойственны нормальному функционированию Ста¬
рого порядка как социально-экономической модели. Но то значение,
которое он придавал биологическим механизмам и их регулирующему
воздействию через практику семейной жизни, позволяло предполагать
возможность выхода из Старого порядка в результате не кризиса сис¬
темы, а демографического подъема, ведущего к устойчивому росту.
Революции в исследовании Пьера Губера, предусмотрительно оканчи¬
вающемся гораздо более ранним временем, не только ничто не пред¬
вещает, но о ней там и речи не идет. Цель его исследования - объяс¬
нить не неизбежность революции, а столь длительную протяженность
Старого порядка.
Общую модель этой длительной протяженности применительно к
Лангедоку выстроил Э. Леруа Ладюри12 с помощью учения Мальтуса,
который, с его точки зрения, был превосходным пророком прошло¬
го - в том смысле, что жесткие ограничения, обнаруженные англий¬
ским демографом в промышленной Англии его времени, в действи¬
тельности существовали в доиндустриальной Европе, а как раз индуст¬
риализация позволила их преодолеть. Общество Старого порядка бы-
198
'и> зажато в мальтузианские ножницы: население, естественно, росло
И.1МНОГО быстрее, чем имеющиеся ресурсы, в силу того, что производ-
• I но, оставаясь преимущественно сельскохозяйственным, не претер-
I|спало изменений, а фонд пахотных земель оказался довольно быстро
in черпанным. Избежать ужасов “репрессивных ограничений” (голода,
ишдемий и социальных волнений) можно было лишь благодаря посте¬
пенному внедрению “превентивных ограничений”, за которые ратовал
Мальтус и которые на самом деле применялись на протяжении трех-
ми лет: имеется в виду саморегулирование демографического роста
путем позднего вступления в брак. Успешно стабилизировавшее
< мертность и препятствовавшее трагическим демографическим про-
папам, имевшим место в средние века, “добродетельное” ограничение
рождаемости путем продления безбрачия сопровождалось в обстанов¬
ке религиозной реформы XVI-XVII вв. усилением аскетизма в отно¬
шениях между полами. Широко распространившееся сексуальное вы¬
яснение порождало истерическое поведение, как, например, во время
помпы камизаров, исследованной Э. Леруа Ладюри в свете ранних тру¬
ппа 3. Фрейда. Подобные психологические кризисы свидетельствуют
не о кризисе общества, а о разрыве между неподвижными структура¬
ми производства, с одной стороны, и новыми государственными стру-
I I урами и типами религиозной ментальности, с другой.
Э. Леруа Ладюри отмечал происходивший в Лангедоке
Ч VI -XVII вв. рост государственного аппарата в результате увели¬
чения фискальных потребностей королевской власти, продавав-
Н1СП должности и усиливавшей аппарат принуждения, чтобы обес¬
печить поступление налогов и противостоять сопротивлению и
пиестаниям в провинциях. Историки относят к этому периоду то,
•in) они называют “строительством государства нового времени”.
Гепп и уместно говорить о модернизации, то она проявлялась
именно в автономизации государственного аппарата по отноше-
о к общественному организму и в стремлении государства само-
п|м анизоваться и стать более эффективным; государство способ-
< I попало тому, что эта новая забота о рационализации распростра¬
ни нпсь на все общество. Наряду с усилением государства Э. Леруа
Иадюри отмечает в XVI в. культурный подъем, вызванный рево-
* 11 о ц 11 о н н ы м появлением книгопечатания, усилившим религиозные
in камня и конфессиональные разногласия.
Таким образом, для раннего нового времени (XVI-XVII вв.) бы-
III характерны укрепление государства и расширение культурного
три «опта, не сопровождавшиеся реальным экономическим разви-
11к• м: не было ни роста производства в преимущественно аграрной
н.иномнке, ни заметных изменений в уровне и распределении дохо-
intii, )то несовпадение ритмов развития порождало фрустрации, ко-
mpi.iu приводили к конфликтам между двумя формами роста (уси-
>нщи-м государства и возросшей ментальной открытостью) и выра-
I ,нмна, п разногласиях и восстаниях на религиозной почве.
199
Понятие идеологической укорененности
и трансформация деревни
Тяга к изучению преимущественно неэкономических форм раз¬
вития не ограничивалась у учеников Эрнеста Лабрусса Старым по¬
рядком. Она зачастую преодолевала хронологическую грань рево¬
люции и проявлялась в монографиях по истории индустриализации
в отдельных департаментах; Лабрусс руководил такими диссертаци¬
ями, поставив перед собой цель исследовать социально-экономиче¬
скую историю современной Франции на уровне департаментов. На¬
иболее выдающиеся из этих докторских диссертаций отходили от
классической модели модернизации (расцвет капитализма, урбани¬
зация, индустриализация) в сторону изучения исторических процес¬
сов, не вписывающихся в рамки объяснения в духе социально-эконо¬
мического детерминизма. Так, Поль Буа использовал понятие идео¬
логической укорененности (survivance ideologiqueJ13, чтобы объяс¬
нить разительный контраст, наблюдавшийся в XIX в. в департамен¬
те Сарта между юго-востоком, где крестьяне, в основном мелкие
собственники, голосовали в большинстве своем за левых (т.е. синих,
если использовать местную терминологию), редко ходили в церковь
и имели мало детей, и западом департамента, где в деревнях преоб¬
ладали более крупные хозяйства, сдававшиеся в аренду, крестьяне
оставались верующими католиками, имели большие семьи и голосо¬
вали за правых (белых).
Это противостояние не являлось отражением естественного гео¬
графического контраста или наследием Старого порядка, как пола¬
гал Андре Зигфрид, приписывавший политический консерватизм
жителей западной части департамента влиянию, которое оказывали
на местных крестьян дворянство и церковь до революции. Поль Буа,
напротив, показал, что дворянство, не жившее в своих владениях, не
играло здесь сколько-нибудь заметной роли и что крестьяне не про¬
являли особой привязанности к духовенству. Выбор двумя региона¬
ми противоположных идеологических позиций совершился в ходе
политического противостояния во время революции, в частности в
такой переломный момент, как введение гражданского устройства
духовенства, когда каждому пришлось сделать выбор между верно¬
стью церкви и приверженностью республике. Жители запада стали
защищать своих неприсягнувших священников и поддерживать шуа-
нов. Жители юго-востока подчинились республике и приняли при¬
сягнувших священников. Затем они сохранили верность позиции,
которую заняли, переживая опыт революции, и превратили то, что
было одномоментным выбором, в идеологическую структуру дли¬
тельной протяженности, определяющую их электоральные пред¬
почтения и отношение к церкви. А благодаря этой идеологической
структуре оформился габитус, преобразовавший в конечном счете
аграрные и демографические структуры.
200
Конечно, было бы весьма наивным полагать, что все вышло,
к;Iк по волшебству, из революционных событий. В соцпалыю-
жопомических структурах двух частей провинции Мэн и до рево-
шоции наличествовали элементы, предрасполагавшие к тому или
иному выбору. На западе отсутствовала сильная зависимость кре-
»тьян от дворянства и духовенства, но при этом арендаторы и ис¬
польщики, основательно обустроившиеся и изолированные в сво-
«• м бокаже, с подозрением относились к городскому миру и почти
иг поддерживали связей с ним. На юго-востоке крестьяне, владев¬
шие мелкими парцеллами, нанимавшиеся поденщиками или заня-
I ые надомным текстильным ремеслом (out-put system), были тес¬
но связаны с городским рынком, зависели от него и, таким обра-
1ом, в культурном отношении оказывались в большей степени ин-
ктрированными в городской мир, ценности которого они разде-
|| ял и, несмотря на то (или как раз потому) что находились в зави¬
симости от него.
Они приняли участие в революции, так как им были близки
идеи, которые она отстаивала, и в своей трудовой жизни они призна-
IUHH авторитет буржуазных элит, получивших в ходе революции по¬
ни гическую власть. И им тем легче было участвовать в революции,
и m в ее дискурсе широко использовались близкие народным чаяни¬
ям мотивы равенства и справедливости. Став с развитием местной
промышленности в XIX в. рабочими или мелкими собственниками,
и подчас теми и другими одновременно, они подтвердили своими
ыскторальными предпочтениями приверженность республике и не¬
доверие к церкви, которые продемонстрировали во время револю¬
ции. Их электоральное поведение в своей эволюции следовало маги-
i фильной линии развития голосования за левых, т.е. за “синих”: за
Республиканцев при Мак-Магоне, за партии радикалов, а затем со¬
циалистов в начале XX в., за коммунистов начиная с 1936 г. Воспри¬
нятый ими в ряду революционных ценностей идеал социального
продвижения и экономической независимости, достигаемый через
попадание мелкой собственностью, заставил их довольно рано усво-
и м. мальтузианский тип поведения. Письмо Ле-Манского епископа
монсеньера Бувье папскому трибуналу от 1849 г. является первым
по времени свидетельством прелата французской церкви о массовом
распространении контрацепции в народной среде14.
Крестьяне бокажа, наоборот, воспринимали революцию как ус¬
ыновление власти городских господ, которых они опасались еще до
ют, как со стороны последних проявилась тенденция скупать зем-
'III. Они переживали революцию как долгую череду разочарований
и по ид. Если в момент кризиса, вызванного гражданским устройст¬
вом духовенства, они решили защищать своих неприсягнувших свя¬
щенников, то поступили так не в силу благочестивой верности цер-
MHI, а потому что не желали, чтобы городские буржуа, с которыми
они о тождествляли республиканскую власть, вмешивались в их при¬
201
ходские дела. Антибуржуа, а потому антиреспубликанцы, они, полу
чив в XIX в. право голоса, взяли в привычку голосовать за аристо
кратов не из атавистической привязанности к сеньорам былых вре
мен, но потому что эти кандидаты были явно антибуржуазными. Их
выбор в годы революции был продиктован застарелой враждебно
стью городскому миру, и с тех пор верность сделанному выбору за
ставляла их безоговорочно присоединяться к тому лагерю, которым
олицетворял для них сопротивление городу, т.е. верность крестьян
ским ценностям, социальный консерватизм, религиозный и семей¬
ный конформизм.
Это историческое объяснение столь явных региональных
контрастов внутри одного департамента не порывает полностью
с моделью Лабрусса. Если мы примем во внимание лишь разли¬
чия в социальном положении крестьян запада и юго-востока про¬
винции Мэн, склонявшие их в пользу того или иного выбора в го¬
ды революции, то останемся в рамках мыслительной схемы, сог¬
ласно которой люди действуют в зависимости от своей классовой
принадлежности и экономических интересов, или, вернее, того,
что они считают своими экономическими интересами. Для кре¬
стьян запада классовым врагом был не кто иной, как городской
буржуа, скупавший земли, разорявший испольщиков и взимавший
с них все большую долю произведенного продукта. Для крестьян
юго-востока городской купец, обеспечивавший их сырьем, а зача¬
стую и станками, являлся работодателем. Но он не взимал с них
причитающуюся ему долю. Он покупал их продукцию для пере¬
продажи и таким образом включал их в рыночную экономику.
Независимо от того, стремились ли они в перспективе получить
минимальную самостоятельность, которую обеспечивает собст¬
венный клочок земли, и/или постоянный заработок, перейдя от
надомничества к наемному труду на мануфактуре, буржуа не был
для них ни препятствием, ни главным врагом. Он не являлся для
них олицетворением абсолютно другого, но напротив, принадле¬
жал к тому же экономическому миру, в котором им предстояло
добиться максимального успеха, выгодно продавая свое мастерст¬
во и рабочую силу.
Но на этом сходство с моделью Лабрусса заканчивается. Тот
или иной выбор, делавшийся крестьянами в годы революции, не
был продиктован ни ясным осознанием их действительно различ¬
ных интересов и классовых антагонизмов (как если бы речь шла
о homo economicus, чье поведение зависит от рационально прини¬
маемых решений), ни даже иллюзорным представлением о том,
какие именно действия в наибольшей мере отвечают их интере¬
сам. Лабрусс пытался определить эти интересы, рассчитывая ко¬
лебания цен по средним подвижным величинам, тогда как сами
крестьяне вычисляли их методом сравнения, полагаясь на свою
память. Их поведение определялось, в первую очередь, большей
202
min меньшей культурной дистанцией по отношению к городско¬
му миру, т.е. ментальными структурами, сформировавшимися на
«и мове тех социальных отношений, которые они поддерживали с
юродом. У жителей западного бокажа, привязанных к остающей-
• ч и стороне от рынка крестьянской экономике и живущих, поми¬
мо связей внутри сельской общины, в географической и культур¬
ном изоляции, активная скупка земель буржуазией соседних горо¬
дов породила настоящую ненависть к городскому миру, обратив¬
шуюся на революционеров и представителей новой власти. От-
» утствие подобной культурной дистанции у крестьян юго-востока
делало их, напротив, более благорасположенными к политиче¬
ским потрясениям и восприимчивыми к дискурсу новых элит, тем
иолее что этот дискурс создавал видимость заботы о чаяниях мел¬
кого люда. По мнению Поля Буа, для того чтобы понять, что за-
» I виляет людей становиться “действующими лицами” (acteurs) ис-
юрии и определяет их выбор, надо изучать не их социально-эко¬
номические интересы или представления об этих интересах, а их
видение мира.
Это перемещение центра тяжести исторического анализа с
социально-экономических целей и их субъективации в сторону
ментальности является, скорее, отклонением от направления ис¬
следований Эрнеста Лабрусса, нежели полным разрывом с ним.
Здесь можно видеть возврат к духу “Анналов” тридцатых годов,
сели вспомнить, в частности, каким образом трактовалось отно¬
шение людей к финансовым вопросам в первых статьях, посвя¬
щенных финансовому кризису или проблеме золота15. Но самый
оригинальный и еретический аспект модели Поля Буа состоит в
том, что у него ментальность, направляя политический выбор и
ынечатлевая в памяти систему оправдания этого выбора (сам Буа
определял это как феномен идеологической укорененности), ле¬
жит в основе социально-экономической перестройки деревни в
департаменте Сарта. Бело-синий дуализм, порожденный полити¬
ческим противостоянием в годы революции, становится источни¬
ком не только резких отличий в электоральной географии, но и
двух противоположных аграрных структур и двух противополож¬
ных типов демографического и религиозного поведения. Можно
оыло бы сказать, что Поль Буа отошел от разработанной Лабрус-
еом модели анализа, столкнувшись с особенностями воздействия
революции в департаменте Сарта. Но это было бы искажением
его мысли. Само название книги (“Крестьяне Запада”), спор с Ан¬
дре Зигфридом по поводу его “Политической картины Западной
Франции” и экскурсы за пределы Сарты с целью проверить свою
модель показывают, что в его намерения входило предложить та¬
кое объяснение взаимодействия между событием революции и
региональными структурами, которое было бы приемлемо для
оолыпей части сельской Франции16.
203
От локального к национальному.
Как крестьяне вовлекаются в политическую жизнь
Трансформацию такого же типа в департаменте Вар в XIX и.
описал Морис Агюлон; тема диссертации досталась ему в рамках
проводившегося под руководством Лабрусса исследования соци¬
ально-экономической истории Франции XIX-XX вв. на уровне де¬
партаментов. Самая оригинальная часть его работы относилась нс
к индустриализации и модернизации Тулона, а к трансформации
деревни и была опубликована отдельно под названием “Республи¬
ка в деревне”17; речь там шла о существенном преобразовании, ко¬
торое вряд ли возможно отождествить с процессом роста или мо¬
дернизации, если под этим понимать ускорение одновременно эко¬
номического и социального развития, позволяющее вступить в но¬
вый мир. Движущей силой этой трансформации были не структу¬
ры производства, которые в провансальской деревне мало измени¬
лись, и не социальные структуры, ею стало вторжение политики в
крестьянскую жизнь вместе с появлением муниципальных институ¬
тов и системы выборов. В политической жизни крестьяне начали
участвовать в годы революции, что приобрело размах после введе¬
ния всеобщего избирательного права в 1848 г. и достигло полного
расцвета в 1880-е годы, когда настал, говоря словами Мориса Агю-
лона, золотой век мэров.
Для крестьян это участие в политике было связано не с правом
решать при помощи избирательного бюллетеня и не с возможно¬
стью быть избранными. Они, в основном, предпочитали передавать
политические полномочия (и даже некоторые мандаты местного
уровня) нотаблям не из крестьян. Участие в политической жизни для
них было связано с “социабильностью”, пропитанной страстями и
конфликтами, которая складывалась во время избирательных кам¬
паний вокруг кандидатов, или, скорее, вокруг представляемых ими
противоположных идеологических течений. Публичные собрания,
споры в кабачке, шествия, праздничные гулянья - все случаи, когда
встречаются деревенские жители, были хороши, чтобы выразить
поддержку своему кандидату состязаниями в красноречии, криками
и гамом, зачастую переходящими в драки. Если избирательные кам¬
пании мобилизуют активность сельских жителей и доводят их поли¬
тические страсти до кипения, то возникающие в ходе этих кампаний
размолвки и товарищеские отношения, созданные и испорченные
репутации остаются надолго, расцвечивая жизнь деревни новыми
красками. Все это способствует поддержанию биполярной структу¬
ры отношений внутри деревни, отчасти напоминающей противосто¬
яние синих и белых в “Крестьянах Запада” П. Буа. Благодаря изби¬
рательным кампаниям в деревне возникала неформальная организа¬
ция, по ряду черт напоминающая буржуазные политические кружки
и предвосхищающая современные политические партии с их устой-
204
mil организационной структурой и представительством па мсс
ыч, сообразно той модели, которая будет введена радикальной пар¬
шей при Третьей республике.
1>ыло бы ошибкой видеть в этом вторжении политики в дерев¬
ню всего лишь идеологизированную оболочку и новую форму риту-
iiшпации местных антагонизмов. Крестьяне поднимались не на за¬
щиту личных интересов и не против соседей, а во имя общих идей,
I .к ающихся нации, политических институтов и общества, подобно
тму как прежде они поднимались во имя религиозных идей. Унас-
игдоианный от революции абстрактно-идеологический характер
французского политического дискурса оказывал на крестьянскую
ментальность аккультурирующее воздействие, подчас сходное с
поучением грамоте и дополняющее его. Соединяя локальное с наци¬
ональным, а национальное с универсальным, он расширял их горн¬
им гг. Но культурное влияние распространялось в двух направлени¬
ях. Переводя национальные политические цели и аргументы на
Ч1ык символики и ритуала своей локальной культуры, крестьяне
фпньклоризировали политику, подобно тому как они начиная с XI в.
фольклоризировали вероучение и церковные обряды.
Эту фольклоризацию следует понимать не как поглощение ро-
кдепной революцией политической культуры и парламентского
< |ром мыслительными и экспрессивными формами, свойственными
пышедшей из глубины веков народной культуре, а как усвоение по-
шггических категорий народной культурой, находящейся на подъе¬
ме. Поль Буа, как и Морис Агюлон, применив анализ хода развития
г изучению деревни, напомнили нам то, на что недостаточно обра¬
мили внимание: XIX век - и, может быть, именно он - был во Фран-
и в значительной части континентальной Европы великим ве¬
тл >м крестьянской культуры. Морис Агюлон одним из первых среди
метриков проявил интерес к данным фольклора с целью понять
|р;шсформацию крестьянского общества. Но он подходил к фольк-
ш>ру не как к остатку далекого прошлого - археоцивилизации, сог-
инспо формуле Андре Вараньяка, - и смотрел на него не ностальги¬
ческим взором фольклориста, пребывающего во власти мифов и
выдумок Кельтской академии, а рассматривал его как живую и ме¬
няющуюся культуру. Ведь все то, что придает крестьянской жизни
новый вид и восхищает путешественников: искусно отделанные ко-
< помы, богато декорированная мебель, песни, танцы, праздники с
н ч сложным ритуалом, уходит корнями не в сказочную старину, а в
Iмчавшееся в XVIII в. переосмысление и усвоение предметов и осо-
оенностей поведения, характерных для современной изящной город-
» кон жизни, т.е. появляется в тот момент, когда благодаря достатку
исчезает изолированность деревень, улучшается режим питания и
постепенно отступает смертность.
Крестьянский мир привносил в этот симбиоз не столько якобы
свойственную ему систему верований и символов, унаследованную,
205
по мнению фольклористов, от времен друидов, сколько свое особое
понимание и способ установления социальных связей. Заимствован
из немецкой социологии понятие “социабильности” и обеспечив ему
успех среди французских историков, Морис Агюлон обнаружил за
сменяющими друг друга идеологическими противостояниями, поли¬
тическими темами и лозунгами постоянство сложившихся как в кре¬
стьянской среде, так и в других слоях общества обычаев собираться
вместе, с тем чтобы получать от этого удовольствие и устранят!*
трения, способные нарушить межличностные отношения. В другой
работе, посвященной метаморфозам социабильности в городской
среде южной Франции18, он показал, как в провансальских городках
во второй половине XVIII в. братства кающихся постепенно уступи¬
ли место масонским ложам, а тем, в свою очередь, на смену во вре¬
мя революции пришли политические клубы. Братства кающихся за¬
нимались, в основном, организацией похоронных процессий и поми¬
нальных обрядов. Таким образом, религиозное радение об усопших
сменилось философскими или, скорее, теософскими интересами и,
наконец, пристрастием к политическим дебатам.
Не следует недооценивать изменение интересов, сопровождав¬
шее эти трансформации общественной жизни. Морис Агюлон отме¬
чает значение концептуальной эволюции и секуляризации менталь¬
ности, которые помогают объяснить вытеснение братств масонски¬
ми ложами, а затем политическими клубами. Но, будучи в большей
мере историком социальных практик, чем идей, он интересуется, ка¬
ким образом эти идеи мобилизуют в свою поддержку коллективные
эмоции и потребность действовать сообща. Ведь преемственность
между братствами, масонскими ложами и политическими клубами
или, если вернуться к крестьянской социабильности, между прован¬
сальскими общими спальнями и предвыборными комитетами обес¬
печивали сама форма объединения как таковая и потребность муж¬
чин собираться вместе, чтобы спорить, время от времени устраивать
пирушки и действовать; как будто объединяющие этих людей убеж¬
дения, преходящие и изменчивые, на взгляд отдаленного во времени
историка-исследователя, но неизменные в глазах самих действую¬
щих лиц, разделяющих данные убеждения, были менее важными,
чем сама возможность собраться вместе. Агюлон вовсе не отрицал
значения причин, побудивших людей организоваться и действовать
вместе, их социального положения и прочих элементов историче¬
ской конъюнктуры, но наряду с этим он принимал во внимание
культурное измерение практики поведения.
Воссоздав культурное измерение политического поля, Морис
Агюлон вернул ему автономию, тогда как у историков уже вошло в
привычку рассматривать его как простое отражение социально-эко¬
номических интересов или же отзвук идей и выступлений политиче¬
ских деятелей. Конечно же, крестьяне редко выбирали представите¬
лей из своей среды и доверяли тем людям и программам, которые,
206
I .iK им казалось, учитывали их интересы. Но только фикция, изо
iipri синая теоретиками конституционного права, позволяет думать,
■мо бюллетени выражают основные идеи избирателей и что магия
iurобщего избирательного права создает прозрачное соотношение
между мотивацией избирателей, их ожиданиями и поведением из¬
бранных. Именно эта фикция, в первую очередь, и привела к тому,
'но специалисты по политической истории стали, как заметил
Июсьен Февр, отождествлять то, что говорилось и решалось в зале
ыседаний Бурбонского дворца и в кабинетах Версаля или Матиньо-
на, с идеями всех французов и их выбором.
Изучать политику в деревне, подобно Морису Агюлону, - это не
шачит выискивать все элементы национальных соглашений и раз¬
ногласий в миниатюре или же погрязать в ничтожных провинциаль¬
ных делах и конфликтах местного уровня. Это значит попытаться
понять, каким образом крестьянское сообщество освоило свои но-
пые права, вместе с которыми в его жизнь вошли календарь выбо¬
ров и сами выборы, а также общенациональные идеологические и
программные разногласия. В одиночестве опустить свой бюллетень
м урну, предварительно ознакомившись с имеющимися программа¬
ми и кандидатами, - подобное поведение не соответствовало пред-
сгавлению крестьянина о том, как ему следует осуществлять свое
право и принимать решение по общественно значимым вопросам.
Г му, напротив, полагалось участвовать в демонстративных коллек¬
тивных акциях, в ходе которых утверждалась его принадлежность к
местному обществу и мужскому миру.
Современность по-французски.
Крестьянские пути развития
Поль Буа и Морис Агюлон, изучая каждый свой департамент,
выстроили две разные, но не опровергающие, а в какой-то мере до¬
полняющие друг друга модели развития Франции XIX-XX вв., реши-
I гл1)НО отказавшись от манчестерской модели модернизации (про¬
мышленная революция, исход из деревни, сильная урбанизация, упа¬
док деревень), в равной мере воспринятой и либералами, и марксис-
I ами. У обоих историков в конечном счете именно крестьянский
мир оказывается в центре внимания и становится главной осью раз¬
вития. Эту бифуркацию исторической мысли невозможно объяс¬
нить только региональными особенностями двух рассмотренных де¬
партаментов. Разумеется, оба они расположены в той части Фран¬
ции, которую можно назвать периферийной, т.е. удаленной от па¬
рижского района, и отсталой; согласно схеме развития регионов
Франции, предложенной бароном Дюпеном19 и Анжевилем20, она
находится к югу от линии Сен-Мало - Женева. Но их архаичность
относительна. В каждом департаменте есть свой очаг индустриали-
ыцпп: в одном это район Ле-Мана, в другом Тулона.
207
Оба историка обратились к изучению сельского мира, потому
что данный сектор не только не приходил в упадок и претерпевал
значительную трансформацию, но и в каком-то смысле являлся
сердцевиной тех преобразований при переходе от Старого порядка
к новой Франции, которые в нашей историографии принято связы¬
вать с революцией. Выбор такой стратегии анализа заслуживает вы¬
сокой оценки как в историографическом, так и в теоретическом
плане. Он разрушает стереотипное представление о крестьянах,
якобы оставшихся за бортом модернизации. Мы уже говорили о
том, что XIX в. был во Франции великим веком крестьянской циви¬
лизации, отмеченным расцветом фольклора, возросшим разнообра¬
зием форм жизни сельского общества, проявлениями местной и ре¬
гиональной самобытности. Эти живые культурные силы деревни
опирались на мощную демографическую и социальную динамику,
являвшуюся одной из характерных черт французской модели модер¬
низации. Здесь медленно развивалась индустриализация, определяе¬
мая некоторыми авторами как непрерывный рост без take-off, пото¬
му что ее развитие, в свою очередь, подпитывалось за счет непре¬
рывного исхода сельского населения, начавшегося уже в XVIII в., но
никогда или, точнее, никогда вплоть до 1960-х годов - не достигав¬
шего таких бурных темпов, как в Великобритании, скандинавских
странах или Германии.
Медленный исход сельского населения объясняется отчасти со¬
циальными последствиями Французской революции, из которой вы¬
году извлекли, в первую очередь, крестьяне. Отмена сеньориальных
прав и распродажа национальных имуществ облегчили крестьянам
доступ к аренде, а эта форма землепользования в большей мере от¬
вечала духу предпринимательства. Кроме того, крестьяне получили
доступ к земельной собственности, точнее мелкой собственности,
удерживавшей в деревне избыточное население. Благодаря улучше¬
нию условий жизни и режима питания, а также благодаря жизнеспо¬
собности сельского общества деревня в XIX в. не только не обезлю¬
дела, но и пережила демографический подъем, достигший во многих
регионах максимального уровня накануне Первой мировой войны.
Как видно из длинных перечней имен, выбитых на каждом памятни¬
ке погибшим в самой крохотной деревушке, во время войны кресть¬
яне заплатили страшный налог кровью, что обеспечило деревне де¬
мографическую разгрузку и отложило великий исход на более позд¬
нее время.
Крестьянский мир, который до тех пор, даже в войну 1870 г.,
проявлял упорное неприятие воинской повинности, на сей раз легко
смирился с ужасными потерями. И это можно считать самым ярким
проявлением произошедшей в деревне глубокой культурной транс¬
формации, которая сопровождала социально-экономическое разви¬
тие и отчасти задавала ему тон. Превращение крестьянина в граж¬
данина, т.е. вхождение его в сферу политического самоопределения,
208
им но процессом большой длительности, начавшимся во время рсво
|к>111111: институционно и символически его начало было связано с
проведением выборов, а событийно - с кризисами, подобными гра¬
жданскому устройству духовенства, историю которого в департа¬
менте Гарта изучал Поль Буа. Процесс завершается при Третьей
республике благодаря демократизации политической жизни, сделав¬
шей общенациональные задачи ближе крестьянам, и особенно бла-
тдаря республиканской школьной политике, приведшей к оконча-
|епыюй ликвидации неграмотности и распространению в деревне
воинственного патриотизма. Эта духовная интеграция крестьян в на¬
циональную общность, сплошь и рядом предвосхищавшая, а подчас
и заменявшая экономическую интеграцию, не просто изменила их
отношения с остальным обществом. Она преобразовала их предста-
ипения об обществе, их устремления и индивидуальные стратегии.
< >нл сыграла модернизирующую, или (если анахронически употре¬
бить понятие, введенное Элиасом и неизвестное во Франции в то
время, когда Поль Буа и Морис Агюлон писали свои диссертации)
цивилизаторскую роль. Поэтому отход двух историков от схемы Ла-
орусса содержал в себе также теоретический смысл. Перенеся ак¬
цент на ведущую роль ментальности и политического выбора, нахо¬
дящих свое продолжение в накладываемых на коллективное поведе¬
ние идеологических структурах или в придании формам социабиль-
пости того или иного содержания, оба историка отошли от свойст¬
венного Лабруссу псевдодетерминизма, подчинявшего субъектив¬
ные решения и реакции социальных “актеров” объективным коле¬
баниям цен и доходов.
Были ли французы пионерами
в деле регулирования рождаемости?
Многомерное объяснение
Теперь мне хотелось бы перейти к другой обсуждавшейся фран¬
цузскими историками проблеме, так как в этом случае вновь встал
вопрос об одной из особенностей исторического развития француз¬
ского общества. Об особенности, состоявшей в том, что во Франции
демографический переход совершился рано и не был связан с инду¬
стриализацией. И вновь, как мне кажется, недостатком многих вы¬
двинутых гипотез была неспособность осмыслить различные уров¬
ни трансформации, взятые вместе. Можно ли безоговорочно при¬
нять понятие демографического перехода как необратимого перехо¬
да от нерегулируемой (называемой почему-то естественной) к регу¬
лируемой рождаемости? Во Франции, по всей видимости, он совер¬
шился раньше, чем в остальной Европе. Настолько рано, что уже со
второй половины XIX в. правящие круги и ученые забеспокоились
но поводу вызванного мальтузианством упадка рождаемости, в то
209
время как в других крупных европейских государствах, напротив
наблюдался беспрецедентный прирост населения.
На основе сочинений мастеров политической арифметики века
Просвещения, намекавших, подобно Моо, на распространение прак¬
тики контрацепции, историки относили данную перемену в поведении
к концу XVIII в. Первые количественные исследования по методу Луи
Анри, казалось бы, подтверждали этот вывод. Они показывали, что в
период революции в деревнях Лангедока и Перша значительное чис¬
ло супружеских пар стали прибегать к ограничению рождаемости21.
Поэтому отмеченная перемена стала интерпретироваться как фено¬
мен секуляризации ментальности. По мнению доктора Жана Сюте-
ра22, именно массовый набор в армию и мобилизация призывников в
годы революции и Империи создавали условия для того, чтобы моло¬
дые люди из разных регионов и социальных слоев, собираясь вместе,
освобождались от моральных запретов и обменивались “пагубными
секретами”. Филипп Арьес полагал23, что только культурный и де-
христианизаторский шок, подобный революции, мог вырвать из соз¬
нания запрет, так глубоко интериоризованный со времени утвержде¬
ния христианства (наряду с запретом на инцест), что он оказался вы¬
тесненным в бессознательное и забытым. Приемы контрацепции, ши¬
роко известные в языческие времена и описанные античными врача¬
ми, были запрещены церковью и продолжали применяться только
среди проституток. Но как только запрет был единожды нарушен,
распространение нового типа поведения стало необратимым.
В результате бурного развития исследований в области истори¬
ческой демографии, основанных на использовании статистических
методов Луи Анри и нацеленных на изучение плодовитости супру¬
жеских пар, возникновение во Франции “мальтузианского типа” по¬
ведения было отодвинуто по времени далеко назад. В деревнях и ма¬
леньких городках Парижского бассейна оно появляется уже с сере¬
дины XVIII в.24 Пионерами в этом деле выступают элиты, в частно¬
сти, герцоги и пэры Франции и женевский патрициат25, которые
практикуют ограничение рождаемости с конца XVII в. Но уже пер¬
вые монографии, в которых те же количественные методы исполь¬
зовались для изучения больших городов, а именно Руана и Женевы26
(т.е. применялись к корпусу данных, гораздо тяжелее поддающему¬
ся обследованию), показали, что среднему классу лавочников и ре¬
месленников контрацепция также была известна с конца XVII в.
Как можно связывать распространившееся регулирование ро¬
ждаемости с секуляризацией сознания и даже с дехристианизацией,
если выяснилось, что поведение людей стало меняться с конца
XVII в., т.е. в эпоху, наоборот, отмеченную подъемом истовой ре¬
лигиозности во всех слоях общества под влиянием католической
реформы? Между тем историки в своих попытках интерпретации
по-прежнему были целиком сосредоточены на вопросе о подчине¬
нии или неподчинении церковным запретам. Жан Луи Фландрен,
210
опираясь на исследования Джона Нунана по истории отношения
п ологов к контрацепции27, выдвинул гипотезу двойного стандарта
п поведении населения: тогда как супругами запрет соблюдался,
при внебрачных связях использовалась контрацепция. Таким обра-
юм, выходило, что подмеченное демографами изменение свиде-
имп.ствовало лишь о постепенном приближении супружеских от¬
ношений к стандарту, уже установившемуся для внебрачных лю¬
бовных связей. С точки зрения американского историка, церковь
довольно поздно (главным образом начиная с католической ре¬
формы) ощутила потребность сформулировать особые положе¬
ния, осуждающие практику контрацепции. Иезуиты с присущей им
склонностью к казуистике (в первую очередь, богослов Санчес)
проявили стремление точно измерить степень вины каждого парт¬
нера для каждой формы греха и дошли до утверждения, что ис¬
пользование контрацептивных средств, в той мере, в какой оно ос¬
кверняет святость брака, является более тяжким грехом в отноше¬
ниях между супругами, чем при внебрачных связях.
Преодолеть эту шаткую гипотезу, основанную лишь на изощ¬
ренном разграничении степеней греха в трудах одного богослова, и
установить настоящую роль религиозных запретов можно с помо¬
щью идей Норберта Элиаса28. Речь идет не о непосредственно юри¬
дическом влиянии этих запретов, заставляющем делать выбор меж¬
ду подчинением и нарушением, а о культурном или, скорее, цивили-
кп орском влиянии, при котором осуждение контрацепции вписыва¬
ется в развернутую церковными властями начиная с XVI в. борьбу за
контроль над сексуальной и супружеской жизнью, борьбу, в резуль¬
тате которой контроль над христианским народом постепенно пре¬
вратился в самоконтроль. Влияние религиозных запретов на демо¬
графическое поведение можно сравнить с тем влиянием, которое
протестантская теология, по мнению Макса Вебера, оказала на раз¬
витие капитализма. Дух капитализма поощряло вовсе не протес¬
тантское учение об отношении к деньгам. Ведь протестанты осуж¬
дали ссуду денег под проценты так же и даже еще более сурово, чем
католики. Его поощряло их учение о благодати. Утверждая, что че¬
ловек может спастись только верой, т.е. полагаясь на милость Бо¬
жью, а не на свои дела, протестантская теология тем самым отрица¬
ла, что определенный социальный статус, например, принадлеж¬
ность к монашеству, может сам по себе помочь попасть на небеса.
Надо следовать своему призванию, т.е. признать, что избранный
нами род деятельности угоден Богу. Если это призвание выполняет¬
ся по-христиански, то сам факт преуспеяния на данном поприще
можно интерпретировать как знак избранности. Богатство - это не
проклятье, если сопровождается умеренным образом жизни, береж¬
ливостью и благотворительностью. Эта этика трудолюбия и береж¬
ливости, реабилитировавшая прибыль, создавала исключительно
благоприятные психологические условия для расцвета капитализма.
211
От религиозного принуждения к самоконтролю
Точно таким же образом начиная с XVI в. усиление религиоз¬
ного (протестантского и католического) контроля над сексуаль¬
ной и семейной жизнью, составной частью которого стало недву¬
смысленное осуждение контрацепции, способствуя интериориза-
ции норм, создавая вокруг супругов интимное пространство и по¬
вышая их ответственность, парадоксальным образом создавало
психологические условия, благоприятные для распространения
контроля и ограничения рождаемости. Чтобы понять этот про¬
цесс, нужно сначала восстановить его подлинную хронологию. В
многочисленных работах по исторической демографии Франции
Старого порядка прослеживается тенденция характеризовать как
исконную и естественную ту конформистскую модель с присущи¬
ми ей отсутствием регулирования рождаемости и крайне низким
процентом внебрачных беременностей и деторождений, которая
доминировала в XVII в. и разложилась в течение XVIII в. с нача¬
лом демографического перехода. Однако эта модель казалась
традиционной лишь потому, что существовала в середине XVII в.,
а именно начиная с этого времени приходские книги были приве¬
дены в порядок и их стало возможно изучать методами серийно¬
го анализа. В действительности же есть серьезные основания счи¬
тать, что эта модель явилась довольно поздним результатом ре¬
лигиозного нормирования. Хотя статистический анализ такого
типа и неприменим для более ранних периодов, имеется, однако,
достаточно свидетельств и количественных показателей, говоря¬
щих о том, что в XV-XVI вв. число внебрачных деторождений
было более высоким (а отношение к внебрачным детям более
терпимым). Вопреки тезису Филиппа Арьеса о немыслимости
контрацепции эта практика вовсе не была забыта, если верить
предостережениям против нее со стороны некоторых служителей
церкви, и могла распространяться в кризисные периоды. Выше¬
упомянутая конформистская и исключительно жесткая модель
просуществовала примерно столетие. Но последовавшее затем ее
ослабление не было простым возвратом к прежней терпимости.
Оно отражало цивилизаторское влияние самоконтроля, результа¬
том которого стало развитие моральной и эмоциональной авто¬
номии индивида.
Норберт Элиас, возможно, недооценивал роль в процессе ци¬
вилизации* других факторов принуждения, помимо структуры по-
* Здесь и далее автор употребляет термин “цивилизация” в том же смысле, что и
Н. Элиас в работе “О процессе цивилизации” (во французском переводе ее первый
том вышел под названием “Цивилизация нравов”, второй - “Динамика Запада”).
Цивилизация в данном случае - это процесс изменения человеческого поведения в
сторону большей “цивилизованности” (Примечание переводника).
212
итгкч кои власти. Религиозные течения и институты, ранио как
и niiouoi ичеекое окружение, играли свою роль в этом сложном
мIиHircce, не сводящемся только к социогенезу государства, что
чмрошо прослеживается, когда читаешь “Цивилизацию нравов”
Минса, не обращаясь к его “Динамике Запада”. Нельзя, напри-
м» I>, недооценивать роль эпидемий и страха заразиться в измене¬
нии поведения за столом и развитии чувства стыдливости. Поль-
iniuiiiic вилкой, распространившееся на Западе с конца XIV в.,
|ч,11м>, вероятно, связано с опасением заразиться и мерами изоля¬
ции в условиях свирепствовавшей с 1348 г. черной смерти. Закры-
I иг (>апь и борделей, репрессивные меры против внебрачных сек-
< у.ни.ных связей, распространившиеся в начале XVI в. и способст¬
вовавшие усилению чувства стыдливости, не могут быть полно-
< I ыо объяснены “религией страха”, описанной Жаном Делюмо29.
( ною роль сыграли первые случаи сифилиса и вызванный ими
ужас, проникающий в самую сердцевину сексуальности (грехов¬
ность которой стали усердно обличать проповедники). Речь идет
пс о том, чтобы вставать на позиции какого бы то ни было при¬
родного детерминизма. Для Элиаса, изучавшего медицину и при¬
менявшего к исследованию социальной реальности модели, заим-
< I вованные не столько из физической, сколько из биологической
пауки, биологический мир являлся частью общества. Взаимодей-
с I вуя с миром представлений, он участвует в формировании соци-
аньпых конфигураций. Элиас легко согласился бы с тем, что
имевшее место в XVI-XV1I вв. религиозное нормирование вырос-
in > па почве, удобренной страхами перед эпидемиями.
Большее внимание к формам, которые принимало религиозное
нормирование, позволило бы ему самому лучше осознать антропо-
иогическое значение своих собственных интуитивных прозрений,
высказанных им (за четверть века до Филиппа Арьеса) на страни¬
цах, посвященных стремлению не говорить о сексуальном при детях
как форме воспитания чувства стыдливости30. У этой стратегии
умолчания, помимо ее общего значения, есть и французский аспект,
который может навести нас на верный путь объяснения француз¬
ской исключительности. Особенностью Франции было последова¬
тельное чередование трех религиозных реформационных течений,
более или менее противостоящих друг другу в толковании сексуаль¬
ности и супружеской жизни: протестантская реформация вменяла в
долг умолчание о сексуальном и сдержанность в контроле за супру¬
жеской жизнью, полагаясь в этом вопросе на совесть самих супру¬
гов31; казуистическое течение в русле католической реформы, на¬
оборот, предписывало жесткий и придирчивый контроль над сексу¬
альной жизнью супругов, осуществляемый посредством исповеди;
приверженцам ригористического (в том числе янсенистского) тече¬
ния сексуальность внушала омерзение, и они предпочитали о ней
молчать, опасаясь извращенной игры воображения32. Эти противо¬
213
речивые предписания произвели кумулятивный эффект. В конеч¬
ном счете вокруг супружеских отношений возникла атмосфера сек¬
ретности, интимности и ответственности, помогающая нам понять,
как конкретно в процессе цивилизации совершился переход от при¬
нуждения к самоконтролю.
Цивилизация* супружеской жизни
Все это заставляет нас подвергнуть критике куриалоцентризм тех
интерпретаций, которые историки позаимствовали у Норберта Элиа¬
са, в чрезмерной поспешности смешав идеи, высказанные им в “Циви¬
лизации нравов” и в “Придворном обществе”. Система всеобщей кон¬
куренции, складывающаяся при дворе вокруг государя, помогает объ¬
яснить происхождение новой психологии индивида, которой свойст¬
венны большие расчетливость и самоконтроль, но не новый характер
взаимоотношений полов, сформировавшийся в прециозных салонах,
т.е. вне королевского двора и отчасти вопреки ему. В этой связи со¬
шлюсь на исследования Дугласа Гордона о формировании в салонах
интеллектуальной социабнльности, основанной на равноправных от¬
ношениях и на рождающейся из искусства беседы свободе дискус¬
сий33. Эта социабильность противостояла придворному этикету и
иерархическому идеалу двора. Именно поэтому о прециозных сало¬
нах, в которых выдумали утопическую республику литераторов и
симпатизировали Фронде, некоторые современники отзывались не¬
одобрительно, говоря, что там поощряют “смешение рангов”.
Однако царивший в этих салонах протестный феминизм преци-
озниц (направленный, в частности, против брака) дополнял принцип
равенства в интеллектуальном общении идеалом равенства во взаи¬
моотношениях полов34. Этот идеал, противостоящий буржуазной
модели семьи, в которой господствует мужчина, и направленный на
цивилизацию отношений между мужчинами и женщинами, предпи¬
сывал утонченный языковой и поведенческий код, исключавший не¬
пристойность и агрессивность. Почтение, которым окружалась жен¬
щина, заставляло вспомнить о правилах куртуазной “цивилизован¬
ности” (civilite) средневекового рыцарства. Этот изначально антима-
тримониальный идеал в конечном счете распространился на супру¬
жеские отношения и цивилизовал их благодаря тому, что нашел во¬
площение в правилах придворной “цивилизованности”. Прециозные
салоны, являвшиеся очагами интеллектуального, а изначально даже
и политического протеста, сыграли, таким образом, роль лаборато¬
рий придворной культуры. Если говорить о цивилизации взаимоот¬
ношений полов, т.е. о той важнейшей составляющей процесса циви¬
лизации, которая непосредственно связана с интериоризацией чувст¬
ва стыдливости и овладением эмоциями, то двор сам по себе не
* См. примечания на стр. 212.
214
с только изобретал ее, сколько распространял вширь. Его централь
нос положение в обществе, где вся провинция смотрит на Париж, а
все амбиции устремлены к королю, позволило придворному коду
“цивилизованности” с помощью различных промежуточных инстан¬
ций охватить весь общественный организм. В городской среде он до¬
вольно быстро распространился через малые школы, в которых
трактаты о правилах “цивилизованности” превратились в адресо¬
ванные детям руководства или учебники благопристойного христи¬
анского поведения. В крестьянский мир он проник несколько позд¬
нее вместе с песенниками, которые можно было купить у бродячих
торговцев; эти песенники принесли в XVIII в. на крестьянские поси¬
делки галантный язык и способы выражения чувств из “Гирлянды
Юлии”35.
Итак, замечание Дугласа Гордона было бы справедливым, если
бы Норберт Элиас действительно не учел этого аспекта. Но это не
так. Он посвятил незабываемое место в “Цивилизации нравов” ци¬
вилизаторской роли женщин в прециозных салонах, подчеркнув, что
они стремились утвердить дух равенства в отношениях между муж¬
чинами и женщинами36. А эта атмосфера не формального, но аффе¬
ктивного равенства собеседников в сочетании с галантной обходи¬
тельностью, охватив сферу супружеской жизни и цивилизовав пота¬
енное и интимное пространство, в котором оказались отношения
между супругами в результате религиозных реформ, главным обра¬
зом и обусловила обращение к регулированию рождаемости. Э го яс¬
но говорят самые сведущие современники и подтверждают исследо¬
вания последних лет. Основываясь на личном опыте исповедника,
о. Фелин в своем “Катехизисе женатых людей” (1782), сетуя на рас¬
пространение контрацепции, приписывает его “чрезмерному по¬
творству мужей своим женам... излишней чуткости к их жалобам.
Они щадят их непомерную чувствительность”. И добавляет, что му¬
жья “никак не могут согласиться с тем, что исповедник имеет право
выносить на обсуждение такого рода вещи”.
То же подтверждал полвека спустя упомянутый выше епископ
Ле-Манский монсеньер Бувье. Он первым из прелатов констатиро¬
вал массовый характер данного феномена и выразил беспокойство
по этому поводу. В 1849 г. в письме папскому трибуналу в Рим он
писал, что супруги, которых спрашивали об этом на исповеди,
“ворчали на священников и переставали исповедоваться и прича¬
щаться”37. В противоположность нашим историкам, упорно жела¬
ющим видеть в распространении контрацепции результат дехри¬
стианизации или, по крайней мере, секуляризации сознания, он
считает, что, наоборот, усвоение “мальтузианства” влекло за собой
дехристианизацию. Современные исследования, в которых сопос¬
тавлялась роль различных проблем, встававших перед отдельными
странами так называемого третьего мира при усилиях внедрить
внутрисемейное планирование рождаемости, показали, что рели¬
215
гиозные запреты не играли при этом никакой роли: так, в христи
анском Пуэрто-Рико использование контрацептивов распростра¬
нилось очень быстро, тогда как в Индии оно встретило множество
препятствий, хотя индуистская культура и не содержит никаких
противодействующих ему религиозных предписаний38. С точки
зрения наших социологов, решающую роль играют структура и
психологический климат семьи. В пуэрториканской матрицентри-
ческой семье женщина, обеспечивающая стабильность домохозяй¬
ства, все решает сама. В Индии, напротив, большая разница в воз¬
расте между супругами и авторитарная структура семейной ячейки
препятствуют возникновению между супругами доверительной ат¬
мосферы и свободного обмена мнениями, без чего невозможен пе¬
реход к внутрисемейному планированию рождаемости.
Тем не менее предлагаемый мной многомерный подход к про¬
цессу цивилизации не отрицает за государственными структурами
той роли в психогенезе индивида, которую им отводил Норберт Эли¬
ас. Арсен Дюмон, давший в конце XIX в. в своей концепции вообще
и в отдельных монографических работах, в частности39, наиболее
тонкий анализ французского “мальтузианства”, рассматривал этот
феномен не как проявление упадка, аморальности или эгоизма, а
как показатель цивилизованности, в отличие от большинства совре¬
менных ему популяционистов, унаследовавших морализаторство
знатоков политической арифметики XVIII в. Смысл, который он
вкладывал в понятие “цивилизация”, во многом предвосхитил его
трактовку в трудах Элиаса. Речь шла о повышении уровня образо¬
вания и нравственности, способствовавшем развитию самодисцип¬
лины, духа бережливости и предприимчивости. Он отмечал, напри¬
мер, что мелкие крестьяне-собственники с о. Ре, широко практико¬
вавшие ограничение рождаемости, были дисциплинированными
гражданами, регулярно читали газеты и посещали муниципальную
библиотеку. Итак, с его точки зрения, подъем цивилизации, предпо¬
лагавший способность сделать усилие над собой и установить иерар¬
хию своих жизненных целей, стал результатом мощной устремлен¬
ности к социальному продвижению, охватившей все французское
общество в целом, но неравномерно проявлявшейся в различных ре¬
гионах и социальных слоях. Эта устремленность к продвижению, ко¬
торую он истолковал как принцип социальной капиллярности, об¬
рела во Франции особую силу и заметным образом отразилась на
рождаемости в силу традиции государственной централизации, унас¬
ледованной республикой от монархии Старого порядка. Характер¬
ным примером такого наследия была для него, в частности, конкурс¬
ная система замещения должностей. При этом всеобщем выравнива¬
нии амбиций вся провинция стремится попасть в Париж, а все слои
общества - подняться наверх. Унификация моделей мобильности
придавала стратегиям социального возвышения крайнюю напря¬
женность, требующую больших жертв и усиления самоконтроля.
216
’) I и размышления посвящены памяти Юрия Бессмертного, с ко-
mpi.iM мне бы очень хотелось их обсудить. Разумеется, восторжен¬
ным н вместе с тем крайне сталинистский марксизм, распространен¬
ный в послевоенной Франции и соблазнивший целое поколение мо-
ипдых историков, которые или пережили опыт Сопротивления, или
вынуждены были искать себе оправдания из-за того, что в нем не
участвовали, имел мало общего с официальным марксизмом, воз¬
ник гвовавшим в то же время на историческое образование в Совет¬
ском Союзе. Ускользая на своем интеллектуальном пути из сетей
до| матичсского марксизма, нетерпимого к любой новации и незави-
симой мысли, и проникаясь духом “Анналов”, Юрий Бессмертный
выходил за рамки официальной детерминистской модели.
Конечно же, благородный и открытый ум Эрнеста Лабрусса не
имел ничего общего с тоскливой серостью царившего в то время в
< оистском Союзе официального марксизма. Но давление со стороны
ной обязательной для всех доктрины на любое движение мысли со¬
ветских историков, возможно, производило тот же эффект интеллек-
I уальной аскезы, что и контраст между тяжким трудом на ниве серий¬
ном истории по методике Эрнеста Лабрусса и незначительностью ре-
1ультатов, которые позволяла дать предложенная Лабруссом экспли-
клтпвная модель; обнаружившаяся ограниченность доктрины побуж¬
дала к ее преодолению. Разумеется, в советском контексте это пре¬
одоление было сопряжено с гораздо большим риском отнюдь не
только интеллектуального свойства. Путь, пройденный Юрием Бес¬
смертным и другими историками, вынужденными жить и писать свои
груды в тени тоталитарного государства, таким образом, напоминает
мим о том, что ремесло историка, как называл его Марк Блок, - заня¬
тие рискованное, подчас трагическое и героическое. Или, точнее, оно
обретает подлинный смысл и способствует развитию человеческого
духа лишь у того, кто способен пойти на риск.
1 Vivre l’Histoire, propos d’initiation - лекция, прочитанная осенью 1941 г. в Эколь
11ормаль на улице Ульм; опубл. в: Combats pour l’Histoire. Р., 1992 (Русский пе¬
ревод: Февр Л. Как жить историей // Февр Л. Бои за историю. М., 1991.
С. 24-38).
•’ Pro основные работы: Simiand F. Le salaire des ouvriers des mines de charbon en
Prance. P., 1907; Idem. Recherches anciennes et nouvelles sur le mouvement general
des prix. P., 1932; Idem. Le salaire, Revolution sociale et la monnaie. P., 1932; Idem.
Les fluctuations economiques a longue periode et la crise de l’economie mondiale. P.,
1932.
' Когда много лет спустя Эрнеста Лабрусса спросили о том, чье влияние он ис¬
пытал на себе, он ответил: “Чье влияние? Симиана, Дюркгейма или Маркса?
Я Вам скажу: прибавьте Афтальона, он на редкость позитивен и концептуа¬
лен. Дюркгейма вычеркните” (Entretien avec Ernest Labrousse par Christophe
Charles // Actes de la recherche en Sciences sociales. 1980. N 32-33).
'* i'ebvre L. Pour les historiens un livre de chevet: le cours d’economie politique de
Simiand // Annales d’Histoire economique et sociale. 1930.
217
’’ I ■ ill I c*i icn avcc Ernest Labrousse par Christophe Charles.
Althusser Л. Lettre a John Lewis. P., 1970.
1 К inn а Росту была переведена во Франции: Rostow W.W. Les etapes de la crois¬
sant: c economique. P., 1962.
K Buehrel R. Une croissance: la Basse-Provence rurale depuis la fin du XVIе siecle
jusqu’a la veille de la Revolution. P., 1962.
9 Les fluctuations du produit de la dime. Conjoncture decimale et domaniale de la fin
du Moyen Age au XVIIIе siecle / Sous la direction de J. Goy et E. Le Roy Ladurie. P.,
1972.
10 Morineau M. Les faux-semblants d’un demarrage economique. P., 1970.
11 Goubert P. Beauvais et le Beauvaisis de 1600 a 1730. P., 1960.
12 Le Roy Ladurie E. Les paysans de Languedoc. P., 1966.
13 Bois P. Paysans de 1’Ouest; des structures sociales aux options politiques dans la
Sarthe. Le Mans, 1960.
14 Cm.: Bergues H. La prevention des naissances dans la famille; ses origines dans les
temps modemes. P., 1960 (Cahier de LINED. N 35). P. 229-232.
15 Марк Блок с удовольствием заимствовал формулу Франсуа Симиана “лю¬
бая монета - это деньги” в своей рецензии на его последнюю книгу “День¬
ги как социальная реальность”. Рецензия была опубликована в “Анналах”
в 1936 г. в память о недавно умершем выдающемся ученом. Двумя годами
раньше в большой статье в “Ревю историк” (Revue Historique. Т. CLXXIII,
Janv. - juin 1934. Р. 1-31), посвященной труду Франсуа Симиана “Заработ¬
ная плата и экономические колебания на протяжении длительного перио¬
да”, он сдержанно упрекал этого социолога экономики в том, что он “при¬
нимает во внимание лишь цифры” и оставляет в стороне “сведения друго¬
го рода: следы человеческих желаний, страхов, предрассудков, всех тех
идей и чувств, которые мы единодушно признаем движущими силами ис¬
тории”. Жан Удай в рецензии на работу, посвященную проблеме золота и
мирового кризиса, также писал, что “золото как инертное вещество не со¬
здает кредита. Напротив, кредит - величина исключительно психологиче¬
ского порядка - привлекает золото” (Houdaille J. Les controverses relatives
au role de Гог dans la crise mondiale // Annales d’histoire economique et sociale.
1932. N 2).
16 Я сам заимствовал понятие идеологической укорененности, чтобы объяснить
политико-религиозный диморфизм в бретонской коммуне, где отчетливо на¬
блюдалось противостояние между красными и белыми. См.: Burguiure Л.
Bretons de Plozevet. Р., 1976.
17 A,gulhon M. La Republique au village (les populations du Var de la Revolution a la
seconde Republique). P., 1970.
18 Agulhon M. Penitents et francs-ma?ons de l’ancienne Provence. P., 1968.
19 Dupin Ch. Les forces productives et commerciales de la France. P., 1827.
20 d’Angeville A. Essai sur la statistique de la population fran^aise consideree sous
quelques-uns de ses rapports physiques et moraux. Bourg-en-Bresse, 1836 (переизд.
Paris; La Haye, 1969).
21 Gautier E., Henry L. La population de Crulai, paroisse normande; etude historique.
Cahier de FINED. N 33. P., 1958; Le Roy Ladurie E. Demographie et funestes secrets:
le Languedoc // Annales historiques de la Revolution. 1966.
22 Sutter J., docteur. Sur la diffusion des melhodes contraceptives // La prevention des
naissances dans la famille. P. 341-359.
23 Aries Ph. Interpretation pour une histoire des mentalites // La prevention des nais¬
sances dans la famille. P. 311-327.
24 Lachiver M. La population de Meulan du XVIIе au XIXе siecle; etude de demographie
218
hisiorique. P., 1969; Chwnoux A., Dauphin C. La contraception avanl la Revolution
li.m^aise; Pexcmple de Chatillon-sur-Seine// Annales ESC. 1969. N 3. P. 662-683.
Henry L, Levy CL Dues et pairs sous l’Ancien Regime, caracteristiques demo-
j'.iaphiqucs d’une caste // Population. 1960. N 5. P. 807-830; Henry L. Anciennes
Lundies genevoises. Etude demographique, XVIe-XXe siecles. Cahier de PINED. P.,
1965.
>u Runlet J.P. Rouen aux XVIIC-XVIIIе siecles. Les mutations d’un espace social. P.,
1983; Perrenoud A. La population de Geneve du XVIе au debut du XIXе siecle. Etude
demographique. Geneve, 1979.
4 Elandrin J L. L’Eglise et le controle des naissances. P., 1970; Mariage et vie sexuelle.
Discussion et hypotheses de recherche // Annales ESC. 1972. N 6.
'K Rurguiere A. Les fondemenls d’une culture familiale // Histoire de la France. T. IV.
I es formes de la culture. P. 104-105.
Delumeau J. Le peche et la peur; la culpabilisation en Occident, XIIIе—XVIIIе siecles.
P., 1983.
ю Elias N. La civilisation des moeurs. P., 1973. Chap. 6: Les relations sexuelles.
P. 264-266 (Русск. перев.: Элиас H. О процессе цивилизации. М.; СПб., 2001.
Т. 1. Гл. IX. С. 256-258).
11 Perrenoud A. Malthusianisme et protestantisme. Un modele demographique weberien
// Annales ESC. 1974.
l ’ Rurguiere A. Op. cit. P. 101-107.
M Cordon D. Citizens without Sovreignty; Equality and Sociability, 1670-1769.
Princeton, 1994.
4 Lougee C. Le paradis des femmes. Women, Salons and Social Stratification in XVIIlh
century France. Princeton, 1976.
Lillon A. Les trois bagues au doigt. Amours villageoises au XVIIIе siecle. P., 1989.
Ut Elias N. La civilisation des moeurs. P. 267-271 (Русск. иерев.: Элиас H. Указ. соч.
1.1. С. 258-262).
w liergues Н. Op. cit. Chap.VII. L’attitude de PEglise: respect de la vie et de nature.
P. 229-231.
Об Индии см.: Balakrishnan T.R. India. Evaluation of a publicity program on Family
Planning // Studies in Family Planning, 1967; о Пуэрто-Рико см.: Hill R., Stycos J.M.,
Hack K.W. The Family and Population Control. A Puerto Rican Experiment in social
change. Chapel Hill, 1959.
v> Dumont A. Depopulation et civilisation. P., 1890; Idem. Essai sur la natalite dans les
iles de Re et d’Oleron // Bulletin de la Societe d’Anthropologie de Paris. 1890.
Перевод с французского Людмилы Пименовой
Ханс-Вернер Гетц
ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА
И ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ.
ТЕНДЕНЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКЕ
(преимущественно в Германии)*
Нижеследующие замечания явились оформленным в виде эссе
результатом моей попытки дать себе и другим “отчет” о состоянии
“современной медиевистики” и определить место, которое занимает
в ней медиевистика германская1. Они посвящены памяти Юрия Бес¬
смертного, который вместе со своими учениками воспринял в эпоху
освобождения от догм в постсталинистской советско-русской исто¬
рической науке западные веяния и ввел в российскую медиевистику
новые проблемы. Если в дальнейшем здесь будет рассматриваться в
первую очередь германская медиевистика в контексте западноевро¬
пейской науки, то пусть это послужит российским читателям пово¬
дом для сравнений.
Не только история как процесс претерпевает постоянные изме¬
нения, но, как нам всем известно, и наше видение истории: наши
представления об истории и наше историческое сознание. По сути
дела история и есть один сплошной процесс изменения исторических
представлений, сформировавшихся в той или иной современности.
Но эти исторические представления нам следует принимать всерьез,
ибо именно они (а не “сама” история) влияют на нас и определяют
наше мышление и наши действия. Если книги по истории устарева¬
ют - а в том, что это происходит, легко убедиться, заглянув в любой
достаточно давно вышедший труд, - то происходит это не столько в
силу методологического прогресса или обнаружения новых источ¬
ников - хотя и такое, конечно, имеет место, - сколько главным об¬
разом и чаще всего потому, что изменяются вопросы, интересы,
точки зрения и истолкования. Ведь и научные представления об ис¬
тории естественным образом подчиняются воззрениям современно¬
сти и таким образом неизбежно меняются: “Историю средних веков
приходится творить - непрерывно, без границ и без тщеславия”2.
История исторической науки - это история вечных перетолкований,
переоценок и новых подходов и попыток. Ведь и она, как нам давно
известно, связана с местом и временем своего существования, и это
необходимо для того, чтобы она могла выполнять свое предназначе¬
ние - делать прошлое наглядным и понятным для современников.
Если свести все к краткой формуле, я бы сказал (пусть даже со мной
не согласится большая часть моих коллег-историков), что мы не ре-
* Hans-Werner Goetz. Geschichtswissenschaft und GeschichtsbewuPtsein. Gegenwiirtige
Tendenzen der Mediavistik (vomehmlich in Deutschland).
220
инкгруируем прошлое, как любят говорить, а конструируем сооб-
p.i шые нашему времени образы средневековья, но делаем мы ото -
и чем п заключается научность, - опираясь на источники, по оиреде-
'к иному методу и при определенной профессиональной выучке. По-
ному “конструирование” никоим образом нельзя приравнивать к
“выдумыванию”. История может показаться воском в руках истори-
|.о, как недавно заявил Иоханнес Фрид3, но историк придает ей фор¬
му не по своему произволению (так считает Фрид), а так, как его
учили, п в соответствии с прикладными целями и потребностями его
времени. Имея их в виду, он выбирает, упорядочивает, расставляет
акценты и оценивает. Заметим попутно, что вся дискуссия по пово¬
ду “лингвистического поворота”, или, как назвал его Хейден Уайт,
“вербальных фикций” историков (“Клио тоже сочиняет”4), означает
niiiiib признание этого факта: она не отказывает исторической нау¬
ке в научности, но просто заставляет ее эксплицитно рефлексиро¬
вать по ее поводу и открыто демонстрировать способы и критерии
построения той или иной своей “конструкции”.
Эту сторону исторической науки, пребывающей в постоянном
и 1мснении вместе со временем, нам ни в коем случае нельзя недо¬
оценивать, потому что на самом деле именно привязанность ее к co¬
ni )сменности, научное историческое сознание, и есть гарантия ее ак-
1уальности для современности. Она требует (но требование это по¬
ка еще далеко не в достаточной степени выполняется) постоянного
самоанализа: не только анализа источников и прошлого, но также и
анализа собственных интересов и подходов, потому что “методы”
и {меняются вместе со временем. Наука пока еще только начала
ло г путь.
Западная историческая наука XX в. знала об этих переменах, и
потому для нее сильнее, нежели в прежние эпохи, были характерны
неуверенность и скепсис, порожденные утратой безусловных ценно¬
стей и убеждений относительно смысла и цели истории, задач исто¬
рической науки, утратой веры в прогресс в истории и в науке, утра-
гой веры в некий универсальный исторический метод и в практиче¬
скую возможность для ученого быть объективным, а также и утра-
гой безусловного авторитета исторического мышления в рамках
всего общества. Постмодернизм же характеризуется сомнениями в
релевантности исторической науки и гуманитарных наук вообще.
( ледствием такого положения дел стала, с одной стороны, некото¬
рая дезориентация, - а с другой - что мне представляется положи¬
тельным результатом, разнообразие изданий источников, научных
трудов, исследовательских методов и теорий, которые по широте
диапазона вопросов, интересов и прикладных возможностей превос¬
ходят, похоже, все, что имело место в прошлом. Расширение пред¬
метной области истории, приведшее в конце концов к включению в
нее всех тем, а также не в последнюю очередь тесное междисципли¬
нарное переплетение всех дисциплин, занимающихся средневсковь-
221
ем, - это тоже эффект позитивный. Я попытаюсь вкратце обрисо ¬
вать современное состояние медиевистики в трех аспектах: сначала
более подробно сказать о ситуации в методологии медиевистики как
науки (I), затем обратиться к тому видению средневековья, что хара¬
ктерно для нее сегодня, и к тем исследовательским задачам, кото¬
рые в связи с ним возникают (II), и наконец сказать несколько слон
об общественно-политическом месте нашей дисциплины (III).
I
За последние пятьдесят лет на фоне меняющегося представле¬
ния о том, что собственно представляет собой “история”, историче¬
ская наука перешла от изучения общественного строя и социальных
структур к изучению людей5. Германская медиевистика XX в. на
протяжении десятилетий, вплоть до середины 60-х годов, была со¬
средоточена на конституционной истории. Она при этом сознатель¬
но дистанцировалась от прежней историко-правовой традиции (хотя
с точки зрения иностранных ученых немецкие историки до сих пор
еще не отошли от традиций исторической школы права) и практи¬
ковала структурно-исторический взгляд на долгое время доминиро¬
вавшую политическую историю. При этом, как известно, проблема¬
тика истории культуры и общественной мысли отошла на задний
план. Политические преобразования 1945 г. не привели, как это ни
поразительно, к цезуре в судьбе германской исторической науки6.
Даже разошедшиеся пути западно- и восточногерманской медиеви¬
стики в целом не так уж далеко разошлись, как это некоторым пред¬
ставляется7.
Только в 60-е годы история пережила два переворота, которые
часто называют сменой парадигм, но немецкую медиевистику они
затронули и изменили в меньшей степени, чем французскую и анг¬
лосаксонскую или, скажем, чем историю Нового времени. Во-пер¬
вых, в это десятилетие была открыта “необходимость теории”8: в
исторической науке стало больше теории и саморефлексии, возник¬
ла дидактика как иоддисциплина и наддисциплина. Во-вторых, про¬
изошел поворот от политической истории к социальной, поворот к
методам общественных наук, которые, правда, в медиевистике при¬
менять было трудно, и поэтому они оказали на нее меньшее воздей¬
ствие, чем на историю Нового времени, где сформировалась целая
“историческая социальная наука”, но социально-историческая проб¬
лематика все же приобрела значительно больший вес в истории
средних веков.
В 80-е годы, если не раньше, имел место следующий переворот:
антропологизация исторической науки. Во французской медиеви¬
стике, впрочем, он был произведен на несколько десятилетий рань¬
ше школой “Анналов” и уже приносил свои плоды9. Едва ли можно
отрицать первопроходческую роль “Анналов”, обратившихся от со-
222
им I и мной истории к структурной, ко “времени большой длительно
• ш”, от политической истории к истории ментальностей, предстаи-
»иа 1111 и II воображаемого (“histoire de l’imaginaire”), от истории чело-
нечества к исторической антропологии и от исторической науки,
|м»оитой на отдельные области, к тотальной истории. В немецкой
медиевистике рецепция этих принципов началась поздно и поначалу
(оировождалась критикой, но сейчас протекает бесшумно и успеш¬
но1". Одновременно пережила в Германии ренессанс и запущенная с
начала XX в. культурно-историческая проблематика. Повседневная
/ки nib, ментальность, гендер - эти новые категории представляли и
до сих пор представляют собой вызов для немецкой медиевистики,
чоти они и не перевернули ее до основания, а остались в итоге лишь
маргинальными явлениями, которые по сей день зачастую встреча-
юг сдержанное к себе отношение.
И тем не менее нельзя не заметить перемены воззрений и инте¬
ресов по всему миру, некоей новой ориентации, которая в медиеви¬
стике не заявляет о себе воинственно и громко, но подтачивает вти¬
хомолку прежние традиции. В области “конституционной истории”,
например, сегодня уже гораздо меньше интересуются нормами, чем
практикой власти, и вопросы задаются не только о намерениях
мпасть имущих, но и о том, как воспринимали их подданные. Под
влиянием истории ментальностей на первый план выходят такие ас¬
пекты, как внешняя репрезентация власти, придворный церемониал,
“пространство”, символика и ритуалы. В “социальной истории”, где
концепция анализа социальных слоев (сменившая прежний интерес
к “сословному порядку”) так и не принесла удовлетворительных ре¬
зультатов в применении к средневековью, теперь, с одной стороны,
стали интересоваться общественными группами, а с другой - форма¬
ми жизни и жизненными средами (Lebenskreise), т.е. стали изучать
сети социальных связей между людьми и между социальными слоя¬
ми в рамках обозримых “институтов” (монастырь, двор правителя,
усадьба, город), а также между этими институтами. Внимание те¬
перь направлено не только на политическую и духовную “элиту”, но
также - вслед за Ароном Гуревичем - и на “безмолвствующее боль¬
шинство”11, на крестьян, на низовые слои, на массу простых людей-
не только мужчин, но и женщин, не только взрослых, но также де¬
тей и подростков, не только на низы общества, но и на маргиналов,
таких, как бродяги, странствующие артисты и проститутки, на мень¬
шинства. В отличие от социальной истории 80-х годов, теперь - и
это, на мой взгляд, особенно показательно - изучают не только нор¬
мальное, но и отклонения (девиантов типа еретиков или гомосексу¬
алистов), изучают чужаков и маргиналов. Социальные конфликты
рассматриваются уже не как “борьба классов”, а в их конкретной
будничности, в том числе и как “борьба полов”. Новые тематиче¬
ские поля простираются от исторической демографии в том виде, в
каком ее пропагандировал Юрий Бессмертный, т.е. включенной в
223
более широкий контекст истории общества и семьи, через историю
климата до психоистории. Современная медиевистика интересуется
всеми сферами человеческой жизни, всеми людьми, принадлежащи¬
ми ко всем группам и слоям. В этом смысле можно говорить об “ан-
тропологизации”, а если учесть исследования внутреннего мира сре¬
дневековых людей, их “ментальностей”, представлений и чувств, то
и об отходе от социальных структур в сторону вопросов человече¬
ского существования в целом. Повсюду (снова) на первом плане ока¬
зывается человек, или - в отличие от прежних времен - проявляет¬
ся интерес ко всем людям во всех аспектах человеческого существо¬
вания. Современная наука - это наука “гуманитарная”12.
Нельзя не увидеть, что новая тематика исследований возникает
из интересов современности: это относится в первую очередь к ис¬
тории окружающей среды, появившейся благодаря возросшему эко¬
логическому сознанию, а также истории повседневной жизни, кото¬
рая явилась реакцией на чрезмерно теоретичную и влюбленную в
структуры “историческую социальную науку”; она подхватила куль¬
турно-исторические темы, подойдя к ним с социально-исторических
позиций, и таким образом удовлетворила потребность рассмотреть
(частную) “жизнь” (массы) людей, протекавшую в стороне от “вели¬
ких” событий и от высокой политики в своей (вечно повторяющей¬
ся) “нормальности”. Эта жизнь, однако, лишь тогда становится реле¬
вантной для исторической науки, когда получает объяснение на ос¬
нове структурных условий и мира человеческих представлений13. (В
этом отношении современная история повседневной жизни на самом
деле очень многим обязана социальной истории.) То же самое мож¬
но, наверное, сказать и о микроистории, связанной с историей повсе¬
дневной жизни, так как она занимается социальными переплетения¬
ми в повседневности на обозримом пространстве (классическим при¬
мером такого исследования в медиевистике является, конечно, бест¬
селлер “Монтайю” Э. Ле Руа Ладюри)14. Но и она может быть поня¬
та только на основе “макроисторических” условий - этот аспект Ле
Руа Ладюри еще оставил без внимания. Раскрытие взаимосвязей ме¬
жду частным и “целым”, между конкретным участком и “макроис¬
торией” - это поле, пока еще лишь поверхностно обработанное.
С некоторых пор на исторические исследования стала оказы¬
вать постоянное влияние история ментальностей, которая дает не¬
заменимые результаты как раз в том, что касается понимания чужих
обществ, например, средневекового. Хотя в Германии вновь и вновь
раздавалась критика в адрес французских исследований, отличав¬
шихся зачастую слишком глобальным и недостаточно чувствитель¬
ным к специфике эпох характером, все же и здесь во все большей
мере испробуется “антропологический” подход с его новыми воз¬
можностями и результатами, который, в отличие от начальной фа¬
зы, уже отнюдь не ограничивается одними только религиозными ус¬
тановками, а охватывает все типы мышления и осваивает новые те-
224
магические поля в пограничных областях познаваемого мира (как,
например, мир символов, эмоции, подсознание), но главное - оказы¬
вает обратное воздействие на традиционные постановки вопросов13.
Из французской истории ментальностей выходят исследования
"внутреннего видения” средневековых людей, их воззрений, клише,
иорнзов и мифов. Переходы между (индивидуальными) представле¬
ниями и коллективными ментальностями, между образами мысли и
формами поведения или между материальным жизненным миром и
духовным миром представлений при этом весьма текучи, так что эти
сферы зачастую рассматриваются именно в тесной их связанности
между собой.
Опять же из интересов современности выросла и история жен¬
щин, которая - по крайней мере в начале - была связана с феминиз¬
мом и объявлена “сугубо женской”, но уже давно вышла за пределы
/nix узких интенций. Уже на протяжении многих лет то и дело раз¬
даются призывы к расширению ее до “истории полов”, которое спо¬
собствовало бы преодолению изолированности предмета ее иссле¬
дования за счет вовлечения в поле зрения всего рода человеческого
и превращения “пола” в одну из направляющих категорий при рас¬
смотрении исторического процесса, подобно категории “класса”, ко¬
торая, хотя и вызывает постоянные терминологические споры, вы¬
полняет такую функцию в “исторической социальной науке”. Кате¬
гория “пола”, однако, все еще вынуждена бороться за принятие ее в
гаком качестве, ей еще далеко до статуса “важнейшей категории”,
какого требуют для нее время от времени.
Наконец, вовлечение в поле зрения “новых”, т.е. доселе не при¬
нимавшихся во внимание, источников ставит и новые вопросы. По¬
мимо необходимой работы по критике этих источников (как целых
"видов” их, так и каждого памятника в отдельности) требуется осу¬
ществить - если это письменные источники - их критическое изда¬
ние. Эту задачу лишь в самой малой степени способна решить серия
"Monumenta Germaniae Historica”, представляющая собой крупней¬
ший проект такого рода в мире. Предстоит опубликовать массу жи¬
ги й святых, сообщений о чудесах, урбариев, бухгалтерских книг и
инвентарных списков, записей сельских норм обычного права, ог¬
ромный массив городской письменной документации, поминальные
и покаянные книги, комментарии к Библии, теологические и поли¬
тические трактаты, проповеди и рассказы визионеров. Историче¬
скому изучению также необходимо подвергнуть источники соседних
дисциплин: имена людей и географические названия, вообще язык
как таковой, символы, литературные произведения, предметы ис¬
кусства, археологические находки и следы поселений. Никакой об¬
щей оценки источников дать невозможно в силу многообразия то¬
чек зрения и подходов к ним. Ценность одного и того же памятника
меняется в зависимости от постановки вопроса и, таким образом, не
может быть установлена “как таковая”. В связи с этим теряет свое
X. 11оию historicus. Кн. I
225
былое значение и традиционное в немецкой медиевистике разделе
ние источников на “традицию” и “предание”. Нет такого источника,
который был бы совершенно бесполезен; тексты, по своему фактп
ческому содержанию носящие сомнительный, анекдотический пли
фиктивный характер, зачастую оказываются прекрасными источнп
ками для исследований по истории ментальностей и представлении.
Еще более характерные перемены, чем в области тематики ис¬
следований, произошли, на мой взгляд, в направленности интересов.
В источниках наше внимание теперь обращается уже не только на
записанную в них информацию (ведущую якобы к исторической
“действительности”), а еще и на самих авторам, их намерения, пред¬
ставления о мире, особенности восприятия. Эти “свидетельства эпо¬
хи” влекут нас к людям, к тем самым “свидетелям”, которые ведут
повествование, а не только к тем, о ком они сообщают. Их рассказ,
однако, не только тенденциозен (главный жупел “классической” ис-
тористической критики источников), но он возник по конкретному
поводу и имеет конкретную цель, “прагматику”, которую необходи¬
мо изучать. Текст источника вообще уже более не представляется
лишь дорогой, по которой с помощью критического метода нужно
пробиться к исторической “действительности”. Иллюзорное пред¬
ставление, будто сравнивая сообщения разных источников, мы добе¬
ремся до фактов в том виде, в каком они имели место в реальности,
теперь кажется нам все более сомнительным, меж тем как чувство
“текстуальности” наших источников у нас заметно усилилось. Ис¬
точник (письменный) представляет собой всегда, с одной стороны,
языковое выражение, “narratio”, “текст”, а с другой - отражает вос¬
приятие современника, сознательно им оформленное и неосознанно
питаемое воззрениями, которые для него и для его эпохи являлись
само собой разумеющимися. Изучение этого восприятия есть не
только непременное требование критики источников, при том отно¬
сящееся отнюдь не к одной только медиевистике. Оно само теперь
представляет интерес как предмет исследования, подводя нас к миру
представлений средневековых людей: “перспектива восприятия” со¬
временников сегодня тоже относится к “истории”, она открывает
перед нами, так сказать, “внутреннюю реальность”.
Если же рассматривать нарративный элемент, повествование
само по себе, то историография и литературное творчество оказы¬
ваются в гораздо более тесном соседстве, нежели прежде. С одной
стороны, это приводит к утверждению о “фикциональности” всех и
всяких текстов и, таким образом, к принципиальным сомнениям в их
достоверности, но с другой, - обостряет внимание к осознанно-нере¬
альному, к “воображаемому”. Наряду с этим в поле зрения истори¬
ков под влиянием литературоведения все больше оказывается то,
кто и как читал (т.е. восприятие текстов).
Работа во всех этих новых областях уже продемонстрировала,
какие результаты может дать интенсивное изучение, казалось
226
им, "(>сз ьязыких” источников, если обращаться к ним с новыми
иинрослмп. Вместе с тем при новых постановках вопросов (продп-
I тпанных актуальными интересами) проявляется тенденция к
in hi к* 11111 ы м или односторонним толкованиям и преувеличенным
.iMicimipoBKaM, которые именно в этих областях привели к не-
пргкращающимся дискуссиям, в том числе и по поводу релевант¬
ности новых направлений в исторической науке. Новые катего-
I hi it, такие, как повседневность, менталитет или гендер, невоз-
мнжпо, однако, презрительно отбросить как “модные веяния”,
•но любят делать некоторые немецкие медиевисты. Так посту-
II,т. может только тот, кто не понимает и недооценивает того об-
• тятсльства, что вся картина истории есть часть исторического
• о шлиня, изменившегося как в рамках исторической науки, так и
in к* их, и поэтому она кровно связана с “модными”, т.е. соответст¬
вующими духу времени интересами.
Окидывая взглядом медиевистику последнего времени, можно в
цепом отметить мощную и все нарастающую тенденцию перехода
иг общественно-научных интересов к тем, которые можно опреде¬
лить как культурологические и культурноантропологические
(особенно если, как это принято сегодня, понятие культуры толко-
вл гь очень широко, как совокупность всего, что создают люди)16.
'11лука о культуре”, “культуроведение” (Kulturwissenschaft) - это по¬
ил гие еще совсем недавно было размытым, собирательным, а те¬
перь превратилось в уважительное обозначение всей современной
I умлнитарной науки вообще. Если на сегодняшний день изучение
письменности (в частности и не в последнюю очередь “прагматиче-
( кои письменности”) играет особую роль, то именно в силу культу¬
рологической ориентации истории. А поскольку на предшествую¬
щей, социально-исторической фазе ее развития мы научились луч¬
ик' видеть всех людей, отдельные мысли индивидов рассматривают-
сл теперь не только как вплетенные в ткань “дискурсов” типичные
во прения: мы лучше стали осознавать также и устную культуру,
устное общество средневековых людей, в массе своей не пользовав¬
шихся письменностью17. “Культура повседневности”, “народная
культура” стали ходовыми темами. Общение людей, их взаимодей-
с I вис в обществе (вплоть до насильственных столкновений) - тема-
шка столь же современная, как и изучение форм коммуникации -
письменной, устной и невербальной, путем жестов и символов18, или
как переработка истории в форме “внутрикультурной памяти” или
"культуры памяти”19. Проявлением той же тенденции явилось и воз¬
росшее в последнее время увлечение исследованием встреч западно¬
европейской средневековой культуры с другими культурами. Но ны¬
нешняя историческая наука, занимаясь такими темами, кроме того,
сама вступает в новые контакты - с другими дисциплинами: уже не
227
только с социологией и политологией, но и с этнологией, лингвисти¬
кой и литературоведением, с прочими науками о культуре, в резуль¬
тате чего смещаются и точки основного взаимодействия между дис¬
циплинами.
Развитие медиевистики за последние два десятилетия обнаружи¬
вает недвусмысленные признаки глубокой трансформации, которой
мы охвачены, и никто из нас не может пока предвидеть, каких мас¬
штабов она достигнет и когда завершится. Однако такое развитие
еще не означает “полного обновления”, и неверно было бы делать
акцент на одних только новациях в исследованиях. Вышеназванные
темы и направления возникли и существуют скорее наряду с преж¬
ними, они не столько вытеснили, сколько дополнили их. Далеко не
все в сегодняшней медиевистике так уж современно, а облик герман¬
ской науки пока определяют, скорее, традиционные темы н взгляды.
Западноевропейские и американские коллеги в целом гораздо вос¬
приимчивее к новому, чем немецкие историки средневековья, все
еще мало склонные к экспериментам. Вместе с тем бесспорно, что
современные постановки вопросов не только соседствуют с тради¬
ционными, но и проникают в них, что приводит к пересмотру мно¬
гих оценок. Так, например, образование национальных государств
сегодня уже не рассматривается как политическое выражение этни¬
ческого процесса складывания народов: во-первых, народ, наобо¬
рот, сам стал пониматься в качестве фактора политического, а во-
вторых, решающим элементом в этом процессе видится националь¬
ное самосознание. Регионы, княжества, территориальные государ¬
ственные образования расцениваются уже давно не как “осколки”
некоего распавшегося государства, а как носители средневековой
государственности, имеющие свое будущее. Отношения в рамках си¬
стемы “личных связей”, образовывавших структуру средневековой
государственности, стали теперь важнее, чем фигуры императоров;
представления о власти и ее практика, механизмы господства теперь
интереснее историкам, нежели законодательные нормы. Не “гос¬
подство” (Herrschaft), а “власть” (Macht, power, pouvoir) стоит теперь
в центре конституционной истории, которая поэтому не столько об¬
ращает внимание на “институциональные” аспекты, сколько на “ре¬
альные” переплетения человеческих отношений, охватывающие все
уровни государства. Взятые вместе эти новые направления дали
вполне ощутимые результаты.
При том, что постоянно формулируются все новые и новые вопро¬
сы, ни одно из направлений нельзя назвать доминирующим. Вообще,
“битвы за направление”, возникающие из претензий на универсаль¬
ную значимость, медиевистике чужды куда более, нежели истории Но-
228
иого времени, и в настоящее время, кажется, они, к счастию, оорсчс
им на неудачу. Так, исходя из нынешнего положения дел, едва ли сто
ит утверждать, что будущее, несмотря на все приложенные к тому yen
лия, принадлежит гендерной истории (как самому, пожалуй, значи¬
тельному из новых направлений). Вместе с тем медиевистика будуще¬
го едва ли сможет обходиться и без категории гендера. Тенденция со¬
временной, переживающей перелом исторической науки в сторону ан¬
тропологически окрашенной “исторической науки о культуре” (“his-
lorische Kulturwissenschaft”), - несомненно, самая заметная из черт опи¬
сываемого процесса, и в других странах она проявлена сильнее, неже¬
ли в Германии. Но если на самом деле в будущем в международной ме¬
диевистике возобладает, как можно предположить по некоторым при¬
знакам, историческая наука о культуре или культурная антропология,
то произойти это может только в рамках самого широкого, охватыва¬
ющего различные иные подходы понимания таковой. Ведь новые под¬
ходы не только оставили глубокие следы, но и продолжают влиять
друг на друга со все большей силой и переплетаются все плотнее. Рез¬
кий отход от социально-исторических позиций и “возврат” к прежним
культурно-историческим, чего поначалу одни так желали, а другие так
боялись, представляется поэтому маловероятным. Вопрос “общество,
гендер или культура?” - это ложная дилемма. По-моему, скорее следу¬
ет ожидать “симбиоза” с социально-историческим подходом, тем бо¬
лее, что в настоящее время, особенно во Франции, все громче разда¬
ются требования включения исследований в некую общую картину ис¬
тории средневековья во всей ее многосложности.
В силу сказанного есть все основания рассматривать также меж¬
дисциплинарный и международный характер сегодняшней науки как
ее характерный признак20. Множественность равноправных точек
зрения придает междисциплинарности особую важность. Перед ли¬
цом “безграничности” новых тем и подходов исторической науке се¬
годня как никогда нужны другие дисциплины, и она сегодня, несом¬
ненно, обращает на них больше внимания, чем когда-либо прежде.
11о вместе с тем она может дать им что-то свое, задавая все новые
вопросы и подчеркивая историческую компоненту, специфику сред¬
невековья. Междисциплинарность необходима, но вместе с тем
должны сохраняться и дисциплинарные особенности, специфиче¬
ские методы наук, чтобы они могли взаимно оплодотворять друг
друга. “Medieval Studies” нельзя выделять в особую дисциплину, как
это делается в англо-американской системе. Прогресс познания -
гам, где есть взаимное дополнение, сравнение, а не унификация ме¬
тодов всех дисциплин, занимающихся средневековьем.
В целом сегодняшняя медиевистика отличается небывалым
многообразием тем, методологических подходов, интерпретаций и
229
точек зрения - без границ, но и без ясной генеральной линии. Пото¬
му и “отношение историка к предмету его исследования [теперь]
стало гораздо сложнее, нежели оно было в традиционной истори-
стической или социальнонаучной истории”21. Уже давно нет одной
Истории, а есть множество Историй, множество картин историче¬
ского процесса, множество точек зрения. Они есть, и это само по се¬
бе хорошо.
II
Вместе с парадигмами исторической науки изменились образы
средневековья - в том числе и научные. Общепринятое когда-то ста¬
тичное представление о средневековье, как о некоей единой форме
жизни, давно уступило место представлению о средних веках как об
эпохе динамичной, в которой есть своя мобильность - и вертикаль¬
ная (на которую обратили внимание сначала), и горизонтальная
(о которой все больше говорят в последнее время), - конфликты, из¬
менения, фазовые сдвиги и региональные различия. Картина едино¬
образия сменилась подчеркнутым многообразием жизненных форм
и проявлений. Исторические процессы объясняются теперь не един¬
ственными, а множественными причинами. Правда, одновременно
антропологический взгляд на историю, прежде всего тот, который
представляют французские “Анналы”, поначалу способствовал и
возникновению новой тенденции к широким обобщениям. Но все же
нельзя не признать, что раньше картина средневековья была куда
единообразнее: сегодняшний читатель получает неизмеримо более
дифференцированное представление о разнообразии жизненных
форм. Кроме того, во многих вопросах эмоции стали играть по срав¬
нению с прежними временами меньшую роль: например, в исследо¬
ваниях, посвященных образованию национальных государств в сре¬
дневековье, которые начиная с 1970-х годов проводятся вновь весь¬
ма интенсивно. Но, как известно, споры проистекают от внутренней
ангажированности, и они просто перенесены теперь на другие, бо¬
лее злободневные темы.
Параллельно со всем вышеописанным сегодня сильнее, чем ко¬
гда-либо прежде, подчеркивается граница между миром “старым” и
“новым”. Понятие об “инакости” средних веков, их абсолютной не¬
похожести на современность - характерный признак сегодняшнего
представления об этой эпохе. Господствовавший прежде генетиче¬
ский, эволюционный взгляд, согласно которому современный мир
вырос из средневекового, нс исчез полностью, но потеснен на вто¬
рой план концепцией, подчеркивающей контраст и отличия, кото¬
рые отделяют средние века от новейшего времени22. Средневековье
стало для нас чужой эпохой, как в истории, так и в нашем историче¬
ском сознании, по нашей внутренней установке. В научном плане
это несет в себе возможность контрастного сопоставления, каковое
230
мш 'in бы помочь нам лучше и, главное, более дифференцированно
понимать современность. Такое сравнение, однако, может быть осу¬
ществлено только на отдельных примерах (что мы в действительно-
• mi и делаем уже давно). Хронологическое же описание отошло на
идний план. Средневековье на сегодняшний день - не только и не
I т.нько предыстория современности, сколько эпоха, привлекаемая
имя сравнения: глядя на нее, современность обнаруживает, что сама
ивиястся исторической эпохой - “другой’’, специфической, изменчи¬
вом, а не мерой всех вещей. Эти два виденья - эволюционное и аль-
м'риатпвное - сосуществуют и при этом зачастую сливаются сегод¬
ня в представление о средневековье (особенно о раннем) как об “ар-
s.шческой” эре. Это взгляд, по-моему, опасный, содержащий в себе
ретроспективную оценку и пренебрегающий самостоятельностью
• ргдпевековых эпох. Средние века не только чужды нам, но они и
не только “архаичны’’ и “примитивны”.
Интерес к чужому, к иному в средневековье сочетается кстати с
распространившимся с недавних пор среди историков пристрастием
к исследованию таких тем, как ментальность, благочестие, отклоне¬
ния от нормы, меньшинства, изгои общества, немужественные муж¬
чины, фантазии, гротеск23. Здесь встречаются друг с другом научное
н обывательское представления о средних веках. Именно в инород¬
ности средневековья и заключается в значительной мере его важ-
Iм к' 1'ь для современности. И задача исторической науки в том, что-
оы проверять, соответствуют ли времени интересы сегодняшнего
дня. При постановке актуальных вопросов нельзя просто пытаться
обнаружить интересующий нас современный феномен и в средневе¬
ковье тоже (будь то восстающие крестьяне, сильные женщины или
чпижеческие чувства и страхи). Нужно столкнуть наше мышление
и шанпе с тем, которое характерно для той эпохи, и обнаружить то,
чо) Хорст Фурман назвал “средневековым в средневековье”24. Исто¬
рическая наука должна поэтому одновременно предостерегать лю¬
дей от несоответствующих времени, “вневременных” или ностальги¬
ческих актуализаций и от неприемлемых, мифологизирующих обра-
юм средневековья.
(л самого возникновения в эпоху Возрождения понятия “средние
иска”, “средневековье” были, по выражению Отто Герхарда Эксле,
раздвоенными”25, и господствующему облику “мрачного средневе¬
ковья” история должна не противопоставлять образ средневековья
’светлого”26, а, создавая такой образ, который соответствовал бы
самой описываемой эпохе, не допускать, чтобы путь в средневеко¬
вье вел, как сказал Хартмут Бокман, в антимир, вместо того чтобы
т с ш в собственную историю27. Может быть, конечно, что интерес
к средним векам при сегодняшней любви к эзотерике питается имен¬
но этой их чужестью, что ставит перед определенной дилеммой ме¬
231
диевистов, желающих представить средние века своей аудитории,
основываясь на научных данных, но так, чтобы поддержать в нем
интерес. Наука поэтому должна, с одной стороны, не отворачивать
ся от современных вопросов, с которыми обращается к ней общест¬
во, а с другой - всегда рассматривать эти вопросы на фоне средневе¬
ковых обстоятельств, проверять их “соответствие” той эпохе и, при
необходимости, корректировать или отклонять как “несредневеко¬
вые”, анахронистичные. Современная научность предполагает не в
последнюю очередь, что мы, занимаясь вопросами и интересами,
продиктованными временем, избегаем опасности рассматривать ис¬
торические реалии как вневременные (а это в высшей степени хара¬
ктерно для обыденных представлений о средних веках). Современ¬
ная медиевистика работает с проблемами сегодняшнего дня в исто¬
рической, а не в антропологически-вневременной перспективе. Та¬
кой взгляд предполагает одновременно и осознание того, насколько
соответствуют времени собственные взгляды исследователя.
III
Приняв во внимание, что релевантность медиевистики является
производным от существующих образов средневековья, рассмотрим в
заключение вкратце еще и ее общественно-политическое положение.
Мы можем констатировать, что угроза, нависавшая над исторической
наукой в 60-70-е годы, в целом устранена, но из-за новых, уже долгое
время тяготеющих над нею фискальных затруднений, особо сильно за¬
трагивающих гуманитарные науки, медиевистика вновь вынуждена
оправдывать свое право на существование - не только в школах, но и
в высших учебных заведениях. Только за прошедшие десять лет в за¬
падных федеральных землях Германии сокращено одиннадцать про¬
фессорских ставок по истории средних веков и еще четыре кафедры
были понижены в статусе. Средневековье уже давно не представляет
собой бесспорного культурного достояния, и соответственно медиеви¬
стика - больше не само собой разумеющаяся составная часть истори¬
ческого образования. Ей все время - и все больше - приходится дока¬
зывать свою значимость всем: политикам, обществу, зачастую даже
собственному университету, собственному факультету, ибо “старые
дисциплины” теперь уже отнюдь не везде рассматриваются как необ¬
ходимые для полноценной профессиональной подготовки (в историче¬
ской науке это, правда, еще проявляется, может быть, не так сильно,
как в других дисциплинах).
Медиевистика, только к началу XX в. сформировавшаяся в ка¬
честве самостоятельного предмета, сегодня как институционально,
так и с точки зрения методологии испытывает влияние и давление
со стороны отделений Новой истории. Воздействие в противопо¬
ложном направлении вполне могло бы иметь место и было бы во
многом полезно и даже необходимо, но пока оно мало ощущается.
232
I Inrcpcc широкой публики к средним векам велик - об атом спиде
icni.cTnycT, например, тот факт, что выставка, прошедшая недавно
и Падерборне и посвященная встрече Карла Великого и папы
>li.ua III в 799 г., опять привлекла более 350 тыс. посетителей. Этот
интерес представляет собой аргумент в пользу релевантности исто¬
рии средних веков, столь же серьезный, как и количество студснтов-
|кторпков, изучающих эту специальность: оно выросло в Германии
i.i тридцать лет с 1970 г. в два с половиной раза и с 1990 г. - на фоне
1 окращения количества профессоров - постоянно увеличивается бо-
|ц с чем на 1000 человек в год28.
История средних веков, таким образом, несет разносторонние
иоязательства и перед наукой, и перед обществом. В исторической
пауке она представляет знание средневековья, в междисциплинар¬
ной медиевистике - знание историческое. По отношению же к об¬
ществу она стремится удовлетворять наличествующий интерес и
усиливать его, демонстрируя традиции и контрасты средневековья и
поращаясь к актуальным вопросам.
* * *
11редложенная здесь попытка обзора нынешнего состояния меди¬
евистики не претендует, естественно, на окончательность выводов,
ж к) процесс не завершен. Она может только дать повод для размыш-
иеппй и для дискуссии, а также материал для сравнения. Особенно
важным мне казалось подчеркнуть тесную взаимосвязь между истори¬
ческим сознанием, отвечающим духу времени, и исторической наукой:
п i этой взаимосвязи проистекает постоянная эволюция наших истори¬
ческих воззрений. В свете этого, однако, необходимо (и тут я хочу ука-
1л'п> на непозволительно запущенное поле деятельности), чтобы меди-
свисты направляли свои мысли не только на средневековье, но и на
собственную деятельность и задавали себе вопросы о том, как они са¬
ми связаны со своим временем, чтобы нащупывать нерв современно¬
сти в науке, которая соединяет прошлое и настоящее, и задумывались
о том месте, которое отведено им как исследователям. Связь с совре¬
менными условиями, выражающаяся в историческом сознании, пред-
с глвляет собой для научной работы и двигатель, и тормоз одновремен¬
но. Но она не только неизбежна, но и необходима, ибо именно эта
связь обеспечивает актуальность и релевантность медиевистики, ко¬
торая может дать ответы на многие актуальные вопросы (в том числе,
модифицируя их) или, точнее, могла бы давать, ибо на сегодняшний
день она еще далеко не полностью использует возможности своего
участия в актуальных дискуссиях.
Если описать в общих чертах развитие истории средних веков
(п пауки вообще) в мире на современном этапе, то сравнение пока¬
зывает, что немецкая медиевистика в значительной степени утра¬
233
тила свои былые позиции в мире. Это, конечно, отчасти связано с
недостатком познаний в немецком языке у ученых других стран,
которые зачастую лишь едва знают немецкую литературу или же
не знакомы с ней вовсе. Но в не меньшей мере это вызвано и от¬
сталостью немецкой медиевистики, которая лишь с большой осто¬
рожностью реагирует на современные, актуальные вопросы и во
многом - зачастую в главном - закоснела в консервативном непри¬
ятии новых импульсов.
Итак, вполне солидаризуясь с усилиями Юрия Бессмертного, я
выступаю за “современную”, соответствующую нашему времени
медиевистику. “Средневековье еще не кончилось” (так назвал ко¬
гда-то свою статью Эрнст Фольтмер)29, не кончилось, покуда сохра¬
няет свою актуальность наше представление о средневековье. Поку¬
да средние века ощущаются как “актуальная" эпоха, медиевистика
как наука останется востребованной. Но свое общественное значе¬
ние она может сохранять лишь при условии, что не будет уклонять¬
ся от новых вопросов. Чтобы достигнуть тех целей, о которых здесь
говорилось, медиевистика должна следовать за интересами совре¬
менности, заниматься злободневными темами и постоянно доказы¬
вать свою актуальность. Иначе она утратит свою значимость. Одна¬
ко, отвечая интересам сегодняшнего дня, она должна демонстриро¬
вать “историческое”, “средневековое” средневековье с его специфи¬
ческими особенностями, ценностями и суждениями. Иначе она утра¬
тит свою научность.
Изучение средних веков требует вместе с тем не только откры¬
тости медиевистов по отношению к острым темам, но и соответст¬
вующих условий. При ныне действующих условиях долгосрочные
исследовательские проекты в науке уже едва ли осуществимы. Ха¬
рактер науки сегодня определяет скорее обобщение достигнутого и
обозначение новых перспектив (неопровержимым доказательством
этому служат доклады и справочные издания), она нацелена более
на перспективы, чем на выводы, скорее на изложение, чем на дока¬
зательства. Нам снова нужны основательные исследования источни¬
ков на самой широкой основе, но исследования, отвечающие акту¬
альным запросам и доступные для восприятия интересующейся пуб¬
ликой. Здесь в последние десятилетия много было упущено. Но это
произошло помимо всего прочего из-за того, что в нашем обществе
и в вузах царит враждебность по отношению к гуманитарному зна¬
нию и исследованиям, пренебрегающая всяким интересом общест¬
венности к средневековью. Нынешняя ситуация в германских уни¬
верситетах с навязанной им политиками дискуссией о псевдорефор¬
мах, при одностороннем переносе центра тяжести в деятельности
профессоров с исследования на преподавание, с выхолащиванием
научного содержания учебного процесса, с сокращениями ставок во-
234
ирски нарастающему числу учащихся и, соответственно, с перегру¬
женностью преподавательского состава исторических кафедр, с
требованиями менеджерской системы и поддающихся контрольно¬
му измерению результатов мало способствует исследовательской
деятельности в гуманитарной области. Ввиду финансовых затрудне¬
ний не приходится ожидать импульсов к обновлению науки со сто¬
роны политики и общества. Но, значит, сами ученые тем активнее
должны предъявлять общественности себя и свои работы и прини¬
мать участие в злободневных дискуссиях.
1 Goetz H.W. Modeme Mediavistik. Stand und Perspektiven der Mittelalterforschung.
Darmstadt, 1999.
* / obrichon G. Conclusion. Le “Moyen Age”: une histoire a refaire? // Le ‘‘Moyen Age”
aujourd’hui. Trois regards contemporains sur le Moyen Age: histoire, theologie, cine¬
ma. Actes de la rencontre de Cerisy-la-Salle (juillet 1991) / Ed. G. Lobrichon,
.1. Le Goff (Cahiers du Leopard d’Or, 7). P., 1998. S. 327-333, здесь S. 333.
' Pried J. Wissenschaft und Phantasie. Das Beispiel der Geschichte // Historische
Zeitschrift. 263, 1996. S. 291-316, здесь S. 305.
I White H. Auch Klio dichtet oder Die Fiktion des Faktischen. Studien zur Tropologie
des historischen Diskurses (Sprache und Geschichte, 10). Stuttgart, 1986 ( 6-е англ,
над. 1994).
'' Из новой литературы по проблемам современной медиевистики следует на¬
жать: Faire l’histoirc / Ed. J. Le Goff, P. Nora. 3 Bde. P., 1986; L’histoire medievale
eu France. Bilan et perspectives / Ed. M. Balard. P., 1991; The Past and Future of
Medieval Studies / Ed. J. Van Engen. Notre Dame; L., 1994; Bilan et perspectives des
eludes medievales en Europe. Actes du premier Congres d’Etudes Medievales
(Spoleto, 27-29 mai 1993) / Ed. J. Hamesse (Textes et etudes du Moyen Age, 3).
l.ouvain-la-Neuve, 1995; Mittelalterforschung nach der Wende 1989 / Hg. v.
M. Borgolte (Historische Zeitschrift, Beiheft 20) Miinchen, 1995; Le Goff J., SchmittJ.-C.
L’histoire medievale // Cahiers de civilisation medievale 39. 1996. S. 9-25; Stand
iiiul Perspektiven der Mittelalterforschung am Ende des 20. Jahrhunderts // Hg. von
O.G. Oexle (Gottinger Gesprache zur Geschichtswissenschaft, 2). Gottingen, 1996;
Goetz H.-W. Modeme Mediavistik...; Die Aktualitiit des Mittelalters / Hg. v. H.-
VV. Goetz (Herausforderungen. Historisch-politische Analysen. 10). Bochum, 2000.
f' ( M.: Schreiner K. Wissenschaft von der Geschichte des Mittelalters nach 1945.
Kontinuitaten und Diskontinuilaten der Mittelalterforschung im geteilten
Deutschland // Deutsche Geschichtswissenschaft nach dem Zweiten Weltkrieg
(1945-1965) / Hg. von E. Schulin unter Mitarbeit von E. Miiller-Luckner (Schriften
des Historischen Kollegs. Kolloquien, 14). Miinchen, 1989. S. 87-146.
' ()и этом см.: Borgolte M. Sozialgeschichte des Mittelalters. Eine
Foischungsbilanz nach der deutschen Einheit (Historische Zeitschrift, Beiheft 22)
Miinchen, 1996.
II Koscllcck R. Uber die Theoriebedurftigkeit der Geschichtswissenschaft // Theorie der
(ieschichtswissenschaft und Praxis des Geschichtsunterrichts / Hg. v. W. Conzc.
Slullgart, 1972. S. 10-28 (а также в: Theorieprobleme der Geschichtswissenschaft /
II)'.. von T. Schieder, K. Griibig (Wege der Forschung, 278). Darmstadt, 1977.
S. M 55).
4 (>o “Анналах” см.: Die Rtickeroberung des historischen Denkens. Grundlagcn der
Ncuen Geschichtswissenschaft / Hg. v. J. Le Goff, R. Chartier und J. Revel. Frankfurt,
1990 (исходное французское издание - 1978); Burke P. Oflenc Geschichte. Die
N< link* der Annales. Berlin, 1990 (исходное английское издание - 1990); Alles
235
Gewordene hat Geschichte. Die Schule der Annales in ihren Texten 1929-1992 / Hg.
v. M. Middell, S. Sammler. Leipzig, 1994.
10 Oexle O.G. Was deutsche Mediavisten an der franzosischen Mittelalterforschung
interessieren mu(3 // Mittelalterforschung nach der Wende. 1989. S. 89-127;
Schiittler P. Zur Geschichte der Annales-Rezeption in Deutschland (West) // Alles
Gewordene hat Geschichte... S. 40-60.
11 Gurjewitsch A. Stumme Zeugen des Mittelalters. Weltbild und Kultur der einfachen
Menschen. Koln; Weimar; Wien, 1997 (русский оригинал вышел в 1990 г.).
12 См.: Gall L. Das Argument der Geschichte. Uberlegungen zum gegenwartigen
Standort der Geschichtswissenschaft // Historische Zeitschrift. 264. 1997.
S. 1-20.
13 Cm.: Jaritz G. Zwischen Augenblick und Ewigkeit. Einfuhrung in die
Alltagsgeschichte des Mittelalters. Wien; Koln, 1989; Goetz H.-W. Geschichte des
mittelalterlichen Alltags. Thcorie - Methoden - Bilanz der Forschung // Mensch und
Objekt im Mittelalter und in der frtihen Neuzeit. Leben - Alltag - Kultur
(Veroffentlichungen des Instituts fur Realienkunde, 13; Sitzungsberichte Wien, phil.-
hist. Kl., 568) Wien, 1990. S. 67-101.
14 Le Roy Ladurie E. Montaillou. Ein Dorf vor dem Inquisitor 1294 bis 1324. Frankfurt
a/M.; Berlin; Wien, 1983 (franzosische Originalausgabe - 1974).
15 Среди последних работ см.: Копит Н.-Н. Menschen und Mentalilaten. Einfuhrung
in Vorstellungswelten des Mittelalters. B., 1996.
16 Cm.: Kulturgeschichle Heute / Fig. v. W. Hardtwig, H.-U. Wehler (Geschichte und
Gesellschaft. Sondcrheft 16) Gottingen, 1996; Daniel Ute. Clio unter Kulturschock.
Zu den aktuellen Debalten der Geschichtswissenschaft // Geschichte in Wissenschaft
und Unterricht (Далее: GWU). 48. 1997. S. 195-218, 259-278; Mediavistik als
Kullurwisscnschaft? / Hg. von H.-W. Goetz (= Das Mittelalter. Perspektiven
mediavislischer Forschung. 5/1,2000).
17 Cm.: Richter M. The Formation of the Medieval West. Studies in the Oral Culture of
the Barbarians. Dublin, 1994.
18 Cm.: Menache S. The Vox Dei. Communication in the Middle Ages. New York;
Oxford, 1990; Altlwff G. Rituale - symbolische Kommunikation. Zu einem neuen
Feld der historischen Mittelalterforschung//GWU. 50. 1999. S. 140-154.
19 Cm.: Assmann J. Das kulturelle Gedachtnis. Schrift, Erinnerung und politische
Identitat in frtihen Hochkulturen. Miinchen, 1997; Memoria als Kultur / Hg. v.
O.G. Oexle (Veroffentlichungen des Max-Planck-Instituts fur Geschichte. 121)
Gottingen, 1995.
20 Cm.: Interdisziplinarital / Hg. von W.G. Busse, H.-W. Goetz (Das Mittelalter.
Perspektiven mediavislischer Forschung. Zeitschrift des Mediavistenverbandes. 4/1).
B., 1999.
21 Iggers G.G. Geschichtswissenschaft im 20. Jahrhundert. Ein kritischer Uberblick im
intemationalen Zusammcnhang. Gottingen, 1996. S. 101.
22 Cm.: Mittelalter und Moderne. Entdeckung und Rekonstruktion der mittelalterlichen
Welt. Kongre(3akten des 6. Symposiums des Mediavistenverbandes in Bayreuth
1995 / Hg. v. P. Segl. Sigmaringen, 1997; Oexle O.G. Die Moderne und ihr
Mittelalter. Eine folgenrciche Problemgeschichte // Ibid. S. 307-364; Idem. Das Bild
der Moderne vom Mittelalter und die moderne Mittelalterforschung //
Fruhmittelalterliche Studien. 24. 1990. S. 1-22, здесь S. 19.
23 Cm.: Freedman P., Spiegel G.M. Medievalisms Old and New: The Rediscovery of
Alterity in North American Medieval Studies // American Historical Review. 103.
1998. S. 677-704. Перевод этой статьи (Фридман П., Спигел Г. Иное средневе¬
ковье в новейшей американской медиевистике) см.: Казус. Индивидуальное и
уникальное в истории - 2000. М., 2000. С. 125-164.
236
( M.: Fuhnnann Н. Uberdas Mittelalterliche am Mitlelalter (1979) //Idem. Eiiiladiiiij’
ins Mitlelalter. Munchen, 1987 (4-е изд. 1989). S. 15-38.
Ocxlc O.G. Das entzweite Mittelalter // Die Deutschen und ihr Mitlelalter. Themen
mid Funktionen modemer Geschichlsbilder vom Mittelalter / Hg. v. G. Altholf.
Darmstadt, 1992. S. 7-28.
Cm.: Arnold K. Das “finstere” Mitlelalter. Zur Genese und Phanomenologic eincs
1 chlurteils // Saeculum. 32, 1981. S. 287-300.
Boockmann H. Die Gegenwart des Mittelalters. B., 1988. S. 70.
Цифры взяты из: Bildung und Kultur. Fachserie 11, Reihe 4,1: Studierende an
I lochschulen / Hg. v. Statistischen Bundesamt, fur die Jahre 1988-1998.
Voltmer E. Das Mittelalter ist noch nicht vorbei...Uber die merkwtirdige
Wiedcrentdeckung einer langst vergangenen Zeit und die verschiedenen Wege, sicli
ein Bild davon zu machen // Ecos Rosenroman. Ein Kolloquium / Hg. v.
Л. Haverkamp, A. Heit. Munchen, 1987. S. 185-228.
Перевод с немецкого Кирилла Левинсона
Жак Ревель
ВОЗВРАЩЕНИЕ К СОБЫТИЮ:
ПУТИ ИСТОРИОПИСАНИЯ*
I
Вопреки распространенному мнению, историки отнюдь не вчера
начали чураться событий. Эта привычка некоторым образом столь
же стара, сколь и сама их наука, по крайней мере ее западная разно¬
видность. Со времен Геродота и, в еще большей степени, Фукидида
проявляется убежденность в том, что за видимым беспорядком ве¬
щей стоит порядок причин, и историку надлежит его выявить. Он
должен обнаружить оный порядок, поставив после обследования
правильный диагноз на основании симптомов, явленных его взору
событиями, что напоминает работу врача. Именно диагноз истин¬
ных причин того, что произошло, даст ему возможность воссоздать
прошлое в требуемом виде повествования, способного убедить тех,
кому оно предназначено.
Нет, однако, ни малейшего сомнения в том, что только с XVIII в.
событие начинают все настойчивее изобличать как поверхностную
реальность. О причинах этого напомнил в своем классическом ис¬
следовании Арнальдо Момильяно. Именно тогда историки заново
обращают внимание на то, что прежде отдавалось на откуп “антик¬
варам”. С одной стороны, решительным образом расширяется поня¬
тие документальных материалов, чему сопутствует определенное
развенчание литературных источников в пользу “памятников” про¬
шлого (монет, медальонов, надписей, данных археологии, архивов),
к которым с этого времени ученой критикой предъявляются новые
требования; с другой стороны, параллельно внедряется более широ¬
кий, “цивилизационный” подход, который берет верх над господ¬
ствовавшей прежде политической историей1.
Вольтер, впрочем, бывший тут далеко не первым, выражает не¬
доверие к традиционному подходу в “Новых соображениях об исто¬
рии”, опубликованных в 1744 г. (т.е. за семь лет до выхода “Века
Людовика XIV”): “Историки весьма озабочены тем, чтобы сказать,
в какой день было дано то или иное сражение, и в этом есть резон.
Они издают договоры, описывают обряд коронации, церемонию
возведения в кардинальское достоинство и прибытие посла (...). Хо¬
рошо, что для всего имеются архивы, к которым можно при необхо¬
* Jacques Revel. Retour sur l’evenement: un itineraire historiographique. Статья написана
для этого сборника, а также для: Le gout de l’enquete. Pour J.-Cl. Passeron / Ed.
J.-L. Fabiani. P., 2001 (P. 95-118).
238
димости обратиться, и я теперь смотрю на все толстые книги как па
словари. Но, прочитав три или четыре тысячи описаний битв и со
держание нескольких сотен договоров, я обнаружил, что в сущности
никоим образом не стал осведомленнее. Я узнавал из них только о
событиях”. Желая от всей души, чтобы настал день, когда “в истори-
оипсании произойдет то же, что в физике”, Вольтер сражается на
два фронта: против “старых систем”, которые мешают узнавать и
понимать уроки прошлого, и против ненужной информации, засоря¬
ющей исторические книги в ущерб “интересной детали, что состав¬
ляет сегодня основу натурфилософии”2.
В спор, как известно, включается и историография XIX в. Она
смотрит под иным углом зрения и видит глубже, делая из события
один из особых видов единичности. При этом одновременно ставит¬
ся иод сомнение природа исторического познания и правила, соглас¬
но коим это познание способно производить индуктивные обобще¬
ния или попросту пригодно для них. Не будем вдаваться в весьма
долгую и сложную дискуссию, с которой часть общественных наук,
примкнувшая к номологической модели наук естественных, некото¬
рым образом порывает в конце XIX - начале XX в. Критика собы¬
тия становится при этом одной из главных составных частей пре-
скриптивной эпистемологии, постулирующей невозможность како¬
го бы то ни было познания индивидуального. Во Франции ее начал
Поль Лакомб (“De l’histoire consideree comme science”, 1894), а уже¬
сточил социолог-дюркгеймианец Франсуа Симиан в знаменитом и
пользовавшемся значительным влиянием сочинении “Исторический
метод и социальная наука” (1903)3.
Именно после Симиана некоторые исторические проекты, в
особенности школа “Анналов”, сочли не только возможным, но и
необходимым избавиться от события. Ведь от социолога им доста¬
лась убежденность в том, что если история хочет сделаться наукой,
она должна первым делом исключить из сферы своих интересов те
предметы, которым она традиционно придает особое значение и ко¬
торые по определению не поддаются научному познанию. Различ¬
ные виды единичности подобны трем “кумирам” племени истори¬
ков - индивидуальному, политическому, хронологическому, кото¬
рые Симиан отрицает. Историкам надлежит, напротив, взяться за
повторяющиеся наблюдаемые факты в том виде, в каком можно
изучить и сопоставить их изменения во времени и выделить из это¬
го эмпирического наблюдения закономерности, более того, вывести
законы их изменений. Даже при том, что этот урок методологии,
призванный приспособить работу историков к строгим правилам,
иосгулированным Дюркгеймом для социологии, историки впослед¬
ствии смягчили и сообразовали со своими нуждами, его отпечаток
нетрудно обнаружить на значительной части того, что произвела в
XX в. социальная история. То, что сам Симиан в его собственных ра-
оо'гах по истории денежной системы и заработной платы был при¬
239
знанным вдохновителем Эрнеста Лабрусса, не просто забавная под¬
робность. Это на самом деле целая программа серийной квантифи¬
цированной истории, основанной на измерении повторяющихся дан¬
ных, возникшая из основополагающей Симиановой критики. Она
может и должна восприниматься как попытка освободиться от со¬
бытия, отвлечь от него внимание историков и заняться вместо него
некоей “истинной историей”. Определения последней могут сильно
разниться, но в общем, по выражению К. Помиана, она ставит себе
цель постигать и трактовать невидимые реальности, созданные по¬
средством явно сформулированных процедур.
Нет сомнения, что из современных историков более всех высту¬
пал за отказ от события Фернан Бродель. Он заявлял, что основным
объектом истории, желающей на самом деле быть объяснительной,
должно быть прежде всего время большой длительности (la longue
duree), не подвластное ни случайностям, ни сознанию действующих
лиц (acteurs). От события же, которое, подобно светлячку, “проница¬
ет ночь, не освещая”, не следует ждать ничего. Оно позволяет ви¬
деть только “волнение на поверхности, волны, которые приливы и
отливы поднимают своим мощным движением - историю кратких,
быстрых, нервных колебаний. История эта по определению сверх¬
чувствительна, малейший шаг настораживает все ее измерительные
приборы. Но как таковая она наиболее увлекательна, наиболее че¬
ловечна, а также и наиболее опасна. Будем же опасаться этой исто¬
рии, такой, какой современники ее прочувствовали, описали и про¬
жили в ритме их собственной жизни, столь же короткой, сколь и на¬
ша”4. После публикации “Средиземноморья” Бродель не уставал по¬
вторять и усугублять свой отказ от событийной истории вплоть до
того, что убеждал читателей не вглядываться в повествовательное и
доказательное построение своей книги (и последующих книг)5. Но
эти доводы post factum, как мне кажется, менее значимы, чем “закат
повествования”, который, говоря словами Поля Рикера, характери¬
зует описание социальной истории во Франции, а также и вне Фран¬
ции, на протяжении большей части XX в.
II
Ряд текстов, публиковавшихся с начала 70-х годов, представ¬
ляет собой удобный ориентир, знаменующий возвращение исто¬
риков к событию. Мы ограничимся в основном французским
опытом, которого достаточно, чтобы проиллюстрировать (пусть
не в полной мере, но у нас еще будет возможность этим заняться)
весьма разнообразные условия этого возвращения. Оно, помимо
всего прочего, интересно тем, что оказало влияние на историо¬
графию, самым недвусмысленным образом провозгласившую се¬
бя антисобытийной. Итак, можно выделить три достаточно не¬
сходных типа предложений.
240
Первое, наиболее всеобъемлющее, претендует на включение
события в анализ системного типа, столь популярный в конце 60-х
начале 70-х годов. Именно его развивал в первую очередь Эдгар Мо¬
рен в специальном выпуске междисциплинарного журнала
"Communications”, посвященном данной теме. Морен сразу же опре¬
деляет цель этого коллективного размышления: «Не может ли пау¬
ка воспринимать событие, не сводя его к элементу (системы, логи¬
ческой цепочки) и не топя в больших числах вероятностной стати¬
стики? Достаточны ли вышеназванные процедуры даже там, где они
возможны и необходимы? А там, где они и не возможны, и не необ¬
ходимы, не стоит ли склониться перед тем, что Леви-Стросс называ¬
ет “всемогуществом и бессодержательностью события”»?6. Морен,
незадолго перед тем анализировавший майское движение 1968 г. и,
кроме того, по горячим следам изучавший на месте как социолог ан¬
тисемитские слухи, волновавшие в течение нескольких недель фран¬
цузский провинциальный городок (“La Rumeur d’Orleans”. 1969),
предпринимает попытку дать теоретическое обоснование во многом
импровизированной практике исследования. На этом он, однако, не
останавливается: в противовес “все еще господствующей теоретиче¬
ской вульгате”, которая именем прескриптивной эпистемологии,
вдохновленной естественными науками, провозглашает, что “нет
пауки единичного, нет науки события”, он ищет в достижениях сов¬
ременных физики и биологии модель “алеаторной или учитываю¬
щей события системы (систем)”. При этом Морен приходит к убеж¬
дению, что “наука будущего”, появления которой он жаждет всей
душой, “должна будет исследовать необходимую связь между само-
зарождающимися феноменами (les phenomenes autogeneres), которые
развиваются в соответствии с собственной внутренней логикой, за¬
пуская ход событий, обеспечивающих развитие, и инопорождаемы-
ми феноменами (les phenomenes heterogeneres), которым для развития
необходимы случайные событийные стимулы”. Иными словами, она
должна будет “скрестить” событие и систему. Речь идет о том, что¬
бы понять, как “в определенных случаях, при определенных обстоя¬
тельствах и в определенных пределах [события] оказали преобразу¬
ющее морфогенетическое воздействие”7.
Замысел честолюбивый, несмотря на поставленные in fine' огра¬
ничения; следует, однако, признать, что если он и предвосхитил тео¬
ретическое предприятие самого Морена, то поводом к заявленным
экспериментам в области общественных наук, особенно со стороны
историков, не послужил. Самое большее, что от него осталось, - не¬
что вроде повторения с изменениями, встречающегося двадцать ле г
спустя у авторов, которые к тому же не ссылаются на манифест Мо¬
рена. И вновь речь идет не об историках, но скорее о философах,
размышляющих об истории и (в англосаксонском мире) задающих¬
* И конце (лат.). - Примечание переводчика.
241
ся вопросом об ограниченности и неадекватности номологической
модели (скорее в духе covering laws а la Хемпел, чем в духе Симиана)
в отношении анализа исторических феноменов. Так, Джордж Реши
предложил историкам констатировать провал их стремления эмпи¬
рически вычленить общие законы по образцу постньютоновской
физики. Историю, по его мнению, следовало бы относить прежде
всего к типу процессов, изучаемых современной теорией хаоса. Ими
управляют нелинейные силы, и знание их изначального состояния
не позволяет предвидеть феномены, которые они породят. Модели
исторической причинности стали бы настолько сложными, что по¬
вествование - a scene-by-scene narration - оказалось бы единственным
приемом, при помощи которого возможно было бы отдать себе от¬
чет в том, что на самом деле произошло: “по крайней мере оно бы
развивалось параллельно действительно произошедшим событиям и
в соответствии с ними” (at least it would remain parallel and in step with
the events that actually occurred)8. Очевидно, против чего направлена
критика, которой трудно отказать в справедливости. Менее очевид¬
но, надо признать, как именно предложение Рейша могло бы от¬
крыть историкам по-настоящему новые возможности и пригодные
для продвижения пути. Помимо того, что термин “событие” понима¬
ется им чересчур широко, - это “все, что имеет место” (если употре¬
бить витгенштейновское определение мира*) и оставляет докумен¬
тальный след, - предлагаемое нашим философом повествование не¬
избежно приведет к операции картографирования в масштабе 1:1, в
натуральную величину, отчаянно предпринятой несчастным героем
новеллы Хорхе Луиса Борхеса9.
Второе предложение не столь амбициозно. Оно связывает важ¬
ность события с особой исторически датируемой схемой производст¬
ва, распространения и получения информации. Таков, например,
анализ, представленный Пьером Нора в памятном тексте, первый
вариант которого был, впрочем, опубликован в специальном выпус¬
ке “Communications”, о котором только что шла речь. Автор предла¬
гает видеть в том, что он называет “событие-монстр” (evenement-
monstre) (дело Дрейфуса, майские события 1968 г., первая высадка
людей на Луну в июле 1969 г.), специфический продукт средств мас¬
совой информации, призванный повторяться все чаще и чаще и спо¬
собный давать пищу “чудесному в демократических обществах”.
Речь для него, таким образом, идет не о том, чтобы обрисовать ис¬
ториографический (социологический, антропологический) статус
события в целом, но о том, чтобы определить историческую фигуру
социальной коммуникации. “Современность, в отличие от традици¬
онных обществ, старавшихся скорее, чтобы события происходили
* “Мир есть все, что имеет место’’ (Die Welt ist alles, was der Fall ist). См.: Витген¬
штейн Л. Логико-философский трактат // Витгенштейн Л. Философские работы.
М., 1994. С. 5 (Примечание переводчика).
242
пореже, порождает событие”. П. Нора ссылается па “состояние но
стояпного избытка и хронического недостатка информации, харак
терпзующего наши современные общества”. Он, таким образом, по¬
мещает свою исследовательскую позицию на пересечение системы
значений и системы форм, каковые иллюстрируют особый режим
гемпоральности - нечто вроде “сиюминутности” (presentisme)10.
Зато третье предложение гораздо меньше отклоняется от гос¬
подствовавших в то время историографических моделей, будучи
скорее их обогащенным вариантом. Жорж Дюби в 1950-1960-х го¬
дах зарекомендовал себя крупнейшим исследователем феодального
общества и аграрной истории западного средневековья; он явно от¬
носит себя к последователям Марка Блока и направлению “Анна¬
лов”. И вот в 1973 г. он издает “Бувинское воскресенье” в классиче¬
ской (лучше даже сказать “традиционной”) серии “Тридцать дней,
которые создали Францию” (Trente joumees qui ont fait la France)11.
11алицо все составные части провокации, но это только видимость.
Ведь если Дюби и начинает свою книгу с напоминания, как нельзя
более способного еще сильнее “событизировать” событие
(“В 1214 году 27 июля выпало на воскресенье”), он тут же дистанци¬
руется от обычного репертуара батальной истории. Как бы инстин¬
ктивно находит он броделевские формулы, чтобы ограничить ими
значение памятного события, которым собирается заняться: “собы¬
тия - нечто вроде пены истории, крупные или мелкие пузыри, что
лопаются на поверхности, вызывая зыбь, распространяющуюся то
дальше, то ближе. Это [Бувин] оставило весьма стойкие следы: они
и до сих пор до конца не стерлись. Только следы и даруют ему суще¬
ствование. За их пределами событие ничто, так что именно о них в
книге в основном и пойдет речь”. Историк, впрочем, идет куда даль¬
ше этого captatio benevolentiae*. Ведь если фактическую сторону
битвы можно считать установленной, если последовавшие за ней со¬
бытия надолго запечатлели ее в памяти французского народа, тем
самым оправдывая ее изучение, истинный центр притяжения книги
находится в чем-то ином. День Бувина можно рассматривать с точ¬
ки зрения антропологии, поместив его “в культурную общность, от¬
личную от той, что управляет сегодня нашим отношением к миру”.
Следы, которые этот день оставил, способны поведать нам “о спо¬
собах думать и действовать, точнее, поскольку речь идет о битве, о
воинской функции и о тех, кто в обществе той эпохи был ею наде¬
лен [...] С другой стороны, [эти следы] просвещают нас относитель¬
но культурной среды, в лоне которой событие возникает и продол¬
жает жить”12.
Ясно без лишних слов, что событие у Дюби не находится в натя¬
нутых отношениях ни с системой, ни тем более с несущими конст¬
рукциями средневекового общества. Взятое одновременно как пред¬
'Завоевання благосклонности (лат.). - Примечание переводчика.
243
лог и как текст", оно предлагает замечательную точку зрения на эти
конструкции, замечательную потому, что оно представляет собой ис¬
ключение. Ту же убежденность сформулирует несколькими годами
позже Эмманюэль Ле Руа Ладюри, объясняя, почему, посвятив “Les
Paysans de Languedoc” (1966) четырем или пяти столетиям '‘тотальной
истории”, он решил “описать всего лишь две недели истории” малень¬
кого провинциального городка в “Le Camaval de Romans”: определен¬
ное стараниями автора как “структурный хэппенинг“ (happening struc-
turel), это “отдельно взятое событие” (evenement ponctuel) тут же выхо¬
дит за чересчур узкие рамки, отведенные ему буквальной хронологи¬
ей. Карнавал в Романе, пишет Ле Руа Ладюри, напоминает мне Боль¬
шой Каньон на плато Колорадо. Событийной бороздой врезается он в
структурную стратиграфию. Своим распилом он демонстрирует мен¬
тальные и социальные слои, составляющие весьма Старый порядок.
На закате Возрождения он раскрывает целый геологический срез,
красочно вздыбленный13. Геологическая (точнее осадкообразователь¬
ная) метафора показывает, что мы находимся очень и очень далеко от
алеаторной динамической концепции события, которую за несколько
лет до того рекомендовал Морен. Еще более определенно, чем у Дю-
би, шедшего по следам Бувина, запечатленным в памяти, мы имеем
здесь дело с открыто заявленной историей структур, чью уникальную
и моментальную перспективу представляет, благодаря из ряда вон вы¬
ходящему кризису, краткий отрезок времени: она дает возможность
ухватить общественное устройство, порождаемую им напряженность
и в то же время символический механизм, через который эта напря¬
женность выражает и объясняет себя по случаю праздника, превра¬
тившегося в восстание.
Разумеется, французские примеры не единичны: достаточно на¬
помнить два памятных начинания. В “Возвращении Мартена Герра”
(1981) Натали Земон Дэвис использовала сходный прием, исследуя
на примере знаменитого дела устойчивость общинных структур,
природу форм общения и основ индивидуального самоотождествле-
ния (identite) в арьежской деревне XVI в. Вскоре Роберт Дарнтон,
вдохновленный интерпретационной антропологией Клиффорда
Гирца, занялся в “Кошачьем побоище” (1984)14 тем, что попробовал
воссоздать атмосферу напряженности между рабочими и работода¬
телями и символический мир парижских печатников в том виде, в
каком их отразил некий “микрослучай”, едва ли заслуживающий
имени события. Во всех этих примерах и во многих других, которым
меньше повезло с историографической славой, аналитическая схема
в общих чертах одна и та же. Событию придается статус показатель¬
ного случая, чтобы с его помощью найти или попросту оправдать
тот или иной взгляд на какой-либо феномен, каковой располагается
вне события и имеет иной масштаб.
В подлиннике игра слов: comme pretexte et comme texte (Примечание переводчика).
244
Ill
Видно, что событие заново приняли в расчет за относительно
краткий и насыщенный хронологический отрезок, но происходило
это в начале 70-х годов в самых разных формах, примеры которых
здесь лишь слегка намечены. Несмотря на несколько громогласные
декларации о намерениях, упомянутый выпуск “Communications” да¬
ет хорошее представление о многообразии интересов, в лоне кото¬
рых вынашивалось “возвращение события”, хотя, как приходится
признать по прошествии почти тридцати лет, не все они оказались в
равной степени плодовиты. И все же этот поворот сам по себе пред¬
ставляет трудность.
Прошу понять меня правильно: событие никогда не исчезало из
научных и популярных работ по традиционной истории, составляв¬
ших, вне всяких сомнений, явное большинство и остававшихся рав¬
нодушными к новым замыслам истории - общественной науки, но
здесь меня занимает преимущественно последняя. Именно у практи¬
ков, открыто себя к ней причисляющих, и притом, как мы видели, у
наиболее выдающихся из них возникло множество вопросов относи¬
тельно события, которое с тех пор никуда не делось. Иногда возни¬
кал соблазн связать это заметное смещение акцентов с современной
вехой: май 1968 г., событие эффектное и сразу же признанное тако¬
вым (оно и известно во Франции под говорящим каноническим на¬
званием “майских событий”), мог бы послужить причиной того, что
событие вновь приняли в расчет, поскольку впредь избегать его бы¬
ло бы невозможно. Напомню, что Морен и Нора прямо упоминают
майские события. Но каким бы очевидным ни было это объяснение,
оно, тем не менее, кажется чересчур лаконичным. В конце концов
программа решительно антисобытийной истории была определена
и претворена в жизнь во Франции непосредственно после второй ми¬
ровой войны, которая, надо признать, представляла собой куда бо¬
лее мощный и сложный событийный блок, чем социальный и куль-
турный взрыв 1968 г.
Мне могут возразить, что война была просто-напросто чересчур
мощна и чересчур сложна, чтобы поддаться той стилизации, объек¬
том которой стало по горячим следам майское движение. Но и от¬
крытие лагерной реальности и геноцида евреев или же такое исклю¬
чительное событие, как первое применение атомной бомбы в авгу¬
сте 1945 г., пожалуй, не вызвали в тот момент специфических раз¬
мышлений об отношении историка к событию, о способах осмысле¬
ния нсториописания, как, впрочем, и о темпоральных конструкциях,
с ними связанных. Первые значимые тексты Броделя, первые нро-
I рлммы исследований, осуществленные им и Лабруссом, но времени
непосредственно следуют за этими важнейшими потрясениями, по
некоторым образом отворачиваются от них, как если бы было важ¬
но, напротив, соблюдать еще большую дистанцию между собой и
245
слишком неотступным настоящим*. Четверть века спустя ничего по¬
добного уже явно не было, и тем меньше оснований искать причины
историографического поворота в особых свойствах некоего отдель¬
ного события, которое якобы само привлекло к себе внимание исто¬
риков и заставило их пересмотреть свои убеждения.
Итак, чтобы попытаться понять, что же произошло, следует ис¬
кать тому иные причины. Их природа и статус весьма различны, да¬
же если предполагать, что они оказали совокупное воздействие. Од¬
ни, наиболее всеобъемлющие и оттого хуже всего определяемые,
отсылают к тому, что можно было бы назвать трансформацией от¬
ношений, поддерживаемых нашими обществами с историческим
временем. Пьер Нора впервые написал об этом в эссе 1972 г. и с тех
пор постоянно углублял свою интуитивную догадку, хотя внешне
вроде бы потерял интерес к событию. Но то было лишь самой пер¬
вой стадией развития, которое с тех пор проявилось куда более зри¬
мо. Общества, в которых вместе со всеми остальными живут и исто¬
рики, избавились от векторного времени прогресса, каковое напра¬
вляло западный опыт на протяжении двух столетий. Они скорее впи¬
сываются в напряженные отношения между тем, что Франсуа Артог
хорошо назвал чрезмерной “сиюминутностью” (presentisme)15, и
стремлением зарыться в чистое прошлое, прошлое “мира, который
мы потеряли” - современный взрыв воспоминаний об этом мире
прекрасно выражает нашу им зачарованность.
Наши общества менее уверены в долгих глобальных процессах,
которые как будто информируют и организуют их развитие. Они
вдруг принимают дискретное видение собственного исторического
опыта, собственной памяти и, шире, исторического времени. Такой
слом, разумеется, не мог не оказать чувствительного воздействия на
тех, чье ремесло - анализировать трансформации обществ. На про¬
тяжении вот уже двух или трех десятилетий общественные науки все
более склоняются к тому, чтобы поставить под сомнение масштаб¬
ные функционалистские и интегрирующие модели, которые в раз¬
ных обличьях - марксизма, структурализма, позитивизма, чья тради¬
ция до сих пор так сильна во Франции, и других - гарантировали им
по крайней мере асимптотическую возможность глобальной пости-
жимости социального. Для определенного числа историков этот пе¬
ресмотр мог сопровождаться не высказанным вслух смещением ак¬
центов: заново возникло внимание к формам историчности, питав¬
шееся в основном размышлениями Рейнгарта Козеллека или Поля
Рикера; была поставлена под сомнение, не всегда открыто, но всегда
ощутимо, иерархия исторических времен, начертанная Фернаном
Броделем и, шире, приверженцами истории - общественной науки в
ее классическом виде; вновь было взято на вооружение прагматиче¬
ское измерение, которое считает действие, условия действия и пред¬
В оригинале игра слов: present trop present (Примечание переводчика).
246
расположенность людей к действию в истории (то, что по-английски
называется agency) важными для понимания исторических процес¬
сов. Итальянский историк Джованни Леви очень четко резюмиро¬
вал это изменение перспективы, заявив, что он пытался понять дли
себя роль каждого “в формировании и модификации несущих конст¬
рукций социальной реальности” “в обычном месте и в обыденной
истории”16.
То, что событие оказалось одной из исторических фигур, высво¬
божденных и возвышенных этой сложной трансформацией (кото¬
рая и по сей день еще не завершена), никого не должно удивлять. Но
в то же время видно, что формула “возвращение события” может
оыть понята неадекватно и ошибочно, как если бы она предполага¬
ла новое появление старой исторической и историографической то¬
мики в неизменном виде. Ничего подобного. Событие, которое
вновь начало вызывать интерес определенного числа историков,
имеет мало отношения к тому событию, которым питались хроника,
ученая история, а также и более изощренные формы интерпретиру¬
ющих историй. Сегодня оно служит тому, чтобы задуматься о пере¬
плетении исторических времен разных длительностей, об опыте
действующих лиц истории (acteurs), и может также позволить заду¬
маться о неопределенности (incertitude), которая этот опыт характе¬
ризует и которую историки по своему положению (поскольку они
приходят позже) склонны не замечать. На этом стоит остановиться
подробнее.
IV
И все-таки приходится признать: первые попытки возвращения
к событию были инициированы нападками на программу и амби¬
ции истории - общественной науки. Самую знаменитую и в то же
время самую упрощающую схему предложил в 1979 г. крупнейший
англо-американский историк Лоренс Стоун в немедленно получив¬
шей широчайший отклик статье “The Revival of Narrative”17. Он ста¬
вил довольно мрачный диагноз: XX век, полагал он, вложил много
груда в программу научной истории и возлагал на нее большие на¬
дежды. Теперь следовало пересмотреть эти амбиции в сторону по¬
нижения - и потому, что проекты не оправдали всех ожиданий, и
потому, что научная история (имеется в виду та история, которая
претендует на то, что она основывает на волюнтаристском и объ¬
ективистском подходе, особенно на измерении, построение и затем
проверку предварительно ясно сформулированных гипотез) остав¬
ляла в стороне важные реалии исторического опыта. Не пришло
ли время вернуться к доброму старому повествованию, приносяще¬
му больше удовлетворения и историкам, и их читателям? Сбор ин¬
формации о событиях возник под пером автора спонтанно, как аль¬
тернатива тому, что он определял как потерю “доверия к аналити¬
247
ческой и структурной обработке, преобладающей на протяжении
вот уже тридцати лет”. Здесь не место обсуждать достаточно пута¬
ные тезисы статьи, которая не получила бы такого международно¬
го отклика, не будь она произведением одного из ведущих совре¬
менных специалистов по социальной истории18. Запомним ее пре¬
жде всего как симптом, связывающий новое открытие события и
рассказа о событии с эрозией, действительной или предполагае¬
мой, иной манеры заниматься историей.
Несколькими годами раньше французский историк Поль Вен
предложил вниманию коллег иной, более изощренный вариант той же
критики. Изданную им в 1971 г. книгу “Как пишут историю” приняли
не слишком хорошо. Ее выход совпал с высочайшей точкой разлива
истории - общественной науки во Франции, когда казалось, что заво¬
еванию при помощи количественных методов (а вскоре и компьюте¬
ра) “территории историка”, если воспользоваться характерно колони¬
алистским выражением Эмманюэля Ле Руа Ладюри, нс может быть
положено границ. Вен, однако, сильно поумерил эту уверенность. От¬
казывая истории в статусе науки (“она не объясняет и у нее нет мето¬
да”), он сводил ее к самому традиционному и самому ограничивающе¬
му определению: “историки рассказывают о событиях, но о тех, в ко¬
торых действует человек”. События определяются “тем фактом, что
они происходят, то есть тем, что они происходят в определенный мо¬
мент”, и историк должен их перекраивать и собирать в правдоподоб¬
ные “интриги”: “то, что называют объяснением, есть просто-напросто
способ, каковым рассказ организуется в понятную интригу”19. В этой
уничтожающей критике господствующего сциентизма событие, как
видно, даже не составляло особого объекта. Оно было “тем, что инте¬
ресует” историка, и тем, чему он придает вразумительность, помещая
в ткань повествования, каковое неизбежно является аргументацией,
вне которой событие не существует.
К постулированной связи между событием и повествованием в
начале 80-х годов XX в. обратился, углубив представление о ней, фи¬
лософ Поль Рикер в первом томе “Времени и рассказа”. Рикер, как
известно, исследует связи между человеческим переживанием вре¬
мени и повествованием, которое, как он утверждает, является неуст¬
ранимой формой этого переживания: “одно допущение берет верх
над всеми остальными: конечным смыслом как структурного харак¬
тера нарративной функции, так и притязаний всякого повествова¬
тельного произведения на истинность является временной характер
человеческого опыта. Мир, раскрываемый любым повествователь¬
ным произведением, - это всегда мир временной, или же, как будет
часто повторяться в этой книге, время в той мере становится чело¬
веческим временем, в какой оно артикулируется повествовательно,
и, наоборот, повествование значимо в той мере, в какой оно обрисо¬
вывает особенности временного опыта”20. Речь здесь идет, как мы
видим, о философском тезисе, согласно которому темпоральность
248
не поддается непосредственному дискурсу феноменологии п для то
го, чтобы придать новую форму многообразию опыта, требует “ко
свенного дискурса повествования”. Это весьма широкое суждение
выходит у Рикера за рамки проблем исторического высказывания,
но применимо и к ним, причем особой заслугой автора является то,
что он взялся за тексты историков и за их способы работы и в осо¬
бенности задался вопросом о причинах и формах “заката события”,
который характеризовал значительную часть исторической продук¬
ции, особенно французской, в XX в.
Критическое чтение приводит Рикера к ряду констатаций21. Он
отмечает, например, некритическое использование историками по¬
нятия “событие”, чему сопутствуют имплицитные допущения (что
характерно для большинства понятий, заимствованных из сферы
здравого смысла), а также констатирует полисемичность этого тер¬
мина при его употреблении в различных контекстах. Но Рикёр идет
дальше и заставляет себя внимательно прочесть “Средиземномо¬
рье” Броделя, манифест антисобытийной истории par excellence. По¬
мимо того, что материал броделевского текста оказывается вскорм¬
ленным событийными данными, реорганизованными в соответствии
со специфическими схемами изложения, выстроенными по ранжиру
в соответствии с особыми режимами времени (структурное время
отношений между человеком и средой; циклическое время экономи¬
ческих и социальных trends, коллективных судеб; краткое, рубленое,
поверхностное время собственно события), он полностью организо¬
ван в соответствии с повествовательными схемами и вплетенной в
него интригой, составляющей глобальную историю Средиземномо¬
рья как событийной сцены: «В некотором смысле “Средиземномо¬
рье”... есть медленное продвижение, неторопливый марш к значи¬
тельному событию: уходу Средиземноморья из большой истории.
На первый план вновь выходит хрупкость человеческих творений, а
вместе с нею драматическое измерение, от которого, как считалось,
большая длительность (la longue duree) должна была освободить ис¬
торию»22. Тезис этот является иконоборческим не только потому,
что он противоположен намерениям, заявленным Броделем в его
основном труде и, в еще большей степени, в последовавших за ним
методических эссе. С большой доказательной силой Рикёр показы¬
вает, что изучение процедур анализа и изложения, свойственных ка¬
ждой из частей “Средиземноморья”, выявляет существование
“скрытой интриги”, которая обеспечивает единство книги, позволяя
одновременно осмыслять гетерогенные темпоральное™ времени
большой длительности и событийной истории.
Но дело не только в этом. Само событие к концу чтения получа¬
ет новое определение: “переменная интриги” (“une variable de Г in¬
trigue”). Последняя присутствует на всех уровнях анализа историче¬
ских длительностей, и уместность ее вытекает из ее со-присутствия
па этих разных уровнях длительности. Именно это, по Рикёру, отли¬
249
чает использование понятия структуры историком от его использо¬
вания в других общественных науках: “Для историка событие не пе¬
рестает изнутри воздействовать на структуры”, и именно этим объ¬
ясняется, что структуры мыслимы - и пригодны для осмысления -
во времени23. Но проводимое таким образом повышение статуса со¬
бытия неотделимо от утверждения, что нет исторического высказы¬
вания, которое бы не проходило через включение в повествование,
в котором событие играет двойную роль: того, что случается, и то¬
го, что регистрирует изменения в порядке времени. Таким образом,
с точки зрения Рикера, симптоматично, но также и естественно, что
“Средиземноморье” заканчивается событием par excellence. Смерть
Филиппа II 13 сентября 1598 г., не забывает подчеркнуть Бродель,
не является, возможно, “великим событием средиземноморской ис¬
тории”24. Однако же она понадобилась ему, чтобы заключить свою
историю, т.е. именно для того, чтобы сделать из нее историю.
V
Даже при том, что размышления Рейнгарта Козеллека и П. Рике¬
ра объединяет ряд важных посылок (references), они независимы друг
от друга. Точно так же фигура события, которую предлагает нам не¬
мецкий историк, располагается ближе к концептуальным операциям,
чем у историков-практиков. Козеллек также исходит из того, что “ес¬
тественной хронологии” не существует, точнее, что этот концепт был
бы “исторически лишен смысла”25. Построение хронологии, ее стру¬
ктурирование, а значит, и формирование событий, зависят одновре¬
менно и от работы историка, и от опыта действующих лиц, в чем ис¬
торику надлежит отдавать себе отчет. Что же в этих условиях опре¬
деляет, что есть событие? Козеллек рассматривает классическую оп¬
позицию между событием и структурой, подчеркивая то, что в ее рам¬
ках кажется не сводимым к одному знаменателю: событие характери¬
зуется последовательностью взаимосвязанных звеньев, тогда как
структура объединяет “феномены, которые не основываются на
строгой последовательности прожитых событий”. Таким образом, со¬
бытие и структура являются предметами различных историографиче¬
ских операций: “традиционно изображение структур ближе к инвен¬
таризации [...]; изображение событий, напротив, скорее граничит с
повествованием” (даже если подобная дистрибуция кажется прибли¬
зительной и недостаточной уже в момент формулировки)26. Итак, два
порядка темпоральное™ некоторым образом не сводимы один к дру¬
гому. Они несводимы и в опыте действующих лиц (хотя стоит вместе
с Броделем задаться вопросом, существует ли нечто вроде опыта
структур), и в его передаче историками.
Однако этой констатации недостаточно, поскольку, как убеди¬
тельно показал Козеллек, событие и структура в то же время взаи¬
мозависимы. Именно ссылаясь на существование, по крайней мере
250
предполагаемое, структур, мы определяем событие, делая in него
нечто иное и нечто большее, чем “то, что случается”. Напротив, “не
которые структуры возможно постичь только через события, в ко¬
торых они организуются, посредством которых они проявляются”27.
Возможно, таким образом, утверждать, что “процессуальный хара¬
ктер новейшей истории постижим не иначе, как через выявление
(explicitation) структур посредством событий и наоборот2*. Как
видно, выводы Козеллека близки по порядку представления к тем
выводам, к которым пришел Рикёр в заключительной части своего
анализа того, как историки используют повествование.
Впрочем, из этого двойного отношения напряженности и взаимоза¬
висимости между событием и структурой Козеллек извлекает другую
вещь, которая возвращает нас к множественности уровней темпораль-
пости, образующихся вокруг события, переживания (опыта) события и
его концептуализации. Именно там, как известно, исток постоянной
озабоченности, пронизывающей раздумья немецкого историка. Напря¬
женные отношения, существующие между сферой опыта и горизонтом
ожидания, суть то, что в его глазах определяет общий порядок исто¬
ричности, и то, что характеризует конкретный, единичный историче¬
ский опыт индивидуальных или коллективных действующих лиц. Мно¬
жественность исторических длительностей, таким образом, не зависит
только от самовластных действий историков, которые порождают
оные длительности, упорядочивая их объекты и располагая их во вре¬
мени (что можно было бы при желании назвать версией Фернана Бро¬
деля); эта множественность присутствует и в некотором смысле резю¬
мируется уже в человеческом переживании времени, включающем
первоначальный опыт (который Козеллек называет “неожиданно¬
стью”), опыт накопленный, опосредованный, инкорпорированный и,
наконец, предвосхищенный (категория “ожидания”)29. В такой перспе¬
ктиве лучше понимаешь неустранимость события. Оно зависит не
только от ограничений, налагаемых высказыванием, но также и от
обусловленностей когнитивного типа, поскольку формируется клуб¬
ком различных темпоральностей, актуализированных в данный мо¬
мент. Именно в этом переплетении длительностей и коренится истори¬
ческая динамика, та, которую переживают действующие лица, переме¬
щающиеся в нескольких временах одновременно, и та нелинейная ди¬
намика, в которой историкам надлежит отдавать себе отчет.
VI
Возможно, теперь, на промежуточном финише, яснее, в каком
смысле допустимо говорить о “возвращении к событию” части сов¬
ременной историографии. На какие бы мысли это ни наводило, речь
идет не столько о решении отступить, последовавшем за поражени¬
ем научной истории, сколько об обогащении и углублении остающе¬
гося открытым спора о сложности исторического времени и о том,
251
как историки могут его передать, пусть даже итогом спора явно
должны стать смещение акцентов и переформулирование целей.
В этом продолжающемся споре, как хорошо видно, нет единого от¬
вета хотя бы потому, что самые его очертания и его предмет сегод¬
ня еще не устоялись.
И все же, несмотря ни на что, можно попробовать расставить не¬
которые ориентиры, которые помогут понять, благодаря чему со¬
бытие сегодня (вновь) стало достойным внимания. Отмечу четыре
основных черты. Первая - это попытка осмыслить множествен¬
ность социального времени в терминах, отличающихся от тех, что
употребляются при описании объективной иерархии исторических
длительностей, сконструированных Ф. Броделем. Мы долго об этом
говорили, и здесь нет необходимости вновь к этому возвращаться:
приступать ли к делу с позиций теории повествования (как поступа¬
ет Рикер), или с позиций феноменологии опыта и эпистемологии
практики (как предлагает Козеллек), в любом случае уже не кажет¬
ся возможным отбрасывать событие во имя более весомых длитель¬
ностей, считающихся поэтому более значимыми30.
Вторая черта тесно связана с первой: принимать во внимание вре¬
менной опыт действующих лиц (прожитый “в ритме их жизни, столь
же короткой, сколь и наша”, и потому, как мы помним, недействитель¬
ный для Броделя) означает вновь открыть для анализа измерение, ко¬
торое историки обычно отбрасывают, поскольку работают над закон¬
чившимися процессами: неопределенность, с которой сталкивается
всякий действующий (acteur) в обществе. Шестьдесят лет назад Ремон
Арон замечал, что “прошлое историка было будущим исторических
персонажей. Исли будущее несет отпечаток непременной непредви¬
денности, объяснение должно уважать природу события”. То, что со¬
бытие вновь стали принимать во внимание, может быть понято имен¬
но как необходимый переход к новому открытию измерения неопре¬
деленности и возможного, но без того, чтобы это измерение вписыва¬
лось исключительно во время малой длительности; однако измерение
это актуализируется именно в событии.
Третья черта - естественно, прагматическое измерение, которое
сегодня так сильно характеризует заботы одного из подразделений
общественных наук. Это измерение используется для характеристи¬
ки форм и причин действия, но также и интерпретации, вырабаты¬
ваемой в конкретных контекстах и формирующихся взаимоотноше¬
ниях, каковая неотделима от действия и придает (постоянно заново
его формулируя) значение событию31.
Можно, наконец, связать новое открытие события с продолжа¬
ющимися размышлениями о разнообразии масштабов наблюдений и
о возможностях дифференцированного анализа социального, како¬
вые такое разнообразие может обеспечить. Alltagsgeschichte* и мик-
1 История повседневности (нем.). - Примечание переводчика.
252
роистория (как и другие начинания) отстаивают в довольно сущее г
менпо разнящихся терминах множественность контекстои, в кото
рые вписывается опыт действующих на социальной сцене лиц
(acteurs sociaux), проживаемый не только в разных временах, но и во
множестве миров действия. Событие хможет предоставить возмож¬
ность постичь их самое богатое - и в то же время самое сложное -
переплетение.
1 Momigliano A. L’histoire ancienne et l’antiquaire // Problemes d’historiographic anci-
ennc et moderne. P., 1983. P. 244-293.
•’ Voltaire. Nouvelles considerations sur l’histoire // CEuvres historiques. P., 1957.
P. 46-49. Продуманный комментарий к данному тексту см.: Pomian К. L’Ordre
du temps. Р., 1984. Р. 7. Тот же автор приводит целый ряд значимых текстов на
эту тему начиная с конца XVI в.
' Simiand F. Methode historique et science sociale. Etude critique a propos des
ouvrages de M. Lacombe et de M. Seignobos // Revue dc Synthese historique. 1903.
P. 1-22, 122-157. Относительно этого спора позволю себе сослаться на мой
анализ: Histoire et sciences sociales: lecture d’un debat autour de 1900 //
Wissenschaft als Kulturelle Praxis, 1750-1900 / Hg. von H.E. Bodeker, P.H. Reill und
J. Schlumbohm. Gottingen, 1999. P. 377-399.
■' Braudel F. La Mediterranee et le monde mediterraneen a l’epoque de Philippe II.
2C ed. P., 1966. Preface. P. 12.
s Ниже мы вернемся к суждениям Поля Рикера по этому поводу.
() Morin Е. Предисловие к специальному выпуску “Communications”. 1972, № 18.
Р. 3 (курсив автора).
1 Morin Е. Le retour de l’evenement // Ibid. P. 6-20 (цитируются страницы 6,
18-19); Idem. L’evenement-sphinx // Ibid. P. 173-192; последняя статья завер¬
шается призывом создать “науку о сложных самоорганизующихся системах,
пауку об эволюции, науку (об условиях) творения”. Вспомним, что среди ав¬
торов специального выпуска “Communications” есть физики (как Б. д’Эспа-
пья или С. Люпаско, которые отталкиваются от микрофизики), биологи
(как А. Атлан, представляющий принцип order from noise (порядок из шу¬
мов) Г. фон Ферстера, пли Ж.-П. Шанже) и толкователи кибернетических
систем (например, А. Мозес).
s Reisch G.R. Chaos, History and Narrative // History and Theory. 1991. № 30. P. 1-20
(цитируются стр. 9, 18).
4 Однако же такой поворот не вполне бесполезен хотя бы потому, что он
иным путем приводит к выводам, на которые, несмотря ни на что, способен
подвигнуть историков здравый смысл. То же относится и к тем, кто подчер¬
кивает, насколько сложно, прибегая к традиционным моделям причинно¬
сти, объяснить некое событие, равно как и несоответствие между приводи¬
мыми причинами важнейших событий и их предполагаемыми последствия¬
ми. Франсуа Фюре, вторя Ханне Арендт, замечает относительно первой ми¬
ровой войны: “Чем более событие чревато последствиями, тем менее воз¬
можно думать о нем, исходя из его причин” (Fnret F. Le passe d'une illusion.
Essai sur l’idee communiste au XXе siecle. P., 1995. P. 49). Эта озабоченность,
наряду с другими, вновь возникает в развивающихся сегодня исследованиях
процессуального тина.
ш Nora Р. L’evenement monstre // Communications. 1972. № 18. Р. 162-172 (цитируют¬
ся стр. 165, 168, 170). Новый вариант был опубликован под названием “Le relour
de Pevcnement” // Faire de l’histoire. P., 1974. Vol. 1. P. 210-228. Изменение загла¬
253
вия через два года после первой публикации текста может показаться знамена¬
тельным в той мере, в какой оно переводит дело из описания специфического ис¬
торического объекта в попытку реабилитации истории как дисциплины. Сравни
название самой этой статьи Ревеля - “Retour sur l’evenement”, очевидно, “обыг¬
рывающее” название цитируемой им статьи Нора (Примечание редактора).
11 Duby G. Le dimanche de Bouvines. P., 1973.
12 Ibid. P.7,8, 13.
13 Ladurie E. Le Roy. Le Camaval de Romans. De la Chandeleur au mercredi des
Cendres, 1579-1580. P., 1979. P. 9, 408.
14 Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History
(Basic Books, USA) 1984 (русск. изд.: Дарнтон P. Великое кошачье побоище
и другие эпизоды из истории французской культуры / Пер. с англ. Т. Добро-
ницкой и С. Кулланды. М., 2002. - Примечание переводчика).
15 Hartog F. Temps et histoire: “comment ecrire l’histoire de France” // Annales. HSC.
1995. №6. P. 1219-1236.
16 Lev/ G. L’Eredita immateriale. Camera di un esorcista nel Piemonte del Seicento.
Torino, 1985. P. 5-6.
17 Stone L. The Revival of Narrative. Reflexions on a New Old History // Past and
Present. 1979. № 85. P. 3-24.
18 Нужно ли уточнять, что Лоренс Стоун, выразив свои сомнения и вызвав оп¬
ределенное смятение в рядах историков, вернулся к занятиям социальной ис¬
торией, которым был обязан своей заслуженной репутацией, и не изменял им
до своей недавней кончины?
19 Veyne Р. Comment on ecrit l’histoire. Essai d’epistemologie. P., 1971. P. 10, 13, 111.
20 Ricoeur P. Temps et recit. Part I: L’intrigue et le recit historique. P. 17 (рус. пер.: Ри¬
кер П. Время и рассказ. T. 1. М.; СПб., 2000. С. 13. Здесь и далее перевод ци¬
тат наш. - Примечание редактора).
21 Ibid. Part II: L’histoire et le recit, в особенности p. 173-199, 362-396.
22 Ibid. Part I. P. 384 (Cp.: Рикер П. Указ. соч. С. 250. - Примечание редактора).
23 Ibid. Part I. Р. 383 (Ср.: Рикер П. Указ. соч. С. 250. - Примечание редактора).
24 Braudel Е. Mediterranee: Vol. II. Р. 512-514.
25 Koselleek R. Representation, evenement, structure // Le Futur Passe. Contribution a la
semantique des temps historiques. P., 1990. P. 133-144.
26 Ibid. P. 135, 137.
27 Ibid. P. 138.
28 Ibid, (курсив автора).
29 См. в частности: Koselleek R. Champ d’experience et horizon d’attente: deux cate¬
gories historiques // Le Futur passe (цитируются стр. 307-329) и: Mutation de Г ex¬
perience et changement de methode // L’experience de l’histoire. P., 1997.
P. 201-229.
30 Неудивительно в связи с этим, что одной из работ, очаровавших в последние
годы историков, стала книга антрополога Маршалла Салинза (Sahlins М.
Islands of History. Chicago, 1985), в которой автор вскрывает множественность
времен интерпретации события и действия в замечательном историческом
сюжете (взаимное открытие друг друга капитаном Куком и населением Га¬
вайских островов в 1778 г.).
31 Ср.: Sahlins М. Op. cit.; в качестве примера одной из попыток такого рода по¬
зволю себе отослать читателя к книге: Farge A., Revel J. Logiques de la foule.
L’affaire des enlevements d’enfants. P., 1750, 1988 (немецкий перевод: Logik des
Aufruhrs. Die Kinderdeportationen im Paris 1750. Frankfurt a/M., 1989).
Перевод с французского Сергея Кулланды
Ольга Медушевская
ПРОБЛЕМА СТРУКТУРЫ
В НАУКАХ О ЧЕЛОВЕКЕ
Становление наук о человеке в их соотнесении с науками о при¬
роде и жизни сопровождается изменением статуса традиционных ди¬
сциплин и размыванием их границ, появлением ряда междисципли¬
нарных направлений, выходом наиболее продвинутых гуманитар¬
ных дисциплин в метапространство общечеловеческих универсалий.
Историческая антропология, антропологически ориентированная
история, целый спектр модификаций социальной, культурной, фи¬
лософской антропологии, лингвистический поворот, появление но¬
вого языка гуманитарных методологий, - все эти столь характерные
для конца прошлого и начала нового столетия феномены выступа¬
ют как своего рода ответ профессионалов-гуманитариев на вызов
информационного общества, качественного нового этапа в разви¬
тии общечеловеческой культуры, глобализации. Выступая за грани¬
цы собственной предметной области, гуманитарное знание форми¬
рует общее пространство, где доминирующей является проблемати¬
ка эпистемологии, философии знания, методологии и истории нау¬
ки, а системообразующей становится направленность на выявление
общечеловеческих универсалий, компаративистских типологий. Об¬
щая заинтересованность в метадисциплинарном эпистемологиче¬
ском пространстве была выражена уже в трудах мыслителей начала
XX в., но как значимый ориентир научного сообщества гуманитари¬
ев она стала реализоваться только во второй его половине. “Прихо¬
дится называть наш анализ философским, - писал, в частности,
М.М. Бахтин, - прежде всего по соображениям негативного харак¬
тера: это - не лингвистический, не филологический, не литературо¬
ведческий или какой-либо иной специальный анализ (исследование).
Положительные же соображения таковы: наше исследование дви¬
жется в пограничных сферах, т.е. на границах всех указанных дисци¬
плин, на их стыках и пересечениях”1.
Общая ситуация информационного общества, глобализации,
шокирующее интеллектуалов смещение границ культуры элитар¬
ной и массовой, письменной и устной - все это породило стремление
выйти из рамок европоцентристской (региональной, страноведче¬
ской и т.п.) модели объяснения исторического процесса, преодолеть
эмпирику частных методик, неэффективных в новых сверхсложных
культурных ситуациях, выявить тенденции, неоднозначно проявля¬
ющиеся в повседневной реальности. Соответственно, актуализиро¬
валась проблематика исторической антропологии. Необходимо бы-
ио “найти средства для осмысления стадиальных и региональных
различий в мотивациях поступков, совершаемых людьми тех или
иных групп, как средства для уяснения их поведенческих стратегии,
их предпочтений и предубеждений”2. В свою очередь, данный под¬
ход объясняет, по мнению ученых, ту роль, которую это направле¬
ние сыграло в “очеловечивании” исторической науки второй поло¬
вины XX в.
Понятно, что поскольку оказалась востребованной научная дея¬
тельность по осмыслению “стадиальных и региональных различии
человеческих обществ”, групп, социумов, то соответственно возни¬
кает и необходимость изменения теоретических оснований гумани¬
тарного исследования. Сравнение требует прежде всего выявления
общих структурных компонентов, сохраняющих свое значение при
всех условиях существования этих обществ или групп. На позитиви¬
стском уровне, характерном в целом для исторической науки начала
XX в., стал очевидным теоретический вакуум, не дававший возмож¬
ности качественных изменений научной методологии. Линейная ев¬
ропоцентристская модель исторического процесса, воспринимаемая
в качестве “общего аршина”, оставляла слишком многое без рацио¬
нального объяснения. Глобальный социальный сдвиг в истории че¬
ловечества, обозначившийся вполне очевидно началом Первой ми¬
ровой войны и русской революцией и воспринятый массовым созна¬
нием как закат европейского мира, сопровождался поэтому сниже¬
нием статуса академической исторической науки.
В силу традиционной элитарности и абстрагированности от по¬
вседневности академическое научное сообщество не смогло обес¬
печить признания ценности исторического знания не просто как
избыточно “интересного”, но как жизненно насущного. Под зна¬
ком неактуальности исторического знания и невостребованности,
соответственно, исторического профессионализма, складывались
и закреплялись стереотипы первой половины XX в., преодоление
которых осталось до сих пор нерешенной задачей. Между тем вы¬
зов глобализации, приближение которой выдающиеся мыслители
ощущали еще в начале XX в., в наши дни достиг и массового созна¬
ния. Это породило в нем своеобразную ностальгию по собственной
исторической идентификации. Желание сохранить, не утратить
идентичность социума, этноса, его языка, обычая, культурных
норм - все это изменило общую культурную ситуацию, обозначив
своеобразную востребованность повседневной истории. В свою
очередь, данная ситуация и создала эффект антропологического
поворота, смысл которого восходит к осознанию единства общече¬
ловеческих универсалий и неповторимости индивидуального опы¬
та, его общественной актуальности, его востребованности перед
лицом непредвиденного настоящего и тревожного будущего. В на¬
ше время возросший со стороны общества интерес к новой антро¬
пологически ориентированной исторической науке яснее обозна¬
чил междисциплинарный характер науки о человеке и актуализи¬
ровал проблему ее метода.
256
( >ощсство ожидает от науки точного (градуированного по с гс
in мм точности), доказательного (открытого для воспропзводпмо-
• in результата), систематизированного (по отношению к практи¬
кам) знания. Любая наука, с этой точки зрения, целесообразна в
нрммцнмс лишь в том случае, если она предоставляет обществу от¬
мечающее названным критериям, развивающееся, постоянно но-
IUк* знание. В свою очередь, данный социальный статус предпола¬
гал1 существование научного сообщества, ориентированного на
производство такого знания, на его качественные параметры, по-
екольку пх игнорирование оборачивается падением престижа со-
щ вс гс гвующей науки как предметной области. История науки в
информационном обществе вполне очевидно показывает, как
функционируют все эти компоненты.
Гуммируя сказанное, можно отметить, что современный вызов
оощества выражает его потребность в новом, точном, систематизи¬
рованном знании о человеческом опыте, накопленном в ходе разви-
I ни человечества. Соответственно, в центре внимания гуманитариев
оказывается вопрос о теоретических основаниях и методологиче¬
ских путях достижения данной цели в науках о человеке. Эффектив¬
ность методологии науки лучше всего выявляется ее возможностя¬
ми нримененять компаративистику, сравнительный метод - в науке
о человеке - естественно, в масштабах коэкзистенциального и эво¬
люционного целого человечества. В свою очередь, задача компара¬
тивистики состоит в выявлении наличия и характера структур (или
же, напротив, их отсутствия). Так выстраивается общий критерий
оценки богатого методологическими дискуссиями интеллектуально¬
го опыта XX в.
Итак, каков же позитивный опыт того, по определению
М.М. Бахтина, “философского” опыта, который чаще определяется
по его расположению (“на стыках, междисциплинарно, в погранич¬
ных сферах” и т.п.). Актуальность рефлексий над содержанием ин-
'геллектуального ресурса методологий гуманитарного знания усили¬
вается в связи с проблемами оптимизации университетского гумани¬
тарного образования: становится очевидно, что общая ситуация ха¬
рактеризуется повсеместным обращением к проблематике методо¬
логии истории, методологии гуманитарного знания. Еще в начале
XX в., перед лицом необходимости качественных изменений в евро¬
пейской науке, философ и науковед Э. Гуссерль справедливо отме¬
чал, что путь к новой науке, к ее зрелости, требует специального
обобщения методологического опыта. Зрелая наука, писал фило¬
соф, выделяет в своей структуре особую логико-методологическую
дисциплину, предметом которой как раз и является исторически сло¬
жившийся методологический ресурс. Именно таков оптимальный
муть к достижению нового качества научного знания: “...сравни¬
тельное изучение этих методических средств, в которых отразились
познания и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может
помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а так¬
же и правила для их изобретения и построения сообразно различ¬
ным классам случаев”3. Эта логическая (методологическая) дисцип¬
лина, иначе говоря, “наукоучение”, считал философ, “и есть та нау¬
ка, которая показывает нам, как целесообразно излагать науки в
учебниках”.
В истории русской гуманитарной науки начала XX в. феномено¬
логическим идеям системности, актуальности логических исследова¬
ний истории и теории науки, необходимости введения соответствую¬
щих университетских курсов в гуманитарное, историческое и фило¬
логическое образование была глубоко созвучна деятельность акаде¬
мика А.С. Лаппо-Данилевского и избранного круга интеллектуалов,
создавших в Петербургском университете и Петербургском сообще¬
стве гуманитариев особое методологическое направление. С этого
времени в университете в качестве обязательного читался курс ме¬
тодологии истории, а его создатель издал первые два тома своей
трилогии “Методология истории” (1911-1913 гг.). Важно отметить
также, что этим идеям отвечали настроения мирового сообщества
историков. По крайней мере известно, что на Международном кон¬
грессе историков в Берлине (1908 г.) была структурно выделена сек¬
ция методологии истории, где прошли интересные и содержатель¬
ные дискуссии. Одной из тем, обсуждавшихся учеными, были осно¬
вания классификации исторических источников, предложенная ра¬
нее Э. Бернгеймом. Отметим также, что когда на Лондонском меж¬
дународном конгрессе (1912 г.), по предложению академика (и вице
председателя) Лаппо-Данилевского следующий Международный
конгресс было решено провести в Петербурге (в 1918 г.), русские
ученые подготовили программу, несомненно, включавшую пробле¬
мы теории и дисциплин истории. Однако, как известно, позже, в
преддверии Первой мировой войны и особенно после ее начала, это
решение пришлось отменить. После возобновления научных конта¬
ктов историков мира вопрос о методологии истории как научной
проблеме и особенно университетской дисциплине оказался надолго
отложенным. Не актуализация стала делом уже сообщества истори¬
ков и гуманитариев нашего времени.
Традиционная фактографичность “историзирующей истории” с
ее пристрастием к линейной временной последовательности и с ее
формализованными эмпирическими систематизациями источников
исторического знания, вполне адекватная описательным целям ис¬
ториографии, оказалась не адекватной представлениям о культур¬
но-историческом пространстве информационного общества. Новая
реальность предстала перед глазами современников как подвижное,
неустойчивое, далекое от стабильности и равновесия пространство.
Процессы самоорганизации, системной упорядоченности этого про¬
странства следовало постигать при посредстве других познаватель¬
ных стратегий. То, что на первый взгляд представлялось неупорядо-
258
че хаосом, возможно, и имело внутри себя некие неявно суще
< тующпе структуры, упорядоченности, но они если и проявлялись,
m настолько разнообразно и необычно, что требовали прежде все-
in теоретического осмысления. “Исследование концептов прерыв-
ипсти, разрыва, порога, предела, ряда, трансформации ставит перед
метрическим анализом не столько вопросы, связанные с процеду¬
рами, сколько чисто теоретические проблемы”4. Но если и не вина,
m (>сда позитивистской историографии в том и состояла, что ее
ппобщение методологических приемов на уровне “Введений в изу¬
чение истории” (Ш. Ланглуа, Ш. Сеньобос. 1898) предполагало не
1соретнческие стратегии, но именно тактические процедуры рабо-
I i.i с объектом-источником.
В отсутствии теоретических подходов к поиску порядка в хаосе
идпографических разнообразий сообщество обратилось к философ¬
емы идеям неокантианства о сверхсложности и неповторимости яв-
iieiniii истории и культуры, травестировав суждения Виндельбанда,
Рпккерта, Дильтея. В результате сформировалось достаточно упро¬
щенное профессиональное убеждение части историков в том, что, в
отличие от поиска типологий и структур естественнонаучного зна¬
ния, историческое знание не ставит перед собой аналогичных целей.
()сказавшись от знаменитой формулы “нет истории без докумен-
ши”, сообщество принялось обогащать свой методологический ин¬
струментарий преимущественно за счет достижений других гумани-
I арпых наук. Это таило в себе как блестящие перспективы, так и но-
ные проблемы. Сообщество историков как бы раскололось, выби¬
рая из двух альтернативных путей. Один состоял в отказе (на время,
как стало яснее позже) от поиска типологий, упорядоченностей,
структур, серий, присущих самой культурной реальности, в сосредо¬
точении на рефлексии о когнитивных возможностях познающего
субъекта (выстраивающего умозрительные модели, анализирующе-
I о прошлый опыт в собственном сознании, привносящем в прошлое
омыт активного участия в событиях своего времени, активизирую¬
щего познавательный процесс с помощью уникального личностного
шапия). Другой путь, напротив, состоял именно в поиске структур и
типологий, находящих свое выражение во внешнепроявленных
свойствах объекта - реализованного продукта человеческой дея¬
тельности. Оба пути на протяжении XX в. оказались плодотворны¬
ми п ознаменовались проблемными теоретико-методологическими
работами и открытиями в изучении истории и культуры. Поскольку
и данной статье в центре внимания находится проблематика струк¬
тур, естественно, что именно второй путь привлекает внимание ав¬
тора в первую очередь. Философски ориентированные гуманита¬
рии, разделяющие основополагающие идеи феноменологии, рассма¬
тривали идею науки как поиска “порядка вещей”, коренящегося в
самой их природе. Ключевой идеей являлось для них системное
единство природы, жизни, человека.
ч ►
259
“Систематика, - писал Э. Гуссерль, - присущая науке, - конечно
подлинной, настоящей науке, - есть не наше изобретение. Она коре¬
нится в самих вещах, и мы ее просто находим и открываем”5. Выяв¬
ление системных качеств, проявляющихся в структурных свойствах
объектов, - таков путь наук и основание для формирования научных
методологий. Этот общенаучный подход реализуется Э. Гуссерлем в
“Начале геометрии”, В.И. Вернадским в его концепции общей мето¬
дологии естествознания и в метаметодологии истории А.С. Лаппо-
Данилевского6. По Лаипо-Данилевскому, предельный объект науки -
мировое целое, в котором человечество составляет особую (сис¬
темную), наделенную сознанием часть. В свою очередь, для истории,
гуманитарных наук человечество выступает как целостный систем¬
ный объект (коокзистенциальное целое и эволюционное целое че¬
ловечества). Ключевой момент теории - способность человека соз¬
давать реализованный (внешнепроявленный) продукт и соответст¬
венно - способность полагания чужой одушевленности и общения с
ней посредством реализованных продуктов интеллектуальной дея¬
тельности (продукта человеческой психики), сознательной, интелле¬
ктуальной энергии. Предпосылка такой межчеловеческой (интелле¬
ктуальной, информационной, психической) коммуникации является
вполне реальной - это признание чужой одушевленности. Реализо¬
ванный продукт, созданный целенаправленно, - инвариант для всех
эпох, он - над временем, над пространством - они не властны над из¬
делием-творением.
Данный подход выводит науку истории из неопределенного по¬
ложения - изучающей “прошлое” (т.е. то, чего по определению не
существует в реальности) в положение, равновеликое любой другой
конкретной науке, поскольку предоставляет истории собственный
корпус реальных объектов - гомогенную совокупность реализован¬
ных продуктов интеллектуальной деятельности. Каждый такой про¬
дукт является изделием в том смысле, что в нем воплощены идея, за¬
мысел, достигнуто соответствие цели создания. Системообразую¬
щей доминантой изделия является цель его создания, и потому но
фрагменту исследователь может воссоздать феномен, явление (ме¬
тодология источниковедения). Реальность изделия, в свою очередь,
дает основания для суждения о культуре, его создавшей, его замыс¬
лившей, реализовавшей, использовавшей и т.п., т.е. о целом культу¬
ры (методология исторического построения). Мощный импульс тео¬
рии и методологии истории в ее источниковедческой концептуаль¬
ности оценили и развили в меру собственных научных интересов
Н.А. Кондратьев. П.А. Сорокин, С.Н. Валк, А.Е. Пресняков,
Л.П. Карсавин, отрефлексировавшие и интерпретировавшие идеи
Лаппо-Данилевского в науке и образовательной модели. Это прида¬
ло источниковедческой модели образования историка столь необхо¬
димый компонент опоры на эмпирическую данность, структуриро¬
ванность, логику, исследовательскую доказательность.
260
От реализованного продукта человеческой психики (а точнее,
целенаправленной деятельности человека и продукта его творчсст
на) вполне возможно движение исследования к логике выстраивания
изучаемого культурного целого (в прошлом, как у Лаппо-Дапплев
скот) и даже - в определенных границах - прогнозирования буду¬
щего (И.И. Кондратьев). В свою очередь, и историки не философ¬
ского, а эмпирического склада через данные своих конкретных раз¬
работок структур источников восходят к достаточно широкому по¬
ниманию структурных свойств культурного наследия человечества.
11с случайно структуралистское источниковедение имеет в своем ак¬
тиве видовые обзоры источников по российской истории В.О. Клю¬
чевского, М.Н. Тихомирова, С.А. Никитина, В.К. Яцунского,
А.И. Андреева и их последователей7.
Важно, однако, подчеркнуть, что данное направление не состав-
||лет для истории исторической науки XX в. ее преобладающего
компонента. Именно поэтому важно далее рассмотреть, каким об¬
разом происходит возвращение к этим идеям и становится возмож¬
ным взаимное обогащение различных подходов в едином эпистемо-
погнческом пространстве современного гуманитарного знания.
I ^эффективность позитивистских исследовательских приемов,
вырабатывавшихся применительно к целям описательной, истори-
шрующей историографии, к стабильному корпусу источников евро¬
поцентристской познавательной концепции, стала очевидной науч¬
ному сообществу, вызывая в нем понимание необходимости переос¬
мысления исследовательских стратегий и ориентиров. При этом
происходил естественный в создавшейся ситуации отказ от “непер¬
спективных” письменных документов, невольно ассоциировавшихся
с карикатурным образом “восседающего на груде грамот” эрудита
пин с представлявшимся столь же архаичным манипулированием
старинными картуляриями. Вместо этого возникло стремление вос¬
создавать живой мир традиционного общества с помощью приемов
1сографии, психологии или данных археологии и антропологии.
Действительно, успехи антропологии впечатляли. То, что давалось
историкам столь трудно, антропологи, так по крайней мере казалось
первоначально, достигали просто: переход от европоцентризма к
глобальности достигался непосредственным наблюдением реальных
способов труда и общения в экзотических социумах и этносах. И,
уже под их непосредственным воздействием, другие области гумани¬
тарного знания обретали и новую проблематику, и новые интерпре¬
тации. “В 60-е годы социальная антропология, - вспоминал Ж. Дю-
оп, - приобретшая широкую известность благодаря трудам Леви
( тросса, бросила историкам форменный вызов. Обязанная своим
успехам союзу со структурной лингвистикой, антропология занима¬
ла» исследованиями статических комплексов и оттесняла диахро¬
нию (т.е. историю) на второй план. Мы не могли не принять вызов”8.
Иначе говоря, методологический инструментарий и актуальную
261
проблематику историческое сообщество искало более вовне, в меж¬
дисциплинарных контактах, нежели в собственном методологиче¬
ском ресурсе, представлявшемся исчерпанным.
Преодоление позитивизма было связано с необходимостью взгля¬
нуть на пространство гуманитарного знания с новых позиций. Класси¬
ческая “эрудиция” и ее трудоемкие исследовательские приемы, высо¬
ко ценившиеся в профессиональном сообществе историков, оказались
основательно поколебленными в эпоху становления информационно¬
го общества. Новые технологии и коммуникации изменили сложивши¬
еся формы культурного общения, изменяли привычные отношения
между произведением и автором, традиционное понимание текста,
способов распространения информации и ее верификации и даже со¬
держание самого понятия достоверности. В новом информационном
пространстве происходили настолько фундаментальные изменения,
что представление о профессионализме историка существенно меня¬
лось. Казалось бы, вместе с классической эрудицией, утрачивающей
свою авторитетность для профессионального историка, должны были
бы бесследно исчезнуть соответствующие концепты - автора, текста,
произведения, достоверности. Происходит, однако, парадоксальное
явление: чем дальше на второй план в профессиональной модели ото¬
двигается эрудиция историка, тем активнее происходит актуализация
именно проблематики письма, писания и соответствующих данному
феномену концептов и атрибутов в междисциплинарном пространстве
наук о человеке. Отталкиваясь от привычных понятий, оказывается
возможным осмыслить существо происходящих изменений, прибли¬
зиться к пониманию опорных, инвариантных структур. «В “Словах и
вещах”, - писал М. Фуко о методологии своего главного труда, - я по¬
пытался проанализировать словесные массы, своего рода дискурсив¬
ные пласты, не расчлененные привычными понятиями книги, произве¬
дения и автора»9.
Действительно, в XX в. с его “бурлением дискурса”, с его размы¬
тыми (в отличие от строго профессионального регламентирования
соответствующих концептов элитарной письменной культуры пред¬
шествующего времени) границами информационного общения, ав¬
торства, авторского права, понятия книги, произведения или тек¬
ста, - все эти профессиональные концепты уже не работают боль¬
ше в качестве обозначения структур, и казалось бы должны просто
исчезнуть. Начинаешь понимать, какое множество вопросов возни¬
кает в связи с понятием “произведение”, пишет Фуко, отмечая, что
«понятие “произведение” является, вероятно, столь же проблема¬
тичными, сколь и индивидуальность автора»10. Развенчание в тек¬
стах Фуко традиционных понятий представляется даже чрезмерным:
“Что же такое произведение? Что же это за такое любопытное
единство, которое называют произведением? Из каких элементов
оно состоит? Произведение - разве это не то, что написал тот, кто и
есть автор”, и т.д.
262
< >дпако постепенно становится понятным, почему классики
» I рук I уралнзма нс могут отойти от рефлексий вокруг подобных
(к iiaminccKiix) концептов. Все дело в том, что без структурирования
куиьтурпого, информационного пространства его невозможно ис-
» игдонать: спросил себя, в соответствии с какими методами, с по¬
мощью каких инструментов можно было их (дискурсивные единст¬
ва) засекать, расчленять, анализировать их и описывать”. Идет по¬
пек теоретических основ, “порядка вещей” в культуре, и прежде все-
in опорных концептов - структур. Дело не в том, что концепт про-
ИН1СДСИИЯ (или автора, например) бесполезен, неточен и неопреде¬
ленен. Проблема в другом - нет теории. “Как можно отделить то,
чю составляет произведение: теории произведения не существу-
гг”11. Показывая, сколь неопределенны и разнообразны соотноше¬
ния основных концептов, мы понимаем, как велика потребность в
ырпаптах, универсалиях, опорах, без которых нет ни компарати¬
вистики, пи анализа. Так, конструируя концепт автора, действитель¬
но меняющийся в зависимости от эпохи, от типа дискурса (ав-
тр философ или поэт, романист XVIII в. или автор современного
романа), Фуко обозначает главную свою цель, а именно - выявление
i пс гемообразующей доминанты явления: “Поверх времени можно
оопаружить некий инвариант и правила конструирования автора”.
Гак очерчивается главная проблема гуманитарного знания, то,
чго ранее осознавалось, но не формулировалось столь близко к ре¬
ли ыюсти: исследовательский процесс буксует без инвариантов, без
опорных понятий, без компаративистики. “Археология знания” Фу¬
ко представляет собой своеобразный проект преодоления этой фун¬
даментальной трудности. Прежде всего важно преодолеть ту глубо¬
кую логофобию, которая возникла в информационном обществе -
“перед лицом всех этих событий, перед всей этой массой сказанных
пещей, перед лицом внезапного появления всех этих высказыва¬
нии... перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необуздан¬
ною бурления дискурса”12. Но важно не только преодоление угнета¬
ющего бесконечного говорения, которое благодаря современным
ieХП1 >логням оторвано и от автора, и от текста, и от адресата; для
“прореживания” современного мира непрерывного дискурса необ¬
ходима теория структур и типологий. Проект философа в своем за¬
мысле гораздо шире: если сообщество историков не сосредоточено
на профессиональной методологии, то, напротив, философ М. Фуко
у I иерждает основу “иной истории” - им владеет стремление выявить
I пуоппный порядок вещей. Такая история “не рассматривает собы-
I им, не определив серию, часть которой оно составляет; не специа-
щ| шровав тот способ анализа, которому эта серия подчинена, не по¬
пытавшись узнать регулярность феноменов и границы вероятности
п\ внезапного появления”13. Так очерчивается будущий проект иной
пгл прической науки, в центре которого - проблема ряда, проблема
п рпи, т.е. компаративистики и структуры. Для понимания его смыс¬
263
ла необходимо обратиться к ключевой проблеме середины XX в. -
проблеме лингвистической версии семиотики.
Лидером гуманитарного пространства с этого времени должна
была стать та из наук, которая смогла бы дать ответ на уже обозна¬
чившийся главный вопрос: как возможна структура в гуманитарном
знании, как возможна компаративистика, каковы общечеловече¬
ские универсалии и, соответственно, как возможен охват всего гло¬
бального и эволюционного единства человечества. Ответ дала лин¬
гвистика, которая тем самым придала мощный импульс качествен¬
ных изменений всей гуманитаристике; ее великое качественное из¬
менение, или великое развитие, которое происходило в течение двух
последних веков, заключалось в том, чтобы понять и увидеть язык
как целое, как систему. В результате, писал Р. Якобсон, “у нас есть
сейчас блестящие перспективы в вопросах типологии лингвистиче¬
ских структур и универсальных законов. Таким образом, лингвисти¬
ка не является больше наукой о языках, наукой о языках вообще, но
становится наукой о языке”14. Обосновав системный подход к языку
и возможность компаративистики, лингвистика дала мощный им¬
пульс для развития структуралистских подходов в науке о человеке,
науках о культуре, для сравнения культурных феноменов “поверх
времени и типа культур”15. Структурализм определяется как общее
обозначение ряда направлений в социально-гуманитарном познании
XX в., связанных с выявлением структур, т.е. совокупности отноше¬
ний между элементами целого, сохраняющих свою устойчивость
при различных преобразованиях и изменениях. Поиск структур раз¬
вернулся в различных сферах гуманитарного знания. И, главное,
структурный подход стал мощным стимулом для преодоления столь
гнетущего для наук о духе, истории особенно, представления о яко¬
бы принципиальной невозможности системного подхода к культуре,
выявления в ней структур и типологий. Структурная лингвистика ус¬
пешно реализует возможности компаративистики в глобальном и
эволюционном масштабе человечества.
Метод, разработанный в структурной лингвистике, получил бо¬
лее широкое распространение и философское осмысление в других
областях культуры. Соединение лингвистики с семиотикой происхо¬
дит под влиянием великого поворота именно в лингвистике. В мета¬
лингвистике человеческое свойство понимать язык и говорить вы¬
ступает как главное (а по существу в рамках данной парадигмы и как
единственное) отличительное свойство человека. Подобно тому,
как лингвистика как теория языка рассматривает язык “в качестве
универсального варианта по отношению к различным локальным
его проявлениям, которые изменяются в зависимости от простран¬
ства и времени”, отмечает Р. Якобсон, семиотика “призвана изучать
различные системы знаков ... она ставит общую проблему ЗНАКА:
знака как всеобъемлющего понятия по отношению к отдельным
подклассам знаков”. В этом же докладе о семиотике ученый отме¬
264
чал важную позицию: система языка является не единственном сне
гемой, достойной быть предметом исследования для семиотики |(\
Гем не мепее надо отметить, что именно языковые знаки, в отличие
от неязыковых, оказались в центре исследования гуманитарных на
ук. И это создает проблему. Якобсон писал о необходимости не до¬
пускать опрометчивого отнесения специфических качеств языка к
другим семиотическим системам, что, впрочем, продолжает делать¬
ся, несмотря на это его положение, имеющее принципиальное мето¬
дологическое значение.
Важно понять, что положение о природе человека лишь как су¬
щества говорящего и способного понимать язык оставляет откры¬
тым другой принципиальный вопрос - о природе человека как суще¬
ства, способного создавать реализованный интеллектуальный про¬
дукт (изделие, вещь в узком смысле). Абсолютизируя свойство гово¬
рения вне свойства создания (изречение вне изделия), гуманитарные
науки оставляют вне внимания пространство системного изучения
неязыковых феноменов - и в то же время, внеязыковых знаков. Так
возник ряд несоответствий, противоречий и неясностей. Их осмыс-
пепие составляет наиболее значимый аспект методологических дис¬
куссий второй половины XX в. Ситуация проливает свет на соотно¬
шение структурализма и постструктурализма: надежды на отыска¬
ние других структур, помимо лингвистических, в том кругу лингвис¬
тических понятий, в котором оно велось, не оправдались. В то же
время структуры изделий (как гомогенного корпуса культурного на¬
следия) изучаются больше в их прикладном, нежели в их теоретиче¬
ском значении.
Для лингвистики как предметной области не абсолютно разде-
испие речи и ее письменной фиксации. Письменная фиксация здесь
вторична. Часто лингвистика и даже металингвистика объединяют
устную и письменную речь. “Всякая исследовательская работа, - пи¬
шет, например, М.М. Бахтин, - над конкретным языковым матери¬
алом... неизбежно имеет дело с конкретными высказываниями
(письменными и устными), относящимися к различным сферам че-
иовеческой деятельности и общества, - летописями, договорами,
текстами законов, канцелярскими и иными документами, различны¬
ми литературными, научными и публицистическими жанрами, офи¬
циальными и бытовыми письмами, репликами бытового диалога...
откуда исследователи и черпают нужные им языковые факты”17.
Исследуя особенности формирования различных речевых жанров,
‘‘различных типов высказываний”, лингвистика имеет своим пред¬
метом язык, но не формы его устного бытования или письменной
фиксации. Однако при общеметодологическом подходе к культуре
по различение необходимо. Прежде всего потому, что хотя язык
используется человеком в различных видах деятельности, но он не
идентичен, не равен деятельности. “Все многообразные области че-
иоиеческой деятельности связаны с использованием языка”. Болес
265
того, сами речевые жанры формируются вовне, в деятельности: “ка¬
ждая сфера использования языка вырабатывает свои относительно
устойчивые типы таких высказываний, которые мы и называем ре¬
чевыми жанрами”18. Для гуманитаристики этот момент принципи¬
ально важен. Изречения формируются, как точно отмечает
М.М. Бахтин, в процессе деятельности. Каково же ее содержание? В
процессе деятельности создаются изделия. Их свойство - внешне-
проявленность, материальность. Разумеется, они могут служить зна¬
ками, но они имеют и свойства материальных объектов. Абсолюти¬
зация знаковой функции оставляет в тени вещественные свойства
объекта (для чего он создавался), и возникает то неразличение зна¬
ка и объекта, о котором неоднократно писали не только историки,
но и лингвисты.
Неполнота языковых интерпретаций культурного пространства,
и прежде всего информационного пространства культуры, в дискус¬
сиях методологов и философов проявляет себя в росте интереса к
феномену письма, писания. Что происходит в процессе записи, писа¬
ния, в чем отличие того, что я говорю, от того, что Я ПИШУ
(Р. Барт). Как, например, соотносится вещественный (даже техноло¬
гический) аспект информационного ноля старинной фотографии с
ее содержательными, знаковыми, эмоциональными и иными аспек¬
тами восприятия и информационного восполнения, размышляет
Р. Барт в книге “Camera lucida”. Особенный интерес в исследовании
проблемы соотношения языка и письма представляет работа
Ж. Деррида о возможности особой науки письма “О грамматоло¬
гии”19. Деррида утверждает феномен письма (записи, фиксации с по¬
мощью букв, черт, “граммы”) как самодостаточного по отношению
к речи, споря с лингвистической трактовкой вторичности, вспомога-
тельности письма лишь как записи речи. Для него эта проблема важ¬
на именно потому, что идея вспомогательное™ письма мешает по¬
нять данный общечеловеческий феномен, “мешает построению об¬
щей науки о письме”. В первой части “О грамматологии” представ¬
лены ключевые теоретические идеи проблемы письма как общече¬
ловеческого феномена. Во второй части на примере прочтения
(интерпретации) текста Ж.Ж. Руссо показано, что само чтение, раз¬
мышление но поводу текста, его “восполнение” читающим - все это
возможно лишь при главном условии: наличии фиксированного тек¬
ста. Сама наука, подчеркивает философ, стала возможна при появ¬
лении фиксированных текстов, которые в отличие от “улетающих”
речей возможно про- и пере- читывать.
В философском смысле важно проявленное автором понимание
того факта, что способность к письму (в любой его форме фикса¬
ции) есть общечеловеческая способность. Речь идет, справедливо
отмечает Деррида, “об имени человека”. Образ человека говоряще¬
го (лингвистический поворот) дополняется, наконец, образом чело¬
века, фиксирующего текст во внешнепроявленной (удачный термин
266
И.И. Вернадского) форме. Поэтому грамматология мыслится фило
софом не как одна из конкретных наук об истории письма (кстати,
отметим, что такая наука есть - это палеография и эпиграфика), но
как "проблема имени человека”, его человеческая специфика.
Историческое научное сообщество, отринувшее некогда то,
смысл чего оно не отрефлексировало философски, - "кучу грамот,
испачканную анилиновыми красками” и взамен получившее не¬
обыкновенную легкость лингвистического поворота к внефиксиро-
илипому тексту - фигуры, не имеющей, как поручик Киже, собст-
испной формы и легко принимающей поэтому любую, даже самую
причудливую форму, - это историческое сообщество с помощью
философии получило наконец возможность помыслить о феномене
фиксированной информации. Человек - это тот, кто создает реали¬
зованный (внешнепроявленный) продукт целенаправленной дея¬
тельности, и история возвращает себе прочную (в хорошем перенос¬
ном смысле археологическую) основу культурного наследия. Как
отмечал Ж. Дюби о ситуации тех лет, когда написана книга "О грам¬
матологии”, у историков появилось стремление видеть в документе,
свидетельстве, т.е. в тексте, самостоятельную научную ценность. Он
заметил изменение отношения к тому, что мы называем источни¬
ком. "Они (историки), - пишет Дюби, - отдают себе отчет в том, что
единственно доступная им реальность заключается в документе, в
лом следе, который оставили после себя события прошлого”20. Не
только историки, но и лингвисты замечают принципиальное отли¬
чие устного речевого общения от письменного его фиксирования.
Методология извлечения информации, сама ситуация ее получе¬
ния - принципиально различны в этих ситуациях21.
Самодостаточность фиксированного культурного наследия как
основы ИМЕНИ ЧЕЛОВЕКА - важный принципиальный шаг, со¬
ставляющий смысл лучшего труда Ж. Деррида. Однако для реше¬
ния проблемы структурирования этого наследия одной фиксации
недостаточно. Понятие реализованного продукта человеческой
психики (определение произведения, источника исторической ин¬
формации А.С. Лаппо-Данилевского) не исчерпывается его реали-
юванностью (фиксированностью в "письме”, по Деррида). Для раз¬
вертывания структуралистского анализа нам недостаточно факта
фиксации ("реализованный продукт”) и даже его связи с психикой,
хотя, конечно, целенаправленность создания внешнепроявленного
продукта движется первоэнергией замысла, а следовательно, чело¬
веческой психики. Однако для создания продукта (целенаправлен¬
но созданного, и следовательно, изделия) необходимы технологии
в широком смысле. Поэтому мы предпочитаем использовать поня¬
тие источника как реализованного продукта человеческой дея¬
тельности. Именно в концепте изделия мы получаем структуру -
с тль необходимое понятие для науки о человеке. Наиболее упот¬
ребительные в историческом процессе изделия формируют струк¬
267
туру видов. Под видом мы понимаем однородную группу произве¬
дений, чьи свойства сфокусировались под влиянием цели их созда¬
ния (их практического назначения как изделия). Данная идея - од¬
на из центральных в теоретическом источниковедении. Именно в
60-70-х годах XX в. теоретическое направление (метаисточникове¬
дение) особенно много занималось проблемой вида, проблемой
классификации и принципов структурирования культурного насле¬
дия различных эпох. Эта идея - гомогенной совокупности источни¬
ков, характерных для традиционного общества и ее изменений,
происходящих в эпоху перехода к новому, а затем и новейшему
времени, положена и в основании учебников22.
Огромное значение для исследования вопроса о структуре гума¬
нитарного знания дают труды М. Фуко, в особенности его “Архео¬
логия знания”, где эта проблема впрямую соотнесена с вопросом о
новом, ином проекте истории как строгой науки. Сама возможность
его постановки “есть уже ворота мысли будущего”.
Исходным постулатом “Слов и вещей” является идея системно¬
сти мира культуры, что, в свою очередь, позволяет предполагать на¬
личие, существование особых типов упорядоченностей, которые
возможно и обнаружить, и выразить в особого рода “периодических
таблицах”. Свою книгу философ хотел первоначально назвать “по¬
рядок вещей”, и эта идея лежит в ее основе. “Порядок это то, что за¬
дается в вещах как их внутренний закон, как скрытая сеть, согласно
которой они соотнесены друг с другом, и одновременно то, что су¬
ществует, липН) проходя сквозь призму взгляда, внимания, языка; в
своей глубине порядок обнаруживается лишь в пустых клетках этой
решетки, ожидая в тишине момента, когда он будет сформулиро¬
ван”23. Действительно, именно образ периодической системы эле¬
ментов много раз возникает, когда (используя уже сформулирован¬
ное нами понятие ВИДА источника, как понятие структурное) при
структурировании гомогенной совокупности источников эпохи воз¬
никают новые образцы того или иного вида (таможенные книги, ме¬
муары, акты), точно попадая в пустую клеточку классифицирован¬
ной видовой таблицы, где место для них уже давно зарезервировано.
Отсюда начинается то, что мы и называем компаративным источни¬
коведением.
Идею структур в истории и культуре М. Фуко раскрывает, опи¬
раясь на “дискурсивные упорядоченности”. Он исходит из реально¬
сти информационного общества и формулирует особенность пере¬
дачи информации в нем как своего рода “бурление дискурса”, вызы¬
вающее у современника “глубокую логофобию”. От дискурсивных
практик, способов высказывания, особенно характерных для раз¬
личных сфер деятельности, и в частности истории европейского на¬
учного знания, рассмотренных в “Словах и вещах”, Фуко переходит
в работе “Археология знания” к еще более углубленному анализу
проблем методологии гуманитарного знания. В этом классическом
268
груде сделана философская попытка структуризации дискурса, пи
янления “единиц дискурса”, попытка от формирования дискурсом
перейти к проблематике формирования структурных свойств on i,c
ктов культуры. Этот труд особенно интересен как своими позитив
иыми, так и своими дискуссионными, негативными (с позиций вмяв
пения структур) идеями и результатами. Важно подчеркнуть, что
философом достаточно убедительно показана актуальность созда¬
ния “большого проекта” методологии истории как строгой науки.
Эта, ИНАЯ история, пишет ученый в предисловии к книге “Архео¬
логия знания”, совершенно иначе использует и интерпретирует до¬
кумент (в широком смысле), культурный объект. Для такой методо¬
логии истории документ уже далеко не только лишь “средство” из¬
влечения информации, но в качестве “гомогенного корпуса” объек¬
тов культуры самодостаточен; он сам и есть выражение того или
иного общества. Та, иная история, контуры которой обрисовал Фу¬
ко, - “только инструмент, с помощью которого обретает настоящий
статус весь корпус документов, описывающих то или иное общест¬
во”24. Для философа при данном подходе несомненно важно и обо¬
значить, и в последующем конкретно реализовать целенаправлен¬
ный поиск структурных свойств гомогенного корпуса культурных
объектов, составляющих предмет рефлексий историка. Ведь там, в
этом культурном наследии, “преобладает масса элементов, которые
необходимо различить и вычленить, означить и обозначить, соотне¬
сти и сгруппировать”25.
Сложный вопрос о соотношении структурализма и постструкту¬
рализма (как бы отказывающегося от поиска структур) - это, на
наш взгляд, прежде всего вопрос о реальных возможностях отыска¬
ния этих самых структур26. Гуманитаристика XX в., находясь под ог¬
ромным и придававшим ей творческий импульс влиянием лингвис¬
тики (в исторической науке, в частности, это влияние было отмече¬
но трудами классиков “лингвистического поворота”), не может, в то
же время, ограничиться восприятием этого влияния. Ключевое зна¬
чение имеет, с данной точки зрения, труд Ж. Деррида “О граммато¬
логии”, обосновавший основную разделительную черту: для лингви¬
стики и металингвистики основным объектом системного исследо¬
вания и, соответственно, компаративистических перспектив остает¬
ся язык. Но для истории, для истории культуры этого недостаточно:
паука и гуманитарная наука, по-видимому, также, если не прежде
всего, это наука, располагающая “следом”, продуктом человеческой
деятельности. Конечно, и от способов высказывания, от “речевых
жанров”, как показал М.М. Бахтин, открыт и возможен путь к ре¬
альным сферам человеческой деятельности27. В этой деятельности
человек создает изделия (иногда поднимаясь до создания шедевров,
творений), в этом творческом процессе и происходит взаимодейст¬
вие языковых (словесных) и внеязыковых (фиксированных, целена¬
правленно реализованных) продуктов человеческой деятельности,
269
выступающих и в своей объектной, и в своих знаковых, коммуника¬
ционных функциях в подвижном пространстве культуры. Структу¬
ралистские поиски в рамках источниковедческой парадигмы фено¬
менологии культуры уже доказали широкие возможности источни¬
коведческой компаративистики. Их теоретическое осмысление и их
использование в образовательной модели гуманитарного образова¬
ния вполне реально, особенно теперь, когда идея истории как стро¬
гой науки актуальна как никогда ранее, поскольку она востребова¬
на общественным сознанием.
1 Бахтин М.М. Проблема текста // Бахтин М.М. Автор и герой: К философ¬
ским основам гуманитарных наук. СПб., 2000. С.299.
2 Бессмертный ЮЛ. Историческая антропология сегодня: Французский опыт
и российская историографическая ситуация // Историческая антропология.
Концепция преподавания в РГГУ. М., 2001. С.11.
3 Гуссерль Э. Логические исследования // Гуссерль Э. Философия как строгая
наука. Новочеркасск, 1994. С. 189.
4 Фуко М. Археология знания. Киев, 1996. С. 23.
5 Гуссерль Э. Указ. соч. С. 188; Он же. Начало геометрии. М., 1996.
6 Подробнее см.: Медушевская О.М. Феноменология культуры: Концепция
А.С. Лаппо-Данилевского в гуманитарном познании новейшего времени //
Исторические записки. Т.2(120). М., 1999. С. 100-136.
7 Источниковедение в России XX века: Научная мысль и социальная реаль¬
ность // Советская историография. М., 1996. С. 47-55.
8 Люби Ж. Развитие исторических исследований во Франции // Одиссей. Чело¬
век в истории. М., 1991. С. 54.
9 Фуко М. Что такое автор? // Фуко М. Воля к истине. М., 1996. С. 10.
10 Там же. С. 15.
11 Там же. С. 16.
12 Фуко М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине. С. 78.
13 Там же. С. 81.
14 Якобсон Р. Жить и говорить // Якобсон Р. Язык и бессознательное. М., 1996.
С. 204.
15 Якобсон Р. Взгляд на развитие семиотики // Там же. С. 139.
16 Там же. С. 155.
17 Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Автор и герой.
С. 252.
18 Там же. С. 249, 253-254.
19 Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000.
20 Дюби Ж. Указ. соч. С. 58.
21 Якобсон Р. Из бесед с Поморской // Якобсон Р. Язык и бессознательное.
С. 233.
22 Медушевская О.М. Теоретические проблемы источниковедения. М., 1977;
Источниковедение: Теория, история, метод. Источники Российской истории:
Учебное пособие. М., 2000.
23 Фуко М. Слова и вещи. СПб., 1994. С. 32-33.
24 Фуко М. Археология знания. Киев, 1996. С. 23 и след.
25 Там же. С. 10-11.
26 Эко У. Отсутствующая структура. М., 1997.
27 Бахтин М.М. Автор и герой. С. 249 и след.
Роже Шартъе
НОВАЯ КУЛЬТУРНАЯ ИСТОРИЯ*
Термин “new cultural history” вошел в употребление у историков
десяток лет назад, после того как Линн Хант опубликовала под этим
названием сборник, в который вошло восемь работ, призванных
продемонстрировать разные образцы этого нового подхода к изуче¬
нию истории1. Посвященные совсем разным объектам (тексты, изо-
оражения, ритуалы и прочее), работы эти, однако, имели общие
черты, позволившие соединить их под одной обложкой. В своем
предисловии Хант называет три таких черты.
Во-первых, уделяя преимущественное внимание языкам, репре-
зантациям и практикам, new cultural history совершенно по-новому
интерпретирует отношения между символическими формами и со¬
циальным миром. Если историки, верные классическому подходу,
видят в социальных противоречиях и различиях объективный факт,
то new cultural history трактует их как явление подвижное, перемен¬
чивое, внутренне противоречивое, конструируемое в процессе ис¬
следования; излюбленные объекты new cultural history - практики,
нс облеченные в слова, борьба репрезентаций и перформативные
зффекты дискурса. Во-вторых, new cultural history заимствует моде¬
ли анализа у соседей, которым историки до сих пор уделяли очень
мало внимания: с одной стороны, у антропологов, с другой, - у лите¬
ратуроведов. Если раньше историки сотрудничали с представителя¬
ми дисциплин, близких истории, или, наоборот, с нею соперничаю¬
щих (географии, психологии или социологии), то теперь настало
время новых союзов, которые вынуждают историков интерпретиро¬
вать тексты и изображения менее буквально, вдумываться в симво¬
лическое значение индивидуального поведения или коллективных
ритуалов. Наконец, хотя представители new cultural history предпо¬
читают глобальным теориям исследование конкретных случаев, ра¬
бота в рамках этого направления приводит их к анализу собственной
деятельности, и в частности к размышлениям о том, насколько соз¬
нательно избрали они тот или иной способ исторического повество¬
вания и анализа.
Таковы три основные черты новой историографии, выделяемые
Линн Хант. Представителей этой новой историографии Хант сбли¬
жает, таким образом, с исследователями, сформировавшимися в со¬
веем других условиях: с американскими историками, заимствующи¬
ми понятия и модели у антропологов (Виктор Тернер, Мери Дуглас,
Клиффорд Гирц), и с французскими историками, которые изнутри
критиковали школу “Анналов” как за классическое определение по-
Chartier. La “nouvelle” histoire culturelle.
271
нятия ментальности, так и за применение к культуре статистических
методов “серийной истории”. Сюда следовало бы добавить (хотя эта
ссылка, как ни странно, отсутствует в книге, изданной Линн Хант)
высказанные примерно в то же время соображения относительно
когнитивного эффекта итальянской микроистории, адепты которой
произвели редукцию масштабов наблюдения. Объединив под одним
названием подходы самого разного происхождения, книга Линн
Хант сделала явным и внятным целый набор мутаций, которые пре¬
жде оставались незамеченными - или непонятыми. Во всяком слу¬
чае десятью годами раньше в работе Доминика ЛаКапра и Стивена
Каплана2, анализирующей достижения и перспективы историогра¬
фии, понятие new cultural history даже не упоминается.
Новая “культурная история” 80-х годов определяла себя в проти¬
вопоставлении постулатам, лежавшим в основе истории ментально¬
стей3. Прежде всего предмет истории ментальностей противоположен
предмету классической интеллектуальной истории. Идеям, сознатель¬
но вырабатываемым умом индивида, противопоставляется менталь¬
ность, которая непременно носит коллективный характер и автомати¬
чески предопределяет безличное содержание общих мыслей. Отсю¬
да - возможность изучать историю ментальностей, основываясь на ко¬
личественном анализе. История ментальностей, изучающая феноме¬
ны коллективные, автоматические, повторяющиеся, может и должна
носить серийный, статистический характер. В этом она продолжает
историю экономики, народонаселения и общества, которая в годы ве¬
ликого кризиса 30-х годов, а затем сразу после войны представляла со¬
бой самую передовую и новаторскую область историографии. Когда в
60-е годы родилась история ментальностей со своим особым - ориги¬
нальным и многообещающим - предметом изучения, она нередко
пользовалась теми методами, которые принесли удачу социально-эко¬
номической истории: например, техникой регрессивной статистики
или математическим анализом серийных явлений.
Преимущественное внимание к сериям, иначе говоря, к выявле¬
нию и обработке фактов однородных, сопоставимых и повторяющих¬
ся через строго определенные интервалы, ведет к двум следствиям.
Первое - преимущественный интерес к обширным и представитель¬
ным сводам документов, охватывающим длительные периоды време¬
ни: например, описям имущества после смерти, завещаниям, библио¬
течным каталогам, судебным архивам и прочее. Второе - попытка,
опираясь на броделевскую концепцию разных временных модально¬
стей (время большой длительности, время политических конъюнк¬
тур, событийное время), отделить большое время ментальностей, ко¬
торое, как правило, чуждается перемен, от малого времени, отмечен¬
ного резкой и быстрой сменой верований и чувствований.
Третья особенность истории ментальностей в пору ее расцвета
связана с ее Двойственным отношением к обществу. В самом деле,
историки этой школы стремятся отыскать такие категории, кото-
рыс hujin бы присущи всем без исключения людям, живущим в оп¬
ределенную эпоху. Среди тех, кто применял методы истории мен-
Iаныюстей па практике, более всех склонен отождествлять мен-
la.nuiocTb с такими всеобщими чувствами был, пожалуй, Филипп
Лрьсс. Разумеется, признание того факта, что у цивилизации име¬
ются архетипы, присущие всему обществу, не означает полного от¬
рицания различий между социальными группами или между клири¬
ками и мирянами. Однако различия эти рассматриваются исключи-
leni.no в рамках времени большой длительности, а оно порождает
репрезентации и способы поведения, в конечном счете характер¬
ные для всего общества в целом. Таким образом, исходя из того,
что коллективное бессознательное в основе своей едино (или по
крайней мере тяготеет к единообразию), Филипп Арьес ищет в
I г кетах и изображениях не проявления индивидуальных особенно¬
стей, но бессознательное выражение коллективной формы чувст¬
вований, стереотипный фонд репрезентаций, изначально внятных
веем без исключения4.
Что же касается других историков ментальностей, более тесно
связанных с социальной историей, они сосредотачивают свое внима¬
ние прежде всего на связи между расхождениями в манере думать и
чувствовать и социальными различиями. Такой подход заставляет
ис торика ментальности классифицировать изучаемые им явления в
соответствии с теми категориями, какие предлагают ему специали-
сты но социальной истории. Отсюда - наложение социальных гра¬
ниц между группами и классами на границы между ментальностя¬
ми1. Эта первичность социальной классификации, - по всей вероят¬
ности, самое явное свидетельство зависимости французской истории
ментальности от социальной истории.
Чем объясняется успех истории ментальностей в 60-70-е годы
среди историков и читателей как во Франции, так и за ее пределами?
( корее всего, тем, что подобный подход, среди прочего, благодаря
своему многообразию позволял установить новое равновесие между
историей и другими общественными науками. Развитие психологии,
социологии и антропологии поставило под сомнение интеллектуаль¬
ное и институциональное первенство истории; история в ответ при¬
нялась исследовать проблемы, прежде входившие в ведение дисцип-
лini-соперниц. Внимание историков сосредоточилось теперь на та¬
ких предметах (системы верований, коллективные формы поведе¬
ния, ритуалы и прочее), которые раньше интересовали только их
“соседей”, но по праву могли быть названы основным объектом ис-
inpnii коллективных ментальностей. История ментальностей (в са¬
мом широком смысле этого термина) заимствовала подходы и мето¬
ды анализа у социально-экономической истории, однако она поста-
иипа проблемы в несколько иной плоскости, что и позволило ей
выйти на авансцену историографии и дать действенный ответ на вы-
к)||, брошенный общественными науками.
273
Тем не менее нашлись критики и у истории ментальностей. Пер¬
выми свои сомнения по поводу плодотворности этого направления вы¬
сказали итальянцы. Еще в 1970 г. Франко Вентури обратил внимание
на то, что изучение простых ментальных структур, статичных и неори¬
гинальных, отбивает у исследователей интерес к творческому потен¬
циалу новых идей6. Несколькими годами позже эту критику углубил и
расширил Карло Гинзбург7. Он отверг понятие ментальности по трем
причинам: во-первых, потому что история ментальностей имеет дело
исключительно с инертными, темными и бессознательными представ¬
лениями о мире, что ведет к недооценке идей, носящих рациональный
характер и высказываемых вполне сознательно; во-вторых, потому
что она безосновательно приписывает всем социальным слоям одни и
те же категории и репрезентации; наконец, потому, что она слишком
тесно связана с количественным, серийным подходом, который ове¬
ществляет мыслительные процессы, отдает предпочтение повторяю¬
щимся элементам и пренебрегает исключениями. Иначе говоря, Гинз¬
бург предложил историкам заняться не столько статистическими под¬
счетами, сколько индивидуальными казусами, постараться понять, ка¬
ким образом индивид или коллектив интерпретировали, исходя из сво¬
ей собственной культуры, идеи и верования, тексты и книги, имевшие
хождение в их социальном слое.
В 1990 г. Джеффри Ллойд обрушил на историю ментальностей
критику еще более резкую8. Его несогласие вызвали два основных
постулата истории ментальностей: во-первых, приписывание цело¬
му обществу неизменного и однородного комплекса идей и верова¬
ний; во-вторых, вера в то, что все мысли и поступки индивида под¬
чиняются единой ментальной структуре. При нарушении этих двух
предварительных условий невозможно отграничивать одну мен¬
тальность от другой и выделять в представлениях каждого индивида
ментальный инвентарь, присущий не только ему, но и всем его сов¬
ременникам. Однако при соблюдении этих условий повторяемые
коллективные реакции полностью заслоняют какие бы то ни было
индивидуальные проявления и утверждают мнимое единообразие на
месте реальной множественности верований и способов рассужде¬
ния, к каким может прибегать в разные моменты одна и та же соци¬
альная группа или даже один и тот же индивид.
Ллойд, со своей стороны, предлагает говорить не о ментально¬
стях, а о стилях рассуждения, зависящих непосредственно от контек¬
стов дискурса и от нажитого опыта. Каждый из этих стилей несет с
собой собственные правила и условности, определяет специфиче¬
скую форму коммуникации, отвечает определенным ожиданиям.
Именно поэтому решительно невозможно свести к однородной и
единой ментальности многообразные способы мыслить, познавать и
рассуждать.
Претензии к истории ментальностей были, пожалуй, не впол¬
не справедливы, поскольку она не только выработала и ввела в
274
иомход глобализирующее понятие ментальности; и рамках лом
цмецмплины были выполнены исследования, сконцентрирован
мыс в первую очередь на социальных вариациях, порождающих в
рамках одного и того же общества различные способы мыслить м
чувствовать или различные образы мира; больше того, далеко не
всегда представители этого направления отрицали наличие в уме
одного и того же индивила нескольких ментальностей, несхожих
между собой и даже противоречащих друг другу. Впрочем даже
если критика ведущего направления в “культурной истории” бы-
пл слишком жесткой, она принесла большую пользу уже тем, что
сделала возможными новые способы рассмотрения продуктов
культуры и культурных практик. Эти новые способы, были ли
ими рождены внутри школы “Анналов” или вне ее, удовлетворя-
||ц целому ряду требований: отныне исследователям предлагалось
обращать внимание преимущественно на случаи индивидуальные,
а мс повторяющиеся, на специфические модификации и их усвое¬
ние отдельными личностями, а не на культурные модели и нор¬
мы, на репрезентации социального мира, а не на социальные раз¬
личия и борьбу внутри общества (ибо то и другое предопределя¬
ется не чем иным, как репрезентациями). Именно эти сдвиги в вы¬
явлении и анализе исторических объектов и зафиксировали в
I 989 г. создатели понятия “new cultural history”.
“Культурная история”:
возможно ли дать ей определение?
Способны ли мы сегодня, в начале XX в., объяснить, что та¬
кое “культурная история” и какими путями она развивалась? Хо¬
тя к настоящему времени она заняла в науке господствующее по¬
ложение, выделить ее отличительные черты нелегко. Быть мо¬
жет, начать с изучаемых ею объектов и практик? Но сумеем ли
мы в этом случае провести ясную и четкую границу между “куль¬
турной историей” и другими историями: историей идей, историей
литературы, историей искусства, историей образования, историей
средств массовой информации, историей науки и прочее? Тогда,
может быть, следует изменить угол зрения и признать, что всякая
история, экономическая и социальная, демографическая и поли¬
тическая, - это история “культурная”, в той мере, в какой все по¬
ступки, все формы поведения, все объективно наблюдаемые фе¬
номены всегда являются результатом тех смыслов, какие индиви¬
ды вкладывают в вещи, слова и действия? Но эта, глубоко антро¬
пологическая, трактовка рискует оказаться чересчур расшири¬
тельной: если “культурная история” тождественна истории как
таковой, значит, нет никаких оснований считать “культурную ис¬
торию” отдельной дисциплиной.
275
Все эти трудности объясняются многозначностью термина
“культура”. Несколько упрощая дело, можно сказать, что под
словом “культура” подразумеваются два несхожих ряда понятий:
в одном случае, говоря о культуре, мы говорим о произведениях п
поступках, которые в данном обществе не связаны с насущными
нуждами и отвечают определенным эстетическим и интеллекту¬
альным критериям; в другом случае, употребляя то же самое сло¬
во “культура”, мы имеем в виду повседневные практики, через по¬
средство которых данное сообщество переживает и отражает
свои взаимоотношения с миром, с другими людьми и с самим
собой.
Для изучения культуры в первом значении следует создать исто¬
рию текстов, произведений и культурных практик таким образом,
чтобы она имела двойное измерение. Именно об этом пишет Карл
Шорске: “Историк стремится разместить артефакт на шкале време¬
ни и интерпретировать его с временной точки зрения как пересече¬
ние двух направлений. Благодаря одному из этих направлений - вер¬
тикальному, или диахроническому - историк устанавливает, как
данный текст или система мировоззрения соотносится с ранее суще¬
ствовавшими явлениями, принадлежащими к той же области куль¬
турной деятельности (живопись, политика и т.д.). С помощью друго¬
го направления - горизонтального, или синхронического - он соот¬
носит содержание интеллектуального объекта с тем, что одновре¬
менно происходит в других областях культуры”9. Иными словами,
речь идет о том, чтобы рассматривать каждый продукт культуры в
контексте истории жанра, дисциплины или поля, в которое он впи¬
сан, и, одновременно, в его отношениях с другими эстетическими
или интеллектуальными произведениями или культурными практи¬
ками того же времени.
Упоминание культурных практик отсылает к культуре во вто¬
ром значении этого слова - в том, в каком этот термин употребля¬
ется в символической антропологии, и в частности в работах Клиф¬
форда Гирца: “Согласно концепции, которую я разделяю, культура
[...] представляет собой передаваемую от одной исторической эпохи
к другой систему значений, воплощенных в символах; систему унас¬
ледованных представлений, выраженных в символических формах,
с помощью которых люди передают, сохраняют и развивают свое
знание жизни и отношение к ней”10. Иначе говоря, культуру состав¬
ляет все множество символических языков и действий, присущих
данному сообществу. Отсюда у историков, перенимающих опыт у
антропологов, внимание к коллективным манифестанциям, в кото¬
рых культурная система находит свое крайнее, предельное выраже¬
ние: обрядам насилия, обрядам перехода, карнавальным празднест¬
вам и прочее11.
276
Всеобщие репрезентации
и уникальные произведения
И зависимости от тех традиций, которые продолжает тот или
ши>и представитель new cultural history, дисциплина эта избирает
p.i тис объекты, сферы и методы. Перечислить их все без остатка -
ыднчн невыполнимая. Полезнее выявить проблемы, роднящие эти
• мни. разные подходы. Прежде всего речь идет о том, чтобы разгра-
ипчпп. уникальные произведения и репрезентации, характерные
лип всего общества в целом. Здесь основные проблемы связаны с
процессом, в ходе которого читатели, зрители или слушатели вкли¬
нивают смысл в воспринимаемые ими тексты. Ответом на жесткий
формализм “новой критики” или New Criticism стали такие методы,
I шорые позволяют рассматривать наделение текста смыслом как
ре iv-мьтат отношений, выстраивающихся между ним и читателем.
) I п ме тоды получили наибольшее развитие в рамках истории лите-
paiypu. Одни исследователи12 уделяют преимущественное внима¬
ние диалогическим отношениям между содержанием произведений
п нтетическими и интерпретативными установками воспринимаю-
шеп их публики; другие13 - динамическому взаимодействию между
п ипом и его читателем, рассмотренному в феноменологической
перспективе; третьи14 - взаимодействию самих произведений и по-
веедневных дискурсов и практик, являющихся разом и матрицами
и гстического творчества, и условиями его понимания.
Подобные методы вытеснили структуралистские или семиоти¬
ческие прочтения, пропагандисты которых видели в тексте не бо-
'lee, чем плод автоматического и безличного функционирования
и п.1ка, однако затем и они сами сделались мишенью для критики, ис-
чпдншней из лагеря new cultural history. С одной стороны, адепты
»11 lx методов, как правило, рассматривают тексты так, как если бы
и- существовали сами по себе, независимо от предметов или голо¬
сив, пх транслирующих, тогда как исследователи, работающие в
рамках “культурной истории”, напротив, исходят из того, что фор¬
мы, в которых произведения доходят до ума читателей, до ушей слу¬
шателей и до глаз зрителей, также участвуют в наделении этих про-
п жедений смыслом. Отсюда - возрождение интереса к дисципли¬
нам, связанным с точным описанием материальных носителей: па-
иеографии, кодикологии, библиографии15. Отсюда же - историче-
i к mi подход к первоначальному облику текстов, для изучения кото¬
рых репертуар дискурсов и способов означивания, свойственных оп¬
ределенной эпохе и определенной местности, соотносят с матери¬
на иной формой текстов, а именно расположением слов на странице
пап их распределением внутри письменного текста16.
С другой стороны, исследователи, рассматривавшие чтение как
“рецепцию” или “ответ”, имплицитно исходили из того, что процесс
277
прочтения всегда одинаков и что конкретные обстоятельства и мо¬
дальности на него влияния не оказывают. Между тем не следует за¬
бывать, что читатель - фигура, принадлежащая истории и меняю¬
щаяся с течением времени, что у чтения есть своя история (и своя со¬
циология) и что смысл текста зависит от навыков, правил и практик
чтения, принятых в тех многообразных сообществах, к которым
принадлежат (в синхронии и в диахронии) их читатели17. “Социоло¬
гия текстов”, как ее понимает Д.Ф. Мак-Кензи, изучает формы пуб¬
ликации, распространения и усвоения текстов. Она видит в “мире
текста” мир предметов и “перформативных высказываний”, а в “ми¬
ре читателя” - “сообщество интерпретаторов”18, объединенных об¬
щими навыками, нормами и узусами.
Опираясь на традиции библиографии, “социология текстов”
выдвигает на первый план материальность текста и исторические
характеристики читателя; делается это с двойной целью. Во-пер¬
вых, для того чтобы выявить те особенности статуса и восприятия
произведения, которые связаны с его материальной формой - ру¬
кописной либо печатной. Во-вторых, для того чтобы показать, что
специфические условия, в которых происходила публикация тек¬
стов до XVIII в., ставят под сомнение применимость к литературе
таких привычных категорий, как “произведение”, “автор”, “персо¬
наж” и прочее.
Названными двумя целями определяются и объекты преимуще¬
ственного внимания сторонников “новой культурной истории” (вне
зависимости от конкретных дисциплин, в рамках которых они рабо¬
тают); среди этих объектов - историческая изменчивость критериев
“литературности”; модальности и способы составления репертуара
канонических произведений; формы влияния на литературное твор¬
чество меценатов, патронов, академий и рынка; наконец, изучение
деятельности тех, кто принимает участие в процессе публикации
текстов (переписчиков, издателей, типографов, корректоров и про¬
чее) и различных операций, составляющих этот процесс.
Произведения, созданные в определенных условиях, впоследст¬
вии начинают существовать в совсем иной обстановке; жизнь их за¬
висит от тех смыслов, какие вкладывают в них - зачастую в течение
времени весьма большой длительности - самые разные читатели
или зрители. Самое трудное для осознания - это парадоксальная
взаимосвязь между жестом различения (жестом, посредством кото¬
рого все общества, хотя и в разной форме, выделили в отдельную
сферу творчество, его функционирование и восприятие) и жестами
соотнесения (жестами, которые делают эстетическое и интеллекту¬
альное открытие возможным и внятным, вписывая его в социаль¬
ный мир и в символическую систему своих читателей или зрите¬
лей)19. Оригинальное сопряжение в рамках “культурной истории”
методов, прежде никак не связанных друг с другом (анализа текстов,
истории книги, социологии культуры), призвано решить фундамен-
278
liiiiuiyio задачу: показать, каким образом индивидуальные воспри
ягия отдельных читателей (или зрителей) зависят от смыслов, зало
/ксииых в самих произведениях, от узусов и значений, которые павя-
и.шаю'гся произведению формами его публикации и распростране¬
ния, п, наконец, от тех познаний, категорий и репрезентаций, каки¬
ми руководствуется при восприятии этих произведений каждое сооб¬
щество.
Культура ученая и культура народная
Второй вопрос, вызвавший особый интерес представителей new
i ullural history, - вопрос о взаимоотношениях между народной куль-
ivpofi и культурой ученой. Ученых, занятых описаниями и интер¬
претацией этих взаимоотношений, можно разделить на две группы.
В первую входят авторы, которые, желая навсегда покончить с
культурным этноцентризмом, рассматривают народную культуру
как стройную и автономную символическую систему, которая жи¬
вет по своей логике, не сводимой к логике письменной культуры и
ей чуждой. Во вторую входят исследователи, которые, стремясь на¬
помнить о существовании в социальном мире отношений господства
и неравенства, изучают народную культуру, исходя из ее зависимо¬
сти от культуры господствующей и ее неполноты по сравнению с
> той последней. Итак, в одной модели народная культура предстает
в виде такой символической системы, которая автономна, независи¬
ма п самодостаточна; в другой - в виде системы, которая полностью
определяется ее отличиями от культуры “легитимной”. Историки
долгое время колебались между этими двумя подходами, о чем сви-
дстельствуют как исследования, посвященные сугубо народной ре-
ниши или литературе, так и утверждение, что в истории культуры
жохи расцвета свободной и мощной народной культуры чередуют-
си с эпохами, когда разнообразные цензурные ограничения эту
культуру искажают и разрушают.
Последователи “культурной истории” от столь жесткой оппо-
нщии отказываются. На то есть несколько причин. Прежде всего
очевидно, что схема, противопоставляющая эпохи триумфа народ¬
ной культуры эпохам ее упадка, применима отнюдь не только к но¬
вому времени. Ею пользуются и историки-медиевисты, утвержда¬
ющие, что повсеместное укоренение в XIII в. христианства погуби-
||о традиции светской народной культуры XI—XII вв. В тех же поня¬
тиях можно описать происшедший в период между 1870 и 1914 гг.
в западных обществах переход от культуры традиционной, кресть¬
янской и народной к культуре национальной, однородной, единооб¬
разной, антиизоляционистской. Наконец, в XX в. сходная оппози¬
ция противопоставляет массовую культуру, навязываемую новыми
средствами массовой информации, культуре старинной-устной, об¬
279
щинной, творческой. Одним словом, историографическая судьба
народной культуры всегда одинакова: культуру эту всегда подавля¬
ют, но она всегда возрождается вновь. Таким образом, проблема не
в том, чтобы определить, в каком году эта притесняемая культура
исчезла навсегда, - в 1600 или, например, в 1650-м20, а в том, чтобы
понять, каким образом в каждую конкретную эпоху образуются
сложные переплетения между формами, навязываемыми - более
или менее жестко - сверху, и формами исконными, подвергающи¬
мися большему или меньшему искажению, но, однако же, не исче¬
зающими окончательно.
Как бы ни были сильны модели, навязываемые господствующей
культурой, они не уничтожают полностью ту систему, которая их
усваивает. Между нормой и жизнью, догмой и верованием, предпи¬
саниями и поступками всегда существует зазор. Именно наличие
этого зазора создает почву для всевозможных переформулирова¬
ний, искажений, присвоений и отталкиваний21. Вместе с тем введе¬
ние новых порядков, навязывание новых ограничений, определение
новых правил поведения никогда не совершается без учета привыч¬
ных репрезентаций и общепринятых традиций, без компромисса или
торга с ними. Таким образом, бесполезно пытаться выявить сущ¬
ность “народной” культуры, “народной” религии или литературы,
исходя из практик, верований или текстов, характерных для нее од¬
ной. Констатация этого факта привела к рассмотрению одновремен¬
но как механизмов, с помощью которых подчиненные осознают
собственную неполноценность или нелегитимность, так и логики,
благодаря которой “низшей” культуре удается сохранить нечто от
своей символической системы. Так действует и автор, исследующий
отношения между грамотеями и деревенским населением старой Ев¬
ропы22, и ученый, занимающийся отношениями между побежденны¬
ми и победителями в колониальном мире23.
Дискурсы и практики
Другая сложная проблема, с которой сталкивается “культурная
история”, каковы бы ни были ее конкретные подходы и объекты, -
соотношение практик и дискурсов. Пересмотр прежних позиций
привел к лингвистическому повороту (linguistic turn), базирующему¬
ся на двух основных идеях. Первая заключается в том, что язык рас¬
сматривается как система знаков, взаимоотношения которых сами
по себе порождают многообразные и изменчивые значения, не зави¬
сящие от намерений говорящего субъекта и не подлежащие его кон¬
тролю; вторая - в том, что “реальность” не есть величина объектив¬
ная и внешняя по отношению к дискурсу, что она постоянно конст¬
руируется в языке и с помощью языка. Отсюда следует, что соци¬
альные интересы также не могут считаться реальностью, данной
280
I hi i и навсегда, что в них необходимо видеть плод символическом и
linn мистической конструкции и что всякая практика, какой бы она
ми мыла, неразрывно связана с дискурсом и от него зависит21.
Противники этих постулатов напоминали, что если мы чаще
и» п о получаем представление о старинных практиках только через
посредство текстов, которые их репрезентировали или конструиро-
и.1 ни, предписывали или запрещали, из этого никак не следует, что
нм»’ логики - та, которая управляет производством и восприятием
щи курсов, и та, которая лежит в основе поступков и поведения лю-
л«’и. абсолютно идентичны. Для подтверждения этой несводимое™
омыта к дискурсу, практической логики к логике логоцентрической
метрики ссылались на предложенное М. Фуко разграничение меж-
лv "дискурсивными формациями” и “недискурсивными системами”25
или выдвинутую П. Бурдье оппозицию “практического смысла” и
'i-4o.iiастического разума”26.
Разграничения такого рода призваны предостеречь исследовате¬
лей, склонных злоупотреблять понятием “текст” и - без всяких на то
пеиований - применять его к практикам, в основе которых лежат
процедуры, не имеющие ничего общего с порождением дискурса.
Имеете с тем они напоминают о том, что если социальные интересы
конструируются наличествующими в данную эпоху языками, то са¬
мо эго конструирование ограничено неравными материальными,
л паковыми и понятийными ресурсами, которыми располагают ин-
ИШН1ДЫ. Разнообразие свойств и позиций различных социальных
I руин - не только результат дискурсивных расхождений, но и свиде-
И’ЛЬСТВО готовности этих групп к выбору того или иного дискурса.
Таким образом, главный объект историков, стремящихся по¬
мин*, каким образом члены общества наделяют смыслом свои прак-
I и к и и высказывания, - это напряжение между творческими способ¬
ностями индивидов и сообществ, с одной стороны, и, с другой, нор¬
мами и условностями, которые более или менее строго, соответст¬
венно той роли, которая этим нормам и условностям отводится в си-
« геме власти, ограничивают возможность индивидов и сообществ
думать, говорить и действовать. Этот тезис применим к письменным
и-кетам и художественным произведениям, которые всегда вписаны
и традицию и могут быть созданы, опубликованы и поняты только с
помощью отсылок к этой традиции. Применим он также и к рутин¬
ным, разрозненным, безмолвным практикам, из которых состоит
повседневная жизнь.
Из этого тезиса вытекает и новое прочтение сегодняшними ис¬
панками классиков социальных наук (Элиаса, Вебера, Дюркгейма,
Мосса, Хальбвакса), и выдвижение на первый план такого понятия,
как “репрезентации”, которое, пожалуй, характерно для “новой
культурной истории” как никакое другое. Понятие это позволяет са¬
мым тесным образом связать социальные позиции и взаимоотноше¬
ния внутри общества с манерой индивидов и групп воспринимать са¬
281
мих себя и окружающих. Во-первых, посредством коллективных ре¬
презентаций, понимаемых в духе дюркгеймовской социологии, ин¬
дивиды усваивают - в форме моделей классификации и суждения -
противоречия, присущие социальному миру. Во-вторых, понятие
“репрезентация” охватывает различные способы демонстрации со¬
циальной идентичности или политической мощи, явленной в знаках,
поступках и ритуалах. Наконец, в-третьих, гарантию своей стабиль¬
ности и долговечности коллективные и символические репрезента¬
ции обретают в существовании индивидуальных и коллективных,
конкретных или абстрактных носителей - репрезентантов.
В исследованиях по “культурной истории”, вышедших в пос¬
ледние годы, понятие “репрезентация” активно употребляется во
всех этих трех значениях. Происходит это по двум причинам. С
одной стороны, западные общества в период между средневе¬
ковьем и XVIII в. постепенно отказываются от насилия в отноше¬
ниях между индивидами; причиной этого отказа является способ¬
ность (или по крайней мере стремление) государства монополизи¬
ровать право законно применять силу. Вследствие этого на смену
конфликтам прямым, жестоким и кровавым приходят такие кон¬
фликты, которые разгораются из-за репрезентаций и разреша¬
ются с их же помощью27. С другой стороны, авторитет власти и
влиятельность той или иной группы общества зависит от степени
доверия к предлагаемым ею авторепрезентациям. Таким обра¬
зом, new cultural history отличается от традиционной политиче¬
ской или социальной истории тем, что предлагает видеть в отно¬
шениях власти и подчинения отношения символические, тракто¬
вать их как историю приятия или отвержения подчиненными
группами репрезентаций, направленных на закрепление и продле¬
ние их подчиненного положения.
Внимание к символическому насилию, предполагающее, что тот
или та, кто этому насилию подчиняется, внутренне соглашается с
его легитимностью и тем самым повышает его эффективность28,
глубоко изменило понимание многих основополагающих феноме¬
нов: историки пришли к выводу, что функционирование органов
власти основано на знаках, ритуалах и изображениях, в которых она
воплощается и с помощью которых принуждает к повиновению29;
что конструирование социальной или религиозной идентичности
есть результат сложного переплетения репрезентаций, навязанных
властями или господствующей церковью, и сознания принадлежно¬
сти к определенному локальному сообществу30, наконец, что взаи¬
моотношения полов включают в себя, с одной стороны, навязыва¬
ние - с помощью репрезентаций и практик - господства мужчин, а с
другой, утверждение - мирное или воинственное, посредством отка¬
за от навязываемых моделей или же их приспособления к собствен¬
ным потребностям - особой женской идентичности31. В 1989 г. Линн
Хант назвала внимание к проблемам гендерной идентичности одним
282
iii »>|>|ц niiiijibiibix свойств new cultural history; на этом примере oco-
im'miio хорошо видно, какие требования предъявляются сегодня к
•мооому историческому исследованию: от историка ждут, чтобы он
»и» вменил, каким образом репрезентации и дискурсы конструируют
«иношения господства и подчинения и каким образом сами эти ре¬
презентации и дискурсы зависят от неравных возможностей и про-
1Ш1оиоложных интересов, отделяющих людей, чью власть они ут¬
верждают, от людей, которых они принуждают (или должны прину-
I цать) к повиновению.
Гак ли едина new cultural history, как утверждает Линн Хант? Раз-
импоразие объектов исследования, методологических перспектив,
мморые открылись за последние десять лет перед “культурной ис-
трией” (какой смысл ни вкладывай в это понятие), и теоретических
«и новаций, на которые она опирается, - все это позволяет сомне-
иа п.ся в однородности нового направления. Было бы, пожалуй, че¬
ресчур опрометчивым утверждать, что авторы всех работ, упомяну-
| мч в этой короткой статье, руководствуются одним и тем же мето-
цим. Объединяет их другое - сходство рассматриваемых проблем и
предъявляемых к самим себе требований. Иначе говоря, критерий
принадлежности к new cultural history - не единый подход (такое
единство, по всей вероятности, осталось в прошлом), но общий для
нее \ отказ от сведения исторических явлений к одному измерению и
нищее же стремление порвать как с иллюзиями “лингвистического
пиворота”, так и с диктатом теорий, утверждающих первичность по¬
пишки или всемогущество социальной сферы.
1 I lie New Cultural History / Ed. L. Hunt. Berkeley; Los Angeles; London, 1989.
' Modern European Intellectual History. Reapprovals and New Perspectives / Ed.
I). LaCapra, S.L. Kaplan. Ithaca; London, 1982.
1 / r (ioffj. Les mentalites. Une histoire ambigue // Faire de l’Histoire. P., 1974. T. 3.
Г. /6-94.
I Arins P. L’Homme devant la mort. P.,1977.
' Mandrou R. Introduction a la France modeme, 1500-1640. Essai de psychologie his-
loiique. P., 1961 (переиздание: 1998).
u Venturi F. Utopia e riforma nell’Illuminismo. Torino, 1970.
'Ginzburg С. I Benandanti. Stregoneria e culti agrari tra Cinquecento e Seicento.
Torino, 1966.
II / loyd G. Demystifying Mentalities. Cambridge, 1990.
4 St fiorske C. Fin-de-siecle Vienna. Politics and Culture. N.Y., 1979. P. XXI-XXII.
10 (ieertz C. The Interpretation of Culture. N.Y., 1973. P. 89.
11 Davis N.Z. Society and Culture in Early Modem France. Stanford, 1975; Darnton R.
I lie Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. N.Y., 1982.
1' Idiis.s H.R. Literaturgeschichte als Provokation. Frankfurt a / M., 1974.
11 /sc/ W. Der Akt des Lesens. Miinchen, 1976.
11 / ircenblatt S. Shakespearean Negotiations: The Circulation of Social Energy in
Renaissance England. Berkeley; Los Angeles, 1988.
283
15 McKenzie D.F. Bibliography and the sociology of texts. The Panizzi Lectures 1985.
L., 1986; Petrucci A. Writers and Readers in Medieval Italy: Studies in the History ol
Written Culture. New Haven; London, 1995.
16 De Grazia M., Stallybrass P. The Materiality of the Shakespearean Text //
Shakespeare Quarterly. Vol. 44. N 3. 1993. P. 255-283.
17 Storia della lettura nel mondo occidentale / Ed. G. Cavallo, R. Chartier. Rome; Bari,
1995.
18 Fish S. Is There a Text in This Class: The Authority of Interpretive Communities.
Cambridge, Mass.: London, 1980.
19 Chartier R. Au bord de la falaise. L’histoire entre certitudes et inquietude. P., 1998.
20 Burke P. Popular Culture in Early Modern Europe. L., 1978.
21 De Certeau M. L’lnvention du quotidien. 1: Arts de faire. P., 1980; переиздание: P.,
1990.
22 Ginzburg С. II formaggio e i vermi. II cosmo di un mugnaio del’500. Torino, 1976.
23 Gruzinski S. La colonisation de l’imaginaire. Societes indigenes et occidentalisation
dans le Mexique espagnol. XVIc-XVIIIe siecles. P., 1988.
24 Baker K.M. Inventing the French Revolution: Essays on French Political Culture in the
Eighteenth Century. Cambridge, 1990.
23 Foucault M. L’Archeologie du savoir. P., 1969.
26 В ourdie и P. Meditations pascaliennes. P., 1997.
27 Elias N. Uber den Prozess der Ziviliation. Soziogenetische und psychogenetische
Untersuchungen. Basel, 1939 (переиздания: Bern, 1969; Frankfurt a/M., 1979).
28 Bourclieu P. La Noblesse d’Etat. Grandes ecoles et esprit de corps. P., 1989.
29 Marin L. Le portrait du roi. P., 1981.; Bouza F. Comunicacion, conocimiento у memo-
ria en la Espaha de lo siglos XVI у XVII. Salamanca, 1999.
30 Ginzburg С. I Benandanti...; Geremek B. Inutiles au monde. Truands et miserables
dans LEurope moderne (1350-1600). P., 1980.
31 Storia delle donne / Ed. G. Duby, M. Perrot. Roma; Bari, 1990-1992; Scott J. Only
Paradoxes to Offer: French Feminists and the Rights of Man. Cambridge, Mass.;
London, 1996; Bourdieu P. La domination masculine. P., 1998.
Перевод с французского Веры Милъчиной
Массимо Мастрогрегори
ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ПРОШЛОГО*
We could at least see**.
Томас Пиншон, V
'1то представляет собой “религия прошлого”, во многом опреде-
■Iщипли европейскую культуру на протяжении последних двух ве-
I им? (' каких пор мы взяли на себя труд безгранично интересовать-
• ч »»и питиями былого; осторожно, но и с воодушевлением реконст¬
руировать всякую сказку и легенду; тосковать по тому, что более не
• у шествует; привычно копаться в прошлом с тем, чтобы выстраи-
iiiiii. новые истории, подкрепленные доказательствами, обобщения¬
ми. научно обоснованными выводами1?
Как случилось, что развалины превратились в археологические
ыиоведпики; стопки пыльных папок - в ценные архивы; разбитая
I утиная утварь - в музейные экспонаты; старая поломанная ме-
• >м. в дорогой антиквариат? Когда начался культ памятников и
мпипттвенных мемориалов, загромоздивший наши города статуями
и » пмиолами и заполнивший наши дни официальными праздничны¬
ми датами2? Мы должны начать с этих вопросов, если хотим разо¬
браться с освобождением от бремени прошлого3.
Ксз сомнения, говорить об “освобождении” от прошлого или о
• I и “оремсни”4 в буквальном смысле было бы рискованно. В обоих
• чучаях речь идет о сложных метафорических образах, имеющих
• ими> собственную долгую историю и основанных на идее, что вос-
пимипапия обременяют наши души и мешают нам действовать, -
идея по отношению к воспоминаниям совершенно несправедливая.
< вращение к этим двум метафорам в моем эссе просто дает возмож¬
на мь обсудить историческое значение воспоминаний в нашей куль-
I ург.
Колее точным, возможно, было бы говорить не о “бремени” про-
III нот, а о власти воспоминаний. Действительно, ведь существует или
I «и да бы то ни было существовало (не в смысле простого восприятия
времени или же кантовского ноумена) не прошлое, а воспоминания -
предания, бытующие до сих пор, или же следы в пространстве, мате¬
рин ньпые остатки от того, чего больше нет с нами5. “Стабильные”
предмет!,I и знаки сохраняются вопреки времени и разрушению, напе¬
рекор судьбе и человеку6. Такие предметы сохраняются, будь то горо¬
да мнп материальные объекты, костные останки или чудеса искусства;
Ма\\тн> Mastrogregori. Liberation from the Past.
I In Mi ni,шей мерс мы могли бы видеть.
285
они могут изобиловать поддающимися интерпретациям знаками или,
наоборот, быть совершенно лишенными их. И они обращаются к соз¬
нанию живых: отсюда, из столкновения с этими предметами и знака¬
ми, с видимыми вехами, и проистекают воспоминания и становятся ис¬
ториями, которые сразу же рождают сомнения, временами отвергают¬
ся, временами вызывают восторг и упоение, как легкие светлые сны,
а порой страшат, как ночные кошмары. Они обращаются к живым и
здесь, в Вечном Городе, в величественном Храме всех богов, раскинув¬
шемся под сводом небес, и там - на дне морского пролива Отранто, где
лежит остов корабля беженцев, потопленного военным корветом в
праздничный день - и вот из иллюминатора свисает вытянутая сквозь
него течением рука мертвеца.
Кажется, некоторые из таких предметов говорят что-то нашему
разуму и нашим сердцам; другие же умолкли, хотя долгое время так
много значили для наших предков; некоторые из них, если так мож¬
но выразиться, существуют в реальности, другие постепенно погру¬
жаются в небытие и уже невидимы, хотя еще и присутствуют. И то¬
гда лишь первые (те, что мы назвали существующими в реальности)
могут внушать нам решимость, воодушевляющую нас что-то под¬
тверждать, что-то оспаривать или же преодолевать наши собствен¬
ные старые представления: ощущение лучшего понимания, очарова¬
ния красоты, упоения властью, саднящих ран, дуновения надежды,
рождающего иллюзии и жизнь.
От какого же прошлого - настроения, опыта, печали, красоты,
от какой именно надежды следует нам освободить себя? Нет сомне¬
ний: от того прошлого, что одаривает престижем власти и ведет к
господству. От того, например, имперского прошлого, которое вы¬
нудило Леопарди оставаться в бездействии в Риме в 1822 г.7, или за¬
ставило Люсьена Февра в 1953 г. так содрогнуться от негодования,
что он поставил Карла V в один ряд с Гитлером8. Или же от прошло¬
го, что причиняет боль. И вот мы уже составляем невообразимый
перечень злодеяний того прошлого, которое должно быть устране¬
но. Пусть остается лишь прошлое, сулящее надежду. Не за то ли ав¬
тор трагедий Фриник был оштрафован, а затем изгнан из Афин, что
выводил на сцене изъяны своих сограждан? Пусть останется Хри¬
стос, но не Пилат или Александр VI Борджа; пусть остается Сенека,
но не Нерон.
Однако можем ли мы в действительности отделить прошлое, ко¬
торое мы хотели бы принять за образец, от прошлого, от которого
мы желали бы освободиться? Разве не доказывает противополож¬
ного исторический опыт последних двух веков от Канта до Кроче9 и
Беньямина? Между прошлым и настоящим существует трансценден¬
тальное родство: настоящее должно отсылать к определенному про¬
шлому, которое так получает осязаемость и становится видимым;
свободным и независимым от настоящего может быть единственно
то прошлое, которое мы назвали не существующим в реальности.
286
М.к'тищее, таким образом, открывает пространство познавае¬
ма in (knowability)10, внутри которого только и возможно предста-
||и и. единственно возможное прошлое. Политические, экономиче-
• г не. религиозные, моральные и эстетические условия соединяются
и ииредслснпом настоящем, чтобы в них выплавилось видимое про-
ните (единственно возможное, что может стать “реальным”). Толь-
I <» пиy t рп формы такого рода могут рождаться проблемы, пронизы-
итищие намять и историю, и условия, определяющие судьбу види¬
мы ч следов прошлого. Несколько великих мыслителей только что
\ шедшего века согласились бы с этим утверждением: от Кроче, для
I шпрот вся история-это современная история, до Беньямина, для
| шпрот всякое настоящее несет в себе специфические условия по-
н1,ниемости, и далее - до Мориса Альбвакса11, для которого воспо-
М1111.ИШЯ становятся возможными благодаря существующим в насто-
мщем социальным условиям (социальная рамка памяти - cadres soci-
.(IIs de la inemoire).
Рассуждения эти основываются на том, что в конце XVIII в. от-
I ринея совершенно новый горизонт познаваемости и возникло бес-
мрецедситное отношение к прошлому. Вплоть до сегодняшнего дня
• •но определяло не только пути развития историографических проб-
it м и споров, но также и жизнь нашей “коллективной памяти” и
к* iuтвующие условия нашей традиции в отношении к воспоминани¬
ем и видимым следам прошлого. Это возвращает нас к исходной
ипке; и теперь нам следует приостановиться, чтобы всмотреться в
Н. поешюсти этих новых отношений с прошлым.
Прежде всего горизонт познаваемости, открывшийся в конце
Will в., ничем не ограничен: с той поры прошлое всех времен, всех
I раем и всех социальных групп стало рассматриваться как заслужи¬
вающее интереса и подлежащее восстановлению.
11ет ни одного, даже самого незначительного, события, которое
m I читалось бы (по крайней мере в теории) достойным того, чтобы
01.Ш. исследованным, познанным и преподанным. Вот еще одно
принципиальное новшество: прошлое учит каждого. История стано-
mm я предметом, преподаваемым всем с самого начала нашего обу-
ч. мня; до XVIII в. такого не было никогда. Эти два феномена, изна-
ч,ini.no различные, в конце концов соединяются: XIX в. не только
ниравдал средневековье, к которому питали отвращение просвети-
м нм, по и включил в поле исследований все географические регио¬
ны, например, Восток. Знатоки в каждой из тысячи областей исто¬
рии i I аповятся естественно и преподавателями истории; их количе-
• I ни, н последние десятилетия XIX в. все еще вполне ограниченное,
пин дни стремительно возрастает и исчисляется уже десятками
I 1.11 VI4.
I о же самое можно сказать и про издание монографий и учеб-
iHiiiiii, научных обзоров и материалов исторических конферен¬
ции, оиолпографических справочников и источников. Их почти не
287
было ранее отмеченной нами поворотной точки, условия для ко¬
торой были созданы в XVIII в.; теперь же имя им - легион. Снача
ла изучение прошлого (естественно, национального) поощрялось
национальным государством, учреждавшим университетские ка¬
федры и финансировавшим изучение источников12; но с приходом
XX в. такие национальные пристрастия исчезают, и исследования
становятся международными. Научный аспект культа прошлого
включает два основных элемента: продолжение археологических
раскопок, нацеленных на извлечение на свет божий погребенных
сокровищ прошлого, и преобразование архивов из “арсеналов”
для правителей, накапливавшихся предшествующими правитель¬
ствами в качестве инструментов власти, в драгоценные залежи ис¬
торического материала13. Свидетельство тому - произошедшее в
самом начале XIX в. впервые в истории разделение архивов на ад¬
министративные - “рабочие” - и исторические, ставшее подлин¬
ной революцией для историков. Последние было предписано от¬
крыть, однако на практике их доступность оставалась на протяже¬
нии длительного времени, а отчасти остается, и сегодня не более
чем иллюзией.
В основе этого официального интереса к истории лежат глубин¬
ные изменения в отношении к прошлому. Например, в конце
XVIII в. укореняется новый взгляд на человека: открытие историче¬
ской индивидуальности, нашедшее ярчайшее выражение в творчест¬
ве Гёте и подробно описанное Фридрихом Майнеке в его книге об
“Основах историзма”. В тот же период родился и современный ро¬
ман: в первое тридцатилетие XIX в. в литературе вызревает изобра¬
жение повседневной реальности - у Стендаля и Бальзака. Эрих
Ауэрбах совершает крупное открытие, говоря об этом в своем “Ми¬
месисе”, написанном в изгнании, вероятно, в Стамбуле.
Это его открытие следует, без сомнения, соединить с одним
более недавним, сделанным Франческо Орландо. Согласно ему,
именно в тот период, о котором мы говорим, в пространство ли¬
тературных образов врываются вышедшие из употребления ве¬
щи, развалины, реликвии, диковинки, хлам, поношенная одежда и
старая мебель14.
Таким образом прошлое оказывается в центре европейской
культуры: его привлекательность создается его индивидуальностью,
которая дает нам почувствовать реальность настоящего, ощутить
груз времени в вещах. Она также выдвигает на передний план и но¬
вую идею индивидуальной памяти, гораздо более трагичную и бо¬
лезненную: Шатобриан приглашает читателей своих мемуаров сле¬
довать за ним по пути его горестей, как за раненым - по следам, ос¬
тавленным его кровью. Такое ощущение прошедшего времени уси¬
ливается и преобразуется в столкновении с городом, который те¬
перь рассматривается в качестве археологического лабиринта, где
человек теряется и утрачивает ориентацию15.
288
II и» I if i Интел i)iio, город позапрошлого века действует как “пре-
• и m;i if in,” воспоминаний: его улицы запружены символами; ук-
I"нм, HIIVI домов п названия улиц представляют собой исторические
in иоигдии; не говоря уже об интерьерах, изобилующих и пред-
мм, м пилями. Появляется “тяга к безделушкам” - bricabraco-
niiiiiii . по выражению Гонкура, - пристрастие к коллекционирова-
»,1мы\ разнообразных предметов. Устанавливается интенсив¬
ным м мог шинный обмен вещами между частными коллекциями и
и»» \ и. i| нтис иными собраниями, аукционами и музеями. Профанную
и •• кунирнзовапную версию последних представляют собой супер-
' I Ipl.f I 1.1 |,\
Причина в том, что человеку XIX в. нужны были конкретные
м|>» дм»’ I м, чтобы вспоминать; и это все еще справедливо и для нас;
mi » нс дугт лишь забывать, однако, что эти предметы также являют-
• и in к 'поминаниями.
I»f м рлпичпые возможности промышленности и технологии ум-
.мог л и предметы, позволяют производить бесчисленное коли-
•|. . I во свидетельств прошлого: достаточно упомянуть хотя бы один
I * |111.1.о мир фотографии.
Дотошное описание, классифицирование и интерпретирование
попою возможного свидетельства о прошлом, попавшего в руки ис-
• m дона гелей, включая даже то, что оказалось было погребенным;
м» \ 1ИМНМОС преподавание всех возможных разновидностей истории;
• м роммос производство новых материальных свидетельств и торго-
и нч ммм; тщательное сохранение по возможности большего их чис-
д»|. 1 I расл> к воспоминаниям и памятным предметам - вот наиболее
чарак icpin.ie черты того нового горизонта познаваемости, который
ми pi.moi в XVIII в., и до сих пор в большой степени остается при-
• vim м мам.
11ранда, страсть к воспоминаниям и сама является примечатель¬
ным историческим феноменом. Большое число исследований исто-
рмческом памяти появилось в результате спроса на знания, к кото¬
рым историки, на первых порах, не проявляли интереса. За эту тему
и in и m i., как представляется, по многим причинам. Помимо всего
причет, имела значение и политическая сторона вопроса, посколь-
I у пыно выдвинуто требование помнить об угнетенных и завоеван¬
ный (имеются в виду не только низшие классы).
11римо-таки навязчивое присутствие этой тяги к воспоминанию,
нииссмсгпю возобладавшей с конца 1970-х годов (после того как
• иi.i ш.ыревала добрую половину века: сравни Бергсон и Пруст!),
нредетавляст собой весьма важное культурное явление всеобщего
» и» mb I на, в ко тором политическая составляющая постепенно слива-
• и ч с иными п исчезает. Большую роль в рассматриваемом случае
• ви рана культура психоанализа. Распространяя свое влияние даже
ч. pc I ) ту область, память закрепила за собой весьма заметную, цен-
| раненую позицию в современной массовой культуре; сюда относят¬
ся даже эпидемии расстройств памяти (в возникновении которых
сыграли свою роль и огромные возможности средств коммуника¬
ции), как в случае с синдромом раздвоения личности, широко рас¬
пространенным в США с начала 1980-х17. Несколько удачных филь¬
мов привлекли к этой теме внимание широкой публики. В фильме
Ридли Скотта “Бегущий по лезвию бритвы” (1982) Декард, охотник
за андроидами, подвергает красавицу Рэчел тесту, который должен
выявить, что она репликант, спроектированный и созданный фир¬
мой “Тирелл Корпорейшн”. Рэчел не подозревает о своем происхо¬
ждении, но Тирелл сам говорит, что она начинает что-то подозре¬
вать. Однако Декард не понимает, как репликанты могут испыты¬
вать подозрения?
Тирелл: Наш девиз: “Более человечен, чем сам человек”. Рэчел - это экс¬
перимент. Дело в том, что мы начали замечать в них (в репликантах) странную
одержимость. В конечном счете их эмоциональный опыт составляет всего не¬
сколько лет, за которые им приходится осваивать все то, что для вас и для ме¬
ня представляется само собой разумеющимся. Если же мы одарим их прошлым,
мы создадим род буфера или защитной подушки для их эмоций, а вследствие
этого нам будет проще их контролировать.
Декард: Воспоминания! Вы говорите о воспоминаниях...
Идея искусственных воспоминаний часто встречается в рассказах
американца Филиппа К. Дика; впервые эта тема возникает, например,
в рассказе 1966 г. “Воспоминания на продажу”. Фильм “Бегущий по
лезвию бритвы” снят по роману 1968 г. “Грезят ли андроиды об элек¬
трических овцах?”. С тех пор тема путешествует из одного фильма в
другой. В фильме “Странные дни” Кэтрин Бигелоу (1995) наделение
искусственными воспоминаниями становится бизнесом столь же ши¬
роко распространенным, как сегодня продажа видеокассет, а в недав¬
но вышедшем “Темном городе” А. Прояса (1998) злонамеренные при¬
шельцы безрезультатно пытаются раскрыть секрет человеческой ду¬
ши через индивидуальные воспоминания. Они ставят сложные экспе¬
рименты с воспоминаниями, изменяя по ночам материальный мир: до¬
машнюю обстановку, вещи, округу (и в первую очередь, сам город).
Все споры о компьютерах, о памяти будущего и системах накопления
информации также внесли свой вклад в то, что современная культура
сосредоточена на теме памяти; тому же способствовали и дискуссии о
сохранении художественного наследия прошлого. Так, благодаря это¬
му повышенному вниманию, в современной массовой культуре память
стала объектом исторических исследований. Из статистического обзо¬
ра сводного каталога английских и ирландских библиотек (Сорас) мы
узнаем, что в 1975 г. из 53 публикаций, в названиях которых упомина¬
лась память, ни одно не касалось непосредственно исторической па¬
мяти; в 1985 г. из 54 книг только две были по истории; но зато в 1995 г.
из 141 уже 23 имели отношение к исторической памяти. Таким обра¬
зом, если эта статистика не лжет, вспышка интереса произошла, более
или менее, в течение последних 15 лет.
290
*
I рудио точно сказать, когда и как открылся этот новый гори-
iniii познаваемости. Невозможно четко определить исходную
I«»*I к у нового отношения к прошлому. В данном эссе за таковую,
пока что, был принят конец XVIII в. Начиная с последних десяти-
'|< иш XIX в. различные компоненты этого нового отношения
ипг lainio все разом становятся отчетливо различимыми. В XX в.
• him даже примут в ходе своего развития причудливые формы. На¬
при пт, если эти феномены рассматривать по отдельности, у ка¬
мин и из них окажется долгая предыстория: безгранично широ-
I ми (как в географическом, так и в хронологическом планах) ин-
и pi4’ к событиям прошлого, свойственен уже эрудитам XVII в.,
ни своем наивысшей точки он достигает во второй половине
ЧIX в.; интерес к легендам и мифам восходит к античному миру,
ми научным он становится только в культуре немецкого роман-
I и Iма начала XIX в.; слово “ностальгия” было чисто медицинским
к рмииом до того, как приобрело современное значение в самом
м. hi.Iнс XX века, но само явление, ностальгия по прошлому, ко-
н. чип же, намного старше; идея о необходимости подкрепления
н. 1причсского повествования научными доказательствами вы-
р.в I ас г в немецкой историографии XIX в. и затем широко рас¬
пространяется позитивистской культурой; масштабные археоло-
I пчеекпе раскопки начинаются около 1720 г., но в течение XIX в.
ими становятся гораздо более интенсивными; в то же самое время
намнпшки археологии начинают охраняться (например, первое
мрсдиожение превратить древнеримскую Апгшеву дорогу в па-
41 ч археологии относится к 1809 г.); культ памятников очень
up»щ и, по лишь в конце XIX в. Дж. Кардуччи обронил словечко
mi41 уличипомания; что же касается архивов, то их историческая
ость начинает постепенно осознаваться только около 1830 г.
II наконец, использование ценных вещей для украшения жилища
и п ч жепонирование в музеях начинается еще в XVI в., но повсе-
ч. » ню распространенной практикой становится только в XIX в.
I аким образом, именно во второй половине XIX в. эти и другие
чпигшш распространяются все одновременно в таких масштабах
и » га коп частотой, что взятые вместе могут свидетельствовать о
на и мчим нового отношения к прошлому, хотя отдельные его при¬
ник и дают о себе знать уже с первых лет упомянутого столетия.
И то же самое время соединение таких разнообразных практик,
I .н метрическое повествование, архивы, музеи, преподавание исто¬
рии, "памятные места” (lieux de memoires) и т.д., дает жизнь офици-
I ч 1.11< >11 "религии прошлого”, которая со временем становится попу-
Hipiinii религией и всеобщим убеждением: относиться с уважением
• и.му, что некогда произошло, теперь - моральный долг, а забы-
11.11 к по jtom - уже почти преступление.
и
291
Явления, приведшие к глубочайшим изменениям в нашем отно¬
шении к прошлому, безусловно, связаны с важнейшими политиче¬
скими и экономическими событиями: разве можно не принять во
внимание влияние политических революций конца XVIII в. и распро¬
странение индустриальной революции по европейскому континен¬
ту? Но пожалуй, самой прямой исторической связью, передаточным
звеном от “большой истории” к выстраиванию нового отношения к
прошлому стало рождение нового типа индивида, приобретшего на
протяжении XIX в. гражданские и политические права. Этот инди¬
вид стремится к благосостоянию или уже добился его; днем занят на
работе (т.е., он не принадлежит к тому слою, который в XVIII в.
именовали la classe disponible)', пользуется разнообразными потреби¬
тельскими товарами и информацией (товарами, которые и сами есть
информация); живет в городе; ограничивает общение более или ме¬
нее узким кругом знакомых; собирает предметы (он коллекционер);
может наслаждаться своим свободным временем и отправляться пу¬
тешествовать (он турист). Личность такого типа выступает тем са¬
мым в одно и то же время как горожанин, собственник, работник,
потребитель, одиночка, турист и коллекционер. До самого послед¬
него времени это, главным образом, мужчина, но с недавних пор та¬
кой личностью может быть и женщина. Из всего вышесказанного
становится ясно, что подобная личность и является действительно
ключевой фигурой в новом отношении к прошлому.
Это его учителя истории стараются заставить затвердить фак¬
ты, даты и концепции - слишком часто впустую; это он посещает
музеи и археологические раскопки, - но очень часто в спешке и без
подлинного интереса; именно для него производят предметы домаш¬
него обихода, мебель, хорошо оформленные вещи, сувениры (или
безделушки) - но он, в поисках еще чего-нибудь или увлекшись но¬
выми модами, легко теряет и забывает их; обо всем, что с ним про¬
исходит, сохраняются административные документы, - но никто и
никогда не заглянет в них; его жизнь, путешествия, семья запечатле¬
ны в сотнях фотографий, но он сам очень мало интересуется ими,
легко их теряя или оставляя; его относительно уединенная жизнь не
располагает к обмену с другими людьми личным опытом и воспоми¬
наниями вне определенных рамок; роль вечно занятого работника
не оставляет ему времени думать о прошлом иначе, чем с меланхо¬
лией или ностальгией; а в качестве гражданина он с одинаковой лег¬
костью может быть буржуа в Третьей Республике во Франции, фа¬
шистом при режиме Муссолини или же озадаченным избирателем,
голосующим за СДПГ Шрёдера18.
Таким образом, действительно, повсюду вокруг него (и на самом
деле для него) изучается и преподается история, создаются и восста¬
навливаются коллекции музеев, сохраняются архивы, добывается
множество материальных остатков прошлого, записываются воспо¬
минания, культивируется ностальгия. Но у него, гражданина, собст-
292
I v|>iici а, коллекционера и так далее нет подлинного ппте-
р* • a I и ж ему лому, даже несмотря на то, что это и есть тот самый
и*» hivч. которым он .дышит19. Его можно назвать тем снисходитель¬
ным и.нииодателем, о котором говорил Ницше20, равнодушным или
ынн и рстианпым читателем многочисленных писателей, смеяв-
ч над историками, - от Джордж Элиот до Ибсена, от Жида до
1*||* | и и >ма 4 и Сартра.
1.1 к и получается, что те самые исторические силы, которые от-
I |>ыим новые горизонты познаваемости прошлого и привели в дви-
I * миг систему, в которой разными путями циркулирует невероят-
множество воспоминаний, породили - в образе многоликого ин¬
тимам ту стихию, которая противоречит начальным принципам и
I hi iMi.iiiMc I характерные черты нового взгляда на прошлое.
( игдование по этому пути и привело нас к сегодняшнему поло-
I < шип вещей, когда действуют силы, влекущие одновременно в раз¬
им ч направлениях: не только в пользу истории и интереса к прошло¬
му мп также и против истории. Я имею в виду не только футуризм
и mi I мисторизм, о котором говорили Кроче и Манн22, не только
• I рук I уралпзм или логические исследования Витгенштейна, особен-
ми пи заметки по поводу “Золотой ветви” Фрэзера, но и все явле¬
нии культуры, в которых история по сути отрицается. Ведь сущест¬
вую i оолсе современные и изощренные способы обесценивания
имости прошлого. Среди самых последних, например, тот, что
ммиагаст прошлое складом форм, супермаркетом стилей или откры-
ii.im каталогом знаков, к которым можно обращаться по мере необ-
чпдимостн. Лишаемое каких бы то ни было точно определяемых ха¬
рю ирпстик, прошлое опустошается до уровня полного исчезнове¬
нии Мс случайно постмодернистская культура, превозносящая та-
| и. интенсивное повторное использование образов прошлого, раз-
MHII.IC гея параллельно с конкретными процессами, ведущими к раз¬
рушению прежней концепции видимых следов прошлого, например,
• цифровыми технологиями или исследованиями материалов с изме-
п< иными свойствами23. Тексты и дигитализированные образы под¬
вижны п изменяются одним нажатием кнопки, причем не существу-
< I возможности отследить материальные признаки производимых
п 1МСПСПИЙ; то же относится к объектам, полученным в результате
му I;щпн, - они не могут служить знаками определенного времени,
нискольку не воспроизводятся в той же форме. Подобные культур¬
ные изменения и новейшие технологии в известном смысле уже ра-
• и нм к >т па то, чтобы освободить нас от прошлого: будущее, возмож-
1в». оудст почти полностью лишено всех тех видимых следов про¬
шито, которыми все еще столь насыщено, начиная с конца XVIII в.
и до сих пор, наше настоящее.
Наблюдая присутствие прошлого в сегодняшней ситуации, мы
итыружпваем возможность вскрыть сложное взаимодействие меж-
му юй весомой ролью, которую играет прошлое в нашей культуре,
293
в самой ткани нашей цивилизации, и упорным действием сил, стре¬
мящихся растворить любой опыт в мимолетных образах. Отсюда и
это двойственное, как уже говорилось, положение с освобождением
нас от прошлого: если, с одной стороны, такое освобождение пред¬
ставляется весьма трудно осуществимым, то с другой, - оказывает¬
ся, что оно уже идет и близится к завершению.
Но стали бы возможными такое наблюдение и такое открытие
без прослеженного выше общего развития исторических изыска¬
ний? Нельзя не согласиться с Гёте24: единственно возможный путь к
освобождению от прошлого - это историописание как таковое (а не
эрудиция)^.
* * *
И все же, стоит лишь оторвать взор от этих страниц, такое ре¬
шение, в котором разуму отводится ведущая роль, начинает пред¬
ставляться старомодным: ведь это же по сути дела XVIII век! Разве
не может быть так, что описанный выше горизонт познаваемости
просто исчезает, что никто больше уже не верит в “религию про¬
шлого”, за исключением верховных жрецов памяти, верующих в
прошлое в силу своей профессии, - всех этих тысяч архивистов, ис¬
ториков, профессоров, администраторов и кураторов? Разве, поми¬
мо всего прочего, не может быть так, что сама идея необходимости
и возможности познания прошлого лишилась своего содержания, а
на горизонте между тем замаячила другая перспектива, при которой
прошлое предстает совершенно разорванным и являет собой склад
не поддающихся постижению фрагментов26?
Вместе с Контом и Кроче мы исходим из того, что отношения с
прошлым неизбежны, а категории суждений трансцендентальны.
Раз выстраивать такие отношения приходится неизбежно, то при
учете той свободы и разнообразия воздействий исторических сил,
что так или иначе формируют эти отношения, прошлое может быть
понято и, возможно, преодолено, но не устранено. В этом случае мы
приходим к заключению, что свобода от прошлого невозможна. От¬
ношение к прошлому, каким бы оно ни было, выстраивается из опы¬
та. Притом из такого опыта, какой одновременно проецируется и на
ближайшее будущее, которое он стремится контролировать, на ко¬
торое взирает с уверенностью и для которого он без устали готовит
сценарии развития. Даже если все следы прошлого были бы уничто¬
жены, это не означало бы с неизбежностью того, что знаний о нем
стало бы меньше.
Зато все сложилось бы совершенно иначе, если бы одержали
верх исторические силы, способные создать мир, в котором Кант и
его основополагающие суждения больше не имели бы никакого зна¬
чения, в котором больше не было бы господства логики над про¬
шлым. Возможно, кто-то скажет, что все это уже произошло и что
в том и заключается состояние постмодерна: достаточно заглянуть в
294
I"И ‘1»уы>, который призывает “впредь отказаться от лица” и у
I .мирт п полностью распадается объект изучения, т.е. человек, что
ми| им исчезнуть, как лицо, нарисованное на морском песке у са¬
мим виды”. Ясно, что в таком случае наша проблема предстала бы в
миом виде. Свобода от прошлого тогда становится воз-
ши мим. Традиция прерывается27, разрозненные фрагменты пере-
м. питаю гея и лишь поверхностно соединяются друг с другом, они
м> миныуюгся вновь и вновь перерабатываются; но новая функция,
• и I прую они принимают, - это символическая игра. Наш городской
м< м и ж м конечном итоге начинает напоминать мир после ядерной
мнимы, как it фильме “Сумасшедший Макс”, или глянцевую версию
африканских городов, заполненных заново используемым хламом и
и. I I реющих яркими красками. Свободное соединение различных
11М1ДМЦ11И становится нормой. “Религия прошлого” заменяется “ре-
мм мгм настоящего”, “благословенного настоящего”, как называет
ми мнем гель Джанни Челати. Планов на будущее более нет, всякий
I пм I роль над временем и вещами отменен. Непредвиденные послед-
• I ими не замедлят проявиться: давайте отказываться от многого, по-
I п ж* дойдем до того, что перестанем сохранять вещи и собствен-
|ini и,; давайте преодолевать изоляцию, укорененную и защищае¬
мую традициями прошлого (семьей, национальностью, религиями
Iu 111ПЧИЫХ групп и политикой). Конечно, тогда возможности конта-
I | п 11 возрастут. И в конце концов тот самый гражданин, путешест-
||| аник, собственник, коллекционер исчезнет. Но здесь разум уже
\» I умае т место визионерству (или галлюцинации).
1 И гН A,. Wert und Wiirde der erzahlenden Geschichte. Gottingen, 1976. P. 2.
Kit'yJ A. Der moderne Denkmalkultus // Riegl A. Entwurf einer gesetzlichen
i Mg.imsalion der Denkmalpflege in Osterreich. Wien, 1903.
’ ( nn c It. La storiografia come liberazione dalla storia // Croce B. La storia come pen-
arm e come azione. Bari, 1943. P. 30-32; Arendt H. Between Past and Future: Six
I m'irises in Political Thought. N.Y., 1961 (главы 1 и 2); White H. The Burden of
llr.ioiy // White H. Tropics of Discourse. Essays in Cultural Criticism. Baltimore;
I Minimi, 1978. P. 27-50; Nora P. Le “fardeau de l’histoire” aux Etats-Unis//Melanges
Piriic Renouvin. Etudes d’histoire des relations intemationales. P., 1966. P. 51-74;
‘Ц//Л /,. Tradition. Chicago, 1981; Todorov T. Les abus de la memoire. P., 1995;
A’n r/ 7. Le fardeau de la memoire. Histoire et memoire dans la France d’aujourd’hui,
in ( nnlributi alia storia socio-religiosa. Omaggio di dieci studiosi europei a Gabriele
I >«• Rosa. Roma; Vicenza, 1997. P. 123-140.
1 Miistmianni G. II peso della tradizione // Storiografia. 1998. № 2. P. 41-56.
' Как и писал в своей статье, прошлому следует атрибутировать существова¬
ние. которое Кант именует ноуменальным; к этому следует добавить, что зна¬
чимость событий, “res gestae”, и полнота их последствий играют первостепен-
нyin роль в процессе, порождающем традицию воспоминаний. Кроме того,
iiiiiii. ради удобства я говорил исключительно о видимых следах исчезнувших
||г,|11ыюстей, оставляя в стороне отметины прошедшего времени на нашей
• щг живой реальности. О проблеме традиции воспоминаний см.:
295
Mastrogregori M. La tradizione dei ricordi. Osservazioni e postille // Storiografia.
1998. N 2. P. 57-99.
6 До XVIII в. важные перемены создавали традиции. Корреляция здесь не сов¬
сем полная в том плане, что не все важные изменения приводили к возникно¬
вению традиций (достаточно взглянуть на историческую роль тайного, за¬
претного, сакрального и невыразимого). Однако в целом вплоть до этого вре¬
мени существующие традиции вырастали из перемен, по-своему важных. Но
начиная с XIX в. мы, напротив, наблюдаем быстрое распространение тради¬
ций, независимых от фактического. Архив какого-нибудь правительственно¬
го министерства сохраняется в принципе целиком, и нужда отобрать из него
самые важные документы, чтобы избавиться от остальных, диктуется только
нехваткой физического пространства для хранения. Ведущий принцип исто¬
ризма, в широком смысле, состоит в том, что сохранять следует все, потому
что однажды все что угодно может оказаться важным.
7 Leopardi G. Le lettere. Milano, 1955. P. 342.
8 Febvre L. Crisc dc la civilisation, avenir de l’Europe (Strasbourg, mars 1953) //
Rivista di storia della storiografia moderna. XIV. 1993. N 1-2. P. 128: “Карл Пятый
рассматривается как один из великих объединителей Европы!!! - Спасибо
большое. Но почему бы тогда не выпустить медаль в честь Наполеона I? Или
в честь Гитлера?’’ (В то время существовал официальный европейский про¬
ект отчеканить медаль с изображением Карла V).
9 Croce В. Teoria е storia della storiografia, Bari, 1927. Cap.I: Storia e cronaca. P. 1-17;
см. также: Idem. II caraltere della filosofia moderna, Napoli, 1991. Cap. I: 11 concet¬
to della filosofia come storicismo assoluto. P. 9-28.
10 Benjamin W. Gesammelte Schriften. Band V: Das Passagen-Werk. Frankfurt a/M.,
1982. Кар. 7a, 8 (Размышления о теории познания). Познаваемость - перевод
термина Беньямина Erkennbarkeit.
11 Сравни: Halbwachs М. Les cadres sociaux de la memoire. P., 1925. Cap. Ill: La
reconstruction du passe. P. 83-113.
12 Momigliano A. L’introduzione dell’insegnamento della storia come soggetto accademi-
co e le sue implicazioni // Idem. Tra storia e storicismo. Pisa, 1985. P. 75-96; Simon C.
Staat und Geschichtswissenschaft in Deutschland und Frankreich 1871-1914. Bern;
Frankfurt a/M.; N.Y.; P., 1988; Weber W. Priesterder Klio. Frankfurt a/M.; Bern; N.Y.,
1984; Keylor W. Academy and Community. The Foundation of French Historical
Profession. Cambridge, 1975; Carbonell Ch.-O. Histoire et historiens. Une mutation
ideologique des historiens fran^ais 1865-1885. Toulouse, 1976; Dumoulin 0.
Profession historien: un “metier” en crise (1919-1939). These de Ille cycle, EHESS. P.,
1983; Boer W. den. Geschiedenis als beroep. De professionalisering van de geschied-
beoefening in Frankrijk (1818-1914). Nijmegen, 1987; Goldstein D.S. The
Professionalization of History in Britain in the Late Nineteenth and Early Twentieth
Century // Storia della storiografia. 1983. N 3. P. 3-27; Slee P.R.H. Learning and a
Liberal Education. The Study of Modem History in the Universities of Oxford.
Cambridge and Manchester, 1800-1914. Manchester, 1986; Moretti M. Storici accade-
mici e insegnamento superiore della storia nell’Italia unita. Dati e questioni preliminari
// Quaderni storici. XXVIII. 1993. N 1 (n. 82). P. 61-98; Erdmann K.D. Die Okumene
der Historiker. Geschichte der lnternationalen Historikerkongresse und des Comite
International des Sciences historiques. Gottingen, 1987.
13 Сравни: Bautier R.-H. La phase cruciale de l’histoire des archives: la constitution des
depots d’archives et la naissance de l’archivistique (XVIe-debut du XIXе siecle) //
Archivum. XVIII. 1968. P. 139-149.
14 Meinecke F. Die Entstehung des Historismus. Munchen; Berlin, 1936; Auerbach E.
Mimesis. Dargestellte Wirklichkeit in der abendlandischen Literatur. Bern, 1944;
296
Orlando F. Gli oggetti desueti nelle immagini della lelleratura. Roviiie, u-liquic,
i.mta, robaccia, luoghi inabitati e tesori nascosti. Torino, 1993; о Шатобриапе ем.:
Chateaubriand F.R. de. Memorie d’oltretomba. Torino. 1995. Vol. I. P. 107.
r> Сравни: Celati G. II bazar archeologico // Celati G. Finzioni occidentali. Toiino,
I0S6. P. 187-215.
u' Saisselin G. Le bourgeois et le bibelot. P., 1990; Dougals M., Ishenvood B. The World
ol Goods. N.Y., 1979; Sontag S. On Photography. N.Y., 1990 (1977). Cap. 1: In
Plato’s Cave.
11 Hacking /. Rewriting the Soul: Multiple Personality and the Sciences of Memory.
Piinceton, 1995.
IS И конце XIX в., после путешествия в Америку, Токвиль пришел к выводу, что
один из результатов демократии состоит в том, что каждому человеку прихо¬
ди гея фокусировать свое внимание на себе самом. См.: Tocqueville A. de. De la
I )emocratie en Amerique deuxieme partie. Chap. II: De l’individualisme dans les pays
democratiques.
|,) 1x3111 быть более точным, у него нет времени, чтобы получить опыт реально-
ю прошлого, а не одних только фантастических образов и мифов. Если в са¬
мом деле реальность вещей состоит в постепенном накоплении опыта и ин¬
формации о них, как полагает Владимир Набоков, отчего лилия обладает
оолыией реальностью для ботаника, чем для продавца цветов, а для цветоч¬
ника большей, чем для его клиента, если реальность и вправду такова, то со¬
временный индивид не имеет вкуса к реальности прошлого. Начиная с XIX в.
он лишь скользит по поверхности следов огромного, цветастого и богатого
событиями прошлого.
'п Ncitzsche F. Unzeitgemasse Betrachtungen, zweites Stuck: Vom Nutzen und Nachteilen
der Geschichte. § 5.
4 Cm.: White H. The Burden of History. P. 32-41. Героиня романа Джордж Элиот
“Мпддлмарч” (1871-1872) - Доротея Брук выходит замуж за историка - Эд¬
варда Кэсобона, “разум которого был перегружен неизданными материала¬
ми’’, за “летучую мышь эрудиции’’. Он проводит медовый месяц в Риме, изу¬
чая рукописи в Ватиканской библиотеке, и молодая невеста не замедлила
убедиться в его несостоятельности. Эдвард Кэсобон не одинок. В 1890 г. мы
обнаруживаем еще одну яркую фигуру, подвизающуюся на ниве истории: Ге¬
орг Тесман, муж ибсеновской Гедды Габлер (он тоже с энтузиазмом собира¬
ет документы для книги о “Домашних мануфактурах в средневековом Бра¬
банте” во время своего медового месяца), а в 1902 г. встречаем Мишеля - то¬
же историка - в романе “Имморалист” (1902) Андре Жида. Он, будучи специ¬
алистом, осведомлен о собственной ограниченности, приходит в восторг от
открытия, что он “тоже человек”, и решает, что “культура, произрастая из
жизни, убивает жизнь”. Забавную сатиру на академическую историю мы на¬
ходим в фантастическом романе Макса Биербома “Зулейка Добсон” (1911).
Croce В. Antistoricismo // Croce В. Ultimi saggi. Bari, 1935; Antoni C. Storicismo e
antistoricismo // Civilta moderna. 1931. № 2. P. 3-20; по поводу диалога с Тома¬
сом Манном см.: Carteggio Croce-Mann / Ed. Е. Cutinelli-Rendina. Napoli, 1991.
P. 3; в отношении Витгенштейна см.: Wittgenstein L. Note sul “Ramo d’oro” di
Frazer. Milano, 1992.
'' Antonelli P. Mutant Materials in Contemporary Design. N.Y., 1995.
’1 Это аллюзия на “Максимы и Размышления”.
Следует подчеркнуть, даже если это и так очевидно, что речь идет об исто¬
рии, которая вдохновляет нас жаждой правды, а не о сухой, педантичной эру¬
диции, которая не способна ни на что иное, как только хоронить прошлое,
производя на свет лишь неудобочитаемые могильные плиты.
297
26 См.: Pasolini P.P. Petrolio. Torino, 1992. P. 262-263: “Есть вещи, которые живут
только посредством тела...так что тайна экзистенциального опыта - это тай¬
на, созданная превосходством Прошлого: не только того Прошлого, каким
оно предстает в Настоящем (тайна отцов), но также и Прошлое, каким оно
предстает в Будущем (тайна детей). (...) Эта последовательность заполняет
всю жизнь, ее звучание продолжается. Устойчивость Настоящего, институты
и власть коренятся в этом чувстве прошлого, как тайна, которая должна быть
извлечена на свет: если мы не поддаемся соблазну повторить тс же экзистен¬
циальные опыты отцов, мы будем повергнуты в нестерпимую тоску и поте¬
ряем понимание самих себя, идею самих себя. (...) Есть что-то вечное в мане¬
ре мышления сильного, стремящегося сохранить Прошлое, тогда как в мыш¬
лении жертвы, желающей избавится от Прошлого, есть что-то жалкое” {пе¬
ревод с шпал. Н.Л. Селунской).
27 См.: Томас Пиншон, V. (Thomas Pynchon, V. 1963), гл. VII: “Возможно, ткань
истории в этом веке изобилует складками. Так что, если мы находимся в
самой глубине, у нижнего излома складки, невозможно разглядеть основу,
уток и рисунок в каком-то другом месте ткани. По аналогии, раз они сущест¬
вуют в одной из складок, можно предположить, что они существуют и в дру¬
гих, сгруппированных в волнообразно следующие друг за другом циклы, ка¬
ждый из которых в отдельности обретает большее значение, чем плетение
всей ткани в целом, и разрушает тем самым всякую последовательность.
Именно так нас очаровывают забавный вид автомобилей 30-х годов, затейли¬
вая мода 20-х, особенности моральных взглядов наших дедов. Мы сочиняем и
смотрим музыкальные комедии о них, и это погружает нас в ложную память,
в поддельную ностальгию о том, какими они были. Соответственно, мы утра¬
чиваем всякое ощущение непрерывной традиции. Возможно, живи мы на са¬
мом верху, на гребне, ситуация была бы иной. По меньшей мере мы могли бы
видеть”.
Перевод с английского
Анны Котоминой,
Михаила Бойцова,
Ирины Бессмертной
Андрей Олейников
IKТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ - НОВЫЙ ПРЕДМЕТ
ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ
И ряду понятий, составляющих инструментарий современной
hi Iпрической науки, понятие исторического опыта не занимает
• I 111,|\о иибудь заметного места1. Расплывчатое, неопределенное в
iMiiiir смоет познавательного содержания, в наши дни оно с боль¬
шим успехом находит себе применение в сфере политической рито-
рш и. расхожей жизнестроительной морали и “научно-популярной”
и* трноеофип. Поэтому кажется, что и теперь все еще сохраняют
• мин» актуальность высказанные более полувека тому назад слова
4 ни а Георга Гадамера: “Понятие опыта относится, на мой взгляд,
• ш ом парадоксально это ни звучало, к числу наименее ясных поня-
мhi, такими мы располагаем”2.
11с претендуя на то, чтобы окончательно прояснить смысл это-
I" мгмростого понятия, я лишь постараюсь показать, что в течение
и< и игдппх десяти лет сложились определенные предпосылки для но-
и обещающего интересные научные результаты его переос-
mi.Ii пгмпя. Благодаря работам голландского философа Фрэнклина
\ hi грсмпта и ряда других западных исследователей историографии
I не “исторический опыт” обрело отчетливость и плотность, ко-
|мры\ ему долгое время не доставало, чтобы стать полноценным
• и • ьек Iом теоретического анализа. Кроме того, оно оказалось изба-
но пт того, что можно было бы считать его “родовой травмой” -
• •ini киельной связи с экзистенциалистской философией истории.
111 и >д<)яжая сохранять за историческим опытом жизненнопрактиче-
• I иг шмерение в качестве важнейшей сферы его проявления, Ан-
| • I и миг открыл его и там, где, как казалось, у него нет своего соб-
■ I немного места - в сфере дисциплинарной историографии. И речь
пт г новее не о том, что профессиональные историки, будучи людь¬
ми, иг всегда могут быть застрахованы от пристрастий и предрассуд-
I пн, которые бытуют среди их неискушенных в изучении прошлого
• инргмеиников. Как раз наоборот, продуктивными по своим науч¬
ным результатам и наиболее востребованными в широкой гумани-
iирной среде оказываются именно те исторические исследования,
ми юры которых отдают себе отчет в том, что они не могут не раз-
о. until, подобных предрассудков.
11ижс, опираясь на работы Анкерсмита3, я постараюсь обосно-
10111. высказанные здесь положения. Однако прежде чем перейти к
рнымотрению условий, определяющих характер самого историче-
• I-оно опыта и его специфической предметности, следует ответить
ии вопрос, почему данная проблематика смогла сложиться лишь в
• р.шиитслыю недавнее время.
299
Трудности, связанные с выделением исторического опыта
в качестве самостоятельного объекта
теоретического анализа
При всех сложностях, которые могут возникать в связи с опре¬
делением познавательного статуса исторической дисциплины, вряд
ли можно серьезно сомневаться в том, что она представляет собой
эмпирический тип знания. С того времени, когда в ионической Гре¬
ции появились первые образцы исторических исследований, и по
сию пору главными вопросами исторической науки остаются вопро¬
сы предметно-методологического, а не общетеоретического (мета¬
физического, этического и т.п.) порядка. С течением времени исто¬
рики могли изменять свои представления о надежности тех или иных
источников, об эффективности тех или иных способов их обработ¬
ки, они могли изменять свои взгляды на природу исторической исти¬
ны (например, верить в ее абсолютный характер или считать ее про¬
дуктом социальной конвенции), однако неизменным оставалось од¬
но - первичная данность некоторого материала, подлежащего (или
требующего!) правильной интерпретации. Можно даже сказать, что
в приверженности идеалу знания, полученного и подтвержденного
опытным путем, историография проявляла большее постоянство,
чем науки о природе. Среди последних этот идеал утвердился лишь
ко времени Бэкона, в то время как историография исповедует его
sui generis.
Между тем именно эмпирический характер исторического зна¬
ния всегда вызывал серьезные теоретические дискуссии, когда воз¬
никал вопрос о качестве того опыта, который открывал историку
доступ к исчезнувшей и несуществующей реальности. Вопрос этот
нельзя считать только провокационным, по крайней мере по отно¬
шению к тому периоду, когда отдаленное во времени прошлое, а не
только недавнее настоящее, стало предметом систематического
изучения историков. И трудно не признать парадоксальным то об¬
стоятельство, что процесс превращения историографии в научную
дисциплину не сопровождался критикой исторического опыта так,
как это происходило в кругу естественнонаучных дисциплин. Как
справедливо отмечает Ф. Анкерсмит, «историческая мысль всегда
была гораздо более “объективистской”, чем философская рефле¬
ксия науки... “Критика опыта”, которую мы встречаем в филосо¬
фии XVIII в. на всем ее протяжении от Локка через Юма и до Кан¬
та, не имеет просто никакого аналога в истории исторической мыс¬
ли. Это отсутствие критики “исторического опыта” может объяс¬
нить, почему историческая мысль всегда оказывалась недостаточ¬
но защищенной от текстуалистских и идеалистических искушений,
которые во множестве встречаются нам в современной постмодер¬
нистской теории»4.
300
11рименительно к естественнонаучному знанию задача “критики
пни га” состояла в определении тех способностей познающего суо з,
скта, которые и делали это знание возможным, надежным и верп
фшщруемым. Таким образом, “критика опыта” в качестве своего
положительного основания всегда имела некоторую теорию субъе¬
ктивности. Особенность же исторического знания состояла в том,
что его возможность никогда по-настоящему не ставилось в зависи¬
мость от познавательных способностей субъекта. Даже, напротив,
скорее они воспринимались как препятствие для объективного и не¬
предвзятого изучения прошлого5. Поэтому неудивительно, что исто¬
рическое знание всегда выстраивалось в горизонте представлений о
такой связи явлений окружающего мира, которой, несмотря на ее
еверхэмпирическую природу, приписывался реальный и необходи¬
мый характер. Объективизм и идеализм, как говорит Анкерсмит,
составляли две противоположные крайности, которые естествен¬
ным образом притягивали к себе историческую мысль, не давая ей
возможности обрести к ним верное чувство дистанции6.
Любопытно, что, когда в конце XIX - первой половине XX в. в
европейской философии все-таки возникает тема исторического
опыта, ее разработка по сути имела своей задачей обнаружить такие
свойства субъекта, изучающего прошлое, которые он обязан разде-
пять с героями прошедших событий. Дистанция между прошлым и
настоящим воспринималась как препятствие, которое можно пре¬
одолеть благодаря “пониманию” (Дильтей), методу “отнесения к
ценности” (Риккерт), “рациональному объяснению” (Дрей). Даже
когда историчность возводится Хайдеггером до уровня исходного
жзистенциального переживания времени, это все еще означает, что
позиция пишущего о прошлом не содержит в себе ничего принципи-
.нм,но особенного, и в своем переживании действительности историк
может быть уравнен в правах с героями описываемых им событий7.
Х.-Г. Гадамер был первым философом, который внятно поставил
проблему исторического опыта и показал, что дистанция, отделяю¬
щая прошлое от настоящего, является необходимым условием исто¬
рического познания. Однако, рассматривая исторический опыт как
опыт осознания герменевтической ситуации, в которой историче-
i кая Традиция находит свое новое актуальное применение, Гадамер
оставляет за историком только задачу правильного освоения мате¬
риала этой Традиции. Тема субъективности исторического познания
»амещается у него темой “историчности” познающего субъекта.
Для того чтобы исторический опыт мог, наконец, быть осознан
и качестве специфического отношения к прошлому (а не как способ
140 использования в настоящем), необходимо было признать, что
прошлое и настоящее асимметричны: они не связаны между собой в
порядке прямой последовательности событий. Такая постановка
проблемы стала возможна главным образом после того, как в фило¬
софии истории появилось новое - нарративистское направление,
301
представители которого всерьез заговорили о том, что вне истори¬
ческого повествования прошлого не существует. Никакие свиде¬
тельства очевидцев, никакие исторические документы не могут за¬
ставить нас стать современниками прошедших событий и пережить
их. Реальность прошлого, как писал X. Уайт, “скрывается под мас¬
кой смысла, завершенность и полноту которого мы можем только
воображать, но никогда не переживать”8. По словам другого из¬
вестного философа-нарративиста, Луи Минка, “существуют надеж¬
ды и планы, сражения и идеи, но только в ретроспективных расска¬
зах есть несбывшиеся надежды, расстроенные планы, решающие
сражения и продуктивные идеи. Только в рассказе существует та
Америка, которую открыл Колумб...”9
Благодаря нарративистскому подходу впервые стало возможно
говорить о свободном отношении историка к предмету своего изуче¬
ния, поскольку только за историком признавалось преимущество
видеть прошедшие события завершенными и наделенными смыс¬
лом. Вместе с тем взгляд на историю sub specie повествования нес в
себе проблему, которая существенным образом осложняла разговор
о специфике исторического опыта. Ее можно обозначить как проб¬
лему несоизмеримости жизни и исторического повествования. Дело
в том, что в рамках нарративистсткого подхода трудно было найти
внятное объяснение тому, как историк наделяет общим смыслом от¬
дельные события прошлого. Ибо, если эти события не имеют ника¬
кого смысла вне повествования, как можно вообще говорить об их
значении для историка? И наоборот, если каждое из этих событий
все же обладает каким-то своим внутренним смыслом, то почему мы
должны считать, что историк свободно организует их внутри своего
повествования? Решая эту проблему, философы-нарративисты вы¬
нуждены были признавать, что жизнь и повествование не разделены
между собой непреодолимой пропастью. Более того, где-то на уров¬
не языка (как говорил X. Уайт - на уровне его “тропологических мо¬
дусов”) или повседневной практики жизнь и повествование уже
представляют собой неразрывное целое. Поэтому, создавая нарра¬
тив, историк так или иначе ограничен в свободе своего творческого
воображения. Он либо с самого начала пользуется имеющимися ли¬
тературными сюжетами (с точки зрения X. Уайта), либо только ар¬
тикулирует в тексте своего повествования уже сложившиеся в прак¬
тике его повседневности, но “еще не рассказанные истории” (с точ¬
ки зрения П. Рикера10).
Какими бы здравыми ни казались эти решения, они не должны
скрывать от нас сути обозначенной выше проблемы. Отказавшись в
силу методологических соображений говорить о совершенной несо¬
измеримости жизни и повествования (и, следовательно, отказавшись
по сути говорить о том, что прошлое существует только в рассказе),
представители нарративистсткой философии сумели объяснить
только ту внешнюю необходимость, которая заставляет историка
302
un иг к ;m. снос восприятие прошлого в нарративную форму. Однако
пин ничего не сказали о том, почему историк вообще обращается к
прим тому п что для него делает реальным само восприятие прошло-
I и Кроме того, остался совершенно непонятен характер той проце-
nvpi.i, олагодаря которой разрозненные события реальной жизни
• I,июня гея связными эпизодами целостного повествования. Описы¬
вая у\у процедуру, которую Рикёр называл “синтезом гетерогенно-
|п\ фмлософы-нарративисты или прибегали к языку трансценден-
I.пи,мои аналитики (и, таким образом, сообщали ей трансценден-
iaiii,iiMii смысл), или создавали собственную теорию того, как суще-
• IНУЮ1Ц11С па бессознательном уровне языковые тропы влияют на
выбор гой или иной сюжетной организации. В любом случае, речь
мша (К) операции, которая скорее приписывается сознанию индиви-
цунмыюго историка, чем переживается им самим. Поэтому в данной
• mунции о его субъективности можно было говорить лишь в той
мерс, п какой эта субъективность обнаруживает в себе нечто такое,
•ип обязывает историка определенным образом относиться к про¬
ник >му. Однако вопрос о том, что вообще делает возможным такое
и I ношение, в рамках нарративистской философии, по-настоящему
I пк и ме был поставлен. Тематизация исторического опыта в собст¬
венном смысле начинается именно с такой постановки вопроса. Как
я постараюсь показать далее, продуктивная разработка этого вопро-
• а становится возможной только после того, когда несоизмеримость
я п hiп н повествования перестает считаться препятствием, затрудня¬
ющим прямое обращение к прошлому, и осознается в качестве по¬
нижательного основания для такого обращения.
Условие возможности
и предметность исторического опыта
(дознание дистанции, пролегающей между прошлым и настоя¬
щим, как здесь уже многократно говорилось, является необходимым
v< никнем исторического мышления. Однако до сих пор практически
шип о не было сказано о том, какова реальная природа этой дис-
I aiiiuin. Для ответа на этот вопрос вряд ли уместно ссылаться на эле-
м< тарные физические закономерности или прибегать к какой-ли-
|»п п ( новейших космологических теорий. Эта дистанция устанавли¬
вать самим мировоззрением историка. В свое время X. Уайт в
Мс гаистории” и Ф. Анкерсмит в работе “Эффект реальности в ис-
трпоппсании” хорошо показали, что на том, как историк представ-
hvic г себе дистанцию между прошлым и настоящим, обязательно ле-
I in печать какого-то конкретного идеологического проекта. Соз¬
нание историка, увы, небеспристрастно. Однако в данном случае нас
in i только интересует то, почему историки по-разному представля-
в 11 себе эту дистанцию, но скорее то, что вообще позволяет им ее
303
мыслить. Кстати говоря, различие в подходах американского и гол¬
ландского теоретиков историографии как раз заключается в том,
что Уайт ограничивается рассмотрением одного только первого во¬
проса, в то время как Анкерсмит ставит и второй вопрос.
Чтобы ответить на него, нам необходимо увидеть интересую¬
щую нас дистанцию в том ее состоянии, когда она еще не стала ча¬
стью развернутого идеологического проекта. Необходимо допус¬
тить, что на определенном уровне восприятия действительности ис¬
торику приходит понимание о непримиримом различии прошлого и
настоящего, причем приходит до того, как это различие получит
свое объяснение и будет считаться следствием каких-то существен¬
ных изменений, произошедших за определенный промежуток време¬
ни. Иначе говоря, речь идет о таком восприятии, где прошлое и на¬
стоящее присутствуют вместе одинаково реально, но присутствуют
в таком их различии, которое еще не позволяет выносить суждения
о своем содержательном характере.
Что же это за восприятие, имеет ли оно хотя бы какое-то отно¬
шение к действительной психической или ментальной жизни чело¬
века? Анкерсмит дает утвердительный ответ и говорит, что своим
происхождением это восприятие обязано чувству ностальгии11. Нос¬
тальгия, как известно, есть острое переживание тоски по времени, с
которым человек связывает свои самые благоприятные ощущения
от жизни. Вызванное отчуждением от привычной и понятной реаль¬
ности, оно рождает у человека сильное желание вернуться в свои
лучшие времена. Однако это желание так же невозможно испол¬
нить, как нельзя примириться с новым порядком вещей. В результа¬
те, в своей наиболее острой форме, ностальгия представляет собой
такое восприятие действительности, в котором прошлое и настоя¬
щее, благодаря их конфликту, присутствуют вместе и неразрывно
друг от друга.
Напомню, что ностальгия интересует нас не как вид психическо¬
го расстройства, а как такой способ переживания времени, благода¬
ря которому нам впервые и в чистом виде дается реальное ощуще¬
ние дистанции, пролегающей между прошлым и настоящим. Эта ди¬
станция, которая еще не обрела черты объективного временного
отстояния, не только разделяет, но и одновременно связывает про¬
шлое и настоящее. Она делает их необходимыми друг для друга. С
одной стороны, она говорит о невозможности реально перенестись
в прошлое (хотя инспирирует желание такого перемещения); с дру¬
гой, - она предполагает настоящее, в котором могут происходить
“явления прошлого” - странные события, отчуждающие нас от при¬
вычной реальности. Ностальгию, собственно, так же можно рассма¬
тривать как одно из таких событий.
О каких принципиальных особенностях исторического опыта
позволяет нам говорить его укорененность в чувстве ностальгии?
В первую очередь, как указывает Анкерсмит, предметом истори-
304
*i« i i.Hii) омыTii является не столько само прошлое, сколько разли¬
чна между прошлым и настоящим. Другая его важная особенность
• щ юн г к том, что в отношениях, существующих между прошлым
и и,и гоящим, доминирующим партнером является настоящее. Как
но мм парадоксально, но граница, отделяющая его от прошлого,
мричодмт внутри самого настоящего. Прошлое же есть не что
mine, как отстраненное и переставшее быть привычным defamil-
iiii г,г<1 настоящее.
Иыделенпые характеристики исторического опыта имеют ре¬
шающее значение для понимания тех способов его трансляции, ко-
inpi.ie ом обрел внутри исторической дисциплины. В той мере, в ко-
|мрип эта дисциплина считала для себя возможным вновь прибли-
HMI.. присвоить или пережить действительность прошлого, она
• фгмилась к такому его объективному рассмотрению, в котором
I птунрующая историческое мышление дистанция уже не разде-
ъи* г (м не связывает!) прошлое и настоящее внутри жизненного ми¬
ра нс трака, а переносится в само прошлое и наделяет его свойства¬
ми ,'чушшы и внутренней связности. По сути это тот магистраль-
in, уть, по которому развивалась историография в XIX - первой
т» ищите XX в. в период своего превращения в научную дисципли¬
ну 11<>скольку это было время господства идеологии историзма, ис-
трпчсскому опыту, питавшему эту идеологию, Анкерсмит дал оп-
р) депение “историцистский исторический опыт”. Его главными от-
штельпыми чертами являются, с одной стороны, стремление к
рст/шкации прошлого, с другой стороны, стремление к такому co¬
in ржатсльному истолкованию приписываемых этому прошлому
I ауоммы и внутренней связности, которое нуждается в нарративе
I ni. в наиболее удобном средстве их концептуализации. Описание
и 1МСМСМИЙ, качественных трансформаций, определивших ход и вза-
мmi князь прошлых событий, может проходить только с какой-то за¬
ранее выбранной точки зрения. Она создает картину прошлого, в
I ninpoii одни исторические детали выносятся на передний план, об-
ра Iyvi се главное действие (или сюжет), другим отводится роль фо¬
на. па котором это действие разворачивается. Понятно, что такая
1нв |ри(>уция смысла внутри исторической картины происходит
пин,ко благодаря ее нарративной композиции.
1)гп особенности “историцистского исторического опыта” объ-
‘в 11ч в >т, почему в тот период, когда господствовал историзм, пробле¬
ма суо ьективного отношения к прошлому по-настоящему так и не
Diana поставлена. Стремление к переживанию прошлого, к погру-
•» иню в него приводило к тому, что опыт прошлого (т.е. собствен-
мм пстрпческий опыт) уравнивался с прошлым опытом. А это, ра-
I у mi ч* гея, далеко не одно и то же. Если прошлый (т.е. уже состояв¬
шийся н освоенный) опыт всегда можно учитывать или применять в
пт тящем, то опыт прошлого возникает в момент отчуждения от
ши тящего; будучи присвоенным и заново пережитым он немедлен¬
305
но теряет свою актуальность. Такая подмена смыслов, в свою оче¬
редь, подкрепляла тенденцию, свойственную для ряда влиятельных
философских течений этого периода, рассматривать историю в ка¬
честве важнейшего измерения человеческой экзистенции. Осмысля¬
емая в терминах “судьбы”, “преемственности”, “обретения собствен¬
ной идентичности” и т.п., по сути эта тема представляла собой мо¬
дернистский вариант древнейшей цицероновской топики - “historia
est magistra vitae”.
Что же касается нарративной композиции, с помощью которой
прошлое и, в целом, история наделялись всеми названными выше
особенностями и преимуществами, то, как пишет Анкерсмит, “нар¬
ративная связность может гарантировать наиболее легкий доступ к
прошлому, но она скрывает аутентичность нашего опыта прошлого.
То, что освоено и исполнено с помощью нарратива, уже более не да¬
ет доступа к историческому опыту”12.
Отсюда становится понятным, что новое и в полной мере отве¬
чающее природе исторического опыта его осмысление должно бы¬
ло начаться с критики той “внутренней связности”, которая гаранти¬
руется прошлому в рамках повествовательной структуры. Как уже
было сказано, начало этой критике было положено возникшим в
1960-е годы нарративистским направлением в философии истории.
Однако эта критика никогда не была столь радикальной, чтобы со¬
мневаться в аутентичности исторического опыта, который артику¬
лируется с помощью повествования. Напротив, нарратив признавал¬
ся ею в качестве единственно возможного способа организации про¬
шлого. Кроме того, многие представители этого философского на¬
правления были уверены, что нарратив не только способен структу¬
рировать прошлое, но также успешно объяснять его. Они вполне
убедительно доказывали, что когнитивный потенциал историческо¬
го нарратива ничуть не хуже, чем тот, которым обладает теоретиче¬
ское объяснение в точных науках13. Однако это лишний раз свиде¬
тельствует о том, что даже нарративистская философия видела ос¬
новную задачу историка в присвоении и объективации прошлого и
поэтому продолжала следовать в русле исторической эпистемоло¬
гии рубежа XIX-XX в.
Несомненно, нарратив является необходимым средством для то¬
го, чтобы, во-первых, задать некоторую привилегированную точку
зрения на прошлое, во-вторых, распределить исторические события
по степени важности и, в-третьих, связать их единой сюжетной ли¬
нией. Но, все-таки, это лишь средство, которое никогда полностью
не оправдывает возложенных на него задач. Как хорошо показал
Анкерсмит, связность исторического повествования напрямую зави¬
сит от убедительности производимого им “эффекта реальности”
(термин Р. Барта). Этот эффект создается с помощью тех деталей
повествования, которые не имеют строгого отношения к главной
сюжетной линии и составляют его предметный и бытовой фон. По¬
306
и<» I нование нс может обходится без такого фона, и котором его ею
и имя логика обязана находить свое конкретное и наглядное под
ии рждеиие. Однако, как это ни покажется странным, детали “фо
п,Г но своей потенциальной наглядности всегда превосходят основ¬
ное действие повествования. Именно они притягивают к себе внима¬
ние исторической критики, которая в поисках иного объяснения для
Utimiom хода событий постоянно стремится к тому, чтобы высве-
эти детали и освободить их от подчинения авторской “точке
|||г1пиГ. В этом смысле историю историографии можно пред став¬
ни в в виде такой постоянной борьбы “фона” с авторской “точкой
|ргпмя”, в которой первый неуклонно расширяет свои права. И по-
• коньку историческая критика всегда ведется из пространства зна¬
комой и всякий раз современной действительности, она все время
прполижает к нам границу, разделяющую прошлое и настоящее, и
им самым освобождает ее от необходимости служить гарантом
I нуоокой внутренней взаимосвязи” прошлых событий.
Итак, у нас есть основания полагать, что исторический опыт от¬
нюдь не обязательно должен способствовать присвоению и реифи-
• ,щии прошлого, как это происходило в период господства историз¬
ма. И действительно, историография второй половины XX в. сумела
выработать новые подходы к прошлому, которые в большей степе¬
ни отвечают тому, что Анкерсмит называет “аутентичным”, или
'ностальгическим историческим опытом”. Речь здесь прежде всего
пдет о таких историографических жанрах, как история ментально-
< in, история повседневности и микроистория. Предмет их изучения
у .кс не составляет такое различие между прошлым и настоящим, ко-
трос объявляется следствием каких-то фундаментальных измене¬
нии, происходивших внутри самого прошлого. Поиск этого разли¬
чия ведется в тех областях жизнедеятельности человека, которые на
протяжении долгого времени считались неподверженными сущест¬
венным изменениям, и потому редко удостаивались внимания исто¬
риков. “История ментальности, - пишет Анкерсмит, - есть история
икюви, сексуальности, страха смерти, т.е. тех аспектов человеческо-
I и существования, которые, как считалось, достаточно невосприим¬
чивы к историческому изменению и обладают почти естественной
» ыопльностью”14. Однако интерес к этим постоянным аспектам су-
Iцествования возникает не только потому, что с течением времени
пни все-таки подвергались некоторым изменениям. Гораздо важнее
in. что этот интерес предполагает такой взгляд на окружающий нас
"жп шенный мир”, который уже не находит в нем прежней стабиль¬
но! тн и естественности. Иначе говоря, новые жанры историографии
проолематизируют наши убеждения в закономерности тех процес-
««ж, которые привели мир к его нынешнему состоянию.
(Современный исторический опыт рождается из чувства отчуж¬
дения ко всему, что некогда считалось знакомым и привычным.
I Ipoiiuioe есть выражение этого отчуждения. Его по определению
307
нельзя присвоить и реифицировать. С его помощью можно только
артикулировать то удивление, которое может у нас вызывать
“жуткий” и “неуютный” современный мир. Однако представленная
здесь картина изменений, произошедших в характере историческо¬
го опыта на переходе от историзма к постмодернизму, отнюдь нс
предполагает какого-то осуждающего или пессимистического
взгляда на современную нам действительность. Речь идет о разных
отношениях к прошлому. В нем, конечно, можно продолжать ви¬
деть источник стабильности или грядущего спасения, в зависимо¬
сти от того, как мы оцениваем нынешнее положение дел. Но, так
или иначе, необходимость в прошлом рождается из неуверенности
в настоящем. Современный исторический опыт только радикали-
зует эту неуверенность, которая необязательно свидетельствует о
нашем принципиальном неприятии настоящего, но, в любом слу¬
чае, выражает определенную тревогу перед его скрытыми и неуч¬
тенными возможностями.
Тревога перед настоящим, как показывает Анкерсмит, сближа¬
ет современный исторический опыт с тем переживанием растерян¬
ности и неуютности, которое 3. Фрейд описал с помощью понятия
“Unheimlichkeit”. Это понятие, которое чаще всего переводят как
“жуткое”, оказывается в чем-то родственным понятию “носталь¬
гия”, поскольку оно также несет в себе смысл отчуждения от “дома”
(das Heim), т.е. от всего, что ранее казалось привычным и понятным
(heimlich)15.
В работе, посвященной этому любопытному психическому явле¬
нию, Фрейд поделился собственным опытом “жуткого”. В жаркий
солнечный полдень, прогуливаясь по безлюдным улицам небольшо¬
го итальянского городка, он сбился с пути и три раза подряд возвра¬
щался на одно и то же место, которое хотел немедленно покинуть.
Этому, на первый взгляд, ничем ни примечательному случаю про¬
странственной дезориентации Анкерсмит придает неожиданный
смысл, когда интерпретирует его с точки зрения истории менталь¬
ности. Оказывается, что растерянность, пережитая Фрейдом в сол¬
нечный полдень, является характерным примером того замешатель¬
ства, которое издавна в это время суток испытывали люди, населяв¬
шие Средиземноморье. В исторической литературе это явление, по¬
лучившее название “terror of noontime”, рассматривается, например,
в качестве причины, которая заставляла древних греков занавеши¬
вать к полудню входы в свои храмы и не допускать в них не только
обычных прихожан, но даже жрецов этих храмов. Полдень был для
них самым страшным временем суток, в которое, как считалось,
происходило возвращение мертвых16. Именно в полдень, когда пред¬
меты лишались своей тени, а окружающее их пространство - глуби¬
ны и перспективы, было легче всего сбиться с пути и не найти доро¬
гу домой. Именно в полдень пение Сирен было особенно губитель¬
ным для моряков.
308
I лк им образом, между “жутким” в его фрейдовском понимании
и ими видами историографии, которые принимают во внимание
in современного исторического опыта, имеется немало
по. Если учитывать, как писал Фрейд, что большинство людей
и. рг.-кивают “жуткое” главным образом в отношении к смерти, мер¬
шим юлам, духам и приведениям, то становится понятным тот ип-
|. ргс. который проявляет современная история ментальностей к та-
I им чеповеческим предрассудкам, как вера в существование ведьм,
m p.i в способность оживлять мертвых и т.п. Из-за увлеченности ис-
inpini ментальностей предрассудками, замечает Анкерсмит, может
а 1лт1.ся, что она проделывает тот же путь, что и Просвещение.
11*» ci im цель Просвещения состояла в том, чтобы уничтожить пред-
рш гудки и разоблачить пагубные исторические условия, позволив¬
ши- им произрасти, постмодернистская история ментальности пред-
• Iнипист предрассудки как имеющуюся у каждого человека иотен-
iiimnuiyio возможность увидеть окружающий мир иначе, чем он
приник видеть.
Вполне возможно, что далеко не всякий историк согласится раз-
<н пи и. тот интерес к предрассудкам и ригидным проявлениям чело-
психики, в котором Анкерсмит усматривает одно из хара-
• icpiii.ix проявлений современного исторического опыта. Но было
• >ы неверным считать, что этот опыт обязывает историка обращать-
• ч исключительно к предметности такого рода. Как уже было отме¬
чено, принципиальная особенность современного исторического
• hii.i га состоит в проблематизации тех способов описания и объясне¬
нии прошлого, которые дисциплинарная историография выработа-
|,| в классический период своего развития. Основанием для такой
ирполематизации является не столько появление новых предметов
и I прическою исследования, сколько изменение в культурном ста-
i\rr прошлого. Исторический опыт современности - это опыт ус-
| пивзания прошлого от устанавливающего, объективирующего
ни чада исследователя. В стремлении схватить прошлое как тако-
ши* мы встречаемся лишь с успешными способами его замещения
1М1ГОМ1ЦИМ. Однако, несмотря на свою успешность, они не гаранти¬
руют пас от не всегда приятной возможности оказаться захваченны¬
ми прошлым. Думается, что именно такие случаи непреднамеренно-
in “попадания” в прошлое и должны представлять преимуществен¬
ным интерес для современной историографии17.
< > качественные теоретики историографии по традиции всегда с большим
ннк ресом обсуждают проблемы исторического знания. Единственной pa¬
in мои, написанной по теме исторического опыта, была до сих пор статья
I II. Зверевой: «Понятие “Исторический опыт” в “новой философии исто¬
рии”» //Теоретические проблемы исторических исследований. Вып. 2. М.,
1‘>чч. С. 104-117. В отличие от автора этой работы, сосредоточившего свое
внимание, в основном, на эстетической стороне исторического опыта, я по¬
309
стараюсь раскрыть философское и познавательное содержание этого по
нятия.
2 Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1989. С. 409.
3 Ankersmit F. The Reality Effect in the Writing of History. Amsterdam; New York;
Oxford; Tokyo, 1989; Idem. Statements, Texts and Pictures // A New Philosophy ol
History / Ed. F. Ankersmit, H. Kellner. L., 1995. P. 212-240; Idem. Introduction.
Transcedentalism and the Rise and Fall of Metaphor // Ankersmit F. History and
Tropology. Berkeley, 1994. P. 1-32; Idem. A Phenomenology of Historical
Experience // Ibid. P. 182-238; Idem. Can We Experience the Past? // KVAHAA
Konferenser 37. Stockholm, 1996. P. 47-76.
4 Ankersmit F. A Phenomenology of Historical Experience. P. 195
5 Выдающиеся представители историографии XIX в. не уставали подчерки¬
вать, что историку, когда он занимается репрезентацией прошлого, “следует
избавляться от самого себя” (Ранке), что в их сочинениях говорят не они са¬
ми, но “история как таковая” (Фюстель де Куланж).
6 Ankersmit F. A Phenomenology of Historical Experience.
7 Собственная историчность, писал Хайдеггер, “не обязательно нуждается в ис¬
ториографии. Века без историографии не остаются как таковые уже и без ис¬
тории”. См.: Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1998, С. 396.
8 White II. The Value of Narrativity in the Representation of Reality // Critical Inquiry
(On Narrative). 1980. Vol. 7 № 1. P. 24. См. также: Idem. Metahistory: The
Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimor, 1973. Русс, перевод:
Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Ека¬
теринбург, 2002.
9 Mink L.O. History and Fiction as Modes of Comprehension // New Literary History.
Vol. 1. 1970. P. 557.
10 Cm.: Ricouer P. Temps et recit. T. 1-3. P., 1984-1986. Существует русский пере¬
вод первых двух томов: Рикер П. Время и рассказ. Т. 1-2. СПб., 2000.
11 “Удивительная дефиниция, романтическая, естественно. Ностальгия - сущест¬
вует ли сегодня вообще такое? Не стала ли она невразумительным словом, да¬
же в повседневной жизни? В самом деле, разве нынешний городской человек,
обезьяна цивилизации, не разделался давно уже с ностальгией?” Слова, при¬
надлежащие Мартину Хайдеггеру, я специально привел для того, чтобы упре¬
дить негодование, которое может возникнуть в отношении такого, “слишком”
чувственного, обоснования исторического опыта. Если сам Хайдеггер в ре¬
зультате не постеснялся рассматривать ностальгию в качестве “фундамен¬
тального настроения философствования”, то почему бы и нам не увидеть в ней
“фундаментальное настроение историописания”? Чем философия лучше ис¬
тории? У Хайдеггера это, безусловно, напускное, риторическое негодование
вызвало то определение философии, которое ей дал Новалис: “Философия
есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома” (См.: Хайдеггер М. Ос¬
новные понятия метафизики // Время и бытие. М., 1989. С. 330).
Если же говорить серьезно, то Ф. Анксрсмит далеко не единственный,
кто за последнее время обращается к теме ностальгии в связи с историогра¬
фией. Достаточно упомянуть хотя бы такой известный сборник: The Imagined
Past: History and Nostalgia / Ed. M. Chase and C. Shaw. Manchester, 1989.
12 Ankersmit F. A Phenomenology of Historical Experience. P. 210.
13 Наиболее успешной в этом отношении оказалась работа американского фи¬
лософа Артура Данто. См.: Danto А.С. Analytical Philosophy of History. N.Y.,
1965. Русс, перевод: Данто А. Аналитическая философия истории. М., 2002.
14 Ankersmit F. A Phenomenology of Historical Experience. P. 227. В другом месте он
пишет: “Ностальгическое прошлое - во многом молчаливое и статичное про-
310
m пн недружелюбно к понятным и влиятельным схемам историческом лю
|и >111111. которые любят открывать в прошлом истористы” (Р. 202). “11остлдь-
| и'it i кое прошлое отдает привилегию заднему плану, стабильности и струк-
| \рнм < 1а()илыюсти в ущерб изменению и тому, что позволяет осуществлять
mtpp.t I шппацпю. Поэтому интерес постмодернистского исторического пись-
ми hi .Kin и несущественном и случайном или, точнее, в том, что низводится
и* юрт I л ми до незначительного и случайного” (Р. 203).
.1.у'кие эта разновидность пугающего, которое имеет начало в давно пз-
|". iiiuM, и издавна привычном. (...) Впечатление жуткого возникает, когда
• inp.irioi грань между фантазией и действительностью, когда перед нами
npi д» I лет нечто реальное, что до сих пор мы считали фантастическим...” См.:
Фреш) 3. Жуткое // Фрейд 3. Художник и фантазирование. М., 1994.
| .'(Л 260,277.
I In irpupcтлция Ф. Анкерсмита основывается на работах французского исто-
I • 11г и Роже Кайуа. См.: Caillois R. Les demons de midi // Revue de l’histoire des
и Iipuns. 1937. № 115-116.
I him hi. неподведомственный средствам объективного контроля, характер со-
'|/т wI иного прошлого ставит вопрос о формах историографического мимеси-
• •/. и которых оно дает почувствовать свою неподатливую и при этом весьма
м пн I пую природу. Не имея здесь возможности подробно рассмотреть эту те¬
му. еще раз сошлюсь на статью Ф. Анкерсмита, в которой указанный вопрос
• I» и уждается в связи с традицией противопоставления возвышенного и пре-
I pm hoi о стиля в художественных произведениях. (См.: Ankersmit F.
IniiiMliielion...) Кроме того, чрезвычайно важной для изучения этого вопроса
вредеIавляется мне следующая работа X. Уайта: White Н. Historical
I inplntinent and The Problem of Truth // Probing The Limits of Representation / Ed.
\ l i ledlander. L., 1992. P. 37-53.
КАК ПИСАЛИ ИСТОРИЮ?
Ирина Савельева, Андрей Полетаев
ЗНАЧЕНИЕ И СМЫСЛ “ИСТОРИИ”
Ныне история чаще всего определяется как “наука о прошлом
человека и общества” или, в новейшей версии, как “наука о про¬
шлой социальной реальности”. Но это только одно из значений, ко¬
торые имеет слово “история”. Напомним, что в соответствии с логи¬
ко-семантической терминологией всякое понятие характеризуется
триединством: знак (в естественном языке - слово или словосочета¬
ние), предметное значение (денотат, означающее) и смысл (конно-
тат, означаемое), т. е. реализация значения в знаке. Говоря об “исто¬
рии” следует иметь в виду, что как значения, так и, прежде всего,
смыслы данного “знака” (слова) существенно менялись на протяже¬
нии трех последних тысячелетий.
В этой статье мы кратко рассмотрим, как происходил переход
от одного смысла слова “история” к другому. Речь идет по сути об
эволюции понятий, конкретно - об истории понятия “история”. На¬
чать, естественно, следует с этимологии. Следуя абсолютно утвер¬
дившейся в лингвистике точке зрения, А.А. Тахо-Годи разъясняет,
что ионийское слово “история” (ioxopia) происходит
«от индоевропейского корня wV/, значение которого выступает в лат. video
и русск. видеть. Как видно из греческих слов oida “знаю” или eidenai “знать”,
образованных от того же корня, слова с этим корнем обозначают не просто
зрительное восприятие, но и познавательные процессы, что нетрудно заметить
также и в русск. ведать и нем. wissen, относящихся уже окончательно к сфере
мышления»1.
Ж. Ле Гофф также отмечает:
«Концепция видения как значимого источника знания приводит к идее, что
istor, тот, кто видит, одновременно является тем, кто знает; istorein по-древне¬
гречески означает “разузнавать (стараться узнать)”, “информировать кого-ли¬
бо”. История, таким образом, - это расспрашивание (разузнавание)... Связь ме¬
жду voir и savoir [фр. “видеть” и “знать”], между видением и знанием является,
таким образом, первой проблемой»2.
Первоначально (судя по дошедшим до нас текстам) возникает не
само слово “история”, а родственные слова - ютшр и ютореш. Сло¬
вом, “истор” (“историк”) обозначался человек, собирающий, анали¬
зирующий, оценивающий и пересказывающий некие сведения (не-
312
I \in 1111(|)()рмацию). Таким образом, первоначально “истор” - эчо, с
niuioii стороны, свидетель, очевидец, с другой - сведущий, осведом-
и min.hi человек. Например, у Гомера “истор” (Тотсор) - это третей-
судья, гг. е. человек, выслушивающий свидетельства, оцениваю-
IMIIN их и выносящий суждение об их истинности или ложности3, у
II >i.м ома “истор” - это “сведущий”, “знающий”4.
I '.нагольная форма toTopeo) означала либо видеть, либо собирать
• •»//>пл ельства или сведения, либо рассказывать об увиденном (сви-
»»• и-in,снижать) или пересказывать полученные свидетельства и
• ■ <*■нения. Таким образом это слово имело два основных значения:
но первых, “спрашивать”, “допытываться”, “искать” и т. д., указы¬
вая на “дознавание”, т. е. на выспрашивание или осведомление на ос¬
новании того, что другой человек сам видел или испытал, во-вто¬
рых, “рассказывать, как очевидец, об увиденном”. Такие значения
1«порно встречаются, например, в классической трагедии V в. до
и 1,в частности, у Эсхила, Софокла и Еврипида5.
( ходпые значения имели и другие однокоренные слова. Напри-
Ч| р, и “Послании к Галатам” св. ап. Павла говорится: “... Ходил я в
11г русал им видеться с Петром”6. По мнению известного специалиста
но христианской историографии Д. Фоакс-Джексона, здесь слово
видеться” (LOTopfjaai в греческом оригинале) как раз имеет значе¬
ние “расспросить, получить свидетельства от очевидца”7.
11среходя к самому слову “история”, заметим, что под ним мы бу-
и м подразумевать не только древнегреческое LGTopia, но и соответ-
• тующие однокоренные созвучные существительные в других язы-
I ах натиском (historia), итальянском (storia), английском (history),
французском (histoire) и русском (история). Отчасти сказанное ниже
иуцет относиться и к немецкому языку, хотя слово Historie ныне пра-
I пиески не используется, в основном применяется слово Geschichte,
пи при этом сохраняются слова, родственные существительному
11i .i**11с, - Historiker (историк), historisch (исторический) и т.д.
Ясно, что в разные эпохи и в разных культурах, даже в рамках
нниот и того же языка, значения, как и смыслы этого слова, могли
• мцествепно варьироваться, поэтому здесь мы, естественно, можем
>ы 11. только самое общее и краткое представление об этом вопросе.
\п,||цп лишений слов относится прежде всего к ведению филологов
I мим вистов), а изучение смыслов является прерогативой историков,
I уньтурологов и философов. В частности, в словарях фиксируются
п in риую очередь предметные значения, а не смыслы слов.
Значения слова “история”
Древнегреческий. “ 'Icrropia: 1. расспрашивание, расспросы; 2. исследова-
||Ц' , и lucKainic; 3. сведения, данные, наблюдения; 4. знание, наука; 5. история,
in inpii'ircKoe повествование, рассказ о прошлых событиях”8.
Лиii.iiii». “Historia: 1) исследование; 2) сведение, знание; 3) повествование,
1"п • к.и. описание; 4) историческое исследование, история (historia belli civilis -
in inpmi i ражданской войны)”9.
313
Английский. “History: 1. история (последовательность событий); про
шлое; 2. 1) история (описание последовательности событий)', 2) история, исто
рическая наука; курс истории”10.
Русский. “История: 1) процесс развития в природе и обществе; 2) комплекс
общественных наук (общественная наука), изучающих прошлое человечества;
3) ход развития чего-либо; 4) прошлое, сохраняющееся в памяти люден; 5) рас¬
сказ, повествование; 6) происшествие, событие, случай”11.
В самом общем виде можно выделить три основных значения, в
которых слово “история” использовалось на протяжении более чем
двух с половиной тысячелетий:
1) вид знания;
2) вид текста (в широком значении - дискурс, связный набор вы¬
сказываний и т.д.);
3) вид реальности (элемент, совокупность элементов, процесс,
совокупность событий).
В терминологии нового времени можно сказать, что в примене¬
нии (в том числе и в наши дни) слова “история” наблюдается устой¬
чивая ситуация, при которой одним словом одновременно обознача¬
ется объект и знание об этом объекте. Подобная путаница отчасти
существует и в других областях - например, словами “мифология”,
“экономика” или “психология” может обозначаться как объект, так
и знание о нем. Но только применительно к “истории” такое смеше¬
ние досч итает абсолюта и, что самое интересное, наличествует едва
ли не во всех основных европейских языках, как в романских, так и
в славянских (ср. лат. historia, фр. histoire, англ, history, итал. storia,
русск. история и т. д.).
Для различения знания об объекте и самого объекта слово “ис¬
тория” иногда дополняется второй частью - “графия”, т. е. описание
(подобный прием используется во многих языках - ср. англ, histori¬
ography, итал. storiographia, русск. историография), но это не полно¬
стью решает проблему. Во-первых, слово “история” продолжает
употребляться для обозначения некоего знания наряду со словом
“историография”, во-вторых, “историография” часто используется в
более узком смысле - как знание о развитии “исторических” знаний
или как история изучения какой-либо проблемы.
Такая сохраняющаяся неопределенность связана, на наш взгляд,
и с тем, что у слова “история” остается (в отличие, например, от
“психология”) не два, а три значения: знание, текст и реальность.
Эти значения взаимосвязаны: текст является реальностью, а соци¬
альная реальность включает в себя тексты; знание выражается в
текстах, а тексты представляют собой объект знания; знание ото¬
бражает реальность и, одновременно, конструирует ее. Наличие у
слова “история” трех значений, стихийно сложившихся еще в древ¬
ности, в XX в. было концептуализировано в рамках социологии зна¬
ния, семиотики и философии (прежде всего, в феноменологии и гер¬
меневтике). Быть может, именно поэтому с конца XIX в. “история”
314
ИГ1ИМС1ШО оказывается в центре самых разнообразных теорстичс-
• mix м методологических дискуссий.
Различение трех значений наглядно проявляется в рамках систе¬
мы человеческих действий-можно “писать историю” (текст), “зани¬
маться историей” (знанием), “творить историю” (реальность) и т.д.
Пи шожны и другие варианты: можно сравнить, например, различие
между выражениями “писать историю” (текст) и “описывать исто-
рню” (реальность). А, скажем, выражение “изучать историю” в рав¬
нин мере может относиться и к истории-знанию, и к истории-реаль-
III >е I II.
впрочем даже разделение трех значений слова “история” - исто¬
рическое знание, исторический текст и историческая реальность -
ж гаиляет открытым вопрос о смыслах, которыми наполняются эти
тачепия. Говоря о смысле, мы имеем в виду конкретное содержа¬
ние данного значения, его специфику, характерные особенности, ко-
inpue позволяют отличить слово “история” в данном значении от
иругнх слов с тем же значением. Первое, наиболее наглядное много-
пиразие смыслов, затрудняющее трактовку понятия “история” во
ж е \ грех значениях, связано с использованием данного термина как
а единичном, так и в общем смысле.
П значении текста понятие “история” используется в настоящее
время в основном в единичном смысле, для обозначения конкретно-
in текста (рассказа, дискурса). Однако в эпоху античности более
распространенным был общий смысл, обозначающий литератур-
|||.ш жанр в целом (ср. противопоставление поэзии и истории у Ари-
| I отеля и др.). В новое время для обозначения общего смысла исто¬
рии текста это понятие стали доопределять, обозначая его как “ис-
юрпческая литература”, “историческая проза”, “исторический ро-
м.ш” (последнее, впрочем, опять-таки может использоваться как в
• циничном, так и в общем смысле).
В значении “знания” термин “история” используется ныне в ос¬
титом в общем смысле, а для более конкретных смыслов вводятся
пополнительные определения по предмету знания (история Рима,
I loiioro времени, Второй мировой войны и т. д.).
11 а конец, в значении “реальности” термин “история” фигуриру-
• I и равной мере и в единичном, и в общем смысле. Первый смысл
о» иоспно распространен в обыденном языке (случилась история,
upon юшла история), второй - чаще используется в профессиональ¬
ном Мексике (история человечества и т.д.).
В данной статье мы кратко охарактеризуем эволюцию смыслов
• р* ■ х основных значений слова (термина) “история”. При этом, есте-
• I пенно, следует иметь в виду, что если лингвистическая реконст¬
рукция значений слова “история” может быть признана относитель¬
но надежной, то историко-философская и культурологическая ре-
• отчрукция смыслов в большинстве случаев имеет весьма субъек-
11111111.11i характер.
315
Античность: формирование значений
Анализ значений и смыслов “истории” в эпоху античности вы¬
зывает особую сложность. Во-первых, в рамках античности как оп¬
ределенного временного периода в развитии европейской культуры,
охватывающего примерно тысячелетний период (с V в. до н. э. по
IV-V вв. н. э.), можно выделить по крайней мере три историографи¬
ческих традиции - греческую, римскую и иудейскую (начиная с эпо¬
хи эллинизма, когда отдельные иудейские авторы начинают писать
на греческом языке). С хронологической точки зрения сюда же от¬
носится и начальный период становления христианской традиции,
впитавшей в себя три “национальные” традиции. Поэтому с целью
некоторого упрощения изложения здесь мы ограничимся только
греческой и римской историографией.
Во-вторых, применительно к этому периоду мы вынуждены
опираться на крайне скудные источники. Эти источники хорошо из¬
вестны, поскольку они неизменно цитируются в любых работах по
истории историографии и сводятся к отдельным фразам, в лучшем
случае - небольшим фрагментам текста, непосредственно посвя¬
щенным понятию “история”. Естественно, что из этих отрывочных
соображений, высказанных разными авторами на протяжении не¬
скольких сотен лет, никакого систематического представления о
смысле, который придавался историческому знанию, составить не¬
возможно. Не слишком проясняет ситуацию и анализ сочинений, ко¬
торые в античности именовались “Историями”: как правило, им пы¬
таются приписывать сегодняшние смыслы. Одним из проявлений
этого является тот факт, что одни и те же сочинения, написанные в
античности, историки именуют “историографией” (А. Немиров-
ский), философы - “философией истории” (А. Лосев), а филологи -
“исторической прозой” (М. Гаспаров).
И все же, на наш взгляд, на протяжении примерно тысячелетия,
с IV в. до н. э., когда были написаны первые известные нам рассуж¬
дения Аристотеля об “истории”, и по V в. включительно, доминиру¬
ющим значением слова “история”, как в греческом, так и латинском
языках было значение “текста”12. Значения истории-знания и исто¬
рии-реальности играли вторичную или даже периферийную роль в
античной культуре, являясь производными от истории-текста.
Смыслы “истории” как текста естественным образом делятся на
три семиотические группы - синтаксические, семантические и праг¬
матические. С синтаксической точки зрения “история” выступала
как относительно самостоятельный литературный жанр, обладаю¬
щий довольно жестко заданными параметрами. Речь шла об опреде¬
ленной стилистике, композиции, форме изложения материала (хотя
синтаксические смыслы “истории” как текста постоянно менялись
во времени, да и в рамках одной эпохи жанровые каноны были от¬
нюдь не абсолютными).
316
< Iпчки прения семантики “исторические” тексты довольно
111111• • мрипоретают смысл “истины” или, в современных терминах,
• и11 и дщиются как тексты, содержащие истинные высказывания,
• И" а.Д1 • всего высказывания о существовании, суть “факты”. И
-mih и,| практике “исторические” тексты могли не соответство-
в критерию истинности (что иногда прямо признавали и сами
ns «и1датсли), этот смысл остается одним из основных вплоть до
1МИ1ИЧ днем. Семантический смысл “истории-текста” выступал в
I .гиа тс основы для формирования второго значения, а именно
in трип реальности”.
11акопец, что касается прагматической составляющей, то ис-
тричсские тексты были призваны выполнять определенные
Фм1кцпн, в общем виде - “приносить пользу”. Эта польза была
«к рсдственно связана с содержащимся в исторических текстах
иыппем. Таким образом, прагматические смыслы “истории-тек-
• I *Т* тужили основой для формирования значения “истории-зна-
1111 ч' *
а) История-текст
Как отмечалось выше, в значении истории-текста “история” мо-
I • I иметь общий и конкретный смысл. С одной стороны, “история”
ши» тачала конкретный текст (дискурс, рассказ), с другой - опреде-
паи тип текстов (литературный жанр). Практически все выска-
м.ш.нши по поводу “истории”, которые можно найти в сочинениях
• hi 111 * 1111 > 1 х авторов, связаны с обсуждением именно проблемы исто-
I>ин iг кета в общем смысле.
Мерные “исторические” тексты еще могли иметь поэтическую
фирму. В этом проявлялась связь “истории-текста” с ее непосредст-
и» иными предшественниками - героическим эпосом и гимнической,
I • прославляющей, поэзией. Предшественниками истории как
при мического литературного жанра считаются произведения ио-
* mix писателей в Греции (Гекатей из Милета, Гелланик из Мети-
|• мы, Геродот из Галикарнаса). При этом сами эти авторы не ис-
|ц ни. мнили слово “история” не только в названиях своих работ, но
ы г.I' в тексте (в отношении работ Гекатея и Гелланика можно, ес-
|• * ничто, говорить лишь о сохранившихся отрывках). В аттиче-
• I «»п Греции первоначально этих писателей именовали просто “ло¬
ми |>.и|ымп” (прозаиками), такое обозначение использует, в частно-
• I и. Фукидид в конце V в. до н. э.13
< им Фукидид, хотя и проводил различие между жанром произведе¬
нии "иогографов” и своим трудом, также еще не обозначал его как
и. тршо”. Ьолее того, ни Фукидид, ни его продолжатель Ксенофонт
и* \ п»» |рсбляли слово “история” не только применительно к своим со-
* пням, по и вообще в тексте. Фукидид начинает свое произведение
I типцом ^иусурафс, “записал” (в других вариантах написания -
• и,' ,'|ки\)\) (JUYYpoupri), которое и переводится обычно как “написал ис¬
317
торию”14. Что касается Ксенофонта, то его труд, именуемый в русском
переводе как “Греческая история”, насколько можно судить, вообще
назывался “Элленика”.
В сохранившихся текстах впервые слово “история” для обозна¬
чения определенного литературного жанра встречается только в се¬
редине IV в. до н. э. у Аристотеля в “Поэтике”, там же он впервые
называет Геродота “историком” в значении “автор исторического
сочинения”. Это обозначение широко распространяется в эпоху эл¬
линизма, т. е. в ш—I вв. до н. э., когда историография становится ед¬
ва ли не основным прозаическим жанром в греческой литературе.
Только в эллинистический период появляются труды, использую¬
щие слово “история” в названии: именно тогда оно приписывается к
сочинениям более ранних авторов - Гекатея, Геродота и других, - и
их устойчиво начинают называть “историками”15.
Восстанавливая “историческую справедливость”, следует отме¬
тить, что ныне существующие клише, согласно которым первым
“историком” был Геродот, а до него были “логографы”, выглядят
абсолютно нелогичными. Судя по сохранившимся фрагментам,
ионийские авторы (Гекатей, Гелл аник и Геродот) представляли од¬
ну школу (жанр, стиль), а Фукидид и его последователи (Ксенофонт,
Филист, Феопомп) - другую, причем ни те, ни другие не именовали
себя “историками” и не писали “историй”. Но уж поскольку, начиная
с эпохи эллинизма, термин “история” стал прилагаться к сочинени¬
ям всех указанных авторов, логичнее не делить их на логографов и
историков, а говорить, пользуясь терминологией Фукидида, о лого¬
графической и ксиграфической (синеграфической) школах в грече¬
ской историографии, причем к первой школе явно относится и Геро¬
дот. Если же все-таки делить греческих авторов на логографов и ис¬
ториков, то первым “историком” был никак не Геродот, а в крайнем
случае Фукидид, хотя скорее всего этот титул в строгом смысле дол¬
жен принадлежать какому-то автору начала III в. до н. э.
Считается, что если греческая “история-текст” выросла из про¬
изведений писателей-прозаиков, то предшественником римской “ис¬
тории” были так называемые анналы, т.е. выставлявшиеся ежегод¬
но перед резиденцией великого понтифика доски с записью имен
высших чиновников и важнейших событий года, как то: лунных и
солнечных затмений, знамений, позднее - сведениий о повышении
цен, войнах и т. д. Первыми “анналистами”, попытавшимися свести
эти записи воедино, называются жившие в конце III - середине II в.
до н.э. Квинт Фабий Пиктор, Луций Цинциний Алимент, Гай Ацил-
лий и Авл Постумий Альбин, писавшие еще на греческом языке.
Предполагается, что между 130 и 114 гг. до н. э. эти записи были све¬
дены Публием Муцием Сцеволой в 80 книг “Великих анналов”, ко¬
торые и послужили основой для Ливия. Парадокс заключается в
том, что ни работы первых (так называемых старших) анналистов,
ни труды их последователей не сохранились, а первыми из дошед-
318
тих до нас (в сколько-нибудь значительных фрагментах) “историчс-
• mix” произведений римских авторов являются поэмы Гноя Невня
(ум. 201 г. до н. э.) “Ромул”, “Класцидий”, “Пуническая война” и
"Анналы” Квинта Энния (239-169 гг. до н. э.).
Римская историческая проза складывается во II—I вв. до н. э., по
помучает наиболее полное воплощение в период Ранней империи в
рамках так называемой риторической истории. М.Л. Гаспаров и
А Д. Михайлов отмечают:
“Цель риторической истории, наиболее близкой к художественной литера-
ivре воссоздание внешней картины событий во всей их яркости и живости.
Пну три риторического направления имеются две тенденции - эпическая и дра¬
ма I нческая; первая тяготеет к широте и обстоятельности, вторая - к глубине и
напряженности; образец первой - Ливий, второй - Тацит”16.
Со стилистической точки зрения к исторической прозе, как к
I ре ческой, так и к латинской, предъявлялись весьма высокие требо¬
вания. Исторические сочинения, как любой литературный жанр,
должны были соответствовать определенным правилам и приемам
и июжения - общелитературным (например, использование тро¬
нов ~ гипербол, метафор и прочее), равно как и специфичным для
данного вида литературных произведений или текстов.
11оскольку история выступала в качестве рода литературы, антич¬
ные авторы неоднократно писали об истории как о самостоятельном
/Каире. В простейшем и наиболее известном виде это сводилось к раз-
мичпю истории и поэзии у Аристотеля, которое позднее было повто¬
рено Цицероном, но существовали и более сложные варианты. Так,
11олнбий проводил грань между историей, с одной стороны, и трагеди¬
ен н риторикой - с другой. Дионисий Галикарнасский выделял в каче-
* I не отдельных жанров историю, поэзию, трагедию, философию и ри-
Iорику. Лукиан подчеркивал отличие истории от похвального слова
( НПчОМИЯ), поэзии, философии, риторики и мифологии.
О литературных требованиях к истории-тексту рассуждал, в ча-
» I пости, Цицерон (106-43 гг. до н. э.) в трактате “Об ораторе”, под¬
черкивая отличие настоящей “художественной истории” от “просто-
m рассказа о событиях”17. Необычайно ярко “филологический”
ппдход к истории выражен у Дионисия Галикарнасского (ок. 55 - ок.
К | г. до н. э.), который проводит превосходный литературоведческий
.ШПМ1П текстов Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Филиста и Фео-
пимпа18. Много внимания уделено синтаксическим (стилистическим)
чпрпктеристикам исторической прозы, “языку и способу изложе¬
ния” в известной работе Лукиана из Самосаты (ок. 120 - ок. 180 гг.
п >.) “Как следует писать историю”19.
Тем нс менее, несмотря на важность, которая придавалась худо-
I гс шейным (синтаксическим) характеристикам исторической про-
II,I, они пс были решающим параметром для демаркации истории и
пр\ч их литературных жанров: гораздо более существенными счита-
<1 m i. семантические и прагматические параметры истории-текста.
319
б) История-реальность
Поскольку основным значением “истории” был “текст”, то про
блема “истории-реальности” также обсуждалась преимущественно и
рамках значения “истории-текста”. По существу античные авторы
уже поставили проблему соотношения текста и реальности.
Во-первых, немного актуализируя античное понимание “исто
рии”, можно сказать, что в нем, пусть в зачаточной и неявной фор
ме, присутствовало интуитивное осознание того, что реальность (по
крайней мере социальная) не мыслится вне текста. Эта идея, как из¬
вестно, приобрела особую популярность во второй половине XX в.
Во-вторых, было введено различие между “реальностью” и “вы¬
мыслом”. Традиционная топика всех дошедших до нас рассуждений
об истории (историях-текстах) - это требование описания того, что
“было на самом деле”. Но в этом античная трактовка соотношения
текста и реальности радикально отличалась от современной. К исто¬
рии относились тексты, отображающие “реальность”, а к другим
литературным жанрам (к художественной литературе, в современ¬
ной терминологии) - тексты, создающие “вымысел”. Забегая впе¬
ред, заметим, что в рамках современных представлений и термино¬
логии любой текст создает (конструирует) “реальность”, которая
подразделяется на “действительную” и “вымышленную” с бесконеч¬
ным числом промежуточных вариантов между этими двумя идеаль¬
ными типами, строго говоря, не существующими в чистом виде.
Тем не менее при всей условности разделение литературы на ис¬
торию и все прочие литературные жанры соблюдалось довольно
строго. Никто не считал “Илиаду” или “Энеиду” принадлежащими к
жанру “истории”, равно как никто не называл Гомера или Вергилия
“историками”. Причем историческая литература (история-текст) от¬
личалась от других жанров не столько синтаксическими параметра¬
ми (хотя они тоже играли определенную роль), сколько семантиче¬
скими. Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что
отличие исторических текстов от “художественной литературы”,
т. е. поэзии, трагедии и т. д., определялось типом описываемой (кон¬
струируемой) в этих текстах реальности - соответственно, “действи¬
тельной” и “вымышленной”20. По существу впервые эта мысль про¬
звучала у Аристотеля в “Поэтике”:
“... Историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой
прозою (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все рав¬
но останется историей, в стихах ли, в прозе ли), - нет, различаются они тем, что
один говорит о том, что было, а другой - о том, что могло бы быть. Поэтому
поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об об¬
щем, история - о единичном”21.
В эпоху эллинизма возникают более изощренные подходы к
проблеме “вымысла” и “реальности”. Так, уже по крайней мере во
II в. до н. э. появляется троичная классификация повествований, ко-
320
| • • | • i.i* * подразделяются на истинные, ложные и “как бы” истинные22.
• in I ч»-ма получила свое каноническое оформление уже в римской
I*111«11Hike, прежде всего у Марка Фабия Квинтилиана (ок. 35 -
• и ')(»I г.). 11озднее этот подход был воспроизведен греческим фило-
• пфом ( екстом Эмпириком (вторая пол. II - нач. III в.) и Марцианом
I' ом»* и 111 > i I (первая пол. V в.).
Античные классификации нарративов
К nun I илиаи: “И так как повествований (кроме того, которым мы пользу-
■ м. и и» удсбпых делах) имеется, как мы знаем, три вида: сказка, которая содер-
» in • и и I pin 'одних и поэмах, далекая не только от правды, но даже и от правдо-
нмциомя; вымысел, неправдивый, но правдоподобный, который изображают
• ммгдмн; история, в которой излагаются случившиеся события, - то поэтиче-
• I in | ПМД1.1 повествования] мы уступили грамматикам: а преподаватель ритори-
• и ну» и. начнете исторического [вида повествования], в котором настолько же
• •Huмне прочности, насколько и правды”23.
< Vkct Эмпирик: “Из повествований одно является историей, другое - мн-
• |ц iM и I ретье - вымыслом. Из этого история есть изложение чего-нибудь нстин-
и фактически происшедшего ... Вымысел же есть изложение предметов,
-иin п не бывших, но представляемых как бы бывшими, каковы, например, ко¬
мические сюжеты и мимы. Наконец, миф есть изложение предметов, не могу-
iiiiis по шикнуть и ложных”24.
1\1лрцпан Капелла: “Повествований имеется четыре рода: история, сказка,
вымысел, деловой или судебный текст. История - это как у Ливия; сказка - не¬
правдивая и неправдоподобная, как превращение Дафны в дерево; вымысел -
• hi ч »дсржптся не случившееся, а то, что могло случиться, как в комедиях -
• I ра \ перед отцом и любовь к гетере; а судебное повествование - это изложе¬
ние енучившихся или правдоподобных событий”25.
Как отметил Г. Дашевский, к которому мы обратились за по¬
мощью и переводе указанных отрывков на русский язык, вместо
I радицнонного противопоставления “вымысел-реальность”, в
рамках этого подхода вводится две пары признаков: “истин¬
ным неистинный” (или “правдивый-неправдивый (ложный)”) и
11 ра вдоподобный-неправдоподобный” (или “реалистичный-не-
ргамистичный”). Классификация нарративов в этом случае теоре-
I и чески состоит из четырех “клеточек” (см. схему). В первой
к меточке” этой схемы находится fabula - неистинный (неправди-
iii.ni) и неправдоподобный (нереалистичный) нарратив (повество-
п.nine), представленный в трагедиях и поэмах. Во второй - argu-
mciiium, неправдивый, но правдоподобный (реалистичный) нарра-
I ми (повествование), представленный в комедиях. Третья клеточ-
I а. п которой должен помещаться правдивый (истинный), но не¬
правдоподобный (нереалистичный) нарратив, у Квинтилиана,
< Vk па Эмпирика и Марциана Капеллы остается пустой. Ее ак-
| мвмое заполнение начнется уже в христианской литературе, ко-
I да повсеместно распространенными станут повествования об
'нетинных чудесах” (miraculum). Наконец, в четвертой “клеточ-
ы,‘’ находится история, правдивый (истинный) и правдоподобный
II I Inino hisioricus. Кн. I
321
Матричная схема классификации нарративов
Типы нарративов
Неправдивый (ложный,
вымышленный)
Правдивый (истинный,
действительный)
Неправдоподобный
fabula
miraculum
(нереалистичный)
(трагедии, поэмы, мифы)
(жития святых)
Правдоподобный
argumentum
historiam
(реалистичный)
(комедии)
(реалистичный) нарратив (Марциан Капелла в эту же клеточку
помещает судебные тексты, о которых Квинтилиан упомянул
лишь вскользь).
Возникает проблема, как переводить в этом случае латинские
fabula и argumentum. Традиционно в русско- и англоязычных работах
по античной историографии fabula переводится как “вымысел, вы¬
мышленное повествование/fiction”, a argumentum - как “реалистиче¬
ское повествование/realism”26, однако этот вариант представляется
не вполне точным. Заметим, что эта проблема в разных вариантах
активно обсуждалась в русской семиотической школе, в том числе в
работах В. Проппа, Е. Мелетинского, В. Топорова, Г. Левинтона и
других27. В соответствии с этим подходом, в современных переводах
римских авторов fabula передается как “сказка” (ср. франц. fablio,
англ, fable), a argumentum - как “вымысел” (Секст Эмпирик, писав¬
ший по-гречески, на месте fabula в этой схеме использовал слово
“миф” - (pOGog).
Потребность в текстах, изображающих реальность (конструиру¬
ющих действительную реальность, в современной терминологии),
определялась, конечно, в первую очередь прагматическими сообра¬
жениями - стремлением к накоплению социального опыта, форми¬
рованию образцов поведения и т. д. (к этому мы вернемся чуть ни¬
же). Но существовало и еще одно обстоятельство, которое часто ус¬
кользает от внимания исследователей: рассказы очевидцев или рас¬
сказ о том, “что было на самом деле”, во многих случаях вызывает
не меньший, а то и больший интерес слушателей/читателей.
В полной мере это относится и к профессиональным текстам:
со времен античности интерес к действительно произошедшим со¬
бытиям не уступает, а зачастую и превосходит интерес к событи¬
ям вымышленным. Потребность и интерес общества к текстам,
описывающим “действительную реальность”, постоянно питает
стремление авторов выдавать тексты, описывающие/конструиру-
ющие вымышленную реальность за тексты, описывающие/конст-
руирующие подлинную реальность (в современной англоязычной
терминологии эти два типа текстов обозначаются, соответствен¬
но, как “fiction” и “non-fiction”).
322
Уже в античности было написано множество произведений, ко-
inpue их авторы именовали “историями” (описаниями "рсалыю-
< ш”), по по существу они являлись разновидностью “вымысла” или
sудожествснной прозы”. Многие из этих авторов не скрывали па-
1111 • 11 in "вымысла” в своих текстах, и использование слова “история”
и м.пиапиях было скорее формой литературной игры (как, напри¬
мер, "11естрая история” Элиана). Но вместе с тем все чаще стали по¬
ни пяться фальсификаты, авторы которых сознательно пытались
шичтн читателя в заблуждение, выдавая вымысел за действитель¬
на и, путем придания этому вымыслу статуса “исторического тек-
• 1,Г. Наглядный пример - знаменитые фальсификаты “истории”
I роя некой войны, появившиеся в Риме в IV-V вв. н. э.
Речь идет о работах, якобы написанных непосредственными
участниками Троянской войны: “Дневнике Троянской войны” Ди-
I I пса с Крита и “Истории о разрушении Трои” Дареса (Дарета, Да¬
рия) Фригийца, которого упоминает Гомер в начале 5 песни “Или-
нцьГ (ст. 9-11) и который также упомянут в “Энеиде” Вергилия.
* >оа фальсификата были изготовлены, по-видимому, во II в. н. э. и
написаны по-гречески, а затем переведены на латинский (“Днев¬
ник” неким Луцием Септимием в IV в., “История” - неизвестным
переводчиком в конце V в., который выдавал его за перевод Кор¬
не пин Неиота, сделанный якобы в I в. н. э.). Обоим сочинениям, в
лучших литературных традициях, были предпосланы предисловия
переводчиков, в которых излагались захватывающие истории о
him, как были “найдены” эти рукописи, принадлежащие “очевид¬
цам” Троянской войны.
В течение тысячи лет (до самого XVII в.) слава Дареса и Дик-
| пса затмевала славу Гомера, который был практически неизвес-
i( ii и средневековой Европе. На эти работы опирались историки от
I It идора Севильского до Бодена и их использовали в качестве “ис-
I прической” основы авторы множества литературных произведе¬
нии. В 1997 г. работа Дареса была издана в России, но уже, естест-
и«что, как (цитируем аннотацию) «произведение позднеримской
'in 1сратуры, относящееся к жанру так называемых “мифологиче-
< к и х романов”»28.
в) История-знание
Древнейшее значение слова “история” - “познавательный акт”
пни "процесс познания” - возникает еще в ионической Греции и со¬
чиняется по крайней мере вплоть до первых веков нашей эры как в
I ре песком, так и в латинском языках (может быть, и позже, но мы
не располагаем такими данными).
Как показано А. Тахо-Годи, в значении “процесс (акт, способ) по¬
пы и ия” слово “история” впервые встречается в работах ионийских
философов, например, у Фалеса “история” - это “исследование”. Осо-
пенио употребительным это значение становится в аттической Гре-
II
323
ции в IV в. до н. э.: у Платона “история” означает “познание” (напри¬
мер, “познание природы”); у Аристотеля - это “познание” или “иссле¬
дование” как процесс (например, “исследование души”); у Демосфе¬
на - “понимание” и т.д. Несколько позже возникает значение “исто¬
рии” уже не как процесса познания, а как “знания”. При этом в Древ¬
ней Греции доэллинистического периода слово “история” в значении
знания применялось для обозначения самого разнообразного, если не
сказать любого, знания. Например, у Гераклита (ок. 540-480 гг. до
н. э.) “история” - это “знание”, но прежде всего в натурфилософском
значении. Гиппократ (ок. 460-377 гг. до н. э.) понимал под “историей”
“знание того, что такое человек, по какой причине он появляется и
прочее в точном виде”. “История” в значении некоего “знания” встре¬
чается также в трудах Платона и Аристотеля, но смысл, который они
вкладывали в это слово, не вполне ясен29.
В эллинистической Греции история-знание начинает связы¬
ваться с историей-текстом (дискурсом): как знание, содержащееся
в истории-тексте. Однако следует подчеркнуть отличие этой связи
в эпоху античности от ее современного вида. В Древней Греции и
Риме “история” в значении знания имела не общий, а конкретный
смысл, соотнесенный с определенным текстом, который, соответ¬
ственно, и “изучала история”. Именно так, согласно А.-И. Марру,
“история” изучалась в эллинистической Греции в рамках грамма¬
тических занятий в школах второго уровня30. Главная часть школь¬
ных упражнений в области “истории” состояла в анализе текстов
(причем не только прозаических, но и поэтических). Вначале про¬
водился лексический анализ (специфический словарь данного поэ¬
та или прозаика), затем морфологический анализ (стилистические
формы и этимология). Лишь после этого начиналось изучение со¬
держания текста.
“После формы - фон, или, говоря языком греческих грамматиков, после
уХсоааг)|ШТ1коу - icrropiKOv. “Истории”, loxopiai, - это все, что рассказывает по¬
эт о людях, местах, временах и событиях... Просвещенный человек и даже хо¬
рошо воспитанный ребенок должны были знать, что за человека или место упо¬
мянул поэт... Ученость полностью подчиняла себе образование и культуру:
нужно было знать, например, список людей, воскрешенных искусством Аскле-
пия, или что Геракл вышел лысым из чрева морского чудовища, которое про¬
глотило его, когда он хотел спасти от него Гесиону...”31.
В результате “история” в подавляющем большинстве случаев не
включалась в основные схемы классификации знаний, весьма попу¬
лярные со времен Платона и Аристотеля. Лишь изредка “историю”
в узком смысле (как разъяснение текстов древних авторов) включа¬
ли в “грамматику”, открывавшую список “семи свободных ис¬
кусств” - например, у Филона Александрийского (20 г. до н. э. -
40 г. н. э.) или у Марциана Капеллы (первая пол. V в. н.э.)32.
Но несмотря на доминирование “филологических” представле¬
ний об “истории”, в эпоху античности наметились и некоторые гно-
324
• • «нин и'кткис подходы к “истории-тексту”. Иными слонами, целый
рчц литров пытался сформулировать, какое именно знание должно
• мдгр,клт1.о1 в “исторических” текстах. Эта смысловая линия была
< ич мил с назначением “исторического знания”, его прагматической
0 ом функциональной составляющей.
< К ионная функция истории-текста - приносить пользу, в отли¬
чие ог “художественной литературы”, которая должна доставлять
уцоиопьствие. Об этом писали Фукидид (хотя и не используя слово
in юрпя”), Полибий, Цицерон, Квинтилиан, Лукиан33.
I 1онятие “пользы” исторических сочинений связывалось в пер¬
нут очередь с “сохранением памяти о деяниях”. Можно сказать, что
pi чь шла о фиксации социального опыта и о соответствующем на-
I-пн пенни знаний, которые могут пригодиться в будущем. Конкрет¬
ные же представления о том, для чего это нужно, задавались, в свою
очередь, целями и функциями, которые приписывались истории-
ныишо. С “функциональной” точки зрения “история” прежде всего
подразделялась на два направления, которые можно обозначить как
• оциально-политическое и морализаторское.
И рамках социально-политического направления “история” трак-
1 ома паев как знание, предлагающее способы решения текущих
ироолем, например, в области военного искусства, государственного
управления, внутренней и внешней политики. Поэтому особое зна-
чемме придавалось не только правдивому и точному описанию про-
1ИПШСДШСГО, но и воссозданию внутреннего смысла событий, их
причинно-следственной связи, т. е. пониманию смысла происходя¬
щею. Особенно четко эту линию проводил Полибий34, но она встре¬
чается и у Цицерона, и у Лукиана.
Пели политическая история пыталась объяснить функциониро¬
вание социального мира, то морализаторская историческая проза
t I липла задачу формирования моральных образцов поведения.
Имрочем “обществоведческая” функция часто смыкалась с морали-
м юрской.
11о независимо от конкретных функций, приписываемых исто¬
рическому знанию, его спецификация шла по трем направлениям,
i.ninpbie можно условно разделить по методу, по предмету и по вре¬
мени, в зависимости от семантических и прагматических параметров
hi трических текстов.
I. Метол (каким образом)
11оскольку история-текст, в соответствии с приписываемыми ей
| емлитическими и прагматическими характеристиками, должна бы-
>1.1 описывать реальность, “то, что было на самом деле”, эта установ-
I а подкреплялась определенными методическими правилами, при¬
вивными обеспечить соответствие семантическим и прагматиче-
1 ким требованиям.
Прежде всего требовалось использовать надежные источники.
1дгсь большинство следовало классическим формулировкам Геро¬
325
дота, излагавшего “сведения, полученные путем расспросов”
(юторгцд йлобе^1д), и Фукидида, который писал “на основании сви¬
детельств” (ёх TCKpripiCDv), т .е. “записывал события, очевидцем ко¬
торых был сам, и то, что слышал от других, после точных, насколь¬
ко возможно, исследований (проверок)”35.
Позднее в качестве “источника” начинают выступать предшест¬
вующие тексты, например, римские анналы или более ранние “исто¬
рические” тексты. Но и в этом случае конечным источником сведе¬
ний остаются личные наблюдения. Таким образом, иерархия “источ¬
ников” по степени надежности выглядела следующим образом: уви¬
денное лично; услышанное от тех, кто видел лично; прочитанное у
тех, кто видел лично, и т. д.36
Второе требование, которое опять-таки было сформулировано
еще Фукидидом, - критическое отношение к рассказам “очевидцев”,
если к таковым не принадлежал сам автор. Позднее к этому добав¬
ляется и требование критического отношения к письменным тек¬
стам, используемым в качестве источника. Речь, конечно, не шла о
критике текстов, как ее понимали в новое время, но зачатки этого
подхода были сформулированы еще в античности.
Третье методическое требование, предъявлявшееся авторам ис¬
торических сочинений, состояло в том, что они должны излагать
сведения, во-первых, правдиво, во-вторых, беспристрастно (“без
гнева и пристрастия”, пользуясь выражением Тацита), в-третьих, без
боязни власть предержащих и т. д. Иными словами, историки долж¬
ны были продуцировать “чистое знание”, незамутненное никакими
личностными или социальными факторами. Внешне это требование
выглядело вполне разумно, и лишь в XX в. оно было подвергнуто
серьезной ревизии.
2. Предмет (о чем)
Вторая смысловая линия “истории” в значении знания была
связана с предметной областью. С предметной точки зрения “исто¬
рическое знание” могло также иметь самые разнообразные смыс¬
лы, охватывающие любые компоненты божественной, природной
и социальной реальности37. Достаточно вспомнить такие извест¬
ные работы, как “История животных” Аристотеля, “История рас¬
тений” его ученика Теофраста или “Естественная история” (“Исто¬
рия природы”) Плиния Старшего. Точно так же многие историче¬
ские сочинения, особенно в доэллинистическую эпоху, включали
описание божественной реальности - теогонии, теокрасии и т. д.
Но постепенно доминирующей темой исторических сочинений ста¬
новятся события социальной жизни, т. е. человеческие действия
или “деяния” (res gestae).
Объектами исторических сочинений были все три подсистемы
социальной реальности: социальная система, система культуры и
система личности, хотя им уделялось разное внимание. Основной
интерес вызывала социальная система, в рамках описания которой
326
и iii11114ном мире различали большую форму исторического нове-
• I п« мюним, т.е. историю всех событий за сравнительно большой пе¬
риод времени, и малую форму - монографию, посвященную како¬
му ||и()о конкретному событию38. Объектом “малых” историй слу-
I м >ш прежде всего военные и политические события (классиче-
• I ими примерами являются работы Саллюстия - “Югуртинская
и» tuna”, “'Заговор Катилины” и другие). В меньшей степени истори-
1м интересовались системой культуры, исключение составляла,
ножнпуй, лишь история искусства39. До некоторой степени этот
111 и >( и* п компенсировался в истории личностей - весьма популяр-
mar и античности биографические произведения в основном, ко-
о. посвящались политическим деятелям, но все же достаточно
рагироетранены были и биографии “деятелей культуры” - фило-
• и(|н>||, ораторов, историков и т. д.40
Л Время (когда)
11еемотря на то что в античности были по сути заложены осно¬
вы современной хронологии41, это, как ни странно, мало повлияло
на историю. Никакого акцента на прошлом в античных и средневе-
I • ив.lx “Историях” не было: прошлое присутствовало в них лишь по-
|мму, что любое событие к моменту рассказа о нем уже стало про¬
минам!
Волее того, семантические и прагматические характеристики
м« трических текстов требовали ориентации на настоящее (точнее,
на онмжайшее или “актуальное” прошлое). Описание увиденного и
пережитого самим автором обеспечивало “истинность”, а осмысле¬
ние недавних событий увеличивало пользу истории. Поэтому боль¬
шинство авторов подчеркивало, что история должна описывать на-
« ивнцес или ближайшее прошлое.
I два ли не единственное исключение - это высказанное Цице-
Iмнк>м в одной из его ранних работ замечание о том, что “история за-
мммается деяниями, находящимися за пределами нашего времени”
ihr.ioria est gesta res ab aetatis nostrae memoria remota)42. Но в своих
ПМ1ДНПХ работах он упоминал о том, что предпочтительнее писать
ж Юрию того, чему сам был свидетелем или участником. Так, в ди-
ii'ini г “О законах”, обсуждая возможность написания им “историче-
• м»и> повествования”, Цицерон говорит о себе в третьем лице (уста¬
ми ( моего младшего брата Квинта): “Марк предпочитает рассказ о
• имремемных ему событиях, дабы иметь возможность охватить те из
ммч, и каких он участвовал сам”43.
Мо мнению А. Немировского, именно важность “актуальной”,
•пиремсиной” истории подчеркивал Полибий, проводя различие
между своей “прагматической” историей, с одной стороны, и генеа-
ии| мческой историей (под которой он подразумевал, пользуясь сов¬
ременной терминологией, этиологические и героические мифы) и
п< трней, посвященной переселению народов, основанию городов и
рн him I ню колоний - с другой44. Два последних вида истории относи-
327
лись к отдаленному прошлому, и именно этим, в первую очередь, от¬
личалась от них прагматическая история. «... “Прагматейя” не обо¬
значает метода Полибия... а употребляется [им] в значении “совре¬
менная история”, т.е. история, повествующая не о далеких временах,
а о современности»45, - подчеркивает А.И. Немировский.
Акцентирование связи истории с ближайшим, “актуальным”
прошлым, сближающимся с настоящим, можно обнаружить и у дру¬
гих авторов. Эта специфика истории в античном понимании исполь¬
зовалась, в частности, как один из критериев различения истории и
летописей:
“... История от лстоинси отличается тем, что хотя то и другое есть рассказ
о происшедших событиях, однако история есть рассказ о тех собственно собы¬
тиях, свидетелем которых был рассказчик... [Поэтому] летопись - то же, что и
история, но история - не совсем то же, что и летопись, это вроде того, как го¬
ворят: человек - животное, но животное - не обязательно человек”46.
* * *
В целом античные исторические сочинения плохо вписываются
в современные представления об истории. Говорить об античной
“истории” (в значениях вида знания и фиксирующих это знание тек¬
стов) можно лишь с очень большой натяжкой. Если, например, под
философией, религией, математикой, моралью как типами знания
имелось в виду примерно то же самое, что и сейчас (мы оставляем в
стороне конкретное содержание соответствующих видов знания), то
под “историей” как видом знания понималось нечто совершенно от¬
личное от современного смысла этого слова.
Средние века: эволюция смыслов
Значения и смыслы “истории” в эпоху раннего средневековья во
многом определялись римской традицией. Кроме того, некоторые
смыслы были восприняты из иудаизма: начиная с эпохи эллинизма,
отдельные еврейские авторы стали писать по-гречески и также ис¬
пользовали слово “история”. Но поскольку эпоха средних веков, как
и античность, охватывает более чем тысячелетний период, смыслы
“истории” существенно менялись на протяжении этого времени, и в
позднем средневековье они уже заметно отличались от античных.
а) История-текст
Доминирующие позиции “текстового” значения “истории” в
полной мере сохранялись в эпоху христианского средневековья, осо¬
бенно в первые века христианства. Поскольку первые христианские
историки, хронологически писавшие еще в эпоху античности, про¬
сто следовали традициям римской историографии, “история” по-
прежнему воспринималась прежде всего как определенного рода
текст. Сократ Схоластик (первая пол. V в.) писал, что он будет “под-
328
чиня гься чаконам истории, которые требуют простого и правдивого
II ННМч1,111ИГ‘,/.
И некотором смысле позиции “истории-текста” не только пс oc¬
tal ын, но даже укрепились. Во-первых, практически прекратилось
• ни уждемпе проблемы разделения истории и “художественной лиге
р.иурьГ (поэзии, трагедии и т. д.), поскольку последняя на несколь-
| о ( юле тип фактически перестала существовать и по сути начала
и»» i|м>ждаться лишь в XII—XIII вв. Во-вторых, ввиду исчезновения
I ражданекого ораторского искусства и замены его проповедью но-
и ряла актуальность и проблема различения истории и риторики
<мил само понятие риторики как правил построения письменного
и им устного текста/нарратива в целом сохранялось).
( редпоисковые авторы заимствовали у античных историков це-
1Ы11 ряд литературных приемов, например, характеристики истори¬
ям кич личностей с помощью вымышленных речей. Правда, если в
мм I мчности эти вставки давались в виде косвенной речи, то в сред¬
ине пека - и форме прямой речи, что было грамматически проще.
Широко использовались такие приемы, как сравнительные или па¬
ра >1 цельные характеристики тех или иных исторических личностей,
| а к называемый синкрисис (опукрюц; - сравнивание)48. Биографи-
чеекне описания строились также по принятым в римской историо-
I рафии канонам; особый раздел биографии составляла оценка хара-
I к ризусмой личности, ее осуждение или, чаще, восхваление
it lopinm)49.
Как и в античной истории обязательным приемом являлось
• iiniraiiiie (descriptio) местности, города, явлений природы, нссчаст-
ныч случаев, кровавых битв. Из античной историографии средне-
in к оные авторы усвоили также интерес к этимологическим объ-
41 не пням названий стран, городов, народов (Британия произошла
• и Брута, сына троянского царя Приама, и т. д.)50. Наконец, были
мня и гсльны к употреблению риторические тропы и фигуры: ме-
ыфоры, гиперболы, риторические вопросы, патетические вос-
I Л1ЩЛППЯ, антитезы.
( лсдуя традиции, заложенной Евсевием и его грекоязычными
последователями, римские авторы вплоть до Беды Достопочтенно-
I о довольно активно использовали слово “история” в названиях сво-
мч сочинений по “церковной истории” (historia ecclesiasta). Но с
VIII в. этот термин начинает все реже употребляться при обозначе¬
нии текстов, и его постепенно вытесняет название “хроника”, снача¬
ла как менее притязательное, а впоследствии и как более “строгое”.
Ипмш. слово “история” входит в употребление в XII в.: в это время
мо начинают активно использовать странствующие по Европе пев¬
цы жонглеры, менестрели, шпильманы, которые, в том числе, на¬
чали рассказывать “истории”. Еще в XII в. этих “рассказчиков исто¬
рии" причисляли, наравне с проститутками, к “слугам Сатаны” (mini-
iii Saianae), а Оттон Фрейзингенский называл их “членами дьяволь¬
329
ского сообщества” (membra diaboli). Иоанн Солсберийский (ум. 1180)
писал в своей “Металогике”, что поэты и рассказчики историй “по¬
читались презренными людьми, и если кто прилежно занимается
трудами древних, был на дурном счету и смешон для всех”51.
Но в XIII в. после (или вследствие) авторитетного разъяснения
Фомы Аквинского, что “жонглеры, которые воспевают деяния госу¬
дарей и жития святых, давая людям утешение в их горестях”, не под¬
лежат церковному преследованию и заслуживают покровительст¬
ва52, “история” как текст теряет уничижительный оттенок и уравни¬
вается в правах с хроникой. На первый план начинают выходить ху¬
дожественные достоинства исторических текстов. Так, Гервасий
Кентерберийский (ум. ок. 1210), проводя в своей “Англо-Саксон¬
ской хронике” различие между историей и хроникой, писал:
“Историк и хронист преследуют одну цель и опираются на одинаковый ма¬
териал, но способ его рассмотрения и форма различны. Цель у историка и хро¬
ниста одна, так как оба стремятся к истине. Форма рассмотрения различна, так
как историк распространяется подробно и искусно, а хронист пишет просто и
кратко”53.
“Исторические тексты” появляются вместе с возрождающейся
после многовекового отсутствия художественной литературой и по
сути во многом оказываются частью этой литературы. При этом, ес¬
тественно, полностью игнорируются античные каноны различия ме¬
жду “историей” и “художественной литературой”, в том числе поэ¬
зией. Соответственно меняются и функции истории: она, как развле¬
кательное чтение, начинает приносить не столько “пользу”, сколько
“удовольствие”.
Начиная с XIII в. одним из основных способов популяризации ис¬
тории является стихотворная форма повествования, притом глав¬
ным образом на народном языке, а не на латыни, прежде всего во
Франции (Филипп Муск, XIII в., Гильом Гиард, начало XIV в.) и в
Германии (Годефрит Хагене, конец XIII в., Оттокар из Штирии, ко¬
нец XIII в.). Правда, большинство этих исторических поэм называ¬
лось “хрониками”, лишь иногда они обозначались как “истории” (на¬
пример, “История священной войны” Амбруаза). Авторами стихо¬
творных хроник (chroniques rimee, Reimchronik) наряду с выходцами
из низших слоев бюргерства постепенно становятся и труверы дво¬
рянского происхождения. В том же XIII в. впервые появляются ис¬
тории военных походов, прежде всего крестовых, написанные миря¬
нами - непосредственными участниками событий. Одна из первых
работ такого рода - “История завоевания Константинополя” Жоф-
фруа из Виллардуэна, маршала Шампани. Позднее, в XIV-XV вв.,
этот жанр трансформируется в так называемые рыцарские хроники
(начиная с “Правдивых хроник” Жана Лебеля, льежского каноника
и рыцарского поэта XIV в.), и слово “история” опять постепенно пе¬
рестает использоваться в подобных сочинениях.
330
11акоиец, в XV в. происходит возрождение античного понима¬
ния “истории” как особого жанра, и она снова отделяется от “ху¬
дожественной литературы”. В этой связи весьма показательно,
•мп первыми произведениями гуманистической историографии в
нюху Возрождения оказались работы представителей итальян-
• кон “риторической школы”, основателем которой был извест¬
ный флорентинский историк Леонардо Бруни (1369-1444). Его
I манное сочинение, послужившее образцом для большинства
шпоров, принадлежавших к “риторической школе”, - “Двенад¬
цать книг по истории народа Флоренции” (Historiarum Florentini
populi libri duodecim, 1416-1444), охватывает период с момента ос-
поилпия Флоренции до 1404 г.
“Риторическая школа” XV в. была представлена блестящими по
форме историческими произведениями Поджио Браччиолини, Мар-
клнтонио Коччио Сабеллико, Бенедетто Аккольти и целого ряда
других авторов. В этом веке появляются и первые рассуждения об
“искусстве истории” (ars historica), в одном ряду с artes rhetorica et
I и к*|ica, пока еще представлявшие собой лишь вариации на тему
г нлсспческих высказываний Аристотеля, Цицерона, Дионисия Га-
мнклрнасского, Квинтилиана и Лукиана54.
б) История-реальность
Хотя в эпоху средневековья значение “текста” оставалось доми¬
нирующим применительно к “истории”, семантические критерии
и пго рода литературы практически сошли на нет; почти полностью
прекратились и дискуссии относительно достоверности или правди¬
вое ги исторических текстов. Дело в том, что создание этих текстов
• i.iмо едва ли не исключительно прерогативой клириков, занимав¬
ших отнюдь не самые низшие ступени церковной иерархии, или мо-
1МХОП, облеченных полномочиями высшими иерархами, т. е. людей
проверенных и надежных”. Поэтому написанные ими исторические
• очннения признавались правдивыми (истинными/правильными)
просто в силу авторитета церкви.
Поскольку значительная часть текстов включала описание бо¬
ксе гвенной реальности (точнее, ее проявлений в социальной и при¬
родной реальности, включая различного рода чудеса, знамения, от¬
кровения и прочее), то проблема истории как текста, изображающе-
|п реальность, отошла на второй план. Наконец, распространение в
Ч111 XIV вв. поэтических (“художественных”) исторических произве-
Mciniii окончательно размыло грань между “историей” и “поэзией”,
между “действительностью” и “вымыслом”. По словам В. Гсрье,
“нюди того времени не отличали историческое повествование от поэтиче-
• мн о вымысла. Итальянский летописец XIV в. Джиованни Виллани (Giovanni
Villain) прямо называет поэтов maestri di storia, приписывая Вергилию такой же
притот, как Ливию, и говорит, что тот, кто хочет подробно знать историю,
п\» и. читает Вергилия, Лукана, Гомера’’55.
331
Утрата семантических смыслов истории-текста компенсируется
возникновением значения “история-реальность” или “история-бы¬
тие”, т.е. “история”, существующая вне текста. Точнее, текст пре¬
вращается в “рассказ об истории”.
Хронологически это значение “истории” возникает в эпоху ан¬
тичности. Существенную роль в его формировании сыграли иудей¬
ские историки эллинистического периода, писавшие по-гречески.
Продолжая традиции иудейской парабиблейской исторической ли¬
тературы, они начали использовать греческое слово “история” в
значении “существование человеческой (социальной, пользуясь сов¬
ременной терминологией) реальности во времени”, хотя, конечно,
как и в Библии, эта “социальная реальность” была прежде всего иу¬
дейской.
К сожалению, тексты наиболее известных иудейских историков
эллинистического периода - Деметрия, Эвполема, Артапана, Юста
Тивериадского и других - не сохранились, за исключением неболь¬
ших фрагментов, процитированных в более поздних работах. Но,
например, Иосиф Флавий уже совершенно очевидно придает имен¬
но такое значение “истории” в трактате “О древности еврейского
народа”, когда пишет, что его сочинение “О древностях” (“Иудей¬
ские древности”) “обнимает события пятитысячелетней истории”56,
или замечая, что
“у нас | иудеев] не великое множество книг, которые не согласовывались
бы между собой и противоречили друг другу [как у греков], а только двадцать
две, содержащие летопись всех событий нашей истории”57.
Вообще работа Иосифа Флавия, несмотря на известную пред¬
взятость, обусловленную апологетическими целями работы, пред¬
ставляется нам исключительно важной, так как является одним из
немногих дошедших до нас античных историографических обзо¬
ров, ориентированных на значения истории-знания и истории-ре¬
альности.
В христианской традиции значение “истории-реальности” или
“истории-бытия” восходит по меньшей мере к Оригену, к его ра¬
боте “О началах” (ок. 228-229), в которой он, в том числе, рассмо¬
трел проблему толкования смысла Библии. И хотя традиция тол¬
кования Пятикнижия была уже высоко развита в иудаизме, имен¬
но оригеновская система толкования впоследствии стала одной из
основ систематической теологии. Эта система включала три
уровня: соматический (телесный или бытийный, т.е. историче¬
ский), психический и пневматический (духовный)58. В контексте
этой схемы было введено понятие “история в телесном смысле”,
т. е. “история” в значении реальности. Заметим, что наряду с этим
у Оригена встречается и традиционное значение “истории-тек¬
ста”: “истории, повествующие о делах праведников”, “историче¬
ское повествование”59.
332
Лнгустпи в “Граде Божием” уже четко различает дна значении
in 11)1)1111“ бытия человечества во времени и исторического сочи
in'И ми. Но введении к 18 книге он, напоминая читателям о содержа
nun предыдущих книг, повествующих о судьбе “двух градов”, пишет,
•ми мосле потопа “как в истории, так и в нашем сочинении оба гра¬
на продолжают идти совместно вплоть до Авраама”60. Точно так же
и Гуго С ен-Викторский (середина XIII в.) в своем “Историческом
и1 риале” писал, что порядок его изложения “следует не только пос-
'|гдонательности Священного Писания, но и порядку мирской исто¬
рии" (secularium hystoriarum ordinem)61.
Но мнению П. Бицилли, бытийное значение “истории-реально-
• мГ становится доминирующим в XII в. в работах Исаака из Стел-
'11,1. Бернарда Клервоского и, наконец, Иоахима Флорского. В част¬
ности, Исаак существенно развил идеи, заложенные в учении о
I рех смыслах” Писания, говоря уже не только о смыслах, но о трех
мирах или реальностях - “исторической”, аллегорической и “анаго-
I пческой”, введя, в частности, понятие “исторического мира”
mmiiclus historicus)62.
"Первый мир - исторический, о его устроении и управлении повествует
И* I чин завет; второй - моральный и аллегорический, о нем повествует Новый.
II и | и и - апагогический, то есть ведущий ввысь: о его устроении не знает никто,
| роме того, кто вошел в него’’63.
в) История-знание
В соответствии с античной традицией, в средние века “историю”
ни прежнему не рассматривали в качестве самостоятельной области
И1НШ1И. В лучшем случае, как и в античности, “историю” в очень уз-
|им смысле (как разъяснение текстов древних авторов) иногда
источали в “грамматику”, открывавшую список “семи изящных ис-
I усстп” (например, у Августина, Кассиодора, Исидора Севильско-
ni)bl. Исключения были весьма немногочисленны. Так, в VII в. ви-
импшекий автор Феофилакт Симокатта даже предварил свою на¬
писанную в риторической манере “Историю” аллегорическим диа-
ши пм между “царицей” Философией и ее дочерью Историей, но и у
ист история - это все еще литературный жанр, сопоставляемый с
ни ) шей65.
В эпоху итальянского Ренессанса эта античная традиция активи-
шрус гея, постижение “истории” снова связывается с изучением тек-
• пт, прежде всего, античных авторов. Восстанавливается традиция
присоединения “истории” к “грамматике”. Например, около 1450 г.
I иммазо Парентучелли, секретарь папской курии и основатель Ва-
1НКННСКОЙ библиотеки, составил по просьбе Козимо Медичи список
мин , которые должны находиться в первой публичной библиотеке,
• и пинанной Медичи в 1441 г. во Флоренции при монастыре св. Мар-
I ,i. В э том “перечне Парентучелли”, который был весьма популярен
i редп гуманистов в качестве списка “рекомендованной литерату¬
333
ры”, приводится в том числе список книг, необходимых для “изуче¬
ния светских наук, то есть грамматики, риторики, истории и поэ¬
зии”66. По существу этот же принцип использовал Анжело Полици¬
ано в своем “Панэпистемоне” (1491), включив историю в раздел “ра¬
циональной философии” наряду с грамматикой, диалектикой, рито¬
рикой и поэтикой.
При сохраняющемся доминировании “текстового” значения
“истории” существенно изменились прагматические параметры
этого рода литературы, связанные с понятием “пользы” истори¬
ческих сочинений. В эпоху античности одной из основных функ¬
ций истории было накопление социального опыта, который мож¬
но было использовать в социальной практике, т.е. формирование
социальных и моральных образцов поведения (паттернов, выра¬
жаясь современным научным жаргоном). В свою очередь, в эпо¬
ху христианского средневековья накопление сведений о социаль¬
ной реальности определялось совершенно иными целями. Стрем¬
ление познать человеческую природу и устройство социального
мира выступало не столько в качестве конечной цели, сколько в
качестве инструмента, способа познания божественной реально¬
сти, Промысла Божьего. Такая установка несколько ослабевает в
период позднего средневековья, когда под влиянием томизма по¬
стижение божественной реальности стало мыслиться возможным
в первую очередь через постижение созданной Богом природы.
Это несколько ослабило теологический интерес к знанию о соци¬
альном мире и позволило вернуться к изучению социального ми¬
ра и человека как таковых, вне непосредственной связи с божест¬
венной реальностью.
В трудах итальянских гуманистов XV в. уже постоянно гово¬
рится о пользе истории (исторических текстов): об этом писали
Леонардо Бруни, Помпонио Лето, Пьер Паоло Верджерио, Ло¬
ренцо Валла, Полиодор Вергилий, Гварино Веронский и многие
другие67. Впрочем, даже в XV в. представления гуманистов о
“пользе” истории были все еще весьма расплывчаты. Так, Лео¬
нардо Бруни в прологе к своей упомянутой выше работе “Двена¬
дцать книг по истории народа Флоренции” говорит о пользе чте¬
ния исторических трудов: 1) для приобретения навыков хороше¬
го стиля; 2) ввиду воспитательной ценности истории; 3) вследст¬
вие того, что “разумному человеку приличествует знать”, как воз¬
никла его родина, какое прошла развитие и какие судьбы ее по¬
стигли; 4) наконец, потому, что знание истории “дает величайшее
удовольствие”68.
Как и в античности, прагматические параметры “истории-тек¬
ста” реализовались в эпоху средневековья в некоторых конкретных
требованиях, предъявлявшихся к содержанию исторических
нарративов, которые снова условно можно разделить на метод (ка¬
ким образом), предмет (о чем) и время (когда).
334
I, Метод (каким образом)
Постепенно совершенствовалась работа с источниками, на ко-
|п|)мг опирались авторы исторических текстов69. В дополнение к
|||<|д|щп<>нным “свидетельствам очевидцев”, хроникам и предшест-
иующпм историческим сочинениям начали использовать архивные
цокумепты - сначала монастырей, затем папской канцелярии и, на-
итгц, первые государственные “светские” архивы. В XV в. в Ита-
N111 возникает так называемая “эрудистская” школа в историогра¬
фии, основателем которой был Флавио Бьондо. “Эрудиты” (Пом-
MoiiiiH Лето, Тристан Калько, Бернардо Джустиниани и некоторые
пруте) впервые занялись кропотливым собиранием исторических
фактов, документов, памятников письменности и материальной
I уш.туры.
Античная традиция “критики источников”, даже в ее самой зача-
I инной форме, была прервана в течение нескольких первых столе-
111и средневековья, в силу авторитета церковных авторов. Но в
\ V в. она возрождается на качественно новом уровне. Первопроход¬
цам здесь считается Лоренцо Валла с его известной работой “Рассу¬
ждение о подложном и вымышленном дарении Константина” (De
1мК<> credita et ementits Constantini donatione declamatio). Эта работа
| и.i на написана им в 1440 г., но впервые опубликована только в
14/ г. Ульрихом фон Гуттеном в Германии, где в это время начина-
н( из. рсформационное движение и шла острая борьба с папством. На
I пн к ре гном историографическом уровне основателем современной
'критики источников” был, по-видимому, упомянутый выше Фла-
ипо Бьондо. Его книга “Декады истории со времен падения Римской
империи”, охватывающая период с 412 по 1440 г., содержит первую
попытку установить общие критерии и принципы отбора источни-
II ж. И качестве главных критериев достоверности Бьондо выдвигал,
• одной стороны, правдоподобие и реальность описываемых собы-
| ini, прямо следуя схеме Квинтилиана, о которой мы говорили вы¬
ше, отбрасывая как недостоверные все сообщения о чудесах, знаме-
ШП1Х п т. д. С другой стороны, Бьондо пытался отбирать источники
ми принципу древности их происхождения, их наибольшей близости
ми примени к описываемым событиям70.
Л Предмет (о чем)
(' точки зрения географического охвата, в средние века наи-
пипыней популярностью пользовались всемирные хроники и мона-
• 1ырские областные анналы. С XI в. появляются первые большие
иг нншеные своды и монографии, посвященные истории стран в це¬
ним, т. е. “страновые истории”71.
Уже в раннем средневековье возникают принципиально новые
исторических сочинений. Например, появляются истории
И1ДГ.ПЫ1ЫХ народов - готов (Кассиодор/Иордан, Исидор Ссвиль-
• Miii), франков (Григорий Турский, Псевдо-Фредегар), лангобардов
111.М1СЛ Диакон), англов (Беда Достопочтенный) и т. д. Но главным
335
средневековым “нововведением”, с точки зрения предмета истори¬
ческих сочинений, становится история церкви, родоначальником ко¬
торой был Евсевий Кесарийский. Как отметил П. Бицилли, в сред¬
ние века
«возникает неизвестная античному миру “абстрактная история”, прежде
всего как история Церкви или “духовная история”, historia spiritalis. Августин
и Иоахим Флорскпй отразили в своих произведениях философский смысл
этой истории; но сама эта философия истории была бы невозможна без
предварительного образования концепции Церкви как чего-то самостоя¬
тельного, стоящего особняком, как процесса, протекающего, правда, в мире,
но замкнутого в себе, постороннего миру. А эта концепция, в свою очередь,
предполагает уже наличие Церкви как некоторого объекта, обладающего
самостоятельным бытием. Так мыслило Церковь средневековье и создало
историю Церкви как самостоятельный литературный род, предшествующий
философии церковной истории...
“Церковь” и “мир” рисовались... как две разобщенные, замкнутые в себе
сферы, соприкасающиеся друг с другом извне и вполне механически... Истори¬
ки Церкви разграничивают обе названные сферы чисто внешним образом:
“мир” - это короли, бароны, походы, неурожаи; “Церковь” - святые, епископы,
монахи, чудеса, открытие мощей и проч. Их история Церкви столь же отрывоч¬
на и бессвязна, как история “мира”»72.
Тематическое разнообразие исторических текстов начинает
стремительно нарастать с XII в. Появляются придворные анналы,
автобиографии церковных писателей, биографии королей, сочи¬
нения по истории церковной литературы, а также городские хро¬
ники (прежде всего в Италии), авторами которых нередко были
уже миряне.
3. Время (когда)
Средневековые хронологические представления в целом не на¬
много отличались от античных. К наиболее распространенным хро¬
нологическим системам, использовавшимся в средние века, относи¬
лись эра Диоклетиана (от 29 августа 286 г.), переименованная в “эру
мучеников чистых”, а также разные варианты традиционной эры
“от Сотворения мира” (александрийская, болгарская, антиохийская,
византийская и другие), особенно популярные в Византии. В 525 г.
папский архивариус Дионисий Малый первым предложил использо¬
вать летоисчисление от Рождества Христова, и эта хронологическая
система стала постепенно распространяться в Западной Европе73, но
только в XV в. она становится официальной в большинстве европей¬
ских государств.
Так же как и хронологические познания, не претерпели особых
изменений по сравнению с эпохой античности и средневековые
представления об отношении “истории” к прошлому и настоящему -
“история-текст” должна была содержать прежде всего знание о на¬
стоящем. Так, Исидор Севильский (VII в.), проводя различие между
историей и анналами, определял историю как знание, полученное на
основе увиденного, т. е. относящееся только к тем временам и собы-
336
шям, свидетелем которых был автор, и основную функцию исто
Iот как служение пониманию настоящего (в нашей термшюло
inn). Поэтому, согласно Исидору, Саллюстий был ‘‘историком”, а
Minum и Нвсевий - “анналистами”74.
Несколько столетий спустя автор “Церковной истории” Орде
рик Инталий (начало XII в.) писал, что многие предшествующие ав-
юры - “агиографы Моисей и Даниил”, “языческие историографы”
Дарий Фригиец (о нем мы упоминали выше) и Помпей Трог, “цер-
мжные писатели” Орозий, Беда, Павел Диакон - стремились пере¬
дан» “будущим поколениям деяния своих современников”; к тому же
1 грсмится и он, Ордерик Виталий. Гварино Веронский послал в
М-16 г. письмо своему другу Тобио из Борго по случаю назначения
последнего придворным историографом в Римини. В этом письме
Гварино указывает на различие между историей, которая для него
есть только “рассказ о настоящем” (narrazione del presente), и аннала¬
ми “рассказом о прошлом” (narrazione del passato)75.
Каждый автор обязательно должен был доводить свою “исто¬
рию” “до дней пишущего”. Сведения о предшествующем периоде
орались из какого-то сочинения, написанного ранее современником
соответствующих событий. Поэтому хотя “история” конкретного
ангора могла начинаться со сколь угодно отдаленного времени (на¬
пример, с Троянской войны), она не была в строгом смысле истори¬
ей “прошлого”, а получалась из сложения написанных в разное вре¬
мя историй “настоящего”.
Все это относилось, впрочем, только к мирской истории. В Свя¬
щенной истории средневековая христианская мысль впервые ввела
раишчие между настоящим и прошлым, радикально отличным от
настоящего. В качестве прошлого выступал период до Воплощения
Христа, а настоящим считалось все время после Воплощения. Соот¬
ветственно, Ветхий Завет был Священной историей прошлого, а
11оиый - Священной историей настоящего. Это разделение, неведо¬
мое античной мысли, начиная с эпохи Возрождения и Реформации
стало важнейшей основой для формирования исторического созна¬
ния Нового времени.
В завершение отметим еще одно важное достижение средневеко¬
вья в области исторического знания, которое начиная с XII в. было
связано с возникновением многочисленных исторических антологий
и компендиумов, именуемых как “Суммы”, “Зерцала” и “Цветы” ис-
юрии76. Обычно это явление трактуется как упадок историографии,
поскольку все эти тексты имели, естественно, вторичный характер и
поэ тому не представляли особого интереса в качестве первичных ис-
тчников для историков-медиевистов современности. Однако, на наш
взгляд, этот этап был очень важен для становления исторического
шаиия. По сути речь шла об аккумуляции и централизации имеюще¬
юся исторического знания, объединении разрозненных текстов, дос¬
тупных немногим, в некое подобие единого свода знаний.
337
Эти работы восстанавливали традицию написания всемирной
истории, заложенную Евсевием, но не получившую развития в те¬
чение нескольких следующих веков. Основная часть исторических
сочинений V-XII вв. имела локальный характер (оставляя в сторо¬
не традиционные “всемирные” зачины от Сотворения мира), и
лишь в XIII-XIV вв. на базе этих локальных историй отдельных на¬
родов, королевств, аббатств и т.д. начинают формироваться отно¬
сительно систематизированные представления об истории Европы
в целом. Существенную роль в этом процессе сыграли упомянутые
хрестоматии и компендиумы. Постепенно на смену истории-тек¬
сту, предмет которой был ограничен по времени и месту действия,
приходит история-знание, формируемая на основе совокупности
разных текстов.
Новое время: смена приоритетов
Прежде всего мы должны принести извинения специалистам по
Возрождению за то, что “разрубили” во многих смыслах целостный
период Ренессанса на средние века и новое время. Любое деление на
эпохи является условным, но с точки зрения нашего анализа пред¬
ставления об “истории” в XVI в. радикально меняются по сравнению
с XV в. При этом в качестве символической даты, отделяющей сред¬
ние века от нового времени, мы предпочитаем использовать не па¬
дение Константинополя в 1453 г., а октябрь 1517 г., когда универси¬
тетский профессор Мартин Лютер прибил свою прокламацию к две¬
рям церкви в Виттенберге.
По нашему мнению, середина XVI в. - важнейшая веха в разви¬
тии историографии. Именно тогда начинается настоящий бум дис¬
куссий о характере исторического знания, продолжавшийся до на¬
чала XVII в. Если за предшествующие две тысячи лет о понятии
“история” было написано несколько десятков абзацев, то теперь за
одно столетие - несколько десятков трактатов, специально по¬
священных проблемам методологии истории. Достаточно сказать,
что в 1579 г. Иоганн Вольф из Базеля издал собрание работ по ме¬
тодологии истории “Сокровищница исторического искусства”,
включавшее 18 текстов, из которых 16 были написаны в XVI в.
(кроме них, туда были включены работы Дионисия Галикарнас¬
ского и Лукиана)77. Но на этом обсуждение проблем методологии
истории не закончилось, оно активно продолжалось вплоть до пер¬
вых десятилетий XVII в.
Часть авторов, прежде всего итальянских, продолжала отстаи¬
вать “классическую” античную точку зрения на историю как на ли¬
тературный жанр (“история-текст”), наделенный целым рядом
особых признаков. Однако к началу XVII в. победило представление
об “истории-знании”, хотя также достаточно специфичное - история
338
ждестнпялась с конкретным, не теоретическим, знанием. г)ти ог
|м111ги*ммые представления (точнее, представления об ограничен
ним характере исторического знания) были во многом воспронзве-
IH IH.I позитивистами XIX в. и, к сожалению, далеко не полностью
преодолены до сих пор.
После победы сторонников “истории-знания” “история-текст”,
i и*|псе, “история-литература” выделилась в самостоятельную об-
и.н гь, относящуюся к художественной литературе. Начало этому
процессу положил Шекспир, а окончательно он утвердился в первой
моноимпс XIX в., когда возникает “исторический роман”, основопо¬
ложником которого стал Вальтер Скотт. Наконец, со второй поло-
miiii.i XVIII в. резко активизируется обсуждение “истории-реально-
« I и”, которое велось в рамках “философии истории” или историосо¬
фии, достигшей небывалого расцвета в XIX в.
а) История-знание
(’ середины XVI в. “история” в значении знания постепенно при¬
обретает права гражданства. Причем с самого начала история в
ним значении понимается не столько как отдельная дисциплина,
i колько как комплекс дисциплин или самостоятельный тип знания.
И формировании новых взглядов не последнюю роль сыграла сокру¬
шительная критика представлений “итальянских интеллигентов” о
шлиии в целом и об истории, в частности, содержавшаяся в знамени-
юм зрактате Генриха Корнелиуса Агриппы “О недостоверности и
I щетпости наук” (1520). Второй удар был нанесен “из тыла”, со сто¬
роны Никколо Макьявелли и Франческо Гвиччардини, чьи жесткие
in трико-политические работы78 никак не вписывались в прекрас¬
нодушные рассуждения об историческом литературном жанре.
В формировании значения “истории-знания” и соответствующих
ему смыслов во второй половине XVI - начале XVII в. участвовало
множество авторов из разных стран79, хотя, конечно, далеко не все
> I и работы были равноценны. Одной из важнейших можно считать
грлктат Жана Бодена “Метод легкого написания истории” (1566),
поскольку во многих более поздних работах давался просто пере¬
сказ или даже прямой перевод отдельных частей трактата Бодена
(например, в сочинениях Т. Блендевиля, Д. Уира и некоторых дру-
I их). Весьма существенную (хотя не вполне положительную) роль в
формировании представлений об историческом знании сыграл и
груд Френсиса Бэкона “О достоинстве и приумножении наук” (1623).
Гем не менее необходимо подчеркнуть, что формирование предста¬
влений об “историческом” было “коллективным предприятием”, в
котором участвовало множество мыслителей начала нового времени.
“... Это было время, когда история восседала на интеллектуальном троне, а
i юяншие по сторонам его философия и поэзия внимали ей с благоговением.
(’иужение истории рассматривалось как занятие в высшей степени почетное (а
временами и выгодное), поскольку в этом видели проявление не только высших
339
интеллектуальных способностей, но и гражданских доблестей. Ни раньше, ни
позже с подобной оценкой роли и значения истории в европейской культуре мы
не сталкиваемся”80.
1. Метол (каким образом)
Становление новых представлений об историческом знании на¬
чалось с написания разнообразных опусов о “методе” (methodos),
первым из которых было сочинение Лелио Торелли. Авторы этих
трудов противопоставили их рассуждениям об “историческом искус¬
стве” (ars historica)81. Окончательно это различие концептуализиро¬
валось уже в начале XVII в. в работе Герхарда Фосса “Историческое
искусство или история...” (1623). Дискуссия об историческом методе
шла по нескольким направлениям.
Прежде всего резко активизируется обсуждение проблемы ис¬
точников н их критики. Качественно новый импульс работе с перво¬
источниками придал раскол Западной церкви и сопровождавшая его
в XVI в. “историографическая война” между католиками и протес¬
тантами. Заметим, что и впоследствии, на протяжении XVII-XIX вв.,
развитие источниковедческой базы истории во многом было связа¬
но с трудами представителей церкви. В XVII в. существенный вклад
в эту работу внесли болландисты (ученое общество иезуитов), с кон¬
ца XVII в. ее продолжили мавристы (мавриане), французские бене¬
диктинцы конгрегации св. Мавра. Работа церковных историков по
публикации документов и произведений христианских авторов дос¬
тигает своей вершины в XIX в. в форме выдающейся “Патрологии”
аббата Ж.-II. Миня (1800-1875). В целом к концу XIX в. усилиями
как церковных, так и светских исследователей источниковедение
становится полностью сформировавшейся дисциплиной, прочным
фундаментом всего исторического знания.
Что касается собственно метода, подразумевающего правила
конструирования знания и определяющего его специфику, то здесь
события развивались далеко не так гладко. Процесс выработки ис¬
торического метода, развивавшийся во второй половине XVI в., был
фактически прерван. Уже в начале следующего столетия формиру¬
ется весьма устойчивое представление об историческом знании как
о собрании сведений, фактов и т. д., которое, строго говоря, не игра¬
ет самостоятельной роли, а должно служить лишь основой “настоя¬
щего”, “теоретического” знания (последнее вначале именовалось
философией, а потом наукой). Так, уже Бартоломео Кекерманн из
Данцига в работе “О природе и свойствах истории” (1610) заявил:
“...история - это нс дисциплина, не наука, не знание и не искусство...(historiam
non esse disciplinam, atque adeo nec esse scientiam, nec prudentiam, nec artem)... Исто¬
рия... есть объяснение и познание вещей единичных, или индивидуальных, и слу¬
жит она для того, чтобы из них мы могли познать и уразуметь общее”82.
Эта точка зрения была канонизирована Френсисом Бэконом в
работе “О достоинстве и приумножении наук” (1623). Использовав в
340
I .I'u i* I нс отправной точки деление знаний по способностям мимик*
ими (разум-память-воображение), применявшееся Аристотелем,
Мои ( иной, Хуаном Уарте и другими, Бэкон ввел разделение знании
"по методу” на науки разума (“философию” или “чистую науку”),
науки памяти (“историю”) и науки воображения (“поэзию”)83. В рам¬
ках такого подхода историческое знание оказывалось вспомогатель¬
ным, служащим лишь основой для “философии” или “чистой нау-
км"н|. Эта концепция была закреплена в работе Т. Гоббса “Левиа¬
фан” (1651 )85 и являлась доминирующей вплоть до начала XIX в.
В частности, во второй половине XVIII в. она была воспроизведена
и "Энциклопедии” Дидро и д’Аламбера (первый том, содержавший
н шожение этой схемы, вышел в 1751 г.)86 и оказала огромное влия¬
ние па интеллектуальную жизнь Европы.
11адо сказать, что концепция Бэкона была еще не худшим вари¬
антом отношения к историческому знанию в XVII - первой полови¬
не XVIII в. Расцвет естественнонаучного знания и соответствующей
ему философии нанес сокрушительный удар по истории. Хорошо
н жестны скептические высказывания по поводу истории со сторо¬
ны Галилея, Декарта и даже Спинозы и Лейбница, хотя последний,
как известно, был официальным историографом дома Ганноверов.
11апрпмер, Декарт считал историю родом литературы, а не наукой,
н и своем пренебрежительном отношении к ней доходил до утвер¬
ждения, что ему совершенно безразлично, существовали ли вообще
до него люди. Существенный вред историческому знанию нанес и
I Iuotoh, чьи мистико-астрологические трактаты до сих пор исполь-
Iую гея для обоснования нападок на историческую науку.
Лишь с середины XVIII в. историческое знание снова постепенно
иорстает утраченный статус, но уже в начале XIX в. возникает но-
1ыя напасть, связанная с появлением позитивистских схем структуры
пиния, в которых главным параметром выступала “степень теоре-
I ич пости” той или иной науки. Так, О. Конт в первом томе “Курса
жмитивной философии” разделил науки на теоретические и практи¬
ческие, а теоретические, в свою очередь, на общие (абстрактные) и
конкретные87. Отнеся историю к разряду “конкретных наук”, Конт
акцентировал ее второстепенную, вспомогательную роль в научном
но знании. Дальнейшее развитие эта схема получила в бесчисленных
ни штивистских концепциях структуры научного знания, где история
неизменно относилась к второстепенным, описательным дисципли¬
нам, опять-таки не дотягивающим до “настоящей” науки88.
Только в конце XIX в. в работах И. Дройзена, В. Дильтея,
Г. Тиккерта и В. Виндельбанда было сформулировано совершенно
понос представление об историческом методе. Это представление
еще нс было однородным (достаточно вспомнить различия в трак-
Ю11КС пресловутой концепции “понимания”). Но главное, был вы¬
двинут тезис о качественном отличии социальной реальности от
природной, подразумевающем и различие в методах их исслсдова-
341
ния. Напомним также, что хотя дискуссия формально разворачива¬
лась по поводу “исторических наук”, речь шла не об истории в соб¬
ственном смысле слова, а о всем комплексе социально-гуманитар¬
ных наук (наук о духе, о культуре, о человеке и т. д.).
2. Предмет (о чем)
В середине XVI в. вводятся понятия истории в широком и в уз¬
ком смысле. В широком смысле история включала три компонен¬
та - священную, природную и человеческую историю89. Эта широ¬
кая трактовка, по-видимому, впервые была предложена Ж. Боденом
в работе “Метод легкого написания истории” (1566). Позднее ее ис¬
пользовали Т. Кампанелла (1613), Ф. Бэкон (1623), Т. Гоббс (1651) и
другие. Лишь в конце XVIII в. в работах французских энциклопеди¬
стов эта схема начинает размываться, а в XIX в. “природная” и “свя¬
щенная” истории окончательно выводятся за рамки обсуждения.
Если говорить об истории в узком смысле, т. е. собственно “че¬
ловеческой” истории, то в XVI в. было достигнуто понимание того,
что объектом исторического знания являются человеческие дейст¬
вия (res gestae) в разных их проявлениях. Эта точка зрения не вызы¬
вала особых дискуссий, ее поддерживали даже сторонники “тексто¬
вого” или “риторического” подхода к истории. Разногласия возника¬
ли лишь в вопросе о том, какие именно человеческие действия и их
результаты (или следствия) должна охватывать история и на какие
конкретные области она должна подразделяться.
На теоретическом уровне предмет истории определялся необы¬
чайно широко. Так, например, в работе швейцарца Кристофа Милье
“Написание истории универсума вещей” (1551) вся совокупность ис¬
торических нарративов делится на пять областей - история природы
(historia naturae), история благоразумия (historia prudentiae), история
правителей (historia principata), история мудрости (historia sapientiae),
история литературы (historia litteraturae)90. Столетие спустя столь же
широкую трактовку предмета истории можно найти, например, у
Жана Гарнье, профессора “позитивной теологии” и библиотекаря
иезуитского коллежа Клермона в Париже. В работе “Библиотечная
система” (1678) он, в соответствии с традициями того времени, раз¬
делял знание на “философию” (или собственно науку) и “историю”.
В свою очередь, “история” включала географию, хронологию, все¬
общую историю, естественную историю (историю природы), искус¬
ственную историю (историю общественных институтов) и литера¬
турную (художественную) историю91.
Такая расширительная трактовка имела определенные основа¬
ния. Действительно, история в современном смысле, т.е. знание о
прошлом социального мира, присутствовала едва ли не в любой ра¬
боте о социальной реальности, написанной в период нового време¬
ни, от искусства (Дж. Вазари, 1550) до экономики (А. Смит, 1776)92.
Однако на уровне историографической практики ситуация склады¬
валась несколько иначе.
342
I спи рассматривать работы, которые именовались их авторами
I hi "истории”, то подавляющая их часть была посвящена полптиче-
• I им подсистеме общества, от войн до политических институтов. 11а
iini.iH с 11 пкколо Макьявелли история была в первую очередь поли-
iпиеской наукой, прямо продолжая традиции Фукидида и Полибия,
и нюха абсолютизма только закрепляет этот смысл исторического
■ иайпя. "Политологическая” ориентация истории фиксировалась и
мм методологическом уровне - наряду со сторонниками максималь¬
ном о расширения предмета истории многие мыслители
Ч VI XVIII вв., от Бодена до Мабли и Болингброка93, ограничивали
• феру исторических исследований политическими аспектами чело-
и« чгских действий и жизни общества. Во многом эта установка со¬
хранялась и в XIX в. - основная часть исторических сочинений это-
in периода была ориентирована на политическую историю.
V Время (когда)
( ущественные изменения произошли и в темпоральных харак-
и р1к гиках исторического знания. С конца XVI в. начинает форми-
рмнаться современная историческая хронология, прежде всего бла-
iодари работам Ж. Скалигера “Об улучшении счета времени” (1583)
м "( окровище времен” (1606), а также трудам Дионисия Петавия
(11г гавпуса) (1627), который ввел обратный отсчет времени от Рож¬
исты Христова, Ж. Кассини (1740), Х.-Л. Иделера (1825-1826), раз-
p.иютаншего математическую теорию хронологии, и другим.
II 1837 г. французский археолог-любитель Ж. Буше де Перт обнару-
| м и мри раскопках на берегах Соммы орудия каменного века. Бла-
тдаря этому открытию история человечества сразу удлинилась на
I ысячелетия: до этого ни один самый просвещенный человек не со¬
мневался в том, что человечество существует не более пятитысяче-
нггисго периода, который задавался библейской хронологией.
М )комчательное признание факта существования “ доисторическо-
I о" человека произошло лишь в 60-е годы XIX в.)
И новое время была создана принципиально новая схема пери¬
одизации всемирной истории. Уже Ж. Боден в своем “Методе” на-
•1.1 и борьбу с традиционной схемой “четырех царств”, а в конце
XVII в. профессор университета в Галле X. Келлер (Целлариус) в
рноотс “Трехчастная универсальная история” (Historia tripartita uni-
vnsalis, 1685-1698) разделил всемирную историю на Древнюю (до
Константина Великого), Среднюю (от Константина до падения
Константинополя в 1453 г.) и Новую. Эта концепция окончательно
утерждается в XIX в., существенным образом определяя структу¬
ру исторического знания. Однако главным отличием нового време¬
ни стало изменение в темпоральных представлениях, связанное с
появлением идеи исторического прошлого. Конечно, какое-то раз-
депение прошлого и настоящего существовало всегда, в том числе
и самых архаичных культурах (например, в виде мифического вре¬
мени первотворения). Точно так же и в христианской религии вре¬
343
мя до Рождества Христова было “прошлым”, качественно отли¬
чавшимся от “настоящего”. Но лишь начиная с эпохи Возрожде¬
ния, история темпорализируется, она разделяется на отдельные пе ¬
риоды, каждый из которых может быть объектом самостоятель¬
ного изучения. Иными словами, только в новое время впервые по¬
являются исторические работы, освещающие событиям не “до
дней пишущего”, а обращенные к каким-то изолированным, порой
весьма отдаленным, временным периодам, что было абсолютно
немыслимо в эпоху античности и средних веков.
В XV-XVI вв. история впервые начинает ассоциироваться имен¬
но с изучением прошлого. В частности, все тот же Ж. Боден предла¬
гал рассматривать историю в узком смысле “как дисциплину, изуча¬
ющую деятельность людей, ясно описанную в повествованиях о со¬
бытиях давно минувших дней”94. Поэтому основная часть его сочи¬
нения посвящена периоду древней истории и раннего средневековья,
в современной терминологии.
Но уже Бэкон и Гоббс фактически убрали темпоральную харак¬
теристику исторического знания, которую попытался акцентиро¬
вать Боден. В XVII-XIX вв. идея истории как знания только о про¬
шлом перестает активно обсуждаться. “Историки” могли занимать¬
ся не только прошлым, но и настоящим. В целом можно сказать, что
с начала XVII но конец XIX в. истории в значении знания в основном
придавался смысл “общесгвознания”, т. е. история была прообразом
всей системы общественных наук. Такой смысл, при очевидных раз¬
личиях, прослеживается в концептуализации исторического знания
всех крупнейших философов, занимавшихся этой проблемой, от Бэ¬
кона до Риккерта. Понятно, что при таком осмыслении истории
опять-таки не возникало специализации истории “но времени”, т. е.
как знания, относящегося исключительно к прошлому.
Наконец, следует сказать и о “классическом” понимании истори¬
ческого знания как раздела филологии, связанного с изучением
(древних) текстов. Еще в XIX в. в большинстве европейских универ¬
ситетов история изучалась на филологических факультетах. В неко¬
торых странах (во Франции, в Бельгии) эти факультеты назывались
факультетами словесности, а в Германии и в России они именова¬
лись историко-филологическими95. Это обстоятельство отражало
ту роль, которую продолжало играть на протяжении нового време¬
ни значение “истории-текста”.
б) История-текст
Классическое понимание истории как литературного жанра ак¬
тивизируется в эпоху Возрождения. В принципе, апелляции к Цице¬
рону и Квинтилиану обнаруживаются уже в XV в., а в XVI в. ars his-
toriarum (ars historicae) становится модной топикой. Эту филологиче¬
скую линию, начатую в XV в. представителями итальянской “рито¬
рической” историографической школы Леонардо Бруни, в XVI в.
344
|u innliiuiи ма концептуальном уровне, в частности, Бартоломео дсл-
Ч.1 Фонте, Франческо Робортелло, Уберто Фольета, Джованни Ап-
loiiMo Биперано, Антонио Риккобоно и другие.
Б работах этих и многих других авторов история по-прежнему
• •пределилась не столько как знание, сколько как рассказ, повество¬
вание и т. д. Джованни Антонио Виперано в “Книге о написании ис-
lopmi” (1569) определяет историю как “разумный и украшенный
рассказ о человеческих деяниях” (“res gestas prudenter et ornate expli-
• aie (|iiod est historiam scribere”). Эту точку зрения разделяли и пред-
• I .жители некоторых других историографических школ, например,
и шсстиый “эрудит” Карло Сигонио: “История - не что иное, как
11нательный и ясный рассказ о добродетельных и порочных поступ-
| ач”. Наконец, “литературный” подход к тексту бы распространен
иг юлько в Италии, но и в других странах, прежде всего во Франции.
I лк, Марк-Антуан Мюре в “Рассуждении об истории” (1604) писал,
•мо история - это не вещь (res), а описание или повествование (паг-
ioIio). "История-это повествование, полное и непрерывное, о вещах
< оиершенных публично”96.
“ Риторическая” традиция интерпретации “истории” в целом со¬
чинялась на протяжении XVII-XV1II вв., хотя и не была столь за¬
ме шоп, как в XVI в.97 Отчасти она поддерживалась и на конкретном
мгтрпографическом уровне, хотя литературные достоинства исто¬
рических текстов постепенно были принесены в жертву политиче-
• кому анализу.
Параллельно продолжала развиваться “художественная” исто¬
рическая литература. Неизменную популярность, унаследованную
• * I средневековья, сохраняли исторические поэмы. Наряду с этим все
шире распространяются исторические пьесы, охватывающие весь
< иектр драматургии - от трагедии и драмы до комедии и сатиры (на¬
пример, в Англии были весьма популярны “исторические” пьесы
Шекспира)98. При этом различие между собственно историческими
I г ке тами и историческими художественными произведениями (поэ¬
мами и пьесами) не только не ослаблялось, но усиливалось, что за-
| р» паялось синтаксическими характеристиками соответствующих
iiinoii текстов. Исторические поэмы и пьесы назывались поэмами и
пьесами, а не “историями”.
11овый импульс “риторическое” направление в историогшсании и
< оотистствующие представления об истории получают в конце
Will - начале XIX в., прежде всего благодаря писателям-романти-
I ам. Романтики возродили традиции творческого, интуитивного, эс-
ie | пчсского подхода к истории: например, для Шеллинга наиболее
адекватной формой постижения прошлого было “историческое ис-
I уа тио”. Некоторые выдающиеся писатели того времени одновре¬
менно становились авторами вполне серьезных, “научных” работ по
in inpini, привнося в них, естественно, свой литературный талант-до-
• и точно упомянуть Ф. Шиллера (“История отпадения Соединенных
345
Нидерландов от испанского владычества”, 1788; “История Тридцати¬
летней войны”, 1790-1792), А.С. Пушкина (“История пугачевского
бунта”, 1833) или П. Мериме, написавшего работы по древнеримской
истории (1841-1844), истории Испании (1848) и т. д. Но речь отнюдь
не шла о слиянии “художественной” и “нехудожественной” историче¬
ской литературы, что особенно видно при сравнении “художествен¬
ных” и “научных” исторических работ перечисленных авторов.
Что касается художественной литературы, то именно в конце
XVIII - начале XIX в., в дополнение к историческим поэмам и пье¬
сам, формируется по сути дела новый жанр - “исторический роман”,
у истоков которого стояли в Англии - В. Скотт, Э.Дж. Булвер-Лит-
тон, во Франции - В. Гюго, А. де Виньи, А. Дюма, П. Мериме, в Гер¬
мании - И. Гёте, в Италии - А. Мандзони, в США - Ф. Купер.
В XIX в. исторические романы вкупе с появившимися вслед за ними
“историческими повестями” - один из самых популярных литератур¬
ных жанров".
К жанру исторического романа начинают относиться прозаиче¬
ские произведения романической формы, действие которых лежит
за пределами памяти современников. Но под общую рубрику “исто¬
рического романа” попадали и продолжают попадать достаточно
разные произведения, различающиеся (мы оставляем в стороне ху¬
дожественные достоинства) степенью исторической достоверности.
В лучших образцах исторической прозы их авторы опираются на
серьезные научные исследования и даже на архивные материалы,
используя в своих текстах документы, газетные публикации и дру¬
гие исторические источники.
Оставляя в стороне художественную литературу, вернемся к
“научной” истории-тексту. Писатели-романтики послужили образ¬
цом для историков в работе над художественной стороной историче¬
ских текстов, что было очень важно в то время для завоевания вни¬
мания публики. В числе авторов, чьи исторические труды написаны
выразительным языком, отличаются интересной композицией и
прочими стилевыми признаками хорошей прозы, выделяются
О. Тьерри, Ж. Мишле, А. де Токвиль, И. Тэн, Я. Буркхардт, Т. Кар-
лейль, Т. Маколей, С. Соловьев, В. Ключевский. В силу несомнен¬
ных художественных достоинств, удачно дополняющих научную
ценность их работ, произведения этих и некоторых других истори¬
ков XIX в. в следующем столетии стали объектом пристального ин¬
тереса со стороны филологов (к работам по “поэтике” или “ритори¬
ке” исторических текстов, появившимся в последние десятилетия,
мы обратимся чуть ниже).
в) История-реальность
Как отмечалось выше, “история” в значении реальности, не свя¬
занной с конкретным текстом, впервые стала использоваться в иу¬
део-христианской традиции еще в первые века нашей эры. Но толь-
346
mu понос время, более того, лишь со второй половины XVIII в. это
тлчеиие “истории” занимает место, сопоставимое с “историей-тек-
• шм” и "историей-знанием”, а отчасти даже подавляет их. Широкое
распространение значения “истории-реальности” было связано с по¬
чти иисм другого понятия, а именно “философии истории”, т. е. фи¬
лософского осмысления истории-реальности. Возникновение слово-
«• тетания “философия истории”, в отличие от многих других, может
<»|.мь точно датировано: оно впервые использовано в работе Воль-
и ра “Философия истории”, изданной в 1765 г.
Согласно Р. Козеллеку, именно в 1760-1780 гг., т. е. в период
мп и 111 к новения философии истории, слово “история” в основном на¬
чинает употребляться в единственном числе (правда, Козеллек глав¬
ным образом анализирует слово Geschichte)100. Это свидетельствует
и доминировании значения “истории” как “бытия человечества во
времени”, подавляющем прежнее значение “истории” как текста,
I отрос влекло за собой преимущественное использование этого
• нома во множественном числе101. Позднее эту связь выразил
II Дройзен в формуле “за историями находится История”102.
Иногда при философском осмыслении значения “истории-ре-
апыюсти” она доопределялась (“история человечества” у Гердера,
'всеобщая история” у Канта, “мировая история” у Брейзига и т.д.).
11о 1дпсе, уже во второй половине XX в., стала доопределяться сама
фи юсофия истории-реальности - ее стали обозначать как “онтоло-
I мческую”, “субстанциальную” или “спекулятивную” философию
и» I орин, чтобы отличить от философской рефлексии по поводу дру-
I м ч значений “истории”, т. е. философии истории-текста и филосо¬
фии истории-знания.
Чдесь мы не будем подробно останавливаться на содержании фи-
чотфеких рефлексий по поводу истории-реальности. Отметим
что несмотря на бесчисленное количество философских ра¬
но i, посвященных обсуждению “смысла истории”, в подавляющем
ионыппнстве случаев понятие истории в значении реальности имеет
оцин п тот же смысл - “бытие человечества во времени”. Этот
< мысл, во-первых, подразумевает “всеобщий” или “глобальный”, в
< • «временной терминологии, подход к истории - “мельчайшими” объ-
« I ими здесь являются “народы”, “культуры” или “цивилизации”.
По вторых, в рассматриваемом смысле акцентируется динамический
in иг кт исторической реальности - речь обязательно идет о процессе,
p.i шорачивающемся во времени (изменения, развития, подъема,
\ падка и т. д.). Именно этим, в первую очередь, историософский
• мыса “истории-реальности”, сложившийся в новое время, отлича-
« и я от 'геологического смысла “истории-реальности” в эпоху сред-
||| in копья, ибо последний в основном имел статичный характер.
(' середины XIX в. “история” в значении реальности постепенно
начинает использоваться не только в философских, но и в историче-
• кич работах, хотя и не слишком активно - сами историки по-преж¬
347
нему ориентировались в первую очередь на значение “истории-зна¬
ния”, в крайнем случае “истории-текста”. Гораздо большую, чем в
профессиональной среде, популярность историософское значение
“истории” обрело в общественно-политической лексике, где, впро¬
чем, оно постоянно смешивалось (и продолжает смешиваться по сей
день) со значениями истории-знания и истории-текста.
Новейшее время:
концептуализация науки
В XX в. “история” в разных ее значениях была объектом внима¬
ния не только со стороны самих историков, но также представите¬
лей общественных наук (экономистов, социологов, политологов),
филологов, теологов и, наконец, философов, представляющих са¬
мые разные направления (от Анкерсмита до Ясперса). Поскольку
большинство распространенных в прошлом веке смыслов, прида¬
вавшихся основным значениям “истории”, еще “находятся на слуху”
и, как мы полагаем, достаточно хорошо известны нашим читателям,
мы лишь кратко остановимся на них, прежде всего с целью некото¬
рого упорядочения и систематизации.
а) История-знание
Только с конца XIX в., когда формируется весь комплекс обще¬
ственных наук как самостоятельного типа знания, окончательно
укореняется смысл истории как отдельной дисциплины. История в
значении знания начинает определяться как наука о прошлом чело¬
вечества.
Конечно, новый поворот в трактовке смысла исторического
знания возникает не вдруг со сменой веков. По сути он наметился
уже в последней трети XIX в., когда наряду с субстанциальной фило¬
софией истории в Германии возникает так называемая критическая
философия истории103, т. е. философия исторического знания (это
направление было представлено в работах И. Дройзена, В. Дильтея,
Г. Риккерта, Г. Зиммеля). Но окончательно концептуализировано
новое понимание истории было лишь в первой половине XX в. Су¬
щественный вклад в формирование современных представлений об
исторической науке внесли известные историки разных стран: в
Германии - Э. Бернгейм и М. Вебер, во Франции - Л. Февр и
М. Блок, в США - Ч. Бирд и К. Беккер, в Англии - Р. Коллингвуд,
в России - А. Лагшо-Данилевский и Н. Кареев, и многие другие.
Существенно подчеркнуть, что все перечисленные авторы были
прежде всего профессиональными историками, а не чистыми фило¬
софами, логиками, культурологами, филологами или представите¬
лями каких-то иных дисциплин или типов знания. Ранее определение
смысла, вкладываемого в понятие исторического знания, было в ос-
348
мнимом прерогативой философом, и переход к дисциплинарному са¬
моопределению янился еще одним свидетельством становления пе¬
трим как самостоятельной области общественно-научного знания.
Ирм всех различиях в подходах уже в первой половине нашего
m-ка было выработано некое общее понимание исторического зна¬
нии. 11аномним лишь некоторые известные высказывания из разря¬
да “канонических”:
“История - наука о человеке, о прошлом человечества’’ (Л. Февр)104.
"История в узком смысле слова есть наука о человеческом прошлом’’
(Г Арон)105.
“История - это разновидность исследования или поиска... разновидность
ими, что мы называем науками, т.е. тех форм мышления, посредством которых
мi.i «адаем вопросы и пытаемся ответить на них... Науки отличаются друг от
upvi а тем, что они ищут вещи разного рода. Какие вещи ищет история? Я отве¬
тно: Ics geslae - действия людей, совершенные в прошлом” ( Р. Коллингвуд)106.
Итак, в XX в. история в значении знания в основном определяет-
i я как: а) научное знание; б) знание о социальном мире; в) знание о
прошлом. Первый смысл связан с определением по методу, второй -
мо предмету, третий - по времени. Однако несмотря на некое общее
единство представлений об историческом знании, методологические
дискуссии в этой области продолжаются, и весьма активно. Выде-
'шм лишь некоторые основные пункты современных дебатов, точ¬
нее, дискуссионных проблем.
Прежде всего не вполне ясно, является ли история “просто на¬
укой” или научной дисциплиной, как, скажем, социология или фи-
дпдогия, или это все же “комплекс наук”. Отсюда возникает ощу¬
щение, что история - это что-то отличное от других обществен¬
ных и гуманитарных наук (оставляя в стороне различие между те¬
мн и другими), но остается неясным, в чем именно состоит это от-
ничие. Эту неопределенность попытался передать М. Фуко, кото¬
рым, говоря об Истории (он часто пишет это слово с прописной
пук вы), утверждает:
«... Место ее не среди гуманитарных наук и даже не рядом с ними; можно ду¬
ма и., что она вступает с ними в необычные, неопределенные, неизбежные отно¬
шения, более глубокие, нежели отношения соседства в некоем общем простран-
| ми*... История образует “среду” гуманитарных наук... Каждой науке о человеке
"И.1 дает опору, где та устанавливается, закрепляется и держится; она определяет
мремепные и пространственные рамки того места в культуре, где можно оценить
ммчепие этих наук; однако вместе с тем она очерчивает их точные пределы»107.
В современных определениях истории присутствуют следы и
пце одного специфического смысла “истории-знания”, а именно,
ч m история - это “конкретное” знание, в противоположность “тео¬
ретическому”. Эта трактовка, которая, восходя к Аристотелю, была
актуализирована в начале XVII в., продолжала пользоваться попу-
чярмостью и в XX в., особенно в первой его половине. Например,
iчце в середине XX в. К. Поппер прямо писал: “Историк интересует¬
349
ся действительными единичными или специфическими событиями, а
не законами и обобщениями”108.
С конца 50-х годов XX в. эта проблема начинает активно обсуж¬
даться в аналитической философии истории, в рамках которой, стро¬
го говоря, “история” выступала не только (и, может быть, не столько)
как “знание”, но и как “текст”. Дело в том, что основная часть этих ис¬
следований была посвящена проблеме построения высказываний в ис¬
торических сочинениях, что в равной степени можно рассматривать и
как обсуждение метода “истории-знания”, и как семантику “истории-
текста”. Существенный вклад в разработку данной проблемы внесли
К. Гемпель, Э. Нагель, М. Мандельбаум, У. Дрей, А. Данто, Г. Вригт,
М. Уайт и другие. Эта тематика представлена также в работах эстон¬
ских (А. Порк, Э. Лооне) и российских (М. Кукарцева) исследователей.
Благодаря работам в области аналитической философии истории был
существенно уточнен смысл “истории-знания”, прежде всего с точки
зрения особенностей метода109.
В то же время нельзя говорить о том, что сформулированные в
рамках аналитической философии представления о высокой степе¬
ни генерализации и объясняющих возможностей исторического зна¬
ния (хотя и отличных от естественных наук) стали абсолютно доми¬
нирующими. И в последние десятилетия XX в. многие специалисты
продолжали придавать историческому знанию традиционный смысл
конкретного знания, ориентированного на особенное, индивидуаль¬
ное, уникальное, случайное и т. д.
С точки зрения предмета, было закреплено доминирование “со¬
циального” мира при дальнейшем уменьшении роли трансцендент¬
ного и природного миров в качестве объектов исторического зна¬
ния. При этом произошло существенное расширение представлений
о том, какие именно компоненты социального мира относятся к ве¬
дению истории, в первую очередь в рамках подсистемы культуры110.
Наконец, в XX в. постепенно уточнялся смысл, связанный с ори¬
ентацией исторического знания на изучение прошлого. Здесь также
существовал широкий спектр мнений, вплоть до представлений о
том, что история занимается не только прошлым, но также настоя¬
щим и даже будущим (такой подход связан с историософским смыс¬
лом истории-реальности). Тем не менее в XX в. история стала специ¬
фицироваться преимущественно как знание о прошлом, в отличие
от предшествующих эпох, когда такой смысл в большинстве случа¬
ев вообще отсутствовал. Э го, впрочем, повлекло за собой дискуссию
о разграничении прошлого и настоящего и о соответствующем оп¬
ределении “сферы компетенции” истории111.
б) История-текст
В принципе в XX в. отчасти сохранялись представления об исто¬
рии как о разновидности литературы. Об этом косвенно свидетель¬
ствует тот факт, что две Нобелевские премии по литературе были
350
прис уждены за исторические работы (хотя, как мы знаем, ирисужде
пне этих премий определяется не только литературными соображе¬
ниями). Первый раз премия была присуждена Т. Моммзену в 1902 г.
■ формулировкой: «Одному из величайших исторических писателей,
ж ру которого принадлежит такой монументальный труд, как “Рим
Ччля история”». Второй раз премию присудили У. Черчиллю в
19\1 г. с формулировкой: “За высокое мастерство произведений ме¬
трического и биографического характера, а также за блестящее
ораторское искусство, с помощью которого отстаивались высшие
человеческие ценности”112. В этом случае особенно примечательна,
в контексте античных дискуссий, увязка истории с риторикой.
Впрочем в отличие от античности исторические тексты в
XX в. не выделяются более в самостоятельный литературный
жанр. Речь идет не столько о литературе, сколько о тексте, соот¬
ветственно и смысл “истории-текста” изменился с общего (тип
I гкстов) на конкретный (текст, написанный каким-либо истори¬
ком). Особенно ярко эти тенденции проявились в последней тре-
I и XX в. благодаря развитию семиотики, а также целого ряда но¬
вых философских школ - упомянутой выше аналитической фи-
пософии, философии текста и т. д.
Исторические тексты (т.е. тексты, написанные историками) ста-
||ц объектом изучения по всем направлениям семиотического анали-
u синтактике, семантике и прагматике.
Первое направление представлено традиционным филологиче-
i ким анализом, в рамках которого главный интерес вызывают сти-
мгвые особенности того или иного произведения или ряда произве-
цишй одного автора. К этому направлению можно отнести, в част¬
ности, известные работы Б. Реизова “Французская романтическая
историография” (1956) и П. Гея “Стиль в истории” (1974)113.
Бторое направление - семантическое - в основном развива¬
нии» представителями аналитической философии истории. Как
ошечалось выше, преимущественное внимание в этих работах
ныло уделено анализу высказываний - их внутренней структуре,
in и пческим связям между высказываниями и т. д., и именно в рам¬
ках этого подхода, на наш взгляд, были получены самые интерес¬
ные результаты114.
11аконец, третье направление - прагматическое - было затрону-
in главным образом в работах представителей французской семио-
| ической школы, хотя и весьма специфическим образом. Поскольку
нычительная часть этих исследователей придерживалась левых, ан-
I иоуржуазных взглядов, по крайней мере на определенном этапе
• uneii карьеры (Р. Барт, Ю. Кристева, Ж. Деррида и другие), они ак-
цгптнровали связь истории-текста с буржуазной идеологией, видя
игнонпую прагматическую функцию исторических текстов в утвер-
кдыши (навязывании) обществу “буржуазной картины мира” путем
• •> 1ДЛ1ШЯ соответствующей текстовой реальности.
351
Попытка комплексного анализа исторических текстов была
предпринята X. Уайтом, который попытался рассмотреть все три се¬
миотических измерения “истории-текста” - синтаксическое, семан¬
тическое и прагматическое115. Правда, свой семиотический анализ и
целом он называет “поэтикой”, синтактику - “модусом воплощения”
(emplotment), семантику - “модусом аргументации” (argument), а
прагматику - “модусом идеологических следствий” (ideological impli¬
cation). В каждом измерении он выделяет по четыре стратегии: в
рамках синтактики это романтический, трагический, комический и
сатирический “модусы”, в рамках семантики - формистский, меха-
ницистский, органицистский и контекстуалистский “модусы”, в рам¬
ках прагматики - анархический, радикалистский, консервативный и
либеральный “модусы”11С). К сожалению, помимо усложненной и пу¬
танной терминологии и удивительного для филолога, пишущего в
конце XX в., пристрастия к механистическим классификациям в сти¬
ле позитивистов XIX в. работа Уайта имеет и много содержатель¬
ных недостатков, которые неоднократно обсуждались в историче¬
ской периодике117.
в) История-реальность
В XX в. сохранялся традиционный смысл “истории-реальности”
как бытия человечества во времени. Как и в предыдущие полтора
столетия такой смысл “истории” присутствовал в первую очередь в
сочинениях по субстанциальной философии истории. Но несмотря
на то что в XX в. работы по субстанциальной философии истории
продолжали производиться в изрядном количестве (достаточно
вспомнить бесконечное число печатавшихся в социалистических
странах трудов по “историческому материализму”, представлявше¬
му собой марксистско-ленинско-сталинский вариант субстанциаль¬
ной философии истории), в общественной и философской мысли в
целом роль этого направления заметно уменьшилась по сравнению
с XIX в. Подавляющая часть подобных сочинений имела вторичный
характер и представляла собой те или иные повторы “классиков”
XIX - первой половины XX в., что привело к более ограниченному
использованию соответствующего смыслообразования.
Правда, в дополнение к субстанциальной философии истории “ис¬
тория-реальность” стала более активно, по сравнению с предшествую¬
щим столетием, обсуждаться в работах по теологии истории, предста¬
вленных трудами как протестантских (К. Барт, Р. Бультман, П. Тил¬
лих и другие), так и католических мыслителей (Э. Жильсон, Ж. Мари-
тен и другие). Впрочем, смысл понятия “история” в этих работах
практически не отличался от субстанциально-историософского.
В последние десятилетия XX в. “история-реальность” стала на¬
полняться еще одним смыслом, возрождающим античные традиции,
а именно, как реальность, изображенная в “истории-тексте”. Но ес¬
ли в античности подразумевалось, что исторические тексты ото-
352
>ЧЧ1чщнчп реальность, то в соответствии с новейшими иредставлеии
ими in трические тексты создают “образ реальности'’ или "эффект
Р« 1|||Ы1огпГ’. Особую популярность такая трактовка смысла "пего
рмп реаныюсти” получила в рамках постмодернистского подхода и
н« ниорых других течений (“новая философии истории”, отчасти
и» мы м шггеллектуальная история” и другие)118. Это, в свою очередь,
• Iимупнровало дискуссии о реальности и вымысле, или о реально-
< in, создаваемой в художественной литературе и в исторических
к и Iах. Крайняя точка зрения здесь сводилась к тому, что в этом
тыне между историей и художественной литературой различия во¬
нище отсутствуют. Например, еще в 60-е годы XX в. Р. Барт задавал
ри юрический вопрос:
■■Действительно ли описание событий прошлого, отданное... в распоряже-
iiiii метрической “науке”, обеспеченное высокомерными гарантиями “реаль-
мн| I и", обосновываемое принципом “рационального” объяснения... отличается,
к I о и v своей неоспоримой значимости или каких-то специфических характер¬
ный черт, от воображаемого описания, каковое можно найти в эпосе, романе
min драме?»119.
11 сам же отвечал на него:
“I кторический дискурс не следует за реальностью, скорее он только обо-
|||.пае г ее путем бесконечного повторения того, что она имела место, но это
\ I иер/кдение не представляет собой ничего, кроме очевидной подкладки всех
in трмческих описаний”120.
Надо сказать, что брошенный вызов не остался без ответа со
• тропы историков. В частности, в работах Ф. Шатле, М. Оукшотта,
/К Jle I оффа и некоторых других авторов была предпринята попыт-
i-.a снова объяснить отличие реальности, изображенной в историче-
• mix сочинениях, от художественной литературы. Однако эти объ¬
яснения оказались плохо услышаны из-за необычайной голосисто-
| ш постмодернистов, сторонников “лингвистического поворота” и
противников “буржуазной идеологии”. В то же время значительная
часть историков вообще игнорировала все эти дискуссии, продол¬
жим считать, как и два тысячелетия назад, что историческая реаль¬
ность просто отражается в их текстах.
'Здесь следует обратить внимание на одну особенность подхо¬
ди, развиваемого постмодернистами. Дело в том, что они ограни-
чнмись рассмотрением взаимосвязи “истории-реальности” с “исто-
риси-текстом”. При этом за рамками обсуждения осталась связь
"истории-реальности” с “историей-знанием”. Некоторые профес¬
сиональные историки, писавшие о проблеме исторической реаль¬
ное гп, попытались нащупать такую связь, но в целом это смысло-
иос наполнение “истории-реальности” в XX в. не получило широ¬
кого распространения.
Действительно, статус реальности, создаваемой в рамках одного
и юл прованно рассматриваемого текста по сути ничем не отличает¬
ся от статуса реальности, создаваемой в рамках другого текста.
II lomo historicus. Кн. I
353
В этом смысле все тексты равноправны и отличаются только стили¬
стическими (синтаксическими) характеристиками. Однако если “ху¬
дожественные” тексты можно, хотя бы с большой натяжкой, рас¬
сматривать как “вещь в себе”, то любой исторический текст являет¬
ся частью исторического знания (в противном случае он просто не
является историческим текстом в современном определении), что
коренным образом меняет ситуацию.
* * *
Как и любая область знания, история продолжает успешно раз¬
виваться, обновляться, наконец, “взрослеть”, как говорил М. Блок.
В XX в. представления о смысле всех значений слова “история” в оче¬
редной раз претерпели существенные изменения. Важную роль здесь
сыграло развитие теоретической социологии знания в последней
трети минувшего столетия, в данном случае знания о прошлом121.
В рамках этого подхода историю-знание можно определить как
общественно-научное знание о прошлой социальной реальности.
Отсюда следует, во-первых, что история - это не научная “дисцип¬
лина”, поскольку дисциплины формируются на основе более узкого
определения предмета, а часть общественно-научного знания, спе¬
цифицированная не по предмету или методу, а “по времени” (обще¬
ственно-научное знание о прошлом). Это позволяет четче опреде¬
лить место истории в рамках общественно-научного знания, но од¬
новременно требует концептуализации различия между настоящим
и прошлым. При этом историю как научное знание о прошлом сле¬
дует отличать от знания о прошлом социального мира в целом. Пос¬
леднее имеет многокомпонентный характер и складывается не толь¬
ко из научного, но и из других форм знания - религиозного, фило¬
софского, идеологического и эстетического (художественного). На
уровне личности существенную роль играет также неспециализиро¬
ванное обыденное, житейское знание о прошлом, формируемое ин¬
дивидами на основе собственного жизненного опыта. Все эти типы
знания о прошлом имеют самостоятельное значение, характеристи¬
ки, функции, механизмы формирования, иными словами - способы
и результаты конструирования прошлой социальной реальности.
Важную роль в современной концептуализации истории играет
понятие социальной реальности. В отличие от распространенного в
последние десятилетия “текстологического” подхода, рассматрива¬
ющего проблему реальности в рамках анализа текстов, мы предпо¬
читаем использовать иную концепцию, связывающую реальность
не с текстом, а с знанием. Эта взаимосвязь определяется принципи¬
альной особенностью социальной реальности (социального мира),
отличающей ее от двух других “реальностей” - трансцендентной и
природной. Последние традиционно предполагаются пред-сущими,
внеположенными по отношению к субъекту, существующими “сами
по себе”, независимо от человека. Не обсуждая справедливость этой
354
и»и инки п целом, заметим лишь, что она точно не применима к со
mm in,noii реальности, поскольку последняя возникает только в про
и» (( г социального взаимодействия.
Именно на этом и основана идея о теснейшей взаимосвязи со¬
ты hi,noii реальности и знания о ней. Дальнейшее развитие этой
ши п приводит к радикальному пересмотру представлений о соот-
н»чненпп реальности и знания, в течение тысячелетий применяв¬
ши чей к миру природы. Со времен античности считалось, что зна¬
ние это лишь отражение реальности. В настоящее время эта
|«»■ iк;I зрения подвергается сомнению даже применительно к при¬
родном реальности, и уж в любом случае она неправомерна по от¬
ношению к реальности социальной. Знание о социальной реаль¬
но! ш одновременно является формой ее конструирования - Ho¬
rn, ie э лементы социальной реальности не могут возникать без по¬
мп пения соответствующих понятий или “знаков”, обозначающих
«I и элементы. Социальная реальность дана нам отнюдь не в ощу¬
щениях, а в понятиях или знаках. В свою очередь, понятия и зна-
1и возникают только в процессе социального взаимодействия и
• »дповременно являются его основой. И в этом смысле существо-
1МШ1С социально признанного (и тем самым объективированного)
имнпя о прошлом, в первую очередь научного, является непре¬
менным условием социального взаимодействия в настоящем.
I /то Годи АЛ. Ионийское и аттическое понимание термина “история” и род-
• I ценных с ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М., 1969. С. 112.
' / е CoJfJ. History and Memory. N.Y., 1992 (1981). P. 102-103.
' /'»>\tc[). Илиада XVIII, 501; Одиссея XXI, 26//Гомер. Илиада. Одиссея / Пер. с
дренпсгрсч. М., 1993.
1 II шпюп. Кратил 406Ь, 407с // Платон. Собр. соч.: В 4 т. / Пер. с древнегреч.
М .. 1994. Т. 1. С. 613-682.
' /то Годи А.А. Указ. соч. С. 114.
'• 1 «til. I, 18.
1 iiuikcs-Jackson D.J. A History of Church History. Studies of Some Historians of the
< In istian Church. Cambridge, 1939. P. 5.
" Дрсппегреческо-русский словарь / Сост. И.Х. Дворецкий: В 2 т. М., 1958. Т. 1.
< 839.
И,п инско-русский словарь / Сост. А.М. Малинин. М., 1961. С. 300-301.
1,1 I Ionian большой англо-русский словарь / Рук. А.Д. Апресян: В 3 т. М., 1993.
I Л С1 II. 153.
II ( попарь иностранных слов / Ред. Ф.М. Петров и др. 15-е изд. М., 1988.
( ‘ 303-204.
I ‘ < М., например: Press G.A. History and the Development of the Idea of History in
Amu|iiity // History and Theory. 1977. Vol. 16. P. 280-296; Кузнецова Т.И., Мил-
n'i> ТЛ. Античная эпическая историография. М., 1984.
1' Фукидид. История I, 21, 1; см. также I, 97, 2 // Фукидид. История / Пер. с дрен-
|из |>сч. Ф. Мищенко. СПб., 1999.
II "Фукидид афинянин написал (|иуёур<хфе) [историю] войны между пелопоннес¬
цами и афинянами, как они вели ее друг против друга” (Фукидид. История I, 1, 1).
I
355
15 Так, обозначение сочинения Гекатея Милетского как “Истории” впервые
встречается у Деметрия Фалерского (350-283 до н. э.), наиболее вероятного
организатора Александрийского мусейона (Тахо-Годи АЛ. Указ. соч. С. 116).
Что касается сочинения Геродота, то он сам, по преданию, называл свое со¬
чинение “Музы”. На основе этого предания в III в. до н. э. александрийские
публикаторы разделили работу Геродота на девять глав, приписав каждой
главе имя одной из муз, а всю работу озаглавили “'Icrroptcav (3i(3Xia £wea”,
что на русский язык это можно перевести как “Девять книг историй”.
16 Гаспаров МЛ., Михайлов АД. Историческая проза // Краткая литературная
энциклопедия. М., 1966. Т. 3. С. 230.
17 Цицерон. Об ораторе II, 9-12; особ. II, 12, 54 // Цицерон. Три трактата об ора¬
торском искусстве / Пер. с лат. М., 1972. С. 75-252.
18 Дионисий Галикарнасский. О соединении слов XVIII, 113-115; XXII, 162-169;
Письмо к Помпею III—VI // Античные риторики / Пер. с древнегреч. М., 1978.
С. 167-221; 222-233.
19 Лукиан. Как следует писать историю 43-60 // Лукиан. Избранное / Пер. с
древнегреч. М., 1987. С. 484-506.
20 См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. Историческая истина и историческое
знание // Логос. 2001. № 2 (28). С. 4-24; Они же. Историческая истина: Эво¬
люция представлений // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной ис¬
тории. Выи. 4. М., 2001. С. 162-181.
21 Аристотель. Поэтика 9, 145lb // Аристотель. Соч.: В 4 т. / Пер. с древне¬
греч. М., 1976-1984. Т. 4. С. 365-644.
22 По свидетельству Секста Эмпирика, такое тройственное деление использо¬
вал, в частности, греческий грамматик Асклепиал Мирлейский (II—I вв. до
н.э.); см.: Секст Эмпирик. Против ученых. Кн. 1: Против грамматиков.
252-253 // Секст Эмпирик. Соч.: В 2 т. / Пер. с древнегреч. М., 1976. Т. 2.
23 Quintilian. De institutia oratoria II, 4, 2-3 // www.gmu.edu/departments/fld/CLAS-
SlCS/quinlilian. inslilutio.html
24 Секст Эмпирик. Против ученых. Кн. 1: Против грамматиков. 263.
25 Martianus Capellae. De nuptiis Philologiae et Mercurii 5.550 // Martianus Capellae.
De nupliis Philologiae et Mercurii. Leipzig, 1983.
26 См., например: Барг M.A. Эпохи и идеи: Становление историзма. М., 1987.
С. 30; Kelley D.R. Faces of History: Historical Inquiry from Herodotus to Herder.
New Haven; London, 1998. P. 67.
27 Cp., например: «Более сложная картина при четырехчленной схеме “нарра¬
тивов”: сказка, миф, историческое предание, священная история, которые,
однако, можно определить с помощью двух пар признаков - “сказочный - не¬
сказочный” и “сакральный - несакральный” (сказка сказочна и несакральна;
миф сказочен и сакрален; историческое предание несказанно и несакрально;
священная история несказочна и сакральна)» (Топоров В. История и мифы //
Мифы народов мира: Энциклопедия / Ред. С.А. Токарев: В 2 т. М., 1980. Т. 1.
С. 572).
28 Дарет Фригийский. История о разрушении Трои / Пер. с лат. СПб., 1997. С. 2.
29 См.: Тахо-Годи А. А. Указ. соч. С. 115, 125.
30 Марру А.-И. История воспитания в античности (Греция) / Пер. с фр. М., 1998
(6 ed. 1965, 1 ed. 1948). С. 229-230.
31 Ibid. С. 234-235.
32 См.: Шамурин Е.И. Очерки по истории библиотечно-библиографической
классификации: В 2 т. М., 1955-1959. Т. 1. С. 35.
33 Фукидид. История I, 22, 4; Полибий. Всеобщая история II, 56, 11-12 // Поли¬
бий. Всеобщая история: В 3 т. / Пер. с древнегреч. СПб., 1994-1995; Цицерон.
356
u niMiiiiix. I, I, 5 // Цицерон. Диалоги / Пер. с лат. М., 1966. (\ 89 I .SO;
I hnniilnm. Do inslitulia oratoria X, 1,31; Лукиан. Как следует писа н, историю 9.
4 Ми нашему мнению, необходимейшие части истории те, и которых излага¬
ли и последствия событий, сопутствующие им обстоятельства и особенно
ii|aiMiiiiia их” (Полибий. Всеобщая история III, 32, 6).
11 / epoihnn. История I // Геродот. История / Пер. с древнегреч. М., 1993; Фуки-
.>//<> I Кюрия I, 1,2; I, 22, 2.
1 м (авсльева И.М., Полетаев А.В. Эмпирические основания исторической
пауки // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 2.
М . ЛИИ). С. 36-51.
' ’ ( пас>п,саа ИМ., Полетаев А.В. История как знание о социальном мире // Со¬
ты hi,пая история. Ежегодник. 2001/2002. М., 2003.
/ п< паров МЛ., Михайлов А.Д. Указ. соч. С. 230.
I lanpiiMcp, работа Витрувия об архитектуре (I в. до н. э.), а также разделы в
/Киши Эллады” Дикеарха (III в. до н.э.), “Естественной истории” Плиния
< I лршсго (I в. н. э.), “Описании Эллады” Павсания (II в. н. э.), “Пирующих со¬
фт I ах” Афинея (III в. н.э.) и другие.
1.1 < м , например: “О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов” Ди-
«пгпа Лаэртского (III в. до н.э.) и биографии ораторов и историков в сочине¬
ниях Дионисия Галикарнасского (I в. до н.э.). Подробнее об античной биогра¬
фии см.: Аверинцев С.С. Плутарх и античная биография. М., 1973.
11 11<>дробнее см.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время: В поисках
у I раненного. М., 1997. С. 178-195.
1' ( п его. De Inventione I, 27 // patriot.net/~lillard/cp/cic.inventionel.html
м Цицерон. О законах. I, III, 8.
II Полибий, Всеобщая история IX, 2, 1.
п Пемировский А.И. Рождение Клио: У истоков исторической мысли. 2-е изд.
Воронеж, 1986 (1979). С. 126.
1.1 Лап Геллий. Аттические ночи. V, 18 // Памятники поздней античной научно-
художественной литературы II—V вв. М., 1964. С. 253-292.
1' Сократ Схоластик. Церковная история VI, предисловие // Сократ Схола-
< тик. Церковная история / Пер. с древнегреч. М., 1996.
III < м.: Вайнштейн О Л. Западноевропейская средневековая историография.
М.; Л., 1964. С. 112-116.
( м.: Попова Т.В. Античная биография и византийская агиография // Антич¬
ность и Византия / Под ред. Л.А. Фрейберга. М., 1975.
''1 < м.: Гене Б. История и историческая культура средневекового Запада / Пер.
с фр. М., 2002 (1980). С. 212-219.
•' I (ii i'. по: Бицилли П.М. Салимбене. Одесса, 1916. С. 116.
1' I Огг. по: Вайнштейн О Л. Указ. соч. С. 187.
'1 11,11т. но: Kelley D.R. Op. cit. Р. 120.
'1 < м.: Вайнштейн ОЛ. Указ. соч. С. 260-261; Kelley D.R. Op. cit. P. 189.
v' Герье В. Философия истории от Августина до Гегеля. М., 1915. С. 13.
,h Иосиф Флавий. О древности еврейского народа I, 1 // Филон Александрий¬
ский. Против Флакка. Иосиф Флавий. О древности еврейского народа / Пер.
с древнегреч. М., 1994. С. 113-189.
'' Иосиф Флавий. О древности... I, 7 (8).
,и Как известно, полностью работа Оригена сохранилась только в весьма воль¬
ном латинском переводе Руфина (397-398 гг.). Но как раз та часть работы
()рпгена (2 гл. 4 части, т.е. IV.2.4-2.13 или IV. 11-20 в русском переводе), где
он излагает свою герменевтическую систему понимания Св. Писания, сохра¬
ни пась в греческом варианте (который обычно считают оригинальным),
357
включенном в 1 гл. “Филокалий” св. Василия Великого (Кесарийского) (бра¬
та Григория Нисского) и св. Григория Богослова (2 пол. IV в.)
59 Ориген. О началах 1У.16Ф (IV.2.9); 1У.14Ф (IV.2.7); 1У.14Ф (IV.2.8) // Ориген.
О началах / Пер. с лат. и древнегреч. Самара, 1993.
60 Августин. О Граде Божием XVIII, 1 // Августин. О Граде Божием: В 2 т. /
Пер. с лат. СПб., 1998.
61 Цит. по: Kelley D.R. Op. cit. Р. 99.
62 См.: Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. СПб., 1995 (1919).
С. 150-152, сн. 220.
63 Там же. С. 152.
64 См.: Шамурин Е.И. Указ. соч. Т. 1. С. 42.
65 Феофилакт Симокатта. История. Введение 6-15 // Феофилакт Симокат-
та. История / Пер. с древнегреч. М., 1957.
66Цит. по: Глухов А.Г. Судьбы древних библиотек. М., 1992. С. 149.
67 Эти высказывания цитируются, например, в: Kelley D.R. Op. cit. P. 189-190.
68 Цит. по: Вайнштейн OJI. Указ. соч. С. 242.
69 См.: Гене Б. Указ. соч. С. 126-137.
70 См.: Гутнова Е.В. Гуманизм и первые шаги буржуазной исторической мыс¬
ли // Историография Нового времени стран Европы и Америки / Под
ред. И.С. Галкина. М., 1967. С. 19.
71 Савельева И.М., Полетаев А.В. Историческое пространство //Теоретические
проблемы исторических исследований. Вып. 5. М., 2003.
72 Бицилли П.М. Указ. соч. С. 185-186.
73 Например, ее уже использовал в начале VIII в. Беда Достопочтенный в “Цер¬
ковной истории”.
74 Isidorus Hyspalemis. Etymologiarum 1.41-1.44 // www.gmu.edu/departments/fld/CLAS-
SlCS/isidore.html
75 Цит. по: Вайнштейн О Л. Указ. соч. С. 94, 242.
76 Перечислим лишь некоторые работы этого типа. XII в.: Сумма всей истории
(автор неизвестен); Гонорий Августодунский (по другим данным: Гилъом из
Конша). Картина мира. XIII в.: Роджер Уэндовер. Цветы истории; Винсент
из Бове. Историческое зерцало; Мартин Минорит (по другим данным: Гер¬
ман Генуэзский). Цветы времен; Джованни Колонна. Море истории. XIV в.:
Бернард Ги. Цветы хроник; Жан де Нуайяль. Историческое зерцало; Жан де
Прей. Зерцало историй; Ранульф Хигден. Полихроника. XV в.: Ричард Сай-
ренчестерский. Историческое зерцало; и т.д.
77 Заметим, что это было уже второе издание компендиума, подготовленного
Вольфом, первое было выпущено в 1576 г. и включало 12 трактатов.
78 “Рассуждения на первую декаду Тита Ливия” и “История Флоренции” Никко¬
ло Макьявелли (1469-1527) были опубликованы уже после его смерти, в
1531-1532 гг., “История Италии” Франческо Гвиччардини (1483-1540) - лишь
в 1561-1564 гг.
79 Например, в Италии - Франческо Патрици (1560), Томмазо Кампанелла (1613);
во Франции - Франсуа Бодуэн (1561), Жан Боден (1566), Пьер Друа де Гайяр
(1579), Ланселот Вуазен де Ла Попленьер (1599); в Германии - Иоганн Бойрер
(1585), Бартоломео Кекерманн (1610), Герхард Фосс (1623); в Англии - Томас
Блендевиль (1574), Дегори Уир (1623), Френсис Бэкон (1623). В скобках указа¬
ны годы публикации работ упоминаемых авторов по методологии истории.
80 Барг М.А. Шекспир и история. 2-е изд. М., 1979. С. 16.
81 Подробнее см.: Weisinger Н. Ideas of History During the Renaissance // Journal of
the History of Ideas. 1945. Vol. 6. P. 415-435; Gilbert N.W. Renaissance Concepts of
Method. N.Y., 1960.
358
11' I I n I. no: Вайнштейн ОЛ. Указ. соч. С. 354-355.
111 Б Ф. (3 достоинстве и приумножении наук [1623J // Бэкон Ф. (’оч.: И 2 т. /
Игр. с лат. М., 1977-1978. Т. 1.
111 < м.: ('ааельева И.М., Полетаев А.В. История и время: В поисках утраченпо-
I о. < ’. 27 71.
|П Гоппе Т. Левиафан [1651] // Гоббс Т. Соч.: В 2 т. / Пер. с англ. М., 1989-1991.
Г. 2.
I,f' IК тория в энциклопедии Дидро и д’Аламбера / Пер. с фр. Л., 1978.
117 Конт О. Курс положительной философии / Пер. с фр. СПб., 1899. Т. 1
(IK30). С. 24-25.
1,11 См.: Савельева ИМ., Полетаев А.В. История как теоретическое знание //
Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 3. М., 2000.
С. 15-33.
I,', < м.: Савельева ИМ., Полетаев А.В. Социальная реальность: Общество,
культура, личность // Человек - Культура - История. К семидесятилетию
II.М. Баткина/Ред. М.Л. Андреев, А.Я. Гуревич, Е.П. Шумилова. М., 2002.
С. 107-155.
,шСм.: Kelley D.R. Op. cit. Р. 154-155.
,ц ( м.: Шамурин Е.И. Указ. соч. Т. 1. С. 165-166.
4 ’ Ba.iapu Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и
юдчих: В 2 т. / Пер. с ит. М.; Л., 1933 (1550); Смит А. Исследование о при¬
роде н причинах богатства народов / Пер. с англ. М., 1962 (1776).
'м Болингброк Г. Письма об изучении и пользе истории / Пер. англ. М., 1978
(1752); Мабли Г.-Б. Об изучении истории (1755). О том, как писать историю
(1783) / Пер. с фр. М., 1993.
'ц Боден Ж. Метод легкого познания истории/Пер. с лат. М., 2000 (1566). С. 30.
'п И в настоящее время такой факультет существует, например, в Российском
I осударственном гуманитарном университете (РГГУ) в Москве.
I Дгг. но: Вайнштейн ОЛ. Указ. соч. С. 309; Kelley D.R. Op. cit. P. 191-192.
41 ('м.: Guicciardi J.-P. Prehistoire de l’histoire: La dialectique de la уёгИё et de Гег-
leur dans quelques “artes historicae” (fin XVIIe-XVIIIe siecle) // L’Histoire au dix-
Imitieme siecle. Aix-en-Provence, 1980. P. 3-27.
'ж (’м.: Барг M.A. Шекспир и история. 2-е изд. М., 1979.
44 11апример, в Германии XIX в. “в области литературы доминируют историче¬
ские романы (Виллибальд Алексис, Йозеф Виктор фон Шеффель, Теодор
Фонтане, Феликс Дан, Густав Фрайтаг, Конрад Фердинанд Майер, Виль-
|сльм Раабе) и исторические пьесы (Мартин Грайф, Эрнст фон Вильден-
орух)” (Эксле О.Г. Немцы не в ладу с современностью. “Император Фрид¬
рих II” Эрнста Канторовича в политической полемике времен Веймарской
республики (1993) // Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 216).
|,ю Koselleck R. Futures Past:. On the Semantics of Historical Time. Cambridge (MA);
London, 1985. (Germ. ed. 1979). P. 29-33.
101 Op., например, названия работ Рихера Реймского “Historiarum libri III” или
Ж. Бодена “Methodus ad facilem historiarum cognitionem”, которые переведены
па русский как “История” и “Метод легкого познания истории” (Рихер Рейм-
( кий. История / Пер. с лат. М., 1997; Боден Ж. Указ, соч., хотя “historiarum”,
насколько мы помним - это родительный падеж множественного числа. До
конца XVIII в. “история” в единственном числе в основном употреблялось в
работах по церковной истории, от “Historia ecclesiastica...” Беды Достопоч-
I с иного до “Discours de l’histoire universelle” Ж. Боссюэ (1681).
Droysen J.G. Historik. Vorlesungen liber Encyclopiidie und Methodologie der
(ieshichte. Miinchen; Berlin, 1958 (1858). S. 354.
359
103 Этот термин был введен Р. Ароном; см.: Арон Р. Критическая философия
истории (1938) Ц Арон Р. Избранное: Введение в философию истории / Пер.
с фр. М.; СПб., 2000.
104 Февр Л. Суд совести истории и историка (1933) // Февр Л. Бои за историю /
Пер. сфр. М., 1991. С. 19.
105 Арон Р. Введение в философию истории (1938) И Арон Р. Избранное: Введе¬
ние в философию истории. С. 220.
106 Коллингвуд Р.Дж. Идея истории (1946) // Коллингвуд Р.Дж. Идея истории.
Автобиография / Пер. с англ. М., 1980. С. 12-13.
107 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / Пер. с фр. СПб.,
1994(1966). С. 385-386, 389.
108 Поппер К. Нищета историцизма / Пер. с англ. М., 1993 (1957). С. 165.
109 См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История как теоретическое знание.
110 См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История как знание о социальном
мире.
111 См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История, общественные науки и вре¬
мя // Российская американистика в поисках новых подходов / Ред. А.С. Ма-
ныкин и др. М., 1998. С. 206-219.
112 Лауреаты 11обелевской премии: Энциклопедия / Ред. Т. Уоссон: В 2 т. / Пер.
с англ. М., 1992 (1987). Т. 2. С. 102, 723.
113 Рейвов В.Г. Французская романтическая историография, 1815-1830. Л., 1956;
Gay Р. Style in History. N.Y., 1974.
114 См., например: Кукарцева М.А. Современная философия истории США.
Иваново, 1998.
115 Уайт X. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века / Пер.
с англ. Екатеринбург, 2002 (1973), Гл. 1.
1,6 Эта схема является упрощенным вариантом матричной классификации дис¬
курсов, предложенной одним из основателей современной семиотики
Ч. Моррисом (Morris Ch. Signs, Language and Behavior. N.Y., 1946). Схему
Морриса см., например, в: Реале Д., Антисери Д. Западная философия от ис¬
токов до наших дней: В 4 т. / Пер. с итал. М., 1994-1997 (1983). Т. 4. С. 728.
117 См., например: Иггерс Г.Г. История между наукой и литературой: Размыш¬
ления по поводу историографического подхода Хейдена Уайта // Одиссей.
Человек в истории. 2001. М., 2001.
118 Подробнее см., например: Зверева Г.И. Понятие “исторический опыт” в “но¬
вой философии истории”//Теоретические проблемы исторических исследо¬
ваний. Вып. 2. М., 1999; Она же. Реальность и исторический нарратив: Проб¬
лемы саморефлексии новой интеллектуальной истории // Одиссей. Человек
в истории. 1996. М., 1996; Стрелков В.И. К онтологии исторического тек¬
ста: Некоторые аспекты философии истории Ф.Р. Анкерсмита // Одиссей.
Человек в истории. 2000. М., 2000; и другие.
119 Barthes R. Le discours de l’histoire // Social Science Information. 1967. Vol. 6. N. 4.
P. 65.
120 Ibid. P. 73-74.
121 См.: Бергер П., Лукман T. Социальное конструирование реальности: Трак¬
тат по социологии знания / Пер. с англ. М., 1995 (1966); Савельева И.М., По¬
летаев А.В. Знание о прошлом как проблема социологии знания // Новое ли¬
тературное обозрение. 2001. № 6 (52).
Франсуа Артог
СЛЕЗЫ ОДИССЕЯ*
() Юрии Бессмертном, с которым я встречался мало, я храню воспомина¬
ние как о человеке открытом, наделенном пытливым умом. В первый раз, ко¬
им я его увидел, в мой кабинет вошел невысокий мужчина с живым взглядом,
ииормй, как он сказал, хотел бы задать мне несколько вопросов. Когда мы
» пина увиделись в Москве, на этот раз у него дома, где он меня радушно нринп-
мнч, он пообещал мне другие вопросы. Предполагаю, что этот текст его пона-
•тиv бы заинтриговал (своим названием), а потом, может быть, заинтересовал,
I •*. вызвал бы вопросы. Поэтому я и остановил свой выбор на нем.
Оскар Уайльд писал, что “карта мира, на которой нет Утопии,
и с заслуживает даже взгляда на нее”. Нанесена ли Утопия на нарра-
I миную карту странствий Одиссея или, говоря более широко, дейст¬
вует ли эта карта как утопия? Уайльд тут же добавлял: “...Прог¬
ресс - это осуществление Утопии”. Прогресс, время и прогресс, вре¬
мя как прогресс. Если утопия имеет дело с пространством (с помо¬
щью рассказа о путешествии), она включает также, а то и предпола-
1нст определенное отношение к времени (разрыв между двумя мо-
ментами и напряженность от того, что должно быть). Разрыв между
настоящим временем и временем другим, которое нужно прибли-
шп, или вернуть.
Представлялась ли “Одиссея” когда-нибудь, выражаясь по-грече¬
ски, как outopia (страна, не существующая нигде) или как eutopia (ме-
с го счастья)? Поэма принадлежит к циклу Nostoi, “Возвращений”, но¬
сящих имена разных героев. От прочих Одиссей отличается прежде
всего гем, что ему выпало возвращаться последним, испытав больше
всех несчастий. И даже рассказать о своих страданиях, говорит он ца¬
рю феаков, значило бы усугубить их еще больше. Так побывал ли он
в столь счастливых землях, что их можно было бы назвать утопиче¬
скими, как, например, в случае пребывания у циклопов или на остро¬
ве феаков? Но, в отличие, например, от Геракла, Одиссей ничего не
основывает: он движется, ни разу не желая остановиться, потом сно¬
ва пускается в море “со скорбью в душе”, покуда не оказывается в
полном одиночестве. Одиссей - это герой, который
Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен,
Многих людей города посетил и обычаи видел1.
В своих странствиях, посредством самого этого возвращения,
которому без конца что-то мешает или отодвигает его на все более
поздний срок, он намечает контуры греческой идентичности. Он за-
даст ее пределы. Для писателя Клаудио Магриса эта поэма - эпос
I рлниц.
‘ I nm^ois Hai'tog. Les larmes d’Ulysse.
361
Но Одиссей только и делает, что возвращается (он движется по
кругу, а не в определенном направлении), а ведь с момента встречи
с прорицателем Тиресием он знает, что по возвращении его ожида¬
ет смерть: вернуться - значит умереть, и только! Если “Илиада”, по¬
эма деяний, представляет молодость Гомера, как отмечал Псевдо-
Лонгин, “Одиссея” - это творение старости, epilogos: рассказ, веду¬
щийся после, когда Гомер отдает своим героям их рыдания, будто
речь шла о старом-старом долге, поэма “ностальгии”, разлуки и ут¬
раты, надгробное слово о тех, кого уже нет, и к тому же первая “ис¬
тория”. С появлением “Одиссеи” открывается время для воспомина¬
ний и возникновения прошлого. “Одиссей возвратился, пространст¬
вом и временем полный”, - писал русский поэт Осип Мандельштам.
Так ли это, но крайней мере для Гомерова Одиссея, который, в от¬
личие от Одиссея Данте, с любопытством взирающего на огромный
мир, в глубине души странник поневоле? О путешествии, о про¬
странстве и о возвращении я уже говорил2. На следующих страницах
мне хотелось бы обратить внимание на время. Nostos, chronos, но
также и algos, т.е. возвращение как мучительное проживание време¬
ни: ностальгия.
В конечном счете в “Одиссее” действительно рассказывается о
том, что мало вернуться, для того чтобы все стало опять как преж¬
де. Песнь возвращения, разворачивающаяся в пространстве, “Одис¬
сея” сталкивается со временем. Итака существует по-прежнему, и
это уже не Итака: уже не та Итака. В место проникло время, кото¬
рое все меняет. Старый пес Аргус умирает, узнав своего хозяина.
Когда поэма начинается, мы сразу попадаем во время воспомина¬
ний. Забвение, то пугающее, то желаемое, бродит кругом. Память о
мертвых преследует живых: Менелай, вернувшись наконец в свой
дворец в Спарте, оплакивает тех мужей, “которые в Трое простран¬
ной / Кончили жизнь, далеко от Аргоса, питателя коней”
(Od. IV. 98-99), но есть среди них один, память о ком его одолевает,
лишая пищи и сна, - Одиссей (Ibid. 105-107). Плачет и Одиссей (и да¬
же дважды), когда, находясь у феаков, слышит прославляющую его
самого песнь Демодока. Ахилл же, лишенный возвращения, смог
спастись от времени: его вечно можно воспевать как “лучшего из
ахеян”, истинного эпического героя3. Но чтобы добиться этой бес¬
смертной славы (kleos), он сначала должен был принять смерть. Оп¬
позиция Ахилла и Одиссея это и противопоставление двух разных
отношений к времени: один сгорает и навеки сияет в эпическом вре¬
мени, тогда как другой мучительно открывает “историчность” и те¬
перь уже “время людей”.
В начале своей великой книги “Мимесис” Эрих Ауэрбах, нахо¬
дясь в изгнании в Стамбуле, противопоставлял гомеровский стиль
стилю Ветхого Завета. Сравнивая рассказ о жертвоприношении
Исаака и сцену узнавания Одиссея его кормилицей Евриклеей, он
характеризует стиль Гомера как стиль “первого плана”, который,
362
и* • м<н|)я ii;i многочисленные забегания вперед и отступления назад,
и** Iда представляет то, о чем рассказывается, просто как настоя¬
ми < . niiniciiiioe перспективы, и “почти не оставляет места развитию
и* I«>| >Ш1 и человека”4. На фоне великих библейских фигур, настоль-
I и ''(и>нее нагруженных их собственным прошлым”, беспрестанно
паяемых” Божьей десницей, гомеровские герои с их ясно предна-
•I* |чанными судьбами “каждый день просыпаются будто впервые”5.
n I пмера персонажи целиком на поверхности и сотканы из матери¬
ям нсгсид, тогда как в Библии присутствует историчность, прони-
н.тающая жизнь людей и организующая повествование. Да и сама
и* трпя уже здесь, выходит на поверхность6.
11е отвергая эту “фундаментальную” типологию западной лите¬
ра iypu, можно, тем не менее, подвергать ее вопросам, выискивать
нюансы. Заметив для начала, что Одиссей, несомненно, оставаясь
|гм же, что и в первый день, все же полностью становится самим со-
• и hi только после встречи с Пенелопой7. И на всем протяжении
’'< Гиссен” он предстает тем, кто в отличие от своих спутников не
кг пае г забывать. Но главным образом можно оттолкнуться от фак-
1ч. упомянутого выше: “Одиссея” идет после “Илиады”: она - ее
ншлог“, говорил уже Псевдо-Лонгин8. В “Илиаде” Троя еще не взя-
la. Ахилл еще жив: мы находимся до, в ожидании. С самого начала
< >диссеи” мы уже после, в памяти о произошедшем событии и в вос¬
поминаниях об утратах и перенесенных страданиях9. Троянская вой¬
на как точка отсчета, сначала общая для всех, затем оспариваемая
ним попросту отвергаемая, тем не менее по сей день остается тем
‘'осевым” событием, по отношению к которому “Одиссея”, сообща¬
ющая о многих ее эпизодах, уже занимает положение “истории”. Де-
мидок, слепой певец-аэд феаков, начинает петь о ссоре Одиссея и
Ахилла (Od. VIII.75-82)10, потом, в ответ на прямую просьбу Одис-
i ей, переходит к эпизоду с деревянным конем, разграблению города
н пожару (VIII. 492-498). Можно заметить, что с “Одиссеи” начина-
г геи то время, когда удовольствие (terpsis), обычно ожидаемое и до-
| ывлясмое песней аэда, во многих случаях чревато, подпорчено му¬
кой, печалью, сожалением, которые певец вызывает или пробужда¬
ет у части своих слушателей. Будто больше не могло существовать
удовольствия чистого, ничем не замутненного, кроме как для уни¬
кального (невозможного, еще близкого к золотому веку) общества
феаков.
Ясно, что с Одиссеем дело обстоит иначе. Если слушая, как Ге¬
фест отомстил одурачившим его любовникам, Одиссей испытывает
ючпо такое же удовольствие, как и остальные слушатели
(Od. VIII. 369), то, как только речь заходит о недавней истории, все
меняется. Феаки наслаждаются, а Одиссей не может сдержать сле¬
па: он плачет при упоминании о ссоре, плачет во время рассказа о
деревянном коне, исполняемом между прочим по его собственной
просьбе (VIII. 83-95, 521-534). Так что Алкиной, ведя себя как пре¬
363
дупредительный хозяин, желающий, чтобы все получали одинако¬
вое удовольствие {homos terpometha pantes - VIII. 542.), быстро пре¬
кращает выступление аэда.
Как эпос возвращения, но возвращения горестного {lugros),
“Одиссея” наполнена разлукой и строится вокруг памяти. Для Пе¬
нелопы невыносимо, что Фемий, аэд Итаки, поет о возвращении
из-под Трои и о несчастьях ахейцев: ведь она все еще носит траур
по исчезнувшему супругу, ее снедает тоска (pothos), неотступная
мысль о без вести пропавшем (Od. I. 341-344)11. Так же и Мене-
лай, который после долгих лет скитаний вновь обрел свое царст¬
во и жену, уже не рад царствовать: находясь, подобно Пенелопе,
во власти неукротимой тоски {pothos), он оплакивает, говорит он
Телемаху, всех тех, кто погиб под Троей, а особенно Одиссея, па¬
мять о котором неотступно преследует его, будь то во сне или на¬
яву, за пиршественным столом (Od. IV. 93, 105 -112). Понадоби¬
лось вмешательство Елены, чтобы успокоить тревогу, охватив¬
шую в этот момент пирующих, и унять их рыдания. Сначала она
подмешивает в вино снадобье, которое, подавляя скорбь, гнев, па¬
мять о несчастьях, оказывается поистине “гореусладным”
Сnepenthes); потом, приглашая каждого предаться радостям трапе¬
зы и насладиться разными историями, сама рассказывает, словно
аэд, об одном из подвигов Одиссея. Ее сменяет Менелай с расска¬
зом о другом эпизоде, после чего Телемах, одним словом напом¬
нив о печальной участи Одиссея, зовет всех ко сну (IV. 220-295).
Вечер спасен. Снадобье Елены совершает то, что не под силу Пе¬
нелопе: оно устанавливает дистанцию и позволяет гостям слу¬
шать воспоминания о подвигах Одиссея так, словно внимают они
не Елене, а самому Гомеру. Вмиг - и на какое-то мгновение - сна¬
добье (pharmakon) превращает “отсутствие” в “былое”. Без вести
пропавший становится просто мертвым, сгинувший - мертвым
“по-настоящему”, и нет нужды проходить через такие обычно не¬
обходимые этапы, как похороны и эпическая песнь, взаимосвязь
которых показал Жан-Пьер Вернан.
В сцене, когда у Алкиноя лицом к лицу оказываются вдохно¬
венный аэд и герой, внимающий рассказу о своих собственных де¬
яниях, Ханна Арендт видела начало, по крайней мере в поэтиче¬
ском смысле, категории истории. “То, что прежде было просто
событием, теперь становилось историей'. Действительно, мы
присутствуем при первом повествовании о событии. С одной осо¬
бенностью: присутствие Одиссея, и там и здесь, свидетельствует,
что “это” действительно имело место. Здесь возникают очерта¬
ния чего-то прежде небывалого, некая “аномалия”, так как в эпо¬
се истинность слов аэда целиком и полностью зависела от автори¬
тета Музы, вдохновлявшей сказителя и в то же время бывшей ему
порукой. Заходя еще дальше, Ханна Арендт рассматривала эту
сцену как “парадигму” истории и поэзии, поскольку “примирение
364
• и»*пствнтсльностью, catharsis, в чем, по Аристотелю, заключи
'|.п I. суть грагедии, а по Гегелю - конечная цель истории, пропс
поди по благодаря слезам воспоминания”12.
Имеем ли мы дело с “первым” историческим повествованием?
< чьей точки зрения? С нашей - вполне возможно, но лишь как с
прообразом. Но в первую очередь вопрос возникает в отношении
< >днссся, потому что он к тому же единственный, кому доподлинно
и пит ию, что рассказанная аэдом история - это и его собственная
ж горня, и принадлежащая истории вообще. И как же он реагирует?
< нерва он плачет. Потом продолжает:
Нише всех смертных людей я тебя, Демодок, поставляю;
Музою, дочерью Дня, иль Фебом самим наученный...
Ото напоминание о тесных узах, связывающих поэта с Музой,
пика еще вписывается в рамки привычной, ожидаемой похвалы:
а )д провидец. А вот продолжение более удивительно:
Нее ты поешь по порядку (lien kata kosmon), что было с ахейцами в Трое,
Что совершили они и какие беды претерпели;
Можно подумать, что (hos) сам был участник всему (рагедп) иль от
верных
Нее очевидцев узнал ты (akousas - Od. VIII. 487-491).
Действительно, происходит смена регистра высказывания: ясно¬
видящий - к тому же и “подглядывающий”*; вернее, его описание
< голь точно, даже “чересчур” (lien) точно, что Одиссей готов пове-
I шть, что тот и в самом деле видел то, о чем поет, - пусть даже и зная
наверняка, что это совсем не так. Демодок, аэд и слепец - никакой
не свидетель. Свидетель - Одиссей.
Одиссей словно бы говорит: рассказ Демодока слишком точен
(//(*// kata kosmon) и правдив, чтобы не быть результатом прямого на-
(ииодения. Для Одиссея - участника и очевидца в одном лице - такая
способность говорить о деталях, ничего не упустив, служит верным
признаком правдивости песни13. Действительно, для Музы видеть, ве¬
дан, и говорить - это то, что связано неразрывно. А для Одиссея в ре-
ivцитате странного переворачивания в ранг эталона, которым прове¬
ряется правильность божественного видения, по крайней мере на вре¬
мя этих трех строк, возводится человеческое зрение. Таким образом
|дссь друг на друга накладываются Демодок-“аэд” и Демодок-“исто-
рпк”, пусть даже последний появляется лишь затем, чтобы “удостове¬
рить” аэда. Последнее слово, конечно, остается за Музой. Но с точки
щепия поэтики (в смысле поэтики научного знания) важно, что, пусть
и на мгновение, происходит такое изменение регистра повествования
и лч> будто бы раздвоение Демодока на “аэда” и “историка”. Конечно,
тобое значение имеет то, что это высказано Одиссеем. И эта его
формулировка, подобно вспышке молнии, озаряет на миг какую-то
1дга, игра слов: «1е voyant est aussi un “voyeur”» (Примечание переводника).
365
Одиссей в Лиде у прорицателя Тиресия
иную форму возможного знания, указывает на место, еще не имеющее
названия, намечает ту историографическую операцию, которую Геро¬
доту еще предстоит проделать в будущем, не делая ее при этом ни не¬
обходимой, ни даже вероятной, но всего лишь возможной.
А Одиссей - тот плачет (Od. VIII. 84-92, 521—522)14. Были ли то
“слезы воспоминаний”? При упоминании о постигших ахейцев не¬
счастьях оказывается ли он, подобно Пенелопе и Менелаю, во вла¬
сти pothos, этого еще не исполненного до конца долга скорби? Впро¬
чем, в этом и заключается смысл вопроса Алкиноя, который, заме¬
тив, что Одиссей плачет, спрашивает, не потерял ли он под стенами
Трои кого-то из родных или близких друзей (как Ахилл Патрокла)15.
Одиссей так и не ответил.
Но еще до этого вопроса Алкиноя о причине его слез сам поэт
делает поразительное сравнение, подчеркивающее их важность и
необычность (Od. VIII. 523-531):
Так сокрушенная плачет вдовица над телом супруга,
Падшего в битве упорной у всех впереди перед градом,
Силясь от дня рокового спасти сограждан и семейство,
Видя, как он содрогается в смертной борьбе, и прижавшись
Грудью к нему, злополучная, стонет; враги же нещадно
Древками копий ее по плечам и хребту поражая,
Бедную в плен увлекают на рабство и долгое горе;
Там от печали ланиты ее увядают.
Так от печали текли из очей Одиссеевых слезы16.
366
< >н плачет- ладно, пусть так, но почему подобно жене? 11ад кем
м| mi пинает он эти слезы печали? Женщина, снедаемая тоской, опла
I мм,нищая своего сгинувшего мужа, - это Пенелопа. Та, что прежде
•и м познать ярмо рабства, видела, как ее муж погиб на виду у всего
родного города, - это Андромаха17. Таким образом, это сравнение,
маце неппое силой напоминания, подведения итога, обобщения (горе
* Одиссеи равнозначно скорби обо всех жертвах войны), представля-
• I соОон элемент того “искусства намека”, которым отличается
и эм г “Одиссеи” (еще Бодлер в знаменитом “Лебеде” писал: “Андро-
мнча, я думаю о вас”)18. В то же время оно придает этому тексту глу¬
бину, что опять-таки делает не столь абсолютными стилистические
мишки Ауэрбаха.
I (лачущий Одиссей, как мне кажется, скорбит о самом себе: он
ин закивает себя. С самого начала своих скитаний в пространстве не-
ч< ионического, которое открылось ему у мыса Малей, он словно ис-
чг »лст: ни мертвый, ни живой, он потерял все, вплоть до имени19.
< >н как будто жена, которая со дня смерти своего мужа ничего
(итыне не имеет и сама становится ничем. Героическая, “мужская”
ч.кть его самого, с которой связана слава, осталась, так сказать, у
перстов Трои. И вот, когда он, высадившись у феаков, которые бы-
чи проводниками через границу реального мира, слышит из уст Де-
модока хвалебную песнь, славящую его самого под его собственным
именем, “муж” воссоединяется с “женой”. А вскоре и сам он смог со¬
единить в своем рассказе обе части своего существования - Трою и
I грлпствия.
11о есть и цена, которую нужно заплатить за это. Одиссей ока¬
чивается в затруднительном положении - ему приходится выслуши¬
вать рассказ о своих собственных подвигах в третьем лице: будто его
|десь нет, будто он умер. Он видит себя на месте, которое в истори¬
ческом повествовании отводится мертвым20. В эпосе, а позже также
н в истории смерть обязательно подразумевается или, скорее, она
вплетена в их словесную ткань. В тот самый момент, когда Одиссей
думает, что наконец-то обрел свое славное прошлое, слова Демодо-
ка заставляют его пережить, находясь среди феаков, опыт смерти.
Мертв он или жив? Он слышит то, чего живой обычно услышать не
может. В известном смысле такой опыт более радикален, чем нис¬
хождение в царство Аида, во время которого он вплотную подошел
к границе, разделяющей живых и умерших, безусловно оставаясь
при этом на берегу живых. Немудрено заплакать и не от такого.
И jtom отношении рассматриваемая сцена также знаменательна как
некий прообраз: в ходе игры qui pro quo здесь на мгновение приот¬
крываются условия возможности (или невозможности) повествова¬
ния, которое берется рассказывать об отсутствующем.
А с точки зрения Одиссея, не отражает ли этот краткий миг
двойственности, когда он уже не Одиссей и еще не Одиссей, мучи-
к-льное открытие несовпадения с самим собой? У этого открытия
367
пока еще нет слов, чтобы выразить себя, но Гомер выражает его с
помощью слез. Что же помещается в этом ощущении расстояния
между инакостью и идентичностью, если не переживание времени?
Не конечности существования (в чем Одиссей никогда не сомневал¬
ся), но потрясение от несовпадения себя с собой во времени. “Я был
тем, это был я, это я”. В настоящем времени эпической песни про¬
рывается, вернее, дает о себе знать измерение, связанное с прошед¬
шим. К эпическому герою довольно хорошо подходит фраза Гёте:
“Дух не глядит ни вперед, ни назад. Лишь в сущем наше счастье”*.
А то, что испытывает Одиссей, узнавая себя через удаление, разли¬
чие и страдание, я называю встречей с историчностью. Не забудем,
что именно этот опыт позволит ему несколькими строками далее
наконец снова назвать свое имя: “Я Одиссей, сын Лаэртов, везде изо¬
бретеньем многих / Хитростей славных и громкой молвой до небес
вознесенный” (Od. IX. 19-20).
В эпосе прошлое отделяется от настоящего путем простого на¬
ложения одного на другое. Как только аэд начинает петь, происхо¬
дит разрыв: Idea andron превращаются в деяния людей, живших дав-
ным давно, а умершие становятся людьми минувшего. В “Одиссее”
поэту тоже хотелось бы прибегнуть к такому наложению, но по¬
скольку решено было петь о возвращении, это оказалось невозмож¬
ным. Как и сам Одиссей, поэма о нем переживает опыт времени и
открывает историчность. Может быть, поэтому она занимает место
между двумя формами речи: речью эпической, в которую все еще
хотелось бы верить, и какой-то другой, которой пока еще нет, но ко¬
торая должна будет попытаться принять в расчет само время? Поэ¬
зия больше не может просто “накладывать” времена одно на другое
и пока еще не умеет выстраивать “хронологию”. Не возникает ли
очарование “Одиссеи” еще и от того, что это ностальгический эпос
невозможного и желанного возвращения к эпосу как таковому (к
“Илиаде”)?
Не приходится ли “Одиссее”, которая во многих отношениях
представляет собой эпическую поэму, вглядывающуюся в себя,
усомниться в себе и поставить под сомнение этот производимый аэ-
дом обмен смерти на славу? Конечно, Одиссей, как любой уважаю¬
щий себя герой, предпочел бы славную гибель под Троей жалкой
смерти в море, которое поглотило бы его вместе с толпой других
“безымянных”. Но когда, спустившись в Аид, Одиссей, чтобы воп¬
росить Тиресия, вызывает целый сонм теней умерших, не обнажает
ли он в то же самое время и изнанку прекрасной героической смер¬
ти? Особенно при встрече с душой Ахилла, наиболее полного во-
* “(Faust): Nun schaut der Geist nicht vorwarts, nicht zuriick, / Die Gegenwart allein -
(Helena): ist unser Gluck”. Перевод Б. Пастернака: (Фауст): Тогда наш дух беспеч¬
ностью велик. / Прекрасен только (Елена): Настоящий миг” (Примечание перевод¬
ника).
368
и 'к и I it 11 ия самого типа эпического героя. Одиссей считает уместным
iniiinMiiin i, о блестящем прошлом, но также и подчеркнуть превос-
•H.uiiiu) Ахилла в настоящем, ибо теперь он “царствует” среди
ч<|ииых. И тем вызывает знаменитую ответную реплику
т,| \|. 488-491):
<), ()диссей, утешения в смерти мне дать не надейся;
Нунне б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,
( нужбой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,
I (ежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый.
11с признание ли это, что эпическая “сделка” - жизнь в обмен на
«••■(■смертную славу - обмен неравноценный? XI песнь “Одиссеи”
iNrkiiva) проводит нас по эпическому Зазеркалью.
Выть может, зеркалу эпоса суждено разбиться в ходе последо-
иаишей за путешествием в Аид встречи с загадочными сиренами?
Медь л и “дольние Музы”, или “Музы наизнанку”, подрывают и раз¬
рушают порядок, основанный на славе (kleos)2K Всякому, кто при-
• ши ш гея к ним, они сулят удовольствие (terpsamenos), а своим всеве¬
дением вполне похожи на вездесущих и потому всезнающих
Му i(()d. XII. 189-191):
'{паем мы (idmen) все, что случилось в троянской земле и какая
Участь по воле бессмертных постигла троян и ахеян;
Внаем мы все, что на лоне земли многодарной творится.
11о стоит только неосмотрительному путнику поддаться их сла-
м» и гному пению, как он (о чем предупреждала Цирцея) теряет все: и
надежду на возвращение, и славу. Он пропал навсегда; плоть его об¬
ращается в тлен, а кости белеют на берегу сирен. Вместо kleos он на-
мщпт одно лишь забвение.
Как же все это соотносится с устройством эпической поэмы?
11 л юсе удовольствие слушателя “оплачено” смертью других людей.
11 Ал киной, утверждая, что эти другие умирают ради удовольствия
нищей грядущего, всего лишь доводит эту логику до предела. Но для
mu) чтобы такое устройство срабатывало, необходимо соблюдение
• •много условия, затрагивающего самую суть эпического процесса:
нужно, чтобы “другие” превратились в людей минувшего, чтобы ме-
I ду прошлым и будущим пролегла глубокая борозда. Именно поэ-
| • >му “Одиссея” - поэма о возвращении, т.е. о разлуке, но не о смер¬
ти, возможно, представляет собой “хромающий” эпос или по
г ранней мере эпос, задающийся вопросами о самом себе.
В случае с пением сирен речь также идет об удовольствии слу¬
жа геля, но все происходит так, будто расплачиваться за это наслаж-
деине он должен сам - собственной смертью: не будучи “человеком
I ридущсго”, он не имеет иного выхода, кроме как стать “человеком
минувшего”, а значит сгинуть. Как только Одиссей приближается к
и ч острову, сирены зовут его по имени: им известно, кто он такой.
I и шее того, они употребляют пышные эпитеты, в точности повто¬
369
ряющие те, что адресовал ему однажды Агамемнон в “Илиаде”22:
“К нам, Одиссей богоравный, великая слава {mega kudos) ахеян /
К нам с кораблем подойди” (Od. XII. 184-185). Снова в “Одиссее”
возникает “Илиада”, а самого Одиссея тянет к его прошлому и вле¬
чет к покою kleos. Но вернуться в прошлое, уступить этому влече¬
нию - значило бы навсегда отказаться от себя. У бессмертных си¬
рен, в одиночестве живущих на своем острове, нет других слушате¬
лей, кроме их жертв: в отличие от боговдохновенного аэда, им нико¬
гда не петь для “людей грядущего”. Своим пением они не мертвых
“хоронят”, а губят живых. Кто услышит, как они воспевают его са¬
мого в третьем лице, заплатит за это минутное удовольствие самую
высокую цену. Пребывая на своем берегу, который расположен в
“нигде”, и в застывшем настоящем времени, сирены - это Музы
скорби (но скорби в одиночку) и забвения23. Решительно, “Одис¬
сея” - не утопия.
1 Гомер. Одиссея. I. 2-3 (здесь и далее “Одиссея” цитируется в переводе
B. А. Жуковского. - Примечание переводчика).
2 Hartog F. M^moire d’Ulysse. I^cits sur la frontiere en Grece ancienne. P., 1996. Cm.:
Hartog F. Возвращение Одиссея //Одиссей. 1997. Человек в истории. М., 1997.
C. 71-95.
3 Nagy G. Le meilleur des АсЬёепБ. P., 1993 (ориг. изд.: Nagy G. The Best of the
Achacans. Baltimore, 1979).
4 Auerbach F. Mimesis. La repr6sentation de la гёа1пё dans la ЬиёгаШге occidentale. P.,
1968. P. 20, 33.
5 Ibid. P. 21.
6 Ibid. P. 28: “Искушенный читатель в большинстве случаев легко улавливает
разницу между историей и легендой”.
7 Vernant J.-F. Au miroir de Рёпё1оре // Frontisi-Ducroux F., Vernant J.-P. Dans l’ceil
du miroir. P., 1997. P. 285.
8 Псевдо-Лонгин. О возвышенном. IX. 12. Уже давно исследователи Гомера
пытались определить и исчислить в годах промежуток времени, разделяю¬
щий составление обеих поэм: век, полвека? В трактате “О возвышенном”
(IX. 12) “Одиссея” предстает как поэма, написанная Гомером на закате своего
гения (тогда как “Илиада” была создана поэтом в расцвете творческого вдох¬
новения), где он отдает своим героям их слезы, будто давний долг; она - за¬
ключение {epilogos) “Илиады”, повествование более позднее, как и в случае
исторического повествования.
9 Конечно, “Илиада”, заканчивающаяся похоронами Гектора (как только
возвращение тела делает совершение этого ритуала возможным), тоже
имеет выходы в пространство памяти. Сам Ахилл, снедаемый тоской
(pothos), заявлял, что всегда будет помнить Гектора, даже в Аиде (Нот. И.
XXII. 387-390).
10 Об этой ссоре, более нигде не упомянутой, и о ее “отношении” к “Ссоре” (ме¬
жду Агамемноном и Ахиллом) см.: Nagy G. The Best... Р. 42-58.
11 Пенелопа подавлена неизбывной скорбью (penthos alaston)\ тоскуя в разлуке
(potheo), она все время помнит (тетпётепё aiei) о герое, чья слава гремит по
всей Элладе и Арголиде. О pothos, похоронах и эпосе см.: Vernant J.-P. Figures,
idoles, masques. P., 1990. P. 41-50.
370
12 Arendt H. La crise de la culture. P., 1972. P. 63.
1' Также и в эпизоде с деревянным конем признаком достоверности служит смо
собность Демодока петь обо всем по порядку (katalegein) и в деталях (kata
moiran), и Одиссей заявляет, что своей песней тот обязан покровительству (>о
жества (VIII. 496-499). Относительно kata kosmon в этом пассаже см. замеча¬
ния Уолша (Walsh G.B. The Varieties of Enchantment. Early Greek View of the
Nature and Function of Poetry. Chapell Hill, 1984. P. 8-9), которые я разделяю не
вполне. По поводу центральной роли kosmos можно сослаться на начало
“Похвалы Елене” Горгия, где говорится, что kosmos речи и есть “правда”.
11 О слезах и об этой сцене см.: Walsh G.B. Op. cit. P. 3-13.
^ Нот. Od. VIII. 581-586. Алкиной говорит о его скорби (achos: VIII. 541),
achos - это и то, что испытывает жена при виде того, как гибнет ее муж
(VIII. 530), и то, от чего страдает Менелай {achos alaston: IV. 108). Все это -
регистр скорби и pothos.
16 Нот. Od. VIII. 523-531. Когда Одиссей и Пенелопа наконец заключают друг
друга в объятья, та “рук белоснежных от шеи его оторвать не имела силы”
(Ibid. XXIII. 240).
11Д. Надь (Nagy G. Lе meilleur... Р. 101) отмечает, что сходство с Гектором по¬
разительно, а возникающая в результате сравнения ситуация удивительным
образом напоминает положение Андромахи в конце “Iliou Persis” (судя по пе¬
ресказу Прокла). См. также: Pucci Р. Ulysse Polytropos / Trad, frang. Lille, 1995.
P. 304-307, 346-347.
Pucci P. Op. cit. P. 324-336.
19 Hartog F. Memoire d’Ulysse... P. 42-44.
H) De Certeau M. L’dcriture de l’histoire. P., 1975. P. 117-120.
21 Vernant J.-P. L’individu, la mort, l’amour. Soi-meme et l’autre en Grece ancienne. P.,
1989. P. 145-146; Pucci P. The Songs of the Sirens // Arethusa. 1979. P. 121-132;
Segal Ch. Kleos and its Ironies in the Odyssey // L’antiquite classique. 1983. P. 38-43.
22 См.: Гомер. Илиада. IX. 673; Pucci P. The Songs... P. 126-128; Idem. Ulysse...
P. 288-293.
•M Ч. Сигал отмечает, что сирены говорят на языке знания, но в их пении нико¬
гда нет измерения, связанного с воспоминанием и памятью: Segal Ch. Kleos...
Р. 43; сравни: Kahn L. Ulysse ou la ruse et la mort // Critique. 1980 (fevrier).
P. 121-134.
Перевод с французского Елены Ляпустиной
Жан-Мари Мартэн
“ИСТОРИЯ СОВРЕМЕННОСТИ”
В ЮЖНОЙ ИТАЛИИ IX ВЕКА:
“YSTORIOLA” ЭРХЕМПЕРТА*
Текст сочинения Эрхемперта “Ystoriola” (имя автора указано в
первой главе) дошел в единственном древнем списке - рукописи cod.
Vat. lat. 5001, которая совсем недавно стала объектом специального
исследования1. Она была переписана около 1300 г. в Салерно, в ту
эпоху, когда Салернское герцогство, воссозданное Анжуйцами, пре¬
вратилось в апанаж наследника королевского престола. Эти собы¬
тия способствовали возрождению интереса к истории древних лан-
гобардских государств. Тот же самый манускрипт оказался единст¬
венным, сохранившим, помимо текста Эрхемперта, текст “Салерн¬
ской хроники” X в., в которую были включены многочисленные за¬
имствования из сочинения Эрхемперта, а также некоторые другие
исторические сочинения и копии архивных документов, относящих¬
ся к Longobardia Minor (Малая Лонгобардия). По-видимому, все эти
части уже в XI столетии оказались собраны в составе одной рукопи¬
си, которая не сохранилась до настоящего времени. Ее копию, нахо¬
дящуюся в Ватикане, читал юрист Марино Фречча, который пере¬
писал се в 1560 г., полагая, что все содержание представляет собой
текст сочинения Эрхемперта (далее мы увидим, что эта ошибка
бытовала уже с XI в., когда ее допустил еще Лев Остийский).
В ватиканской рукописи текст “Истории” Эрхемперта занимает
л. 106 об.— 131 об.2 Ему предшествует “Continuatio Casinensis” (“Мон-
те-Кассинское продолжение”) “Истории лангобардов” Павла Диа¬
кона (л. 105 об.-106 об.). Немного ранее (л. 105-105 об.) помещено
стихотворное посвящение правителю Беневента Зону, которого Ул-
ле Вестербсрг удалось отождествить с лицом, упомянутым в “Исто¬
рии” Эрхемперта3. В. Поль, впрочем, задается вопросом, не могло
ли это посвящение сопровождать только первую версию “Ystoriola”,
которая оканчивалась на нынешней главе 57 и, возможно, была на¬
писана весной 885 г.4
“История” Эрхемперта начинается с того, что герцог Беневента
Арихис II, отказавшись подчиниться Карлу Великому, захвативше¬
му государство лангобардов, провозгласил независимость своего
герцогства, приняв княжеский титул. Однако основное содержание
сочинения составляет история южных лангобардов со времени пра¬
вления герцога Адельхиса (853-878 гг.). Его текст оканчивается со-
* Jean-Marie Martin. Une Histoire du temps present en Italie meridionale au IXе siecle:
Г Ystoriola d’Erchempert.
372
ом I иями зимы 888/889 г., хотя не исключено, как мы только что от¬
метили, что автор вначале предполагал завершить свой рассказ 885
I одом; но он думал и о том, чтобы продолжать свое историописапие
дальше (к этому мы еще вернемся). Во всяком случае, сочинение Эр-
чемперта повествует об истории региона в тот период, который счи¬
тается особенно темным. Этот период известен главным образом
нападениями арабов на южную Италию (в Бари с 847 по 871 г. утвер¬
дился эмират)5, в результате которых были разрушены аббатства
( ап Винченцо аль Вольтурно в 881 г. и Монте-Кассино в 883 г. Ата¬
ки арабов привели к вступлению в Италию армий императоров Лю¬
довика II и Василия I. Мусульмане вначале были призваны в качест¬
ве наемников во время гражданской войны, из-за которой произо¬
шел раздел лангобардского герцогства в 848-849 гг. между Беневен-
гом и Салерно. Войны продолжались и в дальнейшем - их разжига-
||и члены семьи капуанских гастальдов6 и правитель Неаполитан¬
ского герцогства епископ Афанасий II.
Эрхемперт поэтому вполне преднамеренно пишет историю не-
ечлстий, о чем он говорит в первой же главе: история лангобардов
Ьспевента со времен правления герцога Адельхиса не отмечена ни
одним событием, которое было бы достойно восхваления (nil dignum
лс laudabile), а потому он будет писать не об их возвышении, но об их
уничижении, не об их удачах, но об их несчастьях, не об их триум¬
фах, но об их потерях, не о том, как они победили, но как они про¬
играли битвы, не о том, как они превзошли других, но о том, как бы-
п и превзойдены и побеждены (non regimen eorum set excidium, non
Iclicitatem set miseriam, non triumphum set pemiciem, non quemamodum
profecerint set qualiter defecerint, non quomodo alios superaverint set quo-
modo superati ab aliis ac devicti fuerint.). К этому следует добавить еще
одну особенность этого сочинения, о которой автор не упоминает,
по которая представляется важной: он пишет историю современных
ему событий, историю своего времени; ведь большая часть того, о
чем рассказывается в его “Истории”, произошла за последние 36 лет
до того момента, когда он закончил ее писать. Две эти черты, при¬
сущие произведению Эрхемперта, - “бесславная” история и “исто¬
рия современности”, - являются, пожалуй, наиболее важными харак¬
теристиками его сочинения.
Имя автора “Истории” оказалось известным благодаря тому,
что он сам указал его в первой главе. Кроме этого, он трижды вклю¬
чал в свой рассказ сведения, которые позволяют установить и неко¬
торые детали его биографии. В главе 44 автор сообщает, что 23 ав-
I уста 881 г. при захвате замка Pilanum (располагавшегося, несомнен¬
но, где-то близ Теано в провинции Казерта) он был взят в плен вой¬
сками Панденольфа (в то время гастальда Капуи и союзника неапо-
мнтанцев) и потерял все свое имущество, нажитое им еще с детских
ис т. Затем он был препровожден в Капую в качестве пленника, куда
двигался пешим перед лошадьми своих тюремщиков (pedester ante
373
equorum capita). В 61-й главе Эрхемперт сообщает, каким образом в
августе 886 г. он вновь был пленен, на этот раз “греками” (византий¬
цами), когда возвращался из Монте-Кассино (аббатство к тому вре¬
мени уже около трех лет как было разрушено) вместе с аббатом Ан-
геларием. У них были похищены лошади и весь их багаж, но аббату
удалось откупиться от похитителей и вернуть пять лошадей. Эрхем¬
перт же остался в плену с единственным своим спутником и был от¬
веден капуанцами вначале в их город, потом в Неаполь, но позже,
после возвращения в Капую, он также был освобожден. Последний
упомянутый в сочинении Эрхемперта автобиографический эпизод
не имеет точной даты. Когда в 887 г. новый гастальд Атенольф за¬
хватил оставленное в Капуе имущество бежавших в Теано монахов
Монте-Кассино, аббат Ангеларий послал Эрхемперта в Рим. Эрхем¬
перт вернулся с полученной от папы Стефана VI грамотой, предос¬
тавляющей монастырю привилегии, и с письмом папы к Атенольфу,
в котором тому предписывалось вернуть все захваченное. Однако
Эрхемперту нс удалось возвратить своего собственного имущества,
и к тому же Атенольф забрал у него полученную от аббата cella.
Кроме этих трех кратких упоминаний, содержащихся в тексте
повествования, нам практически ничего не известно об авторе
“Ystoriola”. В Монте-Кассинских хрониках (“Chronica monasterii
Casinensis”), начатых Львом Остийским в конце XI столетия и про¬
долженных в XII в. Петром Диаконом, упоминается некий Эрхем¬
перт - юноша, переданный монастырю при аббате Ангеларии
(883-889 гг.) своим отцом Адельгарием, принадлежавшим к знати
Теано. Но он не мог быть тем же лицом, что наш автор, которому
тот же аббат доверил ответственную миссию в Риме7: в хронике
перепутаны два персонажа, имевших одинаковое имя. В сочинении
“De viris illustribus Casinensis coenobii” (“О знаменитых мужах оби¬
тели Монте-Кассино”), написанном в XII в. Петром Диаконом, со¬
общается, что Эрхемперт был послушником (oblatus) в аббатстве
Монте-Кассино и диаконом. Он жил во времена императора Людо¬
вика II, был свидетелем разрушения монастыря в 883 г. и его пос¬
ледующего восстановления (но уже около 950 г.!)8. Петр Диакон,
таким образом, повторяет ошибку Льва Остийского и к тому же
приписывает Эрхемперту не только его “Ystoriola”, но также и “Са¬
лернскую хронику” (“Chronicon Salemitanum”), созданную во вто¬
рой половине X в.
Не так давно было предложено отождествить автора “Ystoriola”
либо с одноименным ему свидетелем, упомянутым в салернской гра¬
моте июня 877 г., либо с носившим то же имя нотарием, который
выступал свидетелем в беневентской грамоте мая 884 г., либо, нако¬
нец, с капуанским священником Эрмепертом, сыном Мавра
(Ermepertus filius Mauri), каковой, будучи болен, сделал вклад в Мон-
те-Кассинское аббатство в 889-890 г.9 Все эти предположения, ко¬
нечно, возможны, но не более того, ведь подлинное положение ав-
374
юра “Ystoriola” остается нам неизвестным. Не вызывает сомнений
ю г факт, что он был связан с аббатством Монте-Кассино, хо тя з га
связь могла еще не существовать в момент его первого пленения,
стоившего ему всего его имущества. Кроме того, мы не знаем, что
представляла собой та cella, которой он обладал в Капуе и ко торую
0 тобрал у него Атенольф. Наконец, отметим, что в одной мадрид¬
ской рукописи сохранился стихотворный календарь, автором кото¬
рого назван “Эрхемперт, монах Монте-Кассинского монастыря
( в. Венедикта10.
Читая текст “Ystoriola”, можно заметить, что Эрхемперт обла¬
дал хорошим церковным образованием и в особенности хорошо
шал Библию: в сочинении имеется 18 отсылок к библейским собы¬
тиям, причем в первую очередь к Ветхому Завету11. Эрхемперт имел
некоторое представление и об экзегезе. Так, в первой главе он сооб¬
щает, что опишет те события, которым сам был свидетелем, но пре¬
жде всего события, о которых слышал, подобно тому, как это сдела-
||н евангелисты Марк и Лука. Это его замечание повторяет пассаж
из “Диалогов” Григория Великого12. В главе 34 он использует не¬
обычное и весьма витиеватое сравнение, напоминающее экзегети¬
ческие тексты, происхождение которого нам не удалось установить.
' )рхемперт пишет о том, что 42 года, которые прошли со времени
разрушения Храма Веспасианом и Титом до Страстей Христовых,
оыли символически представлены теми 42-я малыми детьми, кото¬
рые были прокляты пророком Елисеем за то, что насмехались над
ним, и растерзаны двумя медведицами13. Эрхемперт знает также со¬
чинение о явлении св. Михаила Архангела на горе Гаргано (“Liber de
apparitione sancti Michaelis in monte Gargano”), широко известное на
юге Ломбардии и ставшее основным свидетельством об этом чуде,
пежавшим в основе распространения культа св. Архангела Михаила
на горе Сант-Анджело (провинция Фоджа)14.
Сложнее определить уровень светской культуры нашего автора.
1 icjyaiOBHO, он читал “Историю лангобардов” Павла Диакона, кото¬
рую пытался продолжать. Помимо этого, в двух стихотворных стро¬
ках, содержащихся в главе 6, можно увидеть реминисценцию на тра¬
ктат Горация “Об искусстве поэзии”15. Портрет епископа Ландоль-
фа в главе 31 заставляет вспомнить Каталину16. Н. Чиленто, обра¬
щаясь к тексту главы 22 и к клятве сыновей гастальда Капуи Лан-
дольфа, заключает, что Эрхемперту “были знакомы Тит Ливий и
( аллюстий”17, хотя в тексте нет точных цитат из сочинений этих ав¬
торов. Зато в нем присутствует множество вычурных архаизирую¬
щих выражений: византийцы в нем названы Achivi, Grai, pars Gragica;
их язык - пеласгийским (pelasgica)18; франки часто обозначаются
как Galli. Наконец, Эрхемперту известен cursus, но он весьма нело¬
вок в его употреблении. Правила стилистики он заимствует прежде
всего у древних авторов19 и всегда готов продемонстрировать свои
знания в отношении ли того, каким образом осуществляется развод
375
по закону древних евреев (гл. 5), по поводу ли високосных лет, прин¬
ципа “око за око” (гл. 13) или суши, которая некогда была на месте
Мессинского пролива (гл. 81). Наконец, он умеет сочинять стихи: со¬
хранились некоторые из его стихотворных строк, и, кроме того, он
сам утверждает, что сочинил стихи против капуанского епископа
Ландольфа (гл. 31). У. Вестерберг полагает, что “Эрхемперт являет¬
ся не только заслуживающим доверия историком, но и довольно не¬
плохим поэтом”20.
Этот писатель второй половины IX в. в целом умеет выразить свои
мысли на латыни (хотя и весьма отличающейся от классического язы¬
ка древних авторов, но грамматически достаточно правильной) и пи¬
сать произведения в двух благородных жанрах - истории и поэзии. Это
все представляется тем более достойным внимания, что в то время в
Longobardia Minor известны лишь очень немногие очаги культуры: это
два крупных аббатства - Монте-Кассино и Сан-Винченцо аль Воль-
турно, - а также дворец правителей Беневента21.
Прежде чем перейти к анализу самого текста сочинения Эрхем-
перта, следует сказать несколько слов об его распространении и зна¬
чении для последующей историографической традиции. Первым,
кто обратился к Эрхемперту, был, как уже говорилось выше, автор
“Салернской хроники” (“Chronicon Salemitanum”), который в X в. на¬
писал историю южных лангобардов, начав ее с 774 г. и закончив
974 г.22 Он включил в свой текст многочисленные цитаты из сочине¬
ния Эрхемиерта, что позволяет сделать вывод о доступности его ру¬
кописи в Салерно в X в. “История” Эрхемперта и “Салернская хро¬
ника”, очень рано переписанные (причем непосредственно друг за
другом), составляли группу текстов, которые все вместе приписыва¬
лись Эрхемперту. Лев Остийский в хрониках Монте-Кассинского
монастыря ("Chronica monasterii Casinensis”) дважды прямо ссылает¬
ся на Эрхемперта23, хотя во втором случае источником его в дейст¬
вительности служит “Chronicon Salemitanum”24. Далее, в том же тру¬
де Петр Диакон привел перечень рукописей, сделанный по просьбе
аббата Монте-Кассино Дезидерия (1058-1087 гг.), ставшего затем
папой Виктором III25. В этом списке упоминается и Historia
Erchemperti, которая, несомненно, была дополнена и текстом
“Chronicon Salemitanum”. Единственная рукопись, которая сохранила
оба эти сочинения, как уже говорилось, была списана с салернской
около 1300 г., причем манускрипт-прототип уже содержал тексты
обоих произведений. Этот список был дополнен схолиями в XIV в. и
скопирован в XVI в. Оставалось только дождаться первого полного
издания Эрхемперта, подготовленного Камилло Пеллегрино и опуб¬
ликованного в 1643 г. в Неаполе в его “Истории лангобардских пра¬
вителей” (“Historia principum Langobardorum”)26, где, наконец, два со¬
чинения оказались разделены. В издании Г. Вайца нет стихотворно¬
го посвящения, которое было позже признано принадлежащим ав¬
тору “Ystoriola” и опубликовано У. Вестербергом.
376
Непосредственное изучение текста, который, как нам кажет¬
ся, до сих пор не был подвергнут настоящему комплексному не
следованию, может быть гораздо более интересным, чем вес
предпринятые до сих пор попытки (вынужденно ограниченные)
изучать его автора27.
Эрхемперт самым ясным образом определяет в первой главе
своего труда поставленную им цель. Она сводится к следующему:
Павел Диакон написал историю лангобардов, начиная с их появле¬
ния в Скандинавии и прихода в Италию до правления Ратхиса (на са¬
мом деле до Лиутпранда, умершего в 744 г.). Он окончил свое сочи¬
нение на этом, поскольку именно в то время завершается и славный
период истории лангобардов. Я же, Эрхемперт, откликнувшись на
многочисленные просьбы, пишу ystoriola лангобардов Беневента от
самых ее истоков (т.е. с момента провозглашения ими своей незави¬
симости), но особенно подробно со времени правления герцога
Адельхиса. Эта эпоха не была славной, напротив, она стала време¬
нем ошибок и катастроф. Я передаю в своем рассказе не только то,
что сам видел, но и то, о чем слышал.
Итак, Эрхемперт прежде всего утверждает, что собирается пи¬
сать продолжение истории Павла Диакона, ограничившись описани¬
ем южных лангобардов. Он не был единственным, кто намеревался
продолжать труд величайшего историка лангобардов: еще в пяти со¬
хранившихся текстах, хотя и значительно более кратких, чем сочи¬
нение Эрхемперта, также провозглашается задача написания про¬
должения “Истории лангобардов”. Один из них, “Continuatio
Casinensis”, написанный предположительно в Монте-Кассино, дово¬
дит повествование до правления Дидье28. Другой, “Continuatio
Romana”, покрывает тот же хронологический период, но добавляет
еще анналы, начинающиеся с франкского завоевания в 825 г.29
"Continuatio Lombarda” доходит до каролингского завоевания30. В бо¬
лее пространном тексте “Continuatio tertia” сообщается, что он явля¬
ется седьмой книгой, дополняющей шесть книг Павла Диакона, ко¬
торая доводит историю лангобардов до времени правления Карла
Великого. В качестве образца для себя автор этого продолжения на¬
зывает также историю франков и историю Византийской импе¬
рии31. Все эти сочинения анонимных авторов являются простым
продолжением “Истории лангобардов”.
Несколько отличается от них труд Андрея из Бергамо, совре¬
менника Эрхемперта, сделавшего краткий пересказ “Истории” Пав¬
ла Диакона и доводящего свое повествование до 877 г.32 Как и Эр¬
хемперт, он указывает в своем сочинении свое имя и сообщает, что
вынужден был написать (conati sumus scribere) свою “историю” - “ис¬
торийку” - hystoriola. Его сочинение является прямой параллелью к
"Истории” Эрхемперта. Скромность автора, представляющего чита¬
телям свое произведение как “историйка”, является, безусловно,
обычным топосом. Однако то название, которое дали своим истори¬
377
ческим сочинениям и Эрхемперт, и Андрей, имеет также два совер¬
шенно определенных объяснения: во-первых, эпоху, о которой оба
они пишут, можно назвать поистине бесславной; а во-вторых, они
ставят перед собой скромную задачу лишь дописать продолжение к
большому историческому труду, добавить к настоящей historia весь¬
ма скромную по размерам historiola (в классическом издании этих
текстов “История лангобардов” занимает 142 страницы, сочинение
Андрея - 10 страниц, а сочинение Эрхемперта - 30 страниц).
Эрхемперт, кроме того, сообщает и о своем намерении следо¬
вать общему плану взятого им за образец сочинения: как и Павел
Диакон, который предпослал истории лангобардского королевства
в Италии длинное вступление (книга I), в котором рассказал о про¬
исходивших до прихода лангобардов событиях, так и Эрхемперт,
прежде чем приступить к основной своей теме - событиям времени
правления Адельхиса, - начинает со вступления, в котором говорит¬
ся о начальной истории принципата Беневента от его основания
Арихисом II (главы 2-20).
Эрхемперт, как и Андрей, при создании своей historiola остается
верным жанру истории, ориентируясь в качестве модели на “Церков¬
ную историю” Евсевия Кесарийского, переведенную на латынь Ру-
фином Аквилейским, которая написана совершенно в другом жанре,
чем, например, “Хроника” того же Евсевия33. Жанр “истории” отли¬
чается от анналов, передающих случившиеся события год за годом, и
от хроник, которые, хотя и в менее жестких рамках, но также при¬
держиваются хронологического принципа изложения (так, Монте-
Кассинские хроники разделяются на периоды по годам правления аб¬
батов). “История”, хотя, разумеется, и представляет собой изложе¬
ние событий в хронологическом порядке, но сами членящие текст
элементы хронологического описания в ней не столь заметны. Это
прежде всего литературное, даже риторическое произведение, имею¬
щее тесную связь с богословскими представлениями34: христианская
история, зачинателем которой был Евсевий, продолжает библей¬
скую, повествуя об истории спасения человечества.
Известно, что на варварском Западе христианская история при¬
няла формы историописания отдельных народов, причем история
каждого обращенного в христианство народа включалась в общече¬
ловеческую историю спасения. Так писал историю лангобардов Па¬
вел Диакон, историю франков - Григорий Турский, а историю анг¬
лосаксов - Беда. Это глобализирующее видение не исключало про¬
явлений эрудиции и пристрастия к описанию деталей. В сущности
церковная история народов имела двойную цель: это и написание
общей истории спасения всех христиан, и прославление одного наро¬
да, вступившего на путь спасения.
Именно таким было и двойственное представление об истории,
присущее Эрхемперту. Он был христианином, ставшим, несомнен¬
но, монахом, который уважал общие, присущие христианскому ми-
378
1>у институты, римского папу, каролингского и византийского импе¬
раторов. Но, будучи лангобардом, он дает весьма отрицательную
оценку другим христианским народам, которые пытаю гея подчи¬
нить лангобардов. Если в отношении византийского императора Эр
чемиерт и проявляет всяческое почтение, поскольку видит его осо¬
бое значение в христианском мире, то в отношении его подданных
он отнюдь не испытывает подобного уважения. В глазах этого авто¬
ра подданные императора были лишь одним из населявших ойкуме¬
ну народов, греками, которые, как любой другой народ, имели свой
икон, язык, религию и свои собственные представления. В гла¬
ве 81, где рассказывается о морской битве между византийцами и
арабами в Мессинском проливе, Эрхемперт сообщает, что “ахейцы”,
считающие себя христианами, по сути дела хуже сарацин, которым
они же продают рабов-христиан. Здесь его этническое самосознание
превосходит чувство христианской общности и переносит отрица¬
тельную оценку на всех людей с Востока вне зависимости от их кон¬
фессиональной принадлежности. Кстати, следует заметить, что вы¬
ражение антигреческих чувств восходит к литературной традиции,
сложенной еще “Энеидой”.
Другое обстоятельство, которое представляется важным отме¬
рить, еще ярче свидетельствует о присущем автору чувстве принад-
иежности к своему народу. Если Павел Диакон завершил свое исто¬
рическое повествование, остановившись на описании событий, про¬
исшедших за полстолетия до того момента, когда сам он приступил
к работе, то Эрхемперта интересует современная ему история. Это
определяет и выбор источников, о котором он предупреждает чита¬
теля: он использовал лишь информацию, которую получал непо¬
средственно из первых рук, рассказывая о событиях, которым сам
(>ыл свидетелем, или же о которых слышал от очевидцев, а не искал
се в анналах и хрониках. Конечно, это замечание не относится ко
всему тексту “Ystoriola”, ведь Арихис II умер почти за сто лет до то-
I о времени, как Эрхемперт начал писать его. Не мог он быть свиде¬
телем ни Верденского раздела в 843 г. (глава 11), ни того раздела,
ко торый случился в 855 г. после смерти короля Лотаря I (глава 19).
()днако основная часть его сочинения касается истории Кампании за
последние 20-30 лет, и в ней он описывает события, значительную
часть которых либо видел своими глазами, либо получил о них изве-
стия от очевидцев.
Представляется, что именно необходимость сослаться на эти не-
иисьменные источники и заставила автора несколько раз рассказы-
пап, о себе самом, сообщив при этом ряд точных дат, которые не¬
возможно было бы найти в письменных текстах. Хотя, как уже бы-
1ю отмечено, указание дат не характерно для жанра historia , в сочи¬
нении Эрхемперта четыре раза сообщается о точном времени собы¬
тии: это день его первого захвата в плен 23 августа 881 г. (глава 44);
лч> также и второе пленение, случившееся в августе 886 г. (гла¬
379
ва 61), в связи с которым он напоминает и дату разрушения аббатст¬
ва Монте-Кассино в 884 г. (на самом деле в 883 г.); наконец, в гла¬
ве 81 он упоминает морское сражение в Мессинском проливе, имев¬
шее место в октябре 888 г.
Следует обратить внимание на то, что каждый раз Эрхемперт
указывает год от рождества Христова, хотя эта система летоисчис¬
ления была совершенно не свойственна дипломатике южных ланго¬
бардов: акты датировались по годам правления государей и индик¬
там. Использование подобной системы летоисчисления, безусловно,
должно было свидетельствовать о том, что автор пишет именно хри¬
стианскую историю. Отметим, что две из указанных дат не совсем
точны. Так, разрушение аббатства Монте-Кассино (22 октября
883 г.) могло быть отнесено к 884 г. лишь в том случае, если начало
года отсчитывать с 1 сентября в соответствии с византийской прак¬
тикой. Но тогда, по-видимому, и морское сражение в Мессинском
проливе должно было датироваться 889 г.
Обращение к современной истории имеет еще одну особен¬
ность: автору было сложно завершить рассказ. Как отмечалось вы¬
ше, не исключено, что сочинение первоначально оканчивалось гла¬
вой 57. Однако предварительное заключение, как кажется, было
сделано автором в главах 74-76. Оно написано в торжественном
церковном тоне: одна из этих глав начинается с евангельской цита¬
ты, а последняя завершается словом “аминь”. В этих главах говорит¬
ся о поражении Гвеферия, префекта (praefectus) превращенного в
крепость античного цирка в Капуе, и его покровителя епископа Не¬
аполя Афанасия II, которое позволило победителям-лангобардам
восстановить свое законное правление в этой области. В последней
главе окончательного варианта текста автор обещает вновь вер¬
нуться к рассказу об отношениях между Ги Сполетским и Беренга-
рием Фриульским, но не делает этого. Таким образом, сочинение
Эрхемперта заканчивается в окончательной своей форме описанием
морского поражения греков и борьбы двух соперников за королев¬
ский трон Италии. Пусть восточные враги лангобардов, арабы и
греки, а вместе с ними и франки, рвут друг друга на куски! Как пред¬
ставляется, это могло бы стать подходящей концовкой для всего со¬
чинения. В стихотворном посвящении, когда бы оно ни было напи¬
сано, прославляется мир, который был восстановлен лангобардами
благодаря их победе. Окончание сочинения было вполне продуман¬
ным - нельзя было только допустить, чтобы факты слишком ему
противоречили. Это, несомненно, и стало причиной колебаний авто¬
ра относительно того, где ему остановиться.
Рассказ, в целом построенный по хронологическому принципу,
передает деяния отдельных персонажей: лангобардских государей,
гастальдов Капуи, герцогов Неаполя, франков, византийцев, арабов.
В него весьма искусно введено несколько отступлений: в главе 31
повествование прерывается, когда автор вставляет в него портрет-
380
|ин* описание епископа Капуи Ландольфа, к которому он относится
крайне отрицательно; в главе 37 сделана попытка объяснить причи¬
ны совершенно исключительного события - пленения императора
I Подовика II в Беневенте.
Хронологическую канву повествования Эрхемперта составляет
описание по правлениям князей Беневента, которые упомянуты все -
0 г Арихиса II до Зона. Князья Салерно, которые номинально прави-
ии Капуей и ее округой с 849 г., представлены менее подробно.
И числе главных действующих лиц были и члены весьма плодовито-
1 о рода гастальдов Капуи, который, однако, не дал ни одного выда¬
ющегося правителя и не позволил автору воспользоваться каким-
||п()о их важным деянием как хронологической привязкой: в пред¬
ставлении автора это всего лишь мятежники. Церковные власти, и
местные, и дальние, как правило, играют весьма незначительную
роль в этой истории, являющейся прежде всего изложением полити¬
ческих событий, за исключением тех только случаев, когда в одном
нице сочетались как церковная, так и светская власть (это Ландольф
Капуанский и Афанасий II Неаполитанский, в отношении которых
автор настроен крайне враждебно).
Императоры, хотя и были правителями двух народов - франков
и треков, часто являвшихся противниками лангобардов, рассматри¬
ваются Эрхемпертом как представители законной власти. Из Каро-
1ПИ1ГОВ он упоминает Карла Великого, Людовика Святого, Лотаря I,
Людовика II, Карла Лысого и Карла Толстого. Безошибочно сооб¬
щается и о датах территориальных разделов - 843 и 855 гг. По име¬
нам названы византийские императоры Василий I, Лев VI и Алек¬
сандр (еще один - анонимный - император упоминается в главе 5).
(>днако в ту эпоху, о которой автор ведет свой рассказ, франкское
влияние на юге превосходило византийское.
Естественно, Эрхемперт выносит как целым народам, так и опи¬
санным им конкретным людям свой моральный приговор. Ланго-
оарды являются подлинными героями его истории, и хотя ее нельзя
назвать блестящей, она кончается все же несколько лучше, чем на¬
чиналась. Франки уже в самом начале сочинения заслужили осужде¬
ние автора, который представил их жестокими (глава 5) и алчными
(глава 17), хотя эта оценка порой смягчается за счет некоторых от¬
тенков (глава 6). Поистине же суровый вердикт вынесен сарацинам,
а также христианам-грекам! Неаполитанцам, постоянным врагам
южных лангобардов, Эрхемперт предъявляет обвинение прежде
всего за их союз с сарацинами (см. главу 74).
Оценка отдельных людей в представлении автора зависит в пер¬
вую очередь от их положения в обществе. Так, пленение беневент-
цлми Людовика II, нарушающее привычный порядок в мире, приве-
||о к ниспосланию на Беневент кары - захват его сарацинами, кото¬
рый сравнивается со взятием римлянами Иерусалима вследствие
распятия Христа (глава 34). Тем не менее, если Господь позволил
381
так унизить императора, то для этого была и своя причина: Людо¬
вик II хотел сместить папу и не позволил убить захваченного в плен
эмира Бари Савдана.
Князья Беневента в сочинении Эрхемперта в целом представле¬
ны в положительном свете. Это, однако, не относится к узурпатору
Сикону и его сыну Сикарду, которые не принадлежали к старой гер¬
цогской династии, позже правившей в Салерно. Епископ Афана¬
сий II, правитель Неаполитанского герцогства, обвиняется в двули¬
чии (глава 53) и в том, что “являлся орудием врага рода человече¬
ского” (глава 73). Усилия же гастальдов Капуи по созданию незави¬
симой сеньории расцениваются как мятеж, причина войн и вторже¬
ний иноземцев (главы 21, 22). Выше уже говорилось, что епископ
Ландольф вызывает особое нерасположение автора прежде всего
из-за его ненависти к монахам. Впрочем и Атенольфу Капуанскому,
и Сикарду предъявлены обвинения в похищении ими церковного
имущества (главы 69 и 13).
Основной же упрек, который делает Эрхемперт своим персона¬
жам, состоит в неверности и несоблюдении ими клятв (см. главы 40,
45, 64, 75), поскольку соглашение, скрепленное клятвой, или прися¬
га в верности являлись важными инструментами политической жиз¬
ни. Клятва давала возможность заключать договоры (глава 27) или
соглашения между равными по статусу (главы 19,40, 53), даже пере¬
давать епископство (глава 40). Но то неуважение к клятве, которое
Эрхемперт осуждает с точки зрения морали, представляло собой в
то время способ обретения независимости новыми зарождающими¬
ся общественными силами. Даже если не разделять его моральной
оценки, этому обстоятельству трудно отказать в том значении, ко¬
торое автор придает ему, сообщая нам об этом важном новшестве,
появившемся в современном ему обществе. Так, он сообщает в гла¬
ве 65, что Атенольф, став графом Капуи, прислал к Афанасию II
Неаполитанскому своего сына в качестве заложника, “как он обе¬
щал это сделать, принеся клятву”. Также в соответствии с данной
клятвой он признал его верховную власть над Либурией и Капуей.
Затем Афанасий принял от Атенольфа foedus Gallicum - речь, оче¬
видно, идет о клятве верности, подобной вассальной, которая была
широко распространена в каролингском мире, но практически неиз¬
вестна у южных лангобардов (возможно, это было предложено Ги
из Сполето)35. Но результаты ее оказались весьма ограниченными,
поскольку мир продолжался лишь год и три месяца. Эрхемперт пи¬
сал также о вассалах гастальда Марса во франкской Италии (гла¬
ва 62: cum aliis sociis bassisque). Это свидетельствует о том, что ему
был знаком этот институт франкского общества.
В целом, как можно заключить, “Ystoriola” Эрхемперта интерес¬
на для современного историка в двух отношениях. С одной стороны,
она представляет в его распоряжение весьма детальный и хорошо
продуманный рассказ о важных и сложных событиях. Без нее мы
382
(>u, например, практически ничего не знали о происхождении ‘Чччп,
орми Капуи” (если воспользоваться выражением, которое вынесено
п заголовок посвященной этому сюжету книги Николо Чплспто).
(’ другой стороны, это произведение позволяет нам судить о культу
ре и методах работы историка, который, пытаясь подражать широ¬
ко признанной модели, в то же время выходит за рамки компиляции
и пишет историю современной ему жизни, основу которой составли-
1ш события, пережитые им самим. Материалом ему служили собст¬
венные воспоминания и услышанные им рассказы, так что труд его
оказывается сравним с работой журналиста. Но, будучи историком,
он пытается придать описываемым историческим событиям опреде-
исипый смысл, который следует иметь в виду и нам, хотя бы мы, да¬
же основываясь на самом его рассказе, и понимали эту историю сей¬
час совсем иначе.
1 rohl W. Werkstatte der Erinnerung. Montecassino und die Gestaltung der lango-
Iwdischen Vergangenheit. Wien; Miinchen, 2001. S. 14-33.
’ Далее ссылки даны на издание текста, сделанное Г. Вайцем: MGH. Scriptores
icruin Langobardicarum et Italicarum saec. VI-IX. Hannover, 1878. P. 231-264.
1 Westerbergh U. Beneventan Ninth Century Poetry. Stockholm, 1957. P. 3. Cm.:
rohl W. Op. cit. P. 33-42.
1 rohl W. Op. cit. P. 37-41.
’’ Musca G. L’emirato di Bari, 847-871. Bari, 1967. 2nd ed.
f’ Cm.: Cilento N. Le origini della signoria capuana nella Longobardia Minore. Roma,
1966 (69-70).
I ('hronica monasterii Casinensis. I. 47 / Ed. H. Hoffmann // MGH. SS. T. 34.
I lannover, 1980. P. 124-125. Cm.: Meyvaert P. Erchempert, moine du Mont-Cassin //
Kevue Benedictine. 1959. T. 69. P. 101-105; Idem. Erchempert // Dictionnaire
d’Histoire et de Geographie Ecclesiastiques. T. 15.
PL. T. CLXXIII. C. 1023.
Pohl W. Op. cit. P. 34-36. Cm.: Cuozzo E., Martin J.-M. Documents inedits ou peu
connus des archives du Mont-Cassin (VIIIe-Xe siecles) // Melanges de l’Ecole
lian^aise de Rome. Moyen Age, 1991. T. 103. P. 115-210. N 34, 36, 39.
10 Westerbergh U. Op. cit. P. 74-87. Cm.: Falco G. Erchemperto // Falco G. Albori
d’Europa. Roma, 1947. P. 264-292, особенно P. 266.
II ( м. главы: 12, 13, 22, 31 (две отсылки), 34 (две отсылки), 37 (две отсылки), 55,
/4 (три отсылки), 75 (четыре отсылки), 77.
I ’ См.: Gregoire le Grand. Dialogues / Ed. A. de Vogiie. P., 1979. T. II. (Sources
Chretiennes. T. 260). P. 16 (I [пролог] 10): Marcus et Lucas evangelium quod
sci ipserunt non visu sed auditu didicerunt.
11 4 Цар. 2. 23-24.
II I ji. 27. Cm.: MGH. Scriptores rerum Langobardicarum. P. 540-543.
1'' )рхемперт: “Liber et ingenuus sum utroque parente; / Semper er liber, credo, tuente
Deo”. Гораций (De arte poetica, v. 383): “Liber et ingenuus, praesertim census
cquestrem”. Cm.: Falco G. Op. cit. P. 270.
1(1 Falco G. Op. cit. P. 270.
11 ( ilento N. I cronisti della Longobardia Minore // Cilento N. Italia meridionale longo-
haida. Milano; Napoli, 1966. P. 40-64, 54-55.
Ih Falco G. Op. cit. P. 271.
14 Ibid. P. 273-274.
Westerbergh U. Op. cit. P. 29.
383
21 См.: Belting Н. Studien zum beneventanischen Hof im 8. Jahrhundert // Dumbarton
Oaks Papers. 1962. Vol. 16. P. 141-193.
22 Cm.: Taviani-Carozzi H. La principaute lombarde de Saleme (IXe-XIe siecle).
Pouvoir et societe en Italie lombarde meridionale. Roma, 1991 (Collection de l’Ecole
fran9aise de Rome, 152). Vol. 1. P. 62-91. Автор его, вероятно, был аббатом
Сан-Бенедетто в Салерно.
23 Chronica monasterii Casinensis / Ed. Hoffmann. I. 9. P. 37; I. 20. P. 66.
24 Cilento N. La tradizione manoscritta di Erchemperto e del “Chronicon
Salemitanum” // Cilento N. Italia meridionale Longobarda. P. 73-102, особенно
P. 95.
25 Chronica monasterii Casinensis / Ed. Hoffmann. III. 63. P. 444.
26 Peregrinus C. Historia principum Langobardorum. Napoli, 1643.
27 У. Тавиани-Кароцци отводит Эрхемперту весьма много места в своей книге
(Taviani-Carozzi Н. La principaute lombarde de Saleme. T. I. P. 144-160), но при
этом она пытается найти у него, как и у других лангобардских историков, сле¬
ды трифункциональности, обнаруженные Жоржем Дюмезилем в индоевро¬
пейских легендах. Первые три герцога Беневента - Арихис II, Гримоальд III
и Гримоальд IV - воплощают собой эту трифункциональность.
28 MGH. Scriplores rerum Langobardicarum. Р. 198-200.
29 Ibid. Р. 200-203.
30 Ibid. Р. 216-219.
31 Ibid. Р. 203-216.
32 Ibid. Р. 220-230.
33 См.: Guenee В. Histoire et culture historique dans l’Occident medieval. P., 1980.
P. 205-207.
34 Ibid. P. 30.
35 Подробнее об этом см.: Martin J.-M. Elements prefeodaux dans les principautes de
Benevent et de Capoue (fin du XVIIIе siecle-debut du XIе siecle): modalites de pri¬
vatisation du pouvoir // Structures feodales et feodalisme dans l’Occident mediter-
гапёеп (Xe-XIIIe siecles). Bilan et perspectives de recherche. Roma, 1980 (Collection
de l’Ecole frai^aise de Rome, 44). P. 553-586, особенно: P. 561-562.
Перевод с французского Веры Ченцовой
Тимофей Гимон
СТАТЬЯ 1049 ГОДА АНГЛО САКСОНСКОЙ ХРОНИКИ:
ОПЫТ “МИКРОТЕКСТОЛОГИИ”
Как известно, средневековая книжность была исключительно
рукописной; при переписке любой текст претерпевал хотя бы ис¬
поившие изменения; бытование текста в рукописной традиции все-
I да означало его постоянную трансформацию. Следовательно, од¬
ним из наиболее продуктивных путей изучения средневековой пись¬
менности является сравнительно-текстологический анализ, т.е. сли¬
чение текстов, выявление комплекса сходств и различий (разночте¬
нии) п их интерпретация. С одной стороны, это эффективный метод
исследования истории текста, воссоздания генеалогии рукописей, ус¬
ыновления первоначальных чтений и т.п. С другой - это возмож¬
ность почти воочию увидеть работу средневекового книжника, про-
сцедить его личный вклад в трансформацию текста, разглядеть за
комплексом разночтений между двумя текстами систему взглядов,
це левые установки, эстетические пристрастия, методы работы од¬
ного, конкретного человека.
Значительный опыт применения сравнительно-текстологиче¬
ского метода накоплен в историографии средневековых анналов, а
также весьма схожих с ними древнерусских летописей. В силу осо-
оеппостей жанра текст анналов постоянно подвергался изменениям
и дополнениям: анналы продолжались погодными записями, перепи¬
сывались и редактировались, составлялись обширные своды и со¬
кращенные редакции, делались дополнения на полях и выскаблива-
мпсь фрагменты в самом тексте. Поэтому применение к ним сравни¬
тельно-текстологического метода особенно оправдано.
Настоящая статья представляет собой опыт “микротекстоло-
I ни” - попытку пристально взглянуть на работу нескольких редак-
тров с одним небольшим фрагментом анналистического текста,
выявить комплекс изменений, внесенных в текст каждым из редак¬
торов, сравнить их деятельность между собой. Ожидаемый резуль¬
тат такого исследования - получение сведений о том, как работали
средневековые летописцы, что было свойственно делать средневе¬
ковым редакторам анналов1. Для исследования избрана статья
1049 г. Англо-Саксонской хроники, точнее, один из рассказов этой
г гатьи - об убийстве эрла Беорна эрлом Свейном.
Под названием “Англо-Саксонской хроники (Anglo-Saxon
(’hronicle)” принято объединять восемь сохранившихся рукописей,
содержащих анналы на древнеанглийском языке и датирующихся
временем с рубежа IX-X вв. до середины XII в. В действительности
>ти рукописи представляют собой разные анналистические памят¬
ники, находящиеся друг с другом в весьма сложных текстологиче¬
I \ I loino historicus. Кн. I
385
ских отношениях, а вовсе не списки одной “хроники”2. В литературе
принято обозначать рукописи Англо-Саксонской хроники буквами
латинского алфавита: А, В, С и т.д.
Текст за 1049 г. содержится только в четырех из восьми рукопи¬
сей Англо-Саксонской хроники: С, D, Е и F. В текстологическом от¬
ношении эти рукописи образуют две пары. Рассказ о событиях
1049 г. в С и D есть не что иное, как две редакции одного и того же
повествования; то же самое можно сказать и о другой паре - Е и F.
Между собой же эти две пары никакого текстуального родства не
обнаруживают и представляют собой два независимых друг от дру¬
га повествования об одном и том же событии. Третью редакцию рас¬
сказа о событиях 1049 г., представленного в С и D, находим в лати¬
ноязычной Вустерской хронике3 (далее - W).
Итак, имеется два независимых летописных рассказа об убийст¬
ве Беорна: рассказ C,D и Ж и рассказ EnF. Нас здесь будет интере¬
совать исключительно первый из них. Начнем с характеристики ру¬
кописей, в которых он содержится.
Рукопись С (London, British Library, Cotton Tiberius В. i) представ¬
ляет собой типичный пример “живой летописи”4. Она была создана
около 1043 г. (единовременно в ней написан летописный текст до
статьи 1043 г. включительно), а потом из года в год разными почер¬
ками и чернилами пополнялась новыми записями вплоть до 1066 г.5
Записи за 1044-1048 гг. сделаны одним почерком, затем приступил
к работе другой летописец. Существуют две точки зрения относи¬
тельно того, каким образом он работал. Согласно Н. Керу, статьи
1049- 1051 гг. писались из года в год, т.е. статья 1049 г., например,
была написана в том же 1049 г. или, самое позднее, в следующем,
1050- м6. По мнению П. Коннера, статьи 1049-1056 гг. С были напи¬
саны единовременно, единым блоком, после 1056 г.7 Мне представ¬
ляется, что палеографические и сравнительно-текстологические
данные скорее подтверждают точку зрения Н. Кера8. Для нас сейчас
важно только то, что в любом случае интересующая нас часть руко¬
писи С создана достаточно скоро после описанных в ней событий, в
пределах одного десятилетия после них.
Рукопись D (London, British Library, Cotton Tiberius В. iv), скорее
всего, представляет собой единовременно созданный летописный
свод и была написана после 1079 г.9 W - латиноязычная компиляция,
созданная в самом конце XI или в первой половине XII в.10 Один из
главных ее источников - какие-то древнеанглийские анналы, пере¬
веденные в составе W на латынь11.
У С, D и W, очевидно, был общий источник - некие несохранив-
шиеся до нашего времени анналы. Родственными во всех трех па¬
мятниках являются статьи 1034-1043, 1049, 1052-1056 и
1065-1066 гг. В промежутках между названными годами DnW обна¬
руживают родство, а С дает совершенно независимый текст. Такому
сложному соотношению может быть дано только одно объяснение:
386
рукопись С пополнялась новыми записями из года в год, причем пио¬
ны л и записи были оригинальными, а иногда представляли собой
миметвоваиия из другой, ведшейся параллельно летописи -- зон са
мои, которая впоследствии послужила источником D и W12. Из эгоп
иощем гипотезы о соотношении рассматриваемых текстов я буду пс-
чодт ь в дальнейших рассуждениях.
Хогя текстология английского летописания XI в. рассматрива¬
ние!. в целом ряде исследований, единственным ученым, специально
< д(раз ившимся к текстологии статьи 1049 г., был Ч. Пламмер (1899).
< >и указал на родство текстов С, D и\¥ и на независимость от них Е
и /' . Он же выявил различия между названными памятниками в пе¬
редаче исторических фактов, обратив внимание на ряд существен¬
ных расхождений. Пламмер не пытался выяснить причины этих рас-
чождсиий или исследовать работу летописцев, редактировавших
( 1.1зз.ю 1049 г.13 В настоящей статье нас интересует не фактическая
не трии убийства Беорна Свейном и связанных с ним событий, а ис¬
тория текста, точнее, история работы над этим текстом редакто¬
ров середины XI - начала XII в.
Итак, приступим к сличению текстов14. Ниже в русском перево¬
де приводятся варианты рассказа об убийстве эрла Беорна по С, D и
И/п. Полужирным курсивом выделены уникальные чтения каждого
и » трех сравниваемых текстов, а обычным курсивом - чтения, свой-
( I венные любым двум из трех текстов.
Имеем разночтения четырех типов: 1) С против D + W\ 2) D про-
• ив С + W\ 3) W против С + D; 4) чтения всех трех текстов - разные.
11сходя из принятой выше гипотезы о восхождении всех трех памят¬
ников к общему протографу, общие чтения всех трех или любых
.двух из трех памятников следует считать восходящими к этому про-
ин рафу. Соответственно, уникальные чтения С являются результа-
з ом редакторской активности писца С, уникальные чтения D - это
изменения, внесенные составителем D, а уникальные чтения W -
инод деятельности создателя W, Иоанна Вустерского. Рассмотрим
каждую из перечисленных групп разночтений отдельно.
I. С против D + W. Этот тип разночтений представлен как избы¬
точными, более пространными чтениями С, так и ее “пропусками” по
( равнению с D и W. К избыточным чтениям С относятся следующие:
1) дополнения, касающиеся самого существа рассказа и поведе¬
ния его действующих лиц. Только С сообщает о том, что Свейн по¬
просил у короля земли, но этому воспротивились Беорн и Харальд,
не желая ничем делиться со Свейном. Если D и W говорят, что Бе-
орп обещал Свейну помощь в деле его примирения с королем, то, со-
шасно С, Свейн лишь попросил Беорна о помощи. Только в С после
л ого сказано, что “король ему во всем отказал”. Только С указыва¬
ем на то, что Свейн не просто просил Беорна примирить его с коро-
нем, но и заявил, что хочет “принести ему клятвы”. Наконец, толь¬
ко в С говорится об наложении на Свейна проклятия (“nixing”);
I е
387
с
D
W
Тогда снова вернулся
эрл Свейн16 к королю
Эдуарду и попросил у
него земли, с помощью
которой он мог бы себя
содержать, но Ха-
ролъд12 его брат, и эрл
Беорн1 * воспрот ивились
этому у не желая усту¬
пать ему ничего из
того, что король уже
дал им.
Он пришел сюда с
коварным замыслом,
объявил, что он хочет
быть его [короля] чело¬
веком,
и попросил эрл а Беорна
ему помочь, но король
ему во всем отказал.
Тогда Свейн вернулся к
своим кораблям в
Бошем.
И эрл Годвин отпра¬
вился из Сэндвича в Пе-
венси с 42 кораблями, и
эрл Беорн пошел с ним.
И тогда король отпустил
всех мерсийцев домой, и
они ушли.
Когда королю было
сообщено, что Осгод23 с
29 кораблями стоит у
Вульпе24, тогда король
послал за теми корабля¬
ми, которые он еще мог
собрать, которые стоя¬
ли в Северном Устье25.
Тогда же пришел эрл
Свейн, который ранее
ушел из этой земли в
Данию и там с дат¬
чанами испортился (?)19.
Он пришел сюда с
коварным замыслом,
объявил, что он хочет
снова подчиниться ко¬
ролю,
и эрл Беорн пообещал
ему, что будет ему
помогать.
Затем, когда император
и Балдуин заключили
мир22, многие корабли
отправились домой, а
король задержался с
четырьмя кораблями в
Сэндвиче.
И эрл Годвин также
отправился с 42 кораб¬
лями из Сэндвича в Пе-
венси, и с ним пошел эрл
Беорн.
Когда королю было
сообщено, что Осгод с
39 кораблями стоит у
Вульпе, и тогда король
послал за теми кораб¬
лями из уже ушедших
домой, которые он еще
мог собрать.
Тем временем эрл20
Свейн, сын эрла
Годвина и Гиты, ко¬
торый ранее покинул
Англию, потому что
ему не разрешили
взять в жены Эадги-
фу, настоятельницу
Леоминстера, кото¬
рую он обесчестил21,
прибыл в Данию
и вернулся с 8 ко¬
раблями, лицемерно
говоря, что хочет
впредь быть верным
королю.
Эрл Беорн, сын дяди
Свейна по матери,
датского ярла Ульфа,
сына Спраклинга,
сына Урсе, и брат
Свенау короля датчан,
пообещал, что будет
упрашивать короля,
чтобы ему [Свейну]
было возвращено его
эрлство.
И когда император и
граф Балдуин
заключили мир,
эрлы Годвин и Беорн с
42 кораблями с
позволения короля по¬
плыли в Певенси. Ко¬
роль немного кораблей
удержал при себе, ос¬
тавшейся же части
флота разрешил вер¬
нуться домой.
Когда ему было
сообщено, что Осгод
Клапа с 29 кораблями
стоит в Вульпе, он [ко¬
роль] позвал назад
столько из [уже]
отосланных кораблей,
сколько смог.
388
11|и>должс11ие
С
D
W
11«»< )сгод отправил26
» ною жену в Брюгге и
( нона вернулся с
<» кораблями. И Другие
»»I правились в Эссекс, в
’ )адульфов Нейз, и при¬
чинили там много вреда,
н вернулись к кораблям.
Когда Годвин и эр л
Беорн стояли со своими
кораблями в Певенси,
тогда вероломно пришел
;рл Свейн и попросил
^рла Беорна, чтобы тот
поехал с ним в Сэндвич
к королю, сказал, что он
хочет принести ему
клятвы и быть верным
ему.
Беорн подумал тогда,
что он не предаст своего
родственника, взял тогда
е собой 3-х сопровож¬
дающих, и они поехали
как будто в Сэндвич,
но на самом деле в
Бошем, где стояли
корабли Свейна. И его
сразу же связали и
отвели на корабль, и
о тправились в Дартмут,
и там он велел его
| Свейн Беорна] убить и
глубоко закопать. Но
Харольд, его родствен¬
ник, выкопал28 его и
перенес в Винчестер, и
там похоронил [рядом]
с королем Кнутом, его
дядей.
И Осгод отправил свою
жену в Брюгге и снова
вернулся с 6 кораблями,
а другие отправились в
Сассекс, в Эадульфов
Нейз, и причинили там
много вреда, и вернулись
к кораблям; и тогда на
них напал такой
сильный ветер, что они
все погибли, кроме
четырех [кораблей],
которые уничтожили
за морем.
В то время, как эрл
Годвин и Беорн стояли
в Певенси, появился эрл
Свейн и вероломно по¬
просил эрла Беорна,
своего двоюродного
брата21, чтобы тот по¬
ехал с ним в Сэндвич к
королю и восстановил
его отношения с ним.
Он [Беорн] пошел тогда,
[полагаясь] на их
родство, с тремя сопро¬
вождающими, и он его
[Свейн Беорна] повел
тогда к Бошему, где
стояли его корабли, и
затем его связали и
отвели на корабль. Он
поехал тогда с ним в
Дартмут и там приказал
его там убить и глубоко
закопать. Его откопали
и перенесли в Винчес¬
тер, и похоронили ря¬
дом с королем Кнутом,
его дядей.
Осгод же, взяв спою
жену, которую он
[ранее] отправил в
Брюгге, вернулся в
Данию с шестью ко¬
раблями, другие же
направились в Эссекс
[и] вернулись, награбив
вокруг мыса Эадульфа
немаленькую добычу.
Но, когда они возвра¬
щались, их застал
жестокий шторм и
потопил все [корабли],
кроме двух, которые
были захвачены в за¬
морских краях, и все,
кто был в них, были
убиты.
Когда все это про¬
исходило, эрл Свейн
прибыл в Певенси и
вероломно попросил
своего двоюродного
брата Беорна, чтобы
тот с ним пошел в порт
Сэндвич и, как он
[Беорн] обещал, при¬
мирил его с королем.
Он, доверившись
родству между ними,
взяв с собой только
троих сопровождаю¬
щих, выступил в доро¬
гу. Но [Свейн] повел
его к Бошему, где
находились его кораб¬
ли, и, введя на корабль,
сразу же повелел свя¬
зать [Беорна] суровы¬
ми ремнями, и держал
его до тех пор, пока он
не прибыл к Дартмуту,
где его убили и броси¬
ли в глубокую яму, за¬
сыпав землей.
389
Окончание
С
И тогда король, и все
войско объявили Свейну
9Q
проклятие .
У него [Свейна] было
восемь кораблей до
того, как он убил Беор-
на\ после этого он по¬
терял все, кроме двух.
И он ушел тогда в
Брюгге и там пребывал
у Болдуина.
D
Незадолго до того люди
из города Гастингс и
его округи на своих
кораблях разбили его
[Свейна] два корабля и
убили всех людей, а
корабли привели в Сэнд¬
вич к королю.
У него [Свейна] было
восемь кораблей до
того, как он предал
Беорна\ после этого он
потерял все, кроме двух.
W
Он [Свейн] потерял
шесть кораблей, два из
которых несколько
позже захватили
жители Гастингса и
убили тех, кто в них
был, отвели корабли в
Сэндвич и отдали
королю.
Свейн же, бежав во
Фландрию с двумя
кораблями, оставался
там до тех nopf пока
Элдред, епископ Вус¬
терский\у позвал его
обратно и не при-
мирил с королем .
2) дополнения, касающиеся топографии описываемых событий
и пространственных перемещений действующих лиц. Рукопись С со¬
общает, что Свейн вернулся к кораблям в Бошем; называет отправ¬
ленный королем домой флот “мерсийцами”; уточняет, что корабли,
еще не успевшие уйти домой, “стояли в Северном Устье”; говорит о
том, что Свейн не просто повез Беорна в Бошем, но сделал при этом
вид, что едет в Сэндвич.
Вместе с тем писец С произвел и некоторые сокращения. С не
упоминает трех эпизодов, о которых говорится в D и W: о заключе¬
нии мира между германским императором и Балдуином Фландр¬
ским; о гибели кораблей Осгода; о нападении жителей Гастингса на
корабли Свейна. С сообщает, что король отпустил домой флот
(“мерсийцев”), но не упоминает о нескольких кораблях, которые он
оставил при себе. Кроме того, С опускает два уточнения, имеющих¬
ся в D и W: о том, что Свейн ранее ушел из Англии в Данию, и о том,
что Беорн был “сыном дяди” Свейна. Ни один из этих пропусков не
является гаплографией (“прыжком от сходного к сходному”). Поэ¬
тому, вероятно, писец С пропустил все эти детали и уточнения в свя¬
зи с общей перефразировкой соответствующих фрагментов текста
или считая их недостаточно важными.
390
Таким образом, писец С, будучи современником событий, о ко
mpux шла речь, воспроизводя в своей летописи рассказ об убийстве
I к-орпа, значительно его отредактировал: добавил некоторые под
рооности по существу рассказа, топографические детали, псрсфра
шровал рассказ и опустил некоторые эпизоды и уточнения.
Сказанное находит подтверждение и на уровне палеографии.
И рукописи С на л. 158 об. (на который приходится большая часть
исследуемого рассказа) письмо отличается крайней непоследова-
1с.пьпостью. Оно становится то крупнее, то мельче, то ровнее, то,
наоборот, менее ровным, что нехарактерно для остального текста,
написанного тем же писцом. По-видимому, это связано с тем, что ра¬
бота писца носила на названном участке не монотонный, а творче¬
ский характер, он не просто переписывал, но редактировал копиру¬
емый текст.
За изменениями, внесенными писцом С в текст рассказа, мне не
удалось различить какой-либо “политической” тенденции31. Отно-
шение писца С к основным действующим лицам примерно такое же,
как и у автора протографического рассказа: негативное - к Свейну
п нейтральное - к Беорну. Скорее, редактирование было вызвано
стремлением ввести в рассказ дополнительные детали, известные
писцу С; дополнить этот рассказ сведениями, которых, по мнению
писца С, в этом рассказе недоставало.
II. D против С + W. Уникальных чтений рукописи D меньше все¬
го. К избыточным по сравнению с версиями С и W чтениям здесь от¬
носятся: упоминание того, что Свейн “испортился” в Дании; указа¬
ние на количество кораблей, оставленных королем при себе, и на
место, где в это время находился король (4 корабля, Сэндвич). Эти
чтения совершенно необязательно считать вставками создателя ру¬
кописи D. Они находятся как раз в тех местах текста, которые ак¬
тивно редактировались как в С, так и в W, Поэтому, скорее всего, D
здесь воспроизводит чтения общего протографа, “потерявшиеся”
при переработке текста в С и W.
Кроме того, в рукописи D отсутствует читающееся в С и W изве¬
стие о бегстве Свейна во Фландрию. Причины этого пропуска пока
неясны; возможно, он носит механический характер. Наконец, в D
имеются две явные описки: “с 39 кораблями” (в С и W - “с 29 кораб¬
лями”); “в Сассекс” (в С и W - “в Эссекс”).
Как видим, редакторская активность писца D весьма мала. По
сути дела у нас нет достаточных оснований говорить хотя бы об од¬
ном осознанном изменении, внесенном писцом D в текст рассказа о
гибели Беорна. Писец D выступает в статье 1049 г. как механиче¬
ский переписчик, причем не всегда внимательный, хотя известно,
что D - не просто копия, а анналистический свод, основанный по
меньшей мере на двух источниках32. Таким образом, текст рассказа
о событиях 1049 г. в рукописи D находится ближе всего к общему
протографу С, D и W.
391
III. W против С + D. Большая часть уникальных чтений W пред¬
ставляет собой более пространные чтения по сравнению с С и D:
1) генеалогические экскурсы (W приводит генеалогию эрлов
Свейна и Беорна, сюда же можно отнести дополнение “Клапа” к
имени “Осгод”); известно, что добавление подобных генеалогиче¬
ских экскурсов было характерной чертой работы Иоанна Вустер¬
ского - создателя И733;
2) сведения, которые можно извлечь из того же рассказа (“с
8 кораблями”, “как он обещал”, “с двумя кораблями”);
3) дополнение, которое можно связать со взглядами самого Ио¬
анна Вустерского (“с позволения короля”)34;
4) подробности, приукрашивающие рассказ (“чтобы ему было
возвращено его эрлство”, “и все, кто был в них, были убиты”, “суро¬
выми ремнями”);
5) реконструкция самого Иоанна Вустерского (указание на
то, что Осгод забрал жену из Брюгге, а не наоборот, отправил ее
туда)35.
6) Наконец, три дополнения простому объяснению не поддают¬
ся. Это сообщение W о причинах ухода Свейна из Англии (в начале
рассказа), указание на то, что Осгод отплыл в Данию, и заключи¬
тельное сообщение о епископе Элдреде Вустерском как об инициа¬
торе возвращения Свейна. Последнее сообщение находит себе ана¬
логии в других статьях W: написанная в Вустере, эта хроника неред¬
ко дает дополнительные сведения об Элдреде и вообще о Вустере36.
В данном случае дополнение могло иметь значение для хрониста,
поскольку демонстрировало политический вес вустерской кафедры.
Очевидно, в этих дополнениях Иоанн Вустерский основывается или
на дополнительных источниках, или на устной традиции, или на соб¬
ственных реконструкциях, но точно сказать это можно, только ис¬
следовав подобные дополнения W на всем протяжении хроники.
В трех случаях в W отсутствуют сведения, присутствующие в С и
D. Два из этих пропусков могут быть связаны с перефразировкой
при переводе (о пребывании Годвина и Беорна в Певенси и о перво¬
начальном количестве кораблей у Свейна). Но в одном случае W
пропускает важный эпизод, читающийся как в С, так и в D, - о пере¬
захоронении Беорна в Винчестере. Этот пропуск - вряд ли механи¬
ческий (по крайней мере объяснить его гаплографией не представ¬
ляется возможным)37.
Таким образом, видим, что составитель W почти не сокращал
текст протографа, но зато активно дополнял его. Его дополнения
носили характер комментариев к тексту, приукрашивающих под¬
робностей, собственных реконструкций; происхождение некоторых
дополнений и одного сокращения объяснить пока невозможно.
IV. Чтения всех трех текстов - разные. К этой категории отно¬
сится совсем немного разночтений. Каждый раз - это разночтения
между двумя текстами внутри фрагмента, отсутствующего в треть-
392
< м тексте. Таких случаев совсем немного: “с четырьмя кораблями"
I / М / "несколько кораблей” (W); “кроме четырех” (D) / “кроме двух"
(II ); "но Харольд, его родственник, выкопал его” (С) / “его откапа-
1111" (/)); “незадолго до того” (D) / “несколько позже” (И0- Трудно
( к a ia гь, чтения какого из текстов в этих случаях являются вторич¬
ными, однако, учитывая меньшую редакторскую активность созда¬
йся /), следует признать более вероятным то, что первичные чте¬
ния сохранились именно в этой рукописи.
Итак, перед нами представители трех разных типов средневе¬
ковых летописцев-редакторов. Первый из них, писец С, участвуя
в процессе постепенного пополнения “живой летописи”, активно
дополнял текст протографа фактическими сведениями о совре-
ему событиях; целью редактирования было, очевидно,
(ообщить как можно больше известных редактору дополнитель¬
ных деталей. Второй, составитель рукописи D, проявлял свою ин¬
дивидуальность достаточно слабо, в основном довольно точно ко¬
пируя текст протографа (на счет его деятельности можно отнести
>1пнп> две описки и пропуск заключительного эпизода рассказа).
11лконец, третий редактор, Иоанн Вустерский, составитель W, об¬
ширной, основанной на целом ряде источников, компиляции, до¬
вольно активно вторгался в текст рассказа, комментируя его, от¬
чисти приукрашивая, реконструируя детали и добавляя сведения
неизвестного происхождения. Другой, практический вывод про¬
веденного исследования заключается в том, что текст общего
протографа лучше всего передает не древнейшая рукопись (С), а
вторая по древности (D), писец которой почти не вносил измене¬
ний в текст протографа.
1 Я, конечно, не претендую здесь на абсолютную новизну подхода. Среди наи¬
более близких по подходу работ см.: Lind J. In the Workshop of a Fifteenth-
(Vntury Russian Chronicle Editor: The Novgorod Karamzin Chronicle and the Making
о I (he Fourth Novgorod Chronicle // The Medieval Text: Editors and Critics:
A Symposium (Odense Univ. 20-21 November, 1989). Odense, 1990. P. 65-81;
Hi a icy л TJI. Штописна повють 1147 p. про вбивство 1горя Ольговича // Кшвсь-
ка старовина. 1999. № 6. С. 24—36; и др.
’ Two of the Saxon Chronicles Parallel: A revised text/Ed., with intr., notes, appendices
.md glossary by Ch. Plummer; On the basis of an edition by J. Earle. Oxford, 1899.
Vol. 2. P. XXIII.
' I I злестна также как "Хроника Флоренса Вустерского” и "Хроника Иоанна Ву-
с герского”.
1 “Живыми летописями” (living chronicles) иногда называют рукописи, которые,
однажды возникнув, продолжали пополняться новыми записями, к ним подши¬
вались новые листы, могли делаться исправления и приписки на полях
((iransden A. Historical Writing in England с. 550 to с. 1307. Ithaca; New York, 1974.
IV 29-30).
’ ( м., например: KerN.R. Catalogue of Manuscripts Containing Anglo-Saxon. Oxford,
1957. P. 252-253.
(t Ibid. P. 253.
393
7 The Anglo-Saxon Chronicle: A collaborative edition. Cambridge, 1996. Vol. 10.
P. XXVII-XXIX, LXIII-LXVII.
8 Здесь и далее ссылаюсь на собственные наблюдения, сделанные во время ра¬
боты с рукописью С в Британской библиотеке в декабре 1999 г., которые бу¬
дут опубликованы отдельно.
9 До этого года доходит изложение в рукописи D. Почти все исследователи схо¬
дятся на том, что D - это единовременно созданный свод (см., например:
Meaney A.L. D: An undervalued manuscript of the Anglo-Saxon Chronicle //
Parergon, New Series. 1983. N 1. P. 18). Я думаю, что аргументы в пользу еди¬
новременного создания D являются неопровержимыми, а сложная палеогра¬
фия этой рукописи объясняется тем, что один из писцов D был восприимчив
к палеографическим характеристикам протографа, и его почерк претерпевал
небольшие изменения при переходе от одного источника к другому или при
смене почерка в протографе (ср.: The Anglo-Saxon Chronicle... Cambridge, 1996.
Vol. 6. P. XIII).
10 Cm.: The Chronicle of John of Worcester. Oxford, 1995. Vol. 2. P. LXVII-LXXXI.
W представлена шестью списками XII в. Список “Oxford, Corpus Christi
College, 157” является архетипом остальных (Ibid. Р. XXI-LIX).
11 В последних работах W атрибутируется монаху Иоанну Вустерскому. О W
подробнее см.: Brett М. John of Worcester and his Contemporaries // The Writing of
History in the Middle Ages: Essays presented to R.W. Southern. Oxford, 1981.
P. 101-126; Darlington R.R., McGurk P. The “Chronicon ex chronicis” of “Florence”
of Worcester and its use of sources for English history before 1066 // Anglo-Norman
Studies. Dover, 1982. Vol. 5. P. 185-196; GransdenA. Legends, traditions and histo¬
ry in Medieval England. London; Rio Grande, 1992. P. 115-120.
12 И при этом рукопись D не является источником W. Это доказывают много¬
численные общие чтения С и W против D. Подробнее см.: Гимон Т.В. Веде¬
ние погодных записей в средневековой анналистике: (Сравнительно-истори¬
ческое исследование). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 2001. С. 11-14.
13 Two of the Saxon Chronicles... Vol. 2. P. 229-232.
14 Будем рассматривать только разночтения фактического характера, посколь¬
ку один из сравниваемых текстов (W) написан на другом языке - латыни, что
не дает возможности исследовать стилистические различия.
15 Перевод сделан по изданиям: Two of the Saxon Chronicles Parallel... Vol. 1.
P. 168-171 (C); The Anglo-Saxon Chronicle... Vol. 6. P. 68-69 (D); The Chronicle of
John of Worcester... Vol. 2. P. 548-550 (W). Надо оговориться, что в D соответ¬
ствующая статья озаглавлена не 1049, а 1050 г., что связано с хронологиче¬
ским сдвигом на одну единицу в статьях 1045-1052 гг. этой рукописи.
16 Свейн (Swegcn) - старший сын эрла Годвина (Godwine).
17 Сын эрла Годвина, эрл Восточной Англии, будущий король Англии Ха¬
рольд II.
18 Брат датского короля Свена Эстритсона; был эрлом сравнительно неболь¬
шой области к северу от Темзы.
19 Возвратную форму “forworhte hine” можно перевести как “испортился”, “раз¬
рушился”, “разорился”. Не вполне ясно, что конкретно имеется в виду.
Ч. Пламмер понимал это таким образом, что Свейн в Дании совершил какое-
то серьезное преступление (“has been guilty of some great crime”, “commited
some new crime” - Two of the Saxon Chronicles... Vol. 2. P. 229, 231), но ничто,
кажется, не мешает считать, что речь идет о нравственном падении Свейна
или о его материальном разорении.
20 Здесь и далее древнеанглийскому “eorl” соответствует латинское “comes”.
Там, где речь идет об Англии, этот термин переводится как “эрл”.
394
1 < м> лом сообщается н рукописи С под 1046 г. Леоминстер монастырь и
11>ж|)с I ие Херефордшир на западе Англии.
И начале той же годовой статьи, перед приводимым здесь рассказом, гоно
|нися о походе императора Генриха III против графа Балдуина Фландрского,
а миором участвовал английский флот во главе с королем Эдуардом.
' Moi ущсстиеннмй деятель английской истории первой половины XI в. Осгод
К 1.111,1 и 1046 г. был изгнан из Англии; вероятно, его действия в 1049 г. следу-
»■ I понимать как попытку вернуть себе былое положение. Впрочем, в версии
W они выглядят всего лишь как транспортировка Осгодом своей жены из
Брюгге и Данию.
'1 < lei ров у побережья Фландрии, около Брюгге.
Имеется в виду северное устье пролива, отделявшего в древности восточную
оконечность полуострова Кент от остальной его части.
'и "Set 1с”, т.е. дословно “поместил”. То же чтение - в рукописи D. Г. Каббин
предлагает конъектуру “fette”, т.е. в данном случае “перевез” (The Anglo-
Saxon Chronicle... Vol. 6. P. 68). Я думаю, в такой конъектуре нет смысла, тем
гюнее, что “sette” - это общее чтение С и Д восходящее, надо полагать, к об¬
щему протографу.
4 Буквально “сына его дяди”.
м ’T'cite”, т.е. буквально “достал”, “вынес”.
4 Употреблен скандинавский по происхождению термин “niping”. Древнеис-
иандское “nipingr” означало “негодяй”, а в юридической практике - наивыс-
шую степень проклятия (Cleasby R., Gudbrand Vigfusson. An Icelandic-English
Dictionary. Oxford, 1975. P. 456).
111 Как сообщает рукопись С, Свейн вернулся в Англию в следующем, 1050 г.
'1 Ч. Пламмер пишет, что рукопись С, в отличие от D и W, говорит о Беорне как
о противнике Свейна, что делает действия Свейна более объяснимыми (Two
of the Saxon Chronicles... Vol. 2. P. 231). Но это непохоже на попытку оправдать
('война, скорее - на уточнение обстоятельств убийства.
* ’ Сводческая работа создателей D хорошо видна в статьях 1065-1066 гг., в ко-
юрых текст D сходен то с С и W, то с £, причем очень четко видны переходы
от дословного копирования одного источника к дословному копированию
другого.
и Такие дополнения можно встретить на всем протяжении W {Darlington R.R.,
McGurk Р. Op. cit. Р. 187).
11 Точно такое же дополнение находим в статье 1054 г. W, в рассказе о знамени¬
том походе эрла Сиварда в Шотландию.
'’Mi версии W действия Осгода выглядят достаточно логично: он снарядил флот
нс против английского короля, а для того, чтобы перевести в Данию свою же¬
ну. Возможно, первоначальная версия, в которой Осгод появляется с флотом,
а затем уходит обратно, показалась создателю W нелогичной, и он реконст¬
руировал события по-своему.
и' См., например, в статьях 1054, 1066 гг. Ср. также: Darlington R.R., McGurk Р.
Op. cit. Р. 193.
w I-’ели в протографе, как и в С, читалось имя Харольда как инициатора захо¬
ронения (см. ниже), то данное сокращение может быть тенденциозным.
Александр Сидоров
МИР ГЛАЗАМИ МОНАХА
(по материалам хроники Регинона Прюмского)
В последние годы в отечественной медиевистике, не без влияния
постмодернистской парадигмы, все более отчетливо прослеживает¬
ся тенденция к отказу от традиционных принципов источниковедче¬
ской критики. Речь идет, разумеется, не об обязательной и безуслов¬
но необходимой внешней и внутренней критике источника. Исследо¬
вателя перестает удовлетворять подход, ориентированный на бук¬
вальное (в духе классического позитивизма, еще далеко не изжито¬
го в повседневной научной практике) прочтение исторических тек¬
стов. Постепенно приходит понимание того, что исторические сви¬
детельства не являются непосредственным слепком с действитель¬
ности. Любой, но прежде всего нарративный текст рассматривается
как интерпретация, определенное смыслополагание, феномен соз¬
нания, несущий на себе глубокий отпечаток человеческой субъек¬
тивности1. Главная трудность заключается в том, чтобы подобрать
ключ к этому шифру.
Ныне уже хорошо известно, что восприятие окружающей дейст¬
вительности человеком любой эпохи во многом определяется соот¬
ветствующей картиной мира, существующей в его сознании. Разуме¬
ется, и современный исследователь, также являющийся носителем
определенной картины мира, занимается интерпретацией доступной
ему в виде исторического свидетельства интерпретации прошлого.
Последнее, таким образом, оказывается для нас в значительной сте¬
пени непрозрачным, скрытым как-будто за “двойными шторами”,
которые историк должен уметь раздвинуть. Сегодня вряд ли можно
признать удовлетворительным ранкеанский взгляд на историю как
на науку, ориентированную на реконструкцию того, “как оно было
на самом деле”. Цели и задачи исторического знания понимаются су¬
щественно иначе - не объяснять прошлое, а через сравнение с про¬
шлым попытаться понять настоящее, через сопоставление себя с
Другим осмыслить собственную уникальность. При таком подходе
история оказывается чрезвычайно действенным инструментом ин¬
дивидуального и социального самопознания.
О чем и как говорят источники - вот в сущности те вопросы, ко¬
торыми следует задаться прежде всего. Любой текст всегда предста¬
вляет собой избирательное описание действительности. Следова¬
тельно, в первую очередь необходимо разобраться в принципах этой
избирательности, понять ее логику. Мне думается, что на этом пути
значительно более продуктивным оказывается интенсивное иссле¬
дование одного конкретного текста, нежели анализ серийного мате¬
риала2. Выяснение обстоятельств создания того или иного памятни-
396
I ,i, 111 )ii ч 1111 его появления, побудительных мотивов и целей, прссле
MV‘Mux автором, и т.д. способно максимально приблизить к нам и
имеете с гем предельно конкретизировать предмет исследования.
< ) I деявный человек находится в сложнейшей диалектической нзan
м(к вяhi с обществом и его составляющими. С одной стороны, он
mil да типичный представитель данного социума и носитель соот-
ие гегвующей эпохе картины мира3. С другой, он - всегда уникален,
нискольку обладает определенной степенью свободы в ее интерпре-
мцип, в наполнении обезличенных “категорий культуры” конкрет¬
ным содержанием. Кроме того, человеческое бытие подчас облада-
г г некоторой толикой сугубо индивидуального, не вписывающегося
какие рамки коллективного жизненного опыта4. В зависимости
иг качеств личности этот опыт может проявляться более или менее
ярко в нетипичном, девиантном поведении, а может пребывать в ла-
i ситном состоянии и в целом не выходить за пределы допустимого.
11пже я остановлюсь на “Хронике” аббата Прюмского монасты¬
ря 1'егинона5. Что за человек ее автор? Какие цели он преследовал,
i о »давая свой труд? Какими принципами и обстоятельствами руко¬
водствовался при отборе материала? В конечном счете какое пред-
i гавление мы можем получить о культурном своеобразии его эпо-
чн? Вот те вопросы, на которые я постараюсь ответить ниже. Мой
выбор определяется несколькими обстоятельствами. Прежде всего
по произведение является одним из лучших образчиков историо-
I рафической прозы позднекаролингского времени. Здесь содержит¬
ся богатейший материал по самым разным вопросам. Кроме того,
чропика определенно обладает существенным личностным нача-
пом, ведь для написания столь объемного произведения потребова-
пась значительная авторская рефлексия. Таким образом, препари¬
ровав соответствующим образом этот труд, можно попытаться про¬
никнуть во внутренний мир человека, жившего во второй половине
IX в. Создатель хроники принадлежал к духовному сословию, как и
подавляющее большинство писателей того времени. И мы невольно
вынуждены изучать действительность, интерпретированную пред¬
ставителями совершенно определенной социальной группы. Поэто¬
му, опираясь на конкретный памятник, представляется особенно
важным понять, как смотрели на мир клирики или монахи.
Разумеется, каролингское общество было довольно слабо диф¬
ференцировано в социокультурном плане. Монастырские стены не
являлись непреодолимой преградой для мирских веяний.
It VIII—IX вв. путь в монастырь лежал скорее через oblatio, нежели
через conversio, т.е. определялся больше внешними, в известной ме¬
рс произвольными обстоятельствами (например, интересами семьи),
чем внутренним личностным выбором6. Система ценностей, а под¬
час и самый образ жизни мирян и представителей духовного сосло¬
вия обнаруживали значительное сходство. Контакты между теми и
другими никогда не прерывались. Напротив, они являлись неотъем¬
397
лемой чертой их повседневного существования7. Более того, один и
тот же человек мог действовать одновременно как в сакральной, так
и в профанной сфере. И, тем не менее, можно думать, что люди, с
раннего детства жившие в определенной культурной среде, занимав¬
шиеся весьма специфическим видом социальной практики, обладали
своеобразным видением окружающей действительности, отличным
от видения представителей других социальных групп.
О самом авторе нам известно немного8. По свидетельству источ¬
ника XVI в., достоверность которого, впрочем, не оспаривается боль¬
шинством современных исследователей, Регинон родился около 840 г.
в знатной семье в местечке Альтрип неподалеку от Шпайера. Уже в
раннем возрасте, видимо при аббате Ансбальде, он оказался в Прюм-
ском монастыре. Можно предположить, что он являлся облатом - для
IX в. ситуация вполне обычная. Как протекала жизнь Регинона в мо¬
настыре, определенно сказать трудно. Однако он несомненно пользо¬
вался у братии большим авторитетом и занимал одно из высоких мест
в монастырской иерархии. Недаром в 892 г., когда после очередного
норманнского набега аббат Фараберт и большинство монахов, спаса¬
ясь от ужасного врага, покинули Прюм, оставшиеся избрали своим
главой Регинона (Reg. Chron., 892). Ему досталось тяжелое наследст¬
во. За предшествующее десятилетие норманнские нашествия основа¬
тельно расстроили монастырское хозяйство. Однако новый аббат
вскоре преуспел в своей деятельности. При нем был составлен так на¬
зываемый Прюмский урбарий (893), с помощью которого удалось ре¬
организовать монастырское землевладение, восстановлены разру¬
шенные постройки, налажено производство. К Прюмской обители
стала постепенно возвращаться ее былая слава.
Тем не менее благополучное правление Регинона оказалось не¬
долгим. Уже в 899 г. из-за интриг представителей могущественного
клана Матфридингов Рихария, Герарда и Матфрида он вынужден
был оставить свой пост и перебраться в Трир (Reg. Chron., 899). По¬
говаривали даже, что за спиной этих магнатов стоял сам Карл Про¬
стоватый, король Западно-франкского королевства9. Как бы то ни
было, Регинон нашел радушный прием у архиепископа Трирского
Ратбода. Из рук последнего он получил аббатство св. Мартина, не¬
задолго перед тем сильно разрушенное норманнами. Вновь Регино-
ну приходилось восстанавливать монастырское хозяйство. Но и на
сей раз он блестяще с этим справился. Всего через несколько лет все
было приведено в порядок, а сама обитель заново отстроена10. Та¬
ким образом, факты говорят о незаурядных организаторских спо¬
собностях и деятельной натуре Регинона. Умер он в 915 г. в Трире и
похоронен в аббатстве св. Максимина - во всяком случае там был
обнаружен его надгробный камень11.
Даже при беглом взгляде на обстоятельства жизни бывшего
Прюмского аббата заметно, что он как-будто не поддерживал ни¬
каких отношений со своей семьей или родственниками. Во всяком
398
• >i v * I j I с* они нс фигурируют в его биографии. Даже в самую груд
iivio минуту Рсгинон не обращается к ним за помощью и ищет сс
нм г тропе. Э го совсем не характерно для развитого “семейного”
ими; я аристократии каролингского времени12. К сожалению,
in Iочники ситуации не проясняют. Остается лишь предполагать,
ню либо Регинон по неизвестным нам причинам лишился всех
• моих родственников (а это маловероятно), либо сознательно но¬
рма II с ними все отношения и обрел известную квазисемействен-
1ик I ь и рамках монастырской общины. Последнее кажется более
тк тоиерным, однако доказать это со всей определенностью вряд
ПН ВОЗМОЖНО.
Литературное наследие бывшего Прюмского аббата невелико,
пдплко представляет для современного исследователя значитель¬
ный интерес. Регинон оставил после себя три произведения, напи-
< аниме практически одновременно, в 905-908 гг. Стремясь улуч¬
шить технику песнопения в трирском диоцезе, он создал первый
дошедший до нас средневековый Tonarius, объединивший мелодии
дня различных литургических книг. В качестве введения к этому
|руду Регинон написал небольшой трактат “De harmonica institu-
hoiie”13. Идеи его мало оригинальны. По общему признанию иссле¬
дователей, автор находился под сильным влиянием Боэция, Макро¬
имя п Марциана Капеллы. В сущности речь идет лишь о кратком
и итжении традиционной музыкальной теории14. Однако трактат и
еще более личные усилия Регинона по исправлению confusis
vocibus были замечены и по достоинству оценены архиепископом
Га I бодом. Вскоре ему была поручена чрезвычайно ответственная
pal юта по созданию краткого систематического собрания канонов
но важнейшим вопросам, касавшимся церковных и мирских дел.
>тот новый компендиум должен был служить практическим руко¬
водством для епископа и его помощников во время инспекционных
поездок по диоцезу. Так в 906 г. появились Libri duo de synodalibus
i ausis et disciplinis ecclesiasticis15, получившие очень широкое рас¬
пространение и быстро снискавшие популярность - в свое время на
них ссылался даже Бурхард Вормсский16.
Таким образом, Регинон предстает перед нами как человек, ис¬
кренне радеющий за распространение и утверждение христианской
религии. Более того, прилагающий к этому массу личных усилий.
Думается, неверно было бы приписать это только благодарности
но отношению к архиепископу Трирскому, приютившему изгнан¬
ника. Во всем поведении Регинона прослеживается некое глубин¬
ное основание - искренняя и горячая религиозность (не в этом ли
кроется одна из возможных причин его отстраненности от собст¬
венной семьи?). На наш взгляд, это принципиально важный мо¬
мент, без которого невозможно сколько-нибудь верно оценить его
I манный литературный труд, принесший ему по-настоящему широ¬
кую известность.
399
В 908 г. Регинон завершил свою “Хронику”. Она представляет
собой более или менее систематическое изложение всемирной ис¬
тории от Рождества Христова ad tempora nostra и доведена до 906 г.
Это произведение было посвящено епископу Аугсбурга Адальбе-
рону, наставнику Людовика Дитяти и скорее всего служило дидак¬
тическим целям - делу воспитания малолетнего короля. Хроника
состоит из двух книг. Первая охватывает годы от Рождества Хри¬
стова до 741 г. По единодушному мнению исследователей, эта
часть совершенно несамостоятельна. Она представляет собой бо¬
лее или менее обстоятельную компиляцию сведений из сочинений
Беды, “Истории лангобардов” Павла Диакона, “Gesta pontificum
Romanorum”, “Gesta Dagoberti”, собрания испанских канонов и дек¬
реталий (так называемая Collectio Hispana), писем папы Григория I
к Леандеру Севильскому, а также многочисленных житий (св. Мар¬
тина, св. Колумбана, св. Ведаста, св. Арнульфа, св. Ламберта и дру¬
гих)17. Здесь же цитируется и “Visio Wettine” Хеито. Следуя за сво¬
ими источниками, Регинон располагает материал по правлению
императоров. Однако мы почти ничего не узнаем о римской исто¬
рии эпохи империи - рассказ ведется в основном о взаимоотноше¬
ниях христиан и иудеев.
Вторая книга охватывает 741-906 гг. Структура ее достаточно
сложна. В первой, еще во многом несамостоятельной части (до
813 г.) изложение ведется уже по анналистской схеме. Главным ис¬
точником для Регинона в данном случае служили “Annales regni
Francorum”. Также здесь приводится довольно значительный кусок
из “Revelatio facta s. рарае Stephano”. С 813 г. повествование приобре¬
тает самостоятельный характер. К.Ф. Вернер, исходя из гетероген¬
ности Источниковой базы хрониста, выделил в этой части три со¬
ставных блока18. Для первого (813-840 гг.) Регинон черпал сведения
практически полностью из устной традиции19. Вообще он довольно
плохо представлял себе историю царствования Людовика Благоче¬
стивого, оставаясь в неведении относительно глубоких церковных и
государственных преобразований того времени.
Устные свидетельства современников сохраняют для хрониста
свою значимость и во втором блоке (840-875/877 гг.). Однако здесь
Регинон опирается на сообщения иного рода. Так, по делу Лотаря II
о разводе он приводит постановления III аахенского синода 862 г.,
письма папы Николая I, папскую буллу об отлучении Вальдрады.
Кроме того, он использовал, по всей видимости, старые Прюмские
анналы, а также сведения из истории Бретани и Анжу. Последние
Регинону удалось собрать во время своих инспекционных поездок в
тамошние владения Прюмского монастыря20. Третий блок
(875/877-906 гг.) написан главным образом на основании собствен¬
ных наблюдений автора. Однако и здесь мы вновь встречаемся с ре¬
минисценциями из “Истории лангобардов” Павла Диакона (напри¬
мер, при описании быта и нравов венгров), а также из произведений
400
И* pi IIмня II Юстина. Последний вообще оказал огромное влияние на
Iе» I пиона. По образному выражению М. Манициуса, тот “писал
• тип историю с Юстином в руках”21.
Между тем Регинону остались незнакомы многие выдающиеся
иимя'Тимки каролингской историографии. Речь идет не только о со
•шнепиих Эйнхарда, Тегана, Астронома, Нитхарда, но и о Фульд
• кич, ( еп-Ьертенских, Ксантенских и прочих анналах22. Прежде все
и» ним объясняется почти полностью ошибочная хронология при
• •писании событий 813-875 гг. Хотя автор использует схему анналов,
им располагает сведения по годам так, как считает нужным. При
ним разновременные события смешиваются воедино, а ошибки в
патронке достигают порой нескольких десятилетий. Положение
меняется лишь в последнем блоке, где хронист опирается на собст¬
венные наблюдения. Ошибки здесь крайне редки и в целом не выхо¬
дя г за рамки двух-трех лет.
Регинон написал свою хронику очень быстро, всего за каких-ни-
| »удь три-четыре года, уже находясь в Трире. Естественно, он не мог
располагать всеми необходимыми для работы источниками и обра¬
ти гать такое большое количество материалов в столь сжатые сро¬
ки. По всей видимости, еще в бытность монахом Прюма он провел
пфомную подготовительную работу, делая необходимые выписки
и I различных текстов и фиксируя устные свидетельства или собст¬
венные наблюдения23. Характерно, что создавая хронику, Регинон
придерживался той же методики, что при составлении синодальных
книг или компендиума по музыке. Он не стремится к созданию ори-
I тыльного текста, но видит свою задачу скорее в сведении воедино
накопленных знаний. С одной стороны, это объяснялось известным
универсализмом сознания раннесредневекового человека. С дру-
I nil - стремлением сделать предельно доступной для потенциально-
m читателя (прежде всего Людовика Дитяти) мудрость многих, соб¬
ранную по крупицам из десятков книг, устных рассказов и собствен¬
ных наблюдений. В этом смысле Регинон являлся типичным пред¬
ставителем своего времени. Хорошо известно, что главной особен¬
ностью культурной атмосферы каролингской эпохи было постоян¬
ное репродуцирование культурного опыта, воспроизводство уже
имеющегося культурного наследия24.
Весьма любопытным представляется то, как Регинон осмысли¬
вал свою роль в описании исторических событий. “Мы приняли ре¬
шение показать деяния, нас обеспокоившие, а не объяснять, раз¬
мышляя, причины деяний”25. Хронист отказывается это делать, да¬
же рассказывая о перипетиях собственной судьбы26. Демонстрация
“христианского терпения” (Christiana patientia) представляется для не-
I о более важной, чем сведение личных счетов (Reg. Chron., 899). Од¬
нако это не все. По всей видимости, объяснение причин представля¬
ется Регинону бессмысленным главным образом потому, что все
пни имеют единую первопричину - Божью волю. И хорошее, и дур¬
401
ное одинаково необходимы. Они обладают неким высшим смыслом,
который следует понять и определить. Победа или поражение хри¬
стиан в борьбе с язычниками, свержение короля его приближенны¬
ми и разорение христианских церквей, нашествие саранчи и ее ги¬
бель в Бретонском море и т.д. - все это есть реализация Божьей во¬
ли. При таком понимании истории каждое, даже самое незначитель¬
ное событие наделяется существенным моральным содержанием,
оказывается определенным нравственным уроком. Думается, было
бы большой ошибкой читать хронику вне этого контекста.
Итак, Регинон предпринял грандиозную попытку написать все¬
мирную историю или, скорее, историю христианского мира от его
зарождения до настоящего времени. Хроника его уникальна не
только для историографии начала X в., но и, пожалуй, всего каро¬
лингского времени. Как осмысливал автор известное ему прошлое,
как воспринимал окружающую его реальность?
Я остановлюсь главным образом на той части хроники, которая,
по общему признанию исследователей, является наиболее ориги¬
нальной и охватывает 813-906 гг. Здесь Регинон обретает извест¬
ную независимость от своих источников. Это позволяет более от¬
четливо увидеть, как он отбирает материал, как расставляет акцен¬
ты, какой смысл вкладывает в создаваемый текст.
При ближайшем рассмотрении в повествовании обнаруживается
несколько мотивов. Высшей ценностью человеческого бытия, по
мнению Регинона, является служение Богу. Характерно, что идея
эта утверждается в хронике главным образом “от противного”. За¬
частую автор рассказывает о каре, которая следует за отказ этому
служению. Так, Пипин Аквитанский, средний сын императора Лю¬
довика Благочестивого, якобы был определен отцом в духовное со¬
словие (clericatum officium). Однако по настоянию старшего брата
Лотаря, тот был оставлен в миру и вскоре получил в управление Ак¬
витанию. Подобная “измена” вызывает у Регинона суровое осужде¬
ние. Отказ от “a Deo cultura et servitio” не принес Пипину благополу¬
чия. “День и ночь он предавался пьянству и кутежам, утратил нако¬
нец сознание, впал в белую горячку и с позором окончил земную
жизнь” (Reg. Chron., 853)27. Сведения эти абсолютно легендарны.
Они не подтверждаются более ни одним источником. Тем более цен¬
ными они представляются, ибо многое говорят о мировосприятии
самого Регинона. Праведность или греховность человеческой души
в представлении хрониста непременным образом должны прояв¬
ляться в поведении. Иными словами, степень близости к Богу или
удаленности от него демонстрируется определенной поведенческой
моделью. Регинон знает, как должен вести себя грешник. Считая та¬
ковым Пипина, он приписывает ему соответствующие пороки и пре¬
жде всего чрезмерную приверженность телесным наслаждениям.
С большой долей уверенности можно предполагать, что и читатель
хроники аналогичным образом трактовал соответствующие пасса-
402
mi (Невидно, мы сталкиваемся здесь с определенным кодом иитер-
м I и * I«111,1111 окружающей реальности. В далеких от действительности
юмосах описывается смысл происходящего, но не оно само. г>го
цопжно заставлять исследователя проявлять большую осторож¬
ное п. в реконструкции прошлого, даже если речь идет о самом, на
первый взгляд, доступной событийной его стороне.
Г сообщением о Пипине перекликается другой рассказ. На сей
1>а i речь идет о Карломане, сыне Карла Лысого. Еще в детстве no¬
ne пением отца “он был пострижен и сделан клириком” (adtonsus cler¬
ic us cITectus est). Подросшего юношу против его воли поставили дья¬
коном - он читал вслух Евангелие и прислуживал епископу при мес-
| е. ()днако позднее отошел “от церковного благочестия” (ab ecclesi-
nsiiea religione) и “сделался вторым Юлианом... поскольку пренебрег
данной ему милостью”28. Естественным следствием подобного ог-
i I уипичества стало то, что Карломан “собрал большую банду раз-
поГшиков, начал опустошать церкви Божьи и нарушать мир, грабить
н творить неслыханные злодеяния”29. Создается впечатление, что
IViпион непременно стремится к целостности образа. Как позитив¬
ны п, так и негативный облик кого-либо из пресонажей должен быть
предельно завершенным. Человек не может сочетать в себе проти¬
воречивые черты, но способен выступать лишь как носитель добра
н п н зла. В итоге он непременно получает воздаяние в соответствии
m своей нравственной индентификацией. И если Пипин спился, то
Карломан по приказанию отца был схвачен и ослеплен. “Так по
справедливому Божьему суду лишился внешнего света тот, кто из-
I нал из своей груди внутренний свет, который есть Христос”, - за-
к шочает хронист (Reg. Chron., 870)30.
“Вина” Карломана представляется автору несравненно более
гнжкой, чем заблуждения Пипина. В отличие от последнего, Карло-
маи оставил церковное служение уже будучи духовным лицом. Со¬
ответственно и его дальнейшее поведение обозначает иную степень
падения. Он погрязает в страшных преступлениях (которые вполне
мог и не совершать в реальности!31), во всем уподобляясь язычни¬
кам. Более того, если отказ Пипина от вступления в духовное сосло¬
вие оборачивается его личной трагедией, то в случае с Карломаном
) Iо становится в известном смысле бедой всего populus christianus -
ia грехи одного человека расплачиваются многие. Этот топос - пер¬
сонификация целого в его части - весьма характерен для раннесред-
11свекового коллективного сознания32.
Перед любовью к Богу, превыше которой не может быть ниче¬
го, отступает не только родительская, но и всякая иная любовь. Раз¬
вивая эту тему Регинон приводит другие, не менее убедительные
примеры. Повествуя о крещении болгар, автор рассказывает о неко¬
ем болгарском короле, который по ночам облекался в мешковину и
часами молился в церкви. Утвердив в стране христианство, он оста¬
вил трон старшему сыну, а сам удалился в монастырь, “чтобы (по¬
403
том) вечно царствовать с Христом на небесах”. Однако наследник
начал восстанавливать язычество. Как и полагается язычнику, он
был склонен к грабежам, кутежам и пьянству, а также испытывал
особую страсть к плотским наслаждениям. Узнав об этом, отец на
время снял с себя монашеские одеяния, вновь опоясался мечом и по¬
шел войной на сына. Вскоре отступник попал в плен и был ослеплен
(Reg. Chron., 868). Поражает сходство обоих сюжетов: крещение, от¬
ступничество, чудовищные злодеяния “второго Юлиана”, неизбеж¬
ное наказание - позорная (для аристократа!) смерть или ослепление
(физическая демонстрация духовной слепоты).
Отметим еще раз, что мы имеем дело не столько с подлинными
фактами, сколько с их весьма своеобразной интерпретацией. Реги-
нон придает описываемой реальности совершенно особый смысл,
наделяет ее своим пониманием. При этом довольно существенно ис¬
кажает ее. Однако для хрониста здесь по-видимому не было никако¬
го противоречия. Он твердо знает, как должно было быть, и форми¬
рует собственную концепцию. История представляется ему цепью
событий, любое из которых всегда морально, ибо в них проявляется
высшая воля. Всякое событие есть нравственный урок. И главная
задача хрониста заключается в том, чтобы его извлечь и обозначить
в доступных для всеобщего понимания формах.
Не менее примечательным представляется рассказ о предосуди¬
тельной любви Лотаря II к его рабыне Вальдраде. Оставляя в сторо¬
не все перипетии этого дела, достаточно хорошо известного33, оста¬
новимся лишь на одной детали. Регинон определенно осуждает эти
отношения и приписывает такую сильную страсть к женщине заслу¬
гам дъявола (diabolo inflammante nimio diligebat amore) (Reg. Chron.,
864). Это самым непосредственным образом сказывается на всей
судьбе Лотаря. Отправившись однажды на помощь брату, Людови¬
ку II, воевавшему с сарацинами, он потерял большое количество лю¬
дей из-за эпидемии дизентерии. “Уже тогда стало ясно, что Бог сто¬
ит не только против Лотаря по причине его заносчивости и нежела¬
ния раскаиваться, но и против всего его королевства” (Reg. Chron.,
867)34. Грехов Лотаря в глазах Регинона не искупает даже благая
цель - борьба с язычниками. Поразительно, с какой ревностью хро¬
нист относится к земной любви короля - никакое чувство не может
стоять выше любви к Богу. Думается, именно по этой причине Реги¬
нон вставил в хронику рассказ о суде, устроенным Карлом Толстым
над собственной женой. Ее обвинили в адюльтере с ближайшим
сподвижником короля, епископом Верчелльским Лиутвардом.
Представ перед собранием знати (in contionem), королева публично
поклялась в том, что никогда не вступала в сексуальную связь ни с
одним мужчиной. Несмотря на более чем десятилетнее замужество,
она сохранила свою непорочность. “Она была воистину благочести¬
вая женщина (religiosa femina, т. е. монахиня. - Л.СУ\ - с удовлетво¬
рением заключает хронист (Reg. Chron., 887).
404
II рассказе о Лотаре автор впервые прямо говорит о том, что
I ргхоимость натуры короля не является только личным делом пра¬
вителя. Он несет ответственность пред Богом за весь свои народ.
I lojTOMy его грехи во много раз опаснее грехов любого другого че¬
ловека. С духовными и физическими качествами правителя раине
»редпевсковое сознание напрямую связывало благополучие всего
оощеегва. Поэтому от него требуются порой сверхусилия, публич¬
ная демонстрация выдающихся личных качеств, намного превосхо¬
дящих возможности других людей, обладание не только моральной
чистотой, но и физической стойкостью. Последняя же в определен¬
ном смысле является зеркалом первой. Поэтому в хронику попада-
е г, например, следующее сообщение, носящее, на первый взгляд, ча-
i I пый характер и, с точки зрения современного человека, имеющее
весьма отдаленное отношение ко всемирной истории. При падении с
порушившегося балкона Людовик Немецкий сломал два ребра. “Од¬
нако мужество и стойкость этого князя были столь велики, что, хо-
I я некоторые слышали треск сломанных и трущихся друг о друга ре-
оср, но никто не слышал от него ни стона, ни жалобы” (Reg. Chron.,
К /0)<\ Я далек от мысли, что никто, кроме короля, не ломал себе ко-
i ш. Важно то, что именно на этом фиксируется внимание Регинона.
( оответствующее поведение правителя обретает в глазах хрониста
пире деленную знаковость.
В таком контексте несколько иное содержание получают и дру-
I не сообщения. Вот как описывает Регинон провал очередного по¬
хода Карла Лысого против бретонцев. После двух тяжелейших по¬
ражений король однажды “ночью в чрезвычайном страхе бежал
I ликом от своего войска, бросив палатку, лагерь и все королевские
писигнии; войско, узнав о бегстве короля, исполнилось невероятным
i трахом и не помышляло ни о чем, как только о бегстве” (Reg.
( limn., 860)36. Иными словами, такое недостойное поведение прави-
I ел я способно мгновенно деморализовать армию и уничтожить в
ней всякий боевой дух. Характерно, что в этих обстоятельствах ни¬
кому даже в голову не пришло взять на себя командование.
Для Регинона очевидна связь между благополучным царствова¬
нием и добродетелями правителя. Некоторым из них автор посвяща¬
ет весьма обстоятельные эпитафии. “Хороший” король Людовик II
11талибский, активно боровшийся с сарацинами, представляется ему
“князем благочестивым и сострадательным, преданным справедли¬
вости, чистым в простоте своего сердца, защитником церквей Божь¬
их, отцом для малолетних и сирот, щедрым раздатчиком милостыни,
смиренно подчинившим себя слугам Божьим” (Reg. Chron., 874)37.
II другом месте теперь уже о Людовике Немецком читаем: “Это был
христианнейший государь... яростно каравший то, что угрожало ре-
нигпи, миру и справедливости; искуснейший в дарованиях, предусмо¬
трительнейший в совете... он был самым непобедимым в сражениях
и более усердствовал в подготовке оружия, чем пиров... он больше
405
любил прочность железа, чем блеск золота” (Reg. Chron., 876)38. Да¬
же о не слишком благополучном короле Карле Толстом хронист от¬
зывается хорошо: “Это был христианнейший государь, боявшийся
Господа и всем сердцем охранявший его заповеди, в высшей степени
преданный и послушный церковным предписаниям, щедрый в мило¬
стыни, неустанно занятый молитвой и пением псалмов, неутомимо
посвящавший себя восхвалению Господа; все надежды и планы он
возлагал на Божий промысел... поэтому все королевства франков,
которые его предшественники приобрели не без кровопролития и с
большим трудом, он легко получил за короткое время без всяких
усилий”39. То, что Карл незадолго до смерти лишился власти, досто¬
инства и богатств, Регинон расценивает как Божье испытание. По
мысли автора, оно должно было способствовать нравственному очи¬
щению свергнутого императора и давало ему прекрасную возмож¬
ность продемонстрировать свою набожность, терпение и смирение
(Reg. Chron., 888).
Характерно, что во всех случаях речь идет либо о потомках Ло-
таря I, либо о восточнофранкских королях. Это объясняется как
особым статусом Прюма в Срединном королевстве, так и перипети¬
ями личной судьбы хрониста - его друзья и покровители происходи¬
ли из центральной и восточной частей каролингского мира. Напро¬
тив, правители Западно-франкского королевства получают весьма
нелестные оценки. Так, Карл Лысый в глазах хрониста обладал
лишь малой толикой перечисленных выше добродетелей40. На это
косвенно указывают обстоятельства его смерти. Регинон повторяет
слухи о том, что король во время пребывания в Италии был отрав¬
лен его доверенным лицом - неким евреем Седехией, лжецом, кол¬
дуном и магом41.
Можно только догадываться, сколь предосудительной в гла¬
зах хрониста была близость короля с подобного рода сомнитель¬
ной личностью. Статус familiarius regis обладал для современни¬
ков Регинона совершенно определенным значением. Здесь следу¬
ет сделать небольшое пояснение. Всякая власть в раннесредневе¬
ковом обществе носила ярко выраженный коллективный харак¬
тер. Властитель (в данном случае король) непременно выступал в
окружении более или менее значительного числа “своих”, “вер¬
ных”, “близких”, “советников”, “наиболее доверенных лиц” (sui,
fideles, familiarii, conciliarii, participes secretorum) и т.д. Последние
принимали самое непосредственное участие в выработке и реали¬
зации властных решений. При этом король не только не тяготил¬
ся подобного рода зависимостью, но, напротив, всячески стремил¬
ся к ней - в этом был залог политической стабильности. Отноше¬
ния, устанавливавшиеся в данном круге, отличались особой проч¬
ностью. Верность людей “ближнего круга” базировалась на тес¬
нейших личных связях, в основе которых лежали личная дружба
и привязанность, а также специфическая иррациональная сопри-
406
пи I иж и. сакральной ауре короля. Последняя уходит своими кор
ними еще но промена германского дружинного сообщества1’.
Преданность представителей ближайшего окружения ou.ua
• пни. ш,кока, что разрушить ее не могла ни утрата земельных ниа
Hi ими, ни даже угроза жизни. И уж тем более мы не найдем и каро
ими ских хрониках ни одного примера, когда кто-либо из “близких”
покушался на жизнь своего короля. Таким образом, сообщение IV
ишона обретает совершенно определенную смысловую нагрузку.
111нмтунление familiarius Карла можно расценивать как чрезвычай¬
ное происшествие и одновременно как указание на греховность ко-
IЮнн. Данное обстоятельство косвенно подтверждается тем, что он
цопустил в свое окружение нехристианина. Еврей Седехия, предста-
HII leni, иной веры и иной культуры, пугает Регинона и естественным
ооразом оказывается в глазах хрониста колдуном и магом, в сущно-
• in слугой дъявола43. Только такой человек был способен совер¬
шить немыслимое, с точки зрения каролингского аристократа, пре-
• I упление. Регинон подает слухи о смерти Карла под определенным
Vi ном зрения. Трудно отделаться от ощущения, что он стремится
прежде всего утвердить некую моральную сентенцию в топосах, по¬
ни I пых человеку IX столетия, а не зафиксировать реальный истори¬
ческий факт.
'Завершая создание негативного образа Карла Лысого, Регинон
добавляет, что труп его начал быстро разлагаться и источать невы¬
носимое зловоние, так что не было никакой возможности довезти
королевские останки до Сен-Дени (Reg. Chron., 877).
Итак, короли являются своего рода примером для всех осталь¬
ных христиан. Наиболее ценимые качества и добродетели появля¬
ются прежде всего у них. Среди таковых ведущее место занимает,
как уже было сказано, служение Господу, защита церкви, помощь
оедньш, борьба с язычниками и распространение христианства44.
()дпако Регинон не ограничивается только этим. Скрыто или явно,
ип утверждает необходимость для каждого христианина вырабаты¬
вать в себе определенные личные качества. Первое место среди них
занимает христианское смирение. Рассказывая о перипетиях собст¬
венной жизни, о том, как могущественные враги сместили его с по¬
ста аббата Прюма, Регинон крайне сдержан в оценках. Он намерен¬
но стремится “избежать ошибки многословности”. “Что было совер¬
шено против меня, я избегаю показать в этом месте, чтобы это не
выглядело так, будто я, побужденный несправедливостью, позволил
(себе) возвеличить причины моего преследования больше, чем хри¬
стианское смирение, и описанием бесчисленных обстоятельств надо¬
есть слушателям” (Reg. Chron., 899)45. Именно с этой точки зрения
его привлекает и история свержения Карла Толстого, о которой го¬
ворилось выше. Человек, обладавший всем и все потерявший, по¬
корно принимает удар судьбы, ибо это - благо. Господь таким обра¬
зом заботится о спасении его души.
407
Другим важнейшим качеством Регинону представляется умерен¬
ность. Повествуя о борьбе с норманнами, автор приводит следую¬
щий поучительный рассказ. Некий Визигейл, герцог бретонцев, нс
стал дожидаться подмоги от другого герцога, Алана, а в одиночку
напал на лагерь норманнов. Враги обратились в бегство. Однако
христиане так увлеклись преследованием, что не заметили, как из
победителей превратились в побежденных. Славный герцог погиб,
ибо “он не знал, что побеждать хорошо, но нехорошо побеждать
чрезмерно; ибо безнадежность опасна” (Reg. Chron., 890)46.
Явному осуждению подвергает Регинон такие качества, как лег¬
комыслие и эгоизм. Однажды принц Карл, сын Карла Лысого, “воз¬
бужденный юношеским легкомыслием, решил испытать отвагу и
неоднократно восхваляемую стойкость (некоего) Альбуина”47 и на¬
пал на него, возвращавшегося с охоты (Reg. Chron., 870). Поскольку
принц был в закрытом шлеме, Альбуин, не ведая, кто перед ним, тя¬
жело ранил нападавшего и отобрал у него оружие и лошадь. Таким
образом свершилось Божье воздаяние за грех. Сам Карл Лысый по¬
пытался после смерти своего брата, Людовика Немецкого, захва¬
тить его земли. Однако в битве при Андернахе он был наголову раз¬
бит племянником, Людовиком Юным. По мнению Регинона, глав¬
ной причиной поражения стал чрезмерный эгоизм (immoderata
cupiditatis ambitio) Карла, направленный против принципов справед¬
ливости, скрепленной божественными и человеческими законами
(Reg. Chron., 876).
Хорошо известно, что такие качества, как христианское смире¬
ние и умеренность, а также всяческое подавление собственного эго¬
изма и себялюбия, культивировались прежде всего в монашеской
среде48. Напротив, поведение светской аристократии отличалось
как раз чрезмерной демонстративностью и своеволием. Регинон
приводит достаточное количество примеров такого рода. Выше уже
говорилось об “отступнике” Карломане. Однако еще более приме¬
чательным выглядит рассказ о некоем бретонском герцоге Вурфан-
де. Накануне столкновения со своим старым врагом герцогом Паск-
витаном Вурфанд обнаружил, что тот располагает гораздо большим
количеством людей. Приближенные герцога посоветовали ему от¬
ступить и не ввязываться в сражение. Однако Вурфанд гордо возра¬
зил им: “Невозможно, чтобы сегодня я сделал то, чего не делал ни¬
когда, а именно, чтобы я обратил к врагам своим тыл и тем была бы
опозорена слава имени нашего. Лучше славно умереть, чем позорно
сохранить жизнь... Испробуем силы удачи (в борьбе) с врагами, ведь
счастье не в многочисленности, но больше в Боге”49. Излишне гово¬
рить, что Господь оказался на его стороне и даровал ему победу. Не¬
которое время спустя Вурфанд принял участие в осаде норманнско¬
го лагеря. Желая проявить особую доблесть, он попросил у короля
разрешения задержаться под стенами крепости на три дня после ухо¬
да христианского войска только со своими людьми. В случае отказа
408
• mi пригрозил нее равно поступить именно так. В результате Иур
фаид простоял у укрепления не три дня, а пять, и даже враги порази
nut I, ei о храбрости (Reg. Chron., 874).
Окружающий мир представляется Регинону расколотым на
миг части, существенно дополняющими друг друга. За пределами
spun папского orbis terrarum расположено царство зла, населенное
ч и.мишками и еретиками - норманнами, венграми и арабами. Этот
• моего рода антимир играет огромную роль в картине мира хрони-
• га п в его историографических построениях. Регинон наделяет
обитателей “чужого” пространства качествами и характеристика¬
ми, которых должны быть лишены истинные христиане50. Они де¬
монстрируют заведомо неправильное поведение. Прежде всего та¬
ковым является необузданная жестокость. Всякое упоминание о
нашествии язычников сопровождается сообщением о том, что они
"опустошили все убийствами, грабежом и пожарами (caedibus, rap-
mis ас incendiis)” или “убили всех, кто попал к ним в руки” (Reg.
( limn., 853, 867, 873, 888, 891, 901). В этом отношении весьма по¬
казательно описание народа венгров, появившегося в Европе не-
имолго до написания хроники, но уже ставшего грозой христиан.
"Год венгров самый дикий и более жестокий, чем всякий хищный
шерь... Они живут не как люди, а как скот. Питаются сырым мя¬
сом, пьют кровь, жадно глотают в качестве лекарства порезанные
на куски сердца своих пленных, их нельзя смягчить никакими сте¬
наниями, нельзя поколебать никаким чувством сострадания” (Reg.
Chron., 889)51. Христиане напрасно пытаются противостоять “их
неистовству и животной свирепости” (violentiae ас beluino furori)
(Keg. Chron., 901). Трудно отделаться от мысли, что Регинон стре¬
мится вызвать у читателя чувство отвращения к этому народу.
11 одновременно он в зримых образах демонстрирует ужасающую
дикость язычества как такового, противопоставляя его порядкам
христианского общества.
Духовная слепота проявляет себя в повседневной жизни самым
страшным образом. Так, язычники демонстративно пренебрегают
христианской верой и творят чудовищные святотатства. Они совер¬
шают свои набеги в церковные праздники, чаще всего на Пасху
(Keg. Chron., 853, 883). Убивают во время богослужения священни¬
ком, проливая кровь на алтарь (Reg. Chron., 853). Они охотно дейст-
муют по ночам, т. е. в то время суток, когда силы зла обретают наи¬
большее могущество (Reg. Chron., 892). Напротив, христиане с на¬
ступлением сумерек прекращают не только сражение, но даже сове¬
щания (nox superveniens conventum solvit) (Reg. Chron., 891). От тем¬
ного времени суток не приходится ждать ничего хорошего. Оно все¬
гда таит в себе неведомую опасность. Регинон не преминул отме¬
нив, что некий граф Стефан “был смертельно ранен отравленной
стрелой, влетевшей ночью в окно его спальни” (Reg. Chron., 901)52.
Язычники используют в своих целях опасные и сомнительные, с
409
точки зрения христиан, пространства. Так, норманны охотно при
чутся в лесах и болотах. Христиане же предпочитают останавли
ваться в бургах или виллах (Reg. Chron., 891, 892).
Равным образом язычники лишены и каких-либо моральных
принципов. Им присущи коварство и подлость. В 890 г. норманны
осадили крепость Сен-Ло. Жители бурга, отрезанные от источников
воды, вступили с ними в переговоры и пообещали сдать крепость
при условии сохранения им жизни. Однако, едва горожане открыли
ворота, как норманны, “вероломный народ” (gens perfida), нарушили
данное слово и убили всех, в том числе епископа Кутанса (Reg.
Chron., 890). В 884 г., незадолго до гибели короля Карломана, нор¬
манны заключили с ним договор о ненападении. Но, узнав о его
смерти, они тотчас вторглись в пределы Западно-франкского коро¬
левства. На упреки в неверности они отвечали, что заключили дого¬
вор лично с королем и ни с кем другим, поэтому считают себя сво¬
бодными от клятвы (Reg. Chron., 884). Год спустя Готфрид, один из
норманнских вождей, осевших во Фрисландии, нарушил присягу на
верность Карлу Толстому и потребовал от него новых земельных
пожалований. В противном случае он грозился привести войско “в
самое сердце королевства” (Reg. Chron., 885).
Итак, антимир обладает сложной семантической нагрузкой. На¬
деляя его представителей определенными характеристиками, Реги-
нон как бы воссоздает идеальный облик истинного христианина, ут¬
верждает (от противного) те нормы, которым полагается следовать.
Соответственно те, кто этого не желает, уподобляются неправед¬
ным язычникам. Идентификация “своего” зла происходит через со¬
поставление со злом, носителем которого является “другой”. Конеч¬
ный смысл этой процедуры, как представляется, заключен в после¬
дующей культурной изоляции внутреннего порока и вытеснении его
в сферу “чужого”. Так раннесредневековая культура сохраняет соб¬
ственную целостность.
Однако это далеко не все. Язычники обладают и другой, не ме¬
нее важной социальной функцией. Через них в мире реализуется Бо¬
жья воля. В одних случаях они выступают как орудие Божьего гне¬
ва, карающее христиан за их грехи. Именно так объясняются воен¬
ные неудачи Карла Толстого в борьбе с норманнами (“гнев неба сви¬
репствовал против народа, оскверняющего христианскую рели¬
гию” - indignatione caelesti super populum christianam religionem pro-
fanantem deseviente), поражение франков при Гуле (они много греши¬
ли - peccatis facientibus) (Reg. Chron., 891) или гибель графов, защи¬
щавших границы Бретани (“Господь отвернулся от жителей той зем¬
ли” - Deo habitatoribus terrae adversante) (Reg. Chron., 873). В других -
как доказательство того, что Бог любит свой народ. С Божьей по¬
мощью спаслись от норманнского нашествия жители Санса, “хотя
вся Бургундия была опустошена” (Reg. Chron., 888). Божье провиде¬
ние уберегло в сходной ситуации Париж (Reg. Chron., 889). А в 891 г.
410
и он I nr на Диле франки добились впечатляющей победы, поскольку
I ииюдь с неба придал им силы” (Deo vires caelitus administrate)
||<г|' Chron., 891).
11рсдставители антимира служат для Регинона законченным об-
рл пиком зла, с которым он сравнивает внутренних врагов populus
• Inr>iumus. Таковым в “Хронике” оказывается, например, Гуго Бас-
I ii|>д, сын Лотаря II от Вальдрады. С точки зрения автора, этот че-
иоигк обладает весьма сомнительными моральными принципами.
• постоянно стремится к мятежам и раздорам, не желает подчи¬
ни I ься законным государям - своим дядьям, даже вступает в сговор
« норманнами. Вокруг него собираются всякого рода разбойники
(шимшега multitudo predorum), приверженцы раздоров и распрей (dis-
• nidiariim ас litium spectatores). В числе последних оказались кстати
многие лотарингские магнаты - местная знать не желала мириться с
у фатой своего некогда ведущего положения в рамках империи.
И королевстве ими были учинены такие грабежи и насилия, что ме-
гду злобой их и норманнов не было никакой разницы, разве что они
но щерживались от убийств и поджогов” (Reg. Chron., 8 83)53. Приме¬
чи тельная оговорка! Даже самый дурной христианин стоит, по мне¬
нию Регинона, выше любого язычника. Тем не менее и эти люди
привлекают внимание хрониста. Прежде всего потому, что их “не¬
правильное” поведение имеет большое воспитательное значение.
11одобно язычникам, они дают (от противного!) полезный мораль¬
ный урок добрым христианам.
Автор добавляет к портрету Гуго еще некоторые весьма суще-
• гвсипые характеристики. Бастард убивает графа Викберта, “кото¬
рый с самого юного возраста был к нему благосклонен”. Несколько
цнсй спустя он приказал подло убить некоего Бернарда, “мужа знат-
IUи о и ему преданнейшего” (nobilem virum sibique fidelissimum). И все
и i за того, что Гуго, пораженный красотой жены Бернарда, воспы-
илл к ней страстью. Эти факты, вряд ли имевшие место, позволяют
IVтннону создать вполне законченный образ своего героя. Степень
морального падения этого человека обозначается, во-первых, де¬
монстративным презрением к отношениям личной верности, играв¬
шим колоссальную роль в каролингском обществе. А во-вторых,
особой склонностью, по определению порочной, к физическому,
прежде всего сексуальному наслаждению. Нужно сказать, что и вдо-
пл досталась Бастарду соответствующая. Она уже дважды побывала
ымужем и имела дочь. Последняя была обезглавлена своим мужем
и I за непрекращавшегося распутства (Reg. Chron., 883). Зло тянется
к uiy, порок влечет за собой порок - картина завершена.
Почему Регинон уделяет столь большое внимание врагам рори-
liis christianus? Выше уже говорилось об их особой культурной функ¬
ции. Однако, как кажется, есть и еще одно обстоятельство. Сущест-
иует некое поле духовной битвы. Оно лежит как внутри христиан¬
ского мира, так и на его границах. Сражение идет постоянно. И важ¬
411
на не только сама по себе победа - она конечная идеальная цель, до¬
стижимая не в скором будущем. Важна битва как таковая, ведь в хо¬
де ее делается крепче вера и достигается спасение. Всякий, кто сто¬
ит за Бога, будь то клирик или мирянин, становится его орудием и
побеждает зло. Оступившегося Господь карает, даруя злу временное
превосходство. Хорошо известно, сколь неспокойной была совре¬
менная Регинону эпоха. Возможно, так автор пытался осмыслить и
принять необходимость постоянного насилия, социальной неста¬
бильности и личных неурядиц.
1 Сравни: Бессмертный ЮЛ. Идеи и подходы // Человек в мире чувств: Очер¬
ки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала
нового времени. М., 2000. С. 16-26; Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами
современников н потомков (IX-XII вв.). М., 1998. С. 5-17.
2 Продуктивность такого подхода уже отмечалась в отечественной медиевисти¬
ке. См., например: Bessmertny Y. La vision du monde et l’histoire dёmographique en
France aux IXC-XVC siecles. P., 1991. P. 79.
3 “Типичность” человеческой индивидности, ориентированность человека на
подражание образцу характерна прежде всего для традиционных обществ.
Ср.: Баткин Л.М. Итальянское Возрождеие в поисках индивидуальности. М.,
1989. С. 4-32.
4 Бессмертный ЮЛ. Указ. соч. С. 7-15.; Он же. Что за казус? // Казус. Индиви¬
дуальное и уникальное в истории. М., 1996. С. 7-24.; Разработку данного под¬
хода см. также: Казус... Вып. 2. М., 1999; Казус... Вып. 3. М., 2000; Казус...
Вып. 4. М., 2001.
5 Reginonis Chronicon // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores (Далее: MGH.
SS.).T. 1. S. 537-612.
6 О преобладании практики oblatio над conversio в каролингскую эпоху под¬
робнее см.: Weitzcl J. Oblatio pueroriim // Vom mittelalterlichen Recht zur
neuzeitlichen Rechtswissenschaft. Paderbom, 1994. S. 59-74; Grundmann H.
Adelsbekelming im Hochmittelalter // Grundmann H. Ausgewiihlte Aufsatze.
Stuttgart, 1976. S. 127-131.
7 В этом контексте особое значение обретает монашеское servitium regis. После
каролингских реформ имперское монашество начинает играть существенную
роль в государственном управлении и вообще принимать активное участие в са¬
мых разных сторонах общественной жизни. Ср.: Усков Н.Ф. Кочующие короли:
Государь и его двор в монастыре // Двор монарха в средневековой Европе. М.;
СПб., 2001. С. 33-67, особенно 35-43. О servitium regis подробнее см.: Bruhl С.
Fodrum, gistum, servitium regis. Koln, 1968. Bd. 1. S. 98-102.
8 О жизни и деятельности Регинона подробнее см.: Wattenbach W. Deutschlands
Geschichtsquellen im Mittelalter. B., 1893. Bd. I. 6 Aufl. S. 257-262; Manitius M.
Geschichte der lateinischen Literatur des Mittelalters. Miinchen, 1911. Bd. I.
S. 695-701; Schmitz G. Regino von Priim // Die deutsche Literatur des Mittelalters.
Verfasserlexikon. Berlin; New York, 1989. Bd. VII. S. 1115-1122; Eggert W. Das ost-
frankisch - deutsche Reich in der Auffassung seiner Zeitgenossen. Wien, Koln; Graz,
1973. S. 155-157; Laudage J. Regino // Lexikon des Mittelalters. Miinchen, 1995.
Bd. VII. S. 579-580; Brunholzl F. Geschichte der lateinischen Literatur des
Mittelalters. Miinchen, 1992. Bd. 2. S. 82-89.
9 Эту точку зрения разделяют Й. Хаттунг и В. Ваттенбах: Hattung J. Uber
Regino von Pruem // Forschungen zur deutschen Geschichte. Bd. XVIII (1878);
412
11» pm |д;шпс: Osnabriick, 1968. S. 365-367; Wattenbach W. Op. cit. S. 2(>l;
I Шмитц предлагает рассматривать это в качестве предположения:
*м limit/ (I. Op. cit. S. 1120; против данной точки зрения высказался
К М* Вернер: Werner K.F. Zur Arbeitsweise des Regino von Priim // Die Welt als
<m".c■Indue. 1959. N 1. S. 116.
" l iclesia auteni ilia longo ante tempore cum senio esset lapsa et vastatione
Niuinaiinica cum ipsa civitate succensa, a Rabbodo Trevirensi episcopo Reginoni
it!»!'.hi, icligioso cuidam et ecclesiastico viro, est commissa, et ab eo in pristinum sta-
i in и icparata” // Vita s. Magnerici. MGH. SS. T. 8. S. 208.
1 U tiitcnbach W. Op. cit. S. 259; Manitius M. Op. cit. S. 697.
' В среде высшей каролингской аристократии семейные интересы, родовая со-
нидарпость стояли выше даже отношений верности. Между тем ценность по-
i исдних была чрезвычайно велика. Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. Мир
I пазами знатной женщины IX в. // Художественный язык средневековья. М.,
ГЖЛ С. 83-107, особенно 95-96.
’ Rrgiiionis De harmonica institutione//Patrologia latina. T. 132. P. 483-502. Об этом
• очппении подробнее см.: Huglo М. Les Tonaires. P., 1971. P. 71-89.
I St funitz G. Op. cit. S. 1117; Eggert W. Op. cit. S. 155; Manitius M. Op. cit. S. 696.
' Kej'inonis abbatis Prumiensis libri duo de synodalibus causis et disciplinis ecclesiasticis /
l il. b.W.H. Wasserschleben. Leipzig, 1840 (Nachdr. Graz, 1964). Об этом произведе¬
нии подробнее см.: Fournier Р. L’oeuvre canonique de Reginon de Prum I I Bibliotheque
ile Гесо1е des chartes. 81, 1920. P. 5-44; Frage G. Germanisches Heidentum und
• In istlichen Erziehungsbemiihen in karolingische Zeit nach Regino von Priim //
I licologische Studien und Kritiken. 1934/35. Bd. 106. S. 213-240.
Manitius M. Op. cit. S. 696; Schmitz G. Op. cit. S. 1117-1118; Eggert W. Op. cit.
S. 155.
' 11одробнее см.: Кипе F. Handschriftliche Uberlieferung und Quellen der Chronik
Kcginos und seines Fortsetzers I I Neues Archiv der Gessellschaft fur altere deutsche
(ieschichtskunde. Hannover, 1890. Bd. 15. S. 312-318; Manitius M. Op. cit. S. 699.
14 Werner K.F. Op. cit. S. 98.
4 < Hi использовании Региноном устной традиции см. также: Wattenbach W. Op.
i И. S. 259; Schmitz G. Op. cit. S. 1120; Eggert W. Op. cit. S. 156; Кипе F. Op. cit.
S. 318.
II Werner K.F. Op. cit. S. 107-108; Manitius M. Op. cit. S. 700; Schmitz G. Op. cit.
S. 1120; Eggert W. Op. cit. S. 156.
1 Manitius M. Regino und Justin // Neues Archiv der Gessellschaft fur altere deutsche
(ieschichtskunde. Hannover; Leipzig, 1899. Bd. 25. S. 192-201, bes. 197. О влиянии
сочинений Юстина на историческое сознание хрониста см. также: Lowe Н.
Regino von Priim und das historische Weltbild der Karolingerzeit // Geschichtsdenken
иnd Geschichtsbild im Mittelalter. Darmstadt, 1961. S. 91-134.
’') i от факт, а также плохая осведомленность Регинона о ключевых тенденци¬
ях социально-политического развития первой половины IX в. заставляют за¬
думаться о масштабах и глубине того культурного явления, которое называ¬
ют “каролингским возрождением”. Можно думать, что оно было в высшей
степени локальным, фрагментарным и поверхностным, в известном смысле
придворным. По всей видимости, теми же характеристиками отличалось и ос¬
воение этой культуры современниками.
4 Кипе F. Op. cit. S. 316; Werner K.F. Op. cit. S. 100.
1 I lo образному выражению Ж. Ле Гоффа, каролингская культура “не сеяла, а со-
оирала”: Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в средние века. Долгопрудный, 1997. С. 14.
’ “Res enim gestas ... notare statuimus, non rerum gestarum causas certis rationnm
mdiciis enucleare”.
413
26 М. Линтцель обоснованно предполагал, что это вызвано страхом Регинопа
перед своими могущественными противниками. Страхом, который заставил
автора уничтожить в рукописи текст, повествующий о предыстории его in
брания на пост аббата. См.: Lintzel М. Zur Chronik Reginos von Priim // Lintzel M.
Ausgewahlte Schriften. B., 1968. Bd. 1. S. 299-301.
27 “ebrietatibus enim et comessationibus die noctuque vacans ad extremum
mente captus in amaniacam incidit passionem et presentem vitam cum dedecore
amisit”.
28 Характерно, что Рсгинон ничего не говорит о причинах этого отступничест¬
ва - для него важен сам факт такового. Между тем известно, что Карломап,
аббат Сен-Медарда, Сен-Рикье, Сен-Жермен в Оксере, восстал против отца,
намереваясь захватить трон или во всяком случае заполучить часть королев¬
ства. При этом он опирался на поддержку довольно многочисленных сторон¬
ников из среды каролингской знати (см.: Annales Bertiniani, 870-871 // MGH.
SS. T. l.S. 419-515).
29 “Collecta quippe predonum non modica turba ecclesias Dei cepet devastare, ea, quae
pacis sunt, inpugnare, cuncta diripere et inaudita mala perpetrare”.
30 “juslo Dei iudicio lucem exteriorem amittens, qui interiorem, quae Christus est, a suo
pectore effugaverat”.
31 Сен-Вертсиские анналы также сообщают о том, что Карломан и его сторон¬
ники творили чудовищные злодеяния и опустошали целые области (Ann.
Berlin., 870 871). Думается, однако, что в данном случае мы сталкиваемся с
тем же механизмом идентификации “чужого” с целью его последующей изо¬
ляции и устранения, которым пользуется Регинон.
32 Гуревич Л.Я. Начало феодализма в Европе // Гуревич А.Я. Избранные труды.
М.; СПб., 1999. Т. 1. С. 257-258.
33 См. например: Ewig Е. Fruhes Mittelalter. Diisseldorf, 1980. S. 167-174.
34 “iam tunc darelur intellegi, quod propter duriciam et cor inpoenitens Deus non solum
Lothario, vei um etiam omni regno eius adversaretur”.
35 “Tania huius principis duritia, tanra animositas fuit, ut, cum etiam fragor fractarum
costarum adinvicem collidentium a nonnulis audiretur, nemo tamen propterea audie-
rit eum suspirium trahentem vel gemitum emittentam”.
36 “Carolus nimio terrore dissolutus noctu inscio exercitu clam aufugit, derelicto papi-
lione, lentoriis cl omni regio apparatu; cum exercitus fuga lapsum regem comperisset,
nimia formidine repletur nihilque aliud nisi de fuga meditatur”.
37 “Princeps pius et misericors, iustitiae deditus, simplicitate purus, ecclesiarum Dei
defensor, orphanorum et pupillorum pater, elemosinarum largus largitor, servus Dei
humiliter se submiltens”.
38 “Fuit isle princeps christianissimus ... quae religionis sunt, quae pacis, quae iusticiae
ardentissimus executor, ingenio callidissimus, consilio providentissimus ... in preliis
victoriosissimus, armorum quam conviviorum apparatibus studiosior ... plus dirigens
ferri rigorem quam auri fulgorem”.
39 “Fuit vero hie christianissimus princeps, Deum timens et mandata eius ex toto corde
custodiens, ecclesiastieis sanctionibus devotissime parens, in elemosinis largus, ora-
tioni et psalmorum melodiis indesinenter deditus, laudibus Dei infatigabiliter intentus,
omnem spem et consilium suum divinae dispensationi committens ... omnia regna
Francorum, quae predecessores sui non sine sanguinis effusione cum magno labore
adquisierant, ipse perlacile in brevi temporum spatio sine conflictu, nullo contradi-
cente, possidenda perceperit”.
40 Показательно, что Регинон даже не удостоил его посмертной эпитафии.
41 “hie sicophanta erat et magicis prestigiis incantationibusque mentes hominum delude-
bat; ei familiarius adherebat”.
414
'' I ||»д|н»онсс см.: Сидоров А.И. Ближний круг франкского короля и нерпой но
•ишине IX пека: Поведенческие идеалы и культурная практика: (По материи
ним хроники Нитхарда)//Средневековая Европа: Проблемы идеологии и по-
М., 2000. С. 80-102.
1' 11 и»(к>ш.1 гио, что авторы параллельных источников воздерживаются от нега-
I шин.IX характеристик по отношению к Седехии, хотя и констатируют факт
0 I равнения. Напротив, Хинкмар Реймский подтверждает, что тому действи-
| eiii.no удалось снискать любовь и доверие короля (nimius dilectus ас credulus
medieus). См.: Ann. Bertin., 877; Annales Vedastini, 877 // MGH. SS. T. 1.
N M0 531.0 толерантности каролингских правителей по отношению к евре-
чм подробнее см.: Riche Р. Die Welt der Karolinger. Stuttgart, 1999. S. 150-155.
II ) i и качества являлись основными составляющими так называемой “коро-
немекои идеологии” каролингской эпохи. Подробнее см.: Флори Ж. Идеоло-
1 ии меча. СПб., 1999.
n "(.hialiter autem erga me actum sit, idcirco hoc in loco notare distuli, ne forte iniuriis
pmvocatus ultra, quam Christiana patientia permittit, persecutionis meae causas exag-
I'.eiasse viderer et ne prolixae rationis oratio, quae multiplex atque perplexa est, fas-
lulium inferret audientibus”.
1,1 "vincere bonum est, supervincere bonum non est; periculosa est desperado”.
!/ "( amlus levitate iuvenili ductus, temptare volens Albuini ... audatiam ac saepe lau-
d.iiam constantiam”.
III ( M. например: Карсавин Л.П. Монашество в средние века. М., 1992. С. 59-61;
Ус ков Н.Ф. Христианство и монашество в Западной Европе раннего средне¬
вековья. СПб., 2001. С. 66.
''' "Absit ... ut hodie faciam, quod nunquam feci, scilicet ut inimicis meis terga vertam
et gloria nominis nostri infametur. Melius nobiliter mori, quam ignominia vitam ser-
vaic ... neque enim salus est in multitudine, sed potius in Deo”.
"В отечественной историографии уже не раз писалось об особенностях вос¬
приятия “другого” в культуре. См. подборку статей в выпусках сборника
"()диссей”.
4 “С Jens Hungarium ferocissima et omni belua crudelior ... Vivunt non hominum, sed
heluarum more. Camibus siquidem, ut fama est, crudis vescuntur, sanguinem bibunt,
eorda hominum, quos capiunt, particulatim dividentes veluti pro remedio devorant,
nulla miseratione flectuntur, nullis pietatis visceribus commoventur”.
’' "a quondam per fenestri cubiculi sagittae toxicatae ictugraviter vulneratur, ex quo vul-
nere eadem nocte extinguitur”.
'1 “lanta rapina et violentia ab his in regni fit, ut inter horum et Nortmannorum malitiam
nil differet, prefer quod a cedibus et incendiis abstinerent”.
Евгений Савицкий
ПОЧЕМУ ПИШЕТСЯ ИСТОРИЯ?
ОТРИЦАНИЕ ПРОШЛОГО
В “ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ”
ОРДЕРИКА ВИТАЛИЯ
Причиной этих рассуждений об особенностях интереса к про¬
шлому нормандского монаха Ордерика Виталия (1075-1142) и о том,
как следует читать написанную им “Церковную историю”, стали
странные противоречия, которые встречаются уже в самом начале
его труда. В качестве примера таких противоречий приведу четыре
случая упоминания Ордериком Роберта де Гранмениля, сначала
приора, а затем второго аббата монастыря св. Эбрульфа, в котором
Ордерик сочинял свою историю.
Впервые о нем, еще мирянине и рыцаре, и его старшем брате Гу¬
го говорится как об инициаторах основания монастыря св. Эбруль¬
фа1. Их намерение Ордерик вписывает в более широкий контекст
христианизации и распространения набожности в Нормандии, так
что братья оказываются в одном ряду со многими другими почитае¬
мыми и прославившимися основаниями монастырей людьми, от
св. Вапдрегизила и св. Филиберта (VII в.) до св. Херлуина и других
современных Гуго и Роберту нормандских аристократов середины
XI в.2 Согласно “Церковной истории”, именно Гуго и Роберт полу¬
чили от герцога Вильгельма (1035-1087) привилегии для новой оби¬
тели, а также договорились с аббатом Жюмьежа Робертом о пере¬
ходе в новый монастырь нескольких монахов во главе с Тьерри3.
Второй раз о Роберте упоминается в связи с его собственным об¬
ращением в монашество4. Этот рассказ следует сразу за текстом гер¬
цогской грамоты, подтверждающей владения монастыря и заверша¬
ющей предшествующий рассказ о его основании. Уход Роберта из
мира объясняется здесь шоком, пережитым им после гибели отца.
По словам Ордерика, он решил вступить в иное воинство, воинство
Божие, и с согласия своего брата принял монашество, передав все
свои владения новому монастырю5.
Этот рассказ о Роберте нельзя рассматривать как прямое описа¬
ние реального жизненного опыта молодого рыцаря начала XI в. Мо¬
тив шока, пережитого от близости смерти, от мысли о возможной
собственной страшной гибели, вполне типичен6. Его наиболее близ¬
ким прототипом Ордерику мог служить образ воина Херлуина, уча¬
ствовавшего около 1030 г. в неудачном рейде графа Гильберта Бри-
оннского во владения графа Понтье. В ужасе спасаясь бегством по¬
сле поражения Гильберта от Энгеранна де Понтье, Херлуин, соглас¬
но “Церковной истории”, поклялся себе, что если останется жить, то
416
"уме г сражаться лишь на службе у Господа. Выжив и помня о с воем
• ми |цаипм, он стал вести отшельническую жизнь, построив скит во
имя св. Девы Марии7.
Этот рассказ Ордерика отличается от официального жития
• и Херлуина, основателя и первого аббата Бекского монастыря, со
• i.imiciiiioro в конце XI в. Гильбертом Криспином8. Криспин пишет
'IIIMM., что Херлуин был приближенным графа Гильберта Брпоп-
in кою и что со временем он стал испытывать отвращение к воинской
• >1уж()с. Исток этого отвращения автор жития видит в том, что Хср-
ovum воспылал любовью к Господу, потерял вкус к мирской жизни,
о тратился от внешнего мира к внутреннему. Рассказ о неудачном
пакете па владения графа Понтье известен лишь из “Церковной ис-
тршГ9. Это расхождение в описаниях жизни Херлуина можно объ-
41 mm, тем, что, вероятно, еще в конце XI - начале XII в. в Бекском
монастыре бытовали рассказы с такими подробностями из жизни
первого аббата, которые Гильберт Криспин не посчитал нужным
ик точить в текст жития. Ордерик же в поисках нужных рукописей
часто бывал в Беке и потому мог знать не только версию жития, на¬
писанную Криспином.
(’в. Херлуин был особо почитаем в начале XII в., когда писалась
1Церковная история”, и не только в силу собственных заслуг, но и
по тму, что двое монахов его монастыря, Ланфранк и Ансельм, ста¬
ми великими богословами и архиепископами Кентерберийскими10.
Рассказ Ордерика, воспроизводящий сюжет о пережитом шоке, ес-
ми пс уподобляет Роберта де Гранмениля лично св. Херлуину, то во
всяком случае использует стандартную модель рассказа о святом,
напоминающую читателю житие основателя Бекского монастыря.
Роосрт оказывается здесь близок к идеалам святости еще более, чем
в первом рассказе.
(’разу за обращением Роберта в “Цекровной истории” следует
описание благочестивых дел первого аббата Тьерри11. Здесь о Ро-
оср’гс говорится в третий раз, уже как о приоре монастыря, но его
оораз оказывается совершенно иным, чем в первых двух случаях.
Роосрт становится тем, кто противится Тьерри и по наущению дья-
воиа не дает ему полностью посвятить себя служению Богу. Расска-
i.iii об устройстве первым аббатом монастырской библиотеки и о
поучении им монахов, занимавшихся переписыванием книг, Орде¬
ра к пишет, что часть братии, почитавшая мирские заботы более
важными, нежели служение Богу, осуждали Тьерри за чрезмерное
усердие в таком служении. Они считали, что подобный человек не
может быть аббатом, поскольку не знает того, что происходит вок¬
руг, и даже не интересуется этим. Тьерри, однако, нашел поддержку
v IВильгельма сына Геройя, третьего главного основателя монасты¬
ря св. Эбрульфа, дяди Роберта и Гуго; после его вмешательства кра¬
тка в адрес Тьерри смолкла. Ордерик не называет здесь конкрет¬
ных имен недовольных, но обвиняет их в гордыне12. Имена критиков
II llomo historicus. Кн. I
417
Тьерри все-таки становятся известны читателю, когда Ордерик го¬
ворит о возобновлении раздоров в монастыре после отъезда Виль¬
гельма сына Геройя в Апулию. Ордерик теперь прямо называет воз¬
будителем недовольства приора Роберта, точнее дьявола, выбрав¬
шего Роберта, чтобы прельщать монахов и заставлять их проти¬
виться своему аббату13. По словам Ордерика, принявший монашест¬
во во взрослом возрасте Роберт не оставил своей мирской манеры
поведения: если он хотел чего-либо, будь то хорошо или плохо, то
он требовал этого немедленно, приходил в ярость, если что-то ему
не нравилось14, предпочитал руководить, а не подчиняться15. Спустя
некоторое время аббату Тьерри и части братии пришлось покинуть
монастырь. Не достигнув примирения с Робертом и его сторонника¬
ми, Тьерри сложил с себя сан аббата и отправился паломником в
Святую Землю16.
В четвертом рассказе о Роберте де Гранмениле говорится о том,
как братия выбрала его новым аббатом. Повествование Ордерика
здесь снова становится апологетическим. Начинается оно лишь после
описания благочестивой и чудесной смерти Тьерри в церкви св. Нико¬
лая па Кипре17, так что у читателя создается впечатление, что выборы
нового аббата проходят уже после кончины предыдущего. Избрание
Роберта описывается как единодушное, основанное на всеобщем при¬
знании его высоких достоинств. После избрания монахи, по словам
Ордерика, направились в Эвре к герцогу Вильгельму, где представили
ему своего нового аббата, и герцог согласился с их желанием18. Как
действующее лицо здесь выступает братия, сам же Роберт совершен¬
но пассивен, он лишь подчиняется выбору и, таким образом, ведет се¬
бя подобно многим другим высокочтимым прелатам, избранным епи¬
скопами или аббатами “против своей воли”.
Особенно удивительно то, что аббат Роберт описывается здесь
еще и как верный последователь Тьерри: “Он уважал и сохранял об¬
ряды, установленные его благочестивым предшественником, и со вре¬
менем еще ввел новые, по примеру святых отцов или соседних обите¬
лей... Будучи еще новицием, он с позволения Тьерри посетил Клюни,
где в то время аббатом был Гуго, один из наиболее почитаемых мона¬
хов нашего времени. Когда Роберт возвращался обратно, Гуго отпус¬
тил вместе с ним монаха Бернфрида, впоследствии ставшего еписко¬
пом, чтобы тот наставлял монахов св. Эбрульфа в обычаях Клюни”19.
Из орудия дьявола Роберт снова превращается в почти святого.
* * *
В том, что в истории монастыря могли быть “хорошие” и “пло¬
хие” аббаты нет ничего необычного. Но как в одном и том же тек¬
сте, в соседствующих рассказах, один и тот же человек мог стано¬
виться то почти святым, то орудием дьявола? Как можно было так
писать историю? Особенно, когда речь шла о прошлом своего мона¬
стыря, не о частном занятии, а о работе, которая выполнялась, как
418
i \
imps
# c|ti; г!Л vcrtl
Uич:л" ЛПГ,Л2>
( n 1Л i>. ;:i eiif*
) >w hv!: bib"*
t AretbAbic?
Aur^ £>ДС*% 4
yfecurpre'Xpl
crurleic ‘ тд:
MbYS-
тдсгг ucro ei
. &.е;яЖТ •
c1rn.ro nobUffima
yti- nomine cm
ей илЫе Atnanf
wmam
Л'и\Ъхи_ч
игЬлпи йпе,
^■•pAtJZWU-
чтегт Att! сиУЗр-ib -r
Инициал “ T ” из Житий святых, переписанных под руководством Ордерика Виталия
шпорит Ордерик в прологе к первой книге своей истории, по зада¬
нию аббата. Рассказы о ранней истории монастыря и Роберте де
I рлнмениле находятся в самом начале “Церковной истории”, и пото¬
му понимание их связано, на мой взгляд, с ответом на другой, более
поищи вопрос: почему Роже дю Сап, аббат монастыря, поручил Ор-
дгрику описать в книге историю монастыря? Здесь я имею в виду
нить начальный замысел “Церковной истории”, писавшейся почти
тридцать лет, с середины 1110-х годов по 1142 г., точнее даже на¬
чальный замысел первой книги: ее одну Ордерик составлял, по
оценке М. Чибнэлл, в течение 10-12 лет, до 1123-1124 гг., так что
отношение автора к его работе могло меняться.
Ответов на этот вопрос может быть несколько.
11режде всего можно было бы, подобно Дж. Блэйкер20, обратить
внимание на слова самого Ордерика Виталия, который снабдил ка¬
ждую книгу своего труда прологом, объясняющим цели сочинения.
Также и первая книга должна была иметь свой пролог, и Ордерик,
действительно, написал его, но лишь в 1130-е годы, когда были уже
окончены другие книги “Церковной истории”, причем в новом де¬
нтин его труда первая книга превратилась в третью. В середине же
111()-х годов Ордерик стал сразу, без предисловия, описывать рас¬
пространение набожности в Нормандии и основание первых мона-
i тырей. Этот текст, начинающийся со слов “Opus in primis arripi-
I Г"
419
>пардси u
dr ГЛДА-П01
j fti \ п'дЛгг fcrifi-a
& -•
H
¥0 JPATj
«5 (atanf ®стл£
w (cdm Apiicf
utm5 a^ubemun |?
praam- uracr
tom
<&r mf (updicrr
* t j./ Ф
ueu q cr amen
Om |> npbif
nwfuf
lmot
fo
ouncfoz
^ <У cb^rntfjfca
t?e|ntAcur/-T^n.
^ m . Vt^nrer nr-p folif i
fewbmr^jirtjarn?- CW p nobif A4 (cam
prefbtf^VaLe- mjcp# tH v mb nrbJDbca jx
oot^bnf.crjifOi dkrwiA lertjfcUma
Инициал “В” из письма св. Иеронима папе Дамазию, пе¬
реписанного Ордериком Виталием
am...”, расположен на оборотной стороне первого листа рукописи,
лицевая же сторона была оставлена пустой, и именно туда позднее
был вписан пролог. Таким образом, узнать начальный замысел Ор-
дерика из его собственных объяснений оказывается невозможным.
Потребность иметь собственную историю можно также попы¬
таться объяснить, подобно Л. Шопкову21, исходя из более ранних за¬
нятий Ордерика, как их продолжение. Ордерик был одним из луч¬
ших каллиграфов своего времени, и до того, как он начал составлять
“Церковную историю”, ему поручалось переписывание разного ро¬
да других текстов, от богослужебных книг до грамот22. Скрипторий
в монастыре был основан еще аббатом Тьерри23, и при следующих
аббатах переписывание книг, которые должны были иметься в мо¬
настырской библиотеке, не прекращалось. К числу таких обычных
420
мчи оиолиотеки книг относились и “исторические” сочинения. ()ко
но |()1)Х г. и аббатстве св. Эбрульфа, так же как и в Жюмьсжс п па
I пре св. Михаила (Мон-Сен-Мишель), были переписаны, а затем
продолжены Руанские анналы24. У монастыря, однако, не было соб
» I иеипон ранней истории, подобной “Хронике Фонтенельских абба-
“Книге об основании, возведении и славе монастыря Фс-
кам,,,(* и многим другим историям об основании монастырей, напи-
i апним вне Нормандии27. В пятой книге “Церковной истории” сам
< >рдерик сообщает, что еще предшественники Роже дю Сапа гово¬
ри мп о необходимости создания такой истории, но тогда никто не
орался за это дело, поскольку все предпочитали читать о прошлом
монастыря, нежели заниматься поиском сведений о нем. Несмотря
на л о замечание Ордерика, Ганс Вольтер предполагает28, что ка¬
кая то ранняя история монастыря все же была написана учителем
< )рдсрика Ионой Реймским. Если это так, то впоследствии сочине¬
ние Ионы было потеряно или уничтожено. Во всяком случае, дея-
I г явность Ордерика оказывается продолжением его во многом
“ технической” работы по переписыванию книг и документов. Мож¬
но было бы сказать поэтому, что она есть не столько реализация
“авторского замысла”, сколько результат самого процесса письма и
еножившегося порядка работы.
Также и содержательно, считает Л. Шопков, “Церковная исто¬
рия” может быть рассмотрена как стандартное собрание необходи¬
мых монастырю текстов: грамот, житий святых, легенд об основа¬
нии и т.п.
Действительно, ранняя история св. Эбрульфа кажется совершен¬
но типичной. К примеру, как и у других монастырей, у аббатства
i в. Эбрульфа оказывается два начала: одно - во временах Меровин-
I он, когда св. Эбрульф поселился отшельником в Ушском лесу, дру-
I ос - в середине XI в., когда монастырь был “возрожден” Гуго и Po¬
or ртом де Гранмениль и их дядей Вильгельмом. В результате этой
удвоенной генеалогии монастырь наделяется гораздо более престиж¬
ными и древними основателями, нежели местные южнонормандские
шателены и поддержавший их герцог, и это можно заметить в рас¬
сказе Ордерика, с которого начинается первая книга “Церковной ис¬
тории”. Речь сначала идет об основании св. епископом Авдоэном
(Audoenus) во времена королей Дагоберта и его сына Хл од вига мона¬
стыря Фекам, затем - о создании Фонтенельского монастыря св. Ван-
дрегизилом и Жюмьежского - св. Филибертом. “Но еще до этого, -
пишет Ордерик, - в те времена, когда над франками правили король
Хильперик и его племянник Хильдебер, пользовавшиеся своей вла-
I' гыо для защиты невинных людей от дурных, Эбрульф из Байе осно¬
вал монастырь в Ушском лесу, в том месте, которое было ему указа¬
но ангелом. Там он принялся исправлять нравы местных жителей,
живших разбоями и грабежами, проповедуя им Евангелие и творя чу¬
деса, и многих обратил он к лучшей жизни”29.
421
Ордерик, однако, говорит здесь об этом меровингском монасты¬
ре совсем коротко и не выстраивает прямой связи между ним и оби¬
телью XI в. Преемственность здесь проявляется лишь в том, что ко¬
гда Вильгельм сын Геройя узнает о намерении своих племянников,
Гуго и Роберта де Гранмениль, основать монастырь, он приглашает
их в принадлежавший ему Ушский лес и показывает книгу о чудесах
св. Эбрульфа.
К теме преемственности между основанным в XI в. монастырем
и его меровингским предшественником Ордерик Виталий возвраща¬
ется лишь в шестой книге своей истории, написанной между 1127 и
1130 гг. В ней он сначала приводит целиком текст жития св. Эбруль¬
фа, а затем подробно рассказывает о запустении монастыря в сере¬
дине X в. и чудесном обнаружении его руин век спустя. Монастырь
не просто посвящается св. Эбрульфу и строится на том месте, где, по
преданию, некогда был его скит, он теперь возрождается из самих
руин этого монастыря, по-прежнему обладающих святостью и про¬
должающих творить чудеса. Преемственность с меровингской оби¬
телью становится здесь вполне прямой и материальной, при этом
“возрождению” монастыря в 1050 г. уделяется сравнительно мало
внимания30. Как объяснить это существенное различие между пер¬
вой и шестой книгами? Здесь можно было бы снова довериться сло¬
вам самого Ордерика Виталия. В шестой книге он пишет, что ранее
ничего не знал об аббатах-преемниках св. Эбрульфа и не мог найти
никаких заслуживающих доверия письменных свидетельств об этом
времени31. Поэтому он обратился с расспросами к старшим монахам
своего монастыря и записал то, что они ему рассказали. То, что с их
слов записал Ордерик, оказалось вполне стереотипными легендами,
известными по многим письменным текстам, как, например, расска¬
зы об обнаружении в лесу потерявшимися животными некоего свя¬
того места, на котором должно быть основано или возрождено епи¬
скопство или аббатство, или о чудесах, творимых на руинах некогда
существовавшей обители32.
Но почему Ордерик обратился с расспросами к братии лишь в
конце 1120-х годов, спустя 15 лет после начала своего труда, а не то¬
гда, когда начал писать раннюю историю монастыря? Можно пред¬
положить, что в середине 1110-х годов выстраивание преемственно¬
сти с временами Меровингов было не очень важно для монахов.
Важнее тогда было описать гораздо более близкое прошлое, осно¬
вание монастыря в 1050 г.
Эти новые расхождения в “Церковной истории” показывают,
что работу Ордерика нельзя свести лишь к “механике” каллигра¬
фического переписывания и собиранию более ранних текстов.
При всей стандартности рассказов об основании монастыря у не¬
го был выбор, с чего начать, критерии которого со временем из¬
менились. Смысл этого выбора и начала написания “Церковной
истории” вообще можно было бы поэтому попытаться увидеть в
422
mu ситуации середины 1110-х годов, в которой Ордернк начал
мигать свою историю.
Что в этой “современности” было для Ордерика важно?
* * *
11рямая отсылка “в наши дни” встречается в пояснении Ордери-
к! к рассказу о дружбе аббата Тьерри с епископом Сэ Ивоном.
Как сообщает “Церковная история”, Ивон был человеком “уче¬
ным, красивого телосложения, умным и рассудительным, друже-
п пятым и остроумным. Клириков и монахов любил он, как отец -
• in mix детей, и аббат Тьерри был одним из его ближайших друзей.
< )ин часто встречались для личных бесед, поскольку Сэ находится
пт о в семи лье от монастыря св. Эбрульфа. У упомянутого еписко¬
па оыла племянница по имени Мабилия, на которой женился Роже
дг Монгомери, виконт Эксмский, получивший в приданое значи-
I с а иную часть владений Вильгельма Беллемского”33. По совету
Пиона, Роже пожаловал церковь св. Мартина в Сэ Тьерри и вместе
i женой уговаривал его основать там монастырь. Аббат с готовно-
| I mo принялся за это новое дело во имя Господа34. Когда у Мабилии
игкоре родился сын, Тьерри позвали крестить его35.
11лемянница епископа предстает здесь перед читателем как на¬
ложная девушка, выданная замуж и родившая своему мужу первого
и I его сыновей - Роберта. Образ Мабилии вписывается здесь, с од¬
ном стороны, в стандартное описание доброй жены36, а с другой - в
I ммпчный рассказ о возвышении смелого рыцаря, получающего в
награду за свою отвагу и верную службу жену и обширные владе¬
ния w, а потому оказывается вполне привлекательным. Одновремен¬
но рассказ подчеркивает близость Тьерри и монастыря св. Эбруль-
||>а к дому Беллемских графов.
И здесь Ордерик неожиданно добавляет: “Упомянутая Мабилия
(нала очень могущественной и любила заниматься мирскими дела¬
ми”. Она была “хитрой, умной и очень жестокой”38. Говоря о рожде¬
нии у Мабилии сына Роберта, которого крестил Тьерри, Ордерик
указывает, что “в наши дни” его имя стало символом жестокости по
отношению к “простым людям”39. Затем Ордерик продолжает свой
рассказ о Тьерри: он стремился к созерцательному образу жизни,
оолыпе посвящал себя служению Господу, нежели административ¬
ным делам.
Современность, к которой отсылает здесь читателя Ордерик
Инталий, оказывается связана с именем графа Роберта Беллемско-
I и. Отот современный образ графа Роберта в “Церковной истории”
противоречит тому, что создается в приведенном выше более ран¬
нем рассказе об аббате Тьерри и его дружбе с Ивоном. Можно пред¬
положить, что до того времени, когда Ордерик начал писать свой
I |»уд, столь важное для ранней истории монастыря жизнеописание
Гьерри не содержало пояснений о жестокостях беллемских графов
423
“в наше время”. В середине 1110-х годов оно стало, однако, явно
противоречить тому, что было всем о них известно, и Ордерик пы¬
тается своими пояснениями разрешить эту проблему.
Что именно было известно всем о Роберте Беллемском? Поче¬
му Ордерик вынужден поправлять раннюю историю своего мона¬
стыря? Имя графа Роберта было на слуху вплоть до самого конца
правления короля Генриха I - не только в Нормандии, с которой
граничило Беллемское графство, но даже и в английской части его
владений.
Как пишет в конце 1130-х годов Джон Уорчестерский, цитирую¬
щий современную событиям запись Англосаксонской хроники, в ок¬
тябре 1112 г. граф Роберт Беллемский был пленен королем Генри¬
хом. Возвращаясь в июле следующего года обратно в Англию, ко¬
роль перевез Роберта вместе с собой в Шербур, а затем заточил его
в Уорхэме40. В свою очередь, Уильям Малмсберийский в начале
1120-х годов пишет, что жестокость преступлений плененного гра¬
фа Беллемского невозможно было терпеть. К примеру, однажды он
взял в заложники своего крестного сына и за незначительную про¬
винность его отца ослепил ребенка, собственными пальцами вырвав
его глазные яблоки. Простодушного человека дружеское располо¬
жение и теплые слова Роберта могли ввести в заблуждение, но те,
кто знали его лучше, понимали, что нет более верного признака его
жестоких планов41. Примерно тогда же, что и Уильям Малмсберий¬
ский, Генрих Хантингтонский рассказывает, что плененный граф
Роберт был “Плутон, Мегера, Цербер”, и даже хуже. Он не освобо¬
ждал своих пленников за выкуп, но убивал их. У своего маленького
сына, когда тот прятался у него под плащом, он, как бы играя паль¬
цами, вырвал глаза. И мужчин, и женщин сажал он на кол, так что
острие входило в анус и выходило изо рта. Мучительная смерть этих
людей радовала его душу. Все говорили о нем и рассказывали потря¬
сающие воображение истории (“mirabilia”). И вот этот страшный че¬
ловек сам оказался заключен в тюрьму и спустя несколько месяцев
умер там в мучениях42. Генрих заключает свой рассказ словами, что
“сами демоны должны бояться таких людей”43.
Ордерик Виталий и сам пишет о Роберте, причем его рассказы
особенно богаты подробностями. В написанной в начале 1130-х го¬
дов восьмой книге “Церковной истории” он говорит о неутолимой
алчности Роберта и его стремлении к господству над равными по
знатности соседями. Он начинал войны против них, устраивал веро¬
ломные нападения и многих заставил подчиниться. По словам Орде-
рика, такова была судьба Гуго де Нонана, Пэнеля и Роберта де Сен-
Сенери, Бернарда де Ля Фертэ-Бернар и многих других, кто подвер¬
гался постоянно нападкам и устрашениям со стороны Роберта. Мно¬
гих унизил он, изгоняя их самих и сжигая их замки, или довел до ни¬
щеты, разоряя их владения, или, что еще хуже, сделал беспомощны¬
ми калеками: безрукими, безногими и слепыми44. Глядя на страдания
424
iii niiiii-Mi.ix им людей, Роберт смеялся и шутил со своими ирпоим
и MIN.IMN, и был более жесток, чем Нерон, Деций или Домицшш. Го
• и« M’ii женой Агнес, дочерью графа Ги де Понтье, он обращался, не
• могря па ее высокое происхождение, как с дворовой девкой. Дол¬
ин- время он держал ее, подобно воровке, в заточении в своем зам-
I« I 1сллсм, пока при помощи одного из слуг ей не удалось бежать от-
| уда к графине Аделе Шартрской, а от нее перебраться к отцу в
Ilium,е, после чего она больше никогда не возвращалась к мужу45.
И десятой книге, также написанной в первой половине 1130-х годов,
< >рдерик рассказывает о том, как Роберт, пользуясь своим могуще-
• том, безудержно предавался преступным и жестоким деяниям. Во
время Великого поста (в 1098 г.), когда грешники подвигаются Гос¬
подом к оставлению своих грехов и стремятся исповедью искупить
тиершенные преступления, в заточении у Роберта умерли связан¬
ными (“uinculati”) больше трехсот человек. Роберт жестоко и пре-
щитсльно отказывался от предлагавшихся ему огромных выкупов
ы освобождение, и его пленники умирали от истощения, холода и
других страданий46. В речи, приписываемой епископу Байё Одону,
< фдерик называет весь род Беллемских графов “проклятым”47.
Важность для истории монастыря образа графа Роберта и осо¬
бый интерес к нему легко объяснить: сам монастырь св. Эбрульфа
iii.iji подвластен Беллему. Это, однако, не означало поддержку или
одобрение монастырем графских злодеяний. Наоборот, как стре¬
мится показать Ордерик, долгие годы монахи пытались препятство¬
вать описанным злодеяниям и помогать тем, кто от них страдал.
Один из примеров такого противодействия жестокости бел-
исмских графов - укрывание аббатом Майнерием (1066-1089 гг.)
шлтелена Вильгельма Пантульфа, подозревавшегося в причастно¬
сти к убийству в 1077 г. графини Мабилии Беллемской, матери Po¬
or рта и жены Роже де Монгомери. Убийство было совершено не¬
ким Гуго Яльгеем и его братьями, которым удалось бежать из
Нормандии, несмотря на преследование, организованное Гуго де
Монгомери, младшим братом Роберта Беллемского. Сам Виль¬
гельм Патульф, по рассказу Ордерика Виталия, в момент убийства
01,1 л в Апулии и вернулся в Нормандию лишь позднее. Подозрения
вызвали его близкие отношения с Гуго Яльгеем, с которым Виль¬
гельм часто виделся и беседовал. Кроме того, отношения Виль¬
гельма и Мабилии в период, предшествовавший ее гибели, склады¬
вались плохо - графиня отобрала у него ранее пожалованный за¬
мок Перэ. Ордерик также упоминает о происках неких завистни¬
ков, оклеветавших Пантульфа. Обвиненный в предательстве,
Вильгельм вместе с женой и детьми бежал в монастырь св. Эбруль¬
фа, в то время как Роже де Монгомери вместе с сыновьями разы¬
скивал его для казни. Долгое время, дрожа от страха, Вильгельм
скрывался у аббата Майнерия, пока не очистил себя от подозрений
испытанием каленым железом48.
425
Другой пример причастности монастыря к сопротивлению гра¬
фу Беллемскому связан с фигурой следующего за Майнерием абба¬
та, Серлона (1089-1091 гг.). Став епископом Сэ, он отлучил Роберта
Беллемского от церкви за то, что тот, ссылаясь на права фогта, по¬
лученные его прадедом Вильгельмом Беллемским от нормандского
герцога Ричарда II (996-1026 гг.), каким-то образом наносил ущерб
владениям епископа49.
При Роже дю Сапе (1091-1123 гг.), сменившем Серлона после
его избрания епископом, монастырь сам страдал от притеснений Ро¬
берта. Захватив в 1092 г. замок Сен-Сенери, Роберт направил всех
крестьян, живших в его собственных и в окрестных владениях, раз¬
рушить этот замок. Монастырь св. Эбрульфа, по словам Ордерика,
не был обязан предоставить Роберту людей и никого не послал к
Сен-Сенери. Тогда Роберт силой заставил подвластных монастырю
людей отправиться на работы, пригрозив отобрать землю у тех, кто
отказывался повиноваться. Он также пригрозил самим монахам раз¬
рушением их аббатства, если они не будут подчиняться ему во всем
как их господину. В результате этого монастырское хозяйство по¬
несло большой урон, и аббат Роже был вынужден просить короля
Вильгельма о помощи50.
Начало этой вражды с обителью св. Эбрульфа Ордерик видит
уже во временах основания монастыря, с описания которых он начи¬
нает свой 'груд. В одной истории из жизни первого аббата Тьерри,
которая приводится Ордериком Виталием отдельно от описания
прочих его деяний, он сообщает, что Мабилия, мать Роберта Бел¬
лемского “так ненавидела основателей монастыря, что искала лю¬
бую возможность нанести обители как можно больше вреда. Ибо
она и ее отец и все ее дети всегда враждовали с родом Геройя”, - т.е.
родом, к которому принадлежали и Вильгельм сын Геройя, и его
племянники Гуго и Роберт де Гранменили51. Основатели монастыря,
как показывает первая книга “Церковной истории”, особенно силь¬
но пострадали от жестокости и коварства Беллемских графов. Око¬
ло 1062 г. Роже де Монгомери и Мабилия убедили герцога, что Гуго
и Роберт де Гранмениль готовят против него заговор, и те были из¬
гнаны из Нормандии52. Их дядя еще в 1048 г., до основания монасты¬
ря св. Эбрульфа, был вероломно захвачен в плен, ослеплен и каст¬
рирован графом Вильгельмом, дедом Роберта Беллемского53.
Выяснив, что имел в виду Ордерик, когда писал об образе Ро¬
берта Беллемского “в наше время”, т.е. в 1100-е годы, можно вер¬
нуться к рассказу о дружбе аббата Тьерри с епископом Ивоном в на¬
чале “Церковной истории”. Более ранний по времени возникнове¬
ния, он плохо вписывается в создаваемую Ордериком антибеллем-
скую картину прошлого монастыря. Этот рассказ подчеркивает бли¬
зость первого аббата к Беллему, и это тот самый рассказ, в котором
изгнанный Роже и Мабилией аббат Роберт объявляется орудием
дьявола.
426
( >рдерпк видит эти противоречия. Он стремится избежать их,
ф пая ojiiii ожелательность Мабилии Беллемской к аббату Тьерри
in к точением из обычного характера отношений между Белле
мпм и монастырем. В уже не раз упоминавшемся пояснении к рас-
• к a iy о дружбе Тьерри с епископом Ивоном, порицающем Маби-
iiiiin, Ордерик пишет, что графиня, “однако, относилась с боль¬
шим почтением к человеку Божьему Тьерри и слушала его, хотя
мна (нала сурова ко всем прочим служителям Божьим”54. В другом
месте Ордерик стремится провести различие между отношением
I рафнпп Мабилии лично к Тьерри и к монастырю: “Она, однако,
почитала аббата Тьерри и лично ему, а не монастырю св. Эбруль-
фа. доверила основание обители св. Мартина, как я уже об этом
шк ал, несколько опережая события”55.
11ри составлении “Церковной истории” у Ордерика, как мы ви¬
не ни, была возможность выбора различных рассказов, но, вероятно,
он все же не обладал полной свободой в обращении с авторитетной
||>ад|щпей памяти. Ордерик не мог написать заново историю жизни
первого аббата, и потому в тексте “Церковной истории” сохраняют-
| я противоречия. Эти противоречия позволяют увидеть в более ран¬
них но времени возникновения рассказах о деяниях Тьерри совер¬
шенно иную картину прошлого монастыря, чем та, что создается за¬
ново написанной Ордериком частью “Церковной истории”. Однов¬
ременно они делают возможным заметить в самой “Церковной ис-
трии” то новое, что привносится Ордериком, ради чего он начал
писать свой труд.
Рассказ о дружбе Ивона и Тьерри - не единственный “след”, ко-
трый позволяет увидеть иное прошлое монастыря. Еще одним та¬
ким свидетельством является грамота о дарениях, полученная абба-
1ом Майнерием в 1086 г. В ней Роже де Монгомери вместе со свои¬
ми сыновьями Робертом Беллемским, Гуго и Филиппом жалует мо¬
настырю многочисленные владения в Нормандии и Англии, монахи
же обязуются молиться за его душу, за души его предков и потом¬
ков, а также его первой жены Мабилии и второй - Аделаиды56. Речь
|дссь идет о той самой Мабилии, которую Ордерик обвиняет в жес¬
ткости, хитрости и ненависти к монахам.
Другое важное указание на близкие отношения между монасты¬
рем и Беллемскими графами - биография самого Ордерика. Его от¬
цом был священник Оделерий Орлеанский, придворный Роже де
Монгомери. После завоевания Англии он получил приход в Шрусбе¬
ри, куда король Вильгельм назначил графом Роже. Когда Оделерий
решает сделать своего сына монахом, он отдает его именно в мона¬
стырь св. Эбрульфа, совершив туда вклад в 30 марок серебра57.
Даже сами описанные Ордериком случаи сопротивления жесто¬
костям графов могут быть интерпретированы двояко, а не только
как извечное противостояние Беллему. То, что аббат Майнерий ук¬
рывает Вильгельма Пантульфа, еще раз, как и в случае Оделерия
427
Орлеанского, подчеркивает связи монастыря с беллемским двором:
ведь до того, как Вильгельм был заподозрен в измене, он пользовал¬
ся особым доверием Роже де Монгомери. Во второй книге “Церков¬
ной истории” рассказывается, как после завоевания Англии король
Вильгельм пожаловал Роже графство Шрусбери, а тот, в свою оче¬
редь, поручил управление им Гварину Лысому и Вильгельму Пан-
тульфу, которых Ордерик называет наиболее преданными Роже
людьми58. После оправдания Вильгельма Пантульфа граф Роже
примирился с монахами и пожаловал им новые владения в Норман¬
дии и Англии59, и именно к этому времени относится полученная в
1086 г. аббатом Майнерием грамота. Среди свидетелей этой грамо¬
ты, т.е. людей, находившихся в тот момент при беллемском дворе,
упоминается и сам Вильгельм Пантульф.
Отлучение графа Роберта епископом Сэ Серлоном, бывшим до
занятия этой кафедры аббатом монастыря св. Эбрульфа, не означа¬
ет, как стремится это показать Ордерик, что и сам Серлон, и мона¬
стырь всегда были враждебны Беллему. Наоборот, то, что архиепи¬
скоп Руанский назначил новым епископом Сэ именно Серлона, аб¬
бата, близкого к роду Беллемских графов монастыря, а не кого-ли¬
бо со стропы, можно понимать как желание назначить приемлемо¬
го для графа Роберта епископа. Последующее поведение Серлона,
его спор с Робертом из-за юрисдикции в епископских землях и отлу¬
чение графа можно попытаться понять в контексте более длитель¬
ной традиции отношений между Сэ и Беллемом.
Графы Беллемские не только обладали некими правами в епи¬
скопских владениях, но и сами епископы с конца X до средины XI в.
происходили из их рода, как, например, уже упоминавшийся Ивон,
последний епископ из этого рода (как уже говорилось, он приходил¬
ся дядей Мабплии, матери графа Роберта; Ивон был младшим бра¬
том отца Мабилии, Вильгельма Тальваса60). Хотя занятие епископ¬
ской кафедры младшим братом графа и предполагало близкие отно¬
шения между Сэ и Беллемом, на практике это не всегда было так.
Ивон, к примеру, победил в войне со своим братом и изгнал его61.
Серлон, став епископом Сэ, должен был, вероятно, считаться с
интересами своего нового окружения и следовать сложившейся тра¬
диции отношений с Беллемом.
Жалобы Роже дю Сапа королю Вильгельму II на чрезмерные
требования Беллсмского графа, нуждавшегося в людях для разру¬
шения Сен-Сенери, указывают не только на наличие конфликта, но
и на то, что у Роберта были основания ожидать помощи от монасты¬
ря. Как пишет в своей книге о монастыре Клюни Барбара Розен-
вейн62, отношения между монахами и соседними сеньорами не своди¬
лись лишь к формальным обязательствам передачи части от дохо¬
дов и в обмен за это поминовения умерших. Это были более широ¬
кие отношения дружбы, подразумевавшие и экстраординарную по¬
мощь со стороны монахов в случае необходимости. Вклады в мона-
428
i ii.ipn Пыли своеобразным резервом, на который можно оило рае
считывать в крайней ситуации63. Для Роберта, чья подпись среди
других стоит под грамотой 1086 г.64, было вполне естественным но
просить у монастыря людей, когда срочно нужно было разрушить
пхиаченный замок врага.
Начало "Церковной истории” (середина 1110-х годов) было на¬
писано вскоре после пленения Роберта Беллемского (октябрь
I I 12 г.) и его смерти в заключении. Странные противоречия в отно¬
шении к упоминаемым в этом тексте людям, нежелание Ордерика
вспоминать о близких отношениях с Беллемом, могут быть связаны,
па мой взгляд, с тем, как монахи пережили события 1112-1113 гг.
11осле пленения Роберта Беллемского его сын, Вильгельм Таль-
вас, еще продолжал сопротивляться королю Генриху в графстве
Моптье. Сам Беллем по поручению еще графа Роберта оборонял
Димер де Виллерэ, и лишь 1 мая 1113 г. королевские войска смогли
всерьез приступить к осаде этого города. В период между пленени¬
ем Роберта и осадой Беллема король Генрих стремился договорить¬
ся о мире и поддержке с другими заинтересованными в судьбе Бел-
мема людьми. В 20-х числах февраля он встречается в Пьерр Пеку-
мс с Фульком Анжуйским и договаривается с ним о помощи, пообе¬
щав восстановление анжуйских привилегий в Беллеме и Мэне. В
конце марта 1113 г. Генрих добивается признания своих прав в Бел-
пеме, Мэне и Бретани от французского короля Людовика VI, с ко¬
торым он встречается и заключает мир в Жизоре.
2 февраля 1113 г., незадолго до встречи с Фульком Анжуйским,
Генрих приезжает в монастырь св. Эбрульфа. После беседы с мона¬
хами, “строго оценив их образ жизни”65, король повелел изготовить
грамоту, подтверждающую все монастырские владения, которую
приор Эрнальд отвез позднее на подпись в Руан66. И уже вскоре по¬
сле переговоров с Фульком Анжуйским король стал возвращать
своим подданным владения, незаконно отобранные Робертом Бел-
лемским, рассказывает Ордерик и перечисляет полученное его мо¬
настырем. Здесь же говорится о королевских милостях в отношении
других близких к беллемским графам обителей: Троарнского мона¬
стыря (основанного в начале 1050-х годов Роже де Монгомери67) и
монастыря св. Мартина в Сэ (основанного Тьерри при поддержке
Гоже и Мабилии)68.
Создается впечатление, что поведение монахов в первых числах
февраля 1113 г. было чутким следованием политической конъюнк¬
туре, стремлением перейти на сторону победителя, пока он еще ну¬
ждается в их поддержке. Рассказы Ордерика Виталия о злодействах
Беллемского графа и переписывание ранней истории монастыря
оказываются в таком случае принятием королевской точки зрения
на события и дополнительным проявлением лояльности королю, по¬
скольку сам Генрих способствовал распространению страшных рас¬
сказов о Роберте, выдвигая против него различные обвинения. Сра¬
429
зу после пленения Роберта, в ноябре 1112 г., король устраивает над
ним суд, и предъявляет ему обвинения в том, что он “действовал
против интересов своего сеньора, трижды не явился по его требова¬
нию ко двору и не отчитался за сбор королевских налогов в виконт-
ствах Аржентан, Эксм и Фалез”. Как пишет Ордерик Виталий, спра¬
ведливым решением королевского суда за эти и “другие чудовищ¬
ные и бесчисленные преступления”69, совершенные против Бога и
короля, которые Роберт был не в силах отрицать, он был осужден
на содержание в цепях в заточении70. “Узнав о пленении тирана ...на¬
род стал радоваться, благодарить Бога-освободителя и желать дол¬
гих и счастливых лет королю Генриху71”. Таким образом, решение
суда наделяет ужасные рассказы о Роберте статусом истины.
Как произошло принятие этой истины монахами? Ордерик
крайне скупо передает содержание разговора монахов с королем.
Он вообще представляет приезд Генриха лишь как посещение из¬
вестного своей святостью места. Остается неясным, насколько до¬
бровольным было решение монахов, заключавшееся, как нам уда¬
лось увидеть, в том, чтобы отказаться от поддержки Беллема и,
среди прочего, переписать свое собственное прошлое. От ответа
на вопрос о том, каков был характер соглашения между королем
и монахами, зависит то, как следует читать “Церковную исто¬
рию”: являются ли сами рассказы Ордерика “суверенным” повест¬
вованием, осуждающим преступника, т.е. Роберта Беллемского,
или же они есть результат вынужденного принятия чужого языка,
языка судящего, что выразило стремление монахов в 1100-е годы
и позднее оправдать себя, дистанцироваться от беллемских гра¬
фов? Как могли восприниматься в новой ситуации рассказы о
близких отношениях монахов с “проклятым” родом беллемских
графов? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратить
внимание на то, что происходило в монастыре после февраля и
мая 1113 г., т.е. в средине 1110-х годов как раз тогда, когда Орде¬
рик начал писать свою историю.
“Церковная история”, однако, ничего не сообщает об этом вре¬
мени. Одиннадцатая книга кончается взятием Беллема, следующая
же начинается лишь с событий 1118 г.72 Этот пропуск пяти лет Ор¬
дерик объясняет в конце одиннадцатой книги тем, что после взятия
Беллема король Генрих победителем вернулся в Англию, и в его ко¬
ролевстве установился мир. Таким образом, Ордерику как будто
просто не о чем было рассказывать. М. Чибнэлл, издатель "Церков¬
ной истории”, также обратившая внимание на странное молчание
Ордерика о событиях 1113-1118 гг., замечает, что “пять лет мира”
не следует понимать буквально - столкновения с французами в Век-
сене возобновились уже в 1116 г. Она считает высказывание Орде¬
рика о “пяти годах мира” риторическим приемом, имеющим целью
извиниться за этот пропуск73. Единственным известным событием
из внутренней жизни монастыря этого времени оказывается, таким
430
п(>1>;пом, само начало написания “Церковной истории” с сс иронию
ргчпямп и стремлением замолчать близость к беллемским графам.
I In уже то, что нам удалось выяснить о ситуации, в которой спада
Hanoi этот текст, могло бы позволить не считать его лишь результа
гом следования политической конъюнктуре.
Ордерик и монахи его монастыря не были чужды тому прошло¬
му, которое столь непоследовательно описывается в “Церковной пс-
тршГ, они были лично близки к Беллему. Сам Ордерик, можно
сказать, телесно, через своего отца, был связан с этим родом. При¬
мять сторону короля Генриха и поддерживаемую им точку зрения,
(огласиться с осуждением Роберта Беллемского и его приближен¬
ных, увековечить это согласие в письменном тексте - значило для
монахов представить преступниками своих собственных близких,
о гказаться от существующей памяти о них, в то время как сохране¬
ние этой памяти, моление о спасении родственников было основной
ыдачей братии, и именно от ее выполнения им теперь необходимо
оыло отказаться. Даже более того, необходимо было уничтожить,
скрыть существующую картину прошлого. Вряд ли поэтому разго-
иор между монахами и королем в феврале 1113 г. был легким; я не
думаю, что здесь можно говорить о простом следовании политиче¬
ской конъюнктуре.
Истязания в беллемских застенках, наоборот, не были для мо¬
нахов лично пережитыми страданиями. Для тех, кто сами были
близки к беллемскому двору, рассказы о таких истязаниях вряд ли
обладали той же степенью реальности, что и для жившего в Анг¬
лии Уильяма Малмсберийского: люди, имевшие возможность лич¬
но видеть сына Роберта Беллемского, знали, что отец не ослеплял
его. Кроме того, вырывание глаз детям, к примеру, если оно дейст¬
вительно имело место, могло восприниматься без осуждения, оно
нс считалось преступным как таковое. Ордерик сам дает пример
такого отношения к вырыванию глаз, когда пишет об ослеплении
в присутствии и с позволения короля Генриха двух дочек Эсташа
Третейского, приходившихся королю внучками74. Идея виновности
приближенных Роберта могла возникнуть лишь вне этого круга
людей, и потому их сознание прошлого оказывалось этой идее про¬
тивопоставлено. Рассказы Ордерика поэтому следует восприни¬
мать, на мой взгляд, как своего рода ответ на широко, даже в Анг¬
лии, известные истории, в контексте которых близость монахов к
Беллему выглядела недопустимой с моральной точки зрения. Этот
ответ, однако, заключается не в оправдании, не в объяснении про¬
шлого поведения, а в негативном описании, отрицании собственно¬
го прошлого, и значит-в признании собственной вины. Возможно,
именно по причине этого отказа от прошлого 1113 год превраща¬
ется памятью Ордерика в конец истории, за которым ничего не
следует, ничего не происходит, а повествование затем возобновля¬
ется с рассказа о совершенно ином прошлом.
431
Это чувство вины и стремление преодолеть его кажется мне осо¬
бенно важным для понимания того, почему Ордерик Виталий начал
писать свою историю. Прошлое, которое он стремится создать, -
это прошлое, в котором нет близких отношений монастыря с Бел-
лемскими графами. Это прошлое, лишенное вины. Историописание
становится своеобразной попыткой преодолеть виновность через
отказ от собственного прошлого, изображение его в негативно¬
мрачных тонах.
Как показывают услышанные Ордериком от старших братьев
легенды об основании монастыря, монахи помнят и рассказывают
то, что записано в книгах. Для изменения этой памяти была нужна
новая книга.
Как же следует ее читать?
* * *
На мой взгляд, начальная часть “Церковной истории” Ордерика
Виталия не является лишь увековечивающим описанием основания
монастыря, она служит и забыванию, замалчиванию того, о чем не
пишется. Она не может быть поэтому прочитана на основе наших,
современных представлений о задачах историка, подразумевающих
позитивное сохранение, или удваивание, некоего прошлого. Случай
Ордерика Виталия заставляет ограничить представление о креатив¬
ной роли истории, которое парадоксальным образом сохранилось
даже в постмодернистских дебатах о ней75.
Как отмечает в своей недавней статье “Сублимированная пре¬
рывность прошлого”76 Ф. Анкерсмит, забывание редко становилось
предметом рассмотрения теории истории. В тех случаях, когда оно
привлекало внимание, оно рассматривалось как недостаток в нашем
исследовании прошлого, который должен быть устранен. Единст¬
венным автором, отмечавшим позитивную роль забывания, был,
как пишет Анкерсмит, Фридрих Ницше. В своей работе “О пользе и
преимуществах истории для жизни” Ницше указывает, что отсутст¬
вие забвения привело бы к необратимой потере индивидуальной
идентичности77. Так же и Анкерсмит считает, что рассказывание ис¬
тории имеет целью преодолеть, забыть психологическую травму,
возникшую вследствие исчезновения чего-либо в реальности.
Смерть размыкает существующий символический порядок и требу¬
ет особых усилий по восстановлению его целостности. Историче¬
ское повествование создает искусственный двойник прошлого, ко¬
торый, несмотря на все свое сходство с ним, не является самим про¬
шлым, но позволяет заместить его и спокойно забыть о его утрате.
Уравнивая таким образом историю с мифом, Анкерсмит по сути
возвращает ей позитивное значение, превращает забвение лишь в
некое условие ее миметической способности78.
С этой точки зрения стремление сохранить ощущение травмы и
остроту ее переживания является перверсивным79. Тем не менее имен-
432
мп и лом видит задачу истории Доминик ЛаКапра80. П замалчниаипп
игрсжпнаппй боли, страданий, в эстетике возникшей в XIX и. истормо
I рафии в целом, он видит инструмент власти, подавления. Задача не го
рмм, согласно Д. ЛаКапра, состоит в выработке таких средств, которые
1Ю1ИОЛЯЛИ бы репрезентировать анормальные переживания, и если
тоетвеппые возможности истории оказываются недостаточными, то
ома должна обратиться за помощью к литературе, кино, фотографии,
живописи и т.д.81 В рамках такого понимания историографии молчание
идентифицируется с ложью, засекречиванием, языковыми конвенция¬
ми, которые историку нужно преодолеть82. Молчание исследуется как
средство конструирования памяти, позволяющей обрести власть83. Оно
i гамовится преступным; сам акт молчания рождает вину молчащею,
неспособного к чистой коммуникации или не желающего ее84.
Случай Ордерика Виталия показывает, на мой взгляд, односто¬
ронность обеих этих позиций. Для него проблемой становится не то,
ч го Роберт Беллемский умер, а то, что он существовал, что Ордерик
сам был причастен к существованию рода графов Беллемских, и они
в определенном смысле продолжают существовать в нем самом. Ис-
юрпописание для Ордерика - не способ представления отсутствую¬
щей вещи, которым интересуется, начиная с Платона, философская
лшетемология истории, а следствие желания удалить из прошлого
го, что в нем присутствует.
Это уничтожение “улик”, “следов” прошлого подразумевает, ра-
|умеется, “неспокойную совесть”, но в существенно ином смысле,
чем это понимает Д. ЛаКапра. Молчание, как показывает случай
()рдерика Виталия, может не рождать виновность, а стремиться пре¬
одолеть это чувство, создать разрыв, который отделяет пишущего
от его собственного прошлого и позволяет отрицать его. В основе
>того негативного отношения к себе в прошлом может быть призна¬
ние собственной вины и желание искупить ее. Подавляющей силой
тогда становится позитивная, т.е. творяще-утверждающая работа
истории-памяти и телесная принадлежность к прошлому, не позво-
ияющая освободиться от него.
1 “Horum exemplis Hugo de Grentesmaisnilio et Rotbertus uehementer prouocati de-
uouerunt et ipsi ex possessionibus quas iude haereditario possidebant, pro salute sua et
pro salute animae antecessorum suorum coenobium conslruere” (The Ecclesiastical
History of Orderic Vitalis / Ed. M. Chibnall. Oxford, 1969. Vol. II. P. 14. (Далее: O.V.
II. 14)
2 O.V. II. 8-12.
' O.V. II. 14-20.
4 Подробное рассмотрение случая обращения в монашество Роберта де Гранме-
ниля в контексте общей практики обращений в XI—XII вв. см.: Мирамои III. дс.
Принятие монашества в сознательном возрасте (1050-1200 гг.): Исследование
феномена обращения в зрелом возрасте // Анналы на рубеже веков: Антоло¬
гия. М., 2002. С. 194-220.
433
5 “Nam sepe recolebat saecularis militiae pericula, quae paret suus aliique innumery
abiles experti sunt, qui dum hostes fortiter inuaserunt, incidentes in laqueum quern
aliis parabat occubuerunt. Rotbertus enim pater eius cum Rogerio de Toenio contra
Rogerium de Bellomonte dimicauil, in quo conflictu Rogerius cum filiis suis Elberto
et Elinancio peremptus est, et Rotbertus in intestinis letale vulnus suscepit... Inde
Rodbertus filius eius permotus est, et meliori militia exerceri nisus est’’ (O.V. II. 41).
6 В связи с этим возникает вопрос о том, всегда ли можно рассматривать воен¬
ные столкновения этого времени как всего лишь “ритуалы”, “игры”, подчи¬
ненные правилам, в которых не ставилось целью физическое уничтожение
противника, как это делают Патрик Гири или Герд Альхофф (Geary P.J.
Living With Conflicts in Stateless France: A Typology of Conflict Management
Mechanisms, 1050-1200 I I Living With the Dead in the Middle Ages. Ithaca, 1994;
Allhojf G. Spielregeln der Politik im Mittelalter. Kommunikation in Frieden und
Fehde. Darmstadt, 1997; Krieb S. Vermitleln und Versonen. Konfliktregelung im
deutshen Thronstrcil. 1198-1208. Koln, 2000).
7 O.V. II. 12.
8 Gilbert Chrispin. Vita Herluini // The Works of Gilbert Crispin, Abbot of
Westminster / Ed. A. Sapir Abulfia and G.R. Evans. L., 1986. P. 183-212 (Auctores
britannici medii aevi VIII).
9 Книга Криспина поэтому не могла быть источником, или единственным ис¬
точником, сведений Ордерика, вопреки тому, что утверждают издатели “Жи¬
тия Херлуина” (Gilbert Chrispin. Op. cit. P. XL.).
10 Cm.: A History of Twelfth-Century Western Philosophy / Ed. P. Dronke. Cambridge,
1988.
11 O.V. II. 42.
12 O.V. II. 52.
13 O.V. II. 64.
14 О восприятии гневливости и эмоциональности вообще как свидетельства не¬
правоты человека см.: Little L.K. Anger in Monastic Curses // Anger’s Past. The
Social Uses of an Emotion in the Middle Age / Ed. B. Rosenwein. Ithaca, 1998. P. 9-35.
15 O.V. II. 64.
16 O.V. II. 66-74.
17 O.V. 11.72.
18 O.V. II. 74.
19 Ibid.
20 Blacker J. The Faces of Time. Portrayal of the Past in Old French and Latin Historical
Narrative of the Anglo-Norman “Regnum”. Austin, 1994. P. 10-17, 66-77.
21 Shopkow L. History and Community. Norman Historical Writing in the Eleventh and
Twelfth Centuries. Wash., 1997. P. 33, 163, 201-206, 208-209.
22 Chibnall M. The World of Orderic Vitalis. Oxford, 1984. P. 12.
23 O.V. II. 48-52.
24 Сравнительное частичное издание четырех текстов см.: Monumenta Germaniae
Historica. Scriptorcs. T. 26. P. 488-517.
25 Chronique des abbds de Fontenelle (Saint Wandrille). Tetxe etabli, traduit et com-
тешё par Fr. Pascal Pradie. P., 1999.
26 Libellum de revelatione aedificatione et auctoritate Fiscannensis monasterii //PL 151.
Cols. 699-724.
27 См., к примеру, о южнофранцузских легендах об основании монастырей:
Remensnyder A.G. Monastic Foundation Legends in Medieval Southern France.
Ithaca, 1995.
28 Wolter H. Ordericus Vitalis. Wiesbaden, 1955. S. 59.
29 O.V. II. 4.
30 O.V. III. 264-340.
434
4 III 1. 11 vi к шил, виденная нм и монастыре Ребэ, принадлежала анонимному
имIпру, п потому па нее нельзя было положиться (“Lecliuncula siqiiulem
к | mi it in ;i| Mid Reshacum quam non satis approbo, edita nimiruin ab ancloie
il'ii.im, ( in non |)lene ut opinor patuit rerum et temporum certitndo” O.V, III.
Uioi Ito «можно, это была книга “De translatione S. Ebrulfi abbatis Uticensis ...
in i nniolmmi Resbacense” (AASS. V. 226-227), написанная к монастыре Re-
oi около середины XI в. Об этом см.: Lauer Ph. Le regne de Louis IV
.roiiliemcr. R., 1900. P. 120.
I < > V. III. \M). См. также: Remensnyder A.G. Op. cit. P. 44-65; Voisenet J. Betes et
Homines dans le monde medievale. Le bestiaire des clercs du V au XII sielce.
I inuluxil, 2000. P. 342-346; L’animale exemplaire au Moyen Age. V-XV siecle /
‘inns la dir. de J. Berlioz et M.A. Polo de Beaulieu. Rennes, 1999.
и ,, у. 11.46-48.
" <> V. 11.48.
'• llml.
u’ ( p.: O.V. II. 10, 22, 26; III. 246, 250, 256. См. также: Дюби Ж. Почтенная ма-
ipona и плохо выданная замуж// Одиссей: Человек в истории. 1996. Ремесло
историка на исходе XX в. / Главн. ред. А.Я. Гуревич. М., 1996. С. 236-251;
Duby G. Dames du ХИ-е siecle. 3 vols. P., 1995-1996.
w ( p.: O.V. II. 80; III. 252-254. См. также: Spiegel G.M. The “reditus regni ad stir-
pein Karoli magni”: a New Look // French Historical Studies. 1971. P. 145-174;
Duby G. Remarques sur la litterature genealogique en France aux XI-е et XH-e
siccles // Homines et structures au Moyen Age. P., 1973. P. 287-298; Bournazel E.
Mcmoire et parente (Le probleme de la continue dans la noblesse de Ran Mil.) // La
Riance de Ran Mil / Sous la dir. de R. Delort. P., 1990. P. 114-125; Barthelemy D. La
mutation de Ran Mil a-t-elle eu lieu? Servage et chevalerie dans la France des X et
XI siccles. P., 1997. P. 222-230; Klapisch-Zuber Chr. L’ombre des ancetres: Essai sur
Rimaginaire medieval de la рагетё. P., 2000.
IK “Rracfata uero Mabilia multum erat potens et saecularis, callida et loquax nimiumque
cmdelis” (O.V. II. 48).
“Rodbertum quoque de Belesmia primogenitum filium suum cuius crudelitas in diebus
nostris super miseras plebes nimium efferbuit, ipsi et Rogerio aliisque monachis apud
Sagium morantibus ad abluendum sacro baptismatis fonte obtulit” (O.V. II. 48).
10 “Rex Anglorum Henricus comitem Rotbertum de Beleasmo in Kaeresburga mense
Octobri in custodia posuit... Rex Anglorum Henricus, mense Iulio, Angliam rediit, et
comitem Rotbertum de Beleasmo, de Normannia ductum, apud Werham in artissima
custodia posuit” (The Chronicle of John of Worcester. Vol. 3. The Annals from 1067
lo 1140 with the Gloucester Interpolations and the continuation to 1141 / Ed.
R. McGurk. Oxford, 1998. P. 132-134).
II “Vir pro incompositis moribus intolerabilis et in aliorum delicta inexorabilis;
preaterea seuitia notabilis cum in aliis turn in hoc, quod puerulum ex baptismo fili-
olum, quern in obsidatum acceperat, pro modico delicto patris excecarit, lumina mis-
elli unguibus nefandis abrumpens; simulationis et argutiarum plenus, frontis sereno et
sermonum affabilitate credulos decipiens, gnaros autem malitiae exterritans, ut nullum
esset maius futurae calamitatis inditium quam pretensae affabilitatis eloquium”
(William of Malmesbury. Gesta regum anglorum. Vol 1 / Ed. R.A.B. Mynors,
R.M. Thomson and M. Winterbottom. Oxford, 1998. P. 724).
1 ’ “Vidisti Robertum de Belesme. Qui princeps Normannensis in carcerem positus erat.
Pluto, Megera, Cerberus, uel si aliquid horrendius scribi potest. Nee curabat captos
redimere, sed interimere. Filioli sui oculos sub clamide positi, quasi ludens pollicibus,
extraxit. Homines utriusque sexus ab ano usque in ora palis transforabat. Erat ei cedes
horribilis hominum cibus iocundus anime. Erat igitur in ore omnium positus, ut dicer-
entur in prouerbiis mirabilia Roberti de Belesme... Qui ceteros carcere uexauerat, in
435
сагсеге perhenni a rege Henrico positus, longo supplicio sceleratus deperiit” (Henry,
archdeacon of Huntington. Historia anglorum / Ed. D. Greenway. Oxford, 1996.
P. 602-604).
43 “...ipsis demonibus horrenda...” (Ibid. P. 604).
44 O.V. IV. 158-161.
45 O.V. IV. 300.
46 O.V. V. 226.
47 “Maiedicta est prosapia eorum...” (O.V. IV. 152).
48 O.V. III. 160-162.
49 “Sagiense quoque episcopium Robertus contra ius et fas comprimebat, et Guillelmo
Bellesmensi auo eius a Ricardo duce datum asserebat, et multis oppressionibus ac
detrimentis aecclesiasticas possessiones ualde aggrauabat” (O.V. IV. 296-298).
50 O.V. IV. 296.
51 O.V. II. 54.
52 O.V. II. 90.
53 “Hunc Willelmus cognomento Talavacius Willelmi Belesmensis filius ad nuptias suas
inuitauit, eumque nil mali suspicantem sine reatu oculis priuauit, ampitatisque geni-
talibus auriumque summitatibus crudeliter deturpauit” (O.V. II. 14).
54 “Valde tamen uirum Dei Teodericum diligebat, eique licet aliis religiosis hominibus
nimis dura esset in quibusdam oboediebat” (O.V. II. 48).
55 “Abbatem tamen Teodoricum dilexit, eique magis quam Vticensi aecclesiae cellam
sancti Martini ut per anticipationem supra diximus commendauit” (O.V. II. 54).
56 “Ego Rogcrius dei gratia Scrobesburiensis comes cenobium sancti patris Ebrulfi hon-
orare appeto, et haec eidem de rebus meis pro salute mea meorumque perenniter con-
cedo... pro redcmptione animae meae et Mabiliae ac Adelaidis coniugum mearum,
meorumque prcdecessorum atque futurorum haeredum...’’ (O.V. III. 138-140).
57 O.V. 111. 146; VI. 552-554.
58 “Guillelmum cognomento Pantulfum... aliosque fideles fortissimosque viros comita-
tui sui praefecit...” (O.V. III. 262).
59 “Praefatus igitur hcros mala quae plerunque fecerat Vticensibus recoluit, pristinosque
reatus sequentis uitae cmendatione sagaciter abolere studuit. Viriliter enim potmodum
monachos adiuuit, et in Normannia et Anglia plurimas res illis erogauit, et inde car-
tarn huiusmodi coram proseribus suis uoluntate sanxit’’ (O.V. III. 138).
60 Подробнее об этом см.: Louise G. La seigneurie de Belleme, X-XII siecles. Caen,
1991. Vol. 1. P. 269-384; Guillot O. Le comte d’Anjou et son entourage au XI siecle.
P., 1972. Vol. 1. P. 82-86.
61 Louise G. Op. cit. P. 363-365.
62 Rosenwein B. To Be the Neighbor of Saint Peter: The Social Meaning of Cluny’s
Property. Ithaca, 1988.
63 Little L.K. Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe. Ithaca,
1983; Bouchard C.B. Holy Enterpreneurs: Cisterians, Knights and Economic
Exchange in Twelfth-Century Burgundy. Ithaca, 1991.
64 “Haec omnia concedcntibus filiis meis Rodberto de Bellismo et Hugone atque
Philippo...” (O.V. III. 140).
65 “In claustro monachorum diu sedit, esse eorum diligenter considerauit...’’ (O.V. VI.
174).
66 “Tunc consilio Rodberti comitis de Mellento rex iussit cartam fieri, ibique omnia
quaecumque Viticensis abbatia ipso die possidebat breuiter colligi. Quod et factum
est. Deinde Emaldus prior et Gislebertus Sartensis Rotomagum regi cartam detulerunt.
Ipse uero libenter earn cruce facta firmauit...’’ (Ibid).
67 O.V. II. 18. В 1077 г. там была похоронена Мабилия Беллемская; позднее Ор-
дерик списал с ее надгробия сочиненную монахами эпитафию, прославляв¬
шую графиню. См.: O.V. III. 136-138.
436
'•"О V. VI. 180.
'•'J O.V. VI. 178.
Ibid.
n "(aplo ilaque tiranno... plebs Dei gaudebat, Deoque liberatori suo gialias aprlul, cl
llernico rcgi longam bonamque uitam optabat” (Ibid).
I ’ ‘Incipit liberduodecimus. Anno ab incamatione Domini MCXVIII...” (O.V. VI. 18 1)
M O.V. VI. 182. n. 4.
;l O.V. VI. 210-212.
г' Истории была даже сближена с классической литературой: Уайт X. Ме га
история. Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002;
White //. Figural realism: Studies in the Mimesis Effect. Baltimore, 2000; Рикер II.
Время и рассказ. СПб., 2001. Т. 1-2.
/f’ Ankersmit F.R. The sublime dissociation of the past: Or how to be(come) what one is
no longer// History and theory. Vol. 40. N 3. October. 2001. P. 295-323. См. также:
Idem. Historical representation. Stanford, 2001.
II "11редставьте себе как крайний пример человека, который бы был лишен
способности забывать, который был бы осужден видеть повсюду только ста¬
новление: такой человек потерял бы веру в свое собственное бытие, в себя
самого, для такого человека все расплылось бы в ряд движущихся точек, и он
ытерялся бы в этом потоке становления... Всякая деятельность нуждается в
ыбиении подобно тому, как всякая органическая жизнь нуждается не только
в свете, но и в темноте” (Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни //
Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 162).
/н Я не рассматриваю здесь историко-антропологические подходы, интересую¬
щиеся молчанием как признаком существования некой “внеязыковой”, “те¬
лесной” коммуникации. См., например: Aichinger W. Was nicht erzahlt wird.
Kultur als auBersprachliche Kognition 11 Historische Anthropologie: Kultur,
(iescllschaft, Alltag. Vol. 7. 1999. S. 467-473; Reddy W. Against constructionism:
The historical ethnography of emotions // Current anthropology. Vol. 38. N 3. June.
1997. P. 327-352.
,ч См. также: Сорокин В. Hochzeitsreise // www.sorokin.rema.ru; Рыклин M. Борщ
после устриц // Он же. Пространства ликования: Тоталитаризм и различие.
М., 2002. С. 243-253. С другой стороны, иерверсивным может объявляться и
само усилие помнить о забывании, о неидентпчности образа прошлого само¬
му прошлому. См., например: Жижек С. Добро пожаловать в пустыню реаль¬
ного. М., 2002. С. 25; Boothby R. Freud as Philosopher. N.Y., 2001. P. 275-276.
Ж1 LaCapra D. Writing history, writing trauma. Baltimore, 2001; Idem. History, theory,
irauma: Representing the Holocaust. Ithaca, 1994.
к| Об этом также см.: Wyke М. Projecting the past: Ancient Rome, cinema and histo-
ly. N.Y., 1997; Davis N.Z. Slaves on screen. Film and historical vision. Cambridge
(Mass.), 2000; Conn S. Narrative trauma and Civil war history painting, or why are
these pictures so terrible? // History and theory. Theme issue 41. December. 2002.
P. 17-42.
K ’ Minkley G., Legassik M. “Not telling”: secrecy, lies, and history // History and theo-
ly. Theme issue 39. December. 2000. P. 1—10; White L. Telling more: Lies, secrets,
and history // Ibid. P. 11-22; Fay B. Unconventional history // History and theory.
Theme issue 41. December. 2002. P. 1-6.
,n Geary P.J. Phantoms of remembrance. Memory and oblivion at the end of the first
millenium. Princeton, 1994; Pohlandt-McCormick H. “I saw a nightmare...”: Violence
and the construction of memory (Soweto, June 16, 1976) // History and theory. 'Theme
issue 39. December. 2000. P. 23-44.
,м См.: Сорокин В. Тридцатая любовь Марины // www.sorokin.rema.ru; Смир¬
нов И.П. Человек человеку - философ... СПб., 1999. С. 348-369.
Габриель М. Спигел
МИШЕЛЬ ФУКО И ПРОБЛЕМА ГЕНЕАЛОГИИ*
Среди теоретиков, занимавшихся практической историей по¬
сле так называемого лингвистического поворота, наверное са¬
мым влиятельным, но крайней мере среди историков, был и уже
долгое время остается Мишель Фуко. В немалой мере это можно
объяснить тем, что он пристально изучал - с постструктуралист¬
ской точки зрения на язык, дискурс и знание-власть - весьма ши¬
рокий спектр исторических явлений, стремясь осмыслить, как
возникло дисциплинарное общество в Европе раннего нового
времени. В то же время Фуко в своих теоретических нововведени¬
ях, сформулированных сначала в его работе “Слова и вещи”, а за¬
тем в “Археологии знания”, предложил такие эпистемологиче¬
ские позиции, которые были более совместимы (пусть и не в пол¬
ной мере) с тем, как обычно думают и работают историки, чем, к
примеру, теория деконструкции, предложенная Ж. Деррида. Выд¬
винутое Фуко понятие генеалогии (важнейший аспект его раз¬
мышлений уже с начала 1970-х годов), став центральным для
постструктуралистского взгляда на прошлое, вышло в последнее
время на первый план в целом ряде работ, посвященных выявле¬
нию мыслительных моделей и/или традиций как в короткой, так
и в длительной временной протяженности.
Эта статья представляет собой попытку объяснить самой се¬
бе, почему мне не удалось до конца постичь смысл использования
Фуко понятия генеалогии как основы его философского вклада в
историю, несмотря на то что я уже долгое время занимаюсь изу¬
чением генеалогий (или же, как я подозреваю, именно вследствие
этого). Посвятив значительную часть моих ранних исследований
структуре и функциям генеалогий в латинских и старофранцуз¬
ских исторических сочинениях XII и XIII вв., я постоянно испыты¬
вала недоумение, сталкиваясь с тем, что Фуко считал генеалогию
фактором, размывающим историческую преемственность и ли¬
нейность, а также чем-то случайным, условным, потенциально
разрушительным и делигитимирующим. Однако, пусть это и мо¬
жет показаться непростительной снисходительностью к себе, я
хотела бы отметить, что мои недоумение и замешательство име¬
ют некоторую познавательную ценность и могут помочь нам бо¬
лее осторожно оценить, насколько полезны для размышлений о
средних веках фуколдианские генеалогические модели, столь ча¬
сто используемые в настоящее время. Для этого мне надо будет
сначала сделать небольшой обзор характерных черт средневеко-
* Gcibrielle М. Spiegel. Foucault and the Problem of Genealogy.
438
1юго генеалогического сознания, а уж затем обратиться к тому, и
чем и как Фуко фундаментально пересмотрел значение геиенип
гни для нашего времени. Начну я поэтому с краткого о(>зори ере
дневекового осмысления генеалогий, каким оно предстает и срс
дневековой историографии. Пусть меня извинят те, кто уже дос¬
таточно хорошо знаком с этой темой.
Наиболее важной для генеалогии в средневековой фазе ее раз
пития, как я полагаю, была ее способность отражать не только ис¬
торические реалии прошлого некоей семьи, но также и ее символи¬
ческие устремления. Наиболее ярким exemplum этой двойственной
способности генеалогии быть одновременно и исторической и сим¬
волической служит начальная глава “Евангелия от Матфея”, где
Христос, Сын Божий, тем не менее, наделяется еще и патрилиней-
ной генеалогией (от Давида), достойной царя, каковым он, как под¬
разумевалось, в действительности и являлся. Такое оперирование
генеалогическими сведениями в символических целях в важнейшем
для средневекового общества тексте столь же показательно, как и
любые иные манипуляции с целым рядом человеческих действий,
верований и ценностей, которые в средние века могли вписываться
в генеалогический контекст.
Как специфически историографический феномен генеалогия
вторгается в историческое повествование как раз в то время, когда
знатные семьи во Франции начинали организовываться в вертикаль¬
ные структуры, основанные на агнатическом родстве, или, иначе го¬
воря, принимать форму патрилинейных “линьяжей”, репрезентиру¬
ющих и одновременно регулирующих передачу родового имени, ти¬
тула и наследственных владений от отца к сыну1.
До нас дошло около двадцати генеалогических историй конца
X - начала XII в., и, несмотря на встречающиеся различия в повест¬
вовании, все они используют в целом одну и ту же модель для пред¬
ставления как основных черт структуры семьи, так и знаменатель¬
ных деяний ее членов. Поразительно в этих историях то, что хотя се¬
мейный линьяж прослеживается в основном по мужской линии, т.е.
через сменяющие друг друга поколения графов или шателенов, об¬
разующие ствол родового древа, герой-основатель рода оказывает¬
ся обычно человеком более низкого социального статуса, чем его
жена, так что социальный капитал семьи располагается, в конечном
счете, с материнской стороны. Именно незаконный союз женщины
с рыцарем - искателем приключений ведет к появлению титулован¬
ного главы линьяжа и обеспечивает как окончательную легитима¬
цию семьи, так и присвоение ею тех земель и властных полномочий,
которые способствуют установлению политической власти и созда¬
нию социального престижа династии. Описав период основания,
хроника прослеживает затем череду потомков, преимущественно по
439
мужской линии, показывая передачу родового имени, титула и на¬
следственных владений от отца к сыну таким образом, что семья
предстает организованной как вертикальная структура, основанная
на агнатическом родстве.
Стремясь объяснить возникновение и распространение генеало¬
гических хроник в высоком средневековье, историки обычно связы¬
вают их появление с реальными изменениями в структуре средневе¬
ковой семьи, вызывавшимися начиная с конца XI в. постепенным
распространением майората. Поскольку собственность стала пере¬
даваться исключительно от отца к старшему сыну, то главные чер¬
ты семейной структуры определялись в соответствии с линией, по
которой передавались по наследству родовые владения, и родослов¬
ная, отвечая порядку наследования, все более фокусировалась на по¬
лучателях родовых властных полномочий, на тех, кто продолжал
линию рода. Линьяж, таким образом, стал представляться прежде
всего как передача в роду земель, при этом в его описаниях умалчи¬
валось об остальных членах биологической семьи, не участвовав¬
ших в наследовании родовых владений.
Генеалогия была одновременно и причиной, и следствием этого
социального процесса, поскольку ее появление как литературного
жанра в XI и XII вв., с одной стороны, свидетельствовало об осмыс¬
лении липьяжем самого себя, а с другой - по замечанию Жоржа Дю-
би, до некоторой степени было способно сформировать это само-
осознаиие и навязать его членам линьяжной группы2. Составлявша¬
яся прежде всего ради превознесения рода и легитимации его власти,
средневековая генеалогия указывает на существование родового са¬
мосознания, осознание значимости рода, а также, как показал Лео¬
польд Женпко, свидетельствует о стремлении семьи утвердить и рас¬
ширить занимаемое ею место в политической жизни3. Даже в те вре¬
мена, когда форма генеалогии была еще самой простой и наиболее
тесно связанной с социальными реалиями семьи, средневековые ге¬
неалогии легко превращались в утверждения идеологического харак¬
тера, символически выражавшие реальные или надуманные притя¬
зания рода на политическую власть и престиж.
Возможно, именно этим объясняется сотворение мифических
предков, почти всегда связанных родством с Каролингами, ибо про¬
исхождение от королевского рода, даже по женской линии, помога¬
ло подчеркнуть знатность агнатического линьяжа. Таким образом,
аристократическая семья XII в., определив свое место в географиче¬
ском пространстве и владея землей, замком и родовым именем, на¬
чинает осознавать себя во времени, выстраивая непрерывную восхо¬
дящую линию, тянущуюся от героического основания в мифическом
прошлом вверх, через следующие друг за другом поколения муж¬
чин - наследников родовых владений, вплоть до современного пред¬
ставителя рода. Так семья утверждает свою идентичность, превра¬
щая свое прошлое в вымышленный рассказ, в котором ее легитим-
440
пость подтверждается при помощи описываемого в генеалогии про
исхождения от героического основателя рода. Генеалогические ие
тории, созданные таким образом, явно были предназначены для до
казательства подлинности родового титула, дающего право па
власть, и доказывалось это путем выстраивания связи рода с коро
невской традицией. Такая стратегия была возможна благодаря но¬
му, что на севере и западе Франции продолжали существовать се¬
мьи, своими корнями связанные с Каролингами. В сущности ради со¬
циального престижа, который приобретается благодаря ассоциации
со славными предками, род отказывается от своего собственного
(подлинного) прошлого в пользу вымышленного; он заимствует ис¬
торию королевской династии в качестве прототипа для формирова¬
ния своей собственной истории.
Если таковы были основные характерные черты генеалогиче¬
ских историй в северной Франции в период высокого средневековья,
то по-прежнему остается вопрос: какова была их символическая
функция (если она у них вообще была)? Чтобы понять это, нужно
обратить внимание на литературную форму этих историй и, в осо¬
бенности, на их повествовательную структуру. Мое стремление
сконцентрировать внимание на повествовательной структуре таких
рассказов объясняется двумя основными причинами. Во-первых,
прагматической, поскольку повествовательная структура генеало¬
гической истории кажется тем элементом ее литературной страте¬
гии, который в наибольшей степени способен обнаружить ее идео¬
логические устремления и таким образом раскрыть ее символиче¬
скую природу. Во-вторых, мое внимание к повествовательной стру¬
ктуре объясняется тем, что этот аспект литературного текста, как
не раз напоминал нам Нортроп Фрай, есть “повторяющийся акт сим¬
волической коммуникации, иными словами, ритуал”4. Под ритуалом
Фрай подразумевает здесь словесную имитацию человеческого дей¬
ствия как целого, мимесис. Чтобы отличать этот словесный миме¬
сис от литургического воспроизведения свершившегося посредст¬
вом действа, Фрай использует для обозначения первого термин
“mythos” (который он, конечно, заимствует у Аристотеля), подразу¬
мевая то, что в художественной литературе называется “фабула” и
что в историописании служит передаче универсального в истории
через саму форму исторического повествования5.
Таким образом, если утверждать, что генеалогические хроники
обладают символической функцией, придется заключить, что вся¬
кое историческое повествование фабульно выстроено как генеало¬
гия; другими словами, генеалогия становится для историографии ие
только “мифом”, задающим одну из ее тем, но повествовательным
“mythos” - символической формой, которая подчиняет историческое
повествование определенному образцу. Ибо именно генеалогия как
символическая форма (концептуальная метафора) в наибольшей
степени влияла на моделирование исторического повествования и
441
формирование выражаемого им смысла. Если это так, то анализ по¬
вествовательной структуры дает наибольшие возможности для об¬
наружения подлинно символических качеств французской историо¬
графии ХН-ХШ вв., находящейся под влиянием генеалогии.
Есть два вида воздействия генеалогии как символической фор¬
мы на историческое повествование во Франции ХН-ХШ вв. Во-пер¬
вых, придание формы, служащей моделью для расположения нарра¬
тивного материала; во-вторых, наделение смыслом, определяющим
реинтерпретацию событий согласно подсказываемой генеалогией
филиационной модели. Как формальная структура генеалогия раз¬
вертывает историю в виде серии биографий, связанных принципом
последовательного наследования6, и эта последовательность олице¬
творяет в равной мере как течение времени, так и юридическое по¬
нятие передачи собственности. В таких хрониках, как было показа¬
но Р. Ховардом Блоком, “семейная линия и линия исторического по¬
вествования совпадают ... устройство семьи определяет структуру
текста”7. В самом общем смысле такой способ упорядочения исто¬
рии представляет собой соединение теоретически различных жан¬
ров “vita” и хронографии. Он создает повествовательный порядок,
основанный на генеалогической последовательности, в которой
наиболее значимые структурные деления истории образуются сме¬
ной поколений, в результате чего появляется повествование, разви¬
вающееся скорее в династическом, чем в анналистическом или хро¬
нологическом времени8. В этом смысле миф генеалогической пре¬
емственности становится историческим “mythos”, как это понимал
Нортрон Фрай, т.е. повествовательной структурой, и задает истории
фабулу генеалогии.
Генеалогия, используемая как повествовательная рамка, не
только влияла на организацию автором хронологического времени
его истории. На более глубоком уровне генеалогия выполняла
функцию секуляризации времени, наделяя его биологическим осно¬
ванием, превращая связь между прошлым и настоящим в “реаль¬
ную”, вместе с семенем переходящую от поколения к поколению.
В соответствии с биологической моделью “Series temporum”, писание
которых было обязанностью каждого хрониста, предстают как вза¬
имосвязанная последовательность моментов прошлого, в котором
время очеловечивается и потому историзируется. Поскольку сред¬
невековые хронисты оставались верны биологическому, человече¬
скому значению своих генеалогий, постольку они могли восприни¬
мать взаимосвязь между историческими фигурами и событиями про¬
шлого как часть одного непрерывного потока истории. Процесс вос¬
производства жизни, в котором человеческие существа порождают
следующие друг за другом поколения, - это очеловеченная форма
истории, порождающей события, происходящие в длящемся време¬
ни и связанные между собой филиативно, что, как зеркало, отража¬
ет течение самовоспроизводящейся человеческой жизни9.
442
Таким образом, генеалогия снабдила средневековых хрони
• ши метафорой, связавшей время воспроизводства потомства с
1 «шпальной аффилиацией, что позволило им создать четкую мат¬
рицу исторического изложения самой сути их материала и орга-
иитиать повествование в виде последовательности деяний,
Vrslcs”, совершаемых следующими друг за другом представите¬
лями одного или более линьяжей. При этом личные черты и дея¬
ния таких представителей, пространно описываемые хрониста¬
ми преимущественно в виде биографий, - призваны свидетель-
« I повать о непреходящем смысле истории как совокупности кол¬
че ктивных действий знатных линьяжей по отношению друг к дру-
I V и к тем ценностям, которые возникли вследствие их “gestes”. И
де йствительно, характерная для таких повествований идеализа¬
ция исторических персонажей, наделявшихся генеалогически
ориентированными биографиями, приводила к ограничению
i юл много разнообразия и вариативности человеческих личностей
и событий каноном вечно повторяющихся “gestes”, в основе своей
тмогенных по природе и изоморфных по форме. Как если бы
множество синхронно совпадающих друг с другом значимых дея¬
нии, о которых история может и должна рассказывать, были диа¬
хронически спроецированы на экран прошлого, не утрачивая в то
,м* время своего архетипического характера10.
Но это не все. В генеалогических хрониках (внутренне структу¬
рированных, напомню, подобно агнатическим линьяжам, стержень
которых - передача собственности, имени и статуса от отца к сыну)
особенно интересно то, что связывает их с центральными мифами
христианства о рождении, - а именно настойчиво повторяющееся
ими воспроизведение патрилинейного принципа происхождения са¬
мого человечества. Как говорится в Книге Бытия, Бог создал чело-
мска (Адама) - мужчину, и от него одного происходит женщина
(Г на). Это патрилинейное происхождение, конечно, повторяется и в
новом рождении человечества через сотворение (нового) человека,
Христа, на этот раз эксплицитно называемого Сыном Господа,
« голь же эксплицитно называемого Богом-Отцом. Подобно тому,
кик у истоков знатного рода стоит женщина-предок, с которой ге¬
рои-основатель линьяжа вступает в противозаконную, т.е. внебрач¬
ную, связь, Мария участвует вместе с Господом в сотворении осно-
иатсля и искупителя нового человечества. Здесь также присутству¬
ет отказ от предполагаемого, общеизвестного, человеческого от¬
цовства (происхождение от Иосифа, указание на которое, тем не ме¬
нее, сохраняется в человеческой генеалогии Христа у Матфея) в
пользу более высокого (в буквальном и переносном смысле) рода.
Болес того, участие Марии вместе с Богом в сотворении нового че-
повека конструируется как специфически негенеративное, посколь¬
ку она остается девственной, что еще более подчеркивает исключи¬
те л 1>но патрилинейный принцип рождения, так бросающийся в гла¬
443
за в иудео-христианской теологии. (Аналогию в Ветхом Завете
можно найти в образе Авраама и Сары, поскольку Сара бесплодна
и требуется чудесное вмешательство Бога для зачатия Исаака, пер¬
вого среди евреев прямого потомка Авраамова Бога.)
В той мере, в какой средневековые генеалогические истории вос¬
производят модель патрилинейного происхождения (а я думаю, что
мера эта значительна), они, по своей структуре, являются повество¬
вательным мимесисом сотворения самой жизни и тем самым обрета¬
ют истинно парадигматический характер как имитация сверхъесте¬
ственного порядка, на котором основан социальный порядок челове¬
ческого сообщества. Исторический миф и историографический
“mythos” в равной степени оказываются выражением лежащей в их
основе христианской метафизики, объясняющей происхождение че¬
ловечества в патриархальных терминах и так стремящейся найти
сверхъестественные основания для продолжения существования пат¬
риархальною устройства как образцовой структуры социального по¬
рядка. Итак, средневековая генеалогия предстает линейной по стру¬
ктуре, легитимирующей - по функции, идентификационной - по по¬
лти ческой стратегии, семенной - по своей сущности и метафизиче¬
ской - по смыслу. Может ли быть что-либо более далекое от Фуко?
Обращаясь к Фуко, я беру в качестве основного текста для ана¬
лиза его весьма значительное эссе “Ницше, генеалогия, история”,
впервые опубликованное в сборнике в честь Жана Ипполита в
1971 г.; в английском переводе эссе было издано в книге “Язык,
контр-память, практика”11 вместе с текстом лекций Фуко, прочитан¬
ных в Коллеж дс Франс в 1975-1976 гг. и недавно опубликованных
но-фраицузскп под названием “Надо защищать общество”12. Этот
второй текст представляет собой поворотную точку в развитии мыс¬
ли Фуко, переход от исследования форм и механизмов существова¬
ния дисциплинарных обществ и функционирования комплекса “зна¬
ние-власть” к его позднейшей проблематике “заботы о себе” в том
виде, как она выражается в его последних работах по истории сексу¬
альности. “Надо защищать общество” стоит посередине между эти¬
ми полюсами интеллектуальной траектории Фуко и поднимает про¬
блему расизма (довольно быстро им оставленную), представляя со¬
бой, таким образом, странный, поистине не характерный для Фуко
момент в развертывании его мысли. Именно потому, что расизм
был связан для него с более широким пейзажем биополитики, опре¬
делявшим его поиски, этот более широкий подход фактически навя¬
зал ему проблемы генеалогии как тему первой лекции.
Как признают многие комментаторы, эссе Фуко “Ницше, генеа¬
логия, история” было таково, что, по словам Майкла Рота, “должно
было определить его исторический подход к дискурсивным практи¬
кам до конца его жизни”13. В нем Фуко стремится изложить основы
444
i'моего подхода к истории, подхода, который был столь же амти и*
I II 1»янеким (т.е. анти-метафизичсским), сколь и про-ппцшсанским.
< ’ j гои целью он начинает с установления различий между, с одной
t тропы, идеей истории (“sens de Thistoire”) - смыслом истории м
присущих ей тенденций, что он идентифицирует с гегелевским, ме¬
тафизическим поиском сущности и цели, а с другой стороны - исто¬
рической идеей (“sens historique”), которую он определяет как идею
“единичности событий вне всякой единообразной конечности”14,
фебующую терпения и знания деталей, конструируемую из разроз¬
ненных и на вид незначительных истин. Именно по этой причине
ницшеанский составитель генеалогий должен стать историком, ведь
I епеалогия сама по себе противостоит не истории, а скорее (гегелев¬
скому) “мета-историческому развертыванию идеальных значений и
неопределенных телеологий”15. (И по этой же причине, как я подоз¬
реваю, Фуко-философ стал разрабатывать антиметафизические по-
е I модернистские подходы в рамках истории.) Генеалогия противо¬
поставляет себя не истории, а поиску истоков (Unsprung). Оставив ве¬
ру метафизике, прислушивающийся к истории составитель генеало¬
гий обнаруживает, что по ту сторону вещей нет вневременной и
сущностной тайны, и открывает он лишь ту тайну, что у вещей нет
сущности, или же их сущность была составлена как лоскутное одея-
||о, из заимствованных форм16. В результате в начале вещей мы об¬
наруживаем не незыблемую идентичность происхождения, а скорее
“месоотносимость других вещей”, т.е. несоразмерность, гетероген¬
ность (инакость, “другость”). Составитель генеалогий требует от ис¬
тории рассеять “химеру истока”, и реализующая это требование ис¬
тория сама становится глубоко генеалогичной в том смысле, что ее
начинает интересовать не непрерывное развитие (прогресс) и исти¬
на, по - вместо этого - знание о конкретном предмете развития, о
моментах интенсивности этого развития, о его прерывности, протя¬
женных периодах его лихорадочного оживления, о его потерях, не¬
ожиданностях, потрясениях и горьких поражениях - знание о том,
что составляет основу, как говорит Фуко, “всех начал, атавизмов и
наел едственностей”17.
Именно в вопросе о “наследственности” в первоначальном
смысле слова, в том, что Ницше определял как “Herkunft”, эквива-
псIгг генеалогического древа или родословной (опять-таки в проти¬
воположность истоку/Ursprung), Фуко наиболее существенно втор¬
гается в проблематику генеалогии, поскольку именно в связи с этим
вопросом он отвергает как поиск идентичности в прошлом, так и са¬
му возможность существования исторической науки. Он признает,
что “Herkunft” требует принимать во внимание принадлежность к
расе или социальному типу, но, настаивает Фуко, такое “происхож¬
дение” - не категория сходства; этот “исток” порождает лишь разли¬
чие, выявляя несходное. Поскольку поиск происхождения нс нахо¬
дит в истоке идентичности, он не является - по ныне знаменитому
445
выражению Фуко - возведением оснований. Такой поиск нарушает
покой того, что ранее казалось неподвижным, он фрагментирует то,
что считалось единым, он выявляет гетерогенность того, что пред¬
ставлялось однородным18.
Подлинно генеалогическое исследование происхождения, на¬
правленное одновременно против установления основ и против оп¬
ределения идентичности, не может образовать связную идентич¬
ность человеческого “Я”, поскольку бесчисленные начала, которые
в таком исследовании отыскиваются, ведут лишь к разрушению це¬
лостности этого “Я”, к признанию его пустым синтезом и в качест¬
ве такового - к его вытеснению19. Таким образом, генеалогия как
анализ происхождения рассматривает человеческую личность как
предмет, целиком “отпечатанный” историей и, следовательно, под¬
верженный всем ее бесчисленным ошибкам, изломам и гетероген¬
ным наслоениям, которые “угрожают хрупкому наследнику изнут¬
ри, из самых глубин естества”20. Генеалогия, далекая от легитима¬
ции человеческой личности как конечной точки изначального дви¬
жения, вскрывает условный характер происхождения и подчиняет
личность бесконечной игре событий, доминирующих воздействий и
случайностей внешнего мира. Фуколдианская генеалогия не легити¬
мирует, но скорее отказывает в легитимности, лишая личности и ве¬
щи природы и природности, демонстрируя их исторически сконстру¬
ированный характер и заключая таким образом в скобки био-фили-
ативный ствол традиционной генеалогической модели, какую мы
находим, например, в средневековых текстах.
Именно эта радикальная форма историзации, открытие того,
что сама природа истории является условной, случайной, не возводя¬
щей оснований и, кроме всего прочего, нелинейной и неэволюцион¬
ной, делает, в конечном счете, невозможным любое традиционное
понимание истории как “науки”, “знания”, метафизической или эво¬
люционной схемы. В этом отношении Фуко определенен: историче¬
ская генеалогия (или генеалогически ориентированная история ) не
“для того обращается вспять во времени, чтобы восстановить непре¬
рывную преемственность, длящуюся поверх рассеяния забытых ве¬
щей...она не имеет ничего общего ни с эволюцией видов, ни с ото¬
бражением предначертанных судеб народов”. Наоборот, проследить
сложный ход родословной, как говорит нам Фуко, - значит “сохра¬
нить проходящие события в свойственном им рассеянии”; открыть,
что “не истина и не бытие лежат в основе того, что мы знаем и чем
мы являемся, но [лишь] случайности внешнего мира”21. Литератур¬
ный продукт истории, понимаемой как дисперсия, является поэтому
не повествованием, обладающим связностью, последовательностью
и цельностью, к которым стремился историзм XIX в., а серией изо¬
лированных “сцен”, предъявляющих читателю множественность
мест своего возникновения (“Entstehung”, опять как противопостав¬
ление истоку/’’Ursprung”), вписанных в драму бесконечно повторяю-
446
ми П( я игры господства и подчинения, формировавшей (и формиру¬
ющем) события22. Такие ‘‘сцены” обнаруживают радикально псторн
•им кую (и потому анти-метафизическую) природу развития и жиз¬
ненных усилий человека и вводят или (если говорить более точно)
ши (тлпавливают прерывность внутри самого нашего бытия, по
• коньку действующие в истории силы не определяются ни предпа-
пычепием, ни регулятивными механизмами, но являются отпетом
ни случайные конфликты, специфическую беспорядочность собы
| им. замечать которые генеалогия учит историка.
Таким образом, продуктом пристального внимания составителя
к исалогий к истории оказывается не новый позитивизм в обычном
• мыслс этого слова. Генеалогии, родившиеся из локальных предста-
мпений, из дискретных, несоотносимых друг с другом, не способных
к нсгптимации фрагментов знания, являют собой “анти-науку”, как
подчеркивает Фуко в работе “Нужно защищать общество”. И, ко¬
нечно, эти генеалогии борются с воздействием власти, обретающей
форму дискурса, который считается “научным”23. Генеалогия требу¬
ет оорьбы знания против “властного воздействия” научных дискур-
i ом п занимает свое место в этой борьбе в качестве тактического
приема, используемого, чтобы пустить в ход подавленные этим вла-
i I мым воздействием формы знания (“savoirs”), в результате чего они
мыиодятся из подчинения и становятся свободными24. Цель этой
| юрьбы - определить, каковы механизмы, воздействия, взаимосвязи,
диспозиции власти, действующие на различных уровнях в различ¬
ных обществах, в их многочисленных сферах и ответвлениях. Коро¬
че говоря, речь идет об историческом понимании многообразного и
многоцветного характера различных, исторически продуцируемых
|гх11ологий знания.
Воспринимаемая таким образом историческая практика, соглас¬
но Фуко, становится настолько “действенной” в ницшеанском смыс¬
ле “wirkliche Histone” (в сущности под этим термином Ницше подра¬
зумевает генеалогию), что она становится дифференцирующим зна¬
нием, которое отвергает всякое стремление к преемственности и ле-
I птимности, отрицает иллюзию как исходного основания, так и за¬
вершенности, и лишает человека успокаивающего сознания ста¬
бильности жизни и природы. Это практика, “созданная не для пони¬
мания, а для разъединения”25, которая пролагает свой путь без ори¬
ентиров или точек отсчета.
Действенная история, согласно Фуко, имеет три вида “использо-
иаипя”, которые радикально противопоставляют ее традиционным
целям и методам историографии. Первый - пародийный, он направ¬
ит против реальности, противостоя воспоминанию или узнаванию
( > Ioii реальности в прошлом) как предмету истории. Второй вид -
диссоциативный, “разъединяющий”, он направлен против идентич¬
ности и противостоит истории как предзаданной преемственности
пип продолжающейся традиции. Третий - “жертвенный”, он напра¬
447
влен против истины, противостоя истории как знанию, причем жерт¬
вой здесь является, если я правильно понимаю Фуко, сам предмет
знания. Все три вида предполагают такое использование истории,
при котором разрывается ее связь с памятью - или с какой-либо ме¬
тафизической или антропологической моделью, - и на месте памяти
возводится контр-память. Так, отделяя настоящее от прошлого, са¬
ма история весьма последовательно становится контр-историчной, в
чем заключается один из самых тонких парадоксов философии ис¬
тории, разработанной Фуко. Ибо именно потому, что нет истока, ос¬
нования, стабильного “Я” или идентичности, нет и единой формы
обладающего преемственностью прошлого, имеющего однознач¬
ный смысл для настоящего. Всякое знание, как его определяет ради¬
кальная историцистская позиция Фуко, является локальным, перио¬
дичным, прерывным (и, следовательно, фрагментарным), это ско¬
рее побочный продукт интерпретации, нежели природы. Измене¬
ние - тот самый предмет, который историк желает познать, - проис¬
ходит между архивами, т.е. между исторически различными эписте-
мическими режимами26, и потому недоступно для исторического
анализа как таковое.
Нели учитывать, сколь сильно различаются средневековое гене¬
алогическое сознание и понятие генеалогии у Фуко, то попытка
обобщить их расхождения покажется слишком самонадеянной, но,
по-впдпмому, было бы плодотворно обозначить основные пункты
этих расхождений. В то время как средневековая генеалогия стре¬
мится легитимировать, Фуко стремится лишать легитимности; сред¬
невековая генеалогия является героической по своему устремлению
и метафорической по языку, производя абстрактные редукции и
синтетический мимесис, у Фуко же генеалогия критична и иронична,
она стремится к тактической дисперсии и исторической фрагмента¬
ции; одна метафизична, другая антиметафизична (т.е. “генеалогич-
на”); в то время как одна является семенной, другая - семиотичной;
и, что особенно важно, в то время как средневековая генеалогия
ищет авторитетную идентичность в непрерывной связи с наследст¬
венным происхождением, фуколдианская генеалогия отрицает са¬
мую возможность какого бы то ни было поиска идентичности в про¬
шлом и размывает самое понятие человеческого “Я” как единицы
истории и/или анализа. Не удивительно, что историк, посвятивший
себя осмыслению форм и функций средневековой генеалогии, най¬
дет взгляд Фуко трудным для понимания.
Мне представляется, однако, что трудность в понимании Фуко
для медиевиста заключается, отчасти, в том, что между эпохой сред¬
них веков и временем модерна/постмодерна вторгается абсолютно
новая технология знания-власти, которая впервые возникает в
XVII и XVIII вв. (Фуко, как известно, во всех своих работах весьма
448
и* hi no датировал эти изменения). Эта новая технология знания есть
п« 'пп иное, как возникновение дисциплинарного дискурса, и имен
мп новизну этого явления подчеркивает Фуко в работе ‘Нужно за
щищать общество”:
’’XVII п XVIII ив. ознаменовались важным феноменом: появлением и>ч
in г шпоря, изобретением - нового механизма власти, обладавшего совершен¬
но оеоОммп, специальными процедурами, абсолютно новыми инструментами
• опершеппо иным аппаратом, который, как мне кажется, оказался решительно
in i оиместпмым с тем, что был присущ отношениям власти, характерным для
mi пырхпческих режимов”27.
Именно на новизне дисциплинарного дискурса настаивает здесь
(как н во всех других своих работах) Фуко, и новизна эта не столько
тис гемологична, сколько технологична. Действительно, одна из
мниоолее значимых специфических черт в размышлениях Фуко в це¬
ним вопрос о том, до какой степени средневековые режимы, дейст¬
вовавшие иод знаменем монархий, могли избежать судьбы тех режи¬
мов знания-власти, которые столь характерны для “нового” мира.
Несомненно, всякое общество существует внутри какого-либо эпи-
« о мического режима. Но в сравнении с новым временем Фуко скло¬
нен представлять средние века как свободный, нестесненный период,
время, когда разум способен разубедить неразумие, когда пытают те-
по, а не душу, когда в колониях для прокаженных, быть может, и жи¬
вут одни лишь прокаженные, зато их там нередко посещают святые
короли, такие, как св. Людовик. В этом взгляде на средние века Фу¬
ко сохранил нетронутым основополагающий нарратив нового време¬
ни, которое рассматривало происхождение современных режимов -
м жистемических, и дисциплинарных - как продукт безусловно пост-
срсдпевекового мира. В результате оказывается, что у Фуко остает-
(я в сущности неизменной органистическая концепция средних ве¬
ков призрачная тотальность, которой могло бы быть противопос-
I пилено предложенное самим же Фуко антитотализирующее прочте¬
ние прошлого, т.е. понимание истории как “дисперсии”.
Вопрос тогда заключается в следующем: применимы ли концеп¬
ции, возникающие на основе фуколдианского анализа дисциплинар¬
ного дискурса, к обществам до начала нового времени, если самим
понятием генеалогии подразумевается, что и Фуко также пишет из¬
нутри особой, в данном случае постмодернистской, технологии зна¬
ния? Представляется, что в работе “Нужно защищать общество”
Фуко отвечает на этот вопрос решительным “нет”, и в той мере, в
кикой мы хотим остаться верны его формулировке проблемы (что
вовсе не является безусловной необходимостью), т.е., если мы хотим
остаться восприимчивыми к дифференцирующим технологиям зна¬
ния, па описание которых Фуко потратил целую жизнь, нам следо¬
вало бы счесть непозволительным простой перенос фуколдпапских
концепций - как генеалогических, так и .цюбых иных - в изучение
* рсдиевекового общества.
Я подчеркнула понятие технологий знания, а не эпистемологий,
поскольку, по моему мнению, это делает особенно заметной истори¬
ческую специфику дисциплинарного механизма, генеалогия которо¬
го не может, как это убедительно показывают все генеалогические
исследования Фуко, быть последовательно прослежена вплоть до
далекого прошлого, будь то средневековье, древность или раннее
новое время. Суть генеалогического анализа Фуко, как мы видели, в
том и состоит, чтобы исключить саму возможность конструирова¬
ния как раз таких “родословных”. В отличие от психоанализа, стре¬
мящегося рассказать нам, каким образом структурировано сознание
как таковое, или от теории деконструкции, стремящейся разрабаты¬
вать универсальные языковые операции (благодаря им и функцио¬
нирует язык, но мнению деконструктивистов), фуколдианское исто-
риоиисание, подобно постколониальной истории, указывает на ло¬
кальное происхождение и конкретные контексты, в которых в изу¬
чаемых обществах используются специфичные для каждой эпохи
виды и способы знания, власти, мышления, те или иные эпистемоло¬
гии и технологии. Фуко несомненно первым заявил бы, что знание
средневековых генеалогий не поможет понять, как он сам использу¬
ет генеалогию, и вопрос, который я хотела бы здесь поставить, за¬
ключается в том, правомерно ли и обратное, т.е. можно ли исполь¬
зовать фуколдианскую генеалогию при изучении средних веков, не
совершая насилия над ее внутренней логикой и ее укорененностью
внутри конкретных постмодернистских технологий мышления, из
которых она возникла? Это вопрос большой теоретической важно¬
сти, и он, как мне представляется, заслуживает того, чтобы над ним
всерьез задуматься. 1 2 3 4 5 6 7 81 См.: Duby (/. Remarques sur la litterature £ёпёа1с^цие en France au XIе et XIIе
siecles // Homines et structures du Moyen Age. P., 1973. P. 287-298; Idem.
Structures de parente et noblesse dans la France du nord aux XIе et XIIе siecles //
Ibid. P. 267-285.
2 Duby G. Structures de parente et noblesse... P., 1973. P. 268.
3 Genicot L. Les gdi^alogies. Turnout, 1975. P. 36. (Typologie des sources du Moyen
Age, 15.)
4 Frye N. Anatomy of Criticism. N.Y., 1969. P. 105.
5 Frye N. The Great Code: The Bible and Literature. N.Y., 1982. P. 66.
6 Это характерная черта почти всех местных историй, следующих генеалогиче¬
ской модели. См.: Sayers WJ. The Beginning and Early Development of Old French
Historiography: Unpublished Ph.D. Thesis. Berkeley, University of California, 1955.
P. 174.
7 Bloch R.H. Etymologies et genealogies: Theories de la langue, liens de рагетё et genre
Пнёгайе au XIIIе siecle // Annales: Economies, 5оЫё1ё5, civilisations. An 36. 1981.
№5. P. 951.
8 Это убедительно показано Орестом Ранумом. См.: Ranum О. Artisans of Glory:
Writers and Historical Thought in Seventeenth-Century France. Chapel Hill, 1980.
P. 5.
450
'' lit iii>iii.loiiaime метафоры воспроизводства жизни и филиации слало нредме-
п»м iiincpeciiertnieif дискуссии в связи с используемым Вико поим гнем родо-
|ц»И пслорпи истории “gens” и “gentes”, порожденных во времени. См.: Said Н.
< Mi Kepelilion // The Literature of Fact / Ed. A. Fletcher. N.Y., 1976. P. 135 158.
/ i'\‘i Siiau.s.s C. Myth and Meaning. N.Y., 1979. P. 38.
11 I imguagc, Counter-Memory, Practice: Selected Essays and Interviews by Michel
I om null / Fid. with an introduction D.F. Bouchard. Ithaca, 1977. P. 139-164.
1' iaiiaiuif M. II faut ddfendre la societe (Cours au College de France [ 1975— 1976|). 1\,
I'M)/.
11 Hath M. Foucault on Discourse and History: A Style of Delegitimation // Roth M. I he
liouisl’s Cage Memory, Trauma and the Construction of History. N.Y., 1995. P. 75.
11 lomaulf M. Nietzsche, Genealogy, History // Michel Foucault. Language, Counter-
Mcmoiy, Practice: Selected Essays and Interviews / Ed. with an introduction
I) F. Bouchard; translated from the French by Donald F. Bouchard and Sherry Simon.
Iihai-a; New York, 1980. P. 139-140.
n Ibid. P. 140.
1.1 Ibid. P. 142.
'; Ibid. P. 144-145.
1.1 Ibid. P. 147.
14 Ibid. P. 145-146.
’'Mbid. P. 146.
’• Ibid. P. 146.
” Ibid. P. 150.
'1 Idmcaidt M. II faut defendre la societe. P. 10.
’'Ibid. P. 11.
l oitcaidt M. Nietzsche, Genealogy, History. P. 154.
,f’ ()<> jtom cm.: Roth M. Op. cit. P. 85.
4 I'oncault M. II faut defendre la societe. P. 32.
Перевод с английского Евгения Савицкого и Ирины Бессмертной
КАК ПИСАЛИ “НЕ-ИСТОРИЮ”?
Олег Воскобойников
ЭМПИРИЗМ В “КНИГЕ ОБ ИСКУССТВЕ
СОКОЛИНОЙ ОХОТЫ” ФРИДРИХА И:
К ВОПРОСУ О РЕЦЕПЦИИ
АРИСТОТЕЛЕВСКОЙ НАТУРФИЛОСОФИИ
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIII ВЕКА
На сегодняшний день рукописная традиция книги “Об искусстве
соколиной охоты” состоит из двух изводов единого прототипа. Пер¬
вый содержит редакцию в шести книгах, легшую в основу издания
Карла Виллемзена1, - ее можно считать полной лишь условно, по¬
скольку автор не считал свою работу законченной. Во второй извод,
называемый иногда “манфредовским”, входят лишь первые две кни¬
ги, представляющие наибольший интерес с точки зрения орнитоло¬
гии и приручения охотничьих птиц. В нем имеются добавления Ман¬
фреда, сына Фридриха II, короля Сицилии в 1258-1266 гг., а также
богатейший (около 900 иллюстраций) иллюстративный ряд2.
Хотя первый извод содержит, казалось бы, более аутентичную
версию, лишенную интерполяций, он представляет собой промежу¬
точную стадию становления трактата. Об этом свидетельствует од¬
но интересное замечание Манфреда в его собственном экземпляре.
Он рассказывает, что много раз перечитывал оставшуюся в на¬
следство от отца книгу и обратил внимание на то, что сразу после
введения (Prohemium) автор намеревался поставить главу “О том,
как узнавать соколов по форме тела и оперению”, о чем свидетель¬
ствовала рубрика и оставленные чистыми листы перед главой
“О ловле соколов”. Следовательно, заключил коронованный чита¬
тель, глава пропущена. В течение некоторого времени Манфред ра¬
зыскивал “черновики”, поскольку ясно было, что книга нуждается в
исправлении в связи с ошибками переписчика. Вскоре была обнару¬
жена глава “Об оперении соколов”, из чего стало ясно, что глава о
свойствах соколов должна была предшествовать главе о том, как их
ловить, “ибо, продолжает Манфред, если искать что-то неизвестное,
то как же его найти, если оно неизвестно? А если что и найдется, то
это не по науке, а по случайности”3. Процитированный отрывок по¬
зволяет заглянуть почти что в “писательскую лабораторию” Фрид-
452
I'ич,i II. I In в связи с анализом традиции создания текста нам важно
'шин. подчеркнуть, что “Книга об искусстве соколиной охо ты” в том
пищ*, и котором она дошла до нас в двенадцати рукописях, была как
им живым текстом. В 1250 г. смерть застала императора за работой,
и Манфред еще мог найти следы правок и перестановок отдельных
I пап в архиве отца.
' )т не значит, что имеющийся в нашем распоряжении текс т, ре¬
нте труированный Карлом Виллемзеном на основании нескольких
рукописей “полной” редакции, является неполным. Мы увидим в
цаньнсйшсм, что автор очень четко следовал установленным им са¬
мим дня себя правилам и структуре. Но текст этот был заранее за¬
думан открытым для возможных дополнений и исправлений.
II окончательном варианте, следует особо подчеркнуть, он должен
им II нрсдствлять собой нераздельное единство текста и изображе¬
нии Манфред верно следовал всем начинаниям отца и трепетно от-
посился ко всему его наследию. Это касается, несомненно, и сопро¬
вождавших текст миниатюр. Тот факт, что весь “полный” извод ли¬
ни и иллюстраций, свидетельствует о том, что между ним и фридри-
чомекпм оригиналом лежит промежуточный этап копирования, при
ьотром миниатюры по какой-то причине (скорее всего из-за доро-
I оииаиы) не были скопированы. Для обоснования новой науки о пти¬
цах иллюстрации значили отнюдь не меньше, чем текст, над ними,
i корсс всего, также шла многолетняя работа4. Для реконструкции
«юраза такой иллюстрированной книги необходимы оба извода, ко-
юрые взаимодополняют друг друга. Иллюстративному ряду вати¬
канского кодекса и скопированной с него старофранцузской версии
м уже посвятил отдельное исследование5. В этой работе я рассмотрю
»одержание “Книги об искусстве соколиной охоты” с точки зрения
in трин развития наук о природе, в связи с таким важнейшим для ев¬
ропейской культуры процессом, как рецепция аристотелевской на-
I урфнлософии. Несмотря на казалось бы технический характер тра-
к la ra, это одно из самых ранних свидетельств внимательного, вдум¬
чивого прочтения аристотелевской зоологии, как ни странно обой-
цепиое вниманием крупнейших историков средневековой филосо¬
фии и науки.
Мы располагаем несколькими свидетельствами о том, как Фрид¬
рих II собирал сведения для своей книги. По его заказу придворный
m гролог Феодор Антиохийский перевел с арабского трактат, услов¬
но называемый “Моамин”. В двух сохранившихся вариантах посвя-
I цп и и я, которое Феодор предпосылает этому переводу, он говорит
он охоте как о полезном терапевтическом упражнении, а также как
о единственном развлечении, которое отличает короля от осталь¬
ных людей*’. В самом трактате основное внимание уделяется заболе¬
ваниям животных и методам их лечения. Фридриховскпй “Моамин”
453
является по сути дела переработкой оригинала7. Феодор переводил
текст, которым Фридрих II пользовался годами как “рабочей руко¬
писью”, внося в него исправления и пометы. Кроме “Моамина”
Фридрих II использовал также трактат некоего Виценны (Guicennas)
“Искусство охоты” (“Ars bersandi”), написанный при его дворе и по¬
священный охоте на оленя. Его автора идентифицируют с Конрадом
фон Лютцельхардом, немецким рыцарем, служившим императору в
Италии8.
Фридриху II понадобилось много лет, возможно, десятилетий,
для того, чтобы написать “Книгу об искусстве соколиной охоты”.
В конце третьей книги он рассказывает, что еще до крестового по¬
хода 1228-1229 гг. он задумал написать этот трактат и “приглашал к
себе опытных сокольничих из арабских и других стран и принимал к
сведению то, что они знали наилучшим образом”9. Чтобы узнать,
действительно ли страусы не высиживают свои яйца, а просто от¬
кладывают их на раскаленный солнцем песок и можно ли таким же
образом, как в Африке, довести до вылупления птенцов куриные яй¬
ца, из Египта в Апулию были выписаны “эксперты по этому делу”10.
Стоит упомянуть также известного в свое время астролога Ми¬
хаила Скота. Исследователи его жизни и творчества не упоминают
об одной очень важной причине, по которой он мог оказаться при
дворе Фридриха II. Их встреча произошла в конце 20-х годов. XIII в.,
т.е. именно тогда, когда император намеревался заняться своим тра¬
ктатом. Михаил же был известен тем, что перевел три зоологиче¬
ские книги Аристотеля, озаглавленные в латинской традиции “De
animalibus” (“О происхождении животных”, “История животных” и
“О частях животных”). Несомненно, Михаил Скот имел при себе
свой перевод, чем заинтересовал императора. “Трилогия” Стагири-
та стала одним из фундаментов фридриховского произведения.
Смею предположить, что именно чтение Аристотеля побудило
Фридриха II написать не просто трактат об искусстве охоты, но це¬
лое орнитологическое исследование, отчасти основанное на собст¬
венных наблюдениях, служащих оружием в споре с этим едва ли не
единственным авторитетом, цитируемым в трактате императора.
Возможно, для удобства использования этого самого большого ари¬
стотелевского сочинения (точнее говоря, курса лекций, записанного
кем-то из ликсйских учеников) Фридрих II попросил Михаила пере¬
вести также сокращенное изложение его Авиценной - Abbreviatio
Avicennaeu.
Итак, сбор материалов для “Книги об искусстве соколиной охо¬
ты” шел долго. Для него использовались все возможности централи¬
зованной власти, связи с арабским миром, деятельность переводчи¬
ков, придворный скрипторий, западная и восточная литература, по¬
священная охоте (cynegetica), переписка с пизанским математиком
Леонардо Фибоначчи12. Однако главный источник вдохновения для
автора - это все же его собственный опыт:
454
"11р11ступить к этому труду нас побудили и твои неустанные ii|><>ci.(>u, др.1
к м й 111 пи сын мой Манфред13, и желание исправить ошибочное мнение о(> ном
laiivniiii многих, кто неискусно злоупотреблял тем, что является искусе! иом,
подражая лживым, неправильно составленным книгам об этом некоторых |;ш
юро|||, а также желание оставить потомкам искусное сочинение па л у чему.
Чтя мы давно уже предполагали сочинить это произведение, однако мы iiomiii
фидцать лет откладывали написание его, поскольку не считали себя тогда сно
»м(>пым на это и не читали ни одного автора, который до нас во всей полной*
и (пожил бы тему данной книги. А несколько частных вопросов было известно
некоторым только на практике и изложено неискусно. Поэтому мы долгое вре
мя старательно исследовали то, что касается этого искусства, упражняясь в нем
умственно и физически, чтобы наконец стать способным записать в книгу то,
чю подсказывали наш собственный опыт и опыт других. И мы не без больших
u I рат созывали к нам издалека тех, кто были экспертами в практике этого нс-
ь усства, и повсюду возили их с собой, выбирая все лучшее из их знаний, запоми¬
ная то, что они делали и говорили.
Хотя мы часто бывали связаны трудными и почти необъяснимыми делами
управления королевствами и империей, мы все же не забывали о нашем наме¬
рении выполнить это начинание. При написании мы следовали за Аристотелем,
I дс это было необходимо, но во многих вопросах, особенно касающихся приро¬
ды некоторых птиц, он, как мы узнали по опыту, очень сильно отклоняется от
центы. Поэтому мы не во всем следовали князю философов, ибо он редко или
никогда не занимался соколиной охотой, а мы всегда ее любили и занимались
ею. Многое из того, что он рассказывает в книге о животных, он передает с чу¬
жих слов, причем то, что ему говорили, ни он, ни они сами, может быть, не ви¬
дели, а ведь доверять тому, что знаешь понаслышке, нельзя. То, что многие пи-
(.ши книги именно об этом искусстве, показывает, насколько оно трудное и рас¬
пространенное по сей день. И мы говорим, что некоторые знатного рода люди,
менее занятые, чем мы, могли бы с помощью этой книги написать лучшую, ес-
ип бы обратили на это искусство серьезное внимание, потому что при его изу¬
чении постоянно возникают новые и трудные вопросы. Каждого знатного чело¬
века, который уже по одному своему благородству должен обратить внимание
на эту книгу, мы просим, чтобы он приказал какому-нибудь ученому мужу про¬
читать ему ее и прокомментировать, не растрачиваясь на похвалы. Это искусст¬
во, как и всякое иное, имеет свои термины, и, поскольку мы не для всех могли
найти в латинской грамматике подходящие слова, мы использовали те, которые
казались наиболее близкими [по смыслу], по которым можно было бы понять,
что мы хотим сказать”14.
Этот пролог исключительно важен для понимания смысла
всей книги. В нем в краткой форме изложены основные принци¬
пы работы автора. Это и внимание к предшествующей специаль¬
ной литературе, и спор с Аристотелем, и опора на собственный
омыт, “ибо доверять тому, что знаешь понаслышке, нельзя”. Про-
ног написан в несколько более сложном витиеватом стиле, чем
псе произведение, в чем проявилась одна из особенностей жанра
средневекового научного трактата15. На протяжении всего сочи¬
нения Фридрих II серьезно относился к подбору научной латин¬
ской лексики, стараясь как можно реже применять вульгариз¬
мы16, потому что хорошая латынь, безусловно, придавала боль¬
ший авторитет искусству охоты.
455
В ватиканской рукописи (Pal. lat. 1071, fol.lv.), скопированной с
императорского оригинала, текст пролога сопровождается изобра¬
жением Фридриха И, сидящего на троне в императорском облаче¬
нии. В нижней части страницы мы видим Манфреда, слева от него
изображены коленопреклоненные сокольники, к которым он обра¬
щается жестом руки. В тексте Фридрих II предстает как “исследова¬
тель и любитель премудрости”, vir inquisitor et sapientie amator, и
только потом как король и император17. Как текст, так и изображе¬
ние, стилистически отличающиеся от всей книги, должны были по¬
казать значительность произведения.
Соколиная охота благороднее остальных видов охоты: “Тот, кто
будет читать и поймет эту книгу, узнает о тайнах природы больше
через этот вид охоты, чем через другие. Кроме того, другие виды
охоты известны многим, поскольку они проще для понимания, а
этот менее известен и практикуется лишь немногими - он сложнее и
благороднее”18. Природа хищных птиц такова, что они боятся и из¬
бегают людей, поймать и приручить их можно лишь хитростью
(ingenio) - в этом искусство сокольника и его благородство19. Таким
образом, истинное благородство человека напрямую зависит от его
образованности20, от его способности познавать и подчинять себе
природу. Все шесть книг трактата, как заявлено в главе “Об обуче¬
нии диких птиц”, посвящены тому, как научить соколов, кречетов и
других ловчих птиц охотиться на больших птиц, вроде журавлей, аи¬
стов, цапель и других, на которых эти некрупные хищники обычно
не осмеливаются нападать21. Т.е., приручение сокола представляет
собой изменение его природы22. Чтобы достичь этой цели, его при¬
роду нужно постичь. Ее исследованию посвящены две первые главы
трактата, представляющие для нас наибольший интерес.
“Наше намерение состоит в том, чтобы в книге о соколиной охо¬
те показать то, что есть, таким, какое оно есть (курсив мой. -
О.В.), и придать силу искусства тому, что никто еще не постиг как
науку и искусство”23. Я намеренно выделил курсивом выражение,
переданное мной здесь несколько неблагозвучно, но, как мне пред¬
ставляется, максимально точно отражающее то, что хотел сказать
автор. При всем обилии литературы и устных источников информа¬
ции, которыми пользовался Фридрих II, его произведение основано
прежде всего на личном опыте. В начале первой книги, посвящен¬
ной природе птиц, автор ссылается на “Историю животных” Ари¬
стотеля как на основной источник своих знаний по этим вопросам.
Ссылка на такой авторитет, конечно, придавала весомость книге
Фридриха II, но еще больший вес для него самого имел личный жиз¬
ненный опыт и собственные наблюдения.
Уже в XII в., например, в “Дидаскаликоне” Гуго Сен-Викторско-
го (около 1130 г.), venatio, охота, фигурирует в общей схеме наук как
одна из механических искусств, artes mechanicae24, которые посте¬
пенно приобретали все более высокое социальное значение, сбли-
456
Изображение Фридриха II и Манфреда в ‘‘Книге об
искусстве соколиной охоты”
жлись со свободными искусствами, artes liberates25. Интеллектуалы,
работавшие при дворе Фридриха II, хорошо знакомые с достижени¬
ями философии XII в., знали об этом новом престиже охоты: она
иклюмена в систему наук, наряду с другими механическими искусст-
иами, во “Введении” Михаила Скота26. Механические искусства иг¬
рали немаловажную роль в политике Фридриха II и в жизни Сици-
пнйского королевства27. И все же, подчиняя искусство охоты на¬
прямую scientia naturalis (supponitur autem scientie naturali)2*, Фрид¬
рих II придавал ему совершенно новое содержание, если учесть, ка¬
кое развитие получили сами науки о природе с начала XIII в. Имен¬
но поэтому Фридрих II специально подчеркивает разницу между
\rnatio, представляющей собой “лишь физическое движение и уп¬
457
ражнение, с помощью которого ловятся животные”, и ars venandi,
“сбором сведений, с помощью которых люди могут силой или хит¬
ростью ловить диких животных для своих надобностей”29.
Наука об охоте делится на теорию и практику, совсем как ари¬
стотелевская философия. Ее метод - “прозаический, вводный и ис¬
полнительный. Исполнительный во многих смыслах: отчасти разде¬
лительный, отчасти описательный, отчасти выделяющий сходства и
различия, отчасти исследующий причины”30.
Фридрих II начинает свое исследование природы птиц с разделе¬
ния: “Аристотель делит всех животных на морских и земных, назы¬
вая морскими лишь рыб, а под земными подразумевая и летающих,
и ходящих, не считая птицей всякое летающее животное. Мы же
имеем определенный навык в охоте на птиц и скажем об этом ина¬
че: в птицах преобладают высшие и самые легкие вещества, поэто¬
му они суть наиболее легкие, тонкие, летающие и обитающие в воз¬
духе существа. Мы делим их на водоплавающих, земных и средних;
мы дадим примеры их всех, продолжая это разделение на разные ро¬
ды и виды родов”31.
Научные амбиции императора выражены в этом пассаже доста¬
точно определенно, и Философ становится на протяжении всей кни¬
ги излюбленным предметом для критики: он ошибается, например,
определяя хищных птиц по загнутым когтям, потому что такими же
обладают некоторые виды галок, больших ласточек и другие32.
Описывая перелетных птиц, Фридрих II не соглашается с Аристоте¬
лем в том, что в птичьей стае всегда один вожак {dux). По его мне¬
нию, он оставляет свой пост во время перелета по причине устало¬
сти и из страха возвращается в общий строй. Он говорит прежде все¬
го о журавлях33. Чтобы правильно оценить эту критику, следует
вспомнить, что эти птицы еще в античное время производили на лю¬
дей сильное впечатление, особенно во время перелета. Это отрази¬
лось и в средневековой литературе. Уже в “Этимологиях” Исидора
Севильского (около 636 г.) рассказывается о том, как журавли соби¬
раются в огромные стаи, следуя за вожаком, подбадривающим их
криком. Когда же его голос становится хриплым, он сменяется34.
Журавли действительно часто собираются в стаи, и не только для
перелетов. Церковные писатели толковали эту их особенность как
пример идеального общества, следующего в строгом порядке за сво¬
им вожаком, как монастырская братия за своим аббатом35.
В связи с этим оставим на минуту в стороне вопрос об объектив¬
ности и самостоятельности Фридриха И-орнитолога. Обратим вни¬
мание на то, что он предлагает для вожака стаи конкретный термин
dux, имевший вполне определенные социальные коннотации в соз¬
нании читателя той поры. Устав от полета и от забот {propter sollic-
itudinem - именно этот термин используется в официальной перепи¬
ске для обозначения забот правления), а также от страха, “он остав¬
ляет свою должность и выходит из строя ... другой сменяет его на
458
flSt* H&fW
i ■♦тмг'п -'л |
«№7*4
|«M|«‘ *<K- *№£
'■<' %w** tstsff**:
.«.ti-f >.>«т >«тЦ|Л1
wwtvfl^rc^m
Kt^nhtf , -vf^W' >?*lr 3*fcp-.f
f*o- «tkf? ив«н
**•$} foii'jrwtb R ;iwr>5 ♦**"£
Щ Lbtor.n fo- ' « J»*!
ЦГ*Р*г?>« '*£f »
**Г$*Ч' «***» Ф»
•«» «fiitt? ft mww «HwftTn
, •*'«* iW'inf
* 3?!*<bmr«
>№№■ msrtft&f wr'
•«•CWf 4W «*«>>««
«®г«? r *-«««* r« >«% Я trt
**■■*««!* «3««fr»r t*t*VtV«r
n. <*. sir# i$'r
fr W*S«-frt ft".
** $|8«»то tJ> nawij? j<S» г~*«
6n.f!W. mr^rr
т&**в^чю*гя*1ъ лх&Ь n
•<• r **$w> лмг 0TWtmntrfi~
'Увй! £-'*ъ**\
> ’**■* r fewi fi»4»
лтк* :+ V, -> //
Ь'
i«- f, f#«
*г1Ъ»»^м«ч** **.***,,
ЯГ9»»Й*ПГ!?Г ЯЙ* *)*?> tff» r> (T
• i • ■ »'» fl.t.
»r<r£* й, г- ,
Htn zc *.чктг ffitjsftn 4-
. r fwf anJ'pr • i < »r
Ji!» "f .1?! : T *
ЛГ '-‘(’(Ft 9Р*Ы !*> lf*<
Cttr*«p« -T 'r
iwr>rfW4t« -«<*№"►- w*?
.fsf ?.■ saa?#Jb
trsaAfcrtfW > ■ -»f«r r .,*
Г-. »N7I«»U№ ,
Перелетные птицы в “Книге об искусстве соколиной охоты”
должности (exit de ducato suo et de ordine... et alia succedit ei in
ihicatit)36. Через несколько лет флорентийский нотарий Брунетто
Начини описывает стаю журавлей как “рыцарей, направляющихся
на битву. И всегда один предводительствует подобно гонфалонье-
l»V,M/. Оба автора используют образы, понятные их аудитории. Но
их объединяет то, что в отличие от предшествующей традиции и от
некоторых современных им авторов, в их взгляде на природу отра¬
жается светское мировосприятие. Ибо средневековый человек, как
и античный, привык видеть в животном мире аллегории, но смысл
> I их аллегорий меняется с изменением общества.
Однако вернемся к нашему тексту. Основным аргументом Фрид¬
риха II в споре с Аристотелем выступает личное наблюдение: “Мы
мидели, как гриф откладывает в свое гнездо одно яйцо и высижива-
459
ет его, мы видели это много раз, хотя Аристотель в своей книге о
животных говорит, что никто никогда не видел ни гнезд, ни птенцов
грифа”38. Критика не совсем основательна, поскольку Аристотель
говорит, что “редко можно видеть гнездо грифа и его птенцов... Но,
хотя и трудно видеть гнездо, однако его видели”. Напротив, он не со¬
глашается с Геродором, отцом софиста Брисона, доказывавшим,
что грифы прилетают из другой земли, потому что, мол, никто не
видел их гнезд39.
Критика Аристотеля у Фридриха II заслуживает гораздо боль¬
шего внимания, чем уделялось ей до сих пор, поскольку именно ре¬
цепция натурфилософии Стагирита в XIII в. была краеугольным
камнем всех интеллектуальных споров. Удивительно, что такой до¬
статочно известный текст, как “Книга об искусстве соколиной охо¬
ты”, был не замечен ни одним из крупных исследователей, занимав¬
шихся проблемами зарождения современной европейской науки40.
Фридрих II хорошо знал зоологию Аристотеля, ибо взял из нее
очень много, в чем признается в самом начале изложения, - мы сле¬
довали за Аристотелем, где это было необходимо41. Зависимость
эта лежит, однако, гораздо глубже, чем просто заимствование ин¬
формации, - ее следует искать на уровне метода научного анализа
эмпирических явлений.
Наследие Аристотеля в области зоологии являет собой создан¬
ную учениками запись его лекций, которую с трудом можно назвать
законченным трактатом. В отличие от других сочинений Стагирита,
здесь гораздо большее внимание уделяется анализу конкретных яв¬
лений, подвластных чувственному восприятию, слабее выражено
философское абстрагирование42. Но и сбор сведений о животном
мире, которым руководил Аристотель, был направлен на постиже¬
ние всего мироздания: “Ибо даже в существах, которые не кажутся
прекрасными, природа предлагает для изучающего их чудесные ра¬
дости, если он способен постичь высшие причины, как настоящий
философ"43. Именно это достоинство “De animalibus” должен был
хорошо почувствовать жаждавший энциклопедического знания
Фридрих II. Ему не сложно было заметить также, что птицам посвя¬
щено относительно меньше внимания, чем четвероногим, насеко¬
мым и обитателям моря: в основном это некоторые наблюдения над
анатомией, повадками и характером птиц в книгах III, IV, VI - IX
“Истории животных”.
Это давало поле для самостоятельного исследования, для само¬
утверждения ученого. Фридрих И применяет аристотелевский метод
при изучении мира птиц. Он переходит от общего к частному, следу¬
ет четкой причинно-следственной логике, уточняет введенные Ари¬
стотелем определения и разделения, активно использует терминоло¬
гию “De animalibus”. Уже в самой схеме изложения материала он от¬
ходит от традиции бестиариев и энциклопедий, берущих свое начало
в поздней античности, в которых животные описываются по назва-
460
jptTpmntr»* uwim \м,%пгх>
«rt VsOt> &£ ПШ«« fi»4 <Ma<
ttwn (?» '«* «#1 «гд-fefir*
pfctnrr» «5 »if»£ « ЗШ5 )«H4'
f лч«Ш агиил^п да»рн tl
kffrwinai
i(% «MrC <?r ff fwnif f&Vti,»
^ШГ tiAWD <• jOvftfo’V.il
pwstswr '■> t*4vm <b)<fu*:
are &bn*bpif ■ -, ' w>
ГЗ|ШУ^ л«1 r»
o»>r m fcf'iv ■' 11
to *з»чл t^njfto«ierB -
£f itw«i >j* t« tiiw» .Hri.tm*
niJl>#№tT .'U* ..toffi *» <ч°> tit
<: ;W m Jtw»- «Л«ИГл1«
H»ft 4> Г**чг
1».>.мЬт ~nrlVbXf> отацч
*ич» fa<e««t% к» jW- ** <p!s*
f"' s.'f tt Agnresn пляа«т »e
•■-*«»* * totej’Sf1 ч №l?f»h' ,
Ч|Л%<1>г mf A't* i
<i «« f-*>? (I r ?n* v'r
sffltt *«W»J»S4 .«
fn«^# mptis» £»шт>'.Ц?чл
f \r#a «i<mn»«m^a№
bte*l«<t»r «ifoii? rrrswts? i
«MUUIWA "1 ■*
„JpHVJW*;» (8»»c $®r1*П *j~f
■пнтт^пжью? й?«о <js
•5ЫЙ« I«fcu *TU< to Г )
nsqpa«j * фхцдлэмп* , »vl
mrfbtvttmtet +M* « t U»t*
mrfntstf ft*i*!*tt* (Vj
«<*< -SV »m fu*r **><»#?<» .~.,t4
>tfStpf «fc-c><«t«t 4»*r.? if
f*m- mir #rt*f *.
hXlWNfi ft»*- M?l
nTt $nt*.\itp <*■#■rn\d&
Шф $3&n ;V>Tf!Wi **i£if*' ■»
C *m mtmh
•>W W<V ftt0£fto*riT&3irc) ,
ФпктгЛ1- »pj> uww^if» ,?tl
ns»n ** tftfnofti
m,m шт »wf«<s psmr, ,iim£
ti<Oiitcvtr - ■ttt'-лп!-;} |Г»й?
*»<r? пЪ f sm m tnfu-brt > * - v
tomtit* rrptnri^ 44
<?■ дИк^яг «* &у*и?* Iim «f
?nr*a- ■? ! h !-»*.нч|
В1 АИ
f!<л«гСч|х istarr-
4l <!Ц;а»>. <1-,-tl^> I'f-If ИаЖ>
«tW-fmtl "''«.IT!;/
V Я «5 тгм ¥$ ^rrtv
W <stv»»«»e> ttf Пфйч
•r -fs f
as(s»; .j
fiJiHfs/" )-> fSqpsfmjsai?
fA>5 aajff
nr ^,=«w4, ь,.,5Л ух аттЛ
«itnfiratir«
Раздел о гнездовьях в “Книге об искусстве соколиной охоты”
ииям без всякой классификации44. Фридрих II описывает птиц не по
порядку, но, если можно так выразиться, по проблемам: анатомия,
повадки, ареал и т.п. Он расширяет аристотелевский свод информа¬
ции за счет данных орнитологии.
Фридрих II очень хорошо почувствовал зависимость Аристотеля
от информаторов, что, по мнению императора, неприемлемо для на¬
учного поиска. Многие животные имеют у античного мыслителя
мифологические черты. Фридрих II много раз наблюдал, что весной,
после возвращения из Африки, многие журавли покрыты кровью,
осиаблены и легко дают себя поймать даже голыми руками. Это яв-
исиие производило на него такое сильное впечатление, что он дваж¬
ды шатается это объяснить на основании разумных доводов и собст¬
венных наблюдений (бои между самцами, между родителями и по¬
461
взрослевшим потомством, усталость от перелета, в результате кото¬
рой кровь выходит через ноздри)45. Аристотель, судя по всему, впол¬
не доверяет распространенной легенде о том, что в долине Нила жу¬
равли нападают на пигмеев46. Географические представления Фрид¬
риха II могли быть столь же “мифологизированы”, как и аристоте¬
левские, но в своем “научном” трактате он хотел использовать лишь
самую достоверную, с его точки зрения, информацию. А когда он
сам не может дать определенного ответа, как в данном случае, он не
стесняется об этом говорить: “может быть, это происходит по иной
причине, пока что мы этого не знаем”(^'уе propter aliud accidat, adhuc
ignoramus).
Критика авторитетов не является в книге Фридриха II самоце¬
лью - автор иногда соглашается с тем же Аристотелем47. Он отвер¬
гает прежде всего расхожие мнения, то, что у Аристотеля называ¬
лось шолер Хгугтт. Показателен в этом смысле раздел о гнездовьях
в различных климатических зонах. В нем рассказывается, в частно¬
сти, о белощекой казарке. Это среднего размера дикий гусь черно-
серо-белой окраски, обитающий в Северной Европе, для Фридри¬
ха II - “в местах весьма отдаленных”, in tam remotis locis.
“Существует иной род некрупных гусей разной окраски, белые с одной сто¬
роны тела, черные с другой, по кругу. Эти гуси называются белощекими казар¬
ками, и мы не знаем, где они селятся. Есть мнение, что они рождаются из сухо¬
го дерева. Говорят, в далеких северных землях есть корабельные деревья (со¬
сны? кедры? - О.В.), из их гниения рождается червяк, а из червяка - эта птица.
Она висит, держась клювом за сухое дерево, пока не сможет летать. Мы долго
исследовали, имеет ли это мнение какое-либо отношение к истине. Послав ту¬
да много наших послов, мы приказали привезти эти деревья. На деревьях мы
обнаружили нечто подобное раковинам, прикрепившимся к древесине. Они ни¬
чем не напоминали птиц. Поэтому мы не поверим этому мнению, пока не полу¬
чим более веских аргументов. Мнение же это, думаем, связано с тем, что бело¬
щекие казарки рождаются в очень отдаленных местах и люди, не знающие, где
они селятся, верят в то, что было рассказано”48.
Белощекая казарка вовсе не была такой экзотикой в средневе¬
ковой литературе, как можно было бы подумать: легенды и мне¬
ния накапливались на протяжении нескольких веков. В XIII в.
Фридрих II даже не был единственным, кто выражал сомнение по
поводу того, что птица может родиться из дерева или червяка - в
этом сомневаются Александр Неккам, Петр Испанский и другие.
Но именно у Фридриха II, как и несколькими годами позже в фун¬
даментальном зоологическом труде Альберта Великого, основой
спора становится опыт49.
Чтобы опровергнуть чье-то мнение (jut quidam dicunt), что гри¬
фы чуют мертвечину по запаху, был пойман этот стервятник, ему
зашили глаза, после чего бросали перед ним мясо, и он его не чув¬
ствовал. Кроме того, во время опыта установили, что живую дичь
зрячий гриф не ест, даже если голоден, и что голова у него лишена
перьев потому, что во время кормления он засовывает ее внутрь
462
r.ip*t«vtrX|
•Г tlfctcvntlg
£Л«ПЬ'*Т ш
net деваем
ГД«Г£1$>г*Й
Щ
»Ai ♦
> Л»
%
.^il^nrupr El!}
ibVMttfmvni\mc& Щ*
truths льлщтМ
. ;\ры »гтг?рКч*<4]л
.ft<gffl ^iftwtruito. *■
N»r -£ tlUtestim Оштг* kmnu f0
?йнрпГ» .tquinmr atni
1 cuvmto лиг incvdicnitta ai
«tsftro txrig&imt pUtct*!*'?’nfti
«•fill сЬШ00| «tyif&im .twrOti
t*nijp <•? non ii0
kmpotr Uss ль lent cjn ггдпГищ
l^fA 404CQ$f^mc^c<!UtiTnl0
{b,«c; d* rpfhn 4 Шгй* ttctx^vnte,
***** ш t»tm 4fSf fnp jfcttYt §m
** ^ЛпП4)иЬ-fftffittftD «Й1Ь
^ гс)?п114 4 time # m »«?r«
иий && nm memm
****** *ъть$ы» ^тлпг
m
’ix
€
HI
Ф
be
m
ш
l <4
tw
itr
m
Ш
ЛЬ
Из “Книги об искусстве соколиной охоты”
1улонища животного50. По жестокости этот опыт, поставленный
Фридрихом II, вполне сопоставим с теми, о которых с возмущени¬
ем рассказывал хронист Салимбене51. Этому, однако, не следует
удивляться, если вспомнить, что основным способом приручения
июбнмых императором диких соколов, предлагаемым во второй
книге, было зашивание им глаз, а затем постепенное их “расшива¬
ние*’. Когда Фридрих II выписывает из Египта “специалистов” по
инкубации куриных яиц, он также хочет проверить чье-то мнение
о том, что страусы не высиживают свои яйца52. Это мнение выска-
1нпо в Ветхом Завете53.
Итак, удостовериться воочию - вот тот метод, который, по
мнению Фридриха И, имеет реальный научный вес. С этим прин-
463
ципом, думается, связан и тот факт, что, подробно рассматривая
анатомию птиц, автор интересуется прежде всего теми органами,
которые видны снаружи, которые можно видеть в движении, и
оставляет совсем без внимания внутренние, даже такие важные
для жизнедеятельности, как, например, сердце54. Именно двига¬
тельные органы описаны по собственным наблюдениям, а точ¬
ность описания суставов и движений могут служить свидетельст¬
вом проводившихся для исследования расчленений. Профессио¬
нальная лексика в этих описаниях свидетельствует о знакомстве
автора с медицинской литературой55. По мнению историка анато¬
мии Джозефа Кола, лично Фридриху II принадлежат описания
копчиковой железы, грудной клетки и летательных мышц, ром¬
боидального синуса спинного мозга, отличий в устройстве желуд¬
ка у хищных и травоядных птиц, отсутствия надгортанника и ис¬
чезновения желчного пузыря у некоторых видов (голубь)56. Нео¬
бычен интерес Фридриха II к скелету как формирующему эле¬
менту тела, это не имеет параллелей в медицинской литературе
того времени. Такой интерес в нем могло пробудить чтение того
же Аристотеля, а также работ Константина Африканского57. Йо-
ханнес Цальтен убедительно показал зависимость медицинских и
анатомических наблюдений Фридриха II именно от этого мысли¬
теля, основателя салернской традиции scientia naturalis. Импера¬
тор не ссылается на него, но именно из его сочинений заимство¬
вано описание когтей, глаз, ушей, носа, трахеи, утверждение, что
мозг есть исходный пункт нервной системы. Уже в схеме вводной
части с ее делением на небольшие параграфы, но, главное, в этих
заимствованиях связь Фридриха II с салернской медицинской
школой, а через нее и с гиппократовско-галеновской традицией,
становится очевидной58. Император, наверное, не считал Кон¬
стантина авторитетом достаточно уважаемым для того, чтобы
цитировать его в своем сочинении, но возможно, что само подра¬
жание научному стилю Салерно в использовании структуры тра¬
ктата должно было обозначить в глазах современников, а также
в его собственных глазах неразрывную связь с престижной интел¬
лектуальной средой59.
Остается открытым вопрос, знал ли он работы последователей
Константина, прежде всего Мавра и Урсона Салернских, работав¬
ших в XII в. Объясняя причины сезонных перелетов, главной он на¬
зывает необходимость “гармоничного смешения элементов”, т.е. хо¬
роших климатических условий, для нормального существования как
пернатых, так и других живых существ. Это может свидетельство¬
вать о знакомстве с “Книжкой о смешениях элементов” Урсона Са¬
лернского60. Однако идея мироздания как гармонии elementa и ele-
mentata была уже достаточно укорененной в южноитальянской на¬
учной традиции, с ней Фридрих II мог познакомиться и у своих при¬
ближенных.
464
Интересно объяснение различных форм лап и копей птиц:
"11альцы на лапах не прямые и имеют суставы, иначе они пс смогли бы ны-
ши 11. свои функции. Потому что, будучи лишены суставов, они нс смогли бы
• | ты ii.ni и круг и обхватывать ветви, комья земли, камни и другие предметы,
"•"ice округлые, чем другие. Сидя на них, они касались бы их лишь в одном мс-
• и 11о, как мы читаем в геометрии, тангенс должен касаться круга или сферы
и определенной точке. Касаясь лишь в одной точке, прямая не может обогну и.
предмет, поэтому необходимы несколько суставов на пальцах лап”61.
I (одробно описывая устройство каждого когтя различных ви¬
дом птиц, Фридрих II находит, что чаще всего лапа птицы имеет
роимо десять суставов: “Согласно Пифагору, четыре плюс шесть
д.мот десять, число, которое называют полной десяткой. Таким
ооравом, десять суставов, по природе, предназначены для данной
функции”62.
Почему нужно было ссылаться на геометров, описывая форму
жерди для сокола: ad modum figure quam geometre dicunt pyrami-
Несомненно, перед нами отголоски бесед и переписки с Ле-
имардо Фибоначчи. Наравне с геометрией автор привлекает данные
,и грономии при описании птичьих перелетов64, связывает сезонные
птиц с движением звезд65. Подробное изучение устройства
крыльев и их движений, которые поднимают птицу в воздух, свиде-
u-льствует об интересе к механике. В одном месте Фридрих II ссы¬
пается на загадочный трактат Аристотеля “О приспособлениях для
подъема грузов”, за которым, скорее всего, скрывается псевдоари-
( го голевское сочинение “Механика”66. В другом месте он сравнива¬
ет крылья с веслами галер67. Анатомия птиц сопоставляется иногда
е устройством четвероногих68.
Один пример может продемонстрировать, какие фундаменталь¬
ные естественнонаучные и философские проблемы стоят в основе
фридриховской орнитологии:
“Не следует считать, что члены получили свою форму для действий, кото¬
рые они совершают - так путается причина и следствие. Ибо члены первона¬
чальны по природе, затем их свойства, выражающиеся в действиях, точно так
ас как действие - через объект. Так становится очевидным, что действия вто¬
ричны по отношению к членам, ибо они вторичны и по отношению к качест¬
вам, вторичным по отношению к членам. Ведь все вторичное по отношению к
шоринному еще более вторично по отношению к первичному. Нужно сказать,
чн) наличную в должном месте материю, изначально готовую принять различ¬
ные формы членов, формирующая способность приспособила к тому, чтобы
придать ей формы членов птиц, такие же, как у родственных особей. Эти чле¬
ны получили свои свойства как от материи, которая в состоянии их воспринять,
| ак и от формирующей порождающей способности. Далее, если бы порождаю¬
щая природа создавала члены для выполняемых ими действий, то она создала
(>ы одну птицу для уничтожения других, например, хищника, чтобы он убивал
пехищника. Из этого следовало бы, что один вид она создала для уничтожения
другого, проявившись таким образом благотворно по отношению к одному и
негативно по отношению к другому. Более того, она оказалась бы неблаготвор¬
ной по отношению ко всем: ибо всякий вид [животных] может найти в другом
465
виде нечто для себя опасное. Однако следует придерживаться мнения, что во
всяком виде и в каждой особи природа предусмотрительно создала из соответ¬
ствующей и послушной материи те члены, которые, согласно ей, были для них
наиболее подходящими, а с помощью этих членов особь может выполнять не¬
обходимые ей действия. Из этого следует, что всякая особь, исходя из формы
членов и свойственных им способностей, может выполнять каждым членом те
действия, которые этой форме более всего соответствуют”69.
В этом пассаже в лаконичной форме выражены важнейшие ми¬
ровоззренческие вопросы, обсуждавшиеся в ученых кругах первой
половины XIII в. в связи с рецепцией аристотелевских libri naturales.
Основной из них - понятие цели в природе - несомненно связан с
второй книгой аристотелевской “Физики”. Virtus generativa - ключе¬
вое понятие в системе четырех virtutes naturales Урсона Салернско¬
го, опирающегося, в свою очередь, на аристотелевское сочинение
“О возникновении и уничтожении”. Virtus generativa внутренне при¬
суща элементам и преобразует их, производя смешение, в результа¬
те чего возникают corpora elementata, т.е. вещи70.
Около 1200 г. в Англии были записаны медицинские и естест¬
веннонаучные вопросы, отразившие преподавание наук о природе в
Салерно. Судя по этому тексту, проблемы анатомии животных, в
том числе птиц, обсуждались в научных кругах южно-итальянского
общества. Фридрих II мог быть знаком с этой традицией. Но если от¬
вечающий на “Салернские вопросы” объясняет все особенности
строения животных, исходя из гуморальной теории71, то автор “Кни¬
ги об искусстве соколиной охоты” почти не уделяет ей внимания.
Для него главное - климат, смешение элементов, которое влияет на
состояние птиц. Он знает, что у хищных птиц температура тела вы¬
ше, чем у других72, имеет представление о четырех жидкостях в те¬
ле, но не различает их в своем трактате. Вполне вероятно, что он на¬
мекает на свое знакомство с “салернской” системой объяснения при¬
родных явлений, но демонстративно дистанцируется от нее, по¬
скольку хочет найти причины явлений в более очевидном для на¬
блюдения материале, чем скрывающиеся в теле жидкости. Было
правильно отмечено, что Фридрих II брал из научной литературы
лишь то, что соответствовало его собственным представлениям, да¬
вало теоретическое основание его эмпирическим наблюдениям73.
Двигательные органы были для такого наблюдения самым удоб¬
ным материалом, и именно в этом Фридрих II отходит и от аристоте¬
левского, и от ставшего уже в XII в. общепринятым финалистического
представления о том, что органы созданы такими, какими мы их видим,
для выполнения определенных функций74. Тем самым, казалось ему, он
разрешает один из сложных вопросов, общих и для аристотелизма, и
для христианства: как могли совершенная природа, или всеблагой Тво¬
рец, создать одних для уничтожения других?
Обратим внимание на выражения natura intendens, natura providit,
secundum naturam, naturaliter, a natura, постоянно встречающиеся
466
и,I страницах ‘‘Книги об искусстве соколиной охоты”. Действитель¬
но, лч> книга о природе, “о науке о природе (naturali scientia), по-
» кольку она показывает естественные свойства птиц (папаш avium
mnnifestet) и их различия”75. Если бестиарий начинался чаще всего с
и юбражения Сотворения мира, в его миниатюрах животные изо¬
бражались смотрящими на Творца, то в “Книге об искусстве соколи¬
ной охоты” Бог отсутствует вообще. Providentia divina полностью
тмепена providentia naturae. Только если сокольничий сможет при¬
способиться к природным привычкам сокола, его ждет успех™. Да¬
же* в устройстве птичьих лап “виден прекрасный порядок, созданный
природой”, mirabilis ordo complementi nature11. Природа научила птиц
пить гнезда настолько совершенно, “что человеку вряд ли когда-ни¬
будь удастся сделать лучше”78. Природа же толкает птиц к перелету
(imiura transeundi), к перемене климатов79.
Картина мира, представленная в “Книге об искусстве соколиной
охоты”, не предусматривает активной роли Творца, он как бы выве¬
ден за рамки земного мира. Есть соблазн увидеть в этом нечто не-
ооычное и совершенно новое. Однако еще раз надо вспомнить, что
и плечами Фридриха II стоят Аристотель и салернская традиция.
И “Книжке о смешении элементов” Урсона Салернского Бог упоми¬
нается лишь вначале в качестве “верховного созидателя”, causa
cuusalissima, чьей властью первобытный хаос воплотился в устроен¬
ный мир80. Все дальнейшее развитие мира, вся множественность яв-
нспий космоса может быть объяснена физическими основаниями,
t/ualitates и species elementorum. Еще раньше представитель Шартр¬
ской школы Гийом Коншский, опираясь на платоновский “Тимей”,
разработал космологию, в которой Творение было ограничено эле¬
ментами и человеческой душой, в то время как весь ornatus являлся
продуктом вторых причин, прежде всего звезд81. Уже в творчестве
лого философа Туллио Грегори справедливо видел разрыв с древ¬
ней экзегетической традицией и зарождение нового взгляда на при¬
роду82. Достижения Шартрской школы были хорошо известны в
Южной Италии.
Применение таких эпитетов, как Natura provida, по отношению
к природе было близко современникам императора, например, Ро¬
берту Гроссетесту или Петру Испанскому83. Но и в “Истории живот¬
ных” можно найти такое же восхищение мудростью природы, на¬
пример, когда Аристотель описывает устройство ласточкиного
I пезда84, и во многих других местах. Античного мыслителя и христи¬
анского императора объединяла уверенность в совершенстве миро¬
устройства, в том, что “Бог и природа ничего не делают всуе” (О не¬
бе. Кн. II, 4, 27lb 34-35), что нет “ничего беспорядочного в том, что
существует по природе и согласно с ней, так как природа - причина
порядка для всех вещей” (Физика. Кн. VIII, 1, 252а 12-13).
13 начале статьи я говорил о том, что король Манфред во всем
старался следовать своему августейшему отцу. Это проявилось и во
467
внимании, которое он уделял соколиной охоте и “Книге об искусст¬
ве соколиной охоты”. Среди его дополнений к отцовскому трактату
примерно половина принадлежит Фридриху II (из найденных Ман¬
фредом черновиков), а половина - ему самому. Большей частью эти
последние содержат технические детали обращения с хищными пти¬
цами. Но в двух дополнениях рассматриваются вопросы строения
птиц на научном уровне. На них следует обратить особое внимание,
прежде чем делать выводы о содержании и значении текста “Книги
об искусстве соколиной охоты”, поскольку они позволят нам уви¬
деть это произведение в контексте значительных проблем истории
культуры XIII в.
В первом дополнении Манфред объясняет, почему водоплаваю¬
щие птицы плохо передвигаются по суше: у них короткие лапы, ко¬
торыми легко загребать воду, но на которых почти невозможно ша¬
гать. Длинные же лапы пришлось бы по необходимости погружать
глубоко, что мешало бы передвижению, ибо лишь на поверхности
сопротивляемость воды позволяет отталкиваться от нее без усилия.
Это связано с тем, что вода соприкасается с воздухом, а вне сопри¬
косновения с ним она теряет сопротивляемость (resistenciam), и по¬
груженное в нее тело не может от нее отталкиваться. Манфред при¬
водит в пример галеи: гребцы для высокой скорости не погружают
весла глубоко, но ведут их по поверхности. И заключает: “Птицы
эти от природы получили короткие лапы для того, чтобы лучше
плавать85.
В этом небольшом пассаже видно, сколь живой отклик в миро¬
воззрении сицилийского короля нашли научные взгляды Фридри¬
ха II. Здесь очевиден и интерес к анатомии птиц, и к проблемам ди¬
намики, воспринятым из книг Аристотеля, и желание объяснять
природные феномены, исходя из доводов разума, rationabiliter, при¬
водя примеры из повседневного эмпирического опыта. Более того,
лаконичная форма постановки этих проблем не должна обмануть
нас относительно того, насколько внимательно Манфред ими зани¬
мался: как и его отец, он стимулировал переводческую деятельность
и устраивал диспуты при дворе.
Один такой спор дошел до нас в составе рукописи второй поло¬
вины XIII в. из Эрфуртской библиотеки (Cod. Amplon. Fol. 335)86.
Обсуждавшийся на нем вопрос нам уже хорошо знаком:
“Задумался король Манфред и спросил у магистров, созданы ли члены для
действий или действия - для органов. Приводились доводы за и против, но ре¬
шение вынес магистр Петр Ибернийский, сокровище среди ученых и лавр доб¬
родетелей. Он сказал, что вопрос этот принадлежит скорее к метафизике, чем
к физике, и что ответ на него дан в одиннадцатой книге философии”87.
В дошедшей до нас записи спор по важнейшему вопросу схо¬
ластики полностью соответствовал своему жанру, именно в это
время получившему наибольшее развитие88. Он возник из сомне-
46$
пин, которое пытается разрешить группа ученых, приводящих
< поп разумные доводы и ссылающихся на свои авторитеты. 11ос-
игдмсе слово остается за главным авторитетом, в качестве кото¬
рого выступает уже встречавшийся нам Петр Ибернийскии, пре¬
подававший scientia naturalis в Неаполитанском университете. 11с-
трпк средневековой схоластики Флоренс Боймкер выявил нс
Iочники, на которых основывался в своих ответах на вопрос ко
роля ирландский ученый: это прежде всего аристотелевский кор¬
пус, по с явным влиянием Аверроэса, а также неоплатоническая
|радиция в лице Авиценны89. Интересно однако и то, на что не¬
мецкий ученый внимания не обратил: в доказательстве того, что
чпсны животных созданы для действия, а не наоборот90, немало¬
важную роль играют наблюдения над дикой природой, в том чис-
ие над хищными птицами. С высокой долей вероятности можно
увидеть в высказываниях магистра Петра прямую полемику с
анализировавшимися выше пассажами из “Книги об искусстве со¬
колиной охоты”:
«Нели хищные птицы существуют для уничтожения других птиц, или вол-
• в для уничтожения овец, это не должно быть вне установленного природой
порядка. Ибо природа есть начало всякого порядка, и все, что вне его, не есть
природа, как сказано в книге “О небе и мире”91... В мире все существует для че-
ю то, т.е. более низкое для более благородного. Так и среди бренных вещей,
например, животных, которые служат друг другу. В этом причина борьбы меж¬
ду животными. Когтистые звери, питающиеся сырым мясом, сражаются со все¬
ми животными, находят себе в этом пищу и необходимое для их существования.
I а к всеобщая природа установила все для чьей-то пользы ... Ничего нет непра¬
вильного в том, что в одном виде природа проявила себя более благотворно,
чгм в другом: хотя сама по себе она воздействует равнозначно, но вещи не оди¬
наковым образом готовы восприять это воздействие. Животные по природе
t нособны на что-то, и поэтому у них есть органы, подобающие для выполнения
( оответствующих действий. Человеческая душа есть способность ко всему, по-
ному она имеет и некий орган, способный на все, т.е. руку... Итак, я говорю:
11ИЩЫ охотятся не потому, что у них когти кривые, а потому, что у них душа
хищная и гневная, орган, который может существовать лишь за счет питания
» ырым мясом. Более того, природа должна была создать орган, с помощью ко-
трого им легче было бы хватать и удерживать [добычу], т.е за счет кривизны
к шова и когтей. Это не связано с материей и не может быть отнесено к случай¬
ное ги. Они обладают этими органами по необходимости условий существова¬
ния, а не из необходимости материи, относящейся к случайности»92.
Приведенные отрывки из речи Петра Ибернийского, произне¬
сенной перед Манфредом, со всей очевидностью показывают, что
интересовавшие Фридриха II вопросы продолжали обсуждаться при
дворе его сына, а возможно, и в Неаполитанском университете, ре¬
организованном Фридрихом II в 1224 г. Не в этих ли диспутах, в ча-
с гпости, следует искать начало философской системы Фомы Аквин¬
ского, получившего образование в области scientia naturalis именно
V магистра Петра Ибернийского? Тем самым интеллектуальные ин¬
тересы штауфеновского двора, обсуждавшиеся здесь практические
469
и теоретические вопросы могли отразиться на мировоззрении одно¬
го из крупнейших и влиятельнейших мыслителей средневековья.
Однако эти связи еще предстоит изучать.
* * *
Анализ текста “Книги об искусстве соколиной охоты” показал,
что перед нами плод многолетних исследований, сбора орнитологи¬
ческого материала, научных споров, в которых участвовали круп¬
ные мыслители: Леонардо Фибоначчи, Феодор Антиохийский и Ми¬
хаил Скот. В распоряжении автора книги были огромные финансо¬
вые возможности, позволявшие не только содержать значительный
вольер, зверинец и обслуживающий его персонал, но и приглашать
“специалистов” из арабских стран. Несмотря на то что формально
книга посвящена достаточно техническому, ограниченному сюжету,
нескольким редким и сложным видам охоты, в ней отразились пред¬
ставления Фридриха II о животном мире, о природе вообще, о ее вза¬
имоотношении с человеком. Человек может влиять на нее, исполь¬
зовать для своих надобностей. Но для этого он должен знать ее во
всей полноте. Чтобы приручить птицу, необходимо разбираться и в
анатомии, и знать необходимую для нее среду обитания, а для это¬
го - всю структуру мироздания, климаты, то, что тогда называли
смешением элементов. Таким образом, “Книгу об искусстве соколи¬
ной охоты” следует рассматривать как часть большого проекта соз¬
дания картины мира на основе отчасти эмпирических методов, отча¬
сти доступных штауфеновскому двору античных, арабских и средне¬
вековых научных трактатов.
1 Базовая рукопись: Bologna, Biblioteca Universitaria, ms. lat. 419 (717). Friderici
Romanorum imperatoris Secundi (Далее: Friderici...) De arte venandi cum avibus /
Ed. C. Willemsen. T. 1-2. Lipsiae, 1942; Kaiser Friedrich II. Uber die Kunst mit
Vogeln zu jagcn/Kommentar zur lateinischen und deutschen Ausgabe von
C. Willemsen. Frankfurt, 1970.
2 Friderici II. Liber de arte venandi cum avibus. Citta del Vaticano. Biblioteca
Apostolica del Vaticano, Pal. lat. 1071. Friderici II. Liber de arte venandi cum avibus.
Codex Pal. Lat. 1071. Facsimileausgabe und Kommentarband von C. Willemsen. Graz,
1969.
3 «Cum sepe lcgcremus liunc librum, ut fructum scientie caperemus et ne vitio scriptoris
aliquid remanserit corrigendum, finito prohemio invenimus, quod dominus pater nos-
ter subsequenter ordinaverat capitulum istud primo inter alia capitula, videlicet “De
modis, quibus habentur falcones’’; tamen inter capitulum istud et prohemium erant
carte non scripte, quibus repertis extimavimus aliquod aliud capitulum obmissum
fuisse, quod scribi debebat in eis; post spatium vero temporis, dum quereremus quoter-
nos et notulas libri istius, eo quod videbamus ipsum ratione scriptoris correctione egere,
invenimus in quibusdam cartulis quoddam capitulum, intitulatum “De plumagio fal-
conum”; quo capitulo docebantur differentie falconum per membra et plumagia ipso-
rum. Nos autem rememorantes dubietatis, quam habuimus, cum perlegendo librum per-
venimus ad capitulum predictum, quod prohemium sequebatur, ubi credebamus
470
•diquem luisse defectum, propterea quod cartas non scriptas vidcranuis ibidem, visum
lull nnhis, quod capitulum “De cognoscendis falconibus” capitulum “l)e hahendis
piccedere debet et quod ignotaet incognita, si querantur, reperiri non possunt
quia, quod cst incognitum, qualiter reperitur? - et, si accidit inveniri, non est ratione
■a leniie, sed fortune; propter quod, ut inventoris intentio non frustretur et avem unius
■.|M4 iei loco alterius non acquirat, vidimus preponendum esse capitulum, quo docctui,
qualiter eognoscantur falcones et in quibus conveniant et differant ratione plumagii et
uu’iuhiomm, capitulo, quo docentur, qualiter habeantur» (Biblioteca Aposlolica
Vain ana. Cod. Pal. lat. 1071. Fol. 52vB-53rB).
4 t ird J. Kaiser Friedrich II. als Jager oder Ein zweites Falkenbuch Kaiser
I nediichs II // Nachrichten der Akademie der Wissenschaften in Gottingen.
I Philologisch-historische Klasse. 1996. S. 150-151.
' lint коСюйников O.C. У истоков ренессансной книги: Две рукописные версии
фактата Фридриха II “Об искусстве соколиной охоты” // Книга в эпоху Воз¬
рождения. М., 2002. С. 5-23.
'• ‘(.hind convenit omnibus membris manifestum est quia indiget equitatione suavi, forti
ri mediocri, et unaqueque earum non multum fiat et leviter tollerandum; exercitium
auiein huiusmodi carminat calorem naturalem et expellit superfluitatem et preparat
membra ad acceptionem cibi. Et nisi esset verborum prolixitas, monstraremus quo-
modo delectatur singulus sensuum in ipsa arte... Reges autem si habeant delectationes
alias, ut comestiones, potationes, coitus et cetera, hoc non habent inquantum reges, sed
mquantum homines; inquantum enim sunt reges, non habent propriam delectationem
nisi venationem”. (Burnett Ch. Master Theodore, Frederick II’s Philosopher I I
Irderico II e le nuove culture. Spoleto, 1995. P. 277-281.)
1 I'tied J. ...Correptus est per ipsum imperatorem. Das zweite Falkenbuch
Fnedrichs II // Monumenta Germaniae Historica (Далее: MGH). Texte. Uberliefer-
ung Befunde - Deutungen / Hg. von R. Schieffer. Hannover, 1996. S. 111.
,((iuirennas. De arte bersandi. Le plus ancien traite de chasse de l’Occident / Ed.
< i. Tilander (Cynegetica 3). Uppsala, 1956.
4 ‘Reges namque Arabum mittebant ad nos falconarios suos peritiores in hac arte cum
multis modis falconum. Preterea non negleximus ad nos vocare expertos huius rei, tarn
de Arabia quam de regionibus undecumque, ab eo tempore scilicet, in quo primitus
pmposuimus redigere in librum ea, que sunt huius artis, et accepimus ab eis quidquid
melius noverant” (Friderici... Op. cit. T. I. P. 236).
1,1 iridcrici... Op. cit. T. I. S. 58.
11 Liber de animalibus Avicenne super librum De animalibus Aristotelis translatus ab
.uabico in latinum per magistrum Michaelem Scotum. Venetiis, 1508 (репринт:
liankfurt, 1961). Об этом переводе и его рукописной традиции см.:
D’Alverny М.-Th. L’explicit du De animalibus d’Avicenne traduit par Michel Scot //
Bibliotheque de 1’Ecole des Chartes. 1957. Vol. 115. P. 32-42.
1' В письме к Феодору Антиохийскому, сопровождающему математический
фактат “Цветок” (“Flos”) Леонардо утверждает, что написал его “по настоя¬
тельным просьбам одного очень близкого друга (т.е. Феодора. - О.В.), хотев¬
шего, чтобы я предложил ему способ решения проблем, касающихся птиц и
им подобных” (Scritti di Leonardo Pisano matematico del secolo decimotcrzo /
A cura di B. Boncompagni. Vol. 2. Roma, 1862. P. 247).
11 Вполне возможно, что обращение “fili mi carissime Manfride”, присутствую¬
щее в ватиканской рукописи, было добавлено по требованию самого Ман¬
фреда, редактировавшего текст, с целью придать больший авторитет своей
власти, представляя себя как любимого сына покойного императора, что бы-
ио недалеко от истины. В версиях, содержащих все 6 книг, по которым сдела¬
но издание Карла Виллемзена, стоит посвящение vir clarissime M.S. (Mazarine
471
Ms. lat. 3716, XV век) и vir clarissime M.E. (Bibl. univ. Bologna, Ms. lat. 717,
XIII век). Возможно, имеется в виду султан Египта Малик ал-Камил
(Luciani S. И trattato di falconeria dell’imperatore Federico II // Archivio Storico per
la Calabria e la Lucania. 1933. Anno 3. P. 170-173). Виллемзен, несмотря на вер¬
сию старейшей болонской рукописи, придерживается чтения MS., полагая,
что имеется в виду Михаил Скот (Kaizer Friedrich II. Op. cit. S. 10), что, однако,
также сомнительно, поскольку Михаил умер в то время, когда “Книга об искус¬
стве соколиной охоты” еще не была написана или во всяком случае не была за¬
кончена, чтобы получить посвящение. Насколько мне известно, никакой точ¬
ной трактовки этой абревиатуры на сегодняшний день предложено не было.
14 Friderici II. Op. cit. S. 1-2.
15 Сравни введение к “Сокровищу” Брунетто Латини или “Апологетическую
книжечку” к “Зерцалам” Винсента из Бовэ, где также используются длинные
периоды. Li livres dou Tresor de Brunetto Latini / Ed. F. Carmody. Berkeley, 1947.
P. 17-18; Von den Brincken A.-D. Geschichtsbetrachtung bei Vincenz von Beauvais.
Die Apologia Actoris zum Speculum maius // Deutsches Archiv fur Erforschung des
Mittelelters. 1978. Bd. 34. Heft 2. S. 465ff.
16 Alessio G. Note linguistiche sul Liber de arte venandi cum avibus // Archivio Storico
Pugliese. Vol. 16. 1963. P. 128-129. Латынь “Книги об искусстве соколиной
охоты” не следует, однако, сравнивать с цицероновским стилем Великой ку¬
рии или гуманистов XII в. Синтаксис трактата, напоминающий синтаксис Са-
лимбене, очень далек от классических правил и более близок разговорному
языку.
17 De auctore. “Auctor est vir inquisitor et sapientie amator Divus Augustus Fredericus
secundus Romanorum imperator, Ierusalem et Sicilie rex” (Friderici... Op. cit. T. I.
S. 2).
18 Ibid. S. 4. В другом месте Фридрих II объясняет смысл соколиной охоты, ко¬
торая для одних является средством насыщения, для других досужим время¬
препровождением, для третьих поводом похвастаться лучшими соколами.
Отвергая все эти мнения, автор подчеркивает, что достоинство сокольника
только в искусности его птицы и, соответственно, его самого, который смог
изменить саму природу хищника и приручить его (Ibid. Т. 1. S. 164-166). Спо¬
ры об относительном благородстве разных типов охоты, об иерархии охот¬
ничьих птиц часто встречаются в средневековой литературе об охоте и более
позднего времени (Strubel A., De Saulnier Ch. La poetique de la chasse au Moyen
Age. Les livres de chasse du XIVе siecle. P., 1994. P. 134-139).
19 Friderici... Op. cit. T. I. S. 5. Именно из-за природного страха перед человеком
основой приручения хищников у Фридриха II было зашивание глаз: “Facies
namque humana terribilis est falconibus, sicut et aliis animalibus, unde illud: facies
hominis facies leonis. Propterea deciliatus recordatur illius temporis, in quo captus fuit
Silvester ab homine, qui tunc, videns faciem hominis, perterritus fuit ex ea. Propter hoc
ad faciem hominis magis timet, tamquam insuetam sibi, horridam et nocivam. De per¬
sona igitur hominis magis timent et inquietant se illi falcones, quorum ciliatura non
paulatim, sed repente movetur totaliter, et longe magis illi falcones, qui sine ciliatura
penitus et sine capello mansuefiunt, quern modum iam reprobavimus” (Ibid. T. I.
S. 201).
20 Эта мысль выражена и в послании 1238 г. его сыну Конраду IV (Historia diplo-
matica Friderici II / Ed. J.-L.-A. Huillard-Breholles. Vol. V. P. 274-275). Сравни по¬
слание 1232 г., с которым Фридрих II обращается к профессорам различных
университетов, объявляя им о сделанном под его покровительством переводе
книг Аристотеля: (Ibid. Vol. IV. 2. Р. 283-285).
21 Friderici... Op. cit. T. I. S .5.
472
I iik . Фридрих II описывает привычку сокола срываться с руки п взлетать, ко-
1 он привязан. Чтобы он не слишком вредил себе этим, его надо приучить
и шпать вверх, а не в бок и не вперед, тогда вредная привычка станет хоро¬
шей, “постепенно превратившись в природу”. “Sic igitur faciendo, I'alco dimillcl
iilias diverbcrationes malas et assuescet bonas. Unde iste diverbcrationes bone, quas
.r.sneseel, vcrtentur ei per consuetudinem in quandam naturam (курсив мои.
0 //.), el ex hac consuetudine amabit diverberare se ad altum” (Ibid. S. 199). И дру-
1 ом месте он критикует тех, кто из зависти к конкурентам начинает охотпть-
i я с неприрученной птицей, из-за чего она не реагирует на приманку и улета-
г I: “...odit hominem et loyrum, et falco ex hiis redditur non diligens loyrum, tamquam
non natnrale sibi, et amat magis aves, quas naturaliter appetit et rapit” (Ibid. T. II.
S. 190). Таких примеров воспитания у сокола “привычек” (consuetudines), ко-
юрые йотом становятся его природой, можно привести очень много.
’' “Inienlio vero nostra est manifestare in hoc libro de venatione avium ea que sunt sicul
sunl, et ad artis certitudinem redigere, quorum nullus scientiam habuit hactenus nequc
ailem” (Friderici... Op. cit. S. 2).
4 "Mechanica septem scientias continet: lanificium, armaturam, navigationem, agricul-
iin am, venationem, medicinam, theatricam” {Hugo de Sancto Victore. Eruditio didas-
( alica, II, 21 //PL. Vol. 176. Col. 760).
’’’ < m.: Alessio F. La filosofia e le “artes mechanicae” nel secolo XII // Studi medievali,
1 serie, VI, 1965. P. 71-161; Sternagel P. Die Artes mechanicae im Mittelalter.
Uegriffs-und Bedeutungsgeschichte bis zum Ende des XIII. Jahrhunderts. Miinchen,
1966, особенно S. 54-61, 67-117; Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время,
I руд и культура Запада. Екатеринбург, 2000.
'и Michael Scotus. Liber Introductorius. Bibliotheque Nationale de France. Nouv. acq.
lat. 1401. Fol. 40.
4 ('aid Mariani M. Federico II e le “artes mechanicae” // Federico II e 1’arte del
Duecento italiano / A cura di A. Romanini. Galatina, 1980. Vol. 2. P. 259-275.
,,( Friderici... Op. cit. T. I. S. 3.
“Ars venandi est collectio documentorum, quibus sciunt homines ad opus suum dep-
ichendere animalia non domestica cuiuscumque generis vi vel ingenio. Venatio autem
nichil aliud est quam motus et exercitium, que eo studio fiunt, ut huiusmodi animalia
capiantur” (Ibid. T. I. S. 3-4).
“Est igitur materia huius libri ars venandi cum avibus, cuius partium quedam consis-
lii in contemplando seu in sciendo, que theorica dicitur, reliqua in operando, que prac-
lica dicitur, rursus quedam pars de generali contemplatione, tarn eorum, que spectant
ad theoricam, quam eorum, que spectant ad praticam, reliqua vero de speciali consid-
cratione eorundem”. “Modus agendi est prosaicus, proemialis et executivus.
Fxccutivus vero multiplex, partim namque divisivus, partim descriptivus, partim
dcscriptivus, partim convenientiarum et differentiarum assignativus, partim causarum
inquisitivus. Et sunt alii modi, quos sequimur, ut in libro patet” (Ibid. T. I. S. 2).
4 Ibid. T. I. S. 8.
Ibid. T. I. S. 10. Фридрих II имеет в виду “Историю животных”. VIII, 38.
и Ibid. Т. I. S. 39. В ватиканской рукописи (fol. 15г) есть изображение галеры, с
которой мореплаватели охотятся на уставших во время перелета птиц. Во
время таких плаваний Фридрих II мог сделать свое наблюдение. На том же и
па следующем листе очень натуралистично изображены стаи журавлей.
'1 Isidorus Hispalensis. Etymologiae, XII, 7, 14-15 // PL. Vol. 82. Col. 460-461.
г> Такое толкование приводится уже у Рабана Мавра: Rabanus Maurus. De rerum
naturis, VII // PL, 111, col. 244, в XII в. - у Гуго из Фуйуа {Aviarium), в XIII в. -
у Джованни да Сан-Джиминьяно (Liber de exemplis et similitudinibus rerum). Ин¬
тересное по жанру и по обилию предложенного материала исследование о
473
журавле в средневековой картине мира предложил недавно Бодуэн ван ден
Абель: Van den Abeele В. Migrations medievales de la grue // II mondo animale.
Micrologus. 2000. VIII. 1. P. 65-78.
36 Friderici... Op. cit. T. I. S. 39.
37 Li livres dou Tresor de Brunetto Latini. P. 147: De la grue: “Grues sont oisiaux qui
vont a eschieles en maniere de chevaliers qui vont a bataille. Et touz jors va l’une
devant 1’autre, ausi come confanoniers et guierre des autres”.
38 “Adeo autem paucitas ovorum est in vulturibus, quod vidimus vulturem in nido suo
unicum ovum ponere et unicum cubare, cuius rei experientiam pluries habuimus,
quamvis Aristotiles dicat in libro suo animalium, quod nunquam visi fuerunt nidi
neque pulli vulturum” (Friderici... Op. cit. T. I. S. 56; Aristoteles. Historia animalium.
6, 5; 9, 11). В другом месте Фридрих II рассказывает, что кукушка откладыва¬
ет яйца в чужие гнезда, “cuius rei veritatem experientia didicimus”, после чего
следует вполне правдоподобное описание птенца кукушки (Ibid. S. 51).
39 Historia animalium. 563а, 5-12. (См. перевод В.II. Карпова: Аристотель. Исто¬
рия животных. М., 1996. С. 243-244).
40 Алистэр Кромби лишь упоминает “Книгу об искусстве соколиной охоты”
в своем последнем фундаментальном труде: Crombie A. Styles of Scientific
Thinking in the European Tradition. The History of Argument and Explanation
especially in the Mathematical and Biomedical Sciences and Arts. Vol. 1. L., 1994.
P. 300, 431-^-32. Крупнейший специалист по истории средневекового ари-
стотелизма, кардинал Мартин Грабман специально изучал вопрос о связи
мировоззрения Фридриха II с перипатетической традицией, но и он, как
это ни странно, не знаком с текстом “Книги об искусстве соколиной охо¬
ты” (Grabmann М. Kaiser Friedrich И. und sein Verhaltnis zur aristotelischen und
arabischen Philosophic // Stupor mundi. 2. Auflage / Hg. von G. Wolf. Darmstadt,
1982. S. 32-75).
41 Доротса Вальц и Бодуэн ван ден Абель приводят открытые и завуалирован¬
ные цитаты из Аристотеля в книге Фридриха II. Исследователи, однако, не
идут дальше вывода об относительной зависимости императора от аристоте¬
левской зоологии: Walz D. Das Falkenbuch Friedrichs И. // Le scienze alia corte di
Federico II. Micrologus II. 1994. P. 161-184. Van den Abeele B. L’empereur et le
philosophe. L’utilisation de la zoologie d’Aristote dans le De arte venandi cum avibus
de Frederic II de Hohenstaufen (1194-1250) // Archives Internationales d’Histoire des
Sciences. 1999. Vol. 49. P. 240-251.
42 Зубов В.П. Аристотель: Человек. Наука. Судьба наследия. М., 2000. С. 151
и след.
43 Aristotiles. De partibus animalium, 645a 4-10.
44 По такой схеме птицы описываются, например, в иллюстрированной энцик¬
лопедии Рабана Мавра “De universo” (то же, что “De rerum natura”), в рукопи¬
си середины XI в., которую мог знать Фридрих II: Montecassino 132,
ff. 216-226. Такие морализованные описания птиц с успехом перекочевали в
позднесредневековые энциклопедии (например, Фома из Кантимпре и Бру-
нетто Латини), став частью самых распространенных в средневековом обще¬
стве представлений о животном мире. Во времена Фридриха II они приобре¬
тают особую популярность: Pacht О. Early Italian Nature Studies and Early
Calendar Landscape //Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1950. Vol. 13.
P. 23.
45 “Accidat, quia pugnant, cum instet tempus coitus earum, sive quod matres pugnant
cum filiis, ut expellerant eos a se, quia volunt iam intendere generationi aliorum filio-
rum, sive propter hoc, quod fatigantur in redeundo tantum, quod sanguis exit de
naribus earum, quo sanguine, quando se perungunt, penne et plume earum cruentan-
474
mi ri mviscanlur cruore, sivc propter aliud accidat, adhuc ignoramus” (h'riderici... Op.
mi I. II. S. 67-68; T. I. S. 46-47).
1.1 ■ \n\toti,h,s. Historia animalium, 597a, 4-9 (курсив мой. - О.И.). Оту точку зрения
примяли и некоторые средневековые компиляторы, например, Фома in Кан-
niMiipe: Thomas de Cantimpre J. Liber de natura rerum. Vol. 55 (cm.: Van dm
AhcclcH. Op. cit. P. 247. N37).
ftnlrrici... Op. cit. T. I. S. 19.
1.1 Ibid. T. I. S. 55.
14 Когда я начал искать в средневековых энциклопедиях свидетельства о бело-
щекой казарке, я обнаружил, что эта работа уже сделана - гораздо лучше,
чем мог бы это сделать я - Майке ван дер Лугт, на чье исследование я здесь
ориентируюсь. Van der Lugt М. Animal legendaire et discours savant medieval. La
binnacle dans tous ces etats // II mondo animale... P. 351-393. Голландская иссле¬
довательница приводит материал, связанный с Салернской школой, в кото¬
рой белощекая казарка обсуждалась (Урсон Салернский в комментариях на
“Афоризмы” Гиппократа) в связи с вопросом о возможности самозарожде¬
ния (например, насекомых из продуктов гниения и т.п.). См. также “Салерн¬
ские вопросы”, ок. 1200 г. Questio 138: Queritur quare quedam animalia nascuntur
ex arboribus, ut avis quedam; questio 171: “Queritur qualiter aves nascuntur in
:u bore” (The Prose Salernitan Questions / Ed. B. Lawn. L., 1979. P. 68-69; 89-90).
T’riderici... Op. cit. T. I. S. 24. Сравни: Ibid. S. 37.
4 Salimbene de Adam. Chronica // MGH. Scriptores. Bd. 32. Hannover; Leipzig,
1905-1912. S. 350-352.
v h'riderici... Op. cit. T. I. S. 58. В одном месте космологического труда “Введе¬
ние” Михаил Скот ссылается на проводившиеся Фридрихом II опыты над ку¬
риными яйцами: “Quia gallina tunc febricitatur febre calida et facta debilis gerit
curam de illis in nido, nec potest earn ea nimis calefacere suo calore, quo decoquan-
mr, et istud fecit probare dominus imperator Fridericus multoties et ita est reperta ver-
iias corundem, sciendo, quod multe sint partes mundi, in quibus ova non supponuntur
gallinis sed mulieres ea portant in sinu per aliquot dies et pullificant” (Ms. Clm 10268.
lol. 117rB).
^ Иов. 39, 13-16.
'' В этом резонно видели некоторую односторонность описаний Фридриха II:
Zahlten J. Medizinische Vorstellungen im Falkenbuch Kaiser Friedrichs II. // Sudhoffs
Archiv fur Geschichte der Medizin und der Naturwissenschaften. 1970. Bd. 54. S. 88.
Фридрих II оправдывается тем, что хочет избежать многословия и будет рас¬
сматривать лишь те органы, которые касаются интересующих его проблем:
“Nos etiam prolixitatem fugere volentes, et quoniam ad nostrum propositum non spec-
tat, non dicemus exquisite omnia de naturis membrorum, sed ilia, que nostro proposi-
lo pertinent, et a capite sumemus exordium” (Friderici... Op. cit. T. I. S. 65).
л Ibid. S. 86-87.
Cole J. A History of Comparative Anatomy from Aristotle to the Eighteenth Century.
L., 1949. P. 477. Описание копчиковой железы Ван ден Абель обнаружил в
“Моамине”: Van den Abeele В. La fauconnerie au Moyen Age. Connaissance,
affaitage et mddecine des oiseaux de chasse d’apres les traites latins. P., 1994. P. 177.
s/ Zahlten J. Op. cit. S. 79.
Ibid. S. 92-93.
v; Именно эту связь должен был иметь в виду Аймерик де Пегильян, когда по¬
святил возвращению императора в Италию в 1220 г. сирвенту “Медицина”
(“La metgia”), в которой благородный император прославляется как опытный
врач, получивший образование в Салерно, “который знает всякое зло и доб¬
ро, лечит каждого согласно его болезни и никогда не просит вознаграждения,
475
а наоборот, сам дает его. Этот “врач”, подобно Александру, завоевавший сч*
бе Империю, должен излечить раны своих друзей, которые “найдут в нем со
вет и добрую защиту” (Poesie provenzali storiche relative all’Italia / A cura di
V. De Bartolomaeis (Fonti per la storia d’ltalia). Vol. I. Roma, 1931. P. 247-249).
60 Urso von Salerno. De commixtionibus elementorum libellus / Hg. W. von Stiirnei.
Stuttgart, 1975.
61 Friderici... Op. cit. T. I. S. 85. Сравни: Аристотель. Физика. 231a-b.
62 Friderici... Op. cit. T. I. S. 87.
63 Ibid. T. I. S. 176. Сравни : S. 126.
64 Ibid. T. I. S. 44.
65 Et hoc totum opinamur accidere ex motu superiorum et diversis aptitudinibus materie,
in qua agit (Ibid. T. I. S. 120).
66 Ibid. T. I. S. 78. Сравни: “Et omne ponderosum tendit ad centrum” (Ibid. T. I. S. 107).
Возможно, под псевдоаристотелевским сочинением следует понимать извест¬
ный с середины XIII в. трактат псевдо-Евклида “De ponderoso et levi”. См. о
нем: Crombie A. Medieval and Early Modem Science. Garden City, 1959. Vol. 1.
P. 36.
67 Friderici... Op. cit. T. I. S. 110. Трудно не поддаться соблазну сравнить этот ин¬
терес к полетам птиц с опытами Леонардо да Винчи.
68 Ibid. Т. I. S. 56.
69 Ibid. Т. I. S. 64-65.
70 Urso von Salerno. Op. cit. S. 76-92. “Generative virtutis operatio varia reperitur
secundum diversitatem rerum corrumpendarum et generandarum vel nutriendarum”
(Ibid. S. 90). Далее Урсон приводит примеры из животного мира. “Perl'icit
autem sic virtus generativa suas operationes per qualitates, quia corruptio fit resolu-
tione vel inspissatione” (Ibid. S. 91). Сравни: “О возникновении и уничтожении”.
Кн. 1,4-5, 319Ь 5-320а 19.
71 The Prose Salernitan Questions... Questions 120 (P. 56-57), 167 (P. 85-86), 168
(P. 86-88), 265-267 (P. 128-129).
72 Friderici... Op. cit. T. I. S. 34.
73 Zahlten J. Zur Abhangigkeit der naturwissenschaftlichen Vorstellungen Kaiser
Friedrichs II von der Medizinschule von Salerno // Sudhoffs Archiv fur Geschichte der
Medizin und der Naturwissenschaften. 1970. Bd. 54. S. 209.
74 Аристотель. Физика. Кн. II. Гл. 8.
75 Friderici... Op. cit. T. I. S. 3.
76 “Ab homine elongari se falconem est sibi naturale, remanere vero cum homine est sibi
accidentale, et facilius retrahitur ad id, quod est sibi naturale, quod per se facit, quam
redire ad artificiale, quod per se non facit, sed falconarius facit ipsum hoc facere”
(Ibid. T. II. S. 211).
77 Ibid. S. 87.
78 “Que vero aves (praeni. - O.B.) nidificant et de aliqua materia student facere ipsum
nidum - de magis convenibili materia pro se, ovis et pullis - et student illam materi-
am tali connexione intricare et iungere, quali homo vix posset construere meliorem”
(Ibid. S. 52).
79 Ibid. S. 48.
80 “Ex hac autem rudi et inordinata rerum iactantia ordinata et admiranda rerum proces-
sit series, dum summi artificis potentia creata eiusque sapientia humanam rationem
effugiente soluta, discreta potestatis sensualitate accensa, transeundi desiderio in
actum (курсив мой. - O.B.) sue potestatis creantis imperio effrenata, sitibunde tran-
sitionis fluctuanti iocunditate quasi simplicissima advenientium substantialium acci-
dentaliumque applicatione formarum induta in ea simpla, sensualia et discreta actu
prodiit, quibus sola potestate innitebatur, scilicet in quatuor elementa, que cum essent
476
•' и | и и .1, cianl quanta, qualia, localia, temporalia, composila, simpla, paitimn omiiimii
Iml и-in la idenlilatem” (Urso von Salerno. Op. cit. S. 43-44). Наряду c “Книгой <>(>
in ryu i нс соколиной охоты” этот трактат Урсона может быть сопоставлен с
11рпinn ом” к “Мельфийским конституциям”, где существование государства
• UK m Iочника нрава, согласно политической традиции, идущей от Августина,
шмк повивается исходя из Шестоднева и Грехопадения. Die Konstitutioiicn
И mliк lis II. lur das Konigreich Sizilien / Hg. W. Stumer. Honnover, 1996 // MGH.
( nnsiiiuiioHcs et acta publica imperatorum et regum. T. II. Supplementum.
\ MS 148.
111 ' Non cuim ad litteram credendum est Deum excostasse primum hominem. Sed dicet
uliqiiis cadem ratione plures homines et feminas tunc posse creari et adhuc posse Nos
• In nuns verum esse, si divina voluntas esset, quia ut aliquid sit natura operante,
iiri esse est divinam voluntatem praecedere (Wilhelm von Conches. Philosophia. I.
\IM / Fd.von G. Maurach. Pretoria, 1980. P. 38-39).
11' (if cyory T. La nouvelle idee de nature et de savoir scientifique au XIIе siecle // Idem.
Mundana sapientia. Forme di conoscenza nella cultura medievale. Roma, 1992.
V 118 -119. См. также: Мельникова ЕЛ. Образ мира: Географические пред-
i отления в Западной и Северной Европе. V-XIV века. М., 1998. С. 119-120.
11' Sun пег W. Friedrich II. Teil 2. Der Kaiser. 1220-1250. Darmstadt, 2000. S. 454-455.
Vpcon Салернский называет одну из природных сил, virtus quantitativa, - dis-
pensatri.x provida et discreta (Urso von Salerno. Op. cit. S. 95).
111 lieтрия животных. Кн. IX, 51.
,n "Nam si longas haberent tybias, nimis esset eis difficile se natando impellere, cum de
necessitate oporteret tybias ipsas propter ipsarum longitudinem nimis profunde attin-
gne et subintrare aquas, et cum aque in profundo tamquam magis distantes ab aere
lacilius ducantur, non facientes tantam resistenciam, dum una res videlicet infra tan-
tuin aqua ducatur, et in superficie propter attractionem aeris, quo aqua ipsa ambigitur,
magis sustineat corpus natans, et cum oporteat, quod duo ducantur natando per super-
liciein, videlicet ipsa aqua et aer, qui sibi coniungitur et opponitur, maiorem resisten¬
ciam faciant pedibus avis ducendo et extendendo eos in posterius et sic magis impel-
l.int. Avis ipsa, si tybias longas haberet, ducendo eas per profunditatem aquarum, non
posset facere talem impulsionem, dum non inveniatur tanta resistencia in profundo,
qualem facit cum tybiis curtis, que ducuntur per superficiem aque, que magis auxil-
latur impulsioni. Videmus enim exemplum in galeis, ut, si quando remiges volunt for-
nus navigare cum remis, non inmittunt multum profunde remos per aquam, sed susti-
nent ipsos alte, ducendo prope superficie aque ad hoc, ut, aqua ipsa prope superficie
icsistente, galea melius impellatur et velocius currat ... Habuerunt igitur huiusmodi
aves a natura tybias curtas ad melius natandum” (Cod. Pal. lat. 1071. Fol. 5vA-6rA).
Текст диспута был издан Клеменсом Боймкером: Baeumker С. Petrus de
11ibernia der Jugendlehrer des Thomas von Aquino und seine Disputation vor Konig
Manfred // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften.
IMiilosophisch-philologische Klasse. 1920. Bd. 8. S. 41-49.
H/ “Dubitavit rex Manfridus et quesivit a magistris utrum menbra essent facta propter
operaciones vel operaciones essent facte propter menbra; et fuerunt raciones ducte pro
cl contra; sed determinavit magister Petrus de Ybemia, gemma magistrorum et laurea
morum. Dixit ergo quod questio ista plus esset metaphisicalis pocius quam naluralis,
cl esset determinata in fine undecimi prime phylosophie” (имеются в виду послед¬
ние главы XI книги “Метафизики”. - О.В.).
0 диспуте как форме обучения и научного дискурса см.: Bazan В., Wippel J.,
1 'ransen G., Jacquart D. Les questions disputees et les questions quodlibetiques dans
les facultes de theologie, de droit et de medecine. Tumhout, 1985 (Typologie des
sources du moyen age occidental). P. 23-43.
477
89 Baeumker C. Op. cit. S.31-34.
90 “Patet ergo quod menbra sunt animalis propter virtutes, et menbrum et virtus propter
operacionem; menbrum enim non habens operacionem non debet dici menbrum nisi
equivoce” (Ibid. S. 47).
91 Имеется в виду, судя по всему, учение о естественном и неестественном дви¬
жении: Аристотель. О небе. Кн. III. Гл. 2. 300а 20-302а 9. Однако сравни:
“Нет ничего беспорядочного в том, что существует по природе и согласно с
ней, так как природа - причина порядка для всех вещей” (Аристотель. Фи¬
зика. Кн. VIII. Гл. 1. 252а 12-13 (перевод В.П. Карпова).
92 “Si ergo aves [viventes] de raptura sunt ordinate ad interficiendum alias aves, vel lupi
ad interficiendum oves, id non debet esse ex ordine nature et natura ordinante; natura
enim est causa tocius ordinacionis, et omne quod est preter ordinem, extra naturam
est, sicut habetur in libro celi et mundi. Unde in toto universo sunt quedam propter
quedam, id est viliora propter nobiliora... et quedam sunt sic ordinata ad invicem inter
species corruptibilium, ut sint quedam animalia sustentant se ad invicem. Et hoc est
causa pugne animalium; unde animalia curvorum unguium et comedencia cames
crudas pugnant cum omnibus animalibus, et hoc est quia inveniunt cibum et juva-
mentum vite in eis. Et ita ordinavit natura universalis omnia propter aliquod juva-
mentum Et non est inconveniens quod magis appareat benivolencia nature in una
specie quam in alia ; quamvis ex se natura se habet equaliter ad influendum, tamen
non equaliter res sunt preparate ad recipiendum influenciam. Et quia quedam animalia
naturaliter habent artem, propter hoc habent naturaliter instrumentum aliquod conve¬
niens illi arti per quod exercent operaciones illius artis; et quia anima humana est
potencia ad omnes artes, propter hoc habet aliquod instrumentum quod est in poten-
cia omnia instrumenta omnium arcium et hoc est manus. Dico ergo: non quia ungues
sunt curve, rapiunt aves, sed quia habent animam talem irascibilem et iracundam,
cujus organum non potest sustentari nisi per usum carnium crudorum, etiam neces-
sarium fuit nature ut faceret organa que faciliori modo possunt capere et retinere, et
hoc est per curvitatem in rostro et unguibus; unde illud non est ex necessitate materie
neque debet attribui casui, sed habent ista organa ex necessitate condicionis finis, non
absolute ex necessitate materie que attribuitur casui” (Baeumker C. Op. cit. S. 42-48.
Сравни: Friclerici... Op. cit. T. I. S. 64-65).
Анна Кото мина
КНИГА И ЕЕ ЧИТАТЕЛИ.
О ВОЗМОЖНЫХ РАКУРСАХ ПРОЧТЕНИЯ
СРЕДНЕВЕКОВОГО ШУТЛИВОГО ТРАКТАТА
В данной статье речь пойдет о “Евангелиях от Прях”, неболь¬
шим шутливом трактате неизвестного автора конца XV в., и исто
|мш его прочтения современными исследователями. Трактат проис¬
ходит из бургундской Фландрии1 и написан на французском языке.
) Iо художественный текст, легкое, светское чтение, интерес к кото¬
рому все возрастал к концу средневековья по мере появления все
(юныпсго числа грамотных читателей. Шутливый характер произ¬
ведения обозначен уже в названии, ибо какое “евангелие” может
оыть у Прях, за которыми еще в период поздней античности закре¬
пи иась в литературе репутация не только хозяек нити нашей судьбы,
но п ловких и вздорных старух, на проделки которых обществу по¬
рядочных людей остается только закрывать глаза2.
На столе передо мной лежит книга, выпущенная издательством
университета Монреаля в 1985 г. Это критическое издание “Les
l\vangiles des Quenouilles” с предисловием и комментариями профес¬
сора французской средневековой литературы канадского универси¬
тета Мак Мастери Мадлен Жей.
Мадлен Жей начала свой путь в науке в конце 1970-х годов с изу¬
чения позднесредневековых народных традиций, ритуалов, связан¬
ных с семьей и браком, и - шире - отношения к женщине, специфи¬
ческого для средневековой литературы и фольклора3. В этом кон¬
тексте исследовательский интерес к небольшому (1500 строк), но со¬
де ржательному произведению является более чем оправданным. Ве¬
чером за прялкой шесть (в одной из версий три) рассказчиц, простые
деревенские женщины, дают друг другу и своим читателям практи¬
ческие советы относительно способов разрешения всевозможных
жи тейских проблем, связанных со сферой, которая считается преи¬
мущественно женской - домашнее хозяйство, отношения с противо¬
положным полом, дети, лечение недугов. Пряхи пересказывают в
своеобразной манере около 230 поверий, примет и рецептов, касаю¬
щихся повседневной жизни. В “трактате” рекомендации Прях сведе¬
ны в короткие главы или “евангелия”.
Канадская исследовательница защитила диссертацию на тему
^Практическое знание. Анализ поверий “Евангелий от Прях”
(XV век)»4. Будучи литературоведом, М. Жей использует в своей ра¬
боте не только специфический круг источников и приемы анализа. Ей
нравится работать с произведениями “гетерогенного” характера -
479
сборниками новелл, поэтическими компендиумами, каталогами и спи
сками, где авторский замысел скрывается за множеством сюжетов к
сложными композиционными формами. В начале 1990-х годов она из
дала книгу об “обрамлении” в сборниках новелл5. Кажется вполне ло
гичным, что в последние годы исследовательницу привлекает проблс
ма гипертекста и новых возможностей, открывающихся перед учены
ми через новые формы презентации результатов научных исследова¬
ний с использованием компьютерных технологий6.
Дарственная надпись на канадской книге принадлежит руке аме¬
риканской исследовательницы, в прошлом профессора Принстон¬
ского университета, Натали Земон Дэвис. Этот краткий автограф с
посвящением, без сомнения, способен кое-что сказать о восприятии
нашего трактата современным научным сообществом. Он оставлен
одной из самых знаменитых современных женщин-историков, кото¬
рая, благодаря исследовательскому таланту и яркой самобытной ма¬
нере письма, прославилась на поприще изучения народной культуры
нового времени, взаимоотношений мужчин и женщин. Помимо хо¬
рошо знакомых нашей читательской аудитории книг “Дамы на обо¬
чине” (М., 1999) и “Возвращение Мартена Герра” (М., 1990), Натали
3. Дэвис была автором ряда программных теоретических статей, в
том числе работы “Некоторые задачи и проблемы изучения народ¬
ной религии”7. Нет ничего удивительного в том, что позднесредне¬
вековый трактат, написанный о женщинах и от лица женщин, при¬
влек внимание американской исследовательницы. Изысканное ост¬
роумие, сочный язык, множество подробностей, искусная компози¬
ция, особенно в более полной версии, когда повествование постоян¬
но перепоручается разным героям, игра смыслов, наводящая на
мысль о пародии, не могли не привлечь внимание Н.З. Дэвис.
Дарственная надпись свидетельствует, что книга была в 1990 г.
подарена доценту Санкт-Петербургского государственного универ¬
ситета Ю.П. Малинину, сферой интересов которого является обще¬
ственно-политическая мысль позднесредневековой Франции, ры¬
царская этика, мораль и политика8. Даже тему куртуазной любви
петербургский исследователь связывает главным образом с соци¬
ально-политическим контекстом9. В жесте поднесения нашей книги
в дар мужчине-исследователю, сосредоточенному исключительно
на “мужских” проблемах, можно усмотреть некоторую долю иро¬
нии. Рассказчицы-пряхи, непринужденно болтая о темах, которые
они считают самыми важными, неустанно сотрясают моральные и
этические устои, на которых зиждется не только рыцарская этика,
но само позднесредневековое государство. Пряхи советуют воинам
держаться на поле боя в сторонке от “горячих точек”; супруге, запо¬
дозрившей мужа в измене, отплатить ему тем же; а молодоженов,
вступающих в брак невинными, считают несчастными глупцами.
Ю.П. Малинин, очевидно, оценил подарок по заслугам, ведь он,
помимо всего прочего, был и остается одним из лучших в нашей
480
• 11миг шатоков литературных памятников эпохи средневековья.
Mi мунры” Филиппа де Коммина (М., 1987) и отрывки in “Кинги о
I | ыдг Женском” Кристины Пизанской в сборнике “Пятнадцать ра¬
ни к м орака” (М., 1991) знакомы нам по его переводам. Появление
и них киш' стало результатом сотрудничества между Ю.П. Мали¬
ниным к IO.JI. Бессмертным, который выступал в обоих случаях от-
m к I венным редактором изданий.
Между 1990 и 1995 гг. Ю.П. Малинин передал “Евангелия”
Ю II. Бессмертному. К этому времени уже вышла в свет книга пос-
'|« дпего “Жизнь и смерть в средние века” (М., 1991), в которой “ос-
иицепне субъективного восприятия демографических феноменов”
представлено “в их объективной взаимосвязи с особенностями эко-
1 и и нвеских ситуаций, экономических структур, политического уст¬
рице гва, культурной эволюции”10. Во вступлении к книге исследова-
Iеhi» подчеркивает, что в гораздо большей степени, чем «поиск хи¬
мер вроде пресловутых “всеобщих закономерностей”, его привлека¬
ют “дела и мысли живых людей”»11.
Недостаточность и лаконичность источников по демографии
• редпевековой Европы - отсутствие метрических записей до XVI в.,
редкость и фрагментарность налоговых списков и поземельных опи-
• ен располагало к использованию литературных текстов, особен¬
но для восстановления “субъективного восприятия демографиче¬
ских феноменов” прошлого12. Так, в главе о модели брака и брачно-
с III в XIV-XV вв. помимо грамот о помиловании, церковных доку¬
ментов и юридических памятников Ю.Л. Бессмертный использовал
произведения Эсташа Дешана, Жана де Мэна, Кристины Пизанской,
Жоффруа Делатур Ландри. При этом автор искал пути для “перехо¬
да от социологического уровня понимания взаимодействия между
социальными и демографическими процессами к уровню конкрет¬
но историческому” и подчеркивал важность поисков “более эффек¬
тивного метода анализа” источников13 для разрешения этой задачи.
В начале 1990-х годов сфера интересов ЮЛ. Бессмертного ста¬
на все более отчетливо смещаться в сторону изучения частной жиз¬
ни, повседневности, мотивов поступков и необычного поведения
нюдей прошлого. В это время был начат проект “История частной
жизни и повседневности в Европе до начала нового времени”.
Пометки на полях предисловия Мадлен Жей к изданию “Еванге-
ний от Прях”, принадлежащие руке Ю.Л. Бессмертного, могут дать
представление о том, что именно привлекло его внимание в первую
очередь в этом тексте. Двумя чертами отчеркнуты, в частности, сле¬
дующие слова: “первостепенное место в их рассказах отведено бра¬
ку, условиям личного преуспевания, способам вырастить послуш¬
ных детей, отношениям с женихом или мужем и детьми... они разде¬
ляют самые очевидные представления о здоровье и богатстве, сча¬
стье и несчастье”14. В нескольких местах карандашом выделено сло¬
во “пародия”15.
В 1995 г., после завершения мною дипломной работы, осно¬
ванной на анализе новелл Маргариты Наваррской16, Ю.Л. Бес¬
смертный предложил мне на материале “Евангелий от Прях” за¬
няться разработкой проблем, связанных с историей частной жиз¬
ни и повседневности. Он обращал мое внимание на возможность
извлечь из данного текста подробности, характеризующие повсе¬
дневную жизнь Фландрии после Столетней войны. Он призывал
меня отнестись бережно к уникальной литературной форме этого
произведения, соединяющего изысканную пародию с верностью
бытовым деталям, указывал на необходимость поиска возможно¬
сти донести до современной аудитории особый образ человека
конца XV в. во всей страстности его порывов и трогательности
привычек. Данная статья о том, что мне удалось, а что не удалось
сделать в данном направлении.
“Частный случай” - история одной из нескольких тысяч книг
монреальского издания “Евангелий от Прях”, пересекшей океан, по¬
павшей в Россию, переместившейся из одной ее столицы в другую,
побывавшей в руках нескольких исследователей - уже дает нам не¬
которое представление о специфическом круге проблем, традицион¬
но определявшем интерес к этому памятнику средневековой литера¬
туры. Все люди, имевшие отношение к этой книге, исследовали пре¬
имущественно народную культуру и роль женщин в средние века.
Единственный человек, занимавшийся в основном историей рыцар¬
ства, Ю.П. Малинин, избавился от нее, передав ее более заинтересо¬
ванному лицу.
Ретроспективный обзор случаев обращения в научной литерату¬
ре к интересующему нас тексту помогает понять, как складывались
существующие ныне подходы к его изучению и интерпретации.
Французские фольклористы, занимавшиеся сбором и системати¬
зацией народных поверий и традиций различных регионов Франции,
обратили внимание прежде всего на содержательную сторону
“Евангелий от Прях”.
В 1907 г. Поль Себийо, автор четырехтомного труда “Фольклор
Франции” (Париж, 1904-1907), опубликовал в “Обзоре народных
традиций” отзыв на издание, осуществленное Пьером Жанне в
1855 г. П. Себийо считал, что “многие практики и поверья изобра¬
жены там без купюр и с дотошностью, что делает очевидным совпа¬
дения с бытующими сейчас практиками и поверьями”17. Один из
лучших исследователей фольклора Арнольд ван Геннеп, в конце
30-х годов XX в. разработавший и внедривший комплексную систе¬
му работы по сбору и фиксации фольклорного материала, неодно¬
кратно цитировал “Евангелия от Прях” в “Фольклоре Фландрии и
французского Эно” (Париж, 1934). Например, следующее наблюде¬
ние одной из участниц посиделок рассматривается обоими специали-
482
• Iмми ми фольклору как один из “ритуалов первого дня поста”:
»м« ними 11омет сказала по этому поводу, что если кто в день Соло-
mi ммыч факелов окурит свои деревья, считайте, что точно весь этот
м»и у mm не будет ни гусениц, ни жучков”18. Совет, который дает
• ниш и I мрях своим подружкам относительно способов избавиться от
ир* дм I ел с и п повысить урожай фруктов, по форме и содержанию
мим иетствует рецептам “народной магии”. В короткой фразе указа¬
ми время и способ символического действия, которое должно приве-
• hi к же лаемому практическому результату.
Как классики фольклористики, так и их последователи стреми-
мin |. м (учить ритуалы, связанные с сельскохозяйственными работа¬
ми, акушерской практикой и другими сферами практической дея-
и пымкти, о которых вели свои беседы Пряхи, но оставляли без
внимании вопрос, с какой целью данные поверья и ритуалы описаны
«мммром “Евангелий”, являющихся художественным текстом. Ко¬
мичное имя Пряхи, которая “воспроизводит”, по выражению П. Се-
ипйо, описание магического ритуала, ставит под вопрос надежность
• I свидетельства. Не учитывая цели фиксации “воспроизведенных”
в I с кете поверий, исследователи-фольклористы оставляют фигуру
фаислятора” народных поверий за рамками своего анализа.
В конце 1970-х годов “Евангелия от Прях” попали в поле зре¬
нии Робера Мушамбле и Жана Делюмо в связи с их интересом к
“метрической загадке великого гонения на ведьм”. Тема ведов-
• ких процессов занимала французских историков, начиная с эпохи
романтизма и классической работы Жюля Мишле “Ведьма”
1Ко.> г. С ростом интереса к истории ментальностей и историче-
■ кий антропологии подходы к изучению средневековых ведовских
процессов коренным образом изменились. Историки стремились
попять, как представления людей эпохи позднего средневековья и
раннего нового времени повлияли на ужесточение преследований
деревенских знахарей. Они также пытались разобраться в том,
i вязаны ли эти представления с социально-политическими процес-
uimii, протекавшими на макроуровне. Объектом исследования
имл избран “культурный образ старой крестьянки-ведьмы, кото¬
рой известны магические секреты, формулы и тайны трав”. Образ
ведьмы рассматривался в историческом развитии и становлении.
Гаесказчицы-пряхи, по мнению историков, были способны расши¬
рить наши знания о складывании культурного образа ведьм и о
жизненных ценностях тех слоев населения, откуда в первую оче¬
редь происходили жертвы ведовских процессов. Если их литера-
I урные портреты отличались условностью, то их “болтовня” час-
in затрагивала вопросы, которые мы сейчас назвали бы “экзи¬
стенциальными”. Именно этот аспект содержания трактата при-
виск особое внимание историков ментальностей. Кроме уже упо¬
мянутых Ж. Делюмо и Р. Мушамбле в том же ключе о Пряхах ии-
( а и и Роже Вотье и Николь Бальмон19.
И»'1
483
Жана Делюмо интересовали, в частности, страхи Прях. В книге
“Ужасы на Западе (XIV-XVIII вв.)” (1978), которая появилась в рус
ском переводе в 1994 г., он квалифицирует их как “повседневные
страхи” и повествует о них в главе, посвященной “страху ночи”.
Здесь есть такие, например, пассажи:
“Слушайте все эту главу, и я скажу вам, если кто боится, как бы Кошмар
не подошел ночью к ее постели, пусть поставит табурет из ствола дуба перед от¬
крытым огнем, и коли он придет, то сядет там и вряд ли сможет подняться, по¬
ка не настанет светлый день, это вещь проверенная”20.
Ж. Делюмо указывает на то, что Пряхи считают причиной дур¬
ных снов “не психические явления” (как современные люди), а некое
одушевленное существо. При этом, в отличие от демонологов нача¬
ла нового времени, знание Прях пребывает, если можно так выра¬
зится, в “первобытном” состоянии, так как «они не различают клас¬
сы зловредных ночных существ, не видя разницы между домовым,
оборотнем, “кошмаром” и так далее». С некоторой долей одобрения
исследователь подчеркивает, что Пряхи “надежно вооружены своей
мудростью против ужасов ночи, потому что у них есть точные ре¬
цепты, помогающие справиться с кошмарами”21.
Внимание Робера Мушамбле привлекли рассказы Прях, касаю¬
щиеся темы счастья (например, такая его “разновидность”, как вне¬
запно обретенное богатство) и несчастья. В книге “Колдовство в де¬
ревне (XV-XVIII вв.)” он приводит пространные цитаты по изданию
Пьера Жанне, например, такие:
“Если мужчина нашел на своей рубахе паука, это примета того, что он бу¬
дет в этот день очень счастлив; и наподобие того, кто найдет лошадиную под¬
кову или ее часть, тому повезет. Глосса. Тут поднялась Франшон Большие
Титьки и сказала, что если кто найдет на земле перед завтраком серебряную
монету, это очень плохая примета, если, конечно, она не из золота —.
Так же, как и Жан Делюмо, Робер Мушамбле подчеркивает, что
знания и наблюдательность Прях служат им защитой от несчастий и
указывают путь к счастью. Для него существенно, что Пряхи счита¬
ют, будто события видимого мира дублируют некоторый скрытый
мир. Тщательные наблюдения за окружающей действительностью
(за движениями паука, неожиданными находками) позволяют им су¬
дить о “потустороннем” мире и изменять свою судьбу в положитель¬
ную сторону. Как и Ж. Делюмо, Р. Мушамбле подчеркивает, что, в
отличие от демонологов, Пряхи никак не оценивают и не рациона¬
лизируют потусторонний мир. Пряхи и их представления становятся
частью глобальной картины постепенного изменения отношения к
народной магии на протяжении нескольких веков.
Мадлен Лазар заключает книгу “Литературные образы женщин
в эпоху Ренессанса” (Париж, 1985) главой, посвященной образам
ведьм в литературе. Большая часть этой главы - о Пряхах. Исследо¬
вательница уходит от описания эмоциональных аспектов мировоз-
484
||н Mini Прях, останавливаясь на более обобщенной и целостной ха-
р»м-, irpurniKc. Анализу подвергаются не рассказы Прях, т.с. главы,
и 'in “евангелия”, а вступление и авторские ремарки. М. Лазар обра-
| и * и * I шшмапис на то, что, вопреки заверениям автора трактата об
уважаемое™” и “достоинстве” почтенных матрон, профессии Прях
м мч происхождение в глазах средневековых читателей выглядели,
мчичо говоря, “сомнительно”. В самом деле, одна из героипь-рас-
»к а пищ повитуха, другая - знахарка, третья - сводня и бывшая
проститутка. Четвертая происходит из Савойи, родины “колдов-
• кой” ереси, именуемой в источниках XV в. “водуйской”23. Неуме¬
ренные в еде и простодушно-откровенные, Пряхи часто выглядят
iMciiiiio. По мнению исследовательницы, комический эффект ис-
мопьзонап “автором новелл” для того, чтобы “при помощи шутовст¬
ва оОойти опасную (из-за ведовских процессов) тему и оставить рас-
мч.г», свидетельствующий о другом мире, нашедшем отражение в
крестьянских поверьях”24. Подход, лежащий в основе этой интер¬
претации, и, соответственно, круг рассматриваемых проблем - те
■кс, что и в книгах Р. Мушамбле и Ж. Делюмо.
Пели расположить существующие интерпретации “Евангелий от
11рях” в хронологической последовательности, станет заметно, что
исследовательская мысль движется по линии все большего акценти¬
рования литературного характера произведения и условности обра¬
ти рассказчиц. Если фольклористы рассматривают речи Прях на¬
равне с данными современных им полевых исследований, Ж. Делю¬
мо размышляет о реакциях и оценках пожилых дам как о факторах
исторической реальности, то Р. Мушамбле уже подчеркивает “лите¬
ратурный и условный характер” произведения, а М. Лазар статус
Прях интересует в качестве специфической черты, формирующей
ммшчные образы французской литературы периода Возрождения.
Параллельно с фольклористами и историками трактатом зани¬
мались и литературоведы. В 1977 г. вышла книга Габриэль Перуз
“Французская новелла XVI в. Образы жизни и времени”. “Евангелия
or 11рях” рассматриваются в первой главе этого исследования, пред¬
ставая перед нами в перспективе становления и развития жанра
“краткого повествования”. Согласно Г. Перуз, на французской почве
лог жанр достиг наивысшей точки своего развития в XVI в. с изо-
ьрстением и распространением книгопечатания и появлением массо¬
вого читателя. Таким образом, “Евангелия от Прях” стоят у истоков
процесса становления французской новеллы. В отличие от фолькло¬
ристов или историков, исследовательница-литературовед анализиру¬
ет повествовательные приемы, использованные в трактате, сосредо¬
точив внимание прежде всего на его художественной форме.
Г. Перуз оценивает трактат как “свидетельство магического
менталитета”, ценное тем, что “сам дух разговоров у камелька и
485
опыт тех, кто там собирается”25, передан с необычайной точностью.
Она связывает рождение жанра новеллы с тем, что в эпоху книгопе¬
чатания существовало множество устных рассказов, бытовавших на
протяжении столетий в Европе. Например, в главе “Евангелий” под
названием “Если кто преподнес в подарок своей даме в знак любви
на новый год ножи, считайте, что их любовь остыла”26, исследова¬
тельница видит намек на широкоизвестную историю “типа анекдо¬
та”. Таким образом, она вносит новое в интерпретацию данного тек¬
ста, указывая, что Пряхи не всегда повествуют только о магическом
практическом знании и связанном с ним опыте, иногда их “еванге¬
лия” рассказываются для острого словца или намекают на имевшие
место случаи. И все же исследовательница не сомневается в том, что
основой для данного произведения стали повествования, истории и
другие речевые формы, бытовавшие в специфическом женском де¬
ревенском обществе.
Изображение общества рассказчиков, каждый из которых инди¬
видуализирован - один из излюбленных приемов авторов сборников
новелл эпохи Возрождения. По мнению исследовательницы, лите¬
ратурная форма рамочной композиции в нашем произведении воз¬
никла как пародия на “Декамерон”, поскольку Пряхи изображены в
стиле сатир на женщин из группы произведений, относимых Г. Пе-
руз к так называемой Дискуссии о женщинах27. Она не ставит под со¬
мнение существование некоего круга “женщин за прялкой”, где ве¬
лись подобные разговоры, и считает, что именно этот круг получа¬
ет в образе Прях индивидуальное художественное воплощение.
Начало нового этапа в исследовании “Евангелий от Прях” отно¬
сится к началу 1980-х годов, когда кафедра истории средневековой
литературы Монреальского университета осуществила публикацию
ряда текстов, раньше безоговорочно считавшихся “историями, пред¬
ставляющими в большей мере фольклорный, чем научный инте¬
рес”28. Это шаг характеризует новое отношение к фольклорным, в
частности, памятникам, так как форма записи и способ трансляции
тоже становится одним из объектов изучения. Среди опубликован¬
ных текстов - сборник средневековых загадок на тему любви29 и
трактат Прях. Публикацию нашего текста, как уже было сказано,
подготовила Мадлен Жей, которая в 1982 г. выпустила моногра¬
фию, целиком посвященную интерпретации “Евангелий”. Если ее
предшественники уделяли внимание отдельным аспектам трактата
Прях, то М. Жей стала первым исследователем, который создал
концепцию этого произведения как самостоятельного смыслового
целого, обобщив уже сложившуюся традицию его прочтения.
Интерпретация “Евангелий” М. Жей заключается в том, что ве¬
рования, собранные автором трактата, представляют собой связную
систему, аналогичную мифологическому повествованию, которая
излагает космогонию, картину мира человека XV в. В конечном
итоге канадскую исследовательницу, точно так же, как и историков,
486
iiHiiiM'iniiiiixcM преследованиями ведьм, интересуют представления
• |м дмгиекоиого человека о мире. И под человеком, о котором идет
она понимает, как и ее предшественники, крестьянскую жен¬
щину. говорящую на “пикардийском наречии”. Разница в том, что
in I орики стремились понять, как представления людей, в частости
(рытвинок, повлияли на социально-политическую ситуацию пзуча-
• мин люхи. М. Жей интересует, какие формы, прежде всего литера-
I урные, принимали эти представления в изучаемое время.
Вслед за Р. Мушамбле, М. Жей начинает свой анализ с “евангс-
'ш1Г. касающихся исключения вредных и установления полезных
• 'актов, примеры которых я уже приводила. Через описание про¬
цедур, благодаря которым человек выстраивает свои отношения с
• И\культными силами, созданиями природы, с миром людей, эти тек-
• I i.i дают представление о том, каким образом человек определяет
• nnii социальный статус, и о том наборе средств, которые ему дос-
I умны для утверждения собственной власти.
Для канадской исследовательницы предметом особого внимания
и интереса являются структурные отличия средневековых поверий
• и поверий, бытовавших в первобытных обществах. Классические
магические тексты, изученные, например, К. Леви-Строссом, пред¬
полагают наличие трех участников - больного, целителя и общину,
к которой апеллирует магический текст, создаваемый магом для
(юлиного. В “Евангелиях” мы имеем дело с “домашней магией”, ко-
I да участника только два (знахарка и больной), а речи Прях являют-
I я руководством к действию. Приметы и рецепты Прях задают схе¬
мы мысли и действия, которые помогают организовывать личный
мир человека их социального круга.
М. Жей отмечает некоторую “асимметричность” в символиче-
| кой системе, организующей мир Прях. Ответственность за ситуа¬
цию часто перепоручается другому - мужчине, дьяволу, богу.
ГВпайте, что мужчина, который изменяет в браке, ни на что не го¬
ден. А если его жена делает то же самое, безусловно, он является
причиной того и другого зла, и ее надо считать расквитавшейся с
ним и не наказывать”30.) Перед нами, по выражению М. Жей, не “ан-
I ропоцентричная”, а “андроцентричная” система. Ее особенность в
гом, что она ассимилирует женское и дьявольское начала. Все это -
черты, характеризующие “деревенскую” и “женскую” средневеко¬
вую ментальность.
Анализ М. Жей сосредоточен на “смысловом ядре” текста, со¬
держащем речь Прях. Она учитывает наличие пародийного начала
и тексте, но относит его к смысловой периферии. По ее мнению,
глоссы “часто носят пародийный характер, вышучивая самую суть
поверья, содержащегося в основном тексте главы”. Вступление и за¬
ключение текста работают на создание эффекта иронии в отноше¬
нии рассказов героинь. Ироническое изображение слабости жен¬
щин, проявляющейся в семейных и любовных отношениях, прису¬
487
щих им способов несения ответственности исследовательница отно¬
сит к признакам “плохой социальной организации средневекового
общества”.
Мадлен Жей и Габриэль Перуз говорят об ироническом изобра¬
жении женского мира в “Евангелиях от Прях”. Ирония в отношении
к женщине, по их мнению, опирается на устойчивую традицию и
свидетельствует о “диспропорциях” в структуре средневекового об¬
щества. В конце 1980-х - начале 1990-х годов в “женских исследова¬
ниях” происходит переход от изучения “отношения к женщине” к
рассмотрению границ между женским и мужским мирами и способов
самоидентификации женщин или мужчин, характерных для той или
иной культуры или эпохи.
В 90-х годах XX в. в университете “Новая Сорбонна Париж-Ш”
работали несколько литературоведов, занимавшихся “женскими ис¬
следованиями”. Так, сотрудница этого университета Даниэль Ренье-
Болер написала для “Истории женщин на Западе” (Париж, 1990)
раздел “Женская речь”, а для “Истории частной жизни” (Париж,
1985) главу “Образы самого себя. Читая художественную литерату¬
ру”. Французская исследовательница описывает компанию пожилых
Прях как слаженный коллектив, имеющий свою иерархию и объе¬
диненный устоявшимися ритуалами, но главное - “вооруженный”
своеобразной речью. Она обращает внимание не на “естественность
и спонтанность” в речи пожилых дам, как это делали, например,
фольклористы начала века, а на “организованность” и “ритуализо-
ванность”, т.е. на строгий порядок чередования рассказчиц, на моно¬
тонную однотипность формы глав - “евангелий”. Речь выражает
знание, поэтому дает женщинам своеобразную власть.
Д. Ренье-Боллер обращает внимание на то, что автор произведе¬
ния часто в отступлениях останавливается на описании “предметов и
орудий женского труда”. Эта деталь его рассказа, с ее точки зрения,
предназначена для того, чтобы обозначить границы женского мира.
Особенности взаимоотношений гинекея с внешним миром состоит,
по мнению исследовательницы, в том, что женщины принимают та¬
кое разграничение мира. Однако их знания и их “властная” речь со¬
ставляют специфическую власть гинекея, которая позволяет им
“выйти за отведенные им границы”.
В качестве примера того, как сами Пряхи видят “силу” своего
слова, Д. Ренье-Боллер приводит следующую главу трактата:
“Нет ничего более верного, как то, что муж, который перечит тому, что
жена ему советует или приказывает сделать, и который ей противоречит, когда
она что-либо ему говорит, - суть лживый и преступный муж. Глосса. Действи¬
тельно, сказала Гомбад дю Фоссе, я видела множество чудес, произошедших с
теми, кто нарушил эту главу, вот хотя бы и мой крестник, который разбил ко¬
лено, потому что не хотел следовать совету своей матери’’31.
Так впервые наши героини рассматриваются на фоне темы вла¬
сти и ее специфических проявлений на границе женского и мужско-
488
"• мирим. Традиция описывать героинь трактата, как если бы они
'•ыни in тричсскими лицами, еще более укореняется в работах, но-
• 1ИШИ иных женской тематике.
I Ьчисдовательница из Лиона Мари-Терез Лорсен интсрпрстнру-
• I Тиапгелия от Прях” в том же ключе, что и Д. Рсньс-Боллер.
И I рактате Прях ее привлекают прежде всего те фрагменты п дета-
1п, которые указывают на различия между женскими и мужскими
up* дм пилениями об окружающем мире. Ее анализ основывае тся па
предположении о том, что в трактате с определенной долей художе-
• I т ипом условности записана “настоящая” речь женщин. Эта мысль
mi и риыс была высказана Габриэль Перуз. В статьях «Несчастья п
приме ты о несчастье в “Евангелиях от Прях”»32 и «Ведовской отвар
'" тредеп: женское знание и власть в “Евангелиях от Прях”»33 автор
представляет нам ряд психологически метких наблюдений над быст-
рм сменяющимися темами, тоном и эмоциональной окраской речи
I Ipnx. 11апример, она обращает внимание на то, что наиболее разно-
мира шой в выражениях и патетичной речь становится при разгово-
Р< по изменах мужей. По ее мнению, особенный эмоциональный на-
I ап, возникающий при обсуждении недостойного мужского поведе¬
ния, доказывает аутентичность записи женской речи, ведь фаблио и
прочая “женоненавистническая” литература, представляющая муж-
• кую позицию, равнодушна к изменам мужей.
Остроумной трактовке подверглись и “шутливые” глоссы.
М Г. Лорсен считает, что их назначение “сгладить” впечатление,
о< ывляемое разговорами о неприятностях, болезнях и несчастьях.
Вторая, после работы М. Жей, монография, целиком посвящен¬
ная нашему тексту, озаглавленная «Пряхи и клерк. Заметки по по¬
воду “Евангелий от Прях”» (1990), написана Анн Попер-Буше на ос¬
нове собственной диссертации «Исследование “Евангелий от
11рях“», защищенной в Университете Париж-Ш 13 января 1986 г.
Анн Попер-Буше уходит от трактовки образов Прях с точки
•рении специфически женской проблематики. Исследовательница
• читает необходимым дистанцироваться и от подхода Мадлен Жей.
11о сс мнению представления Прях о мире не следует “примитивизи-
ровпть”, соотнося их высказывания с мифами и “архетипическими”
(южстами, существующими вне истории. Ей кажется более плодо-
I норным рассматривать высказывания Прях в культурно-историче-
• ком контексте. Например, способ определять пол будущего ребен¬
ка по приметам, основанным на оппозиции правого и левого, был
широко распространен и известен со времен античности. Но в
“Евангелиях” этот способ описывается так, как это можно было
сделать только в исследуемую эпоху:
“Если беременная женщина носит своего ребенка больше на правую сторо¬
ну. и если она охотно ест мясо крупной дичи и домашнюю птицу, и если она
ичошо слушает разговоры о турнирах и состязаниях, считайте наверняка, что
• >ма носит сына’’34.
489
Большая часть монографии посвящена восстановлению куль¬
турно-исторического контекста, в котором проходили вечеринки
Прях, формировались их представления о мире и манера речи. В по¬
ле зрения исследовательницы попадают представления о простран¬
стве и времени, о животных, о силах природы, об отношениях в се¬
мье, о женском теле, свойственные эпохе, когда “жили” Пряхи. На¬
ибольшая сложность состоит именно в выстраивании контекста, так
как произведение структурно дробится на мелкие, не связанные ме¬
жду собой по смыслу части. Краткие и формально организованные
речи Прях не отсылают к контексту, по которому мы могли бы су¬
дить о применении поверий, пересказываемых ими, об отношении к
ним современников, их распространенности и т.д. Вводные форму¬
лы, глоссы и комментарии автора “работают” на создание эффекта
устной речи, но ничего не проясняют. Мы получаем высказывания
Прях “вырванными” из контекста. По мнению исследовательницы,
это дает повод усомниться в “аутентичности” народных поверий и
рецептов “домашней магии”, увидеть в “Евангелиях” некоторую
стилизацию под конвенциональные формы “народной” речи.
В заключении А. Попер-Буше отмечает, что, изучая трактат,
мы имеем дело с изображением специфической “культуры”, но
можно ли ее считать народной и общедоступной, остается воп¬
росом35.
Исследовательница считает свой метод интерпретации трактата
продолжением подходов, предложенных историками ментально¬
стей, в частности Р. Мушамбле и Ж. Делюмо. Свое понимание это¬
го произведения и образов Прях она строит на идее конфликта ме¬
жду ученой и народной культурой. Взаимоотношения Прях и клер¬
ка отображают этот конфликт на той стадии, на которой он нахо¬
дился в конце XV в.
Новым по сравнению с предшествующими интерпретациями
можно считать то, что в работе А. Попер-Буше рассматриваются
фигуры всех героев - как Прях, так и клерка, каждый из которых
представляет определенное мировоззрение и определенную соци¬
альную группу. Раньше клерк не интересовал исследователей: они
лишь констатировали тот факт, что в речи Прях привносятся опре¬
деленные искажения за счет авторских отступлений. Т.о. клерк во¬
площал определенную повествовательную “функцию”. Теперь он
стал “историческим героем”. А.Попер-Буше понимает отдельные
части вступления буквально и делает вывод о том, что автором про¬
изведения действительно был пожилой “клерк”, случайный гость на
вечеринке Прях и их верный “секретарь”. Она считает, что автор
принадлежал к духовенству, и сравнивает его с создателями знаме¬
нитых “женофобских” произведений, также происходивших из духо¬
венства: такими, например, как авторы латинского “Матеолуса” или
трактата “Пятнадцать радостей брака”. Это позволяет ей более де¬
тально исследовать конфликт двух культур и двух мировоззрений.
490
11 liiK, иоднсдем итог обзора подходов к интерпретации “Eiiaiirc
iiiil иг Ирих”, существующих на сегодняшний день в научной лиге
Iи» I у|и\ Но первых, трактат сложен по структуре и многопланов, п
и*» ной причине исследователи применяли к его изучению разнооб-
I••( iiiiiic* методы и акцентировали внимание на самых неожиданных
пках содержания. Во-вторых, выбор метода и подхода зависит
"I 1ою, с каким научным направлением или, фактически, с какой
• мучной группой идентифицирует себя исследователь. При видимом
ini июобразии общая тенденция в прочтении этого интересного па-
чч I пика прослеживается достаточно ясно.
( огласно существующим интерпретациям трактата Прях, чело-
иг к XV в., который в нем изображен, - это крестьянская женщина,
носительница устной традиционной культуры. Исследователи пыта¬
но oi понять ее эмоциональный мир и мир ее желаний. Современни¬
кам ома могла казаться ведьмой. Общество ограничивало актив-
in к ть женщины определенной сферой занятий. Коллектив таких
■мчмцин имел устойчивую, закрепленную традицией и поддержива-
« мую ритуалом структуру. Внутри этого коллектива бытовали спе¬
цифические рассказы и другие формы речи, тесно связанные с по-
|иедневной жизнью. Речь этих женщин давала им власть, так как
представляла собой определенное знание о мире. Речь организовы¬
вала их мир, ибо задавала образ мыслей и действий. Женская “куль-
I ура” находилась в конфронтации с мужской ученой культурой.
Представители последней выражали свое отношение к “ведьмам”
через иронию в их адрес.
Однако есть основания полагать, что существующие интерпре-
1.ИИ111 не исчерпывают всех смысловых пластов, которые содержит
но интересное произведение.
Исли рассмотреть посвященные “Евангелиям” работы с точки
I ре и ия литературного контекста, в который исследователи обычно
помещают их, бросается в глаза, что это по большей части произве¬
дения более поздние по времени. Историки ментальности использу¬
ют для сравнения с “Евангелиями” “Сельские беседы” Ноэля Дю
Фаиль, “Дижонские хижины” Этьена Табуро, сеньора Аккор, “По-
енделки” Гильома Буше и, конечно, книги Франсуа Рабле. Г. Перуз
рассматривает трактат на фоне сборников новелл XVI в. М. Лазар и
М.-Т. Лорсен отправляются в своей интерпретации от “Молота
Ведьм”, который появился во французском переводе в начале XVI в.
И статье М. Жей «Популярность “Евангелий от Прях”: разоблачи¬
тельный парадокс»36 для восстановления контекста берутся, в част¬
ности, фарсы и соти начала XVI в. А. Попер-Буше использует для
контраста “Трактат о суевериях”, описание поверий, созданное аб-
олтом Ж.-Б. Тьером в XVII в.
Выбор литературного контекста указывает на то, что исследо¬
ватели смотрят на “Евангелия от Прях” глазами читателя неспокой¬
ного для Франции XVI в. Именно в это время, благодаря расиростра-
491
нению практики книгопечатания, читательская аудитория расшири¬
лась за счет городского населения. С одной стороны, энергичная де¬
ятельность прежде всего лионских издателей привела к появлению
так называемой ярмарочной литературы с ее специфическими тема¬
ми. Книги рецептов, астрологические календари и травники, пропо¬
веди против ведьм, сборники занимательных и поучительных исто¬
рий, похождения ловких героев пользовались большой популярно¬
стью37. С другой стороны, читателей из городских слоев привлекало
искусство ведения приятной беседы и увлекательного рассказа, раз¬
витое в придворной среде. И.К. Стаф связывает вспышку интереса
к сборникам новелл, не только “авторским”, но и к компиляциям, с
интересом к искусству рассказа. Сборники новелл воспринимались в
некотором роде как учебники практики ведения приятной беседы38.
Можно предположить, что читатель XVI в. интересовался в пер¬
вую очередь полезными поверьями и рецептами, которыми делятся
Пряхи. Ведовские процессы только подогревали досужий интерес к
“бытовой магии” и к самим ведьмам, о которых в нашем произведе¬
нии говорят при помощи намеков и иносказаний, но с достаточной
очевидностью. Самих героинь трактата городской читатель воспри¬
нимал как ближайших родственниц ловких старух из фаблио и фар¬
сов, чьи незамысловатые желания воплощаются в жизнь простыми
средствами и которые никогда не остаются “внакладе”, а если и ос¬
таются, то не бывают этим особенно огорчены. Кроме того, читате¬
лей в XVI в. могла привлекать и манера говорить, свойственная Пря¬
хам: ведь они умеют коснуться самых щекотливых тем без грубости.
Современные исследователи, таким образом, следуют линии вос¬
приятия трактата, сложившейся в XVI в., и анализируют в первую
очередь поверья и приметы, манеру рассказывать и говорить, воз¬
можную связь Прях с ведьмами.
“Евангелия от Прях” были 5 раз изданы с 1480 по 1500 г. и 5 раз
в XVI в. Первое издание осуществил Колар Мансьон в Брюгге меж¬
ду 1479 и 1484 гг. Из 10 самых первых изданий 4 появились в Лионе.
Это издание Матиаса Гусса и Иоанна Шаблера (1482-1483 гг.), кото¬
рое хранится в Ныо-Йорке, в библиотеке Пьерпонт Морган (шифр
75064); два экземпляра издания Матиаса Гусса (1485-1487 гг.) из На¬
циональной библиотеки в Париже (шифры Res Y 731 и 732); издание
Матиаса Гусса (1498 г.) из рукописной коллекции Ротшильда, также
хранящееся в Национальной библиотеке (шифр IV 4 bis 50); издание
Клода Нурри (1501 г.) из муниципальной библиотеки Гренобля
(шифр Е 30109). Все издания трактата - это бумажные книжки отно¬
сительно скромного вида, часто (7 из 10 изданий) иллюстрированные
грубоватыми гравюрами на дереве, напоминающими лубок.
Мое короткое, но впечатляющее свидание с рукописными эк¬
земплярами “Евангелий от Прях”, хранящимися во Франции, вызва¬
ло острое желание поместить этот трактат в совершенно иной кон¬
текст.
492
Бремя сохранило две рукописи трактата. Болес краткая редак¬
ции храпи гея в музее Конде в Шантильи:
( liaiililly, mus£e Сопс1ё, 65439
Материал: пергамен. Переплет современный синего сафьяна.
Число листов: 126; 16 тетрадей; 1 кватернион + 1 кинион (л. IS об. Oc-
II.id) i 13 кватернионов+ 1 бинон (л. 125-126 - белые). Листы не пронумерова¬
ны lie i реклам.
Гилмер листа: 368x252 мм; текст: 228x160 мм; два столбца; 27 строк.
Письмо: книжная бастарда40. Одна рука, за исключением л. с 15 по 18 .
M.ipi ппалии той же рукой. Основной текст написан коричневыми чернилами.
Иллюминация: рубрики; малые инициалы красного и синего цвета попере¬
менно; 9 больших инициалов с филигранью. Две миниатюры акварелью в тех¬
нике гризайли в тонких золотых рамках: л. 1 - 113x70 мм - собрание Прях и
'I 10 104x74 мм - сидящие дама и ее возлюбленный обмениваются вопросами.
( Одержание: л. 1-18: Евангелия от Прях
л. 19^5 об. : 212 вопросов о любви 41
в. 45 об.-59: 41 математическая задача
л. 59-61: 6 групповых игр
л. 61—102 : 523 загадки
л. 102 об.-105: 50 вопросов о любви
л. 105-106 об.: Различные отрывки:
- 13 добродетелей этого мира
- три вещи, которые соответствуют этому миру
- шесть мало приемлемых вещей
- привычки и особенности собак
- вещи, которые невозможны
- два вопроса и два ответа
л. 107-122 об: 184 спора
л. 122 об.-124 об. : 34 ребуса
Редакция произведения из рукописи, хранящейся в Национальной
I шблиотеке в Париже, совпадает с печатным текстом первого издания:
Paris, B.N.fr. 2151
Материал: желтоватый покоробленный пергамен.
Переплет красной кожи плохой сохранности.
Число листов: 2+61+2; 8 тетрадей; 7 кватернионов и один тернион (непол¬
ный). Нумерация с I по LXI в правом верхнем углу лицевой стороны листа ру¬
кой рубрикатора. Исполнена красными чернилами. Современные бумажные
форзацы в начале и в конце.
Размер листа: 220x155 мм. Текст на полную страницу, 27 строк.
Письмо: книжная бастарда. Коричневые чернила, одна рука.
Иллюминация: рубрики разделяют главы и отделяют глоссы. Инициалы
поочередно красными и синими чернилами в начале каждой главы. Большой
инициал М на первой странице, внутри украшенный фигурой автора, сидящего
и своим пюпитром. Миниатюра темперой л. 1,90x90 мм изображает собрание
11рмх. Сильно попорчена.
Содержание: полная редакция “Евангелий от Прях” на 61 листе.
Последующие добавления: росчерки пера на л. 13 об., 14, 16 об. Четверо-
i пнпьс л. 23. Скорописью подпись Марии Люксембургской.
Рукописные экземпляры “Евангелий от Прях” не имеют коло¬
фонов. Ни во вступлении, ни в заключении трактата не указаны ни
493
дата изготовления книги, ни имя заказчика или автора (переписчи¬
ка). Однако особенности почерка, стиль иллюстраций и рубрикации
не оставляют сомнений в том, что книги были изготовлены в мас¬
терских Фландрии во второй половине XV в. В современном книго¬
ведении существует устоявшееся представление об изменении сти¬
листических особенностей фландрских книг во времени, соответст¬
вовавших этапам развития местных мастерских. Согласно периоди¬
зации, предложенной Л.М.-Ж. Делассе, книги трактата можно с уве¬
ренностью отнести к началу так называемого позднебургундского
периода, т.е. к 70-м годам XV в.42 Рукописные экземпляры появи¬
лись раньше, чем началось массовое издание произведения.
“Евангелия” записаны на пергамене. Иллюстрации, рубрики,
инициалы и текст создавали профессиональные иллюстраторы и
каллиграфы. Это значительно более дорогие, “аристократические”,
если можно гак сказать, экземпляры, нежели их печатные собратья.
Характер рукописных книг хорошо понятен при сравнении с печат¬
ными изданиями, вид которых гораздо более скромен и прост. Сам
факт существования дорогих рукописных книг указывает на то, что
изначально они предназначались для совсем другого читателя, чем
тот, который в конце XV-XVI в. покупал дешевые печатные оттис¬
ки трактата. Было бы вполне естественно предположить, что трак¬
тат Прях его первые читатели воспринимали несколько иначе.
Во Фландрии существовало три основных центра изготовления
рукописных книг - Брюгге, Моне и Гент. Мастерские Фландрии не
представляли собой ничего особенного до 40-х годов XV в., когда
герцог Филипп Добрый своими заказами и поддержкой не стимули¬
ровал их активность. Большая часть книг в этих мастерских изгото¬
влялась для библиотеки герцога или для его приближенных.
Герцог и его сын не только заказывали и охотно принимали в
дар книги, они платили из казны жалование “людям пера”. В разное
время придворные должности занимали хронист Оливье де Да
Марш, поэты Мишо де Тайлеван и Пьер Мишо, переводчик Жан
Миело и другие. Интеллектуалы, подвизавшиеся при других дворах,
как, например, секретарь пап Николая V и Феликса V Мартен Ле
Фран, посвящали герцогу Филиппу свои произведения. Многие при¬
дворные и должностные лица писали мемуары и трактаты на злобу
дня, как, например, первый камергер Филлипа Доброго Жильбер де
Данной или первый канцлер ордена Золотого Руна Жан Жермен.
Литературная жизнь при бургундском дворе процветала43.
Среди книг, изготовленных в 40-90 годы XV в. в мастерских Брюг¬
ге, Гента и Монса, наиболее известны исключительно богато иллюст¬
рированные хроники и часословы. Помимо них делались копии рома¬
нов, в том числе переводных, прозаические переложения романов
XIII-XIV вв., дидактические поэмы и трактаты, переводы из античных
авторов, трактаты политической направленности. Многие книги со¬
держат произведения местных мастеров изящной словесности.
494
( ^временная наука без колебаний считает регионом происхож¬
дения "Евангелий от Прях” фландрийские владения бургундского
I ерцога между Аррасом и Ипром. Об этом свидетельствуют нгиоль-
юилние выражений местного диалекта и упоминание топонимов.
Книги изготовлены в местных мастерских. Рукопись из Парижа со
держит на последней странице надпись, свидетельствующую о том,
■по книга принадлежала Марии Люксембургской, знатной даме од
ною из знаменитых пикардийских семейств, состоявших на службе
V бургундского герцога.
Литературная жизнь и книжное производство этого времени и
пой местности активно поддерживалось двором. Большинство
светских местных произведений тесно связаны с повседневной при¬
дворной жизнью, заданы вкусами и интересами придворных, адресо¬
ваны в первую очередь знатным читателям, окружавшим герцога, и
рассчитаны на их восприятие. И бургундские “люди пера”, и прибли¬
женные герцога больше интересовались рыцарскими турнирами,
чем дойкой коров. Способы снискать благосклонность герцога бы-
||н для них более животрепещущей темой, чем повышение урожай¬
ности плодовых деревьев. Тем не менее кто-то из людей этого кру¬
га заказал (и возможно сочинил) роскошную книгу с трактатом об
обычаях и приметах крестьянских женщин.
Что мы можем узнать из “Евангелий” об этой среде и этих лю¬
дях? Какой смысловой пласт трактата Прях сохранил следы влияния
придворной культуры? Тщательно исследованная книга может ска¬
зать нам многое о человеке или о группе людей, которые иницииро¬
вали ее появление и которые ей пользовались.
Социальная история книги, разрабатываемая школой Р. Шартье,
восстанавливает систему общественных отношений, в результате
которых возникает книга. Особенное место в исследованиях Р. Шар¬
тье отводится автору. Изменение его роли с развитием современных
форм производства и потребления книг является предметом особо¬
го внимания44. Индивидуальную историю отдельных книг прослежи¬
вает возникшая не так давно отрасль книговедения, именуемая ко-
дикологией. Исследования школы Р. Шартье и кодикологов задали
дальнейший ход моих исследований.
Заинтересовавшись историей рукописных экземпляров тракта¬
та, первым делом я обратила внимание на личность его автора. Кем
он был, в каких отношениях с двором находился, что и откуда мог
знать о крестьянах и их жизни, как к ним относился, зачем написал
свою книгу? Человек XV в., скрывающийся за строчками трактата,
"мой герой”, начал постепенно превращаться из “пожилой крестьян¬
ской женщины” в кого-то совсем другого.
Выяснилось, что рукописные экземпляры “Евангелий” дают
очень мало информации о своем возможном авторе. Книги не име¬
ют титулов и колофонов, вопреки обыкновению, имена заказчика и
исполнителя во вступлениях не упоминаются. После сорокового
495
“евангелия” третьего дня в редакции Шантильи читаем следующее:
“Так заканчиваются Евангелия от Прях, некогда собранные уважа¬
емыми и скромными людьми, метром Фукаром из Камбре, метром
Антуаном из Валь и Жаном из Арраса, прозванным Карон”45. Лич¬
ности данных “уважаемых и скромных” людей не удалось идентифи¬
цировать. В финансовых документах двора, где фиксировались ли¬
тературные “гонорары” и выплаты переводчикам, переписчикам,
переплетчикам и иллюстраторам книг, а также в предисловиях к
другим книгам, изготовленным в это время, они не упоминаются.
Скорее всего, это литературные псевдонимы. Прозвище “Caron”
(“Кляча”) носил, например, Мишо де Тайлеван, автор автобиогра¬
фической поэмы “Ушедшее время”, в которой личный опыт поэта
суммируется через обращение к народным пословицам, которые ци¬
тируются в конце каждой из 93 строф.
Необходимо также упомянуть, что большинство известных нам
бургундских рукописных книг не были анонимными, автор чаще
всего бывал указан, пусть даже не всегда эта информация соответ¬
ствовала действительности. Анонимность может быть объяснена за
счет специфического отношения к легкому чтению - занятию мод¬
ному и распространенному, но не слишком почетному. Видимо, ав¬
торство но отношению к данному произведению не было почетным.
Выше я уже говорила о том, что парижская редакция и редакция
Шантильи не совпадают. Текст, хранящийся в Шантильи, не имеет
пространного вступления автора, рассказчиц три, их образы не дета¬
лизированы. Произведение поделено на 3 больших главы, а не на
6 дней. Главы не сопровождаются глоссами. Сопоставление разно¬
чтений в рукописных редакциях может пролить свет на то, как рож¬
далось произведение, как изменялся замысел автора, однако нет га¬
рантии, что над текстом работал один человек.
Некоторые сведения об обстоятельствах появления трактата и
об особенностях его восприятия нам дает обращение к личности его
первого издателя. Эта книга увидела свет практически одновремен¬
но с рукописными экземплярами “Евангелий”. Она также не имеет
колофона и титула, но характерный шрифт и способ деления текста
на строки не оставляют сомнения в том, что это издание трактата
вышло из печатни Колара Мансьона после 1475 г.46
Издатель XIX в. Пьер Жаннэ сделал в свое время предположе¬
ние, что автором более полной (парижской) редакции был сам Ман-
сьон47. Это - интересная гипотеза, требующая, однако, тщательной
проверки. Парижская рукописная редакция трактата почти полно¬
стью совпадает с текстом первого издания. Изучая рукописную ре¬
дакцию трактата из Национальной библиотеки в Париже, я обрати¬
ла внимание на то, что изображение автора на титульном листе ру¬
кописи дано в инициале “М” (что соответствует началу фамилии
496
I- "и Мписьона), хотя трактат начинается слонами “Су commence
I* ii.uiir и, следонательно, могла быть и другая букиа, например,
< ‘ И начертании инициала прослеживаются общие черты с ичда-
и <мл ким чнаком Мансьона, содержащим букву “М”. То, что нам ка-
I • ни незначительными мелочами, для придворных любителей ре-
1 • "м и загадок могло представляться в ином свете. Авторство Ман-
• |.< >м.1 оо’ьясипло бы многие особенности парижской редакции.
Чепоиск незнатного происхождения, уроженец Брюгге, Мапсь-
"II oi.ni членом и одно время деканом корпорации книгоделов Брюг-
| • И качестве каллиграфа он исполнил несколько книг для прибли-
и.IX герцога, о чем свидетельствуют счета и переписанные им
I inn и, сохранившиеся до наших дней. В начале 70-х годов XV в. он
поучался книжному делу в Кёльне вместе с Уильямом Кекстоном.
I liu пединй, человек неординарный, являлся главой гильдии англий-
• I их купцов в Брюгге и переводчиком, исполнявшим заказы двора.
< Him начинали издательскую деятельность в Брюгге вместе, но за-
0 м К е кетон уехал в Англию48.
11о все видимости, деньги на издания книг Мансьону давал из-
|ич гмып библиофил Людовик сир де ла Грютюз, вельможа Филиппа
Чиорого. Сохранилась запись о том, что Людовик сир де ла Грютюз
1 pee i ил сына Мансьона49.
()п издал 25 книг, сам готовил рукописи к публикации, сам отби-
I и и их. Его книги - первые печатные издания многих произведений,
имиулярных в XVI в. Судя по количеству дошедших до нас экземп¬
ляров, тиражи их были невелики. Это отличает деятельность Ман-
»мша от многих издателей следующего поколения, которые в пого¬
не ia прибылью воспроизводили чужие издания. И выбор произве-
ц» iniii, и тщательность подготовительной работы свидетельствуют о
высоком уровне работы с книгами, возможном для профессиональ¬
ного книгодела, бывшего каллиграфа. Издание Мансьона наряду с
рукописными экземплярами “Евангелий от Прях” рассматривалось
и качестве основного источника при подготовке критического изда¬
ния М. Жей.
Какие же книги предпочитал издавать Колар Мансьон? Вот спи-
( ок опубликованных им произведений:
I /Ьнованни Боккаччо. Du casibus virorum illustrum (под заголовком “О гибели
шатных мужей и дам”), на французском языке, в переводе Лаврентия де
11рьемьерфе, выполненном в 1409 г. 1476. Сохранилось 15 экземпляров.
' Пьер Д’Айи. Le jardin amoureux (под заголовком “Сад благочестия”). Нраво¬
учительный трактат друга Жана Жерсона, епископа Камбре и кардинала
I li.epa Д’Аий (1364-1420). 1476. Сохранилось 3 экземпляра.
1 Ционисиус Катон. Disticha de moribus (Двустишия о нравах). Параллельные тек-
с ты на латыни и французском. В переводе прокурора Парижского парламента
Жана Ле Февра (1320-1380), известного своим переводом “Матеолуса” и других
произведений о морали и нравах. 1476. Сохранилось 2 экземпляра.
I Бонакурсиус де Монтемажино. Controversia de nobilitate (Прение о знатности).
I (освящено Карло Малатеста; Debat entre trois valeureux princes (Спор между
497
тремя доблестными принцами). Французский перевод двух трактатов вы¬
полнен Жаном Миело (1449), переводчиком и главой книгодельной мастер¬
ской в Монсе. 1476. Сохранилось 5 экземпляров.
5. ЖанЛэ. Предсказания на 1477 и 1488 гг. (1476-1477), на французском язы¬
ке. 1476-1484 гг. Сохранился один экземпляр в плохом состоянии.
6. Жан Жерсон. Donatus moralisatus (Духовный дар). Перевод с латыни на
французский Коллара Мансьона. 1476-1484.
7. Боэций. De consolatione philosophiae (Утешение философией). Перевод на
французский. 28 June 1477 г. Сохранилось 8 экземпляров.
8. Ars moriendi (Искусство достойной смерти). Перевод известного трактата,
приписываемого кардиналу Матвею Краковскому, епископу Вормса, умер¬
шему в 1410 г. 1477-1484. Сохранилось 4 экземпляра.
9. Dits de philosophcs (Популярное переложение “Дистинкций” Катона и неко¬
торых пословиц). Перевод с латыни Гийома де Тигонвиля (около 1402 г.),
прево Парижа. (1477-1484). Сохранилось 5 экземпляров.
10. Мартен Ле Фран. L’estrif de fortune et vertu (Спор Фортуны и Добродетели).
Поэма автора знаменитого “Защитника Дам’’, посвящена Филлипу Доброму
(1477-1484). Сохранилось 4 экземпляра.
11. Жан Жерсон. Opus tripartitum (под названием “Учение о добродетельной
жизни”). Французский перевод сочинения из трех частей - De praeceptis
Decalogi, De confessione, De ars moriendi. Между 1400 и 1404 гг. и 1477-1484.
Сохранилось 3 экземпляра.
12. Николай Орезмский. Тгапё des monnoines (Трактат о деньгах). Трактат док¬
тора теологии Новаррского колледжа. 1477-1484. Сохранился один экземп¬
ляр.
13. Иоанн Тинктор. Sermo contra sectam valdensium (под наименованием “Инве¬
ктивы против секты Водуйцев”). Французский перевод проповеди доктора
теологии из Кёльна, которая была произнесена в 1460 г. в связи с ведовски¬
ми процессами в Аррасе. 1477-1484. Сохранилось 2 экземпляра.
14. Жан Батальер (или Бутейе). La somme rurale (Деревенская сумма). Сборник
юридических прецедентов, посвященный королевскому судопроизводству.
Составлен в XIV в. Жаном Батальером, основывался на собственном обшир¬
ном практическом опыте: он был бальи Турне с 1395 по 1396 г. 1479. Сохра¬
нилось 7 экземпляров.
15. Дионисий Ареопагит. Opera. На латыни. Содержит: De caelesti hiererchia; De
ecclesiastica hierarchica; De divinis nominibus; De mysthica theologia; Epsitulae.
1479. Сохранилось 6 экземпляров.
16. L’abuse en court (“Обман при дворе”). Сатирическая поэма о нравах придвор¬
ных, которую иногда приписывают Рене Анжуйскому. Написана под влия¬
нием Алена Шартье. 1477-1484. Сохранилось 4 экземпляра.
17. Les adevineux amoureux (“Любовные загадки”). Этот текст содержится в ру¬
кописи Шантильи вместе с “Евангелиями от Прях”. 1479-1484.
18. Les adevineux amoureux. Издатель выпустил текст повторно. Издания разли¬
чаются шрифтами.
19. Ален Шартье. Le quadrilogue invectif (“Обвинительный квадриалог“). Проза¬
ическое сочинение морального содержания на латыни поэта риторика
(1385-1430). 1479-1484. Сохранилось 2 экземпляра.
20. Evangiles des quenouilles. (Евангелия от Прях) 1479-1484.
21. Пьер Мишо. La danse des aveugles (Танец слепцов). Аллегорическая поэма о
смерти, написанная секретарем Карла Смелого в 1464 г. 1479-1484.
22. Пьер Мишо. Le doctrinal du temps present (Учение о настоящем времени). Ал¬
легорическая поэма о смерти, основанная на знаменитом учебнике грамма-
498
I in и I Ьишсанл и 1466 г. Посвящена Филиппу Доброму. 1479 1484. С'охрани-
• и и I. •! ж 1смнляра.
1 М » puip.aloiic des mauvais maris (Чистилище для плохих мужей). Шуточное
прим пи-депие, авторство которого тоже иногда приписывают Мансьону.
М/9 МК 1.
' I I и п.о м <)с Каорсен. Obsidionis rhodiae urbis descriptio 19 августа 1480 г. (C)nii-
< и 111 и* осады Родоса). Отрывок из латинской хроники “История Родоса”, ко-
юрая охватывает 1480-1489 гг. На французском языке. Написана шще-
uainpicpoM ордена Святого Иоанна Иерусалимского. 1484. Сохранилось
•I >к и'мнлира.
' '• 11\<ыии Овидий Назон. Metamorphoses. (Под заголовком “Морализованпып
( Нищий в прозе”) Французское переложение подготовлено самим К. Мансьо-
ном. Май 1484 г.
Многие книги, изданные Мансьоном, в рукописном виде име¬
нии, н библиотеках герцога Бургундского или Людовика сира де ла
I рютюз. Это означает, что, во-первых, издатель имел доступ в эти
с ик mi потеки к книгам, которые стоили весьма дорого. Во-вторых,
имоор Мансьона хорошо отражал вкусы людей, для которых он ра-
| и> I а.п. В списке преобладают произведения дидактического и мора-
-III ыторского характера. Некоторые (как, например, “Осада Родо-
• ,Г или “Инвектива против водуйской ереси”) касаются злободнев¬
ных событий.
Самая знаменитая книга, вышедшая из печатни Мансьона, - это
сю собственный перевод латинского “Морализованного Овидия в
прозе”. Издание роскошной книги с 34 гравюрами на дереве приве-
||о его к разорению. Работая над текстом “Морализованного Ови¬
дия”, он внес множество авторских изменений и дополнений. Види¬
мо, подготовка книги к печати шла не один год и захватила Мансьо-
на. Афористические высказывания на тему отношений мужчин и
женщин, сопровождаемые глоссами, по структуре напоминают
“Евангелия от Прях”. Возможно, мы имеем дело со своеобразной
“антопародией”.
Представление о том, что “Евангелия от Прях” - пародийное или
шутливое произведение, давно укоренилось в посвященной им лите¬
ратуре. Все авторы, за исключением фольклористов начала XX в.,
осознавали долю условности в изображении Прях и в их речах. Р. Му-
шамбле указывал на то, что деревенские поверья записаны в остроум¬
ной литературной обработке. Г. Перуз считала пародийным обрамле¬
ние глав с комичными рассказчиками. М. Лазар отмечала, что шутли¬
вый тон позволяет обходить опасную тему ведовства, М.-Т. Лорсен -
что он помогает речам Прях оставаться изящными, несмотря на ще¬
котливость тем. М. Жей полагает, что пародийное начало содержит¬
ся только в глоссах и авторских отступлениях, квалифицируя их как
смысловую периферию текста. Однако на вопрос, что именно и с ка¬
кой целью пародируется, так и нет ясного ответа.
В книге “Пародия в средние века: латинская традиция” американ¬
ская исследовательница Марта Байлес верно замечает, что “излюб¬
ленной мишенью” пародии всегда были и остаются легкоузнаваемыс
читателями произведения. Поэтому пародируются обычно наиболее
широкоизвестные тексты50. В XVI в. читатель, круг его литературных
предпочтений и, как следствие, набор наиболее широко известных
произведений настолько изменился, что трактат Прях уже не воспри¬
нимался как пародия, злободневный подтекст был забыт, шутки и об¬
разы героев стали выглядеть грубее и незатейливее. Исследователи,
помещающие “Евангелия” в литературный контекст XVI в. и изучаю¬
щие в основном особенности восприятия этого произведения в это
время, оставляют вопрос о пародии нерешенным.
Источники пародии надо искать, как мне кажется, прежде всего
среди дидактических трактатов и поэм, написанных авторами XV в.,
близкими к бургундскому двору, и изданных Коларом Мансьоном.
Образы Прях и внезапно появившегося в их обществе секретаря вы¬
глядят совсем иначе на фоне аллегорических фигур зачинов поэм
этого времени, таких, например, как “Учение о настоящем времени”
Пьера Мишо, где Добродетель внезапно является автору, пока он
спит в роще или гуляет у ручья.
Такие формы народной речи, как приметы, поверья и поговор¬
ки, могли быть инструментом для создания эффекта пародии. Вслед
за А. Попер-Буше я рассматриваю их как пример удачной стилиза¬
ции. Французский литературовед Поль Зумтор отмечает, что на ис¬
пользовании пословиц был построен очень распространенный среди
сочинителей конца XV в. поэтический прием, получивший в совре¬
менном литературоведении название “провербальная эпифонема”51.
Этот прием также мог быть спародирован в “Евангелиях”.
В новой перспективе крестьянки-Пряхи и состоящий у них на
службе секретарь-монах становятся все более условными фигурами,
за которыми кроются совершенно иные люди. Возможно, ирония ав¬
тора, которую подмечают практически все исследователи, направлена
не столько на слабости женщин, сколько на вкусы и привычки знат¬
ных читателей трактата, верным слугой которых называет себя чело¬
век, написавший книгу Прях. Быть может, эти знатные читатели изо¬
бражены как неграмотные легковерные деревенские старушки? Из
“Мемуаров” Оливье де Ла Марша мы, в частности, узнаем, что герцог
Карл Смелый имел обыкновение ближе к вечеру запираться в своей
спальне с небольшим кругом приближенных, исключительно мужчин,
чтобы рассказывать истории и обсуждать последние новости52.
Итак, привлечение материалов, связанных с возникновением,
изданием и изначальной средой бытования “Евангелий от Прях”, к
интерпретации этого текста открывает новые перспективы их изу¬
чения. Исследование материальных носителей позволяет лучше по¬
нять индивидуальный поворот тем, соединившихся в произведение.
Мы сможем по-новому оценить тонкость и остроумие автора, его
500
ними взгляд на окружающий мир, в котором жили он п его co¬
ni" mi 111111 к 11, осмыслить специфику дистанции, существовавшую в те
м|" мена между разными социальными слоями.
Но i только теперь, задаваясь вопросом о том, как и зачем возни-
I и» Гиангслие от прях”, о чем в нем рассказывается и каковы бы-
||| формы его бытования, нам придется говорить не о взаимоотио-
ш* пнях крестьян и знати, но о взаимоотношениях разных групп, ко
юрме составляли образованную элиту общества, о интеллектуалах
и.I щужбе у двора и о их богатых заказчиках и покровителях. Исслс-
iiMii.i гельская задача, поставленная передо мной Ю.Л. Бессмертным,
минучила неожиданно совершенно иное воплощение, чем иредпола-
I .пика. изначально.
( медом за кодикологами и социальными историками книги я на-
•има работу с самим литературным материалом и, таким образом,
тми ла исследование в новом направлении, точно так же открытом
ммч историков, как и изучение стоящих за текстом мифологических
• фуктур, близкое историкам ментальностей. Но на этом пути еще
немало трудностей. У меня по-прежнему гораздо больше вопросов,
•им ответов. Только вопросы эти стали другими: предстоит пере¬
проверка версий о возможном авторе ‘"Евангелий от Прях”, выясне¬
ние мотивов, двигавших им, уточнение датировок.
1 И -и*кете трактата упоминаются следующие топонимы: Камбре и Аррас в ру¬
кописи Шантильи и Лилль, Фурне и Ла Бассе в рукописи из Парижа. На про¬
исхождение произведения из северофранцузских территорий говорят и осо-
пс и мости диалекта. См.: Departs С. Notes sur “Les Evangiles des Quenouilles” //
I mgustique Picarde. 1978. Juin 2. P. 33-36.
‘ IK горня образа Прях раскрывается, в частности, в статье: Paupert-Bouchez А.
Sages femmes ou sorcieres? Les vieilles femmes des EQ // Senefiance N 19. Vieillesse et
vicillissement au Moyen Age. Aix-en-Provence, 1987. P. 267-281.
' leuy M. Sexuality and Family in Fifteenth-Century France. Are Literary Sources a
Mask or a Mirror? // Journal of Family History. 1979. IV. P. 328-345; Jeay M., Roy B.
I .’emergence du folklore dans la litterature du XVе siecle // Fifteenth-Century Studies.
II, Ann Arbor, 1979. P. 95-117; Eadem. De 1’autel au berceau. Rites et fonctions du
manage dans la culture populaire au Moyen Age // La Culture populaire au Moyen Age /
r.d. P. Boglioni. Montreal, 1979. P. 41-62.
1 I es Evangiles des Quenouilles / Ed. critique par M. Jey. Montreal, 1985 (Далее: EQ,
номера строк); Jeay M. Savoir faire. Une analyse des croyances des “Evangiles des
Quenouilles” (XVе siecle) // Le Moyen Frangais. Montreal. 1982. N 10.
’’ Jeay M. Donner la parole. L’histoire-cadre dans les recueils de nouvelles des
X Vc-XVIe siecles. Montreal, 1992.
(tJeay M. Eloge de l’hypertexte. Problemes d’edition d’un corpus heterogene // Le
Moyen frangais. Le traitement du texte / Ed. C. Buridant. Strasbourg, 2000.
P. 101-114; Eadem. L’edition electronique hypertextuelle: l’exemple d’un corpus de
lexles enumeratifs // Le Moyen Frangais. 2000. N 46-47. P. 279-296.
; Davis N.Z. Some Tasks and Themes in Study of Popular Religion // The Pursuit of
Holiness in Late Medieval and Renaissance Religion / Ed. Ch. Trinkaus and
A. Oberman. Leiden, 1974. P. 308-336.
501
8 Малинин Ю.П. Общественно-политическая мысль позднесредневековой
Франции XIV-XV веков. СПб, 2000; Он же. Мораль и политика во Франции
во второй половине XV века // Политические деятели античности, средневе¬
ковья и нового времени. Л., 1983; Он же. Рыцарская этика в позднесредневе¬
ковой Франции Ц Средние века. 1992. Вып. 55.
9 Пример “функциональных” размышлений о значении некоторых форм
“изящной литературы”: «В рыцарской литературе, рано проникнувшейся
представлением о любви как о необходимом условии нравственного совер¬
шенства, куртуазный идеал “милитаризировался”, и любовь стала вдохнови¬
тельницей на военные подвиги» {Малинин Ю.П. Общественно-политическая
мысль... С. 56).
10 Бессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века. М., 1991. С. 5.
11 Там же.
12 Там же.
13 Там же. С.193, 15.
14 EQ, 7.
15 Ibid. Р. 8,9.
16 Котомина А.А. Воззрения Маргариты Наваррской. Дипломная работа, за¬
щищенная 4 июня 1995 г. на кафедре истории средних веков МГУ
им. М.В. Ломоносова.
17 Sebillot Р. CR de l^dition Pierre Jannet des fivangiles des Quenouilles // Revue des
traditions populates. 1907. N 22. P. 386.
18 EQ, 623-629; Sebillot P. Le Folklore de France. P., 1906. T. III. P. 38-39; Van
Gennep A. Le Folklore de la Flandre et du Hainaut frangaise. P., 1935. T. I.
P. 1009-1010.
19 Vautier R. Le folklore pendant la guerre de Cent ans d’apres les lettres de remission
du Tresor des Chartes. P., 1965; Belmont N. Les Signes de la naissance. Etude des
rep^sentations symboliques associ6es aux naissance singulieres. P., 1971.
20 EQ, 555-562.
21 Делюмо Ж. Ужасы на Западе. М., 1994. С. 75-76.
22 EQ, 598-603.
23 О различии между вальденсами и водуйцами см. например: Хейзинга Й.
Осень средневековья. М., 1988. С. 270; Audisio G. Les vauddois. Histoire d’une
dissidence XII-XVI siecle. P., 1998. P. 105.
24 Lazard M. Images litteraires de la femme a la Renaissance. P., 1985. P. 220.
25 Perouse G. Nouvelles frangaise du XVI siecle. Images de la vie du temp. Geneve,
1977. P. 18.
26 EQ, 625-626.
27 Габриэль Перуз расширяет группу произведений, относящихся к “Дискуссии
о женщинах”, включая в нее даже “Гептамерон” Маргариты Наваррской (40-е
годы XVI в.). Обычно “Дискуссия о женщинах” ограничивается полемикой
вокруг второй части “Романа о Розе”.
28 Так охарактеризовал в 1947 г. “Евангелия от Прях” Д.С. Кабиэн в “Критиче¬
ской библиографии французской литературы”: Cabeen D.C. Critical
Bibliography of French Litterature. Syracuse, 1947. T. I. Ch. V. P. 48. N 516.
29 Devinettes frangaises du Moyen Age / fid. B. Roy. Montreal; Paris, 1977.
30 EQ, 369-372.
31 EQ, 229-235.
32 Lorcin M.-T. Malheurs et presages de malheur dans les “fivangiles des Quenouilles”//
Le Mond alpin et rhodanien. 1986. N 2-4. P. 207-213.
33 Lorcin M.-T. La bouillon des son^res est inffensif: savoir et pouvoir feminins dans
les “fivangiles des Quenouilles” // Bulletin du Centre d’histoire economique et sociale
de la ^gion lyonnaise. 1985.N 4. P. 5-23.
502
" ил ‘НК 940.
’' I'uupat Bouchez Л. Les fileuses et le clerc: une etude des Evangiles des Quenouilles //
llihl. ilu XV siecle. 1990. N 52. P. 263.
u' Icuv M. La popularite des “Evangiles des Quenouilles”: un paradoxe icvelalcur //
Kenaissancc et Reforme, XVIII. 1982. N 3. P. 166-182.
(/ Drmerson G. Livres populaires du XVI siecle. P., 1986. См. также: Amines /,. Les
11vies de savoir pratique dans la Frange des XVII et XVIII siecles // Lectmcs et lec¬
tins dans la Frange d’Ancien Regime. P., 1987. P. 173-180.
ж ('тиф И.К. Издательский заказ и становление жанра новеллы во Франции //
Киш а в системе международных культурных связей. М., 1990. С. 33-35.
ж 11есмогря на то что я изучила рукописи Шантильи и Библиотек Наспональ,
описание книг привожу по изданию М. Жей.
1,1 Бруно Руа и Мадлен Жей идентифицировали письмо рукописи как “Iettrc
batard”, книжное письмо, применявшееся по преимуществу в бургундских
книжных мастерских (Stiennon J. Manuel de paleographie medievale. P., 1991.
P. 121), однако А. Попер-Буше считает, что это скорее grand lettre de form,
книжное письмо более “парадного” вида (Paupert-Bouchez A. Les fileuses et le
clerc: une etude des Evangiles des Quenouilles // Bibl. du XV siecle. 1990. N 52. P. 7),
также применявшееся в Бургундии. Отечественная палеографическая школа
разработала свои критерии для различения типов “позднего” книжного пись¬
ма. Вопрос о типе почерка требует уточнения.
11 Научное издание любовных вопросов и загадок: Amourous Games / Ed.
I.W. Hassell. Univ. of Texas Press, 1974; Devinettes frangaises du Moyen Age.
I ’ Dclaisse L.M.-J. Le siecle d’or de la miniature flamande: le mecenat de Phillip le Bon.
Bruxelle, 1956.
'‘Подробнее см.: Doutrepont G. La Litterature frangaise a la cour des dues de
Bourgogne // Bibliotheque du XV siecle. P., 1909; Geneve, 1970.
II ('harder R. De l’histoire du livre a 1’histoire de la lecture: les trajectoires // Histoire
du livre: nouvelles orientations / Dir. H.K. Bodeker. P. 1995; Idem. L’Ordre des livres.
Axe-an-Provence, 1992. О специфических подходах и проблематике кодиколо-
I ни см.: Романова BJI. Некоторые вопросы организации производства руко¬
писных книг во Франции XIII—XIV вв. // Средние века. Вып. 19. М., 1975.
EQ, 2291-2293.
Все книги, изданные после 1478 г., имеют ровные строчки, а не два столб¬
ца, в подражание рукописи. После этого технического нововведения, ав¬
тор не возвращался к прежней технике. Поэтому все книги, не имеющие
даты, легко разделяются на группы по распределению текста по странице
и по годам.
и Эту гипотезу поддержали Дж.-У. Хассел, подготовивший критическое изда¬
ние “Любовных загадок”, и М. Коломбо-Тимелли, издатель “Чистилища для
Плохих мужей”. См.: Jannet Р. Les Evangiles des Quenouilles. P. 1855. P. IX;
Hassel J.W. Amorous Games. A Critical Edition of Les Adevinaux amoureux. L.,
1974. P. XXVIII; Colombo-Timelli M. Le Purgatoire des mauvais maris // Romania.
116. 1998. P. 495.
IK Baldes W. The Life and Typography of William Caxton. England’s First Printer.
London; Strassburg, 1877. P. 49-54.
V) Van-Praet J.B.B. Notice sur Colard Mansion, libraire et imprimeur de la ville de
Bruges en Flandre. P., 1829.
‘1,) Bayless M. Parody in the Middle Ages: the Latin Tradition. Ann Arbor, 1996. P. 6.
S| Zumthor P. Epiphoneme proverbial // Revue des sciences humaines. 1976. N 163.
P.313-328.
v La Marche, Olivier de. Memoires. IV. 16 (цитируется no: Schnerb B. L’Etat bour-
guignon 1363-1477. Perrin, 1999. P. 289).
Бернхард Юссен
РЕЛИГИОЗНЫЕ ДИСКУРСЫ ДАРА В СРЕДНИЕ ВЕКА.
СЕМАНТИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА (Н-ХН ВЕКА)*
Некоторые средневековые документы читаются так, будто ав¬
торы писали их, чтобы угодить сегодняшним ученым. К таким при¬
ятным текстам относится и труд Хильдегарды Бингенской, умершей
в 1179 г., где разъясняется, почему монаху следует “упорствовать в
трудах добродетели и воздержания”. Ответ Хильдегарды точно со¬
ответствует взгляду, характерному для сегодняшних медиевистиче-
ских исследований:
“Ибо челоиск предлагает эти священные дары (munera) в своих обетах ра¬
ди обретения ответного дара (remuneratio) небес”1.
Этот отрывок соединяет в близком соседстве три ключевых сло¬
ва средневекового религиозного дискурса: “труд”, “дар”, “ответный
дар”. Чего же еще могли бы мы пожелать, чтобы проиллюстрировать
логику средневековой религиозности, которая столь широко изуча¬
лась эмпирически и, к тому же, сжато характеризовалась в таких ем¬
ких выражениях, как “merit mentality” - “ментальность, ориентирован¬
ная на заслуги”, “book-keeping of hereafter” - “бухгалтерский учет за¬
гробной жизни”, или “counted piety” - “расчетливое благочестие”?
Но что означают эти слова - “munus” и “remuneratio” - на самом
деле? И насколько важным оказывается текст Хильдегарды, соеди¬
няющий эти слова? Предлагаемые далее наблюдения вытекают из
вопроса о том, как язык дарения организуется языком средневеко¬
вой религиозной литературы. Поэтому данные наблюдения следует
рассматривать как сюжет из области исторической семантики2.
В своем исследовании я опираюсь на весьма обширный и неод¬
нородный массив материалов, а именно на Собрание “Cetedoc” (ко¬
торое содержит материал, изданный в “Corpus Christianorum”, а так¬
же довольно большое число других немаловажных текстов)3. Я вы¬
брал три собрания цитат из “Cetedoc”: все места, где какой-либо ав¬
тор использует слово “munus”, все места, включающие слово “remu¬
neratio”, а также все те, где встречается слово “donum”. Каждая под¬
борка была разделена хронологически на три группы (II—VII вв.,
VIII-XI вв. и XII и.)*.
Были проведены перекрестные проверки нескольких специфи¬
ческих авторских образцов, хорошо документированных в “Corpus
Christianorum”, таких, как тексты Беды Достопочтенного, Годфрида
Адмонтского и Руперта Дойтцского.
* Bernhard Jussen. Religious Discourses of the Gift in the Middle Ages. Semantic Evidence
(2nd-12lh Century).
504
' )t;i методика, несомненно, нуждается в уточнениях и более де-
i.inMioii разработке, но и в избранной здесь форме она оказалась
продуктивной. Она позволила сделать поразительное наблюдение:
«•казалось, что в семантике церковного дискурса слова "munus” н
"icmuneratio” никоим образом не соотносятся друг с другом и ч то аи-
юры используют их в знаменательно разнящихся контекстах. Обра-
шмая фигура речи “дар-отдар”, которую ученые склонны считать
I нубоко присущей средневековому мышлению, почти не встречает-
(я и исследованных мною текстах5. Это наблюдение и породило тс
вопросы, которые мне хотелось бы здесь рассмотреть.
Для чего же средневековые авторы использовали термины
"munus” и “remuneratio”, если не в качестве концептуальной пары и
иг для выражения взаимовозвратности? И каково значение других
возможных средневековых эквивалентов нашего слова “дар” -
"donum”, “oblatio”, “beneficium”? В поисках ответа я покажу в разде-
нах I и 2, как было структурировано семантическое поле слова
"mimus”, а в разделе 3, для сравнения проанализирую термин “remu-
iKTatio”. В разделе 4 позволю себе обрисовать некоторые выводы.
1. Знаменательная близость: “munus” и “сог”
Что означало слово “munus”? Какой смысл содержался в этом
понятии? Анализ его семантического поля, распределения слов вок¬
руг' ключевого термина “munus” может дать нам несколько важных
показателей. Принимая во внимание глубокие изменения, отмечен¬
ные исследователями религиозности при сравнении патристики с
раннесредневековыми религиозными произведениями, семантиче¬
ское поле слова “munus” остается на удивление стабильным. Автор
III века соединяет со словом “munus” приблизительно те же прила¬
гательные, что и автор X в. Широкая ориентация религиозной пра¬
ктики на “бухгалтерский учет загробной жизни” или “расчетливое
олагочестие”, возникшая в yil в., практически не оказала влияния
на то, как авторы использовали термин “munus”6.
Парадигматическое повествование. Когда христианские авторы
использовали в качестве примера исторические или мифологиче¬
ские образы, чтобы писать об истинном и ложном, о добрых и дур¬
ных дарах, чаще всего они избирали героями своих писаний Каина и
Авеля. Этот эпизод из мифических начал человечества интересовал
их не из-за насильственного исхода, а потому, что и Каин, и Авель,
обратившись к Богу с жертвоприношениями, вызвали поразитель¬
ную реакцию.
“И был Авель пастырь овец; а Каин был земледелец. Спустя несколько
времени Каин принес от плодов земли дар (offerre) Господу. И Авель также при¬
нес (offerre) от первородных стада своего и от тука их. И призрел Господь на
Авеля и на дар (munus) его; а на Каина и на дар (munus) его не призрел. Каин
505
сильно огорчился и поникло лице его. И сказал Господь Каину: почему ты огор¬
чился? И почему поникло лице твое? Если делаешь доброе, то не будешь ли
принят? А если не делаешь доброго, то у двери грех лежит; он влечет тебя к се¬
бе, но ты господствуй над ним” (Быт.4:2-7)7.
По меньшей мере одну идею этого иллюстративного текста по¬
нять достаточно просто: Бог властен не принимать приношений. Ес¬
ли следовать логике этой истории, люди не были в состоянии зани¬
маться как раз тем, что имели в виду ученые, пользуясь выражени¬
ем “бухгалтерский учет загробной жизни”, и что Григорий Великий
время от времени (и, разумеется, только в письмах!) называл весьма
действенной тактикой: “вынуждать Бога стать их должником” (deum
debitorem facere)8. Другие идеи, содержащиеся в повествовании, ме¬
нее ясны. Почему один дар был принят, а другой отвергнут? Средне¬
вековые авторы интерпретируют слова Господа Каину так, что Бо¬
гу важен был не дар, а сам дающий. В их интерпретациях Авель был
“невинным”, “смиренным” и “справедливым”. Он “возлюбил Госпо¬
да превыше всего”, он был кем-то вроде “первого в лоне церкви”
(“first member of the church”) и “первомученика”. Его приношение
было абсолютным: “он ничего не утаивал”. Этот дар-жертва явился
прообразом абсолютного дара Христа и абсолютного дара церкви9.
Приношение Каина оказалось “неправедным” (unworthy), это был
“дар обманный”, “дар мертвенный”. Каин “уделил не доброе”, по¬
жертвовав “негодные плоды”, “без веры” и “без любви”. Жертва
Каина открыла в нем человека “завистливого”, “упорствующего во
грехе” и злобного, “сознающего свою вину”. Такое приношение бы¬
ло “даром напрасным”10. Все это весьма далеко от обсуждения каких
бы то ни было форм взаимообмена, и мы увидим, что именно в этом
пункте притча может высветить особенности церковного дискурса и
в более широком плане.
Пристальный взгляд на семантическое поле “munus” в средневе¬
ковой религиозной литературе, на типические и стандартизирован¬
ные модели оборотов речи поможет лучше обосновать и системати¬
зировать данное наблюдение.
Семантическое окружение понятий “munus” и “donum”. Когда
раннесредневековый религиозный автор использовал слово
“munus”, существовала весьма высокая вероятность, что слово “Гос¬
подь” (dominus) п какое-либо слово, означающее “сердце\душа” (сог,
mens, animus, anima) неминуемо появятся в его рассуждениях. Такие
термины преобладали в семантическом поле слова “munus”. Если
мы стремимся понять раннесредневековые значения слова “munus” в
религиозных контекстах, нам следует рассмотреть, в каких ситуаци¬
ях и с какой целью использовалась модель “munus - сердце/душа -
dominus - господь”.
На первый взгляд может показаться, что выделенность слова
“dominus” не является чем-то специфичным: в церковных дискурсах
оно встречается повсеместно и поэтому бесполезно для понимания
506
• гмлмтичсского поля слова “munus”. Однако легко убедиться, что
но не так, если сравнить это иоле с семантическим полем термина
“donum”. В раннесредневековом поле “munus” термин “dominus”
• амий распространенный атрибут понятия “Бог“, гораздо чаще
m I речающийся, чем “deus”. Так и атрибут “Царь” встречается более
часто, чем “Отец”. Большинство раннесредневековых авторов пи¬
шут в противоположной манере, когда речь идет о “donum”: они па-
иаиают Бога “deus” гораздо чаще, чем “dominus”, и “Отцом” гораз¬
до чаще, чем “Царем”. Короче говоря, они создавали иной образ Бо-
когда использовали термин “donum”, чем тогда, когда пользова¬
ние!, термином “munus”. “Donum” употреблялся чаще, когда подра-
|умсвали Бога доброго, a “munus”, когда говорилось о Боге суровом.
Можно было бы продолжать в этом ключе, отыскивая и интер¬
претируя различия в раннесредневековых семантических полях
“munus” и “donum”, но это увело бы слишком далеко от поставлен¬
ного мною главного вопроса. Такие различия менее важны для ре¬
шения моей задачи, чем знаменательная общность двух рассматри¬
ваемых полей. В конечном счете простой подсчет, которым я с на¬
чала и до настоящего момента ограничивался, дает отрицательный
результат: когда в религиозных текстах говорится о “munus” или
“donum”, понятия, знакомые нам из истории благочестия, вряд ли иг¬
рают такую уж значительную роль. “Вознаграждение” (premium),
“покаяние” (poenitentia), “целомудрие” (castitas) - не относятся к сло¬
вам, характерным образом сопровождающим понятия “munus” и
“donum”; только “достоинство/заслуга” (merit) встречается в обоих
нолях более часто. Каковы же тогда цели употребления термина
“munus”?
Семантический комплекс “munus/Господь”. “Величайший дар
(munus), какой человек может принести Богу, есть доброе и совер¬
шенное желание служить Богу до конца жизни”11. Практически во
всех текстах, говорящих о “munus”, взаимоотношения человека с
Богом - вполне ясно выраженная тема. В раннесредневековых рели¬
гиозных текстах небесный “партнер”, которому homo приносит свой
munus, по большей части называется “Господь” (dominus). Разумеет¬
ся, эти тексты выявляют и два лица христианского Бога - лицо
“dominus” и лицо “pater”. Однако тексты говорят о Боге, называя его
“dominus”, в семь раз чаще, чем называют его “pater”. И даже когда
они называют своего небесного собеседника “Отец”, оказывается,
что речь идет об Отце не столько как о clementissimus, сколько как
об omnipotens12.
Конечно, мы встречаем признаки семантических изменений.
В патристических текстах и текстах XII в. акцент на deus iudex ме¬
нее очевиден, чем в раннесредневековых материалах. Лишь в ран¬
несредневековом поле “munus” “dominus” является наиболее
обычным атрибутом для слова “Бог“, более частым, чем “deus”.
Отцы церкви и авторы XII в., судя по моей, очень предваритель¬
507
ной, подборке текстов, использовали “deus” рядом с “munus” ча¬
ще, чем “dominus” (в то время как соотношение терминов “гех” п
“pater” остается тем же). Кроме того, атрибут “Всемогущий”
(omnipotens) используется заметно чаще в раннем средневековье
(почти отсутствуя в текстах XII в.).
Такое использование термина “munus” обычно выражает пре¬
дельно неравноправные отношения власти, особенно в текстах
VIII—XI вв. Здесь, несомненно, важно будет добавить, что это зна¬
чение “munus” крылось в самом языке, в стандартизированной
встречаемости сочетаний слов, но почти не было развито в рассу¬
ждениях. Лингвистические построения создают впечатление, что
концепции спасения, такие, как у Тертуллиана, формировали ос¬
нову всех отношений человека с Богом: “Страх, - писал Тертул-
лиан, - есть фундамент спасения”13. В средневековых текстах эта
идея присутствует имплицитно в термине “munus”, который авто¬
рами далее не разрабатывается. Такие ключевые слова, как
“страх” (timor), “трепет” (tremendum) пред судилищем Господа, ед¬
ва ли играют какую-либо роль в религиозных рассуждениях о да¬
рах. Редко можно встретить утверждение, подобное строкам из
проповеди Германна Рунского (XII в.): “Тот, кто страшится Бога
всем сердцем своим, во все времена наполняет сосуд свой до кра¬
ев. Богу угодно нераздельное приношение, совершенная покор¬
ность, абсолютная жертва”14.
Семантический комплекс “дар - сердце/душа”. В размышлениях
о человеческих munera Богу авторов не интересовали ни понятие
страха пред Богом, ни понятие commercium с Богом. Их творческая
энергия была почти исключительно направлена на тот единствен¬
ный аспект “munus”, который противоречил привычному нам обра¬
зу раннего средневековья, образу “сердца/души”, чаще всего выра¬
жавшемуся посредством терминов “сог” или “mens” и - реже - тер¬
минами “animus” или “anima”. Dominus призревал не на объект при¬
ношения, но на приносящего. В своем “De institutione laicali” Иона
Орлеанский, автор начала X в., выразительно подчеркивает самую
суть истории Каина и Авеля:
“Авель был угоден Ему (Богу) не из-за своих приношений; вернее прино¬
шения эти были угодны Ему из-за Авеля”15.
Отношение Ионы к этой притче весьма симптоматично. Рече¬
ние Иисуса в Евангелии от Матфея (Мф. 5:23-24) было часто цити¬
руемым классическим текстом:
“Итак, если ты принесешь дар (munus) твой к жертвеннику и там вспом¬
нишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар (munus) твой
пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом, и тогда приди и при¬
неси дар (munus) твой”.
Важно отметить, что ни библейский текст, ни притча о Каине и
Авеле не имеют тех ключевых слов, какие средневековые авторы
508
"iiu'ino использовали, обращаясь к текстам, на которые они ссыла
ни и И лом отношении оба отрывка типичны для библейском со¬
мни гики термина “munus” вообще - это касается даже книг проро-
I пи )тот семантический комплекс впервые сформировался именно
и мм герирстациях отцов церкви и средневековых авторов. Только
ими регулярно использовали комплекс “munus” и “сердце/душа” (сог,
mms, aninia, animus). Автор XII в., Андрей Сент-Викторский, интер-
мрс трующий текст Св. Матфея (Мф. 5:23-24), дает нам еще один,
наугад выбранный пример:
“Он не примет твой дар (munus), если ты утаишь от Него свое сердце
Привычное умозаключение ученых, что после многих веков
цеттвия “архаической” религиозной логики XII в. засвидетельство¬
ван новый подъем религиозности, ориентированной на внутренний
мир человека, практически не находит подтверждения в семантике
immiis” и “donum”. Приводимый библейский текст использовался в
VIII в. точно так же, как и в XII. Амвросий Аутпертус (VIII в.) здесь
весьма типичен:
“I lain дар (munus) есть молитва, и алтарь наш - наше сердце (сог)”17.
А вот как тот же автор использовал выражение дар/приноше-
ннс сердце/душа (munus/donum-anima/cor) в другом сочинении:
‘‘Что более ценно для нашего Создателя, чем наше сердце/душа (anima)?
II.ним ли дары (dona)? Когда сердце (anima) наше не чисто, может ли иной,
111 на 1111111 й дар (munus) радовать Его?”18.
Авторы противопоставляют качества души/сердца ценности
приношения. Хейрик, монах Сен-Жерменского монастыря из Озёра
(IX в.), объясняет связь между “приношением” (это слово кажется
иоисс подобающим, чем “дар”) и “сердцем”, используя набор недву¬
смысленных ключевых слов:
“Мы понимаем, что наш алтарь во храме Господа, то бишь в сердце (сог) из-
<»l).iиного, есть вера. Дары (munus), что мы приносим (offerre) на сей алтарь- это
I иуоочайшее благоговение и любовь, знание и псалмы, смирение, молитва, со-
i фидание и все, что мы благоговейно приносим (offerre) Господу. Ибо не при¬
ме г он ничего из того, что не зиждется на чистоте веры. Ибо без веры невоз¬
можно быть угодным Богу”19.
В XII в. Эльред Риевольский обращается к истории детства
Иисуса и упоминает дары Волхвов:
“Мы не можем предстать пред Христом с пустыми руками и так поклонять-
i и ему, а посему приготовьте свой дар (munus) ему. Принесите (offerre) ему зо¬
ною; го есть, истинную любовь. Принесите ладан: то есть, чистую молитву.
11| >инесите миро: то есть, умерщвление плоти. Такими дарами (munus) сможете
i нискать благоволение Бога”20.
К дарам Волхвов регулярно обращаются с тем, чтобы интерпре¬
тировать людские приношения. Ценность их даров в том, что они яв-
509
лились по природе своей духовными, они были “сердце/душа”. Вот
как повторяется Эльред:
“Так золото, что блещет ярче всех других металлов, следует понимать как
молитву сердца (сог). Ладан, чей аромат столь прекрасен, говорит о сладости до¬
брых дел. Однако миро, что, как говорят, пригодно для бальзамирования тел
умерших, дабы не сгнили они бесследно, символизирует истинное смирение
сердца (сог). Таковы три ценных дара (munus), совершенно необходимых тому,
кто стремится к истинному спасению. Принести в дар (offerre) золото - значит
предстать пред Богом с поистине ревностной молитвой наших сердец (сог) и
всем, что есть Богово”21.
Идея, передающаяся посредством этого языка, остается неиз¬
менной в течение многих столетий: ценность дара зависит от ка¬
честв дающего. Дар совершается “сердцем”.
Выбор цитат, несомненно, может показаться достаточно произ¬
вольным, пока узнаваемые в них модели выражения не предстанут в
качестве репрезентативных. А именно этому может способствовать
лингвистический анализ корпуса текстов, т.е. он поможет прове¬
рить, является ли встречаемость слов в данном сочинении обычной
или исключительной. Если далее мы будем распределять примеры,
найденные в крупных собраниях текстов, на группы по разным тек¬
стовым жанрам или разным авторам и анализировать их по отдель¬
ности, то нам придется уточнять нашу первоначальную общую ин¬
терпретацию. Однако становится ясно, что семантический комплекс
“дар - сердце/душа” (munus/donum - anima/cor) относится к словарно¬
му запасу, общему для всех этих групп текстов. В поле создания ре¬
лигиозных текстов этот комплекс не зависел от специфического
жанра пли намерения доказать что-то определенное. Он отражает
черты скорее общекультурного свойства, нежели специфически
жанровые или личностно авторские. Когда речь идет о “munera”,
христианская литература сочетает слова так, чтобы сформулиро¬
вать стереотипную идею: Господь призревает не на “munus”, но на
дающего и на качества его сердца/души. В текстах о дарах “серд¬
це/душа” является структурирующим термином.
Гетерогенность и специфически авторские смещения акцентов.
Приводившиеся до сих пор данные ставят проблему интерпретации,
поскольку семантический комплекс “дар-сердце” плохо согласуется
с преобладающим взглядом на практику средневекового благочес¬
тия. Практика средневекового пенитенциарного благочестия опира¬
лась на три столпа: (1) тарификация грехов, т.е. фиксированное ис¬
купление каждого греха; (2) преобразование экстенсивных форм ис¬
купления в интенсивные, т.е. обращение молитв в псалмы, псалмов
в мессы и т.п.; и (3) возможность искупления посредством замести¬
телей, т.е. духовных лиц, монахов или оставшихся супругов. Таким
образом, в качестве религиозной практики оно было весьма сущест¬
венно ориентировано на то, чтобы совершившие проступки несли за
это ответственность22.
510
( 'м меловая фигура речи, подчеркивавшая духовное состояние даю-
iih и», иначе говоря, его или ее “сердца”, была на самом деле коптриро-
чvi\ шина этим религиозным методам тарификации, преобразования и
in г. viiпения посредством заместителя. Я указываю на это противоре¬
чие между семантическим полем “munus” (и “donum”) и широко раенро-
• I раненными моделями благочестивого поведения, чтобы рассмотреть
• мни ом вкратце) вопрос о том, как стало возможным определить спе¬
цифически авторские смещения акцентов в специфически культурном
i i мап I пческом поле “munus”. В качестве примера я снова выбрал Во-
• креемую проповедь Годфрида Адмонтского (XII в.), в которой он тра-
I I уст уже упоминавшиеся выше слова Христа (Мф. 5:23-24):
11 гак, в этом тексте (Мф.5:23-24) Он (Христос) учит нас, как лекарь, даю-
imiii целебные советы, и говорит: “если ты принесешь (offeree) дар свой (munus)
» -м pi пеннику”. Наш дар (munus), который приносим мы Богу,-это наша псал-
Ч1>д1ш. Ото вздохи, исходящие из самых глубин наших сердец. Это наши слезы,
11»I Dpi,ie, с Божьего соизволения, мы благоговейно приносим (offeree) ему в дар
I niimiis)»2^.
Текст Годфрида мог бы служить современным ученым прекрас¬
ным выражением современной ему религиозности. Он свидетельст¬
вует об обычных методах покаяния - вздохи, слезы, псалмы, опреде-
11ЯЮЩИХ представления автора о должном даре - “munus” (по край¬
ней мере в данном отрывке). Тем не менее, изучая язык “munus”, мы
должны признать, что как раз данный аргумент Годфрида не репре-
мптативен. Единственной репрезентативной частью его интерпре-
I ilium “munus” является связь между “munus” и “сердцем”. Только в
ном и есть у Годфрида что-то общее с большинством других авто¬
ров. Именно тогда, когда Годфрид наполняет выражение “дар/серд-
цг" понятиями из репертуара пенитенциарной системы (вздохи, сле-
1ы, псалмы), мы и видим у этого отдельного автора смещение в
i гнидартизированном значении комплекса “дар/сердце”. Лишь от
« пучая к случаю средневековые авторы использовали такие слова,
как “вздохи”, “слезы”, “псалмы”, в тесной связи со словом “munus”.
Это наблюдение может помочь нам добиться большей методо-
иогпческой точности, ведь исследования, подобные данному, часто
упрекают в сглаживании разнородности текстов, множественности
ючек зрения, в них выразившихся, в том, что возникновение тек-
^ и ж зависело от конкретных ситуаций. Пример Годфрида, напро-
I пв, показывает, что только знание того, как часто слово “munus”
использовалось вообще, позволяет ученым определить смысл и зна¬
чение какого-то специфического текста в общем пространстве воз¬
можных смысловых построений. Только таким способом сможем
мы разобраться в смешении общих и индивидуальных смыслов.
Чдесь особенно важно суметь оценить культурное значение такого
порождения смыслов, какое было предпринято Годфридом. Харак-
irpni.ie для него словесные построения, сочетающие “дар/сердце” и
Члсзы/вздохи/псалмы” встречались весьма редко.
511
Глаголы взаимодействия. Рассмотрение семантического поля
термина “munus” обнаруживает ограниченный круг представле¬
ний о том, как “munus” передавался. Его “приносили” (offerre) и
“принимали” (accipere), на него “призревали” или не "призревали”
(recipere, non recipere); лишь очень редко его просто “давали”
(dare). Реакция Бога чаще всего ограничивалась тем, что Он “при¬
зревал” и “принимал”. Тексты почти совсем не говорят об ответ¬
ных дарах (referre, remunerare). Столь часто затрагиваемая основ¬
ная проблема - проблема “даяния-получения” между этим и поту¬
сторонним миром, заключалась не во взаимном обмене дарами,
но в призрении на дар и приятии дара. Господь демонстрировал
свою власть и силу тем, что мог “не призреть” на дары. Такова
главная мысль притчи о Каине и Авеле.
Почти всегда дар “приносится” (offerre) человеком. Это на¬
блюдение ни в коей мере не самоочевидно. Теология и религиоз¬
ность тесно увязаны с литургическим повторением самопожерт¬
вования Христа. Тем не менее мы редко находим автора, кото¬
рый устанавливал бы связь между собственно “munus” и “прино¬
шением себя [в жертву] Отцу” (semetipsum obtulit patri). Это тем
более поразительно, что догмат о Христе, “Который Духом Свя¬
тым принес Себя непорочного Богу” (qui per Spiritum sanctum
semetipsum obtulit immaculatum Deo... [Евр. 9:14]) часто цитирует¬
ся в других контекстах. Эта фраза была широко известна и весь¬
ма часто использовалась, но не для того, чтобы писать о да-
рах/ириношениях.
Мы можем хотя бы поразмышлять о причинах этого явления,
исследуя те контексты, где обычно употребляется формула, каса¬
ющаяся самопожертвования Христа. Мы часто видим ее в пропо¬
веди, пастырском наставлении, но не в богослужении. В молит¬
вах, сопровождающих евхаристию (ad communionem, super oblata,
post communionem), где мы могли бы ожидать ритуальных воспо¬
минаний о жертве Христа, преобладает совершенно иной язык:
“Господи, мы молим Тебя благосклонно принять приносимые Те¬
бе дары”24. Или: “Господи... прими дары рабов Твоих смирен¬
ных”^.
По сравнению с библейским, так же как и с патристическим от¬
кровением, в молитвенных текстах этого типа роли действующих
лиц перевернуты. Не Христос приносит себя [в жертву] Отцу ради
человечества, а скорее человечество отдает Его Господу. Человек
приносит Сына Господня в качестве дара Господу. В таких молитвах
формула “мы молим Тебя принять” (accipe quaesumus) выступает как
постоянное сопровождение дара. Эта форма обмена с Богом - при¬
ношение Ему Христа - была изобретением раннего средневековья,
изобретением, которому предстояло обрести огромное значение в
пенитенциарной практике.
512
2. “Munus” Господа
Хотя слово “munus” с многозначащей частотой встречается сои
место с термином, означающим “сердце”, во многих контекстах,
I дс встречается “munus”, отсутствуют такие структурирующие ело
на, как “cor”, “mens”, “animus/anima”. Эти тексты требуют псрсиро
нерки по разным источникам. При более тщательном исслсдопашш
ооъяснение оказывается достаточно простым: чаще всего эго тек
сты, где речь идет о дарах Господа.
Отсутствие языка, описывающего заслуги. Чтобы бегло обри¬
совать то, что выражается в таких текстах, начну с замечания Гийо¬
ма Тирского (XII в.), хрониста Крестовых походов. Гийом заканчи¬
вает одну из глав замечанием: “Божий дар (munus) всегда дается не
за плату (grade), он не есть результат заслуг“26. Такой эксплицитный
отказ от идеи заслуг и взаимовозвратности в XII в. нисколько не уди¬
вит историков. У ученых стало общим местом, что отношение ду¬
ховных лиц к теологии заслуг в XII в. начинает меняться. Ученые
ждут от позднесредневековых теологов отрицания связи между за¬
слугами человека и божьими дарами. Формула Фомы Кемпийского
(XV в.) весьма четко выражает мысль многих других клириков:
“Если Бог дает (dare) вам душевный покой, принимайте его с благодарно¬
стью, Но знайте, что дар (munus) Бога - не ваша заслуга”27.
Преобладающая точка зрения ученых верна в том смысле, что в
текстах раннесредневековых авторов трудно было бы найти столь
эксплицитные утверждения. Однако семантика “munus” и “donum”
на протяжении всех средних веков свидетельствует, что мы не мо¬
жем выявлять ментальные установки авторов только на основе экс¬
плицитно выраженных ими доводов. Если вместо эксплицитных ут¬
верждений мы сконцентрируем внимание на авторских представле¬
ниях о божественном “munus”, мы сделаем поразительное откры¬
тие: раннесредневековые авторы не так уж отличались от своих бо¬
лее поздних коллег; едва ли кто-то из них задумывался о том, чтобы
связать человеческие заслуги с божественным “munus” или “donum”.
Разумеется, раннесредневековые писатели не столь явно отрицали
такую связь, как это позднее сделают Гийом Тирский и Фома Кем-
пийский, однако и они не устанавливали этой связи.
Данное наблюдение вовсе не отрицает, что раннесредневековые
авторы разрабатывали теологию заслуг вполне эксплицитно в дру¬
гих контекстах. Я вернусь к этому вопросу несколько позже. Тем не
менее там, где раннесредневековые авторы писали о даре Господа
(“munus Dei”), они почти никогда не касались человеческих заслуг.
Выражение “munus Dei” подтверждает то, что мы уже видели в от¬
ношении “munera” человека: здесь нет места понятиям взаимовоз¬
вратности и заслуг. Поэтому нам необходимо исследовать, каков
был контекст такого словоупотребления.
17. Homo historicus. Кн. I
513
Неизмеримое великодушие Господа. Один анонимный псевдоав-
густинов трактат из Франции XII в. может служить примером и на¬
метить путь к возможной интерпретации. Его автор задает вопрос,
как прореагировал бы Господь, если люди стали бы указывать на
свои заслуги и требовать ответного Божьего дара:
«Мы заслуживаем наслажденья Твоею щедростью (meruimus a te largiri):
И тогда сей великий paterfamilias ответит, как отвечал Александр, когда не¬
кий воин просил у него munus и получил в дар целый город: “Хотя ты и не об¬
ладаешь достоинствами, чтобы получить так много, я обладаю и достоинствами
и властью, чтобы так много дать (donare) тебе’’»28.
Идея вполне ясна: когда средневековые духовные авторы писа¬
ли о “munus Dei”, они говорили об условиях человеческого сущест¬
вования. Решающим моментом было всемогущество и несравненная
щедрость Бога и Его даров. Бог всегда уделял от щедрот своих по
собственному волеизъявлению, великодушно, и всегда - первым.
Сотворение мира было Его даром:
«Человек получил двойной “munus” в дар от Бога (Deo donante): силу разу¬
ма н свободу воли»29.
Наблюдения, сделанные мною до сих пор, позволяют уяснить,
почему вопрос о возвратном даре Бога не играл роли в таких кон¬
текстах (хотя, как станет видно из следующего раздела, он был
вполне обычным для других контекстов): когда духовные авторы
обсуждали человеческий “munus” и “munus” Господень, они гово¬
рили о Боге, который давал всегда. Именно человек должен был
приносить возвратный дар. Однако и здесь следует подчеркнуть,
что эта религиозная идея передавалась прежде всего посредством
семантических образований. Это не эксплицитная логика семан¬
тического пространства “дара Господня”. Соответственно, автор
XII в. Эльред Риевольский оказывается исключением, когда заяв¬
ляет с беспокойством: “Нам следует хотя бы вернуть Ему то, что
мы Ему должны”30.
Короче говоря, семантическое пространство “munus-dominum-
сог” может навести на мысль о взаимовозвратности - в том смысле,
что первый дар был незаслуженным первым даром Бога. Однако
тексты весьма редко ссылаются на это. Если идея взаимовозвратно¬
сти присутствовала в семантическом поле “munus” или “donum” в
сколько-нибудь значительной степени, то отношение между
“munus” человека и “munus” Бога ставилось с ног на голову: Божье
Сотворение мира рассматривалось как щедрый дар, налагавший на
человека состояние перманентного долга и покорности. Человек
мог счесть себя осчастливленным, если Бог призревал на его
“munus”. Богослужебные тексты неустанно молят Бога призреть и
принять (respice quaesumus, accipe quaesumus). Чего же все-таки мог
ждать человек от Бога, если он благосклонно “призрел” (respexit) на
его приношения? Любопытно, что эта тема практически не затраги-
514
im« I oi it текстах. В лучшем случае в них упоминается, что сам по се-
|и niimus” человека есть знак благодарности за Сотворение мира.
*I* попек должен приносить дар (что фактически очень близко к
нрнпссспию дани) за незаслуженно щедрый дар Сотворения. Язык
тришя говорит о происхождении человека и общества. Он ирпнад-
и к и г к области христианской антропологии.
И заключение скажем: если в средневековых религиозных зек
« I.i\ мы пытаемся найти специфически христианскую версию чего-
| о, чзч) prima facie походило бы на наше представление о “даре”, нас
и,кидас г сюрприз: “munus” встречается в двух узусных контекстах и
иг имеет ничего общего с взаимовозвратностью ни в одном из них.
Ии первых, в применении к роду человеческому этот термин обо-
шачаст долг. Человек должен осуществить некое приношение, не
пред ьявляя при этом встречных притязаний. “Приношение” - почти
ми всех случаях более адекватный перевод термина, хотя в некото¬
рых контекстах эквивалент “дань” тоже не ввел бы читателя в за¬
йцу ждение. Во-вторых, в применении к Господу Богу, слово “munus”
ж пользуется для обозначения абсолютно свободного, ничем не за-
i цужепного волеизъявления. Здесь слово “дар” может оказаться со-
першенно точным переводом. Интересно, что то же самое относит-
. w к текстам раннего средневековья. Логичность этой находки ста¬
нс i еще яснее, когда мы более пристально рассмотрим семантиче-
• кие поле термина “remuneratio” в церковных дискурсах.
3. Знаменательная близость: “remuneratio” и “opus”
lice, что до сих пор было сказано о ключевом слове “дар”, пора-
пи сльно не соответствует тому, что мы знаем о средневековой ре-
цигнозной практике. Здесь мало что свидетельствует о системе та¬
рифов, содержащихся в пенитенциарии, о святых и подвижниках, на
чьи религиозные приемы и методы обычные люди возлагали свои
надежды на спасение. Здесь нет ни малейшего намека на непреодо¬
лимый страх, который, как утверждают ученые, явно виден в сред¬
ние века, или на невероятные усилия, совершаемые с целью ублаго-
I морить Господа бесчисленными благочестивыми посмертными да¬
рами. Гем не менее мы можем отыскать знакомые аспекты, если от
|грмина “munus” и случаев его употребления перейдем к присталь¬
ному рассмотрению другого термина - “remuneratio” (или “retribu-
1ю”). Авторы гораздо реже приводят в своих аргументах понятие
‘ lenumeratio”, нежели понятие “munus” - соотношение получается
примерно один к трем. Следуя традиции Мосса, мы могли бы ожп-
,да I ь, что “remuneratio” и “munus” находятся в тесном соотношении
друг е другом. Однако это вовсе не так. Нам, кроме того, не слсдусг
трансе предполагать, что такие понятия, как “remuneratio”, могут
оы I ь переведены словом “отдар” (или “возвратный дар”). Кра зкого
I г
515
описания употребления этого термина будет достаточно, чтобы по
казать, как по-разному использовались “munus” и “remuneratio”.
Господь-Воздаятель. В отличие от “munus” употребление слоил
“remuneratio” со временем значительно изменилось: это понятие по
является гораздо чаще в средневековых текстах, чем в патристиче
ских. “Remunerator” - довольно обычная характеристика Бога: такой
Бог-’’remunerator” оказывается Богом лишь людей добродетельных.
Образ Воздаятеля опирается на концепцию Бога, творящего суд
(iudicium, iusticia), либо благой (remunerare), либо - весьма редко упо¬
минаемый - карающий (condemnare). Надежда христианина (по сло¬
вам Годфрида Адмонтского) - “узреть не карающего судию, но пе¬
кущегося о благе воздаятеля (remunerator)”31.
Деяния человеческие. Именно в семантическом поле “remunera¬
tio” мы находим объяснение тому наблюдению, что “munus” не име¬
ет никакого отношения к “remuneratio”. Концептуальной парой здесь
является “человеческое деяние / Божье воздаяние”. Господне “remu¬
neratio” (или retributio) есть вечный и милосердный (aetemus, futurus,
saeculum, merces) ответ (premium) не на “munus”, а скорее на “opus”
человека, на его “труд” на Земле. В отличие от тех частей текста,
где речь идет о “munus”, примеры с “remuneratio” не обещают сегод¬
няшним ученым никаких сюрпризов. Формула из Откровения Иоан¬
на Богослова, говорящая, что Господь “судит по делам (secundum
opera)”, часто встречается в соседстве с терминами “remuneratio” или
“retributio”. Никого из историков не удивит взгляд, выраженный в
трудах Седулия Скотта, жившего в континентальной Европе ир¬
ландско-шотландского автора X в.: “Бог одного вознаграждает
(remunerat), других осуждает. Он воздает (reddat) каждому по делам
его”32. “Remuneratio” (по словам анонимного комментатора XII в.)
“ставит пред нашим взором” Бога, который “справедливо наказыва¬
ет за грехи (peccati vindicem) и восстанавливает справедливость
(iustitiae remuneratorem)”33.
Встречаясь с семантикой “remuneratio”, особенно с концептуаль¬
ной парой “opus/remuneratio”, медиевисты по-видимому полагают,
что ступили на знакомую почву. Здесь мы находим язык, позволяю¬
щий выразить идеи, которым нас обучили ученые, исследующие ре¬
лигиозность и ментальность: “Вера наша заслуживает (mereri) оп¬
равдания и ожидает великого воздаяния (remuneratio), ибо мы верим
в то, чего не можем видеть”34. Этот отрывок из проповеди Эльреда
Риевольского сочетает в себе концепции, которых и могли бы ожи¬
дать здесь ученые: заслуга, уверенное ожидание и награда.
Но даже в поле “remuneratio” нам приходится изменять свое ви¬
дение применительно к обстоятельствам. Цитаты, приведенные
мной из Годфрида Адмонтского, Седулия Скотта и анонимного ав¬
тора XII в. могут ввести в заблуждение, поскольку противопоставля¬
ют вознаграждающего милосердного Бога - Богу страшному, кара¬
ющему. Но даже в этих контекстах образ страшного и карающего
516
1<мцид;| (pimire, vindicare, damnare) едва ли когда-либо разрабаты
мши я. ’ >ти авторы обычно говорили о воздаянии-награде, не отсы
11• |vi к устрашающему образу Бога карающего.
<) гмичие от “munus” достаточно очевидно: семантика “remunera¬
tin'' соотносима с нормативным отношением к поведению: за добро-
ш 1СШ.ИЫМ поведением следует награда. Здесь, в случае с “remunera-
in»“. мы и в самом деле находим взаимовозвратность - взаимовоз-
|||мтпоеть не типа “дар/отдар” в традиции Мосса, но, если позволи-
н иыю здесь так выразиться, типа контракта. Адекватным перево¬
зим к данном случае будет “воздаяние”, а не “отдар”.
4. Интерпретация свидетельств
1'сли, подводя итоги, мы рассмотрим семантический комплекс
iniimis” и “remuneratio” в общей перспективе, картина может полу¬
читься такая: в то время как ученые склонны переводить понятие
"дар” почти автоматически как “обмен дарами”, таким образом
« шыиляя “дар” и “отдар” в единую смысловую фигуру, средневеко-
иыс религиозные тексты полностью противоречат подобной интер¬
претации. “Munus” и “remuneratio” (подобно “donum” и “redonatio”) не
мш ут быть втиснуты в схему дара-отдара. Несомненно, семантика
"lemuneratio” есть семантика взаимовозвратности (и в этом смысле
ома подтверждает картину, создаваемую исследователями религиоз¬
ности), но не в дискурсе о дарах. Это взаимовозвратность воздаяний,
по шаграждений - в большей степени вопрос бухгалтерского учета,
чем обмена дарами. Авторы с поразительной последовательностью
пользовались своим словарем. “Remuneratio” и “munus” представля¬
ют два различных комплекса проблем - “remuneratio” делает воз¬
можным выразить ожидание определенного поведения: “opus” -
"lemuneratio”. Здесь фокус направлен на внешнего человека (homo
exterior). “Munus” рассматривает человека внутреннего (homo interi-
oi) и зависимость человеческого существования от Сотворения ми-
1>.| и Искупления Христа. Семантический комплекс “cor-munus” ори¬
ентирован на намерение и не является взаимовозвратным.
Средневековые христианские авторы сумели сохранить в своем
я 1ыке семантику термина “munus”, унаследованную от патристиче-
е к 11 х предшественников, и в то же время ввести противоречащую ей
новую фигуру речи - “remuneratio”, ориентированную на взаимовоз-
пратность и получившую огромную популярность среди медиеви-
ггов. Снова и снова, на протяжении всех средних веков (и не только
в (югослужебных текстах), те же лица, что утверждали логику пени¬
тенциариев в таких понятиях, как “poenitentia”, “meritum”, “opus”,
"deus iudex”, “vindicatio” или “remuneratio”, вместе с тем воспроизво¬
дили и совершенно иное понятие, ориентированное на фигуру значе¬
ния “сердце/душа”, фигуру не взаимовозвратную, не поддающуюся
517
количественному определению, существующую в поле термина
“munus”. Как мы видели, различные контексты употребления двух
терминов легко отличимы друг от друга.
Остается сказать, что у моего эксперимента есть свои ограниче¬
ния, как в отношении материала, так и в отношении метода. Он не
более чем проверочное упражнение на определение построений сре¬
дневекового религиозного языка. Во многих аспектах моим наблю¬
дениям придется еще ждать дальнейшего подтверждения. Во-пер¬
вых, они должны быть проверены столь же тщательным исследова¬
нием семантических пространств “donum”, “beneficium” и “oblatio”,
которые я здесь рассматривал крайне бегло. Мои находки следует
также проверить сопоставлением с работами о текстах вне моего
временного охвата. Как, например, конфессиональные конфликты
изменяли язык католической аргументации? Во-вторых, не нужно
забывать, что анализ сочетаемости слов доказателен только на
уровне изданий. Предложенный взгляд не учитывает того, что тек¬
сты, распространявшиеся широко, могли оказывать гораздо боль¬
шее влияние на языковые навыки, чем тексты менее распространен¬
ные. Издания позволяют нам увидеть лишь языковые навыки авто¬
ров. В-третьих, в настоящий момент у нас недостаточно сведений,
чтобы оценить, обладали ли такие понятия как “приноше-
ние/дар/дань” (munus, donum, oblatio) и “награда/воздаяние/возврат-
ное даяние” (remuneratio, retributio, redonatio), преимущественной
функцией организации дискурса в средневековом религиозном язы¬
ке. Чтобы это выяснить, необходима информация об общей дистри¬
буции слов в средневековой религиозной литературе, с одной сторо¬
ны, и о соотношении слов и смыслов - с другой. Впрочем вряд ли в
данный момент можно найти работы по этому сюжету.
Что же нам удалось узнать, выяснив, что “munus” и “remuneratio”
не являются концептуальной парой? Понимание этого ставит перед
нами но сути дела новую проблему. Сегодняшний читатель не мо¬
жет читать средневековые тексты, исключая свое предшествующее
знание истории идей или теологии. Во всяком случае мы знаем о
средневековой культуре покаяния, о концепции заслуг, об ответст¬
венности за прегрешения и о тарификации наказаний. Наличие та¬
кого предшествующего знания неминуемо означает, что лингвисти¬
ческие знаки этой культуры покаяния - “remuneratio”, “poenitentia”,
“meritum”, “deus iudex”, “vindicatio” и т.д. - бросаются нам в глаза со
страниц каждого текста.
Но никакое сопоставимое с этим знание не руководит нашим
взглядом, когда мы обращаемся к совокупности значений, формиро¬
вавшейся вокруг слова “munus”. Ни одна из широко принятых моде¬
лей объяснения не помогает нам осознать, что лингвистические зна¬
ки этой культуры покаяния не вытесняли и даже не изменяли в
сколько-нибудь значительной степени противоположную семанти¬
ку - семантику “munus”. Логика ответственности за прегрешения в
518
|н run мотой практике и во множестве текстов никак мс могла изме-
. тот факт, что те же самые тексты в то же самое время четко п
и« но выстраивают противоположную модель - нев'заимовочират-
MVio, не поддающуюся количественной оценке, ориентированную па
понятие “сердце/душа” семантику “munus”
(’кажем иначе: мы обнаруживаем постоянное сосуществование
противоположных смысловых фигур. Такие смысловые фигуры,
гак “munus” и “remuneratio” - каждая сама по себе, - оказываются
«и гровками (относительной) семантической однородности. Это на-
пнюдение свидетельствует о существовании некоего “белого пятна”
м истории идей, которая не задается вопросом, каким образом связа¬
ны между собой (да и связаны ли вообще) такие смысловые фигуры,
гак “munus” и “remuneratio”. А ведь для историографии, интересую¬
щейся исторической спецификой семантики, вопрос о существова¬
нии пли отсутствии связи между полями семантических комплексов
является ключевым. Зоны семантической однородности, которые
могут быть обнаружены в таких семантических полях, как у “munus”
и “remuneratio”, можно считать предельно сжатым и одновременно
предельно надежным выражением свойственных тому времени тео¬
рии. Собрание характеристик, типичных, достойных подражания
персонажей, притч и историй, типологий и ассоциаций, окружаю¬
щих базовое слово, показывает, куда именно направляли авторы
свою энергию более всего. Пример понятия “munus” свидетельству-
е г, насколько исследование по средневековой религиозности может
оказаться далеким от таких семантических образований .
Необычные мыслители, своей оригинальностью привлекающие
пробое внимание ученых, не могут быть должным образом исследо¬
ваны иначе, как в контексте изучения культуральной специфики
смысловых образований. Кто-то может захотеть создать портрет,
скажем, Бернара Клервосского как одного из величайших умов
XII в., но никому и в голову не придет изображать его представите-
нем, а то и основателем традиции в использовании общепринятых
значений или общих фигур речи и мысли. Нас же здесь интересуют
не те авторы, которые отличались явным новаторством, не самые
красиво и тонко построенные произведения, но те тексты, что были
(юлее всего стандартизированы, чьи “строительные блоки” повтор¬
но использовались, постоянно возвращаясь в оборот.
Определения, предлагавшиеся современниками, например, Ио¬
анном Солсберийским, в чьем “Поликратике” рассматривается воп¬
рос, когда дар может быть принят, а когда - нет35, или же епископом
IX в. Амаларом Метцским (род. около 850 г.), чей труд “Толкование
мессы” дает определение термина “munus”, также представляются
малоинтересными в рассматриваемом мной аспекте. “Dona”, утвер¬
ждает Амалар, даются добровольно, в то время как “munera” прино¬
ся гея ради другого “munus”36. Это определение прекрасно согласует¬
ся с тем, что думают исследователи раннесредневековой религиоз¬
519
ности, но одинокий голос Амалара теряется в повседневной семан¬
тике авторов и проповедников, в чьих текстах “munus” абсолютно нс
имеет того смысла, который вкладывает в это слово Амалар. Нес¬
мотря на то что определения, подобные тому, какое предложил
Амалар, оказываются весьма соблазнительными для историков, они
на самом деле представляют собой “сознательно выработанные” по¬
нятия, о которых нас предупреждал (и не без оснований) еще Леви-
Стросс в своем предисловии к “Oeuvres” Мосса. Лишь в тех случаях,
когда понятие не столько обсуждается, сколько применяется, мо¬
жем мы надеяться отыскать надежные основания для ориентации.
Однако и у этой надежды есть свои пределы. Нужно ли гово¬
рить, что они лежат в области отношений между семантикой и соци¬
альной организацией. А также в том, что мы иногда встречаемся со
смысловыми образованиями, обладающими ограниченной степенью
лингвистической стандартизации. Нам не ясно, действительно ли
наш взгляд на стандартизированные термины охватывает все глав¬
ные аспекты понятия. Некоторые феномены понимались современ¬
никами, использовавшими множество сходных выражений и иноска¬
заний, без того, чтобы облекать их в точные слова, т.е. их лексика-
лизовать37. Выделенность понятия “сердце/душа” в семантическом
поле “munus” также может быть понята, только если рассматривать
несколько латинских терминов (cor, mens, animus, anima) как слова,
означающие “сердце\цуша”. Чем менее лексикализована менталь¬
ная модель, тем менее она поддается анализу через свое семантиче¬
ское поле38. Однако методологические проблемы этого рода решае¬
мы. Они не могут изменить тех поразительных результатов, кото¬
рые открыл нам семантический анализ (разумеется, предваритель¬
ный) терминов “munus” и “remuneratio”. 1 21 Hildegard of Bingen. Scivias 5, 2, 9 / Ed. Adelgundis Fiihrkotter // Corpus
Christianorum Continuatio Mediaevalis (Далее: CCCM), 43. Tumhout, 1978. P. 183 f.:
“Quapropter uir ille qui in animo suo deliberat ne ullam costam sibi copulet, sed hoc
desiderat ut in pudore uirginitatis propter amorem Filii mei perseueret, sodalitatem eius
accipiet, si tamen in operibus eiusdem castitatis perseuerauerit; quia haec sancta
munera in uoto sacratissimi pacti ecclesiasticae religionis ob gloriam supemae remu-
nerationis eidem Filio meo obtulit”.
2 Для лучшего ознакомления с тем, что было достигнуто, и с сегодняшними
проблемами “исторической семантики” см.: Reichardt R. Historische Semantik
zwischen Lexicometrie und New Cultural History. Einfiihrung zur
Standortbestimmung // Aufklarung und Historische Semantik. Interdisziplinare
Beitrage zur westeuropaischen Kulturgeschichte / Hg. von. R. Reichardt (Zeitschrift
fur historische Forschung. Beiheft 21). B., 1998. S. 7-28; Liisebrink H.-J.
Begriffsgeschichte, Diskursgeschichte und Narrativitat // Ibid. S. 29-^4; Lottes G. The
state of the Art. Stand und Perspektiven der “intellectual history” // Neue Wege der
Ideengeschichte. Fs. K. Kluxen / Hg. von. F.-L. Kroll. Paderbom, 1996. S. 21-A5\ о
дискуссиях в лингвистике см.: Heringer H.J. Das hochste der Gefiihle. Empirische
Studien zur distributiven Semantik. Tubingen, 1999.
520
‘ Четиертое издание Собрания “Cetedoc” (2000) содержит нсмалонажпмс тск-
« IU из других собраний (SC, CSEL, Migne J.P. Patrologiac an mis completus.
Senes Latina), а также Corpus Christianorum. Series Latina (Далее: CCSL) и
( ’(’CM.
1 Работая с Собранием “Cedec”, я отбирал отрывки, определяя “отрывок” как
ickct размером не менее трех строк. К такому решению я пришел, экспери¬
ментируя с контекстами меньшего и большего размера. В более обширной
работе такое решение несомненно потребует более подробного обосновании.
11о техническим причинам находки в электронной версии Migne (Patrologiac
i insus completus. Series Latina / Ed. J.P. Migne. In 221 vols. P., 1844-1864) могли
ом быть показаны лишь на второй стадии исследования, при “классическом”
I срменевтическом анализе тех текстов, к которым приводят семантические
поля, обнаруженные в “Corpus christianorum”.
< м.: Angenendt A., Braucks Т., Busch R.f Lutterbach H. Counting Piety in the Early
and High Middle Ages//Ordering Medieval Society. Perspectives on Intellectual and
Piactical Modes of Shaping Social Relations / Ed. B. Jussen. Philadelphia, 2000.
P. 15-54; Lentes T. Counting Piety in the Late Middle Ages // Ibid. P. 55-91;
( hiffoleau J. La comptabilite de l’au-dela. Les hommes, la mort et la religion dans la
icgion d’Avignon a la fin du Moyen Age, vers 1320-vers 1480. Paris; Rome, 1980;
Л'osenwein B. To be the Neighbour of Saint Peter. The Social Meaning of Cluny’s
Property, 909-1049. Ithaca, 1989.
'■ И использую выражения, впервые употребленные Жаком Шиффоло и Ар¬
нольдом Ангенендтом (см. предыдущую сноску).
; Текст взят из Вульгаты.
к (iregor /. Registrum Epistularum 2, 25 / Ed. D. Norberg // CCSL, 140. Tumhout, 1982.
P. 111; см. также послание: 1, 13. P. 14; идентичное выражение в послании: 1,
60. Р. 71, почти идентичное в послании: 1, 62. Р. 72f.; в послании: 5, 39. Р. 314.
4 ( м., например: Ambrosius Autpertus. Expositio in Apocalypsin / Ed. R. Weber //
(CCM, 27. Tumhout, 1975. P. 79: “primum Ecclesiae membrum”; Godefridus
Admontensis. Homiliae festiuales / Ed. P. Migne // PL, 174. P., 1854. Col. 651: pro-
toinartyr; Rupertus Tuitiensis. Liber de divinis officiis / Ed. H. Haake // CCCM, 7.
Tumhout, 1967. P. 47: “non seipsum retinuit”; Rupertus Tuitiensis. De sancta trinitate
el operibus eius / Ed. H. Haake // CCCM, 21. Tumhout, 1971. P. 9: “respiciat Deus ad
Abel id est ad Christum et ad munera eius”.
10 Agobardus Lugdunensis. De priuilegio et iure sacerdotii / Ed. L. van Acker // CCCM,
52. Tumhout, 1981. P. 56: “sine caritate”; Rupertus Tuitiensis. De sancta trinitate 4: In
(ienesim 4 / Ed. H. Haake // CCCM, 21. Tumhout, 1971. P. 283n: “dignus non erat”;
Ibid. In Hieremiam / Ed. H. Haake // CCCM, 23. Tumhout, 1972. P. 1583: “male
diuisit”; Script, ord. Grand. Expl. altera super Librum Sententiarum beati Stephani /
lul. J. Bequet. P. [linea 864]: “Cain uero de loliis siue de manipulis deterioribus
Domino decimas offerebat”; Johannes de Forda. Super extremam partem Cantici can-
ticorum sermones CXX / Ed. E. Mikkers and H. Costello // CCCM, 18. Tumhout,
1970. P. 608: “fraudatus”; R. Tuitiensis. De sancta trinitate. In Genesim IV (see note
II). P. 285: “inanimatum et sine fide, mortuum quippe erat sacrificium crudelium”;
liernardus Claraeuallensis. Sermones super Cantica Canticorum 24 / Eds. J. Leclercq,
(ML Talbot and H.M. Rochais (Opera. 1). Roma, 1957. P. 160: “munus mortuum
offers Deo”; Ibid. 71 (Opera 2). Roma, 1958. P. 223: “frustra, non recte”.
11 Thomas a Kempis. Dialogi nouiciorum 3. Vita Domini Florentii (Opera omnia 7) / Ed.
M.J. Pohl. Freiburg, 1922. P. 174: “Quia maximum munus quod homo potest Deo
olferre: est bona et perfecta voluntas serviendi Deo omni tempore quo vixerit”.
1 ’ Возможно, достаточно просто вспомнить обычные богослужебные форму-
iii.i, подобные тем, что видим в Ангулемском сакраментарии под № 2090: “Da
521
quaesumus omnipotens pater in hos famulos tuos presbiterii dignitatem... ut acceptum
a te Deus secundi meriti munus obtineant” / Ed. P. Saint-Roche // CCCM, 159c.
Turnhout, 1987; вот другой, сознательно подобранный пример: Alenin.
Commentaria in sancti Iohannis evangelium 37 // PL. 100. P. 895: “Proprium Domini
est aequalitas Patris; munus servi est participatio Salvatoris”.
13 Tertullian. De cultu icminarum 2, 2 / Ed. E. Kroymann // CCSL, 1. Turnhout, 1954.
P. 354: “Timor fundamentum salutis est”.
14 Herman of Runa. Sermones festivales 80 / Ed. E. Mikkers, I. Theuws,
R. Demeulenaere // CCCM, 64. Turnhout, 1986. S. 361: “Quisquis omni tempore ex
omni corde timet Deum, impleuit hydriam usque ad summum. Amat Deus integrum
munus, affectum plenum, perfectum sacrificium”.
15 Jonah of Orleans. De institutione laicali / Ed. P. Migne // PL. 106. P. 201: “idcirco
non Abel ex muneribus, sed ex Abel munera oblata”.
16 Andreas de Sancto Uictore. Expositio hystorica in librum Regum / Ed. F.A. van Liere //
CCCM, 53A. Turnhout, 1996. Vol. II. P. 8: “Non respicit ad munus tuum si subtra-
xeris illi cor tuum”.
17 Ambrosius Autpertus. Libellus de conflictu uitiorum atque uirtutum / Ed. R. Weber //
CCCM, 27B. Turnhout, 1979. P. 916; Godefridus Admontensis. Op. cit. P. 482.
18 Ambrosias Autpertus. Sermo de cupiditate / Ed. R. Weber //.CCCM, 27. Turnhout,
1975. P. 980.
19 Heiricus Autissiodorensis. Homiliae per circulum anni pars aestiua / Ed. R. Quadri //
CCCM, 116B. Turnhout, 1994. P. 232.
20 Aelred of Rievaulx. Sermo 4 / Ed. G. Raciti // CCCM, 2A. Turnhout, 1989. P. 45.
21 Godefridus Admontensis. Op. cit. P. 682 (об Епифании).
22 См. сноску 5.
23 Godefridus Admontensis. Op. cit. P. 482 (в шестое воскресенье после Пасхи).
24 Liber Sacramentorum Augustodunensis 19, 1 / Ed. О. Heiming // CCSL, 159a.
Turnhout, 1984. P. 5 (Missa ad sanctam Anastasiam, super oblata); та же молитва в:
Gelasianum of Angouleme 8, Gellonense 17, Sacr. of Saint Gall 16, Rheinau 15,
Veronense 759, Hadrianum 43, Paduense 11.
25 Sacramentarium Gelasianum vetus 1188 (Secreta) / Ed. L.C. Mohlberg. Roma, 1960.
S. 177; та же молитва в: Gellonense 1242, Санкт-Галленский сакраментарий
1001, Supplemcntum Anianense ad Hadrianum 1151.
26 William of'lyre. Chronicon / Ed. R.B.C. Huygens // CCCM, 63A. Turnhout, 1986.
P. 994.
27 Thomas a Kempis. De imitatione Christi 2. Admonitiones ad interna trahentes. P. 75.
28 Augustinus (pseudo) Belgicus. Sermones ad fratres in eremo commorantes 55 / Ed.
P. Migne // PL. 40. P., 1841. P. 1338-1339.
29 Balduinus de Tarda. De commendatione fidei. Praefatio / Ed. D.N. Bell // CCCM, 99.
Turnhout, 1991.
30 Aelred of Rievaulx. Sermo 23 (см. сноску 23). P. 185: “Sed quid ei faciemus? Qualia
munera ei offeremus? Vtinam saltern possemus reddere ei quod debemus illi ex debito!”.
31 Godefridus Admontensis. Homiliae festiuales 8. P. 659: “non Judicem terribilem, sed
pium sentiamus remuneratorem”.
32 Sedulius Scotus. Collectanea in omnes B. Pauli epistolas / Ed. P. Migne // PL. 103.
P. 253.
33 Commentarium in Ruth e codice Genovefensi 45 / Ed. G. de Martel // CCCM, 81.
Turnhout, 1990. P. 61-312, 287.
34 Aelred von Rievaulx. Sermo 13, 3. P. 105.
35 John of Salisbury. Policraticus / Ed. C.J. Nederman. Cambridge, 1990. P. 96-97.
36 Amalar of Metz. Expositio missae. Dominus vobiscum 27 (Amalarii Episcopi Opera
Liturgica Omnia / Ed. J.M. Hannsens. Rome, 1948. P. 306; сравни: Angenendt A.
522
Mr.mi specialis. Zugleich cin Beitrag zur Entstclning der Pi ivalmcssr
il iiilumllelallerliche Sludien 17 [1983]. S. 153-221, 182).
111uiMi'poM могут служить “Revenants” (выходцы с того света), сравнительно
I |м I ыжременный позднесредневековый феномен, или иконоборц!.! периода
Г» формации; о ревенантах см.: Schmitt J.-C. Les revenants. Les vivants et les
moils dans la societe medievale. P., 1994. Люди того времени признавали суще-
i питание лого феномена, но не развивали подходящую для него термино-
о. Вернувшиеся из мертвых поначалу просто обозначались коллектив¬
ным термином “ помощники “, а позднее стали называться “привидения”.
< м.: Othcnin-Girard М. “Heifer” und “Gespenster”. Die Toten und der
I mischhandel mit den Lebenden // Kulturelle Reformation. Sinnformationen im
I Imbiuch 1400-1600/Ed. B. Jussen and C. Koslofsky (Veroffentlichungen des Max-
Planek-lnstituts fur Geschichte). Gottingen, 1999. S. 159-191; В XVI в. не сущест-
inmajio специального термина для иконоборчества, оно передавалось по
(и»hi,шей части описательно, например, “разрушение церквей”. Ср.:
S< Imiuler N. “Kirchenbruch” und “lose Rotten”. Gewalt, Recht und Reformation
(St.alsund 1525) // Ibid. S. 285-315.
(>черк обсуждаемых проблем можно найти в: Lottes G. “The State of the Art”.
Si.mil und Perspektiven der “intellectual history” // Neue Wege der Ideengeschichte.
II s. K. Kluxen / Ed. F.-L. Kroll. Paderbom, 1996. S. 27-^5.
Перевод с английского Ирины Бессмертной
Александр Подоенное
ОБ ОДНОМ ТЕКСТЕ РЕЛИГИИ БОН
В вышедшей недавно книге Б.И. Кузнецова “Древний Иран и
Тибет: История религии бон”1 приводится в переводе автора не¬
сколько текстов, показывающих, что эта религия в Тибете сложи¬
лась изначально в древнем Иране и ее источником был дозороаст-
рийский маздаизм. Одним из интереснейших текстов бонской рели¬
гии является переведенное с тибетского (частично пересказанное)
Б.И. Кузнецовым сочинение “Биография Шенраба” (“Зермиг“), от¬
носящееся к числу канонических бонских книг (сутр), и восходящее,
по мнению ученого, к VII—VIII вв. Автор книги убедительно доказы¬
вает тождество мудреца Шенраба, которому приписывается созда¬
ние бонской религии, с Заратуштрой2 и делает далеко идущие выво¬
ды о распространении иранской религиозной традиции в Тибете.
Цель настоящих заметок - попытаться прокомментировать од¬
но месго в “Биографии Шенраба”, где учитель Шенраб читает про¬
поведь о почитании богов. Привожу этот текст в переводе и пере¬
сказе Б.И. Кузнецова3 с некоторыми сокращениями:
“Из самой матери сферы Сатриг Эрсан впервые появилось все благополуч¬
но идущее всех времен, из нее появилось; в середине находясь, в ней самой на¬
ходится... Чистого золота цвет ее тела. Украшения, одежды (или облик) и не¬
бесный дворец золотом и золотым блеском прекрасно украшены... Она нахо¬
дится на троне из двух львов огромных и удивительных, сияющих, как драгоцен¬
ность... С милосердием [она] трудится на благо людей в восточной части этого
мира, благополучно идущего, который появился из благодати тела матери сфе¬
ры Сатриг Эрсан. Помолимся беспредельно сияющей богине”.
Об этой богине также сообщается, что она излучает свет и рас¬
сеивает мрак, удовлетворяет желания людей и покровительствует
всем трем мирам. Далее говорится о почитании бога-жреца мудро¬
сти Белый Свет, цвет тела которого, как чистый хрусталь. Он поко¬
ится на троне из двух больших быков, и украшен он светом хру¬
стальным.
Затем следует молитва Мудрому Бумкхри, цвет тела которого
подобен чистому серебру. Этот бог покоится на троне из орлов, он
удовлетворяет молитвы и трудится, как и предыдущие боги, на бла¬
го живых существ. Сразу же после Мудрого Бумкхри воздается хва¬
ла учителю Шенрабу. Похвала повторяется несколько раз всем этим
богам и Шенрабу, но каждый раз указывается определенная часть
света, в которой трудятся на благо людей эти боги и Шенраб: вос¬
ток, запад, север, юг, потом - юго-запад, юго-восток и т.д.
Итак, перед нами четыре божественные фигуры, среди которых
оказывается и сам Шенраб (Заратуштра). Мудрый Бумкхри (Sang(s)-
ро ‘Bum-khri), как показал Б.И. Кузнецов, является тибетизирован-
524
iii in именем иранского верховного божества Ахурамазды (“Мудрый
n - \ р.Г\ khn aluira)-*. Как и в иранской мифологии, ему придан в ка
и юпморфпого символа орел. Бог-жрец мудрости Белый Свет
ммн-дее шляется Б.И. Кузнецовым с Митрой, как по вариантам его
|им ни и тибетских средневековых текстах (Mitra, Pehar), так по ико-
Ц"| рафическим атрибутам (зубчатая корона, юбка, трехгранный
| ми кап, оык) и функциям (жрец, закалывающий жертвенного бы-
| I) • Ma i в сс|>еры Сатриг Эрсан с несомненностью отождествляется
• | ii.iiiiii.iM женским божеством всей Западной Азии Астартой (Иш-
|>|р, Шутрук), которая в Персии почиталась также и под именем
\ мачты. Это отождествление выводится не только из лингвистиче-
м ию тождества имен Сатриг и Астарта, но и из близости их функ¬
ции и атрибутов (сравни, например, льва как символ Сатриг и Астар-
| ы )'■ Таким образом, в трех богах бонского сочинения запечатле-
IMI в три верховных бога древнеиранского пантеона - Ахурамазда,
Muipa и Асгарта-Анахита.
И приведенном выше тексте обращает на себя внимание не-
• I и ивко моментов: прежде всего четыре божества (“эти боги и Шен-
раи”), каждый “трудится на благо людей в определенной части све-
I и" Кроме того, им присущи (по крайней мере трем богам) цветовая
и юоморфная символика. Так, богиня Сатриг Эрсан (Астарта) обла-
11111* г золотым цветом, восседает на троне из львов и “трудится на
он.и о людей в восточной части этого мира”. Бог-жрец мудрости Be¬
lt.ш ( вет (Митра) имеет “цвет тела, как чистый хрусталь”, восседа-
' I па кроне из быков и “трудится”, по-видимому, в западной части
мира. Мудрый Бумкхри (Ахурамазда) обладает телом, цвет которо-
|п подобен чистому серебру, восседает на троне из орлов и отвеча-
■ I, вероятно, за северную часть мира. Текст, приведенный Б.И. Куз¬
нецовым, не дает возможности сказать что-либо определенное о
цветовой и зооморфной символике Шенраба, который “трудился”,
но видимому, в южной части мира.
Я считаю, что в цитированном тексте отразились древние пред-
• I пиления, свойственные многим архаическим культурам Евразии, о
оожсственных покровителях стран света, которые в рамках симво-
нической классификации, пронизывающей все стороны материаль¬
ного и духовного бытия архаического человека, имеют также цвето¬
вые и зооантропоморфные соответствия. Напомню здесь три при¬
мера такой символической классификации стран света в культурах
I вразии, далеко отстоящих друг от друга.
Гак, в Китае восток ассоциировался с богом Тайхао, голубым
мин зеленым цветом и драконом; юг - с богом Янь-ди, красным цве-
|<>м и птицей; запад - с богом Шаохао, белым цветом и тигром, се¬
вер - с богом Чжуаньсюй, черным цветом и Воином7.
На противоположной стороне Евразии, в Исландии, также за¬
фиксировано нечто подобное. В “Саге об Олаве Трюгвассоне” (гла¬
ва XXXIII) рассказывается о четырех духах, “защитниках страны”
525
(landvcettir), которые охраняют Исландию с четырех сторон (неда¬
ром они попали на современный герб Исландии). Примечателен
внешний облик этих духов: восточную часть Исландии охранял дух
в обличье дракона, северную - птицы, западную - быка, южную -
горного великана8.
На мой взгляд, сходную зооантропоморфную символику стран
света дает и знаменитый текст видения пророка Иезекииля в Ветхом
Завете (Иез: I, 4-28). Иезекииль увидел трон Господний, который
несли на себе “четыре животных”, и каждое животное имело четы¬
ре лица и каждое лицо было обращено к одной из стран света. Эти
“животные” (вернее “живые существа”) оказываются херувимами,
функции которых в Ветхом Завете правильнее всего могут быть
охарактеризованы как охранительные. Лица херувимов также отра¬
жают зооантропоморфную символику стран света: одно лицо - че¬
ловеческое, другие - лица льва, тельца и орла.
В “Откровении” Иоанна (4, 6-7) четыре херувима, находящиеся
вокруг престола Всевышнего, уже имеют каждый облик одного
“животного” - человека, льва, тельца и орла, хотя и те же самые,
что у Иезекииля. Позже они закрепились в христианстве как симво¬
лы четырех евангелистов9. В Библии есть следы и цветовой симво¬
лики стран света, при которой выступают цвета белый, черный,
красный и желто-зеленый (пегий)10.
Четыре божественных патрона-хранителя стран света (в Индии
они назывались локапалы или ашапалы, в буддизме - дикпалы или
натур махараджа - четыре великих царя) знают многие мифологии
Евразии11. Как правило, они ассоциируются с тремя представителя¬
ми животного мира и человеком (см. выше китайскую, исландскую
и библейскую символическую классификации стран света). При
этом набор животных также не случаен: обычно это представители
трех сфер вертикальной модели мира - птица как символ верхней
сферы (небо), лев, тигр или копытное животное - средней сферы
(земля), змея, рыба, дракон, крокодил или бык (как хтоническое
жертвенное животное, связанное с подземным миром) - нижней
сферы (подводно-подземный мир).
В “Биографии Шенраба”, как мы видели, перед нами выступают
три божества, “ответственные” за различные страны света, и их
символами оказываются орлы (Мудрый Бумкхри = Ахурамазда),
львы (Сатриг Эрса = Астарта) и быки (Белый Свет = Митра). Мож¬
но предположить, что четвертый образ этих патронов стран света -
Шенраб, сын смертных родителей, хотя и родившийся по божествен¬
ному промыслу, - несет в себе символику четвертого члена четвери-
цы - человека. Таким образом, мы имеем весь набор зооантропо-
морфной символики стран света - орла, льва, быка и человека.
Заслуживает внимания выбор в качестве символа подземной
сферы быка. Я уже показывал, что ближневосточная символика в
отличие от дальневосточной (например, китайской) часто предпочи-
526
liuiii змеино-драконов образ образу быка (вола, тельца), который в
иранской и древнегреческой мифологиях мог заменять собой змеи¬
ный образ12. Появление в “Биографии Шенраба” быка вместо дра¬
кона или змеи можно рассматривать, таким образом, как дополни
iciibiioe свидетельство иранского происхождения этого памятника,
па чем настаивает Б.И. Кузнецов.
Что же касается цветовой символики стран света, запечатленной в
“биографии Шенраба”, то она сильно отличается от обычной, кого
рую мы видели выше в китайской и библейской символических клас¬
сификациях, где выступают три так называемых основных цвета (чер¬
ный, белый и красный) и четвертый второстепенный (он может быть
различным: желтым, зеленым, даже пестрым). В бонском сочинении
лч> скорее даже не цвета, а материал - золото, серебро и хрусталь,
своим блеском и роскошью подчеркивающие божественность персо¬
нажей. И здесь напрашивается сравнение с буддистской традицией
обозначения стран света с помощью цветов. Так, в “Абхидхармакоше”
оуддистского философа и ученого Васубандху (V в.) рассказывается,
что священная гора Меру имеет четыре стороны, ориентированные по
странам света, и эти стороны состоят из четырех различных веществ:
северная - из золота, восточная - из серебра, южная - из ляпис-лазу¬
ри, западная - из хрусталя13. По иным источникам, бывают и другие
материалы, из которых состоят стороны Меру (разноцветные яхонты,
сапфиры, кораллы и т.д.)14. Таким образом, можно предположить, что
в цветовой классификации стран света “Биография Шенраба” испыта¬
на влияние тибетского буддизма, следы которого впрочем прослежи¬
ваются во многих других особенностях этого памятника.
Тот факт, что три верховных божества древнеиранского панте¬
она выступают в “Биографии Шенраба” в качестве покровителей
стран света, также не удивительно. Достаточно вспомнить, что таки¬
ми патронами стран света (локапалы) в Индии выступали все глав¬
ные боги индуистского пантеона: Индра, Баю, Яма, Агни, Сома, Ва-
руна, Рудра, Кубера и другие, а в буддизме “четыре великих царя”
Дхритараштра, Вирудхака, Вирупакша и Вайшравана, будучи бли¬
жайшими помощниками и спутниками Будды, покровительствовали
соответственно востоку, югу, западу и северу.
В “Биографии Шенраба” постоянно говорится о молитве, с ко¬
торой следует обращаться к упоминаемым здесь богам15. Можно
представить, что молитва, как часто бывает, должна была быть об¬
ращена как раз к той стране света, в которой подразумевается дея¬
тельность того или иного бога.
Вот те комментарии, которые можно было бы дать к одному не¬
большому фрагменту “Биографии Шенраба”. Его анализ позволяет,
как кажется, говорить об уникальном для иранской мифологии сви¬
детельстве существования зооантропоморфного ряда символиче¬
ской классификации стран света, столь распространенного в архаи¬
ческих культурах Евразии.
527
1 Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет: История религии бон. СПб., 1998. См.
также: Он же. Бон и маздаизм. СПб., 2001.
2 Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет... С. 75-78; 165-169 и passim. Б.И. Куз¬
нецов прослеживает религию бон на большом хронологическом отрезке - с
V в. до н.э. до XII в. н.э.
3 Там же. С. 98-99.
4 Там же. С. 169-173.
5 Там же. С. 173-175.
6 Там же. С. 175-176.
7 Так в даосском памятнике II в. до н.э. “Хуайнань-цзы”. Цит. по: Яншина Э.М.
Формирование и развитие древнекитайской мифологии. М., 1984. С. 44; срав¬
ним также: Подоенное Л.В.Ех oriente lux! Ориентация по странам света в ар¬
хаических культурах Евразии. М., 1999. С. 54-57.
8 Подробнее см.: Джаксон Т.Н. “Духи-хранители земли” в “Хеймскрингле”
Снорри Стурлусона // Церковная археология. Вып. 4. СПб., 1998. С. 95-99;
Джаксон Т.Н., Подоенное А.В. К вопросу о зооантропоморфных символах в
архаической модели мира (Landvcettir в “Саге об Олаве Трюггвасоне” Снорри
Стурлусона) // Вестник Древней истории. 2001. № 4. С. 149-167.
9 Подробнее о “животных” Иезекииля и Иоанна см.: Подоенное А.В. Символы
четырех евангелистов: Их происхождение и значение. М., 2000.
10 См.: Там же. С. 129-148.
11 Их анализ см.: Подосиное А.В. Ex oriente lux! С. 521-530; Он же. Символы че¬
тырех евангелистов. С. 67-88.
12 Подробнее см.: Подосиное А.В. Символы четырех евангелистов. С. 92-93.
13 См.: Буддийский взгляд на мир. СПб., 1994. С. 137, 152.
14 Подосиное А.В. Ex oriente lux! С. 271-275.
15 Сравни текст молитвы к тем же богам в 14 главе “Биографии Шенраба”: Куз¬
нецов Б.И. Древний Иран и Тибет. С. 111-114.
“МЫ” И “ОНИ” В ИСТОРИИ
И В ИСТОРИОПИСАНИИ
Жильбер Дагрон
РАЗМЫШЛЕНИЯ ВИЗАНТИНИСТА
О ВОСТОКЕ ЕВРОПЫ*
Формирование Европы - тема, занимающая как историков,
так и политиков. Весьма отрадно, что они стремятся объединить
усилия в данной области. Желательно, впрочем, чтобы каждый ос¬
тавался в своем собственном амплуа: это позволит избежать “зер¬
кального эффекта” - бесконечно множащихся отражений. Сегод¬
ня история не должна служить опорой для “западнической” идео¬
логии, так же как вчера она не должна была подчиняться гнету
всевластного марксизма, в чьих глазах европейская идея выгляде¬
ла отжившей, подозрительной и явно реакционной. Обращение к
ней историков произошло сравнительно недавно, о чем весьма
кстати напомнил Марк Ферро1.
На самом же деле нам следует вернуться даже не во вчераш¬
ний, а в позавчерашний день. Именно там лежат корни того исто¬
риографического направления, которое в лице Анри Пиренна (а
несколько позже - Марка Блока и Люсьена Февра) сумело тонко
определить Европу как “понятие, порожденное кризисом”, кото¬
рое позволяло проникнуть в суть глубоких разногласий между Гер¬
манией и Францией, а быть может, и преодолеть их2. Для тех лет и
обновление чересчур академического подхода к Европе как на¬
следнице Рима, христианства и Греции (именно в такой последова¬
тельности расположил элементы этой триады Поль Валери), и
мысль о том, что историкам следует обратить взгляд на север, ока¬
зались в высшей степени плодотворны. Многие сформулирован¬
ные тогда гипотезы были блистательны: так, Марк Блок предпо¬
ложил, что Европа возникла на обломках Римской империи3, Анри
Пиренн считал, что решающую роль в этом процессе сыграли эко¬
номические последствия арабского завоевания4, а П. Браун назы¬
вал основополагающими причинами становление феодальной эко¬
номической модели или распад западного христианства на самосто¬
* Gilbert Dagron. Reflexions d’ un byzantiniste sur Г Orient de Г Europe.
529
ятельные и тесно связанные друг с другом микрообщества5. Одна¬
ко эти схемы, некогда глубоко новаторские, ныне нуждаются в
серьезном пересмотре. В наше время уже никто не решается без
оговорок рассуждать об “упадке Рима”, “закрытии Средиземно-
морского ареала” или “феодализме” вообще. Если справедливо ут¬
верждение о том, что каждое следующее поколение должно зано¬
во переписывать историю, дабы она не утратила смысла (ибо исто¬
рия представляет собой непрерывный диалог между неисчерпаемо
глубоким прошлым и задающим ему вопросы настоящим), то, по-
видимому, пришло время сделать это в очередной раз, поскольку
“кризис”, из которого возникло понятие Европы, стал иным. Он
определяется уже не франко-германскими отношениями, как в
эпоху, наступившую после окончания мировых войн, но взаимосвя¬
зями Европы с ее восточной частью и с Востоком в целом.
В этом новом контексте вчерашние исторические исследования
меняют свой смысл. То, что полвека назад несло в себе идею едине¬
ния, сегодня воспринимается как призыв к отторжению инородного.
В 2001 г. говорить о “закрытии Средиземноморья” значит ожидать
открытия Атлантики и возникновения на горизонте Америки6, а
ставя знак равенства между западным христианством и Европой, мы
вычеркиваем из нее как балканских православных - за их поневоле
тесные связи с турецкими завоевателями, так и русских - за сомни¬
тельность их происхождения. Любые отношения с Азией предосуди¬
тельны и компрометируют всякий народ или культурную общность.
Проще говоря, все прекрасно понимают, что сейчас, с подключени¬
ем России к общеевропейскому сотрудничеству, возникает целый
ряд проблем, причем политикам это ясно и так, без подсказки исто¬
риков. Историки же с ненужной поспешностью стремятся им по¬
мочь и навязать нам мысль о том, что, опираясь на европейскую ис¬
торию, мы де можем прочертить некую объективную восточную
границу Европы. Однако при нанесении на карту эта граница, яко¬
бы историческая, просто разрезает Европу пополам; к истории и
объективности она не имеет никакого отношения; она к тому же
оказывается поразительным свидетельством движения вспять от ев¬
ропейского идеала, сформулированного эпохой классицизма и ве¬
ком Просвещения.
Мы имеем дело с идеологией исключения. Для вящей наглядно¬
сти достаточно привести несколько фраз из анонимного текста, от¬
носительно недавно, в 1999 г., распространявшегося официально.
Здесь говорится о намерениях и предпочтениях, на основе которых
в Брюсселе созидается будущий “Музей Европы”.
“Историю европейской цивилизации принято начинать с Древней Греции.
Однако в перспективе, которую рисуем себе мы, это не имеет большого смыс¬
ла. Греки понятия не имели о том, что им делать с какой-то там европейской
общностью... Римское право впоследствии отделило граждан Рима, разбросан¬
ных по просторам империи, от тех, кто таковыми не являлся; оно, как и грече-
530
< к нс представления о мире, ведать не ведало о Европе, осознающей самое сс-
(>м... Для того, чтобы Европа родилась как определенная историко-культурная
оощпость, проникшая в тайну собственной идентичности, т.е. поетш шля, что
противопоставляет ее другим общностям (Азии, исламскому миру, limaimni),
необходимо было, чтобы Римская империя превратилась в (плодоi норное) вос¬
поминание. “Европа, дочь церкви и варваров, появилась на свет в (’редине ве¬
ка”... Географические границы Европы более расплывчаты, чем хронологиче¬
ские; их труднее определить. Кто свой для Европы? Кто чужой для нее? 11олп-
I ичсский подтекст этого коварного вопроса очевиден. Но эта проблема сложна
н сама по себе, ибо в ходе истории граница Европы передвигалась по мере то¬
го, как европейская цивилизация вновь устремлялась к Востоку... Однако важ¬
нейшие черты Европы в целом определяются теми объединяющими института¬
ми, что сложились уже в эпоху высокого Средневековья и с тех пор в сущности
мало изменились. Поразительный факт: границы Европейского союза практи¬
чески совпадают с границами Каролингской империи. Перед нами - географи¬
ческий ареал западного христианства”.
Далее автор приводит отрывок из знаменитого послания Энея
Сильвио Пикколомини (папы Пия И) к султану Мехмеду II, написан¬
ного после падения Константинополя, где границы этой новой Евро¬
пы предельно сжаты7, и дает свой комментарий:
“Он [папа] знает, что христиане живут и в других местах, но не испытыва¬
ет к ним ничего, кроме презрения. Интересующую его Европу связует в единое
целое не только религия, но и политика, и культура. Мы, разумеется, никому не
навязываем взглядов Пия II. Но исторически эта точка зрения верна; более то¬
го, присущая ей логика питает и наши представления о Европе”.
Подобная лобовая атака вызвала соответствующую реакцию со
стороны тех, кого “исключили” из Европы. Газеты вкратце поведа¬
ли о ней в статьях под выразительным заголовком “Гнев греков”8.
Бозмущение было бурным, но его оказалось несложно отвести в
сгорону. Бесполезно защищать Восточную Европу, апеллируя к ре¬
лигиозному партикуляризму, уязвленному национальному самолю¬
бию или культурному наследию античности. Следует взглянуть на
проблему более отстраненно и прежде всего отметить, что в “евро¬
пейском” дискурсе весьма характерное значение обретает понятие
“мы”. Даже те, кто некогда отвергал “европоцентризм” как своего
рода культурный колониализм, попадаются на эту удочку, начиная
рассуждать о Европе, которую “мы” создаем, “мы” строим, которая
существует лишь благодаря “нашему” единству и “нашему” о ней
представлению и которая, в свою очередь, составляет “нашу” иден¬
тичность. Все это - признаки того типа исторической рефлексии,
который принято называть “историей-памятью”. И действительно,
сейчас Европа понимается и используется в большинстве историче¬
ских штудий как “место памяти”. Эта ветвь исторической науки име¬
ет свои достоинства; она по-своему богата и, бесспорно, отличается
неким внутренним теплом, но критериям, ею используемым, зачас¬
тую не хватает точности. Она неизбежно попадает в замкнутый
круг, и в итоге на всех уровнях самоидентификации, будь то человек,
531
семья, страна, Европа или мир, мы, словно объективную реаль¬
ность, проецируем вовне сложившийся в нашем сознании образ, и
хотя мы впоследствии подвергаем его критическому осмыслению,
суть его остается неизменной. Историки, которые полагают, будто
им под силу соблюсти историческую и географическую объектив¬
ность и указать, где проходит восточная граница Европы, выдают
словечком “мы” свое стремление к изоляции. К этой “нашей” Евро¬
пе вполне применима изящная максима Ренана, заметившего, что
нация - “это ежедневный плебисцит”9. Прекрасно сказано, однако
следует понимать, что подобное мышление, ориентированное ис¬
ключительно на поиск идентичности, прямиком попадая во фран¬
цузские, английские или немецкие школьные учебники, отбрасыва¬
ет европейскую идею далеко назад, превращая ее в сильно разжи¬
женную идею нации, но никак не в преодоление таковой. В подоб¬
ной игре “исключенные” напрасно пытаются парировать удар, при¬
бегая к никуда не годным картам национализма - но только эти кар¬
ты и были им сданы.
Как же в настоящей истории и настоящей географии рассматри¬
вается это очевидное противостояние Европы и непонятного, внуша¬
ющего смутный страх Востока? В лекции, прочитанной в Коллеж де
Франс, Люсьен Февр говорил: “Греция изобрела Европу, но грече¬
ский мир не был европейским миром”10. И действительно, греки
лишь назвали континент Европой, но он с самого начала определял¬
ся через противопоставление Азии, другому самостоятельному мате¬
рику, ибо Африка в то время считалась то частью Европы, то частью
Азии11. В такой картине мира Европа была для греческих, а затем
римских географов, философов и врачей точкой отсчета, чем-то вро¬
де глубинного “эго”, а кроме того - пространством свободы, которое
позволяло избежать континентального детерминизма, характерного
для обитателей Азии и Африки. Это лучшая часть мира: тут даро¬
ванные человеку возможности проявляются ярче и разнообразнее,
чем где бы то ни было; политический строй здесь гармоничнее,
умы - живее. “Теория климатов”, просуществовавшая от античности
до Нового времени, от Аристотеля12 и Гиппократа13 до Пьера д’Ави-
ти, Андре Теве14 и Монтескье15, донесла до нас очень уж не “геогра¬
фическое” понятие о Европе, в центре которой всегда стояли “мы,
европейцы”. Эта антропологически и гуманистически ориентирован¬
ная география провела между Европой и Азией почти мифическую
линию, которая, проходя от Танаиса в устье Дона до проливов, рас¬
секала Азовское (Palus Maeotis) и Черное моря. Но это жесткое оп¬
ределение границы существовало лишь для того, чтобы придать
большее значение ее пересечению мигрировавшими народами, вы¬
шедшими откуда-то с севера, из “утробы племен”16; или же для того,
чтобы, глядя из Константинополя, оценить масштабы претензий или
532
действительных завоеваний какой-нибудь мировой державы (персид-
( кой, македонской, римской или турецкой), стремившейся подчинить
кд>с и Европу, и Азию, преодолевая пропасть, разделяющую два
континента. От этой тонкой и богатой проблематики прошлого в од¬
нозначной, ориентированной на поиск идентичности, охранительной
идеологии нынешней Европы не осталось ничего.
Конечно, нам понадобится очертить восточные пределы Евро¬
пы, но граница эта всегда будет держаться только на политике, нару¬
шая глубокие связи Европы с Востоком. Бретонец, исходя из геогра¬
фии, без всяких эмоций признает себя европейцем. Но стоит оказать¬
ся с восточной стороны, как все становится сложнее и напряженнее;
назвать себя европейцем можно, лишь указав на живущего восточ¬
нее соседа, который европейцем не является: для хорвата это будет
герб, для поляка - русский, для грека - турок, для турка - араб. Вос¬
ток Европы определяется при помощи категорий присоединения и
исключения, т.е. его границы можно произвольно сокращать и рас¬
тягивать. “Восточное” - это всегда “другое”, “чужое”. Но если вду¬
маться, тот, кто противопоставляет Европу Востоку, либо заблужда¬
ется, либо передергивает: он или не отличает Востока от Азии, или
же под Европой понимает Запад. Здесь, однако, действуют две про¬
тивоположные логики: логика континентов и логика движения солн¬
ца. Оппозиция “Восток-Запад” играет с функциональной асимметри¬
ей и всегда вынуждает нас переводить взгляд за пределы Европы. С
ыпадной стороны Запада лежит Америка с ее идеологией прогресса;
на востоке Востока - все вдохновляющие нас утопии, а также (если
верить древним авторам и картам) Рай17. Но Восток этим вовсе не ис¬
черпывается. Он представляет собой ту самую историческую глуби¬
ну, которая позволяет любой цивилизации не сомневаться в безу¬
пречности своих корней и сохранять надежду на возвращение к ним.
11о замечанию современного ученого, Восток - это возраст челове¬
чества и своего рода внутренняя мерка18. Она заложена в каждом из
нас, ибо все мы в сущности принадлежим Востоку. Эта мерка - отли¬
чительная черта великих держав, болезненно обретающих собствен¬
ную идентичность: она, безусловно, характерна для России, которая
долго искала в диалектическом противоположении Запада-Востока
ключ к пониманию своей истории или к изгнанию своих бесов; ту¬
манное учение о евразийстве возникло из стремления перешагнуть
п авшие тесными пределы Европы19. По всей вероятности, она не чу¬
жда и Германии и уж во всяком случае не чужда Европе.
Европа не только продолжается в Востоке, уходящем в беско¬
нечную даль. У нее есть и своя “восточная история”: историю Ви¬
зантии можно назвать исторической памятью восточноевропей-
цев; точно так же, как история Средневековья, от Хлодвига до
Карла Великого и святого Людовика, - это история-память запад¬
533
ноевропейцев. Хотя вопрос о том, можно ли считать Византию
частью Европы, периодически обсуждается, было бы, пожалуй,
странно всерьез полемизировать об этом. Впрочем не менее глу¬
по отрицать за ней известную “европейскость”, как это делает ав¬
тор процитированного выше текста, а до него - многие другие20.
На протяжении десяти с лишним столетий - от основания Кон¬
стантинополя в 330 г. до его завоевания Мехмедом II в 1453 г. -
Византия, располагавшаяся в равной степени в Европе и в Азии,
блистательно игнорировала фатальную разницу между двумя
континентами, создав на этой основе уникальную политическую
систему и культуру. Ее столица, выросшая на “правильной” сто¬
роне Босфора, была одновременно “Новым Римом” и “Новым
Иерусалимом”21. Именно здесь велась тончайшая игра на проти¬
востоянии и взаимодополнительности Востока и Запада, Европы
и Азии. “Экуменизм” Византийской империи вытекал не из пре¬
тензий на мировое господство, но из желания размышлять о мире
в его всеохватной целостности. Короче говоря, Византия была
носительницей идеи, о которой в наши дни не мешало бы пом¬
нить: невозможно представить великое будущее Европы, отры¬
вая ее от Востока.
О Византии нельзя не говорить потому, что это удобное, хотя
и двусмысленное название-клише, охватывающее империю, кото¬
рая окончила свое существование, и культурное пространство, ее
пережившее, в спорах историков о Европе становится то знаменем,
то пугалом и, по-видимому, не заслуживает ни подобной чести, ни
подобного презрения. В силу многочисленных причин история Ви¬
зантии оказалась для современной Западной Европы далекой и за¬
гадочной. Во-первых, начиная с XV столетия византийское про¬
шлое было погребено под турецким настоящим и восстанавлива¬
лось впоследствии по его образу и подобию. Во-вторых, этот неве¬
жественный подход закрепился в наших школьных учебниках.
Кроме того, историки-медиевисты вовсе не спешили покидать же¬
стко очерченные пределы западной истории, а византинисты, со
своей стороны, слишком часто забывали о том, что им надлежит
быть историками в полной мере. Важнейшая же причина состоит в
том, что скрытый или явный национализм, к которому слишком
часто прибегает европейская историческая наука, с обеих сторон
провоцирует презрение к чужой истории и сводит обладающие бо¬
гатейшим потенциалом различия к простой культурной специфи¬
ке, чуть ли не к аномалии. На национализм можно ответить толь¬
ко удвоенным национализмом. Из этих трудностей взаимопонима¬
ния, возникших сравнительно недавно, родилась логика контраста.
Ее приверженцы сходу отождествляют Византию с архаической
системой власти и окостеневшим православием, не пытаясь по¬
нять, что за историей Византии скрывается колоссальное культур¬
ное наследие - безымянное, ибо ставшее общим достоянием, но
534
мри этом безошибочно узнаваемое и на протяжении долгого вре¬
мени пользовавшееся надлежащим уважением, принадлежащее не
отдельным европейцам, но каждому из них.
Первый этап можно назвать взаимопроникновением. Он при
шелся на столетие, предшествовавшее захвату Константинополя
гурками, когда Византия уже начинала распадаться. Восточные н
итальянские гуманисты и богословы тогда научились лучше iinnii
мать друг друга, говорить на языке “другого”. Церковная уния из
сделки, т.е. условия, позволявшего рассчитывать на военную под
держку, постепенно превращалась в сильную идею22. Выдающиеся
византийцы, такие, как Мануил Хрисолор или Георгий Гемист 11ли-
фон, вскоре затем вошедшие в общеевропейский пантеон ученых,
при помощи Флоренции или Рима вновь открыли утраченное един¬
ство двух культур и дух эллинизма, который и в самой Византии дол¬
гое время считался подозрительным. Это культурное скрещивание
было настоящим чудом; его следует считать одним из важнейших
двигателей начавшегося вскоре Возрождения. В 1453 г., после шока,
вызванного падением Константинополя23 (впрочем давно ожидав¬
шимся), начался этап перемещения: вместе с людьми через море
плыли рукописи. Их продавали, переписывали, печатали; они скла¬
дывались в коллекции. Эта деятельность долгое время сохраняла
черты ремесла и восточный дух, поскольку в ней активно участвова¬
ли многие люди, для которых греческий язык был родным; опор¬
ным ее пунктом надолго стала Венеция, где греческий еще многие
годы сохранял статус живого восточного языка. Даже когда органи¬
ческая связь наконец прервалась, осталась близость. Западноевро¬
пейские ученые, которые в XVI в. читали труды, созданные и снаб¬
женные комментариями в Константинополе, смотрели на долгое ви¬
зантийское средневековье как на продолжение их собственной древ¬
ней культуры. И эта культура не была нейтральной. Византия сама
по себе была архаическим явлением, но именно ее неожиданное ис¬
чезновение привело к постановке всех глобальных вопросов буду¬
щего: о войне и мире24, о системе власти в христианских странах25, о
церковной реформе26. Первые издатели византийских текстов отве¬
чали на насущные требования своей эпохи27.
Становясь частью европейского Нового времени, т.е. отдавая
ему своих ученых, тексты, идеи, свое колоссальное юридическое
и духовное наследие, Византия размывалась, теряла имя и грани¬
цы. Эрудиты XVII столетия, превыше всего ценившие письмен¬
ные источники и специальные дисциплины (нумизматику, дипло¬
матику, агиографию и другие) и не стремившиеся к историческо¬
му синтезу, вплетали византийский опыт в собственные размыш¬
ления о милости и предопределении, о “совершенной жизни” и
святости28, о законном правлении29, о символике власти и ее цере¬
мониальном аспекте30. Эта интеллектуальная элита завершила
спасение византийского наследия, позволила привить его Европе
535
и сделала ее проницаемой для Востока. История, созданная фило¬
софами конца XVII-XVIII в., подобным великодушием уже не от¬
личалась. Отдавая предпочтение нарративным источникам и на¬
звав прежнюю Восточную империю по-новому - Византией, эта
история максимально дистанцировалась от нее и стала клеймить
ее как воплощение ханжества, деспотизма и обскурантизма, как
антитезу европейскому прогрессу31. Как раз тогда (ранее ни о чем
подобном говорить нельзя) и исчезло чувство преемственности и
культурной близости. Именно эта эпоха “заново изобрела” клас¬
сическую античность, начисто забыв о том, каким образом ее
унаследовало средневековье и чем оно ее обогатило. Тогда же
была “переоткрьгга” и Византия: в ней теперь видели только этап
вырождения Рима, напрямую приведший к бесславному подчине¬
нию турецкому игу; тогда же протестанты придумали термин “ви¬
зантинизм”, при помощи которого рассуждали о “политическом
христианстве” и клеймили практику вмешательства светской вла¬
сти в дела веры32; тогда же новая греческая нация, возникшая под
влиянием Просвещения и Французской революции, объявила о
своей преемственной связи с Древней Грецией, с Афинами, назы¬
вая Константинополь чуждым подлинно греческому духу, или по
крайней мере колеблясь в выборе “между Парфеноном и Святой
Софией”33; тогда же, наконец, (ближе к нашему времени) христи¬
анство начали превозносить как “западную ценность”, забывая о
его истоках и связи с другими “религиями Книги” - иудаизмом и
исламом.
Не исключено в конце концов, что Европе суждено принадле¬
жать Востоку, даже не догадываясь об этом. Но тогда пусть истори¬
ки напоминают о том, какие модели и антимодели подарил ей Вос¬
ток: вместе с иконой в Европу пришла иная живописная манера и
иные представления о живописи, без которых не было бы расцвета
современного искусства; православие явило иной тип христианской
жизни и иную историю христианства; понятие “василевс” дало ключ
к более глубокому и полному пониманию сложнейших связей меж¬
ду политической и религиозной сферами - как в древности, так и в
современном мире; лингвистический плюрализм указал на такие
стратегии взаимоотношений, целью которых не является непремен¬
ное господство одного языка; непрерывность юридической тради¬
ции открыла путь к более тонкому пониманию различий между со¬
циальной нормой и вариантами социального поведения; специфика
налогообложения, денежной системы и торговли свидетельствовала
об ином типе экономического равновесия и иной логике обмена. Ус¬
воив это богатство, мы приобрели немало восточных черт. Осозна¬
ние этого могло бы уберечь Европу от главной опасности: стать
просто Западом.
536
1 См. его предисловие к книге Л. Февра: Febvre L. L’Huropc, (icncsc (Гипс civili¬
sation. P., 1999. P. 9.
2 Об Анри Пиренне и Германии см.: Violente С. La fine della “ginndc illiisioiie”, IJno
storico europeo tra guerra e dopoguerra, Henri Pirenne, 1914 -1923: pci un.i nlcllma
della Histoire de l’Europe. Bologne, 1997. Помимо прочего, именно и pc lyni.iarc
противостояния Франции и Германии в годы Второй мировой ионии у Марка
Блока возник проект преподавания европейской истории в Коллеж де Франс, а
у Люсьена Февра - идея курса, прочитанного в этом же учебном заведении в
1944-1945 гг.: “Европа - средство, к которому прибегают безнадежные 1юль
ные. О ней никогда столько не говорили и не думали, как после заключения
Версальского договора, т.е. начиная с 1920 года, и до наших дней, поскольку
именно тогда стало очевидным, что Европа - это понятие, порожденное кризи¬
сом, прибежище, последняя надежда” {Febvre L. Op. cit. Р. 278).
3 “Я полагаю, что Европа возникла именно в тот момент, когда рухнула Рим¬
ская империя” {Bloch М. Problemes de ГЕигоре // Annales d’Histoire economic]lie
et sociale. T. 7. 1935. P. 476). Эту тему подхватил и развил Л. Февр {Febvre L.
Op. cit. Р. 74-97).
4 Pirenne Н. Mahomet et Charlemagne. Bruxelles, 1936. Именно в этой работе
сформулирован знаменитый афоризм: “Без Магомета немыслим Карл Вели¬
кий”. Тезисы А. Пиренна были заново рассмотрены на основе последних ар¬
хеологических открытий в.: Hodges R., Whitehouse D. Mohammed, Charlemagne
and the Origins of Europe. L., 1983 (французское издание, дополненное:
Mahomet, Charlemagne et les origines de ГЕигоре. P., 1996).
5 Эта точка зрения была с блеском изложена в книге: Brown Р. The Rise of
Western Christendom. Oxford, 1997.
6 Так, по мнению Ч. Доусона и X. Тревор-Роупера, существование Европы на¬
чинается с того момента, когда она идентифицируется с Западом, т.е. отвора¬
чивается от Средиземноморья, обращаясь к Атлантическому океану:
Dawson Ch. The Making of Europe, An introduction to the History of European
Unity. L., 1932; Trevor-Roper H. The Rise of Christian Europe. Norwich, 1965.
7 Lettera a Moametto II (Epistola ad Mahumetem) di Pio II (Enea Silvio Piccolomini),
L’idea umanistica nella sua sintesi piu alta / Ed. G. Toffanin. Collezione umanistica
VIII. Napoli, 1953.
8 См., например: Le Monde. 1999. 28-29.XI.
9 Доклад на тему “Что такое нация?” был прочитан Ренаном в Сорбонне в
1934 г.
10 Febvre L. Op. cit. Р. 62; см. также: Р. 61-73.
11 Так думал уже Гекатей Милетский (около 500 г. до н.э.), один из представи¬
телей ионийской школы (сохранившиеся фрагменты его сочинений были из¬
даны Дж. Ненци во Флоренции в 1954 г.); см. также у Геродота Галикарнас¬
ского (около 485^1-25 гг. до н.э.) - IV. 36-44. О географических представлени¬
ях древних и их отражении в историческом знании см., в частности: L’Europa
nel mondo antico / Ed. M. Sordi. Milan, 1986; Mazzarino S. II поте e Г idea di
“Europa” (работа вошла в сборник трудов того же автора: Antico, tardoantico
ed era costantinana. T. II. Bari, 1980. P. 412^-30).
12 Аристотель. Политика. VII. 7. 1-3.
13 Гиппократ. О воздухе, водах и местностях. XII, 1 - XIII, 5; XXIII, 1 -
XXIV, 10.
14 О “Всеобщей космографии” Андре Теве и “Всемирной истории” Пьера
д’Авити см.: CeardJ. L’image de ГЕигоре dans la ИпёгаШге cosmographique de la
Renaissance // Actes du colloque “La Conscience europeenne au XVе et au XVIе
siecles”. P., 1982. P. 49-63. О новом обращении к теории “климатов” в эту эпо¬
537
ху см.: Lestringant F. Europe et thdorie des climats dans la seconde moitie du XVI1'
siecle // Ibid. P. 206-226.
15 Montesquieu. L’Esprit des lois. XVII, 5.
16 Иордан в 25-й главе сочинения “О происхождении и деяниях готов” пишет,
что готы явились с острова Скандза, “как бы из мастерской [изготовляющей |
племена, или, вернее, как бы из утробы [порождающей] племена” (“quasi
officina gentium aut certe velut vagina nationum”).
17 См., например, созданный в 359 г. трактат неизвестного автора: Descriptio
totius mundi et gentium (Описание всего мира и народов) и служащий его про¬
должением “Путь из Эдема в страну римлян” (Itineraire de Г Eden au pays de
Romains); Козьма Ипдикоплов. Христианская топография. И, 24; IV, 7; Иси¬
дор Севильский. Этимологии. XIV, 3, 1-4; Deluz С. Le paradis terrestre, image de
Г Orient lointain dans quelques documents geographiques medievaux // Images et
signes de l’Orienl dans l’Occident medieval. Aix-en-Provence, 1982. P. 143-161.
18 Hentsch 77/. L’Oricnl imaginaire, La vision politique occidentale de l’Est mediter-
гапёеп. P., 1988.
19 Laruelle M. l/iddologie eurasiste russe ou Comment penser l’Empire. P., 1999.
20 Beck H.-G. An den Randen der europaischen Geschichte: der Modell Byzanz //
Jahrbuch der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. 1975. P. 1-18; Hunger H.
Phanomcn Byzanz aus europaischer Sicht // Ibid. 1984. Heft 3; Chrysos E. To
Byzanlio kai e diamorphose tes mesaionikes Europes // Byzantio kai Europe. Athenes,
1987. P. 75-84.
21 Dagron G. Naissance d’une capitale, Constantinople et ses institutions de 330 a 451.
P., 1974.
22 О Ферраро-Флорентнйском соборе и заключении унии см.: Actorum
Graecoruin Concilii Florentini quae supersunt / Ёd. J. Gill. Rome, 1953, I—II; Gill J.
The Council of Florence. Cambridge, 1959; Idem. Personalities of the Council of
Florence and other Essays. Oxford, 1964.
23 Pertusi A. La Caduta di Costantinopoli. T. I: Le Testimonianze dei contemporanei.
T. II: L’Eco nel mondo. Firenza, 1ёге ed. 1976, 4e ed. 1999.
24 “Тактика” императора Льва VI, несмотря на свой абстрактно-теоретический
характер, была переведена и использовалась в качестве образца. О востребо¬
ванности в XVI-XVII ив. сочинений античных и византийских стратегов см.:
Schnitter II. Das militartheoretische Erbe von Byzanz und seine Einwirkung auf das
militarische Dcnkcn und die militarische Praxis im romisch-deutschen Feudalreich im
16/17. Jahrhundert // Byzanz in der europaischen Staatenwelt / Hrsg. von J. Dummer
und J. Irmscher. B., 1983. S. 78-83.
25 Необходимо было понять, в каких политических формах можно после паде¬
ния Византин наилучшим образом соединить разные ветви христианства, сле¬
дует ли христианам воевать с турками, оказалась ли Германия новым пунк¬
том translatio imperii и передана ли ей миссия возглавить очередной кресто¬
вый поход против Османской державы. Иоганн Шписхаймер, по прозвищу
Куспиниан (1473-1529), пламенно отстаивал этот последний тезис, апеллируя
к византийским историческим источникам.
26 Мартин Лютер, Филипп Меланхтон, Каспар Пейсер начали свою деятель¬
ность с деклараций о том, что греческое православие сохранило большую
близость к первоначальному христианству, чем Рим; они также надеялись на
сближение с Константинополем. Авторы “Магдебургских центурий”
(1559-1575) опирались в своем труде, в частности, и на опубликованные неза¬
долго до того византийские сочинения. Об этом см.: Benz В. Wittenberg und
Byzanz. Zur Begegnung und Auseinandersetzung der Reformation und der ostlich-
orthodoxen Kirche. Miinchen, 1971.
538
4 Heiiu.si Л. Sloriografia unumistica c mondo bizantino. Palermo, 1967.
',l Упомянем, в частности, об Арно д’Андийи, который в 1652 г. перепел “.Пост
шщу духоиную” Иоанна Лествичника и написал к этому переводу свое преди
г помпе (см.: Traite de S. Jean Climaque des degres pour monter au Ciel). Cm.:
I'niusi A. Le siecle de l’erudition // Jahrbuch der osterreichischen byzantinischen
(iesellsclial't. 1966. Bd. 15. S. 3-25; Neveu B. Erudition et religion aux XVIIе cl
XVIIIе* stecles. P., 1994, а также отдельный выпуск журнала “Классические ли¬
тературы”, посвященный судьбам истории в XVII в. (Literatures classiques.
Г. 30. Printemps, 1997. Numero special “L’Histoire au XVIIе siecle”.).
H) I laiioMino об ошеломительном успехе византийских похвальных слов и “кня¬
жеских зерцал”: “Наставление” диакона Агагшта, написанное для Юстиниа¬
на, было переведено на французский язык иод заглавием “Об обязанностях
короля” (De l’office de roi). Перевод одноименного сочинения императора Ва¬
силия I был выполнен “по срочному приказу августейшего Людовика XIII”.
) i a книга, по-французски называвшаяся “Поучения, с коими Василий, рим¬
ский император, обращался к своему возлюбленному сыну” (Remontrances de
Basile, empereur des Romains, a son cher fils), должна была стать для Людови¬
ка XIV учебником по искусству управления государством. Однако Византия
могла выступать и в качестве отрицательного образца, скажем, в трактате
(югослова Жана Филесака “О политическом идолопоклонстве и почитании
ыконной власти” (De idolatria politica et legitimo principis cultu, 1615).
Ul Гм., например: Kantorowicz E. Oriens Augusti - Lever du Roi // Dumbarton Oaks
Papers. Vol. 17. 1963. P. 117-177.
4 Гм. труд Э. Гиббона “История упадка и разрушения Римской империи”
(1776-1784). Монтескье в “Рассуждениях о причинах величия и упадка древ¬
них римлян” писал об основании Константинополя следующее: “Суетное же¬
лание Константина создать новый город, назвав его своим именем, заставило
его перенести столицу империи на Восток... Почти весь Рим переехал туда”.
)тот мыслитель считал, что после Юстиниана “история греческой империи
представляет собою непрерывную цепь переворотов, восстаний и преда¬
тельств”. Вольтер был убежден, что византийская литература “состояла из
одних риторических упражнений да описаний чудес” и “позорила человече¬
ский дух, подобно тому, как Греческая империя позорила землю”. В заклю¬
чение он прибавляет: “Турки, по крайней мере, сноснее: они победили, вос¬
пользовались своей победой и очень мало написали” (“Опыты о нравах”, 29).
Dagron G. Empereur et pretre, Etude sur le “cesaropapisme” byzantin. P., 1996.
P. 290-296.
’ ’ /akythenos A. Le monde de Byzance dans la pensee historique de l’Europe a partir du
XVIIе siecle // Jahrbuch der osterreichischen byzantinischen Gesellschaft. 1966.
Bd. 15. S. 89-96 (= Idem. Byzance: Etat, societe, economic. L., 1973. Variorum
Reprints; Byzantium and the Modern Greek Identity / Ed. D. Ricks, P. Magdalino.
Aldershot, 1998.
Перевод с французского Екатерины Ляминой
Янош Бак
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ
“СРАВНИТЕЛЬНОЙ ИСТОРИИ”*
Вопрос о том, как используется история, довольно часто стано¬
вится предметом обсуждения. Здесь мне хотелось бы бегло обрисо¬
вать, как не раз менялись политические функции “сравнительного
рассмотрения истории” - действительной и легендарной - в венгер¬
ской историографии средних веков и раннего Нового времени1. “По¬
литическими” я называю интересы, которые имеют отношение к
распределению власти и ее реализации, а следовательно, и те эле¬
менты историографии, которые имеют целью легитимировать (или
поставить иод вопрос) существующий аппарат власти. Предлагае¬
мые ниже краткие размышления могут быть при известных услови¬
ях отнесены не только к Венгрии. Могу представить себе, что исто¬
рические “аналогии” (как, впрочем, и действительно серьезные со¬
поставления) выполняли ранее и выполняют сейчас mutatis mutandis
сходные функции и в других странах (прежде всего у “малых наций”,
ощущающих “угрозу своей идентичности” со стороны их “больших”
соседей)2. Поскольку, я полагаю, эти комментарии, местами дерз¬
кие, могли бы доставить Юрию удовольствие, то я надеюсь, что они,
может быть, вызовут интерес и у читателей этого сборника, посвя¬
щенного его памяти.
Применение сравнительного метода в рассказе о прошлом поч¬
ти столь же старо, но моему убеждению, как и само историописание,
но в данной статье стоит ограничиться всего лишь отдельными при¬
мерами. Некоторые из них я возьму из средневековья, кое-что - из
эпохи Реформации, а затем более подробно рассмотрю последние
полтора столетия.
Конечно, отдельного обсуждения заслуживает вопрос, можно ли
настолько широко интерпретировать понятие “сравнение”, чтобы
привлечь и средневековых хронистов, “сравнивавших” свою нацио¬
нальную историю с тем, что изложено в библейских или иных клас¬
сических мифических повествованиях. Тем не менее, поскольку со¬
ответствующие исторические мифы продолжали оказывать воздей¬
ствие и в Новое время, да, собственно, оказывают его и ныне, о них
следует кратко упомянуть.
Анонимный нотарий короля Белы III, именовавший себя “Р dic-
tus magister”, - автор созданных около 1200 г. “Деяний” (Gesta)3 -
преследовал две политические цели. Во-первых, он хотел при помо¬
щи мифологического прошлого возвеличить венгерский королев-
* Janos М. Bak. Politische Funktionen der “vergleichenden Geschichte”.
540
ткни дом (который как раз в его время достиг такого величия, что
смог заключить династический брак с одной из крупнейших евро¬
пейских династий - Капетингами), а во-вторых, - обеспечить вет ер
еким магнатам своего времени генеалогическую легитимацию, вое
ходящую к эпохе заселения страны в IX в. Включение мадьяр в оп()
лсйскую и одновременно в классическую историю и географию
можно, пожалуй, рассматривать как раннюю форму сравнительного
историописания. Согласно Анониму, мадьяры пришли из Скифии,
где их первым государем был Магог, сын Иафета - et gens Ши а
Magiog rege est vocatus Moger* - чьим потомком был Аттила, предок
венгерских государей. Утверждение, что скифы были людьми выда¬
ющимися (sapientissima et mansueta**), не отнесено прямо и к вет ¬
рам, однако же это вытекает из повествования само собой4. И хотя
"Деяния” построены отнюдь не '‘компаративистски”, новейшие ис¬
торики восприняли как доказательство создания “старейшей кон¬
ституции Европы” рассказы этого нотария о некоем договоре меж¬
ду поклявшимися своей кровью племенными князьями по поводу ди¬
настического характера наследования и о собрании знати (nobiles),
имевшем место в эпоху заселения страны в местечке Сер, на кото¬
ром занятая страна была “по-братски” разделена между воинами -
читай: предками аристократии ХИ-ХШ вв.5
Около 1282-1283 гг. Симон из Кезы, придворный капеллан коро¬
ля Владислава IV, написал свои “Деяния” (Gesta)6, где расширил скиф¬
скую предысторию Анонима, среди прочего, и включением в повест¬
вование брата Магора (Магога) по имени Гунор (Hunor), таким обра¬
зом сделав гуннов предками венгров. “Конституция” этих гуннов, ха¬
рактеризовавшаяся наличием сильной общинное™ (communitas) и, ес¬
ли можно так выразиться, “народным суверенитетом”, была предста¬
влена им затем в качестве политической структуры венгров - по мень¬
шей мере вплоть до образования королевства после принятия христи¬
анства7. Уже неоднократно было показано, что Симон здесь (как и в
других частях своих “Деяний”) стремился исторически обосновать по¬
литические амбиции той мелкой знати, которая как раз в его время на¬
чала объединяться в корпоративные сообщества, - так называемые
благородные комитаты8 и в качестве communitas nobilium претендо¬
вать на власть на местах. Он в этом преуспел, о чем можно судить по
тому, что пассажи о былой “демократии” свободных (гуннских) воинов
вошли в свод законов Иштвана Вербёци (1514) и там послужили исто¬
рическим обоснованием для постулируемой аристократией ипа
eademque libertas***, гарантировавшей всякому свободному землевла¬
дельцу, будь он даже беден, как церковная крыса, те же привилегии,
что и всем остальным9. Разумеется, “сравнение” со скифами и гуннами
* “И народ этот стал называться могер [мадьяр] по имени короля Магога” - лат.
** “мудрейшими и спокойными” - лат.
“Одна и та же вольность” - лат.
541
в этих сочинениях выражено имплицитно, поскольку те и так должны
были безусловно считаться предками живших тогда венгров, однако
оно относится к нашей теме, - ведь именно оно играло важную и даже
основополагающую роль в “политической культуре” знати (особенно
когда она в XV-XVI вв. на своих собраниях начала претендовать на
часть государственной власти в рамках политичекого дуализма между
короной и сословиями).
Другое своеобразное “сопоставление” всплывает в XVI-XVII вв.
в стране, истерзанной османским владычеством, войной с турками и
религиозными преследованиями протестантов. Реформированное
духовенство и писатели сравнивали судьбу Венгрии с судьбой биб¬
лейского Израиля - прежде всего для того, чтобы призвать к рели¬
гиозно-этическому обновлению. В 1538 г. некий Андраш Фаркаш
написал рифмованную хронику под названием “Cronica de introduc-
tione Scytarum in Ungariam et Judaeorum de Aegypto” (“Хроника о при¬
ходе скифов в Венгрию и [исходе] евреев из Египта”)10. Исходя из
скифского происхождения венгров (как его обосновали средневеко¬
вые хронисты), которое в его время воспринималось уже само собой
разумеющимся, автор проводит множество параллелей между биб¬
лейской историей и историей мадьяр. Подобно тому, как сам Бог вел
Израиль в плодородную страну на Иордане, так же и путь венгров в
богатые земли в бассейне Дуная был исполнением божественного
предначертания. Пока во главе как того, так и другого народа стоя¬
ли добрые и богобоязненные правители, народы процветали, но сто¬
ило прийти злым королям-идолопоклонникам, как их постигла за¬
служенная кара: упадок, изгнание, разрушение Храма (а в Венгрии,
соответственно, монастырей) врагами: там - персами, здесь - осма¬
нами. Только возврат к истинной вере мог смягчить Божий приго¬
вор и вернуть венграм процветание. Пожалуй, не нужно объяснять,
что в этом контексте религиозные и политические вопросы оказы¬
ваются неразделимы. Поэтому неудивительно, что князь Бочкаи, ус¬
пешно боровшийся за религиозную свободу и независимость венг¬
ров, прославлялся как “Моисей венгров”11. Еще в 1650-х годах один
проповедник сравнил положение Израиля и Иудеи до вавилонского
пленения с положением его собственной страны и призвал “мадьяр¬
скую Иудею” сойти с ложного пути Иудеи древней и, обратившись к
благочестивому, разумеется, протестантскому, образу жизни, избе¬
жать участи древнего Израиля12.
Двести лет спустя направленность этого сопоставления измени¬
лась. Речь шла теперь уже не о моральном обновлении собственно¬
го народа, а о положении Венгрии в империи Габсбургов. На исходе
XIX - в начале XX в. венгерские историки прилагали много усилий
для сравнения прежде всего конституции - государственно-право¬
вых основ - “земель короны св. Стефана” с государственными осно¬
ваниями других европейских народов, и прежде всего Англии, зна¬
менитой своим почтенным парламентским устройством. Конечно
542
кг, они ухватились за легендарные народные собрания и кровные
киятвы, описанные хронистами. Когда граф Альберт Aiiiioiin в
ГМ4 г. в Сен-Луисе объявил парламентариям мира, что “венгерская
конституция одного возраста с мадьярским народом и ... она прояви¬
ма себя лучше, чем все другие, в деле укрепления монархии без при¬
несения в жертву свободы”13, он действительно говорил “от сердца
парода”. Ведь этому народу уже в 1884 г. граф Юлий Андрапш-млад
шин в одном семейном журнале просто и ясно поведал, что “венгер¬
ская конституция является старейшей на континенте”14.
Сюда же прекрасно подходило и объяснение той части панора¬
мы “Приход венгров”, созданной к “Тысячелетию” Венгрии
(896-1896 гг.), что изображала подчиненных коренных жителей.
()но выдвигало на передний план принципиальное различие между
1ероическими победоносными мадьярами и населявшими карнат¬
ские долины и теперь уже покоренными славянами, которым пред¬
стояло вымереть на родной земле: “Конечно, эта страна была так¬
же и им родиной, - говорилось там, - но только родина без консти¬
туции - это то же самое, что луг - кроту или лес - медведю”15.
Ясно, что эта национальная гордость отчасти восходила к само¬
сознанию много страдавших во времена турецкого ига венгров, уже
и XVII в. облеченному поэтом, политиком и генералом Микло-
июм Зриньи в крылатые слова: “Мы стоим не меньше, чем любая
другая нация”16. Однако на рубеже XIX и XX столетий такие выска¬
зывания имели знчение прежде всего для обоснования особого мес¬
та венгров в многонациональном государстве Габсбургов (против
возможного приравнивания их к чехам или хорватам) и господству¬
ющего положения мадьяр в венгерской половине империи (где они
нс составляли тогда и половины населения).
В русле той же идеи о единственной в своем роде венгерской
конституции всерьез предпринимались попытки сравнивать Золо¬
тую Буллу короля Андрея II (1222) с английской Великой Хартией
Вольностей17 или же гипотетические полномочия королевских со¬
ветников в Арагоне с положением обладателей придворных долж¬
ностей в Венгрии18. Некоторые из этих штудий содержали отнюдь
нс лишенные пользы указания на историческое развитие, однако
они редко оказывались способны отвечать ожиданиям, возлагав¬
шимся на них политической элитой.
Только в XX столетии историки (венгерские - несколько мень¬
ше, чем другие) указали на то, что сопоставимые или даже совпада¬
ющие идеи и институты могут быть следствием отчасти “общеевро¬
пейского” характера образования клириков и прочих ученых авто¬
ров, отчасти же “европеизации” знати в эпоху крестовых походов.
Они свидетельствуют об общности жизни народов в контексте за¬
падноевропейского христианства, но едва ли годятся для того, что¬
бы аргументировать приоритет той или иной нации в отношении го¬
сударственности или “цивилизации”.
543
Оппозиционные, буржуазно-радикальные или социалистически
ориентированные историки использовали в то время сравнительные
методы именно против распространенных политических имплика¬
ций, хотя, насколько я могу судить, по большей части приментельно
к Новому времени, в отношении которого споры интеллектуалов
велись острее всего. Испытав прежде всего рецепцию “новой” нау¬
ки - социологии, они пытались применить в своих исторических ис¬
следованиях методы Шпенглера, Дюркгейма и Макса Вебера. Они
подчеркивали параллели в развитии новоевропейских государств и
проблем национального самосознания, прежде всего для того, что¬
бы заклеймить гегемонистскую политику тогдашних венгерских
правительств в отношении народов разных иных национальностей,
населявших королевство19.
В период между двумя мировыми войнами историческая компа¬
ративистика отодвигается, кажется, на второй план вследствие пре¬
обладания в науке так называемой духовно-исторической школы,
которая находила возможным использовать сравнения только в
очень общем плане. Несмотря на это, историкам той поры было
важно и далее изображать собственную историю как равноценную с
“Западом” и даже продолжать указывать на собственные “приори¬
теты”. Это проявилось, например, в трактовке эпохи правления ко¬
роля Матиаша I Корвина, который отныне изображался ренессанс¬
ным князем par excellence20.
“Венгерская держава” позднего средневековья, с одной стороны,
и габсбургская Венгрия “Времени Барокко” (само название является,
разумеется, плодом исторического сопоставления), с другой, стали
средоточием интереса, в частности, и того сорта “Volksgeschichte”,
которая после заключения Трианонского мирного договора 1920 г.
могла или по крайней мере стремилась с исторической точки зрения
оспорить несправедливо проведенные новые границы21.
Историки, не принадлежавшие к этому главенствующему напра¬
влению, обратились к сравнительным исследованиям с целью дать
историческое объяснение трудностям развития Венгрии (в частно¬
сти ее “отставанию”). Хорошим примером здесь являются работы
Иштвана Хайнала, наиболее известного своей книгой об обучении
письму в средние века22. В 1930-е годы он дал импульс созданию ра¬
бочего сообщества историков “малых наций”23, методологическим
обоснованием для которого стала его мысль о том, что в их истории
может быть гораздо лучше изучено многое из того, что оказывает¬
ся малозаметным в истории “великих” народов. У меня не вызывает
сомнения, что такое сопоставление было недвусмысленно направле¬
но против надвигающейся угрозы со стороны великодержавного
третьего рейха (или по крайней мере во многом против нее). И. Хай-
нал стремился также через сравнение (прежде всего с Францией)
пролить свет на социальную историю Венгрии, и здесь он, подробно
занимаясь историей техники, охотно прибегал к использованию по-
544
ми I ми "функциональность” (iizeniszeriiseg), под которым он подразу¬
мевал нечто профессиональное, квалифицированное, прагматнчс-
< кое в противоположность тому, что, по его мнению, царило в
Петрим, где должности занимались на основании обеспеченных
происхождением привилегий (без учета компетентности) -1.
Компаративистский подход - выражение, пожалуй, слишком ле¬
стное для тех усилий, с которыми венгерскую историю, в соответст¬
вии с господствовавшей после 1948 г. идеологией, во всем стремн¬
ины» втиснуть в выведенную по существу из западно-европейских ус-
iioiiiiii схему марксизма-ленинизма. Если в Англии первоначальное
накопление капитала шло через огораживания, если на “прусском
ну i n” развития имело место “повторное закрепощение”, то же са¬
мое следовало найти и в венгерской истории. Подобным образом де¬
по обстояло и с советско-марксистскими категориями “военной де¬
мократии”, “централизованной монархии” и т.п.25
Однако особый интерес - вначале, пожалуй, скорее вынужден¬
ный - к славянским народам в древней Венгрии или к связям этого
королевства с его “социалистическими соседями” (включая Россию)
привел к существенной коррекции прежней односторонне ориенти¬
рованной на Запад исторической картины. Правда, эта коррекция
часто была столь явно вымученной и выводы о высокой степени
"восточного” участия, сделанные на очень скудной источниковедче¬
ской базе, оказывались столь слабо обоснованными, что тем самым
наносился большой ущерб ее достоверности.
Маркс (но также и многие другие историки как его времени, так
п позже) постулировал “победу капитализма” на Западе Европы, и
именно с этим было в конечном счете связано то, что в годы социа¬
лизма венгерские историки в своих сопоставлениях подчеркивали
скорее отличие пути развития восточной части Центральной Евро¬
пы (или Венгрии) от гипотетической модели прямолинейного “про¬
гресса” на Западе. Данное представление встречалось и раньше
(в работах историков-радикалов рубежа веков, а также, как было
упомянуто, у И. Хайнала и других), но теперь оно стало результатом
стараний историков прежде всего найти место восточному региону
Центральной Европы в большой схеме мировой истории (которая,
конечно же, предпосылалась как уже известная). Поэтому стали
весьма модными такие понятия, как “отклонение” или “вариант”.
Они служили сравнению, по большому счету, некоей искусственно
созданной модели “развития” с реальностью определенного региона
и вели к идеализации “Запада” (может быть, даже volens nolens, от¬
ражая общее недовольство реально существующим Востоком). А
вследствие того, что при таких интерпретациях ставилась задача
элиминировать “неполноценность” собственного прошлого, “своя”
история получала завышенные оценки. Весь этот спектр идеологи¬
ческих импликаций, присущих такому подходу (а он был характерен,
я думаю, для всей сферы социальных наук при господстве марксиз¬
18. Homo historicus. Кн. I
545
ма-ленинизма в зоне советского влияния) заслуживает отдельного
исследования26.
Абсолютно новое качество и новое политическое целеполага-
ние в исторической компаративистике открылись благодаря широ¬
ко известному и значимому как в политическом, так и профессио¬
нальном смысле “эссе” о трех регионах Европы Йене Сючя27, изна¬
чально планировавшемся для публикации в оппозиционном самизда¬
те28. Его тезис об особом - третьем, или среднем - регионе, не отно¬
сящемся ни к “феодальному” Западу, ни к византийско-автократиче¬
скому Востоку, представляет собой в некотором отношении даль¬
нейшее развитие прежних изысканий о месте Венгрии в христиан¬
ской Европе средневековья и раннего Нового времени. Однако на
этот раз данное положение, во-первых, получило куда более разно¬
образное обоснование, а во-вторых, - оказалось обращено не про¬
тив отдельных национальностей внутри страны или же ее соседей,
но против гегемонии советской системы. Грубо говоря, то, что Ми¬
лан Кундера смог в парижском изгнании выразить в словах “Поче¬
му я не люблю русских?”29, медиевист Й. Сюч аргументировал при
помощи широкой исторической панорамы. Еще важнее, что тезис о
трех регионах указывает на несовершенное, “неорганичное” разви¬
тие собственной страны (и даже более того - всего региона между
Эльбой и, скажем, Днепром) в средние века, ставшее тяжелым на¬
следием для современности, и содержит острую критику всякой по¬
пытки завысить роль “национального своеобразия” или “особого
пути развития”.
Пожалуй, само собой понятно, что после “поворота” 1989 г.
исследования по сравнительной истории (как и псевдоисториче¬
ские дилетантские сочинения)30 приобрели самую разнообразную
политическую направленность. “Интеграция” в Европу (еще бо¬
лее подчеркивается, что речь идет о возвращении в нее) превра¬
тилась в постоянную тему, в броский заголовок и рекламный ло¬
зунг и, порой, даже в совершенно серьезно воспринимаемое руко¬
водство к действию31.
Сегодня за компаративистику берутся прежде всего в надежде
применить к исследованию центральноевропейских реалий форму¬
лировки проблем и методы западноевропейских историков (прежде
всего французских - из-за популярности школы “Анналов” в пос¬
ледние десятилетия прошедшего века)32.
Как свидетельство стремления распрощаться (хотелось бы наде¬
яться окончательно) с завышенной оценкой собственного прошло¬
го, опирающейся на “сравнительный” подход к истории, можно рас¬
сматривать вводные замечания в одной только что вышедшей книге
по истории венгерского средневековья. Историк Пал Энгель начи¬
нает свою монографию “Королевство св. Стефана” со слов: “Мож¬
но надеяться, что никто из живущих в этом регионе и обладающих
сильными национальными чувствами не испытает удовлетворения
546
mi чп пии лои книги. У каждой нации есть свое видение прошлого,
и* « ииорн шос (incompatible, несопоставимое) с видением его други¬
ми, л мог твердое намерение состояло как раз в том, чтобы отка-
iii I mi от представления здесь только одного из них”33.
И прочем не следует тешить себя слишком большим опти-
ми IMOM.
1 ) 1111 маменькин очерк не может, конечно, претендовать на полноту и концен-
I рируе I си па Венгрии - преимущественно на ее средневековой истории. Но те¬
му ну с недопило бы обсуждать применительно, по меньшей мере, к восточной
ч.и mi I Астральной Европы в целом; см. об этом изящный обзор с библиогра¬
фии!: Kbczowski J. L’Europe du centre-est dans l’historiographie des pays de la
ирмт. Lublin, 1995. Примечания ниже даются самые краткие, особенно в том,
ч m касается названий публикаций на венгерском языке, потому что здесь важ¬
ны не отдельные работы сами по себе, а общие установки и подходы.
' 11п к-ресно, что в Западной Европе точно той же цели служит именно прене-
| >режепне историческими сопоставлениями. Недавно я прочел у одного англий-
i ми о историка очень точное высказывание на эту тему: “The common interests
and pmblems of thirteenth-century rulers have tended to be ignored because medieval
political history has often been written with a nationalist bias. [...] Consequently,
Mislead of examining the similarities between medieval rulers, historians of each
naiion picked out individual traits in their own kings which they thought revealed
incipient national character’’ (Clanchy M. England and its Rulers 1066-1272. L.,
1‘Ш), (C. 214). Он цитирует некоторых современных историков (F.M. Powicke
и “Oxford History of England”), задававших риторические вопросы вроде: “How
was it that in England alone, among the monarchies of the west, the right of the king
Id select his own advisers became a subject of such bitter controversy?” (Ibid.), как
оудто в те времена точно такая же проблема не была в числе центральных
почти во всех европейских странах!
1 11овейшее издание с переводом на немецкий язык: Silagi G. Die “Gesta
llungarorum” des anonymen Notars: die alteste Darstellung der ungarischen
(ieschichte. Sigmaringen, 1991.
1 De Scithia. Cap. 1.
** Ibid. Cap. 5-6 и 40.
u Повое латинско-английское издание: Simon of Keza. The Deeds of the
Hungarians / Ed. and transl. L. Veszpremy, F. Schaer. Budapest, 1999, особенно:
c. 28-31.
1 I)e Scithia. Cap. 3-7.
H Cm.: Szucs J. Theoretical Elements in Master Simon of Keza’s Gesta Hungarorum
(1282-85), переиздана в: Simon of Keza. Op. cit. P. XXIX-CI, особенно:
P. LXXXV и далее.
4 Факсимиле издания 1517 г. с предисловием Gy. Bdnis: Tripartitum opus iuris con-
suetudinarii inclyti regni Hungariae. Glashiitten/T., 1972. (Mittelalterliche
Gesetzbucher in Faksimileausgaben / Hrsg. von A. Wolff). Pars I. Tit. 3.
10 Рукопись хранится в Библиотеке Венгерской академии наук. Цит. но:
Murdock G. Magyar Judah: Constructing a New Canaan in Eastern Europe // The
1 loly Land, Holy Lands, and Christian History (Studies in Eclesiastical History) / Ed.
R.N. Swanson. L., 2000. P. 263-272 (здесь 265 и след.). Следующие несколько
абзацев основываются на этом сочинении.
11 Murdoch G. Op. cit. Р. 270.
'• Ibid. Р. 272-273.
1 * Jogallam 7. 1908,561-588.
18h
547
14 Vasdmapi Ujsdg (Воскресная газета). 1884.15.6. Цит. по: BakJ.M., Gara-Bak А.
The Ideology of a ‘Millennial Constitution’ in Hungary // East European Quarterly.
1981. Vol. 15. P. 307-336 (здесь P. 307).
15 Об этой панораме прежде всего см.: Ibid. S. 327-336; а также мою работу:
BakJ. М. Die Mediavisierung dcr Politik in Ungam im 19. und 20. Jh. // Umkampfte
Vergangenheit / Hrsg. P. Bock, E. Wolfram. Gottingen, 1999. S. 103-113.
16 “...egy nemzetnel sem vagyunk alabbvaldak!” in: Ne b£nts a magyart. A torok £fium
ellen vald orvossag... |Руки прочь от венгров. Лекарство против турецкого опи¬
ума или противоядие от враждебности турок к венграм] //Zrinyi Miklos hadtu-
domanyi munkdi (Военно-научные сочинения Миклоша Зриньи). Budapest,
1957. S. 384.
17 См., например: llantos Е. The Magna Charta of the English and of the Hungarian
Coinstitution: A comparative View of the Law and Institutions of the Early Middle
Ages. L., 1904.
18 Schwarz Gy. A kiraly tanacsosainak felelossege Aragoniaban es Magyarorszagon
(Ответственность королевских советников в Арагоне и Венгрии). Budapest,
1889.
19 Я имею в виду здесь прежде всего такие работы, как: Jaszi О. Entstehung der
Nationalstaaten und die Nationalitatenfrage. Budapest, 1905. Об общем контексте
см.: Horvath Z. Die ungarische Jahrhundertwende: Geschichte der zweiten
Reformgeneration 1986-1914. Neuwied/Rh., 1966.
20 Так, например, пишут Julius и Gyula Szekfu в: Homan В., Szekfii Gy. Magyar
torldnel (Венгерская история). 2. kot. Budapest, 1936. 330 skk. old. В 1940 г.
праздновалось 500-летие со дня рождения Матиаша I, что сопровождалось
изданием юбилейных сборников и т.п.; поучительно сравнить те сочинения -
за малым исключением панегирические, даже если они и относились к науч¬
ному жанру - с намного более сдержанными и критическими статьями, опуб¬
ликованными полвека спустя к 500-летней годовщине смерти этого короля в
1990 г. (См., например, работы таких авторов, как Bak, Marosi, Масек, Kubinyi
и Russocki // Bohemia. 1990. N 31. S. 312-359.)
21 Показательно само название этого журнала, издававшегося в Париже при
поддержке венгерского правительства в 1943-1949 гг., - Revue d’histoire com¬
parer: 11охоже, что сравнительная история - лучшее знамя для печатного ор¬
гана, публикующего преимущественно (хотя и отнюдь не исключительно)
статьи, в которых требование пересмотра мирного договора 1920 г. подкреп¬
лялось историческими аргументами. Однако примерно с 1939 г. его авторы
активно выступали против экспансионистских устремлений третьего рейха, а
в Новой серии (после 1945 г. редактируемой D. Kosary) - против национали¬
стически настроенных германских историков.
22 Его новаторский труд - Hajnal /. L’enseigment de ГёспШге aux universites medie-
vales. Budapest, 1954 - основывается во многом именно на сравнительном изу¬
чении преподавания письма.
23 Hajnal /. A kis nem/elek tort£netiras£nak munkakozdssdgdrol (О рабочем сообще¬
стве историописания малых наций) // Szazadok. 1942. 76. № 1-42. S. 133-165.
Сходные импульсы исходили также от польских историков Марсели Хан-
дельсманна и Оскара Галецкого и венгра Эмериха (Имре) Лукинича. См.:
Kloczowski J. Op. cit. Р. 9-18. Можно было бы сопоставить эти идеи, способст¬
вовавшие развитию компаративистики и сотрудничества, с усилиями немец¬
ких историков, которые иод руководством А. Бракманна и X. Аубина гото¬
вили при поддержке (национал-социалистического) правительства оборони¬
тельные и наступательные позиции к варшавскому съезду историков в 1933 г.
См.: Нааг /. Historiker im Nationalsozialismus: Deutsche Geschichtswissenschaft
und der “Volkstumkampf” im Osten. Gottingen, 2000. S. 116-139.
548
'■ 1Коолыиоп (фрагмент его анализа был также переведен под названием: From
F Males lo Classes // History and Society. 1994. № 2. P. 163-183; к сожалению, псе
опальное из написанного им опубликовано только на венгерском языке.
Здесь, пожалуй, лучше отказаться от конкретных примеров, поскольку зги
" I руды” вообще следует предать забвению.
1,1 Л также и “посткоммунистическая” реакция, которая ведет теперь во miioi их
областях (хотя, по большей части, скорее на периферии науки) к пожслпчп-
иашпо собственного (или рассматриваемого в качестве такового) прошлою,
как, например, в случае с царским временем - в России или же с эпохой древ
них мадьяр - в Венгрии.
4 S. iu .s./. Die drei historischen Regionen Europas. Frankfurt a/M., 1990.
’н К этой работе, написанной для запрещенного цензурой сборника, посвящен¬
ного памяти Иштвана Бибо (1911-1979), автора подвели предпринятые им ис¬
торические изыскания: будучи сам не историком, а юристом и политологом,
он изучал проблемы региона или, как он называл это в другой своей важной
работе, - Die Misere der mitteleuropaischen Kleinstaaterei (Убогость среднеевро¬
пейского мелкодержавья) (Frankfurt a/M., 1992) - на основе подробного срав¬
нительного изучения развития восточной части Центральной Европы в Новое
время. См. также высокую оценку его труда в: Ktoczowski G. Op. cit. Р. 27-28.
■ч К сожалению, я забыл, где и когда вышла эта статья чешского писателя.
10 Гак, сегодня даже относительно респектабельные издательства периодиче¬
ски публикуют тексты, где доказывается происхождение венгров от шумеров
и прочие глупости. А панорама “Приход венгров” была реставрирована на
деньги налогоплательщиков, выставлена в некоем “национальном парке” в
Пустасере (том самом Сере из хроники Анонима!) и предъявлялась там под¬
растающей молодежи, приводимой на экскурсии целыми школьными класса¬
ми для лучшего понимания ею соседних народов. (В одном-двух предложени¬
ях указывалось на исторические обстоятельства создания панорамы, но да¬
лее следовали старые фразы из 1895 г.!)
4 Как, к примеру, в первом томе вышедшей сразу после 1989 г. серии “Венгрия
и Европа” (под редакцией F. Glatz’a): Engel Р. Beilleszkedes Europaba (Приспо¬
собление к Европе). Budapest, 1990.
Сходные попытки были характерны также для одного исследовательского
проекта в Центральноевропейском университете по изучению аристократиче¬
ских обществ в регионе. Понадобилось много рабочих встреч и предостереже¬
ний “западных” коллег (среди прочих - Патрика Гири) о пределах возможно¬
стей такого подхода и его проблематичности. Ни состояние источников, ни ха¬
рактер социальных структур в восточной части Центральной Европы не под¬
ходят для того, чтобы формулировать непременно те же самые вопросы, что
и в Западной Европе. И напротив, как раз новые исследования, отражающие
специфику региона, могут при соответствующих обстоятельствах обогатить
международную науку (см. мою статью “Проблемы сравнительного изучения
средневековой элиты на востоке Центральной Европы” // Das europaische
Mittelalter im Spannungsbogen des Vergleichs. Zwanzig internationale Beitriige zu
Praxis, Problemen und Perspektiven der historischen Komparatistik / Hrsg. M.
Borgolte; Red. R. Lusiardi (Europa im Mittelalter. Abhandlungen und Beitriige zur his-
lorischen Komparatistik, Bd. 1). B., 2001. S. 49-64.
Engel P. The Realm of St. Stephen: A History of Medieval Hungary, 895-1526 /
Transl. by T. Palosfalvi, Engl. ed. A. Ayton. L., 2001 (International Library of
Historical Studies, 19). P. XI.
Перевод с немецкого Юлии Арнаутовой и Михаила Бойцова
Герхард Яриц
КОНСТРУИРОВАНИЕ “СЕБЯ” И “ДРУГОГО”.
ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВЫЕ ВИЗУАЛЬНЫЕ ОБРАЗЫ
И СОЗДАНИЕ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ*
Позднесредневековые образы западноевропейского искусства
свидетельствуют о ярко выраженном стремлении создателей и за¬
казчиков картин донести до зрителей смысл наиболее убедитель¬
ным способом1. Они должны были быть, насколько возможно, бо¬
лее доходчивыми, узнаваемыми, поучительными и эмоциональны¬
ми. Разнообразные приемы усиления дополнительных значений, за¬
ложенных в изображении, особенно хорошо видны на примере ре¬
лигиозных образов того времени. Одним из важнейших среди таких
приемов может служить изображение “себя” (что передается, на¬
пример, указанием на свой статус, свою культуру, веру, святых, сво¬
их положительных героев и т.д.), данное по контрасту с изображени¬
ем “инакости” любого рода. Образы тем самым играли существен¬
ную роль в самоидентификациях любого типа, как и в идентифика¬
циях “другого”. Использование множества контрастных моделей и
(стерео-)типов2 вело, как можно полагать, к отчетливой визуализа¬
ции различий. Далее при отборе примеров я сосредоточусь на позд¬
несредневековом образном материале из Центральной Европы.
* * *
“В королевстве Босния существуют три народа и три религии:
коренные боснийцы римско-католического вероисповедания, сербы
веры святого Павла (имеются в виду православные) и настоящие
турки. Христианам позволено сохранять свою веру, священников,
церкви и другие обычаи”3. Автор этого описания, Бенедикт Керипе-
шиц, коринфский словенец, который в 1530 г. был отправлен с по¬
сланием от императора Фердинанда I к турецкому султану, не каса¬
ется никаких других существенных конфессиональных или этниче¬
ских различий в Боснии. Он добавляет еще только одну, несомнен¬
но принципиальную, деталь: вышеупомянутые христиане и той и
другой конфессии носят такое же платье, что и турки; единственное
* Gerhard Jaritz. Constructing Oneself and the Others. Late Medieval Visual Images and the
Creation of Identities. Эта статья представляет собой расширенный и переработан¬
ный вариант доклада, прочитанного на второй ежегодной конференции Австра¬
лийской и Новозеландской Ассоциации исследователей средневековья и раннего
нового времени (Сидней, 2000), которая была посвящена, по большей части, обсу¬
ждению темы “Конструирование идентичности: республики, нации и культуры’’
{Примечание автора).
550
I».i tiniMiic заключается в том, что “христиане отпускают полосы, а
I урки полностью остригают, они бриты наголо. Так ты и распозна¬
ешь их отличие”4. Этот единственный отличительный признак, хотя
и кажется нам второстепенным, без сомнения, отражает то влияние
и те последствия, какие подобный текст мог иметь для его чптате-
1КЧ1 или слушателей на родине. Описание Бенедикта Кёрнпспшца
могло вести к конструированию - на основании внешнего вида - та¬
кой идентичности турок, которая была наполнена отрицательными
коннотациями и воспринималась негативно: в обществах Централь¬
ной Европы бритая голова была знаком низших сословий и преступ¬
ников, а также мучителей Христа и святых мучеников, известных по
изображениям в храмах5. “Мелкое”, но значимое отличие во внеш¬
нем виде было вполне определенным, сконструированным отрезком
границы между разными народами и вероисповеданиями, между по¬
нижательным и отрицательным их восприятием, между “собой” и
“другим”.
Странствующий студент Иоанн Бутцбах из Милтенберга, что в
Германии, покинув родину в 1488 г., отправился в Богемию и вер¬
нулся домой через шесть лет. Его уже не узнавали; соотечественни¬
ки реагировали на него весьма неоднозначно. Он усвоил много чу¬
жих привычек и обычаев, которые в его рассказе предстают перед
нами как широко распространенные образы и стереотипы6. “Я вер¬
нулся на родину уже не немцем, каким я уехал, но богемцем, варва¬
ром, язычником - из-за моей манеры одеваться, новых привычек,
моих длинных светлых волос, спускавшихся до пояса, которые я на¬
чал отращивать там. Никто меня не узнавал, все при встрече со мной
пугались из-за того, что я гак изменился”. “Новый” образ сказался
на восприятии.
Проблема своего/другого располагается в поле напряжения ме¬
жду личной, социальной и культурной идентичностью и чем-то, на¬
ходящимся вне ее границ - ненормальным, непринятым и т.п. Это
иоле может включать в себя самые разные аспекты: внутрен-
псе/внешнее, знакомое/незнакомое, с гарое/новое или молодое, ниж-
псе/верхнее, правое/левое, многое/малое, чистое/грязное, муж-
скос/женское, привычное/непредставимое, близкое/далекое, пло-
хое/хорошее, христианское/языческое, цивилизованное/варварское,
зпакомое/пугающее, я/ты, сознательное/бессознательное и т.д. - ес¬
ли упоминать только некоторые из возможных вариантов.
Доступность содержания образов зрителям прямо подводит нас
к гипотезе о том, что изображение внешности людей и знакомых
материальных объектов отражало как конвенции и общепринятые
нормы культуры позднесредневекового общества, так и отклонения
от них.
Когда мы говорим о своем собственном мире, это безусловно
подразумевает, что мы одновременно сталкиваемся с противопоста¬
влением “своего мира” и “мира чужого, иного”. “Чужесть” и “ина-
551
кость” могут проявить себя лишь через противопоставление со сво¬
им, определяемым путем наблюдения материальных моделей, ука¬
зывающих на типы индивидов, социальных групп, предметов, или
моделей культуры.
Интенсивность противопоставления и контраста между “собой”
и “другим”, “своим” и “чужим” зависит от степени близости мира
“другого” к собственному миру. Феномен близости и/или удаленно¬
сти или, скажем, степени удаленности зачастую предъявляется нам
весьма убедительно. Решающую роль играют терпимость и нетер¬
пимость, а также восхищение и ненависть, идеология и т.п.
Одним словом, необходимо подчеркнуть, что “другой” - это до¬
статочно сложное, абстрактное и трудно объективируемое понятие.
Такая абстракция зачастую может быть понята лишь через исполь¬
зование материальных знаков и символов.
Интересуясь повседневной жизнью позднего средневековья, ее
характерными, повторяющимися чертами, ее привычным обликом
и стереотипами, мы, несомненно, должны сосредоточить внимание
на выявлении и анализе типовых изобразительных моделей, встре¬
чающихся в наших источниках. Их вид, роль и значение в большой
степени зависят от отраженных в них аспектов социального устрой¬
ства, пространства, от заложенной в них информации, от обращения
к тому или иному языку знаков. “Псевдознание” историка о единич¬
ной ситуации, единственном предмете, отдельной сцене или отдель¬
но взятом “свойстве”, как и “знание”, оперирующее лишь критерия¬
ми “качества”, зачастую оказывается более или менее бессмыслен¬
ным. Эти феномены выявляют свое значение, только если мы одно¬
временно принимаем во внимание характерные для позднего сред¬
невековья классификации, оценки и коннотации, учитывая различия
и контрасты, которые они содержат в себе соответственно конкрет¬
ному контексту. Следует учитывать и количественную составляю¬
щую. Надо также иметь в виду, что мы, как правило, сталкиваемся
с разными смысловыми уровнями, которые могут функционировать
одновременно либо дополнять друг друга. Это может вести к разли¬
чиям и в создаваемых образах, и в способах восприятия “себя” и
“других”.
Контекстные модели повседневности могут быть выявлены че¬
рез качественный и количественный анализ различных групп источ¬
ников. Например, анализируя завещания, мы можем изучать соот¬
ношение стоимостей, характер использования и наиболее ценивши¬
еся свойства материальных объектов, таких, как одежда, посуда, ук¬
рашения, оружие, книги, - т.е. то, что в основном зависело от соци¬
ально-экономических условий. Сходные результаты могут быть по¬
лучены также через анализ содержания конторских книг. Они могут
давать сведения не только о типе упомянутых предметов и их денеж¬
ной стоимости, но и о некоторых других сторонах и качествах, за ко¬
торые эти предметы ценились, таких, как материал, из которого они
552
омни изготовлены, их цвет, форма и т.д. Аналогичные характерп-
< гики определяют содержание и визуальных образов. Их анализ
также необходимо всегда проводить в сравнительном плане. Ваэлпч
мые модели, в каких бы “реалиях источников” они ни встречались,
спсдует рассматривать не только по отдельности, но и в соноставле
min друг с другом, во всем различии их контекстов. Приведу лишь
один пример. Модели цвета и узоров на одежде людей, изооражеп
пых па позднесредневековых картинах религиозного содержания,
существенно отличаются от тех, которые мы встречаем среди они
сапий одежды, упомянутой в завещаниях, происходящих из тех же
мест и того же времени7. Акценты, заданные не тождественными
друг другу ситуациями, находят выражение через убедительные раз-
пиния в языке знаков, лежащих в социально-экономическом, рели¬
гиозном или дидактическом пространстве; это приводит к различи¬
ям, а порой и контрастам между “реалиями” данных феноменов в ка¬
ждом из случаев. Тогда становится понятным и объяснимым, что
‘'реалии расцветок одежды” должны были различаться между собой
в разных контекстах, а значит, различались также и представления
о “себе” и “других”, которые строились на их основе.
Таким образом, распознавание и сравнение моделей позднесредне¬
вековой повседневной жизни приводило к различному восприятию оп¬
ределенных значений, функций, ценности и статуса предметов в зави¬
симости от их владельцев и пользователей, а также роли и места этих
последних в социально-экономической системе. Осознание этого мо¬
жет также привести нас к более ясному пониманию тех случаев, когда
конкретные предметы высоко ценятся и вызывают позитивные ассо¬
циации у одной или нескольких социальных групп, в то время как для
прочих групп они могут являться, например, воплощением тщеславия
и оцениваться отрицательно. Это оказывается особенно верным в от¬
ношении тех предметов, что считались модными, и их визуальной ре¬
презентации. Здесь можно вспомнить остроносые туфли, узкие камзо¬
лы и панталоны, некоторые типы причесок, некоторые игры и т.д. Ес¬
ли же говорить более обобщенно, речь идет о появлении и приятии
или отвержении новых и/или иностранных (чужих) вещей. Во всех
этих случаях мы можем столкнуться с четкими моделями и реакциями:
приятие и одобрение, с одной стороны, отрицание - с другой, а порой
нечто вроде “совмещения несовместимого”. (Визуальное) конструиро¬
вание “себя” и “другого”, “инакости” и идентичностей следует рассма¬
тривать в тесной связи с этими феноменами.
Однако, как подчеркивала еще несколько лет назад Кейт Мокси,
социальный историк искусства из Нью-Йорка, в процессе анализа
иозднесредневековых изображений мы также не должны упускать из
виду, что «принятое прочтение “натуралистической” позднесредне¬
вековой образности - (т.е. те интерпретации, согласно которым ху¬
дожественное подражание миру выдает стремление его подчинить и
которые усматривают в этих образах буквальные свидетельства о
553
материальных условиях, в каких жили и творили художники...) не
принимает в расчет того, что создание художественной иллюзии мог¬
ло быть неотъемлемой частью процесса культурной коммуникации.
Такие элементы “реалистического” образа... скорее следовало бы
считать одним из аспектов той роли, которую эти произведения иг¬
рали в социальной и религиозной жизни своего времени»8. Следова¬
тельно, лишь разнообразные способы сравнительного анализа могут
привести к более широкому взгляду на область нашего исследования.
Они позволят выявить, каким образом и в какой степени понятные и
узнаваемые материальные элементы использовались в качестве ви¬
зуальных знаков и символов для воздействия на преимущественно
нематериальные стороны повседневной жизни.
Во всех типах источников, с которыми мы имеем дело, мы обна¬
руживаем разные варианты идентификаций, коннотаций и оценок,
обусловленных социальным, культурным и религиозным контек¬
стом и вписанных в него. Они часто строятся на сравнении, на разли¬
чении и противопоставлении, а также на приятии и осознании разно¬
образия смыслов. Именно элементы, попарно соотнесенные друг с
другом через различие, контраст, оппозицию, передают содержание
представлений и сообщаемую информацию о “себе” и “другом” в
процессе обусловленного контекстом прочтения текста и/или образа
и играют решающую роль в дискурсе9. Аргументация посредством
этих пар и их использование постоянно обнаруживаются в позднее
средневековье как в жизни, так и в любом способе визуализации
идентичностей - при помощи собственно вещей, текстов и образов.
Никакой “нейтральной инакости” не существует.
Различия, контрасты и “инакость”, так же как и их визуальная
репрезентация и аранжировка, могли касаться этических10 и гендер-
\у ных11 аспектов, социального статуса12, вероисповедания или черт ха¬
рактера13. Чтобы передать все это, фиксация и изображение мате¬
риальных различий были необходимы. Разные виды взаимозависи¬
мости встречались постоянно. Часто это касалось специфических
характеристик материальной культуры14. “Инакость” конструиро¬
валась и делалась видимой посредством таких деталей, как особен¬
ности лица, более темная, чем обычно, кожа, усы, форма шляпы,
покрой рукавов, носы туфель15, цветные полоски на платье16, не¬
обычная расцветка одежды, стилизация под Восток (которая вовсе
не означала, что изображаемая сцена имела место на Востоке17), че¬
рез характер интерьера и пейзажа18, посредством любых преувели¬
чений и, в целом - посредством отклонений от культурных конвен¬
ций и норм. Нередко определенные разновидности визуальных мо¬
делей и типов использовались без учета лежащей за ними “реальной
инакости”, которая могла описываться в существовавших текстах.
Трансляция “инакости”, по всей вероятности, следовала за извест¬
ными стереотипами, не опираясь, тем не менее, на повествования то¬
го времени и даже формируя “новые” контексты.
554
“Другие”: разгром неверных турок отрядами христиан
короля Людовика Венгерского (1377 г.)
Существует множество прямых и косвенных свидетельств о ма¬
териальных моделях “своей” добродетели и красоты, в самом широ¬
ком смысле этого слова, которые противопоставлены безнравствен¬
ности и уродству “другого”, причем все эти образы подаются на са¬
мых разных уровнях их социального, культурного или религиозного
соответствия19.
В городском контексте косвенные свидетельства могут, например,
быть связаны с весьма значительным числом новшеств и усовершен¬
ствований позднесредневекового периода: с застекленными окнами,
черепичными крышами, мощеными дорогами, с механическими часа¬
ми и т.д.20 Эти новшества повышали уровень жизни, безопасность, по¬
рядок - и престиж. Судя по всему, они играли решающую роль в целом
ряде других контекстов, особенно в период внедрения и на первых эта¬
пах их применения. На изображениях эти положительно оцениваемые
предметы располагают рядом с собой как знак личного успеха или ис¬
пользуют их, чтобы с помощью этих символов выразить другие смыс¬
лы: чистоту Девы, исключительность святого, “доброе правление” в
сообществе. Элементы уже существующих или формирующихся идеа¬
лов материальной культуры повседневности в новом (или в ином) кон¬
тексте становятся знаками, указывающими на дополнительные пози-
555
Восточного вида судья и палачи в невосточном про¬
странстве. Использование хорошо известного стереоти¬
па для создания отрицательной “инакости” в ‘‘Убийстве
св. Фомы Бекета”
тивные - часто не материальные, но духовные - черты религиозной
или повседневной жизни. Нечто совершенно противоположное им
могло использоваться для визуализации отрицательных черт, т.е.
“инакости”: грязь, дешевые и ненадежные деревянные дома, отсутст¬
вие технических усовершенствований... Мы обнаруживаем, что впи¬
санные в контекст визуальные знаки и модели позитивного социаль¬
ного идеала противопоставлены негативным отклонениям от него: на¬
рушениям социального порядка, пренебрежению материальным и не¬
материальным успехом сообщества или другими общепринятыми
обычаями, воплощавшими культурные конвенции и нормы. Так созда¬
валась или иллюстрировалась визуальная “инакость”.
“Сезонные работы” - фрески в Торре Аквила, башне дворца
средневекового епископа (Тренто, Северная Италия) - хорошо ил¬
люстрируют Ъиоп governo (“доброе правление”) и идеал повседнев¬
ной жизни на территории епархии. Все образы здесь соответствуют
556
Наша земля - благословенная земля. “Сезонные работы
(июнь)”: здесь жизнь крестьян и знати соответствует по¬
ложительному идеалу
этому идеалу: труд и другие действия изображенных на фресках кре¬
стьян, равно как и занятия и жесты знати21. То же самое верно в от¬
ношении их одежды, деревень, замков и городов, представленных на
фресках. Все они со всей очевидностью предназначены для того,
чтобы отобразить положительный идеал как реальность. Все, что
делается и показывается здесь - хорошо: эта земля - моя родина, эта
земля - прекрасна; так я представляю себя.
Аналогичный замысел, мотивации и чувства руководили автора¬
ми тех произведений, в которых используются модели изображения
“инакости” как всего дурного, где отрицательные коннотации при-
557
Грех гордыни ведет к грешной жизни и “инакости”, обозначаемым стереотип¬
ными предметами, такими, как зеркало
Грешная жизнь находит визуальное выражение в рабочей одежде крестьянина,
не соответствующей назначению. Такая “инакость” заслуживает наказания:
ему суждено оказаться во власти Дьявола и обречь себя на вечное проклятие
iii.mu покачать, что неправильно в этой жизни, и предостеречь от
ною. II таких случаях часто используются образы высокомерия,
трдости и тщеславия. Легко узнаваемые предметы и жесты прида¬
ют ясность изображаемой ситуации. Пороки богатых и знатных, на¬
пример, обличаются посредством изображения их излишнего внима¬
ния к себе и своему внешнему виду: их часто рисуют самовлюблен¬
но глядящимися в зеркало. Было совершенно необязательно, чтобы
действие или ситуация описывались или изображались в целом как
дурные или негативные: одной всем понятной детали иногда было
достаточно. Очень часто тщеславие могло обнаружить себя и через
другие детали - например, через отдельные предметы одежды. Кре-
е тишину, работающему в поле, разумеется, не подобает быть оде-
I им в узкие панталоны, сюртук или туфли с утиными носами. А ес-
>1 и все-таки он был одет так, он воспринимался как человек, которо¬
му неминуемо предназначено попасть в лапы дьявола и в день
( трашного суда быть отправленным прямо в Ад. Он становится
очевидным отрицательным примером, персонифицированным пре¬
дупреждением, и демонстрирует свою, подлежащую осуждению,
"ипакость”. Его наряд не соответствует его статусу и занятиям. “Не¬
правильное” объединение или смешение предметов повседневной
жизни разных социальных групп имело целью выявить то, что мог-
ио быть или действительно было неправильным, т.е. дурным, в раз-
имчных областях этого мира.
В этом русле создание различных уровней и степеней идентич¬
ности посредством образов, как и формирование и использование
хорошо понятного языка знаков для того, чтобы представлять эти
образы наиболее доходчивым способом, может считаться характер¬
ной чертой позднесредневековой визуальной коммуникации. Имен¬
но гак идея о правильном устройстве общества и о нормах культуры
передавалась наиболее эффективно. Любой тип “своего” и “друго¬
го” мог быть легко опознан и определен. Изучение конструирования
подобных идентичностей, как и развития и способов применения ти¬
повых (стереотипных) визуальных моделей и знаков, может ока¬
заться весьма полезным в дальнейших исследованиях по истории и
теории намерений и откликов22.
1 Гм. например: Sinding-Larsen S. Medieval Images as a Medium of Ritualized
(’ommunication // Kommunikation und Alltag in Spatmittelalter und frtiher Neuzeit
(Veroffentlichungen des Instituts fur Realienkunde des Mittelalters und der frlihen
Neuzeit. Bd. 15. Wien, 1992. S. 331; Lavin M.A. The Place of Narrative. Mural
Decoration in Italian Churches, 431-1600. Chicago; London, 1994. P. 121;
Schmitt J.C. L’historien et les images // Der Blick auf die Bilder. Kunstgeschichte und
(ieschichte im Gesprach. Gottingen, 1997. S. 27: “...анализ произведения, его стру¬
ктуры и формы не отделим от изучения его функций”.
•’ Акцентируя значение подобных моделей и (стерео-)типов, необходимо, одна¬
ко, помнить об “исключительных казусах”, которые, как подчеркивал
559
Ю.Л. Бессмертный, «могли - при определенных условиях - выступать как
пресловутые “локомотивы истории”. Фигурировавший в этих казусах инди ¬
вид не просто варьировал обычные стереотипы, но “выходил на границы сво¬
ей ментальности”, выступал как творец новых культурных норм». (Бес¬
смертный ЮЛ. Частная жизнь и индивид. Предварительные итоги // Чело¬
век в кругу семьи. Очерки но истории частной жизни в Европе до начала но¬
вого времени. М., 1996. С. 352).
3 Curipeschitz В. Itinerarium oder WegrayB Kiiniglich Mayestat potschafft gen
Constantinopel zu clem Tiirckischen Keiser Soleyman. Anno 1530. Klagenfurt, 1997.
56 f.
4 Ibid. S. 59. Сравни: Jaritz G. The Multiplicity of Frontiers // Annual of Medieval
Studies at CEU. Budapest, 2000. S. 167.
5 Cm.: Bildworterbuch der Kleidung und Rustung. Vom alten Orient bis zum ausge-
henden Mittelalter. Stuttgart, 1992. S. 98.
6 Butzbach J. Odeporicon: Eine Autobiographie aus dem Jahre 1506. Zweisprachige
Ausgabe / Hg. A. Berger. Weinheim, 1991. S. 244-245.
7 Jaritz G. The Importance of Colour in the Life of Medieval and Early Modern Society
in Western and Central Europe // Color and Cultural Heritage 95. International
Conference Varna 1995. Compilation of Reports. Sofia, 1997. P. 11-15. См. также
в целом: Simon-Muscheid К. “Schweizergelb” und “Judasfarbe”. Nationale Ehre,
Zeitschelte und Kleidermode um die Wende vom 15. zum 16. Jahrhundert //
Zeitschrilt fiir Historische Forschung. 1995. N 22. S. 317-343. Pastoureau M. Figures
et couleurs. Etudes sur la symbolique et la sensibilite medievales. P., 1986; Idem.
Couleurs, images et symboles. Etudes d’histoire et d’anthropologie. P., 1989; Idem.
Blue: The History of a Color. Princeton, 2001.
8 Moxey K. Reading the “Reality Effect” // Pictura quasi fictura. Die Rolle des Bildes in
der Sachkultur des Mittelalters und der friihen Neuzeit / Ed. G. Jaritz (Forschungen
des Inslituts fur Realienkunde des Mittelalters und der friihen Neuzeit. Diskussion und
Materialien, 1). Wien, 1996. S. 16-17.
9 См. в целом: Konlraste im Alltag des Mittelalters / Hg. G. Jaritz (Forschungen des
Inslituts fiir Realienkunde des Mittelalters und der friihen Neuzeit. Diskussion und
Materialien, 5). Wien, 2000. Passim.
10 В отношении этнических аспектов см., например: Feet К. Italian Perception of
the Turks in the Fourteenth and Fifteenth Centuries // Journal of Mediterranean
Studies. 1995. N 5. Petkov K. Die “Orientalisierung des Balkans in der deutschen
Vorstellung des 15. und 16. Jahrhunderts. Eine Untersuchung spatmittelalterlicher und
friihneuzeitlidler Wahrnehmungsmuster in Deutschland // Medium Aevum
Quotiduanum. 1997. N 37.
11 Относительно гендерных проблем см., например: Hotchkiss V.R. Clothes Make
the Man. Female Cross Dressing in Medieval Europe. New York; London, 1996.
12 Относительно социального статуса см.: Blokmans W. The Feeling of Being
Oneself // Showing Status: Representations of Social Positions in the Late Middle
Ages/Ed. W. Blokmans, A. Janse. Turnhout, 1999. P. 1-16; Van Uytven R. Showing
off One’s Rank in the Middle Ages // Ibid. P. 19-34.
13 Cm.: Biedermann G. Katalog Alte Galerie am Landesmuseum Joanneum.
Mittelalterliche Kunst: Tafelwcrke - Schreinaltiire - Skulpturen. Graz, Alte Galerie
am Landesmuseum Joanneum, 1982. S. 53-156.
14 Cm.: Jaritz G. “Seiden Pantel an den Knien” oder: Die Hoffart liegt im Detail // Ut
populus ad historiam trahatur. Festgabe fiir Herwig Ebner zum 60. Geburstag / Hg.
G. Dienes, G. Jaritz, I. Kropac. Graz, 1988. S. 63-74.
15 Cm.: Jaritz G. Schnabelschuh und Hornerhaube oder: Bild. Sachkultur und
Kontextualisierung // 8. Osterreichischer Kunsthistorikertag. Vergangenheit in der
560
< и -genwail Gegenwart in der Kunslgeschichtc? Wien, 1995 (Kunslhisloi ikei,
N I 1/12) S. 8-12.
''' < м Pastourcau M. The Devil’s Cloth. N.Y., 2001.
1' < Ирпцатеиьные персонажи, стилизованные под Восток, оказываются весьма
умести в картинах, повествующих о мученичестве западных святых, напри¬
мер в “Убийстве святого Фомы Бекета’’. См.: Katalog Alte Galerie am
I .mtlesmuseum Joanneum. S. 113-116.
111 ( m.: Jaritz (7\, Winiwarter V. On the Perception of Nature in a Renaissance Society //
Naiuie and Society in Historical Context / Ed. M. Teich, R. Porter, B. Gustafsson.
( amhiidge, 1997. P. 91-111.
'Mm.: Jaritz G. Gut versus Bose im spaten Mittelalter. Zeichensetzung und Symbole in
dei Visualisierung // Symbole. Zur Bedeutung der Zeichen in der Kultur. 30.
Deuiseher VolkskundekongreB in Karlsruhe vom 25. bis 29. September 1995.
Munster; New York; Mtinchen; Berlin, 1997. S. 135-144.
0 ( м., например: Kiihnel H. Die stadtische Gemeinschaft. Probleme und Losungen //
Alltag im Spatmittelalter. Graz; Wien; Koln. 1986. S. 49-91; Jaritz G. Das Image der
spaimittelalterlichen Stadt. Zur Konstkurtion und Vermittlung ihres auBeren
l.iseheinungsbildes // Die Stadt als Kommunikationsraum. Beitrage zur
Siadigeschichte vom Mittelalter bis ins 20. Jahrhundert. Festschrift fur Karl Czok zum
/5. Geburtstag. Leipzig, 2001. S. 471^185; Dohrn-van Rossum G. History of the
I lour: Clock and Modem Temporal Orders. Chicago; London, 1996. Passim.
4 ('m.: Castelnuovo E. I mesi di Trento: gli affreschi di torre Aquila e il gotico inter-
na/.ionale. Trento, 1990; Jaritz G. Lebensbilder? Die mittelalterlichen Fresken aus
deni Adlerturm von Trento (Trient) // Das andere Mittelalter: Emotionen, Rituale und
Konlraste. Krems, 1992. S. 127-134.
” См. в целом: Baxandall M. Patterns of Intention. On the Historical Explanation of
Pictures. New Haven; London, 1986; Freedberg D. The Power of Images. Studies in
the History and Theory of Response. Chicago; London, 1989.
Перевод с английского Анны Котоминой,
Михаила Бойцова, Ирины Бессмертной
Светлана Лучицкая
МУСУЛЬМАНСКИЙ ВОИН ГЛАЗАМИ ХРОНИСТОВ
ПЕРВОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА
В хрониках Первого крестового похода мусульмане изобража¬
ются язычниками и идолопоклонниками. Такой образ сарацин был
необходим для оправдания насилия и военной агрессии. Он в какой-
то мере укреплял рыцарскую идеологию1. Для хронистов Первого
крестового похода - Анонима, Фульхерия Шартрского - крестовый
поход занимает важное место в борьбе против язычества: peregrini в
качестве новых апостолов и мучеников теснят язычников и прибли¬
жают окончательную победу над Антихристом. С этим “отлучен¬
ным от церкви родом” (“excommunicato generatio”) христианские ры¬
цари чаще всего встречались во время битв и сражений.
Каким рисовался западным христианам мусульманский воин, ка¬
кие черты военной тактики и поведения мусульман в бою были им
особенно заметны и как они их оценивали? Как они осмысляли эти
черты в духе присущей им культурной традиции и с помощью каких
нарративных приемов создавали образ иноверца?
* * *
Не будет преувеличением сказать, что в первых столкновениях
крестоносцев с мусульманами именно военная тактика иноверцев
поразила их своей экзотикой. Они явно были не подготовлены к не¬
обычным военным действиям иноверцев и при встрече с сельджук¬
скими стрелками из лука и арабской пехотой испытали своеобраз¬
ный культурный шок. Описание непривычных для них военных ма¬
невров и вооружения мусульманских воинов занимает немалое мес¬
то в хрониках Первого крестового похода. В этих рассказах хрони¬
стов намечается наиболее резкое расхождение между обычаями
христиан и мусульман.
Как рассказывают хронисты о мусульманской манере сражать¬
ся? Наиболее общие понятия о ней даны в лапидарной формуле
Фульхерия Шартрского, описывающего одну из битв у Никеи в
1097 г.: “Их было триста шестьдесят бойцов, т.е. стрелков из лука. У
них в обычае сражаться таким оружием. Все они были всадника¬
ми”2. На самом деле именно эти черты портрета воина-мусульмани-
на - лук и стрелы как неотъемлемая часть вооружения, искусная ез¬
да верхом - чаще всего бросаются в глаза хронистам. Они кажутся
им в высшей степени необычными. Это то различие, на котором они
сосредоточивают свое внимание. Примечательно, что хронисты рас¬
сказывают о военном искусстве иноверцев как об “обычае” (mos,
562
' Hir.nciuilo). О начале одной из битв во время осады Антиохии
•I'vui.m piiii Шартрский сообщает следующее: “как у них в обычае,
ими начали... метать стрелы”3. О битве при Антиохии в 1098 г. Ано¬
ним мшист: мусульмане столь часто прибегали к испытанному ору-
I ию, что “тучи копий и стрел застилали небо и затмевали свет дня”4.
И • ражепиях мусульмане издалека выпускают в противника “дождь
• iprir1’ н не спешат перейти к открытому поединку, а напротив,
■ ipi-мятся избежать столкновений.
Хронисты подчеркивают разительное отличие мусульманской
манеры сражаться от христианской. Так, Гвиберт Ножанский гово¬
ри г “I кипим же по опыту неизвестна была такая живость в верхо-
|||hi езде и такая поразительная ловкость (mira pemicitas) в умении
и юг гать наших натисков и атак, особенно потому, что наши (nostri)
иг имели обыкновение (non soleant) пускать стрелы или же сражать-
• vi по время бегства”6. Изучив военные достижения мусульман, хро¬
нист Роберт Монах приходит к выводу: два их основных преимуще-
• iii;i -- быстрота их лошадей и отравленные стрелы7. Хронисты го¬
ворят о быстрых боевых лошадях мусульман и о луке и стрелах как
н.нюолее распространенном оружии иноверцев8. Христианские пи-
• атсли постоянно отмечают, что мусульмане были маневренными
всадниками9. Эти черты рассматриваются как присущие мусульман¬
ским воинам и составляющие часть их идентичности.
Образ мусульманского воина - умелого стрелка из лука и искус¬
ного всадника - становится общим местом, упоминания об этих ка¬
чествах переходят из хроники в хронику. Сведения писателей в об¬
ще* м совпадают с реальностью: сельджуки на самом деле были пре¬
имущественно стрелками и всадниками, причем более маневренны¬
ми в сравнении с христианскими рыцарями. Не случайно именно эти
де тали обратили на себя внимание хронистов, подчеркивающих, что
вес э го “у них (мусульман. - СЛ.) в обычае”. Как хронист наделяет
смыслом эти различия? Все подмеченные ими особенности манеры
сражаться мусульман могли иметь и символический смысл. У сред¬
невекового общества был длительный опыт общения с азиатскими
воинами. Раннесредневековая Европа имела столкновения с гунна¬
ми, аварами и мадьярами, которые регулярно появлялись на ее гори-
юнте. Эти армии, состоящие из стрелков из лука, пришедших из ев¬
разийских степей, в средневековой исторической литературе рисо¬
вались как неодолимая сила, подавляющая любое сопротивление,
какое могла оказать им “цивилизация” оседлых народов10. Античная
культурная традиция, весьма авторитетная в средневековой культу¬
ре, помогала средневековым авторам классифицировать иные зем-
ми и народы. В литературной традиции нередко противопоставля¬
лись тяжеловооруженые воины и стрелки из лука, и цель такого
приема заключается в том, чтобы подчеркнуть оппозицию между
цивилизованным и варварским мирами. У древних авторов - Геродо¬
та и Ксенофонта тяжеловооруженные воины, гоплиты, противопо¬
563
ставляются всадникам и стрелкам из лука, кочевым народам, кото¬
рых греки рассматривали как варваров11. Эта традиция изображения
степных воинов была весьма влиятельной в средневековой хроно¬
графии.
Можно вспомнить и о том, что в Библии сын изгнанной в пусты¬
ню Агари - Исмаил, рассматривавшийся в средневековой традиции
как прародитель сарацин (иначе называвшихся “агарянами” или “ис-
маилитами”), изображается как стрелок из лука (Sagittarius): “И Бог
был с отроком; и он вырос, и стал жить в пустыне и сделался стрел¬
ком из лука” (Быт. 21, 20). Возможно, этот библейский образ был
значим для хронистов крестовых походов.
Другую модель осмысления действительности давала средневе¬
ковая литературная традиция. В старофранцузском эпосе лук и
стрелы - примитивное оружие, которое является характеристикой
низкого социального статуса. В эпосе, влияние которого на хроники
Первого крестового похода было весьма ощутимым, вилланы поль¬
зуются примитивным оружием - пращами, луком и стрелами, по¬
крытым ржавчиной или пришедшем в негодность12. Но, конечно,
определенную роль могла играть и модель европейской армии. Во
Франции, например, лук и стрелы - оборонительное оружие - счи¬
талось менее благородным в сравнениии с рыцарским мечом13.
Возвращаясь к хроникам, еще раз отметим, что мусульмане изо¬
бражаются стрелками из лука. Они также применяют весьма не¬
сложное и грубое оружие - пращи или даже камни14. По существу
это способ сказать о военных противниках, что они - варвары. Так,
опираясь на символическое знание, мог интерпретировать средневе¬
ковый читатель вышеприведенные описания облика мусульманских
воинов. Все эти общие места - литературные стереотипы и антич¬
ные тогтосы - создавали коннотации, которые не могли не быть из¬
вестны средневековой аудитории.
Многие детали, вызвавшие особое внимание хронистов, находят
подтверждение в действительности15. Примечательно, что, говоря
об армии и военных порядках мусульман, хронисты, например, дос¬
таточно строго различают военные методы сельджуков и арабов.
Их осведомленность, в частности, проявляется в том, что они изо¬
бражают турок преимущественно всадниками и стрелками из лука,
а арабов и эфиопов - пехотинцами, сражающимися копьями16. Опи¬
сывая момент победы над мусульманами, Рауль Канский с гордо¬
стью говорит: “В тот момент уже ни араб копью, ни турок луку не
могут доверять”17.
Хронисты проявляют достаточно тонкое знание деталей воору¬
жения мусульман. Они даже замечают различия между щитом хри¬
стианского рыцаря (scutum), имевшего большой размер прямоуголь¬
ной формы, и серповидным щитом мусульманина (pelta)18. Рауль
Канский в своей хронике подробно излагает различия между тем и
другим19. Фульхерий Шартрский также обращает внимание на то,
564
•ни ii у помпон египетской армии - эфиопов щит отличался от щита
христианского воина и имел овальную форму20. Овальный щит
.пн Мы или серповидный щит турка в описании вооружения воииоп-
мусудьмап становится своеобразной приметой иноверцев, знаком
"ммлкостп”21.
Высказывания хронистов о военном деле иноверцев могли соз¬
давать те нарративные модели, которые в дальнейшем ходе повест¬
вования играли важную роль в формировании образа сарацина. В
к'кетах сведения о мусульманах и христианах соседствуют друг с
другом. Встречающиеся в тех же хрониках описания христианской
Iак гики служат своеобразной “отсутствующей” моделью, и именно
и сравнении с ней становятся понятными те или иные акценты хри-
( I панских писателей, рисующих портрет сарацин.
Дальнейшее описание военного искусства мусульман представ-
ичет собой ряд расхождений с христианскими рыцарскими правила¬
ми поведения в бою. Различие, на котором акцентируют свое внима¬
ние хронисты, - не только в характере вооружения, но и в методе ве¬
дения боевых действий. Раймунд Ажильский и вслед за ним другие
хронисты заявляют, что мусульмане вообще не имеют обыкновения
сражаться мечами или копьями (insoliti agere bellum gladiis). Говоря о
крестоносцах, хронисты, напротив, подчеркивают, что рыцари ни¬
когда “не сражаются при помощи лука, лишь немногие сражаются с
копьем, а чаще всего действуют при помощи меча”22. Два военных
плгсря противостоят друг другу: у мусульман главная тактика состо-
п г в ведении боя при помощи метательных орудий, для христиан ха¬
рактерна техника ведения боя мечами23. Реальные черты символи-
шруются хронистами, и различие между сарацинами и франками
приобретает знаковый характер. Неслучайно в свое изображение
мусульманских рыцарей средневековые писатели нередко привно¬
сят вымысел. Так, в хрониках приводятся монологи мусульманских
шнров, признающих бессилие своей армии перед лицом западноев¬
ропейских рыцарей. Например, у Роберта Монаха никейский султан
К ылыч-Арслан говорит о христианах следующее: “Все прочие наро¬
ды опасаются наших луков и боятся наших стрел, но эти (франки. -
( .//.), поскольку покрыты броней, боятся наших луков не больше
чем соломы, а наших стрел - не больше чем палицы”24. Эта оппози¬
ция “тяжеловооруженные воины - стрелки из лука” не утрачивает
смысл на протяжении длительного времени: в конце XII в. описав¬
ший Третий крестовый поход французский поэт Амбруаз говорил о
гурках следующее: «Они называют нас “людьми железа” (gens tie
Iсг), так как у нас есть оружие, защищающее наших людей, а турки
взваливают на спины свои стрелы и атакуют нас своей массой»2\
Другие черты военной тактики мусульман также изображаются
по принципу инверсии. В отличие от христиан, у которых существу¬
ет определенный порядок ведения боевых действий (об этом, в част¬
ности, говорит Фульхерий Шартрский в своей хронике: “рыцарей
565
qiietlfSttl
г Ленись‘llllil . tiKf
i * ; ^cujt (кто
titoi&i I ; m pmc $mttrta i
iuac* *
fjnoi^ 0Us civic#
IcomtHctir cntour*
I bi(ciit tc -i- piufck
I tmtr<)iu 4umr tcttt cn
ortunt (rcivs ticmtfrn
’crcOoic лpuce tolled? <n шшт
rtui* Jiiun#' vtntЛ л
Сцепи осадной войны. Битва христиан с мусульманами.
Хроника Гильома Тирского
своих (Бодуэн. - CJL) построил по войскам надлежащим образом
для сражения”26), мусульмане ведут бой беспорядочно и хаотично.
Их не случайно называют “толпа крестьян” (rustica manus)27. По ры¬
царским же правилам два сражающихся войска располагались друг
против друга, ожидая сигнала к действию. Собственно, сражение со¬
стояло из целого ряда рыцарских поединков лицом к лицу. Армия,
потерявшая своего предводителя, считалась побежденной28. Таким
представлялось истинное сражение в средневековой традиции. На
этом фоне становится понятным высказывание Рауля Канского о
сражении с иноверцами:”Мы атакуем эту смятенную толпу” (aggredi-
mur confusam amentenque turbam...)29.
566
Ilpyi ни черта, рисуемая по принципу антитезы христианской та-
I him* стремление мусульман избегать открытого сражения. Ры¬
царский бой мечами лицом к лицу - та отсутствующая модель, па
*|и ни* которой хронисты рисуют манеру боя сарацин. Так, Роберт
Минах говорит о том, что в отличие от христиан мусульмане не
нитки не умеют сражаться мечами, но и к тому же избегают откры-
|п|н ооя, но своему обыкновению (ut eorum consuetudo est) обраща-
«и i. в бегство при первом удобном случае30. Именно так рисует нове-
ценис мусульман во время боя Раймунд Ажильский: ‘Турки же или
прайм, как увидели, что уже не стрелами в дальнем бою, а мечами в
1ИШЖПСМ бою надо сражаться, обратились в бегство”31.
Различия в военной тактике между мусульманином и христиани¬
ном осмысляются в моральных категориях. Смысл этих рассказов в
I им, чтобы убедить читателя: франкские рыцари - честные воины и
• раж лютея с помощью мечей и копий в открытом бою, а мусульма-
мс стараются избежать боя и проявляют трусость. Они сражаются
иг сражаясь - такая манера вести бой, вообще говоря, характерна
пня дикарей. Хронисты постоянно выражают удивление манерой ве¬
дении боя мусульманами, находя ее необычной и редкой (insolitus).
"Другой” воспринимается как нечто экзотическое. Наблюдения над
поенной тактикой мусульман, осознание этого различия помогали
чронистам четче уяснить особенности своей военной стратегии. Во-
поще всякое упоминание о тактике мусульман служит лишь пово¬
дим, чтобы рассказать о некоторых элементах военной тактики хри-
• тлиских рыцарей. Эти элементы весьма часто отсутствуют у сара¬
цин, и это отсутствие подчеркивается в негативной форме.
В общих чертах тактика мусульманских воинов согласно описа¬
ниям хронистов такова: они издалека выпускают отравленные стре-
иы, затем разбегаются врассыпную с тем, чтобы зайти противнику в
I мл или неожиданно появиться и начать новую атаку. “Это у них в
иоычае”, - комментирует Фульхерий Шартрский манеру сражаться
v мусульман32. Часто они намеренно имитируют бегство, а затем
возвращаются и продолжают обстрел противника “дождем стрел”33.
()граничиваясь такими атаками, они подолгу не вступают в сраже¬
ние, гем самым доводя христианскую армию до крайнего истоще¬
нии4. Мусульмане все время убегают от христиан и при этом сохра¬
няют инициативу в ведении боя, христиане все время преследуют му¬
сульман, но никогда их не настигают35.
Другая особенность тактики сарацин, поразившая воображение
христианских авторов, состоит в следующем: применяя метатель¬
ные орудия (дротики) и стрелы, сарацины окружают противника и
переходят к его уничтожению36; они “окружают нас, уповая на свою
многочисленность, таков способ сражаться (modus pugnandi) у сара¬
цин”, - говорит Бодри Дейльский37. Точно так же описывает боевую
тактику мусульман хронист Фульхерий Шартрский. Сарацины, но
cm словам, окружая франков и заходя к ним с тыла, осыпают их до¬
567
ждем стрел (sagittarum pluvia plagantes), а затем, “вынимая мечи из
ножен”, поражают их в ближнем бою. По словам Петра Тудебода,
мусульмане стремятся нанести противнику раны, покалечить его,
“жестоко рубя головы мечом”, “раня его”38. Эта манера боя, поды¬
тоживает Фульхерий Шартрский “нам всем была неизвестна”39. Как
видим, описание военной тактики мусульман представляет собой ко¬
свенный способ суждения об их “инаковости”. Фульхерий Шартр¬
ский полагает, что такая тактика “в обычае у стрелков из лука” (mos
sagittarii).
Подобная манера боя в средневековой историографии часто
объяснялась природно-климатическими условиями Азии и опреде¬
ляемого ими физического типа азиат. Согласно этой теории, наро¬
ды, обитающие в Азии, где много солнца, являются малокровными,
именно по этой причине мусульмане, например, избегают близкого
боя - они боятся потерять много крови40. Эта теория достаточно
раннего происхождения, и ее отголоски можно найти как в хрониках
Первого крестового похода, так и в более поздних хрониках, напри¬
мер, у Гийома Мальмсберийского41. Но хронисты интерпретируют
эту манеру боя несколько иначе. Они не стремятся объяснить праг¬
матически специфику мусульманского боя, а скорее противопостав¬
ляют крестоносцев - milites Christi и мусульман. Такая манера вести
бой характеризуется хронистами как хитрая и коварная. Как отме¬
чает Фульхерий, иноверцы постоянно прибегают к хитрости (callid-
itas)42, коварству (astutia)43 и различного рода уловкам (ingenia)44. Их
образ действий он характеризует как “хитрость при помощи бегст¬
ва” (fugitiva calliditas)45. Этот портрет сарацина дополняют другие
рассказы о коварстве мусульман. По словам Альберта Аахенского,
сарацины выпускали стрелы в лошадей франков с тем, чтобы таким
нечестным способом ослабить противника46.
Все эти описания следует понимать в переносном смысле, ибо
хронист, дабы осмыслить действительность, опирается на символи¬
ческую традицию. Образ вероломного мусульманского рыцаря был
создан в старофранцузском героическом эпосе, где коварные му¬
сульманские воины ведут себя не по-рыцарски, стремясь то пустить
стрелу в спину христианскому воину, то убить коня под противни¬
ком47. Итак, сарацины коварны и хитры - таков подтекст рассказов
хронистов. Их тактика - подлая и вероломная - представляет собой
антитезу честному рыцарскому поединку лицом к лицу. Хитрость,
коварство, как известно, в символической традиции средневековья -
уловки Сатаны48. Так возникает радикальная оппозиция между при¬
сущими мусульманским воинам качествами и традиционными ры¬
царскими добродетелями milites Christi. Именно так скорее всего мог
воспринимать рассказы хронистов средневековый читатель, и имен¬
но на такой эффект рассчитывал рассказчик, сообщая все эти сведе¬
ния, которые осмыслялись в духе общей для рассказчика и адресата
средневековой символической традиции.
568
||це (н)лсс существенное расхождение между мусульманскими и
spue г 11111 с' к 11 м 11 обычаями вырисовываются в других рассказах хро¬
нистов. Образ сарацин дополняют рассказы о других качествах, про-
чиняемых ими в военных сражениях - речь идет об их жестокости
lumlc-litas). Как сообщает Гвиберт Ножанский, “у язычников есть
икон обычай: они имеют обыкновение, отрубив головы противни¬
ку. ыбирать их и в знак победы выставлять напоказ”49. С точки зре¬
нии Гипберта, это варварский обычай, характерный для воинов-
я 1ЫЧНИКОВ. Альберт Аахенский сообщает, что во время осады Це-
мрии в 1101 г. иерусалимский король Бодуэн I обнаружил в мешках
мхваченных в плен сарацинов отрубленные головы христианских
воинов. Таким образом, заключает хронист, для Бодуэна, который
раньше не знал безжалостности, стала явной их “жестокость”
(« iiulclitas)50. Эти пассажи призваны добавить некоторые штрихи к
пор грету мусульман - жестоких язычников, безжалостных по отно¬
шению к своим врагам - христианам. Так рассказ о вполне реальных
военных обычаях мусульман осмысляется в моральных категориях.
( издание образа сарацин по принципу инверсии, оппозиции ме-
кду добродетелями milites Christi и отрицательными качествами му-
i уньманских воинов есть лишь одна из граней восприятия “другого”.
Примечательно, что при общей негативной оценке мусульман, их
вероломства, подлости и жестокости хронисты нередко дают пози-
I ниные оценки военных качеств мусульманских эмиров. Бодри Дей-
||некий называет атабека Мосула Кербогу “воинственным и смелым
военачальником, обладающим огромными военными силами”51;
Аньберт Аахенский называет никейского султана Кылыч-Арслана
m “славным мужем, предводителем и повелителем”52, то “мужем с
и *умитсльными задатками”53. Позитивные характеристики относят¬
ся не только к отдельным индивидам, но и ко всей мусульманской
армии в целом. Сельджуков в целом хронист Альберт Аахенский
именует “мужами-воинами, прославившимися в военном искусст¬
ве’^4, а военные таланты одного из них - Амасы отмечает особо,
считая, что он превосходил всех во владении луком и стрелами55.
Хронисты весьма часто с похвалой отзываются о военных доблестях
мусульманских воинов. Гвиберт Ножанский сообщает об армии му¬
сульманского эмира: “он привел войска, состоящие из избранных
воинов - славных и сильных”56. Характерно, что все эти позитивные
оценки касаются именно военных качеств сарацин, а не, скажем,
) гичсских или религиозных. Хронисты считают возможным призна¬
вать только те высокие качества, которые проявляются вне религи-
111НОЙ сферы. Ведь религиозное и нравственное в их системе ценно-
i гей совпадает, и потому им трудно помыслить сарацина доброде¬
тельным. Так, Альберт Аахенский говорит, что Кылыч-Арслан -
“ шаменитейший муж”, но, выражает он сожаление, язычник57. Бод¬
ри Дейльский называет мусульман “мужьями даровитыми, хитрыми
и воинственными, но - о горе! - далекими от Бога”58. Этот пассаж
569
кажется отзвуком “Песни о Роланде”, в которой об эмире Балигане
говорится: “Верь он в Христа, вот был бы славный вождь!”59. Точно
так же в “Песни о Гильоме” поэт восхищается боевыми качествами
и ловкостью сарацина, который “с большим искусством правит ска¬
куном”, но, сокрушается поэт, “проклят - Бога он не признает!”60
Возможно ли вообще перейти грань, разделяющую в повество¬
вании хронистов христиан и мусульман? Кажется, как о том свиде¬
тельствуют и пассажи из хроник, барьер между франками и сараци¬
нами не столь уж непреодолим: есть возможность для сравнения и
даже уподобления. Известно, что первый же крупный христианско-
мусульманский конфликт - битва при Дорилее, имевшая место
1 июля 1097 г., привел к определенному изменению априорных
представлений об иноверцах. Христиане были поражены храбро¬
стью своих противников, и в исторических произведениях мы встре¬
чаем восторженные высказывания о мусульманах. Так, Аноним со¬
общает, что на самом деле турки и франки не являются разными на¬
родами, но что оба они имеют троянское происхождение. Однако
после разрушения Илиона мусульмане двинулись на восток, а хри¬
стиане на запад; но впоследствии мусульмане, отдалившись от хри¬
стиан, забыли христианство61. Хронист отсылает к известной сред¬
невековому читателю культурной традиции, и именно в этом кон¬
тексте следует понимать его высказывания. Так, писатель XII в. Ри¬
шар Пуа гевинский в своем сочинении рассказывает о том, как неко¬
гда пророк Мухаммад был выдворен из христианской земли, и его
“неверный народ удалился от нас и равным образом от Римской им¬
перии и христианской веры”62.
Франки и сарацины в средневековой историографии объявля¬
ются народами, имевшими общую судьбу и происхождение. Извест¬
но, что миф о троянском происхождении различных народов и дина¬
стий был чрезвычайно широко распространен в средневековом об¬
ществе. Он часто служил средством легитимации различных поли¬
тических п идеологических притязаний63. Неслучайно именно к не¬
му прибегают хронисты Первого крестового похода. Восхищаясь
силой, храбростью и воинственностью мусульман, они постоянно
упоминают, что те приписывают себе франкское происхождение.
Поразительно, что христианские писатели соглашаются с этим, зая¬
вляя, что лишь мусульмане и франки достойны называться рыцаря¬
ми. Оказывается, что крестоносцы и их противники принадлежат
одной и той же рыцарской корпорации64. В этом проявляется одна
из присущих описанию “другого” особенностей. Хронисты, путеше¬
ственники, этнографы часто говорят о миметическом сходстве даже
тогда, когда они встречаются с глубокими культурными различия¬
ми. В этом случае “другой” становится тождественным “Я”, и грани¬
ца “инакости” нарушается65.
Хронисты Первого крестового похода, приписывая сарацинам
троянское происхождение, сожалеют лишь об одном: они не верят в
570
I pi ищу ii Х|)иста(,(‘. По слонам Анонима, если бы они были христиа¬
нами, m ()().мсс сильных и искушенных в военном деле людей не бы-
11о I >1.1 на евстс(,/. Гвиберт Ножанский, не замечая противоречий с
прежними своими суждениями, заявляет: “Быть может, кто-то ска-
ми Iно. что это всего лишь толпа крестьян”, но сами франки, как
• виде гспьсгвус г историк, признают, что никакой род человеческий
нс сравнился бы с мусульманами в военном отношении68. Таким об-
ра юм, если военные качества мусульман и признаются, то лишь в
юм с лучае, когда их преображают в христианских рыцарей, обнару¬
живают общее с ними происхождение и прочее, т.е. “другого” дела-
и > г “своим”. Вместе с тем все вышеприведенные отрывки свидетель-
• 1вуют о том, что идентичность христиан не всегда стабильна, и не¬
поколебим лишь религиозный барьер, разделяющий христиан и
иноверцев.
Важный ракурс, в котором хронисты рассматривают сарацин, -
ж ютический. В описании военной тактики хронистами Первого
крестового похода есть определенная логика: они переходят от рас-
« ка юв о менее необычном к рассказам о более необычном. Вообще
черты экзотики мусульманского мира обнаруживаются всякий раз,
когда хронисты соприкасаются с чем-то совершенно непривычным
и незнакомым, даже когда, например, они замечают разницу между
I я же л ой кавалерией христианских рыцарей и легкой кавалерией му-
i уньман. Многие детали военного дела сарацин вызывали у христи¬
анских писателей настоящий эмоциональный шок, и прежде всего
применяемый мусульманскими воинами в крепостной войне грече¬
ский огонь - зажигательная смесь, состоявшая из смолы, серы, сели-
I ры, горючих масел и других веществ. Его использование в осадных
операциях было обычным делом в арабском и византийском мире69.
Вшаптийцы узнали о секрете его изготовления от арабов, владев¬
ших тайнами пиротехники Востока, и нередко применяли его в воен¬
ных операциях на море, но крестоносцам он был неизвестен, и впер-
иые христианские рыцари познакомились с ним во время крестовых
походов. В своей хронике Альберт Аахенский сообщает, как во вре¬
мя осады христианами Антиохии в 1098 г. иноверцы выливали кипя¬
щую смесь, состоящую, по его словам, из смолы и горящей пакли, на
крепостные стены70. Бодри Дейльский рассказывая о событиях
осадной войны 1098 г., также упоминает о том, как турки обстрели-
пппи осадные машины стрелами, камнями и “греческим огнем” хри¬
стиан и “не позволяли им никакого отдохновения”71. Необычное
цнчшще производило на крестоносцев огромное впечатление.
В средневековой культурной традиции ignus graecus был неотъ¬
емлемой чертой экзотического Востока. “Греческому огню” припи¬
сывали необычные свойства и волшебную силу. У Жуанвиля, опи¬
сывающего в своих “Мемуарах” действие “греческого огня”, он яв¬
лялся как молния с неба, как летящий в воздухе дракон, и всякий раз
Людовик Святой простирал руки к Богу и просил пощадить его лю¬
571
дей72. Его действие внушало почти священный страх. В старофран¬
цузском героическом эпосе “греческий огонь” (feu gregois) весьма
часто фигурирует как одно из самых испытанных средств мусуль¬
манских воинов73, и знание сарацинами секрета его применения рас¬
сматривается как часть их магической силы. В героической песне
“Фьерабрас”74 сарацинская волшебница Флорипа владеет магиче¬
скими искусствами и потому знает чары, с помощью которых гасит¬
ся греческий огонь73. Этот необычный для крестоносцев вид оружия
описан и в песнях первого цикла крестового похода: поэты пораже¬
ны силой огня, они описывают экзотический вид оружия и произво¬
димый им эффект76.
Рассказы о необычном явлении часто встречаются в литератур¬
ных сочинениях. Средневековые читатели воспринимали сообщения
хронистов в контексте этой традиции. Но стремились ли авторы
хроник лишь к тому, чтобы создать образ экзотического Востока?
Все же экзотические явления упоминаются лишь постольку, по¬
скольку они играли какую-то роль в жизни христианских рыцарей,
например, ignus graecus представлял для них большую опасность. В
их описаниях внезапного и устрашающего действия “греческого ог¬
ня” в самом деле слышен отзвук непосредственного контакта с вос¬
точной реальностью. Но хронисты не ищут экзотическое, необыч¬
ное ради него самого. Характерное для них острое восприятие раз¬
личия сближает их сочинения со средневековыми рассказами об эк¬
зотике иных земель и иных народов. Но, конечно, в описании му¬
сульманского мира в chansons de geste и трактатах путешественников
намного больше экзотики77.
Необычным, экзотическим представляется хронистам и поведе¬
ние мусульман в бою. Так, по словам хронистов, в сражении сараци¬
ны издают громкие крики и вопли; вступление в битву сопровожда¬
ется у них музыкой - звоном тамбуринов или боем барабанов. Тра¬
диционные фразы “у них это в обычае”78 предваряют рассказ об уди¬
вительных для крестоносцев обычаях мусульман. Все эти необыч¬
ные для христиан вещи изумляют хронистов. Гвиберт Ножанский
так описывает начало сражения, в котором участвовал Боэмунд:
“Когда они (сарацины. - СЛ.) заметили приближающегося Боэмун-
да, то начали гнусно шипеть и верещать, издавая громкие возгла¬
сы”79. С началом каждой битвы мусульмане, по словам Анонима, на¬
чинают “визжать и тараторить и вопить высоким голосом” (excelsa
voce) неизвестно что на своем языке80; рассказывая о противниках,
хронисты отмечают, что те “шипят и издают дьявольский звук” (dia-
bolicum sonum)81; они также “скрежещут зубами и по-собачьи лают,
так как полагают, что таким образом пугают своих противников”82.
Язычники, с которыми предстоит сражаться христианам, изобража¬
ются в хрониках чудовищным диким народом, победить который
чрезвычайно трудно. Хронисты подчеркивают удивление христиан
этими людьми другой цивилизации, другого образа жизни, иначе
572
ти>1>уж1Ч111мми, предпочитающими совершенно иную манеру веде¬
ние <и>н. ')тот образ бесчисленнных кричащих масс не лишен оттсн-
ын» чудесного, присущих и изображению язычников в chansons de
Музыкальное сопровождение военных операций - другая нс-
иоычпая черта манеры сражаться мусульман, которая бросается в
I ил и хронистам. Фульхерия Шартрского прежде всего поразили бо¬
евые выкрики и барабаны84. Рауль Канский, рассказывая о вступле¬
нии в бой мусульман, пишет о звуках тамбуринов, наполняющих ок¬
реп посгп и доносящихся до крепостных стен85. Гвиберт Ножанский
• И1)()щает о том, что у сарацин “в обычае во время сражения дуть в
медные дудки, бить в ударные инструменты и производить невсро-
w I ими шум”86. Иногда сарацины громко трубят в трубы и роги и из¬
даю!' сильный грохот с целью устрашения врага87. Во время сраже¬
ния они кричат “Allachbar” (Аллах велик), и по принципу симметрии
\ рои истом изображаются христиане, которые в разгаре битвы кри¬
чат: “Christus regnat, imperat, vivat!”88. Все эти модели описания пове¬
дения мусульман в бою существуют в западноевропейской культур¬
ной традиции уже в chansons de geste. В “Песни о Роланде” мусульма¬
не вступают в сражение под грохот барабанов89; в битвах иноверцы
выкрикивают имена сарацинских богов90 или название своей стра¬
ны41. Все это знаки экзотического, необычного (insolitus), на кото¬
рых хронисты сосредоточивают свое внимание. Реальные действия
мусульман получают фантастическое отражение в хрониках кресто¬
вых походов.
* * *
Итак, в хрониках Первого крестового похода был создан образ
мусульманского воина, сочетавший в себе реальные и фантастиче¬
ские черты. Как правило, хронисту достаточно упомянуть о луке и
с I рслах как типичном оружии мусульман, чтобы создать образ вои-
1ы иноверца. Античная и средневековая литературная традиция да¬
вила ту схему, при помощи которой хронисты осмысляли необыч¬
ную для них военную тактику и неизвестную им до первых столкно¬
вений с мусульманами манеру сражаться. Вместе с тем, комплекс
представлений об образе действий христианского рыцаря был той
моделью, имплицитно присутствующей в текстах, на фоне которой
изображается, главным образом по принципу инверсии, тактика му¬
сульман. Для хронистов создание портрета мусульманского воина -
повод для утверждения своей идентичности miles Christi, и отсутст¬
вие соответствующих качеств у противника оценивается в негатив¬
ном плане. Военные конфликты с мусульманами были и источни¬
ком познания для христианских рыцарей и возбуждали их любопыт¬
ство, отсюда черты экзотики в портрете мусульманского воина.
Имеете с тем граница между мусульманским и христианским миром
может нарушаться, и часто франки и сарацины по военным добле¬
573
стям приравниваются друг к другу. Эта фигура сравнения примени¬
ма именно к военной сфере, в то время как религиозный барьер, ви¬
димо, остается незыблемым. На протяжении всей крестоносной эпо¬
пеи мусульмане продолжали оставаться для христиан прежде всего
inimici Dei, против которых надо было обратить оружие.
1 См.: Flori J. Pur eshalcier sainte crestiente; croisade, guerre sainte et guerre juste dans
les anciennes chansons de geste fran^aises // Le Moyen Age. 1991. Vol. 97. N 2.
P. 171-187. О том, какую роль враждебный образ Другого играл в формиро¬
вании рыцарской идеологии, см.: Kohler Е. Ideal und Wirklichkeit in der hofischen
Epik. Tubingen, 1970; Payen J.-C. Une poetique de genocide joyeux: devoir de vio¬
lence et plaisir de tucr dans la “Chanson de Roland” //Olifant. 1979. N 6.
2 Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana / Hg. H. Hagenmeyer. Heidelberg,
1913. P. 193: “erant...trecenta sexaginta millia pugnatorum, scilicet sagittariorum.
Mos enim corum est, talibus uti armis. Equites erant omnes”.
3 Ibid. P. 255-256: “ut mos eorum est... sagittas coeperunt iacere”.
4 Ibid. P. 203:”pluvie telorum et sagittarum tegebant polum et claritatem dei”.
5 “pluviam sagittarum” (Ibid. P. 194, 452).
6 “Nostris enim inexperta erat tanta eorum in equitando agilitas in evitandis nostrorum
incursibus vel ictibus mira pemicitas, praesertim cum non soleant ipsas emittere nisi
fugacitcr pugnando sagitts...” (Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos / Ed.
R. В. C. Huygens. Turnhout, 1996. Ill, 11).
7 Roberti Monachi Historia Hierosolymitana // Receuil des historiens des croisades.
Historiens Occidentaux (Далее: RHC. Hist. Occ.) P., 1866. T. III. P. 786: “Ibi Turco
nec toxicata sagitta proficiebat, nec equi velocitas subveniebat...”
8 Radulfi Cadomensis Gesta Tancredi // RHC. Hist. Occ. P., 1866. T. III. P. 670 :
“Persarum velox equus est et pinguis et acer...” (конь персов быстрый и откорм¬
ленный пылкий); Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana. P. 256: “equos
habebant bonos el vcloces...”)
9 “... все восседают на лошадях, быстрых и боеспособных” (et universi equis insi-
dentes cursu velocissimis et bello aptissimis). Alberti Aquensis Historia
Hierosolymitana// RHC. Hist. Occ. P., 1879. T. IV. P. 319.
10 Marquart J. Osteuropaische und ostasiatische Streifziige. Leipzig, 1903.
11 Hartog F. Le miroir d’Herodote. Essais sur la representation de l’autre. P., 1991.
P. 68-73.
12 Enfances de Guillaume / Ed. P. Henry. P., 1880. V. 2877, 2970; Les Narbonnais / Ed.
H. Suchier. P., 1898. V. 6341,7460.
13 Contamine Ph. Guerre, etat et societe a la fin du Moyen age. Paris; La Haye, 1971.
P. 21-22.
14 Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana. P. 662: “lapides torquendo”; Baldrici
eiscopi Dolensis Historia Hierosolymitana / RHC. Hist. Occ. P., 1879. T. IV. P. 85:
“TurcL.qui erant in turribus Christianos sagittis et lapidibus impugnare...”
15 Smail R.C. Crusading warfare (1097-1193). Cambridge, 1956. P. 75-83.
16 Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana. P. 662: “Pedites nempe Arabes vel
Aethiopes”.
17 Radulfi Cadomensis Gesta Tancredi. P. 629: “Tunc nec Arabs jaculo, nec fidit Turcus
in arcu...” Эфиопы, берберы и суданцы составляли часть армии фатимидско-
го Египта. См.: Small R.C. Op. cit.; Verbruggen J.F. The Art of Warfare in Western
Europe during the Middle Ages / Ed. R.Vaughan. Oxford, 1977. Vol. 1. Поскольку
арабская пехота сражалась в ближнем бою, то франкам было легче одержать
574
пмд ними победу. Не случайно писатели-хронисты часто отмечают, что сра-
мм иия с Фатимидами длились недолго, и Роберт Монах о сражении с иезирем
мин Л(|)далем говорит следующее:”Не прошло и часа, как эмир был побеж¬
ден” (Koberti Monachi Historia Hierosolymitana. P. 784: ‘‘Qua bora passus cst,
и inavisus victus est...”; Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 414:
"lioiae parvae modico”). Все эти их сообщения совпадают с действительностью.
1,1 Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 452: “pedites tamen nostri non
iguavi pluviam sagittarum invadentibus se tantam iaciebant, ut in visibus corum et
peliis” .
Kadulli Cadomensis Gesta Tancredi. P. 621, 640, 645.
,|1 Fucherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 662-663: “Aethiopes quidem ancil-
i.i lenentes in manibus se inde tegebant et protegebant...”
4 11римечательно, что и в жестах, и в иконографии (Ms. fr. 24209, f. 62 v) круг-
ni.iii щит становится настоящей визуальной эмблемой сарацин и нередко свя-
п.шается с негативными коннотациями. См.: Luchitskaja S. Muslims in Christian
Imagery of the XIIIth c. // A1 Masaq. Turnhout, 2000. N 12.
kadulfi Cadomensis Gesta Tancredi. Cap. XXI: ‘‘nichil arcus, parum lancea, ensis
plm imum agit”.
11 Точно такое же противопоставление можно обнаружить в жестах: Bancourt Р.
I .cs musulmans dans les chansons de geste. Aix-en-Provence, 1982. T. 2. P. 940-942.
4 Koberti Monachi Historia Hierosolymitana. P. 765.
Ambroise. Estoire de la guerre sainte/ Ed. P. Paris. P., 1897. V. 6359.
Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 359: “militiam suam per acies
divisam competenter tunc ordinavit ad proeliandum”.
4 Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos. Ill, 2.
'h dander L. La chevalerie. Geneve, 1884. P. 739.
kadulfi Cadomensis Gesta Tancredi. P. 636.
ш koberti Monad Historia Hierosolymitana. P. 856: “Tensis enim arcubus, nostris
hostes se opposuerunt...Pugna itaque comittitur, sed non aequa lance, quoniam, trac-
lis sagittis, illi, ut eorum consuetudo est, fugere voluerunt...”
4 kaimundi D’Aguilers Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem //RHC. Hist. Occ.
P., 1866. T. III. P. 244: “Turci vero et Arabes, qui contra Flandrensem comitem
veuiebant, ut videre quod non jam sagittis eminus, sed cominus gladius res gerenda
loret in fugam versi sunt...”
' ’ Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 263.: ”... Ipsi autem, ut mos eorum
est, undique se dispergere coeperunt, occupando colics et vias ubicumque poterant nos
girare voluerunt...”
и kaimundi D’Aguilers Historia Francorum. Cap. V: “...Turci vero, insoliti agere bel-
lum gladiis, fugam pro refugio arripuerunt...”
u Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 540-541: ”... per dies plurimos
nolentes proeliari nostros fatigare studuissent...” (не желая целыми днями с нами
сражаться стремились нас изнурить).
п Тдесь можно провести параллели с героическим эпосом. Поэты также под¬
черкивают, что мусульмане могут бесконечно преследовать врага, в отдель¬
ные моменты отступая или обращаясь в бегство, при этом они действуют с
быстротой оленя, как образно говорят поэты. См.: Chanson d’Aspremont / Ed.
L. Brandin. P. , 1923. Vol. 2. V. 6953: “Se il encalcent, il cacessont aides / Et, se il
luient, isnel come cers”; Ibid. V. 8728. Мусульмане прибегают к бегству как ис¬
пытанному ими методу ведения боевых действий.
w' Так пишет о них Раймунд Ажильский : “враги все время пытаются нас окру¬
жить” (Raimundi D’Aguilers Historia Francorum. P. 244: “Etenim id moris pugnandi
apud Turcos est, ut, licet pauciores sint, tamen semper nitantur hostes cingere eos...”).
575
37 Baldrici eiscopi Dolensis Historia Hierosolymitana. P. 98: “confisique multitudine
sua, multi paucos circumcinxerunt: Sarracenis enim is modus est pugnandi”. Точно
так же описывает боевую тактику мусульман хронист Фульхерий Шартрским.
Сарацины, по его словам, окружая франков и заходя к ним с тыла, осыпают
их дождем стрел (“sagittarum pluvia plagantes”), а затем, “вынимая мечи из но¬
жен”, поражают их в ближнем бою. См.: Fulcherii Camotensis Historia
Hierosolymitana. P. 498: “Turci autem, ex more sagittari nos retro gyrantes et saggi-
tarum pluvia plagantes, iam arcuum officia dimiserant, iam vaginis enses traxerunt
quibus nos communis feriebant...”
38 Petri Tudebodi Historia de Hierosolymitano itinere / Ed. J. Hill, L. L. Hill. P., 1977. P. 74:
“...iaculando ct sagittando, et vulnerando ac crudeli undique detruncando ense...”
39 Fulcherii Carnotensis Historia Hierosolymitana. P. 195: “...nobis omnibus tale bellum
erat incognitum”.
40 Munro D.C. Christian and Infidel in the Holy Land // The International Monthly.
1901. November.
41 Willelmi monachi Malmesbiriensis De gestis regum / Ed. W.Stubbs. T. II. // RS.
Vol. 90. P. 393 IT.
42 Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 263.
43 Ibid. P. 540.
44 Ibid. P. 263.
45 Ibid. P. 540.
46 Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. P. 291.
47 Bancourt P. Op. cit. P. 282, 289.
v/ 48 Preuss //. Die Vorstellungen von Antichrist im spateren Mittelalter, bei Luther und in
der konfessionellcn Polemik. Leipzig, 1906.
49 Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos... Ill, 12: “Est autem ea consuetudo gen-
tilium, ut caesorum capita ad indicium victoriae reservare ac ostentare soleant...”
50 Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. P. 348: “...Quo viso et cognito,
Ascalonitarum crudelitas propalata est...”
51 Baldrici eiscopi Dolensis Historia Hierosolymitana. P. 59: “vir quidem bellicosiss-
simus, nulli audacia secundus, prudentia praeditus, divitiis copiosus, militaribus aux-
iliis constipatus”.
52 Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. P. 284: “Solimanni, viri magnifici, ducis
ac principis Turcorum...”
53 Ibid. P. 342: “Solimannus, qui erat vir mirae et magnae industriae”.
54 Ibid. P. 286: “Turd,viri militares et arte belli illustres”.
55 Ibid. P. 344: “Ejusdem Amase hasta et sagittis incomparabilis erat”.
56 Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos...VII, 19: “...nimirum infinitas quas addux-
erat copias, lectissimam juventutem fortitudine ac specie...”
57 Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana.. P. 334: “Solimannus ...vir nobilissimus,
sed gentilis”.
58 Baldrici eiscopi Dolensis Historia Hierosolymitana. P. 36: “viri sunt ingeniosi, callidi
et bellicosi, sed proh dolor! A Deo alienati..”
59 Chanson de Roland / Ed. A. Delaborde. P., 1932. V. 3164.
60 La Chanson de Guillaume/ Ed. et trad. F. Suard. P., 1991. V. 2135-6.
61 Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum / Ed. R. Hill. L., 1962. P. 21.
62 Richardi Pictavensis Chronica // MGH SS. 1882. T. 26. P. 84: “ex quo enim
Christianas de terra ilia repulsa est propter errorem Mahumet, et gens ilia incredula
alienata est a nobis et ab imperio Romano pariter et fide Christiana descriverunt”.
63 Он играл огромную роль в легитимации европейских династий. См.:
Bossuat A. Les origines troyennes: leur role dans la litterature historique au XVе siec-
le // Annales de Normandie. 1958. T. 8. P. 187-197.
576
1,1 I l»i ном представлении, видимо, основаны полулегендарные рассказы о сов-
м«ч I иi.iх рыцарских турнирах, о дружбе между Салах-аддином и Ричардом
Пышное ( ердце. Поразительна существовавшая веками и передававшаяся из
покоптим в поколение легенда о рыцаре Саладине Д’Англюр. Уроженец
llliiMiiaim, он был взят Салах-аддином в плен во время Третьего крестового
похода. В плену рыцарь попросил разрешения вернуться на родину и предло¬
жи и большой выкуп. “Что же в качестве залога он оставит”, - интересуется
вождь джихада. “Самое дорогое на свете, что у меня есть, - отвечает ры¬
царь, рыцарское слово”. Выкуп собрать не удалось - земли Шампани опус¬
ти ic ши голодом и военными набегами, и рыцарь, верный своему слову, воз¬
вращается к Салах-аддину. Растроганный благородством христианина вождь
джихада освобождает рыцаря с почестями и дарами, но при одном условии:
«ишипе в его фамильном гербе должен красоваться полумесяц, а в каждом
поколении один из сыновей рыцарского рода будет носить имя Саладин (см.:
/с\Ы\ A. Saladin de l’histoire a la legende (XII-XV ss.). Grenoble. 1990. В этой ле-
i епде и вождь джихада, и христианский воин из Шампани рисуются истинны¬
ми рыцарями, почитающими рыцарский кодекс чести.
(>о этом см: Greenblate S. Marvelous Possession: The Wonder of the New World.
()xiord, 1991. P. 44.
ы' 14*1 ri Tudebodi Historia de Hierosolymitano itinere. P. 55: “Qui unquam tarn sapiens
doc!us audebit describere prudenciam, miliciam et fortitudunem Turcorum?.
Vci umtamen dicunt se esse de Francorum generatione, et quia nullus homo naturaliter
delict esse miles nisi Franci et illi:veritatem dicam quam nemo audebit
pmhibere...certe, si in fide Christi et Christianitate sancta semper firmi fuissent et
umim Dominum in trinitate confiteri voluissent Deique filium natum de Virgine
inatre...”
ul (iesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. P. 21-22: “certe si in fide Christi et
(’hristianitate semper firmi fuissent et unum Dominum in trinitate confiteri voluis¬
sent...ipsis potentiores vel bellorum ingeniosissimos nullus inveniri potuisset...et quia
nullus homo naturaliter debet esse miles nisi Franci et illi”.
,,M (iuiberti Novigentis Dei Gesta per Francos. P. 158: “Sed foristan quivis obiectat, rus-
lica manus erat ...Certe ipsi Franci, qui se tanto obtulere discrimini, pleno ore fatentur
nusquam Turcis illis genus hominum comparabile posse cognosci...”
Partington J.R. A history of Greek fire and gun powder. Cambridge, 1960; Gaier C.
Lcs Armes. Tumhout-Brepols,1979; Migeon G. Manuel d’art musulman. P., 1977.
Vol. 1.
m Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. P. 324: “Turci siquidem videntes crebro
ariete muros impelli et concuti, et turrim ligonibus perforari, adipem, oleum,
picemque, stuppis et facibus ardentissimis commixtum, fundebanta moenibus, quae
insirumentum arietis et crates vimineas prorsus absumpserunt”.
n Baldrici eiscopi Dolensis Historia Hierosolymitana. P. 85: “Turci nihilominus qui
orant in turribus Christianos sagittis et lapidibus impugnare, ignem, quern Graecum
vocant, in machinam jacere, et nihil otiosum admittere”.
I ’ Joinville. Histoire de Saint-Louis/ Ed. N. de Wailly. P., 1874. P. 114.
M Ficrabras / Ed. A. Kroeber, G. Servois. P., 1860. V. 3773; Chevalerie d’Ogier / Ed.
C. Cremonesi. Milano, 1977. V. 6717.
f icrabras. V. 3782-3786.
r' Hickman A.-J. Le role du sumaturel das les chansons de geste. P., 1968. P. 20.
Il} “La maniere dou feu gregois estoit teix que il venoit bien devant aussi gros comme uns
tonniaus de verjus...” (Chanson d’Antioche / Ed. S. Duparc-Quioc. P., 1976. T. 1.
Cap. CXII. V. 206).
II Hickman A.-J. Op. cit.
14. Homo historicus. Кн. I
577
78 Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos. P. 189.
79 Ibid. P. 178: “Quumque comitem ac Boemundum cum militari frequentis adventare
conspicereat, coepere stridores er garritus foede nimis conclamando emittere”.
80 Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. P. 18: “Continuo Turci ceperunt
stridere et garrire ac clamare excelsa voce, dicentes diabolicum sonium nescio quo-
modo in sua lingua”.
81 Petri Tudebodi Historia de Hierosolymitano itinere. P. 51.
82 Roberti Monaci Historia Hierosolymitana. P. 784: “Strident dentibus et more canum
latrant, quia sic terrere suos adversaries putant...”
83 Dickman A.-J. Op. cit. P. 80-81.
84 Fulcherii Camotensis Historia Hierosolymitana. P. 194: “Turci autem ululatibus con-
crepantes...”
85 Radulfi Cadomensis Gesta Tancredi. P. 635: “Sed quum ceterae infidelis turbae inte-
meratum nihil gladius reliquisset, tympana scandunt, muros totamque usquequaque
vicinam laetabundo replent tonituru...”
86 Guiberti Novigentis Dei Gesta per Francos. VI, 9: “Est autem hujusmodi eorum mos
in acie positorum, ut cannis aeris, quibus pro hostibus utuntur, et cymbalorum tin-
nitibus terrificisque vocibus, infinitos fragores emittant, ut vix equi hominesque a tanti
sonitus terrorc subsistant...”
87 Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. P. 344: “...Turci vero tubis et comibus
horrisonis ad terrendum ipsum Tancredum a muris fortiter intonant”.
88 Radulfi Cadomensis Gesta Tancredi. P. 636.
89 Chanson de Roland. V. 852: “En Sarraguce fait suner ses tamburs”.
90 Chanson d’Aspremont / Ed. L. Brandin. P., 1923. V. 3240.
91 Например, Африки. CM.:Ibid. V. 5389.
Джайлз Констебл
НОВЕЙШИЕ ТЕНДЕНЦИИ
В ИСТОРИОГРАФИИ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ*
Три исследования, появившиеся между 1935 и 1959 гг., полно-
• м.ю изменили вектор развития историографии крестовых похо-
м« »п1 11српая из этих работ - “Возникновение идеи крестовых похо-
пм|Г Карла Эрдманна2, получившего богословское образование,
\ 'тшисгося у Пауля Йоахимсена в Мюнхене и трудившегося над из-
ммпиими источников в сериях “Papsturkunden” и “Monumenta
< m i maniac Historica”. Эрдманн работал на стыке двух традиций: не¬
мецком интеллектуальной истории или истории духа
к irr.iesgcschichte) с ее вниманием к идеям, стоящим за видимыми со-
| на I иями истории, и скрупулезного немецкого источниковедения.
v,miuii не был одинок в своих интересах и подходах. Этьен Делару-
>н|. и в особенности Поль Альфандери работали в аналогичном на-
мраинспии параллельно с Эрдманном и почти одновременно с ним,
ноги их исследования и увидели свет несколько позже. Серия статей
) Дсларуэля, выходивших с 1941 по 1954 г. под общим заголовком
Исследования о формировании идеи крестовых походов” и переиз¬
данных под одной обложкой в 1980 г., выросла из диссертации, за¬
щищенной в Католическом институте в Париже в 1935 г. По мнению
Псиаруэля, история крестоносного движения - это “история религи-
ииюго возрождения, постепенно обретшего форму канонического
института”3. Двухтомный труд П. Альфандери “Христианство и идея
крестового похода” основан на курсе лекций, читавшемся им в Шко-
ис высших исследований до 1932 г. (год смерти ученого)4. Будучи ис-
Iориком религии, Альфандери интересовался спонтанным и хариз¬
матическим в истории крестовых походов. Ключевым для него был
поход под предводительством Петра Пустынника, а также так назы-
иаемые народные (popular) походы, которым предыдущие исследо-
иа гели уделяли сравнительно мало внимания.
Названные работы, помимо прочего, привлекли внимание ис-
щедователей к идеологии крестовых походов и к проблеме их де¬
финиции. Средневековое крестоносное движение не знало четкой
идеологии; эта идеология в значительной степени крылась под по-
нерхностью происходящих событий. Не было даже единого, обще¬
принятого термина для крестовых походов5. Первоначально (как
на латыни, так и на национальных языках) крестовые походы на-
н а вали словами, обозначавшими передвижение или путешествие:
“peregrinatio”, “iter”, “via”, “expeditio”, позднее - “passagium”, а так-
* (lilt's Constable. Recent Trends in Crusading Historiography.
O' 579
же другими родственными словами. Эти термины часто выступали
в сочетании с такими словами, как “Иерусалим”, “Святая Земля”,
“Гроб Господень”, “крест”, а в текстах на национальных языках - с
выражениями типа “outre mer” или “iiber mer”. Часто, когда речь
идет о крестовых походах, упоминаются религиозные обеты или
же религиозное рвение (“negotium”, “bellum”, “causa”, “opus”, “vol¬
untas”, позднее - просто “crux”), священный характер походов, Бог,
Христос или Иерусалим. Хотя уже ранних крестоносцев иногда на¬
зывали “отмеченными крестом” или “несущими крест”6, до конца
XII в. крест так и не стал символом крестовых походов, отличав¬
шим их от обычного паломничества. Впервые слово “crozada” по¬
является в Испании и на Юго-Западе Франции в начале XIII в.; то же
касается французских “croiserie” и “croisade”; в английский язык
термин “crusade” прочно входит только в XVIII в.7 В XIV в., пропа¬
гандируя крестовые походы, Филипп де Мезьер назвал их “божест¬
венной охотой... за богатой добычей”8. Томас Фуллер (его “Исто¬
рия священной войны” увидела свет в 1639 г.9) называл крестовые
походы просто “священной войной”. В ранних источниках участни¬
ки крестовых походов обычно именуются “пилигримами” или
“христианами”, у некоторых авторов - “milites Dei (Christi)”, “pau-
peres” или “Hierosolimitani”, позднее - “cruciferi” или “crucesignati”
(некоторые из перечисленных терминов могли применяться и к
обычным паломникам). В старофранцузских источниках кресто¬
носцы называются “pelerins”, “croises” или “франки”. Собиратель¬
ные термины для крестоносцев - “populus”, “plebs”, “gens”, “militia”
или “exercitus Dei”; враги крестоносцев - это “infideles”, “barbari” и
“pagani”.
Как видим, средневековая терминология не отличает четко
крестовые походы от паломничества и, таким образом, не дает ни¬
чего или почти ничего исследователям, стремящимся дать опреде¬
ление крестовым походам. Те из ученых, для кого важна строгая
дефиниция, называют обычно в качестве признаков крестовых
походов принятие креста, принесение обета и получение участни¬
ками духовных и мирских привилегий от папы (хотя и не вполне
ясно, относилось ли дарованное прощение только к земному пока¬
янию или же оно распространялось и на загробное воздаяние так¬
же). Эти ученые, однако, расходятся в том, что касается направле¬
ния крестовых походов. “Традиционалисты” относят к крестовым
лишь те походы, которые направлены на Восток, - их целью явля¬
ется либо помощь братьям-христианам, либо освобождение Иеру¬
салима и Гроба Господня10. “Плюралисты”, напротив, считают
крестовым любой поход, предпринятый с благословения папы,
вне зависимости от цели и направления. “Традиционалистов” ин¬
тересует место действия; окончанием эпохи крестовых походов
они считают падение государств крестоносцев на Востоке. “Плю¬
ралисты” же задаются прежде всего вопросом о том, с чего начи-
580
ii.himci, и как организовывались походы, и поэтому история кре-
( юных походов расширяется ими не только территориально, но и
\ | м мюлогически и доводится до недавних времен11.
()()с точки зрения по-своему небесспорны. “Традиционалисты”
m киючают из числа крестовых любые походы, направленные не на
Поп ок, в том числе и те, что имели место в Испании и на Севере Ев¬
ропы, а также походы против еретиков, схизматиков и других вра¬
ть церкви, считают их искажением истинного (legitimate) кресто¬
носного движения, даже в том случае, если эти акции были иниции¬
рованы папой и вознаграждались духовными привилегиями. Для
"плюралистов” в этом нет никаких трудностей. Зато под их опреде¬
ление не подпадают “народные” крестовые походы, поскольку они
никогда не получали благословения или поддержки со стороны пап-
( I ва, и это при том, что, по мнению ряда исследователей, именно та¬
кие походы воплощают саму суть крестоносного движения12. Сто¬
ронники обеих точек зрения не знают, что делать с так называемы¬
ми предкрестовыми или протокрестовыми походами, которые не
направлялись на Восток и не пользовались поддержкой папства.
Меня самого обычно причисляют к “плюралистам”, поскольку в од-
iinii из статей я показываю, что современники рассматривали воен¬
ные действия против славян-вендов, равно как и против мусульман
на Иберийском полуострове, как часть Второго крестового похо¬
да11. Однако я отказываюсь исключать из числа крестовых походов
"народные” и не отрицаю того, что по крайней мере духовная ори¬
ентация на Иерусалим являлась неотъемлемой чертой всего кресто¬
носного движения.
Л. фон Ранке первым, насколько я знаю, разграничил два им¬
пульса СMomente) крестоносного движения: церковный (hierarchical),
или официальный, и народный - согласно его терминологии14.
К. Эрдманн также подчеркивал “фундаментальное различие между
церковной и народной идеями крестовых походов” (Эрдманна инте¬
ресовал идеологический аспект: отсюда слово Ideen вместо Moment у
Манке)15. И “традиционалисты”, и “плюралисты” обращают больше
внимания на внешние, официальные стороны крестоносного движе¬
ния; однако можно выделить еще одну группу исследователей - так
сказать “итерналистов”, определяющих крестовые походы через их
духовные и психологические стороны, делая акцент на духовной
жизни и мотивах поступков крестоносцев и их лидеров. Альфандери
отмечал, что “повсюду на Западе крестоносное движение было дви¬
жимо эсхатологическими ожиданиями, идеями скорого пришествия
Антихриста и завоеваний накануне Страшного суда, верой в Иеруса¬
лим как место обитания святых”16. По Деларуэлю, крестовые похо¬
ды были постоянно повторяющимся чудом, которое «первоначаль¬
но возникло как явление коллективной экзальтации, как “пророче¬
ское” служение, через которое Божий человек возвещает остально¬
му народу, что час наступил, как встреча со Спасителем... особое
581
время, для которого не существует завтра»17. Эти авторы и их пос¬
ледователи рассматривают крестовые походы как религиозное дви¬
жение избранных (социально и религиозно), pauperes, humiles и всех
остальных, кто стали как дети во имя Господа18.
Эти ученые единственным настоящим крестовым походом счи¬
тают Первый, ибо только его сопровождал массовый религиозный
энтузиазм и отклик в народе19. Некоторые же говорят о двух Пер¬
вых крестовых походах: официальном, возглавлявшемся светскими
государями и предпринятом по призыву Урбана II, и народном, под
предводительством Петра Пустынника. О его роли как инициатора
Первого крестового похода (как об этом говорится в хронике Аль¬
берта Аахенского) в последнее время заговорили вновь, возражая
историкам XIX в., настаивавшим на приоритете официального похо¬
да20. Альфандери особенно интересовался видениями, чудесами и
апокалиптическими знамениями, сопровождавшими Первый кре¬
стовый поход. По его словам, ко времени Четвертого крестового
похода “главный вдохновляющий импульс крестоносных свершений
постепенно превращается в символ... крестоносное движение все бо¬
лее замыкается в междоусобной борьбе”. Движение в целом исто¬
щилось после Детского крестового похода (в котором все еще про¬
являлась “глубинная жизнь самой идеи крестовых походов”) и окон¬
чательно сошло на нет тогда, когда Фридрих II вернул Иерусалим в
результате переговоров и возобновились “спокойные” паломниче¬
ства раннего средневековья21.
Наконец, есть группа историков, которых можно назвать “ге-
нералистами”. Они трактуют понятие “крестовые походы” самым
широким образом, понимая под ними любую священную войну,
войну за веру - удивительную попытку, по выражению М. Вилли,
“окрестить войну”22. Они придают особое значение традиционному
понятию “справедливой войны”, идеалу христианского рыцарства,
возникшему в X в., региональным движениям, известным как “бо¬
жий мир” и “божье перемирие”, создававшимся с целью защитить
определенные группы людей и прекращать боевые действия в оп¬
ределенные дни, попыткам папства в XI в. мобилизовать “воинов
св. Петра (milites sancti Petri)” на свою защиту. Э.-Д. Хель в статье
“Что такое в сущности крестовый поход?” отвергает и “традицио¬
налистское”, и “плюралистское” определения крестовых походов
как чересчур узкие. Хель считает, что крестовый поход - это вой¬
на, ведшаяся но велению Бога Его властью {Deo auctore). Новше¬
ство же Урбана II состояло в том, что он вписал крестоносную вой¬
ну в “некую историко-богословскую схему”, или “теологию вой¬
ны”23. Согласно этой точке зрения, отличительный признак кре¬
стовых походов состоит в выполнении божественной воли на зем¬
ле и тем самым в освобождении от грехов, независимо от наличия
или отсутствия на то папского благословения. Тем самым Иеруса¬
лим превращался в духовную субстанцию и на практике крестовый
582
|и»чид мог быть направлен против кого угодно, если этот кто угод-
in* mк■принимался как враг Бога. (Хотя при этом все-таки именно
11 и ч ид I >i па Восток продолжали определять, по выражению
К р I апсрмапа, “язык крестовых походов”.)24 В середине XIII в.
|||м11оиед-капонист кардинал Остийский, рассматривая “обет кре-
• 1.Г, приносившийся папе, писал:
" I*«ri проповедуют (как и следует это делать) крестовый поход за морс (спа
imt) ради завоевания или возвращения Святой Земли, то тем более сле¬
по I проповедовать крестовый поход против схизматиков по эту сторону моря
и мм awarina) - ради сохранения единства церкви... Ибо Сын Божий пришел в
• и»I мир и принял муку на кресте не для завоевания земель, а чтобы освободить
1ИМНЩНХСИ и призвать грешников к покаянию”25.
' )тп слова свидетельствуют в пользу широкого определения,
прсдиоженного Дж. Райли-Смитом: крестовый поход-это “священ¬
ная noiiiia против тех, кто воспринимается как внешний или внутрен¬
ним враг христианства, ведущаяся с целью вернуть собственность
Кристиан или защитить Церковь или христианский народ”. К этому
можно добавить расчет (явно или неявно выраженный) на отпуще¬
ние I рехов для участников похода26.
Взгляд историков нового времени, усматривающих в крестовых
походах начало европейского колониализма и европейской экспан-
• ни, удивил бы современников походов. Они не стали бы отрицать
П.1МИЧИЯ некоторых эгоистических мотивов в походах, в частности
• I ремления к спасению, желания избежать неприятных обяза-
ощ.егв или найти новую жизнь далеко от дома. Но в первую оче¬
редь современники сказали бы, что стремятся защитить и освобо¬
дим. земли, некогда принадлежавшие христианам, и говорили бы
оия mi 1C о самопожертвовании, чем о своекорыстных устремлениях
участников походов. Однако, поскольку ясной идеи крестовых похо-
д< »н ме существовало, их характер с течением времени менялся. С од¬
ним стороны, происходила институционализация крестовых походов
in > мерс того, как ряд их черт был четко определен папами и церков¬
ными правоведами XIII столетия27. Расчетливость и эффективность
« | а дм двигателями крестовых походов в большей степени, чем энту-
Iна im; движение становилось все более организованным, регламен-
I приманным, появлялись фискальные установления и определенная
административная практика28. Разногласия, однако, не прекрати-
ДНС1. даже в том, что касается официальных крестовых походов. В
4111 в., когда папство пользовалось крестовыми походами как ору¬
дием против любых врагов церкви, кардинал Остийский писал, что
мм. такие люди, которые считают, что несправедливо и нечестно
мд I п с крестом против христиан. Да и на Базельском соборе в 1420 г.
Л домсо Картахенский утверждал, что священной может быть толь-
I и помпа против неверных29.
583
С другой стороны, крестоносное движение все более осмысля¬
лось как духовное и внутреннее переживание. В тогдашних пропове¬
дях “идея Христова воинства неразрывно связывается с идеей кре¬
стового похода как подражания Христу” и с “моральным и духов¬
ным преображением”, ведущим крестоносца к “крестным мукам
Христа и физической смерти в сражении”30. Такая концепция кре¬
стовых походов была названа концепцией покаяния и подражания
Христу. Истинный крестовый поход никогда полностью не институ¬
ционализировался; как пишет Альфандери, к XIII в. “на смену исчез¬
нувшему монаху-рыцарю предшествующей эпохи приходит vir spiri¬
tualise бедный, слабый и предопределенный к славе святости”31. Ма¬
ло кто из сегодняшних исследователей согласится со столь катего¬
ричным суждением. Тем не менее налицо тенденция к отходу от изу¬
чения фактологической истории крестовых походов и того, как па¬
пы и средневековые правоведы все более подробно их определяли
(или искажали, как сказал бы кто-то), в пользу более гибкого взгля¬
да на крестовые походы - скорее как на событие, а не как на инсти¬
тут32. “Крестоносное движение все более производит впечатление
совокупности отдельных предприятий, - пишет Дж. Райли-Смит, -
все они индивидуальны, несмотря на объединяющие их черты”33.
Ч. Тайсрман в статье с провоцирующим названием “А были ли в
XII в. крестовые походы?” высказал мнение, что «то, что мы назы¬
ваем “крестовыми походами”, в действительности является серией
разнородных, не связанных между собой военных и религиозных ак¬
ций», а “Первый крестовый поход стал восприниматься как начало
связной цени событий уже задним числом, только после 1187 г.”34
Отсюда закономерно возникает вопрос, на который до сих пор
никто не дал удовлетворительного ответа, - вопрос о количестве кре¬
стовых походов. Число их варьирует в довольно широких пределах
как в источниках, так и в позднейших исторических трудах. Рассказав
о первых походах, Х.Э. Майер говорит: “Число крестовых походов
все подсчитывают по-разному. Многие исследователи не включают в
перечень Дамьетский поход и, соответственно, для них поход Фридри¬
ха II (1228-1229 гг.) - пятый, а первый из походов Людовика Святого
(1248-1250 гг.) - шестой. Другие учитывают Дамьетский поход, но не
считают поход Фридриха II. Третьи считают Дамьетский поход пя¬
тым, поход Фридриха II шестым, а Людовика Святого - седьмым”35.
Никто, ни среди “традиционалистов”, ни среди “плюралистов”, не
включает в нумерацию походы в Испании и Северо-Восточной Евро¬
пе, Детский поход, другие “народные” походы, походы против альби¬
гойцев, поход против монголов в 1241 г. и другие экспедиции, кото¬
рые, как представляется, соответствуют определению “крестовый по¬
ход” и обычно рассматриваются в качестве таковых.
Несмотря на то что в XII в. первые крестовые походы уже осоз¬
навались в качестве предшествующих (как показывает пролог к
Quantum predecessores), их еще не начинали подсчитывать. В 30-е го-
584
Ki.i XII и. Ордсрик Виталий назвал поход 1107 г. “третьим походом
'модем Запада на Иерусалим”. Вероятно, первыми двумя походами
прошит считал экспедиции 1096-1097 и 1101-1102 гг.36 Возможно,
однако, считать все акции с 1095 по 1107 г. (и даже позже) отклика¬
ми на призыв к Первому крестовому походу, весть о котором рас¬
пространялась довольно медленно и, соответственно, вызывала
iu I речную реакцию в разное время37. Нумерация крестовых похо-
цои, данная им позже, в первый период их историографического изу¬
чения, также еще недостаточно изучена38. Фуллер называл кресто-
иыс походы “священной войной” (в единственном числе), но в своей
н|м нюлогической таблице выделил в период с 1095 по 1269 г. 13 экс¬
педиций (или “паломничеств”, как он их называет в своем тексте).
< юда входят помимо тех походов, которые включаются в современ¬
ную нумерацию, экспедиции 1101 и 1197 гг. (Генрих Саксонский),
I .Ч(> г. (король Венгрии), 1239 г. (Теобальд Наваррский), 1241 г. (Ри¬
чард Корнуолльский). Л. Маймбург и Э. Гиббон насчитывали по 7
походов. Ф. Уилкен вообще походы не нумеровал. Некоторые сов¬
ременные исследователи обозначают походы не номерами, а попро-
• I у датами39.
Такой подход привел к пересмотру формулировок и появлению
нового взгляда по целому ряду важных вопросов. Один из них - мо¬
ги нация крестовых походов. Традиционно считается, что мотивы
крестоносцев были и светскими, и религиозными. Предпочтение
им пли другим отдавалось в зависимости от религиозных убежде¬
нии исследователей и от взглядов, характерных для эпохи, в кото¬
рую они работали. К этим двум группам мотивов следует добавить
еще одну - мотивы психологические, или эмоциональные, которые
нельзя в чистом виде отнести ни к религиозным, ни к светским40.
“Чувство, а не расчет, всегда было основным фактором в делах Па-
пепины”, - сказал рецензент одной не так давно вышедшей книги о
подоплеке палестино-израильского конфликта. “Понять проблемы
арабов и евреев [так же, как проблемы мусульман и христиан. -
Цж.К.J на Святой Земле можно, только забыв про политические хи¬
тросплетения и сосредоточившись на чувствах или, точнее, на стра¬
стях тех, кто в этот конфликт вовлечен”41. Мы знаем очень мало о
чувствах крестоносцев. Если оставить в стороне собственно страсти,
крестоносцы безусловно ощущали горячую преданность Христу и
чувствовали себя оскорбленными тем, что Святая земля и Гроб Гос¬
подень находятся под властью неверных, и только с их согласия хри¬
стиане могут там бывать. Много лет назад Адольф фон Харнак ска-
ил, что “энтузиазм крестовых походов - это прямое следствие мо¬
настырской реформы XI в.”42 К. Эрдманн связывал идею священной
войны со стремлением пап, особенно Григория VII, избавить цер¬
ковь от светского контроля. Если для реформаторов были неприем-
пемыми светская инвеститура и право светской власти распоряжать¬
ся церковной собственностью и доходами, насколько более неприе¬
585
млемым для них должен был быть контроль мусульман над главны¬
ми христианскими святынями! Это не означает, что все крестонос¬
цы были сторонниками религиозной реформы. Но представление о
выгоде и личном интересе как основных мотивах крестоносцев сей¬
час до некоторой степени уступило место признанию за ними ис¬
кренности и идеалистических побуждений (вместе с пониманием,
что в голове каждого конкретного крестоносца были перемешаны
неосознанные альтруистические и эгоистические мотивы). Как пи¬
шет Дж. Райли-Смит, “почти наверняка можно сказать, что сами
крестоносцы, равно как и их семьи (оказывавшие им финансовую
помощь), в целом руководствовались идеалистическими побуждени¬
ями. Единственное объяснение энтузиазма крестовых походов со¬
стоит в том, что призыв Урбана II отвечал растущим устремлениям
мирян, и рука, протянутая церковью мирянам, неожиданно была
страстно схвачена”43.
Не все исследователи согласны с такой идеалистической и не¬
сколько оборонительной точкой зрения. Некоторые современные
авторы считают неудачными попытки историков применить психо¬
логическую, социологическую или экономическую теории для ре¬
шения вопроса о мотивации крестовых походов. Дж. Близ в статье
“Мотивы первых крестоносцев: социально-психологический ана¬
лиз” (1990) рассматривает крестовые походы как способ снять на¬
пряжение, или, другими словами, преодолеть вездесущий диссонанс
сознания, явное противоречие между религиозными идеалами и ца¬
рившим в средневековом обществе насилием. Урбан II предложил
“новый способ примирить” жажду спасения с потребностью воевать;
массовым крестоносное движение стало потому, что отвечало пси¬
хологическим потребностям многих44. Дж. Уорд рассуждает о Пер¬
вом крестовом походе в понятиях теории катастроф и утверждает,
что это была защитная “реакция на ожидаемую катастрофу (disas¬
ter-reaction)”, на “возбуждающий милленаристский импульс (inflam¬
matory millenarian force)”, на успехи мусульман на Востоке и ощуще¬
ние греховности, характерное для конца XI в. Автор называет все
это “постмодернистской деконструкцией и реконструкцией” утвер¬
дившегося в XIX в. мифа об официальном, церковном крестоносном
движении и заключает: “Крестовые походы, таким образом, инте¬
ресны не столько сами по себе... сколько тем, какими они должны
были быть в представлении современников”45. Совершенно иной
взгляд высказан в статье “Экономическая интерпретация средневе¬
ковых крестовых походов” (1992 г.), написанной четырьмя экономи¬
стами. Они говорят о крестовых походах в терминах “современной
экономической теории”, интерпретируя их как: «1) ответ Римско-ка¬
толической церкви как “поставщика” на попытки мусульман и тю¬
рок увеличить их сопернику (т.е. латинской церкви) накладные из¬
держки при поставке его товара46 и 2) попытку средневековой церк¬
ви как “потребителя” поддержать и приумножить свое богатство пу-
586
Iсм расширения территории торговли и установления монопольно-
к> контроля». Хотя “провозглашалось, что причиной крееговых по¬
ходом было прежде всего идеологическое или религиозное рвение”,
и действительности они были “важной составляющей стратегии, на¬
правленной на приумножение богатств”. Это была стратегия как
церкви (мусульмане угрожали ее монополии распоряжаться спасе¬
нием, гак называемому благу чистой веры), так и отдельных участ¬
ников походов, надеявшихся разбогатеть на Востоке47. Так идеи
Вольтера и Гиббона оказались реанимированы современными тео-
ре гпками-экономистами.
Гще один старый вопрос, с новой силой обсуждающийся в пос-
медние годы, - это происхождение и причины крестовых походов.
Некоторые исследователи полагают, что крестоносное движение
возникло почти на ровном месте, подобно тому, как Афина роди-
нась из головы Зевса, или, по словам Альфандери, было “почти
( поп ранным выплеском огромной энергии коллективного воодуше-
инения”48. Другие исследователи делают акцент на длительной пре¬
дыстории крестовых походов, на восходящей к раннему христианст¬
ву традиции паломничеств, на развитии идей мученичества и спра¬
ведливой войны, на войнах Византии против мусульман, на измене¬
ниях, происходивших в восприятии христианами роли Иерусалима -
как небесного, так и земного, на становлении рыцарских ценностей
и па попытках увязать их с существующим на местах правопорядком
е помощью “божьего мира” и “божьего перемирия”, на политике
папства (особенно подробно исследованной К. Эрдманном для вто¬
рой половины XI в.). Недавнее выступление в пользу подлинности
крестоносной энциклики, приписываемой Сергию IV и долгое время
считавшейся фальшивкой, добавляет еще пол века к предыстории
подготовки папами крестовых походов49 и поднимает вопрос о том,
до какой степени можно считать крестовыми походами военные
кампании в Испании в середине XI в. и в Южной Италии несколько
позднее50.
Исследование этих вопросов имеет важное значение для изуче¬
ния Первого крестового похода, которое стало особенно интенсив¬
ным в связи с его недавним 900-летием. В работах об этом походе за-
I рагиваются многие проблемы, уже упоминавшиеся выше: содержа¬
ние призыва Урбана II; роль Петра Пустынника и его войска; еврей¬
ские погромы (были ли они неотъемлемой частью крестовых похо¬
дов или лишь случайным отклонением); влияние хода крестоносно-
к) движения на первоисточники51. Наряду с этими проблемами за¬
трагиваются и некоторые другие: как послание Урбана II распро-
с I раиялось и как формировались отряды крестоносцев; кто участво¬
вал в походах и как они финансировались52; какой характер носили
кпятвы, принесенные лидерами крестоносцев византийскому импе¬
ратору53; каково соотношение латинских историй и хроник со ста¬
рофранцузским крестоносным циклом, некоторые части которого,
587
как выясняется, древнее и ближе к названным историческим источ¬
никам, чем было принято думать раньше54. Некоторые из перечис¬
ленных проблем исследуются с привлечением новых для данной те¬
мы видов источников, ранее не использовавшихся или же недоступ¬
ных: грамот, проповедей, литургических текстов и, наконец, приме¬
нительно к Латинскому Востоку, данных археологии.
Одно из важнейших направлений в литературе о крестовых по¬
ходах второй половины XX в. - это исследования, посвященные Ие¬
русалимскому королевству и другим государствам крестоносцев
(Дж. Проуер, Дж. Ричард, Х.Э. Майер, Дж. Райли-Смит)55.
Дж. Проуер во введении к своей книге “Крестоносные учреждения”
обратил внимание на смещение интереса с “крестовых походов как
движения на историю установлений и учреждений крестоносцев на
Востоке” и на “колонии европейцев на восточных берегах Среди¬
земного моря”, в особенности на изучение государственной структу¬
ры, права, культуры, церкви, общества и экономики этих колоний56.
Примером может служить висконсинская “История крестовых по¬
ходов”, в которую включены главы как о культурной, так о полити¬
ческой и институционной истории государств крестоносцев.
Х.Э. Майер особое внимание уделяет роли церкви и церковных ин¬
ститутов, а также канцелярии иерусалимских королей57. Если рань¬
ше Иерусалимское королевство воспринималось как классическое
феодальное государство (ибо изучались в основном правовые источ¬
ники), то теперь намного рельефнее предстает единоличная власть
монарха58. Между тем большой размах приняла дискуссия о том,
можно ли считать государства крестоносцев колониями в современ¬
ном смысле этого слова (как правило, негативном), а также относи¬
тельно характера общества на Латинском Востоке. Одни исследова¬
тели считают это общество интегрированным, другие - сегрегиро¬
ванным, третьи - и тем, и другим одновременно (т.е. интегрирован¬
ным по отношению к местным христианам и сегрегированным по
отношению к мусульманам)59.
Множество подобных вопросов возникает и при рассмотрении
поздних крестовых походов. В эту эпоху энтузиазм постепенно схо¬
дит на нет и, наоборот, нарастает критическое отношение к кресто¬
вым походам (что рассматривают обычно как перерастание отдель¬
ных голосов, раздававшихся в XII в., поначалу в ответ на провал
Второго крестового похода, в целый хор сомневающихся, отражен¬
ный в документах, собранных папой Григорием IX в ходе подготов¬
ки к Лионскому собору 1274 г.)60. Н. Хаусли, тем не менее, отмеча¬
ет, что “центральный вопрос о состоятельности крестоносного дви¬
жения стоял с самого его начала, и острее всего в середине XII в.
... Несколько реже столь принципиальные сомнения звучали в
XIII в., когда крестоносная идея оделась позолоченной броней, кар¬
касом которой стала теория справедливой войны, сформулирован¬
ная такими правоведами-теологами, как кардинал Остийский и папа
588
11 inn»K( tirnii IV”61. В представлении некоторых исследователей по-
именную броню надевали уже на пустой каркас: истинное кре-
• мчи к нос движение закончилось с Четвертым походом. Изменение
1Ы11|мипеш1я этого похода, двинувшегося на Зару и Константино-
(>мло предметом спора среди исследователей в течение более
•и м ( тлстия62. “Обсуждение это, в основном безрезультатное, - ни¬
ми I X /). Майер, - ответ, наверное, никогда не будет найден, и даже
••и »дми пег никакой надежды, что поток литературы на эту тему ко¬
шм пи(>уд|, иссякнет”63. Причина такого положения состоит в оби-
мш и сложности источников, которые дают почву для различных
ни к-рпрстаций, а также в том, что Четвертый крестовый поход ста¬
ми I пе ред исследователями как крестовых походов, так и Византий-
• I им империи множество сложных проблем.
В частности, поворот крестового похода против христиан по-
• IMIIIIH важные вопросы как перед современниками, так и перед
и мп, кто писал о крестовых походах позднее64 - не только тради¬
ционалистами (для которых освобождение Иерусалима и Святой
it мни составляет сущность крестовых походов), но и плюралиста¬
ми Ведi*i хотя Иннокентий III и не одобрил Четвертый поход, позд-
п. г паны провозглашали и поддерживали крестовые походы про¬
шв христиан. Взгляд на крестовые походы со стороны востока,
| мк мусульманского, так и христианского, обсуждался на симпози-
\ мг в Думбартон-Оксе в 1997 г. Некоторые исследователи все еще
I тюряг о крестовых походах как о явлении главным образом евро-
• в й( кой истории, сравнительно мало значившем для ислама65. Да-
|. гаком специалист по исламу, как К. Казн, называет крестовые
походы “западным феноменом” и “фактом истории Запада”, а
•I» Вооипсон - “не более, чем булавочными уколами” с точки зре¬
ния мусульманского мира66. Крестовые походы, однако, с самого
• в. мч о начала оказывали глубокое влияние на некоторые части ис¬
ламского мира67. Негативное воздействие крестовых походов на
. I раны Востока породило, в частности, критические воззрения та-
I п ч ис следователей, как, например, С. Рансимэн, равно как и ходя-
•|. «• предубеждение против крестовых походов. Если же говорить о
1ападс, то там крестовые походы упрочили восприятие мусульман
в евреев как “других”, в противоположность христианам (“нам”).
Кроме того, среди исследователей существуют разные мнения от-
• вм птелыю роли, которую играли в ходе крестовых походов мис-
« ппперство и обращение неверных. Стремление возвеличить
I. xaliaie) и распространить (dilatare) христианскую веру обнаруже¬
но v же в самых ранних источниках, включая старофранцузскую и
. ргд| 1сверхненемецкую эпическую поэзию68. Но, как представля-
• ии, идея обращения неверных в христианство до XIII в. играла
• ргдп мотивов крестовых походов сравнительно небольшую роль.
II n11,к о в XIII в. походы стали рассматриваться как “способ от-
I | мл 11. новую страну для миссионерства”69.
589
За последние годы почти каждый аспект истории крестовых
походов подвергся переинтерпретации, часто с очень различных
точек зрения. Как ученый мир, так и широкая публика демонст¬
рируют необыкновенный интерес к этой тематике. В последнее
время появились признаки того, что разрыв между научным и
обыденным взглядом на крестовые походы стал увеличиваться.
Если профессиональные историки сейчас все более склоняются к
признанию за крестоносцами искренности и идеалистических по¬
буждений (хотя и не без примеси корыстных мотивов), то в рабо¬
тах, рассчитанных на широкую аудиторию, крестоносцы предста¬
ют как фанатичные и жестокие разбойники. Дж. Норвич, напри¬
мер, называет крестовые походы “самой темной страницей во
всей истории христианства”70, а “извинение” папы за “нетерпи¬
мость и даже применение насилия” часто воспринимается как от¬
носящееся именно к крестовым походам71.
Как никакой другой феномен европейской истории, кресто¬
вые походы могут служить зеркалом, в котором отражается вос¬
приятие Западом самого себя и восприятие другими Запада. И по¬
добно тому, как меняется наклон зеркала, меняется и взгляд на
крестовые походы. В средние века и вплоть до конца XVI в. кре¬
стовые походы воспринимались как часть современной истории, а
мусульмане, язычники, еретики и схизматики - как актуальная уг¬
роза (реальная или воображаемая) стабильности Запада. После
XVI в. крестовые походы все больше и больше отступали в про¬
шлое; о них вспоминали то с негодованием, а то, попозже, и на¬
оборот, с восхищением и ностальгией, переросшими в миф, одно¬
временно героический и варварский, пока еще не развенчанный
научными исследованиями. А между тем возникали новые мифы
и новые объекты для враждебности. Их вызывали попытки увя¬
зать крестовые походы с позднейшими явлениями, взглянуть на
них с незападной точки зрения, реанимировать идею “справедли¬
вой войны” (иногда даже называвшейся “крестовым походом”)
против современных сил зла (хотя идея эта не была столь уж ха¬
рактерна для крестовых походов средневековья). Нет оснований
думать, что процесс пересмотра представлений скоро закончится;
вряд ли когда-нибудь будет достигнуто согласие относительно
природы и следствий крестовых походов, ибо эти вопросы затра¬
гивают интересы современного общества. Как и в прошлые эпо¬
хи, сегодняшние работы о крестовых походах можно правильно
понять, только зная, где, когда, кем и в чьих интересах они были
написаны. Таким образом, не только в истории крестовых похо¬
дов, но и в их историографии тесно переплетены риторика и па¬
мять, прошлое и настоящее.
590
1 (' i .11 ьи представляет собой переработку второй части моего доклада об историо-
I рафии крестовых походов, прочитанного на симпозиуме в Думбартон-Оксе в
мае 1997 г. и напечатанной в 2001 г. (Constable G. The Historiography of the Crusades //
I lie Crusades from the Perspective of Byzantium and the Muslim World / Ed. A. Laiou
and R. Mottahedeh. Wash. (D.C.), 2001. P. 1-22). Переработанную версию первой
части этой работы см.: Констебл Дж. К периодизации историографии кресто¬
вых походов // Другие средние века: К 75-летию А.Я. Гуревича. М.; СПб., 2000.
(198-209. Обзоры новейших исследований о крестовых походах, дополняющие
мой, см.: Claverie P.-V. Des dernieres tendences de l’historiographie de POrienl latin
(1995-1999) // Le Moyen Age. 2000. N 106. P. 577-594; Ramos L.G.-G. Les
( onmemoraciones intelectuales de la primera cruzado, 1995-1999 // Medievalismo.
.!()()(). N 10. P. 175-205; а также статьи в сборнике материалов конференции, со¬
стоявшейся в июле 2001 г. в Теруэле (Испания), “Half a century of Studies on the
(Yusades and Military Orders, 1951-2001”.
’ Erdmann C. Die Entstehung des Kreuzzugsgedankens. Forschungen zur Kirchen- und
Cieistesgeschichte. Stuttgart, 1935; английский перевод с дополнениями М. Болдуина
и У. Гоффарта см.: Erdmann С. The Origins of the Idea of Crusade. Princeton, 1977
(ссылки на это издание в настоящей статье относятся только к дополнениям Бол¬
дуина и Гоффарта). Эрдманн сосредоточил внимание на происхождении идеи кре¬
стовых походов, а не на их последующей истории, хорошо изученной к тому вре¬
мени. См., например: Volk О. Die abedlandisch-hierarchische Kreuzzugsidee. Diss.
Halle; Wittenberg, 1911; в этой работе рассматривается период правления пап от
Льва IX до Григория IX (исключая почему-то Урбана II) и подвергается сомнению
тезис о том, что “прежде всего крестовый поход объяснялся его целью: Святой
'Землей” (формулировка принадлежит Дж. Ричарду, см. его предисловие к изда¬
нию: Delaruelle Е. Idee de croisade au Moyen Age. Turin, 1980. P. VII). Книгу Эрдман¬
на называют “вкладом в изучение крестовых походов, превосходящим по важно¬
сти все остальные в новейший период” (Barraclough G. Deus le volt? // New York
Review of Books. 1970. 21 May. P. 14, note 3). Некоторые сомнения по поводу вы¬
водов Эрдманна см.: Gilchrist J. The Erdmann Thesis and the Canon Law, 1083-1141 //
Crusade and Settlement: Papers Read at the First Conference of the Society for the Study
of the Crusades and the Latin East and Presented to R.C. Smail / Ed. P.W. Edbury. Cardiff,
1985. P. 37-45; Bull M. The Roots of Lay Enthusiasm for the First Crusade // History.
1993. N78. P. 355-359.
* Delaruelle E. Essai sur la formation de l’idee de Croisade // Bulletin de litterature
ecclesiastique. 1941. Vol. 42. P. 24-45, 86-103; 1944. Vol. 45. P. 13-46, 73-90; 1953.
Vol. 54. P. 226-239; 1954. Vol. 55. P. 50-63; переиздание с предисловием Дж. Ри¬
чарда см.: Delaruelle Е. Idee de croisade... P. 2-127 (процитированные слова на¬
ходятся на с. 60).
Alphandery Р. La chretiente et l’idee de croisade / Ed. A. Dupront. P., 1954-1959
(Evolution de l’humanite. 38 et 38 bis); репринтное переиздание: P., 1995. Интерес¬
ный рассказ о самом Альфандери и о публикации его труда Дюпроном содер¬
жится в послесловии М. Балара к переизданию 1995 г. Балар хвалит работу Аль¬
фандери прежде всего за его внимание к внутренней истории крестоносного дви¬
жения, а также к ментальности и коллективной психологии (Р. 575), но отмеча¬
ет, что с 1980-х годов этот труд чаще цитируют, чем используют, в особенности
англоязычные исследователи. В 1997 г. А. Дюпрон опубликовал свое собствен¬
ное четырехтомное исследование “Le mythe de croisade”.
^ Лучшее исследование на эту тему см.: Trotter D.A. Medieval French Literature and
the Crusades. Geneva, 1988. P. 31-70. См. также: Rousset P. Histoire d’une ideolo¬
gic. La croisade. Lausanne, 1983. P. 51-57; Riley-Smith J. What Were the Crusades?
London; Basingstoke, 1977. P. 12; Dupront A. Du sacre: Croisades et pelerinages.
Images et langages. P., 1987. P. 239-263.
591
6 Markowski M. Crucesignatus: Its Origin and Usage // Journal of Medieval History.
1984. Vol. 10. P. 158; Tyerman Ch. Were There Any Crusades in the Twelfth
Century? //English Historical Review. 1995. Vol. 110. P. 575.
7 См. грамоту 1212 г. (октябрь) в: Garsia Larragueta S.A. El gran priorado de
Navarra de la orden de sail Juan de Jerusalen. Siglos XII—XIII. I. Estudio preliminar.
Pamplona, 1957. P. 149, note 145; Holzle P. Die Kreuzziige in der okzitanischen und
deutchen Lyrik des 12. Jahrhunderts // Goppinger Arbeiten zur Germanistik. Gottin¬
gen, 1980. Bd. 278. P. 34 (шире P. 31-34). Об английском эквиваленте см.: The
Oxford English Dictionnary. 2nd ed. Oxford, 1989. Vol. IV. P. 85.
8 Philippe de Mezieres. Letter to King Richard II / Ed. and transl. G.W. Coopland.
Liverpool, 1975. P. 101. Cm.: Williamson J. Philippe de Mezieres and the Idea of
Cruzade // The Military Orders: Fighting for the Faith and Caring for the Sick / Ed. M.
Barber. Aldershot; Brookfield (Vt.), 1994. P. 358-364.
9 Fuller. Historic of the Holy War. 1639.
10 “Иерусалим был непосредственной целью похода (Marschziel), но освобождение
восточных христиан от неверных оставалось главной целью войны (Kampf- или
Kriegsziel)” (Erdmann С. Die Entstehung... Р. XXI; сравни также Р. XXVIII, 348, где
говорится о паломничестве как о “позднейшем наслоении”).
11 О различиях между “традиционалистами” и “плюралистами” см.: Riley-
Smith./. The Crusading Movement and Historians // Oxford Illustrated History of the
Crusades / Ed. J. Riley-Smith. Oxford, 1995. P. 8-10; Housley N. The Later Crusades
1274-1580: From Lyons to Alcazar. Oxford, 1992. P. 2-3. Среди современных ис¬
следователей ведущим “традиционалистом” является Х.Э. Майер, а ведущим
“плюралистом” - Дж. Райли-Смит, чей “Атлас крестовых походов” (Riley-
Smith J. Atlas of the Crusades. New York; Oxford, 1991) наиболее последователь¬
но воплощает этот подход. Попытка компромисса была предложена Дж. Ри¬
чардом (Richard J. Histoire des croisades. P., 1996). Как отметил Дж. Райли-
Смит, Дж. Ричард “не спорит с дефиницией плюралистов”, но при этом рас¬
сматривает “ранние походы” как “крестовые походы par excellence” (Times
Literary Supplement. 1997. N 2. May. P. 28).
12 “Никакое определение крестовых походов не может быть удовлетворитель¬
ным, если иод него не подпадают орды, устремившиеся к Иерусалиму вслед
за Петром Пустынником, Эмихо Лейнингенским и многими другими”
(Raedts Р. The Children’s Crusade of 1212 // Journal of Medieval History. 1977.
Vol. 3. P. 300). См. также: Cardini F. Per una ricerca sulle crociate popolari //
Quademi mcdievali. 1990. Vol. 30. P. 156-167.
13 Constable G. The Second Crusade as Seen by Contemporaries // Traditio. 1953.
Vol. 9. P.213-279.
14 Ranke L. von. Weltgcschichte. Bd. VIII: Kreuzziige und paptlische Weltherrschaft
(XII. und XIII. Jahrhundert). Leipzig, 1898. P. 71, 80.
15 Erdmann C. Die Entstehung... P. XXXV, 269, 355, note 2.
16 Alphandery P. Op. cit. Vol. I. P. 97, 177, 194. А. Дюпрон описывает крестовые
походы как “марш навстречу Второму Пришествию в конце времен” и дает
дополнительные отсылки к работе Альфандери (Dupront A. Du sacre... Р. 290).
17 Delaruelle Е. Idee de croisade... P. 246.
18 Alphandery P. Op. cit. Vol. II. P. 36-40, 67, 127-147; Delaruelle E. Idee de
croisade... P. 122; Rousset P. L’idee de croisade chez les chroniqueures d’Occident //
Comitato intemazionale de scienze storiche. X Congresso intemazionale di scienze
storiche. Roma, 4-11 settembre, 1955. Relazioni, III: Storia del Medioevo. Rome,
1955. P. 560-561; Mollat M. Les pauvres au Moyen Age. P., 1978. P. 95 (M. Молла
рассматривает крестовые походы “по сути своей и в весьма существенной
степени” как движение бедных). См. также сборник статей Г. Диксона, часть
из которых посвящена крестовым походам: Dickson G. Religious Enthusiasm in
592
• In* Medieval West. Aldershot, 2000 (Variorum CS. 695). Аж. Мпкколп предосте-
|»•'i пет o r унлеченпя “бедными как таковыми” н Первом крестном походе п
утверждает, что и течение XII в. символическая духовная бедность сменилась
огдпоетыо в буквальном смысле слова (Miccoli G. Dal pellegrinnggio alia eon-
i|insia: Poverta е ricchezza nelle prime crociate // Poverta e ricche/./.a nella spn itualila
dei seeoli XI с XII. Todi, 1969 (Convegni del Centro di sludi sulla spn itualila
medievale, 8). P. 45-48).
14 Roussel P:. 1) L’idee de croisade... P. 547; Idem. Histoire d’une ideologic... P. 19, б I;
Gov:. W. Wandlungen des Kreuzzugsgedankens in Hoch- und Spatmittelalter // Das *
lleilige Land im Mittelalter. Begegnungsraum zwischen Orient und Occident / llrsg.
von W. Fischer and J. Schneider. Neustadt a.d. Aisch, 1989. P. 34 (автор описыва¬
ет 11ервый крестовый поход как “sui generis”).
'u Elory J. Une ou plusieurs “premiere croisade”? Le message d’Urban II el les plus
anciens pogroms d’Occident // Revue historique. 1991. Vol. 285. P. 3-27; Bull /V/.
Knightly Piety and the Lay Response to the First Crusade: The Limousin and Gascony
e. 970-1130. Oxford, 1993. P. 256; Ward J. First Crusade as Disaster: Apocalyptism
and the Genesis of the Crusading Movement // Medieval Studies in Honour of Avrom
Saltman. Ramat-Gan, 1995. (Bar-Ilan Studies in History, 4). P. 264-265. О Петре
11устыннике см.: Blake E.O., Morris C. A Hermit Goes to War: Peter and the Origins
of the First Crusade // Studies in Church History. 1985. Vol. 22. P. 79-107;
('oupe M.D. Peter the Hermit - A Reassessment // Nottingham Medieval Studies.
1987. Vol. 31. P. 37-45; Ward J. First Crusade... P. 285-287; Lohrmann D. Albert
von Aachen und die Judenpogrome des Jahres 1096 // Zeitschrift des Aachener
Geschichtsvereins. 1995-1996. Bd. 100. P. 150-151.
4 Alphandery P. Op. cit. Vol. II. P. 110, 147, 257. В. Гетц считает, что после
1228-1229 гг. нельзя говорить о настоящем passagium generate (Goetz W.
Wandlungen des Kreuzzugsgedankens... P. 42).
Villey M. L’idee de croisade chez les juristes du Moyen Age // Comitato inter-
nazionale de scienze storiche. X Congresso internazionale di scienze storiche... P. 593.
■’' llehl E.-D. Was ist eigentlich ein Kreuzzug? // Historische Zeitschrift. 1994. Bd. 259.
S. 297-336 (здесь приведены цитаты со страниц 301 и 307).
4 Гуегтап Chr. The Holy Land and the Crusades of the Thirteenth and Fourteenth
Centuries // Crusade and Settlement... P. 108. Сравни также: “Я отношу к кресто¬
вым любой поход с оружием или без оружия, если его участники дали обет и
намеревались освободить Иерусалим и другие святые места от мусульманско¬
го владычества или же сохранить их для христианского мира” (Raedts Р. The
Children’s Crusade... Р. 301). Сравни также: Housley N. The Later Crusades... P. 45,
47, 49.
■"'Henri of Susa (Hostiensis). Summa aurea. III. 19. Venezia, 1574 (перепечатано:
Torino, 1963). P. 1141. Cm.: Villey M. L’idee de croisade... P. 568, 578-581.
■)() Riley-Smith J. The Crusades: A Short History. New Haven; London, 1987. P. XXVIII.
■ч Правоведы, как пишет M. Вилли, создали понятие крестовых походов и их
теорию, ибо они хотели обеспечить этому институту “долгое и прочное буду¬
щее” (Villey М. L’idee de croisade... Р. 593).
*>н Э. Деларуэль поднял вопрос о том, что есть крестовый поход - событие пли
институт (Delaruelle Е. Idee de croisade... Р. 246).
■Н) Henri of Susa (Hostiensis). Summa aurea. III. 19. P. 1141; Cantarino V. The Spanish
Reconquest: A Cluniac Holy War against Islam? // Islam and the Medieval West:
Aspects of Intercultural Relations / Ed. Kh.I. Semaan. Albany, 1980. P. 100.
ю Cole P.J. The Preaching of the Crusade to the Holy Land, 1095-1270. Cambridge v
(Mass.), 1991. P. 124-125. Об “искупительной идее крестовых походов” см.:
Ibid. Р. 172-173.
31 Alphandery Р. Op. cit. Vol. II Р. 112, 160, 163. См. также: Alphandery Р. Les cita¬
593
tions bibliques chez les historiens de la premiere croisade // Revue de 1’histoire des
religions. 1929. Vol. 90. P. 149. Подобный взгляд весьма близок к тому, что уже
давно называют мифом или метаисторией крестовых походов (см.: Rousset Р.
Histoire d’une ideologie... Р. 211-213; Fedalto G. Perche le crociate. Bologna, 1986.
P. 70; Dupront A. Du sacre... P. 34-35.
32 См. определение, данное П. Ретцом (примечание 12 к настоящей статье). Ви¬
зантинист Д. Николь назвал крестовые походы “кампанией за освобождение
отдаленных земель, привидевшихся в тумане благочестивого романтизма’’
(Nicol D. The Crusades and the Unity of Christendom: Friends of Dr William’s
Library. 40th Lecture. L., 1986. P. 5).
33 Riley-Smith J. History, the Crusades and the Latin East, 1095-1204: A Personal
View // Crusades and Muslims in Twelfth-Century Syria / Ed. M. Shatzmiller. Leiden;
New York; Cologne, 1993. P. 10. (The Medieval Mediterranean, 1).
34 Тайерман пошел дальше, сказав, что “Иннокентий III придал одному из видов
религиозной войны юридическую форму крестовых походов’’ (Tyerman Ch.
Were There Any Crusades... P. 554, 558, 566, note 3).
35 Mayer П.Е. The Crusades / Transl. J. Gillingham. 2nd ed. Oxford, 1988. P. 314, note
117. См. также: Bull M. The Roots of Lay Enthusiasm... P. 354. В письме от
26 февраля 1997 г. Майер писал: “Даже нумерация I—IV походов сомнительна.
Она общепринята, но учитывает только наиболее крупные предприятия, в
которые была так или иначе вовлечена вся Европа. Это мешает видеть бо¬
лее мелкие походы’’.
36 Orclericus Vitalis. Historia ecclesiastica / Ed. M. Chibnall. V. 19. Oxford, 1969-1980.
HI. P. 182. (Oxford Medieval Texts). Cm.: Riley-Smith J. The First Crusades,
1095-1131. Cambridge, 1997. P. 9, 109 (здесь см. упоминания в других источни¬
ках “первого” и “второго” походов).
37 См. исследования, указанные в примечании 20, особенно работу М. Булла.
38 О нумерации крестовых походов в трудах Кариона и Буллингера см.:
Schmugge L. Die Kreuzziige aus der Sicht der humanistischen Geschichtsschreiber //
Vortrage der Aeneas-Silvius-Stiftung an der Universitat Basel. Basel; Frankfurt a/M.,
1987. № 2. S. 34. Оба автора утверждали, что было двенадцать походов (Тре¬
тий крестовый поход они считали за три).
39 См.: Constable G. The Historiography... Р. 7-8.
40 Об уровнях мотивации у участников крестовых походов см.: Flori J. La pre¬
miere croisade. Bruxelles, 1922. P. 225-229.
41 Yapp M.E. |Rec.] // Times Literary Supplement. 1997. 14 Feb. P. 28. - Рецензия на
работу: Hiro D. Sharing the Promised Land.
42 Harnak A. von. Monasticism: Its Ideas and History and the Confessions of
St Augustine / Transl. E.E. Kellett and F.H. Marseille. L., 1901. P. 87. Сравни так¬
же: “Крестовые походы - это далеко не единичный, изолированный фено¬
мен, это лишь частное выражение глубокого духовного кризиса, подобного
которому больше не было вплоть до XVI в.” (Barraclough G. Deus le volt?...
P. 12-13); “Крестовые походы, помимо своего идеологического аспекта, бы¬
ли типичным проявлением григорианской реформы” (Miccoli G. Dal pellegri-
naggio... P. 46).
43 Riley-Smith J. The First Crusade and the Idea of Crusading. London; Philadelphia,
1986. P. 153.
44 Bliese J.R.E. The Motives of the First Crusaders: A Social Phychological Analysis //
Journal of Psycohistory. 1990. Vol. 17. P. 393-411 (цитируется c. 400).
45 WardJ. First Crusade... P. 253-293 (цитируются c. 259 и 288-289).
46 Речь идет здесь о церкви как о поставщике “религиозных услуг“, т.е. как об
организаторе паломничеств в Святую Землю (Примечание редактора).
47 Anderson G.M., Ekelund R., Herbert R.F., Tollison R.D. An Economic Interpretation
594
nl ilu- Medieval Crusades // Journal of European Economic History. 1992. Vol. 21.
P ПО 363 (цитируются c. 340 и 342).
111 Aljdnuulcry P. La chretiente... Vol. I. P. 9. О том, считать ли крестоносное дви¬
жение началом или завершением чего бы то ни было, см.: Flori./. La premiere
unisade... P. 239.
Vi Schuller II.M. Zur Kreuzzugsenzyklika Papst Sergius’ IV // Papsttum, Kirche und
Ueelil im Miltelalter: Fetstschrift fur Horst Fuhrmann zum 65. Geburtstag / Hg. von
II. Mordek. Tubingen, 1991. P. 135-153. Там же см. ссылки на более раннюю ли-
u pa rypy но рассматриваемому вопросу.
0 ( редн других работ см.: Cantarino V. The Spanish Reconquest...; Fletcher R.A.
Reconquest and Crusade in Spain, c. 1050-1150 // Transactions of the Royal
Historical Society. 5 Series. 1987. Vol. 37. P. 31—47. Оба автора отказываются на-
11 л пап, крестовыми походами все испанские кампании до XII в. Большинство
же участников конференции в Теруэле (см. примечание 1) согласились, что
испанскую реконкисту надо рассматривать как часть крестоносного движе¬
ния.
^ ( огласно К. Эрдманну, “идеология крестовых походов нашла свое словесное
пыражение уже после того, как возникла и развилась в реальной жизни”.
(Erdmann С. Die Entstehung... Р. 147). Блейк пишет о “развивающем смысле
модели (a developing sense of the pattern)” (Blake E.O. The Formation of the
"(Yusade Idea”//Journal of Ecclesiastical History. 1970. Vol. 21. P. 11-31, цитиру¬
ется c. 21). К. Моррис считает, что “идеи крестоносцев формировались и глу¬
боко изменялись под воздействием знаменательной практики самих походов”
(Morris С. The Aims and Spirituality of the First Crusade as Seen through the Eyes of
Albert of Aachen // Saints and Saints’ Lives: Essays in Honour of D.H. Farmer.
Reading, 1990. P. 99-117 (Reading Medieval Studies. 16, цитируется c. 99). О вли¬
янии взятия Иерусалима на идею крестовых походов см.: Goez W.
Wandlungen... Р. 38-39. О споре по поводу идеи мученичества и степени ее раз¬
работанности в период крестовых походов см.: Daniel N. Islam and the West.
Edinburgh, 1960. P. 314-315; Cowdrey H.EJ. Martyrdom and the First Crusade //
(’iiisade and Settlement... P. 46-56; Flori J. Mort et Martyre des guerries vers 1100.
L’exemple de la premere croisade // Cahiers de civilization medievale, XC-XIIC sie-
cles. 1991. Vol. 34. P. 121-139; France J. The Destruction of Jerusalem and the First
( Yusade // Journal of Ecclesiastical History. 1996. Vol. 47. P. 1-17.
v ( m.: Cazel F.A. Financing the Crusades // A History of the Crusades / Ed. K. Setton.
Madison, 1989. Vol. VI. P. 116-149; Riley-Smith J. Early Crusaders to the East and
the Cost of Crusading 1095-1130 // Cross Cultural Convergences in the Crusader
Period: Essays Presented to Aryeh Grabois on His Sixty-Fifth Birthday / Ed.
M. Coodich, S. Menache, S. Schein. N.Y. etc., 1995. P. 237-257.
Cm.: Pryor J. The Oaths of the Leaders of the First Crusade to Emperor Alexius I
Comnenus: fealty, homage - лСбид, 6ouXda // Parergon. N.S. 1984. Vol. 2.
P. 111-141; Mohring H. Kreuzziige und Dschihad in der mediavistischen und orien¬
tal istischen Forschung 1965-1985 //Innsbrucker historische Studien. 1988. Bd. 10/11.
P. 367-368; Byzantium and the Crusader States 1096-1204 / Tr. J.C. Morris and J.E.
Ridings. Oxford, 1993. P. 8-28.
1 ( m.: Richard J. L’arriere-plan historique des deux cycles de la croisade // Les epopees
dc la croisade: Premier colloque international. Treves, 6-11 aout 1984 / Ed.
K.-H. Bender. Stuttgart, 1987. P. 6-16 (Zeitschrift fur franzosische Sprache und
Lileratur. Beihefte N.F. 11). Сравни: Trotter DA. Medieval French Literature... P. 27.
v’ () новейших исследованиях см.: Claverie P.-V. Des demieres tendences... В США
питерес к этой теме возник раньше, в начале XX в., в работах D. Munro и J. La
Monle, а также их учеников.
v. <v J. Crusader Institutions. Oxford, 1980. Р. XI. Сравни также: Idem. The
595
Crusaders’ Kingdom. European Colonialism in the Middle Ages. New York;
Washington, 1972.
57 Mayer H.E. Bistiimer, Kloster und Stifte im Konigreich Jerusalem. Stuttgart, 1977.
(Schriften der Monumenta Germaniae Historica, 26); Idem. Die Kanzlei der lateini-
schen Konige von Jerusalem. Stuttgart, 1996 (Schriften der Monumenta Germaniae
Historica. 40).
58 Tibbie S. Monarch and Lordship in the Latin Kingdom of Jerusalem. Oxford, 1989
(здесь же см. отсылки к более ранней литературе); Phillips J. Defenders of the
Holy Land: Relations between the Latin East and the West, 1119-1187. Oxford, 1996.
59 Вопрос о крестовых походах как о колониальных войнах и о государствах
крестоносцев как о колониях был поставлен Дж. Проуером: Prawer J. The
Roots of Medieval Colonialism // The Meeting of Two Worlds: Cultural Exchange
between East and West during the Period of the Crusades / Ed. V. Goss and
Chr. Bomstein. Kalamazoo, 1986. P. 23-38 (Studies in Medieval Culture, 21). Этот
вопрос обсуждался на симпозиуме в Иерусалиме в 1984 г.: The Crusading
Kingdom of Jerusalem - the First European Colonial Society // The Homs of Hattin:
Proceedings of the Second Conference of the Society for the Study of the Crusades
and the Latin East. Jerusalem and Haifa, 2-6 July 1987 / Ed. B.Z. Kedar. Jerusalem;
London, 1992. P. 341-366.
60Throop P.A. Criticism of the Crusade: A Study of Public Opinion and Crusade
Propaganda. Amsterdam, 1940. Последнее исследование на эту тему (с отсылка¬
ми к предшествующим работам) см.: Siberry Е. Criticism of Crusading,
1095-1274. Oxford, 1985.
61 Housley N. The Later Crusades... P. 377.
62 См. обзорные статьи: Queller D., Stratton S. A Century of Controversy on the
Fourth Crusade // Studies in Medieval and Renaissance History. 1969. Vol. 6.
P. 235-277; Brand Ch. The Fourth Crusade: Some Recent Interpretations //
Medievalia et humanstica. N.S. 1984. Vol. 12. P. 33-45.
63 Mayer H.E. The Crusades... P. 201.
64 Pissard H. La guerre sainte en pays chretien. P., 1912; Housley N. Crusades against
Christians: Their Origins and Early Development, c. 1000-1216 // Crusade and
Settlement... P. 17-36.
65 Cm.: Alphandery P. La chretiente...; Erdmann C. Die Entstehung... См. также:
Cowdrey H.E.J. The Genesis of the Crusades: The Springs of Western Ideas of Holy
War // The Holy War / Ed. T.P. Murphy. Columbus, 1976. P. 13.
66 Cahen C. Orient et Occident au temps des croisades. P., 1983. P. 7, 179-180, сравни
на с. 188-189; Robison F. [Rec.J //Times Literary Supplement. 1995. 8 Dec. P. 3. -
рецензия на работу: Lewis В. The Middle East.
67 Sivan E. L’Islam et la Croisade. Ideologie et propagande dans les reaction musul-
manes aux croisades. P., 1968.
68 Curtius E.R. Der Kreuzzugsgedanke und das altfranzozische Epos // Archiv fur das
Studium der neueren Sprachen. 1936. Bd. 169. P. 53-54.
69 Kedar B.Z. Crusade and Mission: European Approaches toward the Muslims.
Princeton, 1984. P. 169. См. также: Culter A. The First Crusade and the Idea of
“Conversion” // The Muslim World. 1968. Vol. 58. P. 57-71, 155-164; Goez W.
Wandlungen... P. 42-43.
70 Norwich J.J. Wayward Christian Soldier // New York Times Magazine. 1999.
18 April. P. 140. См. также: Runciman S.A. A History of the Crusades. Cambridge,
1954. Vol. III. P. 480; Ward J. First Crusade... P. 255; а также другие работы,
ссылки на которые см.: Constable G. The historiography... Notes 8-9.
71 Апостольское послание “Tertio Millenio adveniente” (1994 г.), с. 35.
Перевод с английского Тимофея Гимона
Ill
Структуры,
институты,
сообщества
ч' L '*• <и.
? t J-'ifj
*-h
^. --- . .
7*~у'-ч
O.C—>1Г •<•* _ . J -
\\f*tX-"' e*'% *
^/V' , »-r
UAJ L>' '* <; T* —
- •'•■ U!!L_
«rfet. . e'LL., . «
^•л'» . а. ^ мЯ'4»^
&*** W*/’ tL.f ,
■’b
^ _r
и **Г^**,<гив1Ы
к. Д^-r ^£*8**; • /»/ги
в <*fi
Л. j*
«wr * €.-ч£*„
а-~ТЛ_{ /*-CtJet* ■у// ^ ■'■' <\
S
***■ *< г-Ж
».* .. .
. /ч^*л «• «Sec-ot^w* усл»^
ЛЮДИ, ЗЕМЛЯ, КЛИМАТ
Эмманюэлъ Ле Руа Ладюри
КЛИМАТ И ИСТОРИЯ*
Почему я первым из французских историков - кажется, с 1955 г. -
заинтересовался историей климата и не теряю к ней интереса? Пре¬
жде всего, тогда я был марксистом и, не удивляйтесь, до сих пор со¬
хранил кое-какие остатки тех взглядов, за исключением их эсхато¬
логии. Еще я хотел быть настоящим ученым и подходить к истории
как к точной науке и, хотя с тех пор поумерил свои притязания, от
этой навязчивой идеи тоже не отказался. А кто в те годы, когда мы
почти ничего не знали о парниковом эффекте и a priori считали кли¬
мат независимой переменной, мог себе представить что-нибудь бо¬
лее точное и менее подверженное людскому произволу? Вспомним
и занятное совпадение малого ледникового периода, приходящегося
па XVII в., и общего кризиса того же века.
Сегодня ответ на вопрос, не был ли малый ледниковый период
причиной общего кризиса XVII в., далеко не очевиден, однако ясно,
что в такой комплексной истории, как наша, первое явилось одним
из множества факторов, ведущих ко второму - если, конечно, вто¬
рое (вышеупомянутый кризис) вообще имело место.
Как бы то ни было, исследование малого ледникового периода
подвигло меня тогда на изучение ледников Шамони поблизости от
квазисавойского шале, где я проводил летние каникулы.
Кроме того, я обратился к дендрохронологии, исследованию го¬
дичных слоев деревьев, которые по-английски именуются tree-rings.
Незаменимый источник исторических датировок, она обходится без
вмешательства пресловутой памяти, если, конечно, не говорить о
памяти дерева - только вот согласится ли г-н Рикёр признать не¬
весть откуда взявшиеся деревья прибежищем Мнемозины, которую,
поскольку историческая критика ей не указ, я склонен считать пове¬
лительницей иллюзий и ошибок? Так или иначе, я ознакомился с
американскими дендрохронологическими работами по секвойям и
прочим вековым и даже тысячелетним деревьям запада Соединен¬
ных Штатов и получил в университете города Тусона, штат Аризо¬
* Emmanuel Le Roy Ladurie. Climat et histoire.
599
на, всемирно известном центре дендрологических штудий, консуль¬
тации по переписке (попасть туда я смог лишь много лет спустя).
Тем самым мне удалось реализовать свое двойное призвание - исто¬
рика крестьянства и историка климата, - сформировавшееся, поми¬
мо всего прочего, и под влиянием до некоторой степени деревенско¬
го детства.
Но ключом к дометеорологическому знанию стали для меня фе¬
нологическая статья Гарнье о датировках сбора винограда и работа
Анго1: если сбор ранний - весна была теплой; сбор поздний - весна
была прохладной2. Вот что писал об этом А. Герро:
“Я обнаружил работу Андре Анго (1883). Ему первому пришла в голову
мысль использовать даты сбора винограда для реконструкции температурных
колебаний на севере Франции. Число, когда начинается сбор винограда - заме¬
чательный показатель температуры весны и лета: чем они были теплее, тем
раньше начинался сбор. Занимаясь Лангедоком, я, в свою очередь, старался со¬
брать хранящиеся в архивах даты сбора винограда - ведь начало сбора есть об¬
щественное деяние, отмечаемое в муниципальных книгах. По мере исследова¬
ния мне удалось установить для северо-востока Франции непрерывную после¬
довательность дат с 1484 по 1977 год. Каково?”3
Вернемся, однако, к малому ледниковому периоду, о котором я
упоминал в первых строках данной статьи. По определению
Дж. М. Гроува4, малый ледниковый период - это продлившаяся не¬
сколько веков прошлого тысячелетия эпоха, на протяжении кото¬
рой ледники разрослись и захватили более низкие пространства.
При этом ледниковый фронт удерживал позиции, и имевшие место
отступления ледника никогда не сводили его поверхность до тех ог¬
раниченных размеров, которые он занимал перед первоначальным
наступлением. Совокупность радиоуглеродных датировок показы¬
вает, что в регионах, расположенных вокруг Северной Атлантики,
ледниковая экспансия происходила уже в XIII в., хотя я бы скорее
отнес ее к концу XIII - началу XIV в., но первое из максимальных
разрастаний альпийских ледников имело место только в XIV в. Про¬
чие разрастания того же порядка повторялись неоднократно, осо¬
бенно в XVII6 и первой половине XIX в. Конец малого ледникового
периода можно датировать 1855-1860 гг. Хронологически это на¬
дежно: С14 не имеет ни малейшего отношения к пресловутой памя¬
ти, столь дорогой сердцам многих историков. В то же время и неко¬
торым уже более связанным с памятью документам (кадастрам, му¬
ниципальным решениям) есть что сказать о начале малого леднико¬
вого периода.
Прекрасные работы Пьера Александра6 не слишком убедитель¬
ны в том, что касается зимних температур, зато демонстрируют пе¬
риоды сухих летних месяцев с 1240 по 1290 г. и прохладных весен
начиная с 1310 г. Именно в конце XIII - начале XIV в. вновь созда¬
лись благоприятные условия для наступления подпитывавшихся (за¬
стывшей) водой ледников, на которые почти не повлияло таяние
600
льдов, оно же весенне-летняя абляция. Таким образом, чудесный
4111 в. со своим жарким и сухим летом, благоприятным для зерно¬
вых, “прослаивает” страшные голодовки 1146-1151-1162 и
1ГК> I 197 гг., с одной стороны, и голод 1315-1316-1317 гг., совпада¬
ющий с началом первой высшей точки малого ледникового перио-
ц.|, с другой. Вспомним, что зерновые происходят с Ближнего Восто-
|.л и потому весьма чувствительны к холоду и влажности.
Один из наиболее ярких климатических эпизодов первого мало-
|<> ледникового периода совпадает с голодом 1315-1316 гг. Голод
во шик в контексте начинающегося малого ледникового периода и,
i ответственно, влажных годов и влажных лет как времен года, яв¬
но отмеченных продвижением на западноевропейский континент
пришедших с Атлантики циклонов, приносящих дождь. Это извест¬
но из немецкого исследования чувствительной к влажности разно¬
видности дуба Quercus Petraea, а также из хроник. Речь идет о сверх¬
дождливых годах с 1312 или 1313 по 1320 г., разумеется, с некоторы¬
ми внутренними колебаниями. Повторение неблагоприятных погод¬
ных условий в конце концов вызвало в 1315-1316 гг. катастрофиче-
i кий голод, гибельный для европейских зерновых. Наводнения этих
двух лет затопили посеянные зерна и вызвали все прочие напасти:
(спо не сохло, плуги вязли, угри уплывали из прудов и не достава-
мись рыбакам, яровые не взошли, урожайность пшеницы составила
жалкие сам-друг с половиной. Зима 1315-1316 гг. была настолько
влажной, что епископу Винчестерскому приходилось постоянно от¬
давать распоряжения о ковке своих лошадей, терявших в грязи все
подковы. Из-за дождей нельзя было даже стричь овец. Голод, смерт¬
ность, процессии нагих людей, умоляющих всех имеющихся в нали¬
чии святых прекратить потоп - начало конца прекрасного средневе¬
ковья, прекрасного XIII в., начало первой фазы малого ледникового
периода... В 1348 г., как известно, эстафету на совершенно ином
уровне примет чума, но это уже совсем другая история.
В “Истории климата” я подробно охарактеризовал (прежде все-
ю на основе архивов Шамони и датировок сбора винограда) возоб¬
новление или усугубление малого ледникового периода во второй
половине XVI в. как предвестие наступления альпийских ледников.
Думаю, что был первым, по крайней мере среди историков, кто сде¬
лал это, невзирая на насмешки некоторых моих коллег и друзей и
высказывания вроде “лженаука” или “тебе не удастся навязать нам
смену климата”.
С тех пор, однако, историческое знание шагнуло вперед, для
чего много сделал мой ученый собрат г-н Пфистер, так что, не же¬
лая цитировать самого себя, что было бы просто-напросто формой
научного нарциссизма, я процитирую его. Существует, пишет он,
явное различие между серединой и последней третью XVI в. Меж¬
ду 1530 и 1559 гг. метеорологические условия, за исключением не¬
которых прохладных зим, вполне сопоставимы со сравнительно те¬
601
плыми 20-60-ми годами XX в., которые никак нельзя отнести к ма¬
лому ледниковому периоду7. Но, увы, с 1560 г. годовые температу¬
ры за два десятилетия понижаются на 0,6°, тогда как летом стано¬
вится холоднее на 0,8°, а летняя влажность увеличивается на 20%.
Соответственно, в летнее время в эти годы гораздо чаще наблюда¬
ются циклоны.
Вследствие такого ухудшения климатических условий альпий¬
ские ледники после 1560 г. (возможно, благодаря накоплению сне¬
гов в верховьях, особенно зимой, но в первую очередь из-за недоста¬
точного таяния льдов в низовьях ледника по причине низких весен¬
них и летних температур последней трети XVI в.) значительно уве¬
личились в размерах, и ледниковый язык летом таял куда меньше,
чем обычно. В результате язык удлинился; так, Грундевальдский
ледник между 1580 и 1600 гг. продвинулся на 800-1200 м (Пфистер).
Тогда же ледники долины Шамони (Мер-де-Глас, Аржантьер, и др.)
теснили и даже сметали хутора.
В той же “Истории климата” я подчеркнул, что ледниковое на¬
ступление Альп (которому, кстати, есть соответствие в поведении
скандинавских ледников) достигло пика примерно в 1600-1650 гг.,
но и впоследствии, вплоть до 1850-1855 гг., стремилось к максималь¬
ным отметкам, пусть и чуть менее значимым. Только после 1855 г.
начинается, так сказать, беспорядочное отступление альпийских
ледников, продолжающееся до нашего времени. Отметим, впрочем,
и иногда позитивные колебания кривой ледниковой регрессии: ска¬
жем, небольшой рост альпийских ледников в 20-х годах прошлого
века, когда Мер-де-Глас едва ли не высовывал нос в долину Шамо¬
ни, как делал он это в XVIII в.
Согласно работам Родриго, Эстебана-Парра, Посо и Кастро-Ди-
еса8, мягкий климатический период XVI в., во Франции до наступле¬
ния ледников достаточно теплый, на Пиренейском полуострове был
связан с засушливым периодом, начавшимся около 1540 г. Напро¬
тив, во время роста альпийских ледников в конце XVI - первой по¬
ловине XVII в., фазы 1596-1650 гг., отмеченной в Савойе (Ле Руа Ла-
дюри) и Швейцарии (Пфистер) спуском ледников глубоко в долины,
на Пиренейском полуострове наступает эпоха влажности.
То же, как пишут А. и Дж. Гроувы9, относится к району Венеции
и северным берегам Средиземного моря. Там малый ледниковый пе¬
риод, засвидетельствованный как для первой половины XIV, так и
для конца XVI и для XVII вв., был связан с более холодными и стран¬
но засушливыми зимами, а также - и в первую очередь - с очень
сильными летними и весенними наводнениями. Наступление ледни¬
ков сочеталось, видимо, с более сильным циклогенезом (более час¬
тым образованием циклонов) в северном Средиземноморье.
В Японии Такетуко Хиками с географического факультета То¬
кийского университета в связи с малым ледниковым периодом и
его усугублением в последней трети XVI в. вновь поднял в своих ра¬
602
ботах проблему замерзаний озера Сува, которым наблюдавшие их
священнослужители соседнего храма придавали религиозное зна¬
чение. Чем раньше замерзало озеро, тем вероятнее, что зима была
долгой и суровой. Я уже показал в “Истории климата”, что с 1583
по 1597 г. японские зимы, судя по этому озеру, были куда суровее,
чем в наши дни, что согласуется с параллельным усугублением
зимних холодов и ростом ледников в Европе. В 1998 г. это подтвер¬
дил Такетуко Хиками10.
В данной работе я хотел бы прежде всего обратить внимание на
историю климата в XVII в., в эпоху, для которой имеются, с одной
стороны, первые (впрочем, безупречные) термометрические наблю¬
дения Луи Морена (но только с начала личного правления Людови¬
ка XIV), даты сбора винограда и данные о ледниках и, с другой сто¬
роны, сельскохозяйственные и демографические данные, например,
для 1631 и 1661 гг. (неурожаи, голод, высокая смертность и пр.).
Чрезвычайно высокие цены на зерно при этом пагубны и для поку¬
пателей на рынке (в том числе и в деревнях), и для внутреннего по¬
требления мелких производителей, у которых запасы невелики и от¬
того недостаточны в кризисных условиях.
Для малого ледникового периода XVII в. типичны, при холод¬
ных весенне-летних месяцах 1625-1626/1627-1628 и 1629-1630, 11
влажных месяцев из 12 и возникающие один за другим в течение го¬
да, особенно с октября 1629 по апрель 1630 г., циклоны11. В конце
концов под влиянием неурожая лета 1630 г., в обстановке голода и,
в довершение к нему, эпидемий, цена пшеницы в Анжу превысила
рекордную для XVII в. цифру.
Что касается малого ледникового периода XVII в. в более об¬
щем плане, вспомним классическую последовательность12: плохие
погодные условия, прежде всего холод и влажность малого леднико¬
вого периода (что составляет предмет данной статьи), но иногда,
особенно на юге (хотя и не только), также засуха и преждевремен¬
ное созревание зерновых (1788-1789 гг., Французская революция; к
этому мы еще вернемся) и, соответственно, смертность во время го¬
лодовок, которая в крайних случаях (1693 и 1709 гг.) может дости¬
гать миллиона человек; уменьшение количества браков (люди осте¬
регаются); снижение рождаемости, прежде всего в результате го¬
лодной аменореи, а не контроля над рождаемостью (birth control), хо¬
тя он в то время до некоторой степени применялся, и притом как раз
вследствие необходимости ограничить рождаемость из-за голода.
Итак, избыток смертей и упадок рождаемости ведут к сокращению
населения.
К этому по вполне классической схеме добавляются голодные
бунты, являющиеся логическим последствием перечисленных выше
факторов. Они хорошо изучены для Англии, где, как считает
Э.П. Томсон, стали первой школой классового самосознания13, а
также для Франции (мучная война, 1775 г.), где они были своеобраз¬
603
ными практическими занятиями, готовившими к выступлениям про¬
тив существующего порядка, вроде крупных народных движений,
которыми с 1788-1789 гг. была отмечена Французская революция.
Итак, климатическая детерминанта, предмет нашего рассмотре¬
ния, приводит к продовольственному кризису с его последователь¬
ными стадиями: от плохих погодных условий и, соответственно,
скудного урожая через нехватку зерна и смертность к голодным
бунтам. Эта последовательность при старом экономическом поряд¬
ке была абсолютно универсальна.
Однако время от времени циклические приливы плохих погод¬
ных условий и дороговизны зерна уступают место штормовым наго¬
нам, цунами. Речь идет уже не просто о не слишком серьезной не¬
хватке зерна, как, например, в 1617-1618 или 1684-1685 гг.14, не о
почти привычном и не более чем неприятном продовольственном
кризисе, но о страшном голоде, какой наступает во Франции в
1693-1694 и 1709-1710 гг. На последних событиях можно остано¬
виться подробнее, как на случаях мощнейшего воздействия климата
на традиционное общество.
* * *
Чтобы ввести два тяжких десятилетия - 1690-1700 и 1700—1710 —
в более широкий контекст и тем самым лучше “позиционировать”
(о, этот жуткий современный жаргон!), можно сравнить их с преды¬
дущим десятилетием, с 80-ми годами XVII в., также хорошо знако¬
мыми но наблюдениям Луи Морена и по времени сбора винограда.
То были годы скорее теплые (ранние сборы винограда и т.п.), с пре¬
красными винами, хорошими урожаями пшеницы и без всяких голо¬
довок.
В 80-х годах XVII в., пишет Пфистер в своей “Истории климата
в Швейцарии”, лето было столь же теплым, сколь и в XX в. Жара,
обильные урожаи - с экономической точки зрения, Людовик XIV
находился в очень выгодном положении и мог навязывать свои ре¬
шения, среди которых были и “славные” (Регенсбургский мир,
1684 г.), и куда более спорные (отмена Нантского эдикта в 1685 г.) с
известными пагубными последствиями.
А затем, после 1680-х годов, в 90-е годы XVII в., мы натыкаем¬
ся, если можно так выразиться, на период падения температуры, ко¬
торый продлится более десяти лет, примерно с 1687 по 1700 г. Его,
опираясь на наблюдения Морена, хорошо изучил Марсель Лашиве в
книге “Годы нищеты”15. Средняя температура в Париже в течение
мягкого (более или менее теплого) десятилетия 1676-1687 гг. соста¬
вила 11,45° С, тогда как в холодное или прохладное десятилетие
1687-1700 гг. - 10,15° С. Разница - 1,3° С - может показаться
незначительной. На самом деле она важна, так как даже несколько
превышает расхождение примерно в один градус Цельсия между по¬
теплением в результате парникового эффекта в конце XX в. и более
604
прохладными, возможно, более нормальными температурами XIX
пли даже начала XX в., когда парниковый эффект был едва заметен.
Чтобы принять иную точку отсчета относительно разницы в
1,3° между средними температурами двух десятилетий, 8()-х п 90-х
годов XVII в., скажем, что понижение температуры в среднем за год
па одну десятую градуса по стоградусной шкале отсрочивает дату
сбора винограда на один день. Тем самым понижение средних темпе¬
ратур на 1,3° по стоградусной шкале задерживает сбор винограда в
1687-1700 гг. примерно на две недели по сравнению с предыдущим
десятилетием, и он в большинстве французских провинций прихо¬
дится на октябрь, а не на сентябрь, что вызывает массу проблем,
связанных с плохим качеством и даже с малым количеством получа¬
емого вина. Особенно холодным и влажным был 1692 год, что силь¬
но повредило осеннему севу и весьма скудному урожаю будущего
лета и подготовило почву для голода 1693-1694 гг. Очень влажным
оказался и следующий, 1693 год, что также не способствовало буду¬
щему урожаю.
Что касается упомянутых выше пагубных дождей лета и осени
1692 г., герцог де Сен-Симон в своих “Записках” повествует, что при
осаде войсками Людовика XIV Намюра французские солдаты, изму¬
ченные чересчур обильными осадками, проклинали святого Медар-
да, персонажа, которому агиография приписывала способность по¬
сылать дождь, и при каждом удобном случае жгли, разбивали или
топили его подвернувшиеся под руку статуи.
В сентябре 1692 г. сын Людовика XIV, Его Высочество дофин,
не смог из-за проливных дождей отправиться на охоту в свои медон-
ские владения. Что более важно, интендант Оверни в письме, дати¬
рованном октябрем 1692 г., отмечает, что в его провинции из-за по¬
стоянных дождей невозможен осенний сбор урожая; он предвидит в
будущем году очень плохой урожай и, соответственно, недостаток
продовольствия и даже голод с июля 1693 по июль 1694 г. (на протя¬
жении двенадцати месяцев после сбора урожая, т.е. в течение того,
что историки называют годом сбора), что и произошло на самом де¬
ле. Среди управленческих документов не так уж часто встречаются
пророческие, но этот как раз из них.
Почти повсюду поля обходят процессии с мощами и раками свя¬
тых, способных, как считается, влиять на дождь: святого Гаудерика,
святой Схоластики, святой Соланики, святого Мансвета и, разумеет¬
ся, с головой святого Ивона в Бретани, но без особых успехов.
Количественная история не только приводит эти климатическо-
урожайные данные, но и может их измерить. Так, в Оверни размер
зерновой десятины уменьшился на две трети, что, возможно, созда¬
ст преувеличенное представление о неурожае, поскольку к послед¬
нему добавилась череда забастовок крестьян, подлежащих десятин¬
ному сбору. А главное, цены на зерно (универсальный и весьма
красноречивый исторический источник) под Парижем между янва-
605
рем 1692 и июлем 1694 г. выросли впятеро. Можно представить се¬
бе горе бедняков, которым приходилось тратить на хлеб до полови¬
ны скудного месячного или годового дохода. Приведем типичное
свидетельство очевидца из города на юге Центрального массива -
текст, написанный летом 1693 г.: “Весна во Франции без весенней
свежести, лето без жары, месяцами стоят холода, солнце слабое и
почти угасшее (sic). Все это - причина голода”.
Впрочем, от историка мы вправе требовать не только нацио¬
нального французского, но и интернационального взгляда на вещи.
Как говорил Люсьен Февр, в палисаднике метеорологией не занима¬
ются. Что же происходило за пределами Франции, скажем, в Запад¬
ной Европе, в этом роковом 1693 году?
Хороший пример, в терминах сравнительной истории а 1а Марк
Блок, дают нам Британские острова, а именно Англия и Шотландия.
В самом деле, плохие погодные условия обрушились на Шотландию
так же, как на Англию и Францию, и продовольственный кризис, да¬
же голод, поразил Шотландию точно так же, как и нашу страну.
Напротив, англичан, пусть и застигнутых плохой погодой, голод
миновал. Дело в том, что в Англии уже утвердились более прогрес¬
сивные сельское хозяйство и экономика в целом. Благодаря портам
были налажены связи с внешним миром и страна могла в больших
количествах ввозить зерно из Прибалтики. Должны ли мы в таком
случае считать, что в плохом климате виноват плохой земледелец,
будь он француз или шотландец (или русский в наши дни)? Ограни¬
чимся тем, что вломимся в открытую дверь и постановим, что не¬
благоприятные метеорологические условия скорее становятся при¬
чиной массового голода при традиционных, даже примитивных эко¬
номике и сельскохозяйственной технике, как это было в случае с
Францией и Шотландией, но не с Англией.
Существует взаимозависимость между погодно-производстве-
ными факторами и голодовками или продовольственными кризиса¬
ми, которые вызваны неблагоприятными климатическими обстоя¬
тельствами, вызванными малым ледниковым периодом. Но есть ли
у названных факторов связь с последующими событиями, с тем или
иным решением администрации? Приведем постановление Париж¬
ского парламента от 30 мая 1693 г. (период голода или накануне го¬
лода), запрещающее покупать хлеб на корню, пока урожай еще не
собран. Направлено оно было, разумеется, на предотвращение спе¬
куляции. Затем последовали классические запреты вывозить зерно
(ордонанс от 9 сентября 1693 г.). Напротив, поощрялся ввоз зерна
через Норвегию и египетского риса через Марсель (1694 г.).
Вернемся теперь по оси климатической причинности к голод¬
ным бунтам, которые я бы назвал семинарами по ведению классо¬
вой борьбы в Великобритании и весьма заблаговременными семина¬
рами по подготовке к революции во Франции. Вспомним классиче¬
ские хлебные бунты в сентябре 1692 г. в Париже, где две сотни жен-
606
щип напали на пекарни. Восставали и солдаты, те самые солдаты,
упоминавшиеся Сен-Симоном, которые с ноября 1692 г. тоже граби-
1П1 хлебные лавки.
Кроме того, действовала администрация и королевская власть. В
октябре 1693 г. во дворе Лувра раздавали по 100 тыс. порций еды в
день, что не так уж плохо для политически неспокойного и опасного
юрода с населением от 500 до 600 тыс. тысяч жителей, каким был
Париж. В наши дни благотворительные столовые в период трудно¬
стей обеспечивают на день всего 20 тыс. порций, т.е. гораздо меньше.
Теперь о демографии: климат провоцирует неурожай и последу¬
ющий голод. Население Франции (в рамках современных границ) за
олагоприятные 80-е годы XVII в. увеличилось. Но с января 1693 по
январь 1695 г. количество смертей возросло из-за голода и порож¬
денных им и окружающих его эпидемий на 1300 тыс., что равно по¬
терям в войне 1914-1918 гг. Правда, смертность распределялась бо-
нее равномерно, гибли не только молодые люди, как в 1914 г., но и
щелые мужчины, женщины, дети, старики, но распределялась она
на 20 млн душ, а не на 40. Феномен уменьшения численности опре¬
деленных возрастных групп в 1693 г. срабатывал меньше, чем в
1914-1918 гг., но бедствие оставалось бедствием. За ним последова¬
ли другие, например, заморозки и голод 1709 г., когда число умер¬
ших было меньше, но все-таки достигло 600 тыс. человек. Так или
иначе, принимая во внимание трехкратный общий рост населения
страны, с 20 млн в 1693 до 60 млн в 2001 г., потери 1693 г. эквива¬
лентны 4 млн смертей в современной Франции (1,3 млн х 3). Можно
себе представить, какой гвалт, и притом с полным правом, поднялся
бы перед лицом подобной катастрофы в наше время.
Как мы видим, воздействие климатических невзгод XVII в. мож¬
но сравнить с воздействием мировой войны в XX в. Это гораздо вы¬
ше обычной смертности в XVII или XX в., но гораздо ниже, чем при
глобальной катастрофе вроде чумы 1348 г., убившей половину или
греть жителей Франции или Западной Европы. Климатическое бед¬
ствие с зерновыми, особенно в 1693-1694 гг., есть катастрофа второ¬
го порядка, стоящая между катастрофами первого порядка, обыч¬
ными эпидемиями, случавшимися едва ли не каждый год, и массовы¬
ми катастрофами третьего порядка (30-60-процентная смертность в
случае чумы 1348 г.).
Дабы покончить с 1693 г., скажем, что в целом из-за неблагопри¬
ятных погодных условий и их влияния на сельское хозяйство населе¬
ние европейской Франции уменьшилось с 22 247 тыс. жителей в ян¬
варе 1693 г. до 20 736 тыс., т.е. французов стало на полтора миллио¬
на меньше, с одной стороны, из-за 1300 тыс. дополнительных смер¬
тей и, с другой, - из-за снижения по уже упомянутым причинам чис¬
ла родившихся детей по крайней мере на 200 тыс.
Выйдем снова за пределы Франции и отметим, что, согласно ис¬
следованиям Махераса Ксоплатки и его сотрудников из Салоникско¬
607
го университета, метеорологов и историков16, во время холодного и
влажного периода минимума Маундера (конец XVII в.) зима
1691-92 г. была суровой на юге Балкан и, разумеется, в Греции, где,
в полном соответствии с тем, что происходило в то же время в Евро¬
пе (вспомним еще раз свидетельство герцога де Сен-Симона о без¬
возвратных потерях 1692 г. и о св. Медарде), летом 1692 г. шли про¬
ливные балканские дожди. Как свидетельствуют работы Алкофора-
ду, Фатимы Нуниш и Карлоса Гарсиа, и в Португалии в период ми¬
нимума Маундера случались очень холодные - по португальским
меркам - годы, в частности 1693-169517.
Аналогичные замечания можно сформулировать и по поводу
последовавшей затем (после ужасов 1693-1694 гг.), в конце царство¬
вания Людовика XIV, катастрофы. Я имею в виду январь-февраль
1709 г., возможно, самую лютую зиму во всей новой и новейшей ис¬
тории Европы. В январе 1709 г. в Париже в течение 18 дней подряд
температура воздуха опускалась ниже минус 10° С. Этот рекорд не
был превзойден даже холодной зимой 1879 г.
Последствия бедствий 1709 г. для сельского хозяйства оказались
страшными: на юге, в Лангедоке и Провансе, были уничтожены
почти все оливковые рощи (то же произошло и суровой зимой
1956 г.). Добавим, что зима 1709 г. уничтожила изрядное количество
виноградников, где померзли лозы. А главное, после января-февра¬
ля 1709 г. померзли озими (посеянные осенью 1708 г. зерновые). От¬
сюда смерти от холода в январе-феврале 1709 г., но прежде всего го¬
лодные смерти и разного рода эпидемии, расцветающие на нищете и
голоде после неурожая лета 1709 г., то есть между летом 1709 и ле¬
том 1710 г. В целом бедствия 1709-1710 гг. оказались менее значи¬
тельными, чем в 1693-1694 гг., поскольку повлекли за собой
600 тыс. дополнительных смертей и 200 тыс. “недобранных” рожде¬
ний, т.е. снижение численности населения на (600 + 200) 800 тыс. че¬
ловек из 22 млн душ (что соответствовало бы потере 1800 тыс. че¬
ловек в современной Франции).
Припомним данную X. Пфистером метеорологическую характе¬
ристику 90-х годов XVII в. С конца 80-х годов весны становятся хо¬
лоднее приблизительно на 1,5° а осени почти на 0,5°; это особенно
проявляется в мае и в сентябре, прежде всего в горах. Средняя тем¬
пература с 1690 по 1699 г. - самая низкая за весь рассматриваемый
здесь период; она была почти на один градус холоднее, чем в благо¬
приятный период, например, с 1901 по 1960 г.
Возможно ли провести по поводу данной, имеющей определен¬
ную направленность, климатической ситуации более точное моно¬
графическое метеорологическое исследование? Удовольствуемся
вместе с Христианом Пфистером тем, что вспомним весьма влаж¬
ный и холодный месяц самого опасного года. Речь идет о марте
1693 г., одном из тех месяцев, что более всего повредили грядущему
урожаю зерновых, короче говоря, испортили урожай лета 1693 г. В
608
< .imom деле, март 1693 г. оказался влажным и холодным но всей Цен-
iранимой п Западной Европе, за исключением Пиренейского полу-
|ц фона; в нем было множество дождливых и снежных дней, госнод-
• I повали западные ветры. Особенно тяжелым было положение в се¬
верной части Центральной Европы: в Берлине небо было пасмур¬
ным весь март 1693 г., частыми были осадки и в Дании. Неподвиж¬
ный атмосферный циклон находился над Балтикой, а его западное
ответвление хлестало по Англии и Франции.
Что же касается второго великого бедствия, зимы 1709 г., оно,
опять-таки согласно Пфистеру, было связано с антициклоном (сп-
опрского типа?), локализовавшимся в северном тупике Балтийского
моря. Этот антициклон на своем южном фланге выделял поток при¬
шедшего с Востока (из Сибири и других мест) полярного воздуха,
который пробирал большую часть европейского континента, вклю¬
чая Испанию, с северо-востока на юг и юго-запад. Отсюда гибель
оливковых деревьев, посевов зерновых и пр.
Великие события 1693 и 1709 гг. ставят перед нами две пробле¬
мы, одна из которых связана с предшествующими, а другая с после¬
дующими событиями.
Проблема предшествующих событий формулируется следующим
образом: существует ли более общая физическая причинность, лежа¬
щая в основе бедствий 1693 и 1709 гг.? Этот вопрос задали себе Хри¬
стиан Пфистер и Йорг Лютербахер, ставшие научными хроникерами
двух упомянутых эпизодов, которые они прямо связали с минимумом
Маундера или вставили в хронологию этого минимума18. Речь идет,
понятно, о пятнах на Солнце, зафиксированных с 1675 по 1705 или
1715 г., на которые данные авторы прямо ссылаются. Этот минимум
послужил фоном для размышлений на симпозиуме университета Вос¬
точной Англии, мирового центра изучения истории климата, в 1998 г.
Симпозиум даже контрастно противопоставил два прямо противопо¬
ложных периода, а именно минимум Маундера 1675-1715 гг. (кстати,
время Короля-Солнца) с его свирепыми морозами и нынешний парни¬
ковый эффект. Воздействие последнего секрета не составляет - он, по
крайней мере в принципе, ведет к потеплению.
Напротив, последствия минимума Маундера и солнечных пя¬
чен - в части земного климата - куда менее очевидны. Следует ли
считать, что этот минимум был в числе причин, вызвавших наступ¬
ление холодных лет, столь очевидных в 1693 и в 1709 гг.? На коли¬
чество получаемого от солнца тепла минимальное или максималь¬
ное количество солнечных пятен, возможно, не влияет или влияет
очень мало, так что объяснение холодным годам, вроде 1693 или
1709, следует искать не здесь. Зато ощутимое присутствие или ми¬
зерная частота солнечных пятен влияет на более или менее частое
появление магнитных бурь в высоких слоях околоземной атмосфе¬
ры, и именно таким образом в конце концов могло проявиться и воз¬
действие на климат, в том числе и на уровне наших холодных лет,
столь грозных иногда в конце царствования Людовика XIV. Но
здесь мы начинаем плавать в море гипотез, и нужно передоверить
решение проблемы представителям точных наук. Историку меньше,
чем кому бы то ни было, пристало высказываться по этому поводу,
но я все же позволю себе на мгновение выйти из роли и скажу два
слова о минимуме Маундера. К сожалению, он остается практиче¬
ски неизвестным французским ученым и притом, осмелюсь сказать,
им одним. Может быть, нашим коллегам и даже нашим студентам не
повредила бы информация о феномене, который, в конце концов,
может иметь некоторое значение для глобальной оценки кризисов
конца правления Людовика XIV - ну хотя бы в порядке приобрете¬
ния минимальных познаний по истории науки...
Нищета конца правления Людовика XIV, которую, впрочем, не
стоит абсолютизировать, поскольку существовали и бурно разви¬
вавшиеся отрасли хозяйства (например, порты), представляется так
или иначе обусловленной рядом факторов. В самом деле, нищету
породило сочетание двух климатических катастроф и совпавших с
ними по времени великих европейских войн, в которые Франция бы¬
ла сильнейшим образом вовлечена и даже некоторым образом от¬
ветственна за их развязывание, а именно войн за Пфальцское (для
1693 г.) и Испанское (для 1709 г.) наследство. То были нелегкие и, с
точки зрения сбора налогов, порой разорительные предприятия -
ведь государству приходилось содержать трехсоттысячную армию.
Правда, для юного солдата завербоваться в армию (где кормили не¬
плохо) значило ускользнуть от последствий климатических условий
и голода, от которого страдало гражданское население.
* * *
Попробуем все же отвлечься от многофакторной обусловленно¬
сти и выделить фактор климата в чистом виде. Представим себе кли¬
матическое бедствие без войны. Таким был голод 1661-1662 гг., назы¬
ваемый также голодом, при котором Людовик XIV обрел реальную
власть. Он представляется типичным для малого ледникового перио¬
да, будучи порожден не прекращавшимися в 1660-1661 гг. в бассейнах
Сены и Луары заморозками и дождями19. Голод достиг высшей точки
в промежутке между неурожаем лета 1661 и лучшим урожаем лета
1662 г. Свой миллион жизней этот голод унес, и тем не менее его па¬
губные последствия были быстро преодолены, поскольку время было
мирным (шестидесятые годы XVII в.) или, по крайней мере, велись
мелкие незначительные войны, как против Испании во Фландрии и
т.п., в которых Людовик XIV побеждал без труда и без особых затрат.
В подобных условиях, едва голод закончился, едва схлынула послед¬
няя перед летним урожаем 1662 г. волна дороговизны, как все несча¬
стья были более или менее забыты и незаурядная экономическая по¬
литика Кольбера могла в течение десяти последующих лет развивать¬
ся на фоне вновь ставшей весьма благоприятной конъюнктуры.
610
* *
После влажных и морозных бедствий периода минимума Ма-
упдера, 1694 и 1709 гг., наступило (внутри малого ледникового пе¬
риода) благоприятное потепление, которое, как говорит ГТфи-
ггср, достигает пика в 1720-1729 гг., на несколько десятилетий
сравниваясь с высокими температурами XX в. Отсутствие клима-
I ических бедствий во Франции между 1711 и 1739 гг. является од¬
ной из причин (были и другие) экономического и демографиче¬
ского подъема, весьма отчетливого, но проявившегося после
1713-1715 гг. и продлившегося затем на протяжении большей ча¬
сти XVIII в. Подъем чувствовался не только в Европе, но и в Ки¬
тае, где в эпоху, которую мы называем веком Просвещения, так¬
же отмечается мощный рост населения.
На более локальном уровне благоприятные последствия потеп-
мсния 1712-1738 гг. отмечались для Англии20. Происходившая в то
время английская сельскохозяйственная революция получила в ре¬
зультате дополнительный импульс.
Однако же с 30-х годов XVIII в. летом и осенью стало посве¬
жее (при том, что лето оставалось жарким). Особо следует отме-
мсть 1740 г., когда холодными оказались все сезоны. Четыре хо-
иодных времени года в 1739-1740 гг. привели в Англии, как и во
Франции, к временному понижению доходов и резкому повыше¬
нию смертности21.
Французская революция и климат. Революция, разумеется, бы-
ил порождена не климатом, а мощнейшим экономическим и куль¬
турным подъемом XVIII в., который дестабилизировал страну (см.
работу Моррисонов о бразильском золоте22), но и без климатиче¬
ских импульсов не обошлось23. Правда, неурожай зерновых летом
1788 года, сыгравший свою роль в революционных событиях, не
oi.ui порождением малого ледникового периода (даже если послед¬
ний затем и показал себя посредством суровой зимы 1788/89 г.), а
стал результатом злополучного для зерновых стечения обстоя¬
тельств:
- постоянные дожди в октябре-ноябре 1788 г., уничтожившие
или повредившие посевы;
- тепловой удар, преждевременное созревание зерновых в нача-
ис лета 1788 г. (май-июнь);
- дополнительным фактором явился град 13 июля 1789 г.
Итак, неурожай лета 1788 г., который порождает не голод, а
дороговизну зерна в 1788-1789 гг., вместе с феноменом великого
с траха весны 1789 г. служит питательной средой крестьянской ре¬
волюции и голодных бунтов той же весной 1789 г. в городе до и
после взятия Бастилии. Цена на зерно достигает максимума
I \ июля 178924.
■о"
611
* * *
Что касается малого ледникового периода в его последней фазе,
то с 1812 г. начинается крайне холодный период, продолжающийся
до 1817 г. Особенно холодным оказался 1815г.: 10 апреля произош¬
ло гигантское извержение вулкана Тамбора (Индонезия, Малые
Зондские острова), облако пыли заволокло всю планету. В
1816-1817 гг. в Европе и Северной Америке наблюдается недород.
Причины отступления альпийских ледников с 1855 по 2000 или
2001 г. и более чем векового потепления климата хорошо известны,
по крайней мере для конца периода: оно, видимо, является следстви¬
ем парникового эффекта. Напротив, что касается первого периода
отступления ледников, скажем, с 1855 по 1900-1920 г., тут могли
иметь место сугубо природные факторы, действующие в любую ис¬
торическую эпоху похолодания или потепления; можно думать о те¬
плом и сухом летнем времени 1855-1877 гг., о котором свидетельст¬
вуют мои даты сбора винограда и о котором говорит Пфистер25. Но
годы после 1855 г. знаменуют также начало широкомасштабной
промышленной революции в континентальной Европе (а не только
в Англии) и в Северной Америке (железные дороги, металлургия и
пр.). Не играло ли выделение С02 роль в потеплении климата и на¬
чальном разжижении ледников уже со второй половины XIX в.?
Право ответить на подобный вопрос принадлежит, разумеется,
представителям естественнонаучного знания, способным измерить
увеличивающееся год от года присутствие С02 в ежегодно отлагаю¬
щихся ископаемых слоях льда. Тем не менее учет климатических
факторов приближает и нас, историков, к иной истории. Она пере¬
стает быть собранием событий и значительных или незначительных
фактов, имеющих в каждом случае свой неповторимый характер, и
выдает строго повторяющиеся модели и законы, достигая характер¬
ной для точных наук широты обобщения. 1 2 3 4 5 61 Gamier М. Contribution de la phenologie a l’etude des variationds climatiques //
Meteorologie. P., 1955; Angot A. Etudes sur les vendanges en France // Annales du
Bureau central meteorologique de France. P., 1883
2 Сравни мою серию: Le Roy Ladurie E. Histoire du climat depuis Fan mil. P., 1967.
Vol. 2. P. 197-198 исл.
3 Histoire et mesure. 1995. С. II. P. 199
4 History and climate: memories of the future? 2nd International Climate and History
Conference (University of East Anglia, Norwich, England. 1998). N.Y., 2001. P. 30.
5 В связи с этим нельзя не вспомнить замечательное предвидение Фернана Бро¬
деля, который еще в 1949 г., в первом издании своей диссертации по Средизем¬
номорью, со ссылкой на итальянскую работу В. Монтерина об Альпах отметил
рост альпийских ледников с рубежа XVII в. (Braudel F. La Mediterranee et le monde
mediteraneen a Fepoque de Philippe II. P., 1966. Vol. I. P. 247).
6 См. его диссертацию: Alexandre P. Le climat en Europe au Moyen Age: Contribu¬
tion a l’histoire des variations climatiques de 1000 a 1425, d’apres les sources narra¬
tives de FEurope occidentale. P., 1987. P. 783-784 sq.
612
I Ffistet ('h. Klimageschichte der Schweiz. Bern, 1984. Bd. I. S. 159
II llisioiy and climate: memories of the future?.. P. 9.
Ibid. P. 60.
Ihid. I\ 4
11 / chum F. Les hommes et la mort en Anjou. Paris; Amsterdam, 1971.
1' Mcuvrct./. Le probleme des subsistances a Pepoque Louis XIV. P., 1977. Vol. 1-2;
Idem. Ltudes d’histoire economique. P., 1971; Idem. Prix des cereales. Hxtraits de la
Meicurialc de Paris 1520-1690. P.,1960.
1' ihompson E.P. The Making of the English Working Class. N.Y., 1966
11 Mcuvrct J. Le probleme... Vol. II. P. 135; Vol. I. P. 243.
n / uchivcr M. Les annees de misere : la famine au temps du Grand Roi. P., 1991.
,f’ History and climate: memories of the future?.. P. 10.
Ibid. О Средиземноморье и/или Южной Европе в целом в МЛП см. также:
Рlister Ch., R. Brazil, R. Glaser. Climatic Variability in 16lh-century Europe.
I )ordrccht, 1999. P. 55 и сл., 169 и сл., 239 и сл.
,и Wctternachhersage: 500 Jahre Klimavariationen und Naturkatastrophen
(1496-1995) / Unter Mitarbeit von D. Brandli, B. Brodbeck und P.-А. Nielson. Bern,
1099.
^ / chum F. Op. cit.
History and climate: memories of the future?.. P. 63.
4 Ibid. Сравни также: Dupaquier J. et al. Histoire de la population franchise. P. 1991.
Vol II. P. 215.
Morrisson Ch., Barrandon J.-N., Morrisson C. Or du Bresil, monnaie et croissance
cm Prance au XVIIIе siecle. P., 1999.
1 * Я говорю не о так называемом предреволюционном кризисе, о котором пи¬
сал наш учитель Э. Лабрусс. На самом деле имел место разве что кризис пе¬
репроизводства вина, из тех, что случаются сплошь и рядом, ведь виноделие -
а ыртная игра. Он был вызван цепочкой теплых лет с 1778 по 1784 г. (Le Roy
l.ndurie Е. Op. cit. Vol. 2. P. 199) с обильными сборами винограда и соответст¬
вующим снижением цен на вино.
’1 В том же духе следовало бы рассмотреть один из последних крупных “левац¬
ких” бунтов времен революции: не связаны ли голодные бунты прериаля (20
мая 1795 г.) с продовольственным кризисом, возникшим из подобного же те¬
мпового удара очень жарким летом 1794 г. (года одного из самых ранних сбо¬
ров винограда в XVIII в., наряду с 1718 г.). Сходным образом развивались со¬
бытия в 1846 г.: очень жаркий год - выгорание зерновых (ранний сбор вино¬
града) - неурожай - прелюдия к революции 1848 г. (вдобавок, разумеется,
еще и болезнь картофеля). Как бы то ни было, несмотря на все колебания,
малый ледниковый период в Европе закончился не ранее 1855-1860 гг.
’ ’ Blister Ch. Op. cit. Bd. I. Р. 164
Перевод с французского Сергея Кулланды
Пьер Тубер
СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЕ АГРАРНЫЕ СТРУКТУРЫ
В СРЕДНИЕ ВЕКА:
“АГРАРНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ”
ИЛИ “СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА”?*
Я признателен за предоставленную мне возможность участво¬
вать в настоящем сборнике, посвященном памяти покинувшего нас
коллеги и друга Юрия Бессмертного, и хотел бы воспользоваться
ею, дабы углубить разработку темы, вызывавшей между нами инте¬
ресные дискуссии, а именно: своеобразия средневекового средизем¬
номорского мира с точки зрения его аграрных структур.
В качестве отправной точки наших размышлений - в духе иссле¬
дований, порожденных важным коллоквиумом, посвященным шко¬
ле “Анналов”, который прошел в октябре 1989 г. в Москве, - необ¬
ходимо упомянуть о книге “Оригинальные черты истории француз¬
ской аграрной истории” Марка Блока** и о ее критическом прочте¬
нии, предложенном мною как до, так и после московского коллок¬
виума, в 1988 и 1990 гг.1
Не возвращаясь здесь к детальному рассмотрению проблемы, я
полагаю, тем не менее, необходимым суммировать основные пунк¬
ты сказанного.
1. Неоспоримым достоинством выдающейся книги Марка Блока
следует признать то, что в ней впервые рассматривается генетиче¬
ское единство различных типов французских аграрных структур и
сельских ландшафтов.
2. Напомним, что в своей троякой классификации Блок предла¬
гал разделить французское аграрное пространство на три больших
геоисторичсских комплекса: это прежде всего территория откры¬
тых полей в Северной и Северо-Восточной Франции в соответствии
с определением, которое было уже классическим для английских ис¬
ториков 30-х годов XX в. - “open-field system”; затем боками Запад¬
ной Франции, характеризующиеся закрытыми полями и разбросан¬
ностью населенных пунктов, и, наконец, средиземноморские облас¬
ти, с их неравномерностью распределения участков обрабатывае¬
мой земли, с нетипичными способами размежевания и с явным пре¬
обладанием сельской оседлости, часто сгруппированной на возвы¬
шенностях или на склонах обрывистых холмов.
* Pierre Toubert. Les structures agraires medilerraneennes au Moyen Age: “civilisation
agraire” ou “mode de production”?
** В русском переводе: Блок М. Характерные черты французской аграрной истории.
М., 1957 {Примечание редактора).
614
3. Разумеется, к 30-м годам историки давно отказались от при-
урочивания этих различных форм землепользования к “этниче¬
ским” истокам, германским, кельтским, латинским и т.д. Вместе с
гем надо признать, что на той стадии развития аграрной истории как
в Германии, так и в Великобритании средиземноморский мир не за¬
нимал в ней заметного места, даже если принять в расчет достиже¬
ния нескольких географов, чувствительных к историческому аспек¬
ту предмета их исследований.
4. Учитывая вышесказанное, надо признать, что не приходится
удивляться беглости характеристики средиземноморских областей
па отведенных для этой цели страницах “Оригинальных черт”.
Блок, несомненно, хорошо чувствовал специфику аграрных струк¬
тур Юга Франции. Но нарисованная им картина совокупности аграр¬
ных укладов оставалась чересчур суммарной и не опиралась на тща¬
тельный анализ, если не говорить об отсылках, в значительной сте¬
пени риторических, к таким факторам, как аграрный индивидуа¬
лизм и обусловленность конфигурации земельных участков на юге
использованием сохи при обработке земли.
5. В целом, довольно расплывчатое употребление Блоком таких
понятий, как “аграрный уклад”, “система культур” и “аграрная циви¬
лизация”, побудило нас к тому, чтобы заново взять на себя труд по
изучению средиземноморских аграрных структур с целью уточнить
как их структурные составляющие, так и факторы региональной и
локальной дифференциации. В этом смысле нам показалось полез¬
ным не ограничиваться рассмотрением только французского или да¬
же латинского Юга, а с должной осторжностью наметить основные
черты возможного сравнительного исследования средиземномор¬
ских аграрных структур в трех крупных геоисторических зонах, су¬
ществовавших в средние века: латинском Западном Средиземномо¬
рье, в мусульманском и в византийском мирах.
I. Структурные константы
Избегая любых форм географического детерминизма, следует с
самого начала назвать те характерные для средиземноморского про¬
странства факторы, каковые повсюду и самыми различными спосо¬
бами ограничивали здесь деятельность средневекового человека, и
начать с них следует именно для того, чтобы в дальнейшем лучше
оценить роль самого человека в освоении этого пространства.
Первая такая особенность воздействия средиземноморской
среды на человека связана с крайней дробностью участков релье¬
фа. Здесь налицо резкий контраст между морем и горами. Приб¬
режные равнины, иногда узкие и часто болотистые, соседствуют с
гористыми местностями, отмеченными высокой тектонической ак¬
тивностью. Тектоническая нестабильность, землетрясения, вулка¬
615
нические явления здесь такие же спутники крестьянина, как эпиде¬
мии и голод. К примеру, итальянские хроники и монастырские ан¬
налы позволяют проследить около десятка крупных землетрясе¬
ний в XI в., тридцать в следующем столетии, семьдесят - в XIII в.,
причем этот рост отражает, по всей видимости, лишь умножение
количества доступных нам письменных документов2. Почти по¬
всюду прибрежные равнины, образованные нерегулярными аллю¬
виальными наносами, предрасположены к застою воды и нездоро¬
вому климату. Берега плоски и негостеприимны, за исключением
отдельных мест, где горы спускаются прямо к морю и образуют
здесь глубоководные бухты и гавани. Таким образом, природная
среда заставляет людей заселять предгорья, обеспечивая себе, ко¬
гда это возможно, дополнительный ресурс скотоводства, основан¬
ного на экстенсивном освоении горных или “степных” пастбищ,
находящихся высоко над уровнем моря, а также прибрежных низ¬
менностей, неудобных для земледелия.
Разнообразие рельефа оттеняется особенностями климата, ко¬
торый усиливает резкость контрастов и пестроту не только погод¬
ных условий, но и микроклиматических зон. В целом средиземно¬
морский климат характеризуется более или менее выраженным де¬
фицитом водного баланса в силу интенсивности летнего солнечного
излучения и большого объема испарения.
Отсюда вытекает такая хорошо известная особенность среди¬
земноморской среды, как общая бедность поверхностных вод, ко¬
торая принимает еще более выраженный характер в силу концен¬
трации осадков в сезон дождей, достигающей своего максимума
осенью, интенсивной, но в зависимости от местности более или
менее кратковременной. Такой дефицит водного баланса сущест¬
венно повлиял на человеческую деятельность, заставив средизем¬
номорских крестьян заняться разработкой способов орошения,
технологически часто весьма изощренных. Основанные на колле¬
ктивной практике, они привели к одновременному формирова¬
нию как орошаемых пространств (espacios hidraulicos, сегодня
столь хорошо изученных испанскими археологами-медиевиста-
ми)3, так и общинных учреждений, предназначенных для управле¬
ния этими системами водопользования, будь то распределение ме¬
жду участниками запасов воды в зависимости от календарных пе¬
репадов, поддержание в порядке каналов и технических сооруже¬
ний или улаживание неизбежных конфликтов между пользовате¬
лями системы.
Указанные климатические условия позволяют, таким образом,
выделить два типа регионов, в которых постоянные сельскохозяйст¬
венные структуры действуют в относительно более благоприятной
среде. Речь идет прежде всего о зонах интенсивного возделывания
различных культур Сhuerta), к которым относятся наиболее плодо¬
родные аллювиальные равнины, такие, как vegas на юго-востоке
616
I h»с|>ш|</к1)го полуострова, предоставляющие богатые возможности
mm орошения благодаря наличию обильных и доступных грунтовых
под Второй пример, менее известный, но не в меньшей степени важ¬
ным известняковые массивы. Вследствие карстового задержания
до/кдеиой воды горы играют здесь роль резервуара, накапливающе-
ю в результате выпадения дождя и снега запасы воды, а затем воз¬
вращающего их через систему подземных вод, подчас весьма обиль¬
ных, в виде разветвленной сети выходящих на поверхность базаль¬
ных источников.
Характерная дробность средиземноморского региона, порожда¬
емая как этими гидрологическими условиями, так и разнообразием
микроклиматов и пестротой рельефа, усиливается вследствие чрез¬
вычайной неоднородности почв и растительного покрова.
(' почвоведческой точки зрения разнообразие типов почвы
крайне велико, так что здесь мы ограничимся перечислением лишь
I рех основных из них:
a) песчаные, образовавшиеся путем распада гранитов и “кри-
* 1нмлической коры” в зонах предгорий древних массивов (Корсика,
< ардинпя, предгорья Пиренеев и т.д.);
b) кватернарные аллювиальные почвы в зонах недавнего обра-
юваппя, и в частности прибрежные равнины;
c) почвы, образовавшиеся большей частью на известняковом
цоколе, составляющие семейство почв, известное как terra rossa.
И последнем случае речь идет преимущественно о глинистых
почвах с пониженным содержанием известняка, богатых окисла¬
ми железа, которые обуславливают их в большей или меньшей
( leneini красноватую окраску, перемешанными в различной про¬
порции с перегноем, что сообщает этим почвам большое разно-
ооразие физического строения. Помимо зон huerta именно крас¬
ные почвы являются в средиземноморском мире земледельчески¬
ми почвами по преимуществу. Они пригодны как для экстенсив¬
ного возделывания злаков, так и для неорошаемого садоводства
(I’arboriculture seche). Вследствие их бедности питательными эле¬
ментами (карбонатами и фосфатами) средневековые земледель¬
цы были вынуждены применять малопроизводительные системы
• ( вооборота, в лучшем случае основанные на двухлетней ротации
»■ чередованием чистого пара и озимых злаков. Неустойчивые
почвы terra rossa, подверженные поверхностному выщелачива¬
нию в период осенних дождей, относятся, кроме того, к легким
» еньскохозяйтвенным землям, удобным для обработки сохой, ко-
трая создает доступ воздуху в поднятый пласт без лишнего вы¬
паривания и последующего выступания минеральных солей, ко-
юрое произошло бы при более глубокой вспашке.
Такая мозаика почв влечет за собой равную же неоднородность
и неустойчивость растительного покрова.
617
В интересующем нас аспекте, т.е. с позиций медиевиста, этот
весьма беглый обзор природных условий средиземноморской среды
ведет к ряду выводов, существенных для понимания самой логики,
коей руководствовались в своей производственной деятельности
средневековые люди.
Первый вывод: за несколькими значительными исключениями,
такими, как обширная аллювиальная равнина по берегам р. По или
Иберийское плоскогорье, средиземноморское пространство харак¬
теризуется разнообразием и неоднородностью почв, представляю¬
щих самые различные сельскохозяйственные возможности. Отсюда
вытекает, что крестьянские общины были вынуждены поддержи¬
вать очень тонкое и неустойчивое производственное равновесие, в
XI-XIV вв. часто оказывавшееся под угрозой из-за демографическо¬
го роста.
Второй вывод: из этой обширной и разнообразной почвенной
гаммы наиболее эксплуатируемыми в средние века сельскохозяйст¬
венными землями были рыхлые образования на склонах и предгорь¬
ях. Они вызвали к жизни участки террасных полей, столь характер¬
ные для средиземноморского пейзажа. Часто - это почвы terra rossa,
отданные под зерновые и неорошаемое садоводство, соединенное с
виноградарством.
Именно эти земли более всего соответствуют средневековому
пониманию “хорошей” земли. Аллювиальные почвы, слишком тя¬
желые для обработки сохой, требуют использования мощных упря¬
жек для пахоты. Только в новое время, например, распространение
сохи так называемого болонского типа, в которую можно запрячь
шесть, а иногда даже девять быков, позволило обрабатывать глубо¬
кие почвы Эмилии4. Следует отметить также, что сельскохозяйст¬
венные земли, полученные в средние века путем расчистки вечно¬
зеленых (ilicetum) и листопадных дубрав, часто обладали ненадеж¬
ным почвенным покровом с тонким слоем гумуса (так называемые
terra Ъгипа), неустойчивым и подверженным поверхностному выще¬
лачиванию. Неудивительно поэтому, что эти земли, освоенные в пе¬
риод последних волн расчисток лесов в XIII или в начале XIV в., бы¬
ли первыми заброшены в ходе крупнейших демографических кризи¬
сов, начавшихся в середине XIV в.
Третий вывод: на средиземноморском пространстве единствен¬
ными богатыми (с точки зрения средневековой урожайности) земля¬
ми являются земли садово-огородные (jardins-vergers), или huerta, от¬
данные под интенсивное возделывание разнообразных продоволь¬
ственных культур. Следует подчеркнуть, что эти земли не имеют
определенной почвоведческой классификации. Действительно, речь
идет об искусственных почвах “антропологического” происхожде¬
ния, преобразованных благодаря вековому накоплению удобрений,
каковые - в том небольшом количестве, которое имелось в его рас¬
поряжении, - вносил средневековый крестьянин, благодаря позна-
618
мним итого крестьянина в области орошения, благодаря его усилен¬
ному груду, основанному на применении ручных орудий. Понятно,
что система земледелия, которая подчиняет себе эти ноля интенсив¬
ного возделывания разнообразных продовольственных культур,
предполагает, ввиду сложения трех вышеуказанных составляющих,
реальную пространственную близость садов и огородов (“jardins-
vcrgers”) к местам постоянного обитания и деревенским населенным
пунктам.
II. Роль средневекового человека:
от экосистемы к агросистеме
Последние замечания побуждают нас к более пристальному рас¬
смотрению форм освоения средиземноморской среды средневеко¬
вым человеком и его способа построения “аграрной цивилизации”
Юга, о которой говорил Марк Блок.
Для этих целей мы последовательно проанализируем три круп¬
ные, связанные друг с другом проблемы:
- пробладающие формы расселения, установившиеся в этот пе¬
риод;
- способы формирования на их основе сельскохозяйственного
пространства и обрабатываемых земель;
- наконец, способы использования и освоения человеком про¬
странств, внешних по отношению к местам расселения и возделыва¬
ния постоянных культур.
Как раз в ходе изучения среды обитания лучше всего выявляет¬
ся определяющая роль, которую средние века играли в образовании
п даже морфогенезе деревенских населенных пунктов, причем ос¬
новные элементы их структуры сохранились до наших дней. К тому
же за последние два десятка лет именно в этой области исследова¬
ний историографические достижения были наиболее впечатляющи¬
ми. Я полагаю, можно обобщить их следующим образом.
Первый плод этих достижений: самое раннее средневековье
(V—VIII вв.) в средиземноморском регионе, где эти явления хорошо
проиллюстрированы как археологическими, так и письменными
греческими и латинскими источниками, характеризуется четко вы¬
раженным демографическим стыдом. В настоящее время хорошо из¬
вестны и удостоверены результаты пандэмии бубонной чумы, из¬
вестной под именем Юстиниановой (начавшейся в 541-542 гг.), и ее
рецидивов вплоть до последних упоминаний в 40-е годы VIII в.5
V I—VII вв. на византийском Востоке и на Западе также ознаменова¬
ны волнами массового оставления деревень и соответствующим об¬
ширным запустением обрабатываемых земель, agri deserti. К приме¬
ру, старые работы, такие, как труды Г. Чаленко, и новые, как иссле¬
619
дования Ж. Тат, подчеркивают размах процесса покидания деревень
в известняковом массиве Северной Сирии к VIII в. (на территории
около 1500 кв. км было заброшено 700 деревень)6.
В западносредиземноморском бассейне эта большая фаза демо¬
графического спада имела более разнообразные последствия. В зо¬
нах с тенденцией к полусухому климату, например, отчасти в Сици¬
лии, как и на Востоке, можно наблюдать заметное расширение agri
deserti. Зато в умеренных зонах запустение приводит не к возвраще¬
нию “степи”, а к возвращению леса и вторичных растительных об¬
разований. Этот возврат леса в раннем средневековье, который не¬
которые авторы называют “массовым”, несомненно, заслуживает
более детальной оценки. Как бы то ни было, его присутствие невоз¬
можно отрицать. Имеются два вида доказательств этого. Прежде
всего ритм занесения дельт некоторых рек, например, Тибра или Ро¬
ны, подтверждает возвращение растительности, защищающей поч¬
ву и способствующей восстановлению гумуса, на глубинные терри¬
тории. Палинологические исследования, в свою очередь, указывают
на обилие в IV—VIII вв., особенно в районах вдоль римских дорог, ра¬
нее густонаселенных, пыльцы лиственных деревьев, таких, как граб
или явор (клен), и меньшее количество пыльцы культурных расте¬
ний7. Отмечается также появление пыльцы, характерной для расти¬
тельности вторичного образования, таких, как подорожник. Вполне
вероятно, что в этот контекст вписывается начало распространения,
по крайней мере в Италии, таких деградировавших вторичных рас¬
тительных форм, как maquis (кустарник), несмотря на то что этот
термин {maccla > “*macchia”) появляется в дошедших до нас доку¬
ментах лишь к концу первого тысячелетия8.
Второе недавнее достижение заключается в том, что сегодня
мы относим к гораздо более ранней дате начало демографическо¬
го оживления и связанного с ним взлета аграрного хозяйства. Все
более тонкое истолкование антракологических данных, получен¬
ных при раскопках раннесредневековых поселений (особенно в
Лангедоке), недвусмысленно указывает на явное возобновление
человеческой деятельности и последующее окультуривание расти¬
тельной среды в период VIII—IX вв. Впрочем, эти выводы лишь
подкрепляют столь же ясные сообщения современных письменных
источников, и в частности полиптиков итальянских и провансаль¬
ских монастырей IX-X вв. (Сен-Виктор-де-Марсель, Боббио, Сан-
та-Джулия-ди-Брешиа)9.
Методологически выверенная обработка демографических дан¬
ных, содержащихся в этих полиптиках, позволила установить, что в
IX-X вв. сельское население знало еще, конечно, умеренный, но уже
стабильный в долгосрочном измерении прирост. Она также дала
возможность убедиться в том, что, хотя кризисы и неурожаи оказы¬
вали, как в случае с деревнями монастыря Сен-Виктор-де-Марсель,
временное воздействие на ситуацию, они не могли серьезно влиять
620
м.I тенденции большой длительности. С достаточными основаниями
0Ы11О предложено, исходя из данных полиптиков, считать приемле¬
мой, хотя и крайне приблизительной, оценку удвоения населения,
приходящейся на период, варьирующий от 50 до 150 лет10.
Такой поворот в демографической ситуации большой длитель¬
ности начиная с VIII в. имел решающие последствия с точки зрения
истории самой окружающей среды. На первом этапе (VIII—X вв.) де¬
мографический рост происходил в узких рамках латифундий типа
dutis или villa, изображенных во всех подробностях тогдашними
письменными источниками. В это время в качестве главного носите -
||я экспансии выступает мелкое зависимое крестьянство, в целом,
однако, действующее на условиях свободных. Оно обретает свои
очертания в ситуации аграрной колонизации и в стиле жизни, прису¬
щем иионерам-колонистам, весьма далеком от традиционного об¬
раза “классического” каролингского домениального режима.
Третье из главных достижений недавней историографии: после
кризисов конца IX - начала X в., связанных с крахом каролингской
пуоличной власти, с последней волной “варварских” нашествий (са-
рацинов и венгров) и рядом социальных потрясений и крестьянских
восстаний, в первые два десятилетия X в. начинается важнейший
процесс, в ходе которого класс сеньоров берет контроль над ситуа¬
цией. Становление этой “первой феодальной эпохи” было прекрас¬
но освещено начиная с 70-х годов XX в. в целом ряде крупных реги¬
ональных исследований, посвященных Северной и Центральной
11 талии, Провансу, Лангедоку и Каталонии.
С точки зрения единственного интересующего нас в данном слу¬
чае аспекта, использования почв и освоения пространства, мощное
движение “возрождения X в.” выразилось в следующем существен¬
ном феномене11. Сельское население, вплоть до этого времени рас¬
сеянное и занятое колонизацией пионерского типа, постепенно со¬
средоточивается в новых местах обитания (часто расположенных на
возвышенностях), - разумеется, следуя потребностям обороны и ох¬
раны, но одновременно и удобства социального контроля со сторо¬
ны сеньоров, всячески инициировавших подобные действия. В X -
второй половине XII в. можно наблюдать, как с различным ритмом
и в различных формах, в своих деталях зависевших от региона, в ла¬
тинских странах средиземноморского круга почти повсеместно про¬
исходит процесс, хорошо известный сегодня как incastellanwnto
(“озамкование”). Морфология этих сгруппированных и часто укреп-
иепных мест обитания на возвышенностях (castelli*), разумеется, в
шачительной степени варьирует от региона к региону. Их плот¬
ность, взаимоотношения с местами обитания, сгрупированными в
деревни и хутора без укреплений, более или менее выраженное при¬
сутствие рассеянных промежуточных или остаточных типов иоселе-
Члмкн - итал. (Примечание переводчика.)
621
ний, неравенство в средствах выживания старых латифундистских
структур расселения - все эти элементы вносят в аграрный ланд¬
шафт и картину аграрных структур свои особенности, вскрытию и
изучению которых с 70-х годов XX в. были посвящены специальные
региональные исследования12. Однако они не изменяют главного
вывода. Повсюду в латинском средиземноморском мире в течение
первой феодальной эпохи - с X по XII в. - осуществляется переход
от деревенского поселения открытого типа, чаще всего рассеянного
и неорганизованного, к все более жесткой структуре сконцентриро¬
ванного населенного пункта, укрепленного и находящегося под кон¬
тролем “замковой” аристократии. Если использовать тогдашнюю
терминологию, это был переход от curds к castrum, от большого от¬
крытого домена, предоставляющего свободный доступ всем земле¬
дельцам, желающим его осваивать, к укрепленному поселению, над
которым господствует резиденция сеньора. Эта новая модель засе¬
ления территорий и среды обитания, насаждаемая с X в. благодаря
распространению замков, подчинялась нормам логического струк¬
турирования возделываемых пространств. Она придала латинским
странам Западного Средиземноморья очевидную общность ланд¬
шафта, образа жизни, правил социального общения, короче говоря,
культурную общность.
На самом деле, вопрос заключается в том, что понятие “incastel-
lamento” охватывает не только перечисленные мной феномены рас¬
селения. Распространение этих новых структур заселения
СBevblkerung*) сопровождалось прогрессирующим освоением возде¬
лываемых пространств (Siedlung**) параллельно созданию сети насе¬
ленных пунктов, накладывающей отпечаток централизации на все
виды землепользования. Это преобразование возделываемого про¬
странства в некоторых частях Италии уже в XII, а иногда только в
XIII в. привело к формированию вокруг населенных пунктов с зам¬
ковыми центрами настоящих округ, т.е. структурированных аграр¬
ных территорий. На основе письменных источников, становящихся
многочисленными в этот период (нотариальных актов, статутов
сельских общин, позднее кадастров или фискальных регистров
и т.д.) можно составить довольно точное представление о принципах
структуризации обрабатываемого пространства начиная с XIII в. и
становлении характерной для Средиземноморья агросистемы. В ее
основе лежало сложное производственное равновесие, опирающее¬
ся на дополнительные ресурсы, получаемые путем эксплуатации
многочисленных участков земли в рамках достаточно неизменной
типологической гаммы. Если определить эти земельные участки в
узком смысле как различные сектора сельской округи, отведенные
для выращивания определенных культур и подчиняющиеся требова-
* Заселение - нем. (Примечание редактора.)
** Поселение - нем. (Примечание редактора.)
622
имям самого производства как в техническом, так и в социальном
плане, можно заметить, что характерная для средиземноморского
аграрного пейзажа мозаика земельных участков формируется одно¬
временно с процессом incastellamento13. Можно перечислить основ¬
ные составляющие элементы этого возделываемого пространства,
очень разные и в то же время подчиняющиеся строгому порядку,
сгруппировав их по степени убывания производительности:
- земли садово-огородного орошаемого хозяйства (“jardins-verg-
crs”), характерные для huertcv,
- земли, специализирующиеся на интенсивном производстве, та¬
ком, как например, выращивание конопли и фуражные наделы типа
fcrraginalia;
- земли с менее интенсивной специализацией и отведенные под
садовые культуры того или иного конкретного типа (arboriculture
specialisee) - виноград, оливки и пр.;
- пахотные земли, обрабатываемые с чередованием пар - куль¬
тура, более или менее регулярно и интенсивно, в лучшем случае с за¬
севом поля раз в два года, но нередко гораздо менее регулярно и бо¬
лее экстенсивно. Характерны многочисленные упоминания, содер¬
жащиеся в сельскохозяйственных контрактах, о полях, засеиваемых
раз в три или четыре года и даже реже.
- естественные луга, орошаемые или неорошаемые, часто нахо¬
дящиеся в глубине влажных долин.
Таким образом в средиземноморском пейзаже осуществляет¬
ся постепенный переход от полей с интенсивным производством,
наиболее близких к населенным пунктам, к землям с экстенсив¬
ным, даже периодическим, зерновым производством и к участкам
неорошаемого садоводства, а затем к зонам лесного хозяйства,
где выращиваются, к примеру, съедобные каштаны (в итальян¬
ских переписях castagneto da frutto, к лесам-пастбищам, и наконец,
к горным выгонам.
Несомненно, что становление этой средиземноморской агроси¬
стемы, основанной на сконцентрированности населения и боль¬
шом ра.ссеялии разных наделов, составляющих каждое крестьян¬
ское хозяйство, более чем где бы то ни было на Западе наложило
свой отпечаток на здешнюю “аграрную цивилизацию” с ярко вы¬
раженными чертами своеобразия.
Эта разбросанность наделов повлекла за собой разобщенность
между местом жительства крестьянина и обрабатываемым участ¬
ком, которая, в свою очередь, является структурным элементом сре¬
диземноморской аграрной цивилизации. В самом деле, речь идет об
экосистеме (и агросистеме), в которой крестьянин больше, чем в ци¬
вилизациях Северной Европы, вынужден считаться с расстоянием.
По этой причине ему нужно содержать хотя бы немногих вьючных
животных (осла, мула), чтобы облегчить доступ и доставку грузов
от места обитания к месту повседневного труда. Наконец, на уровне
623
самой структуры сельской округи это распределение наделов связа¬
но также с созданием тесной сети проселочных дорог и второстепен¬
ных путей внутреннего сообщения. Качество, и соответственно, под¬
держание в порядке этого клубка viae vicinales является предметом
зачастую весьма подробных распоряжений в статутах коммун
XIII—XIV вв. Именно тогда, как мне кажется, а точнее, в десятиле¬
тия, предшествующие эпидемии Черной смерти 1348 г., эта цивили¬
зация достигла высшей точки своего развития. Успешное распро¬
странение “замковой модели” землепользования, наблюдаемое в
это время в латинских странах средиземноморской зоны, связано не
только с характерным для нее типом обитания, bel paesaggio насе¬
ленных пунктов, сгруппировавшихся на возвышенностях, которые
бросаются в глаза на заднем плане тосканских картин периода Тре¬
ченто14. Это являлось еще и успехом своеобразной формы организа¬
ции аграрного пространства, существовавшей в логическом взаимо¬
действии с типичной структурой места обитания.
Каким же образом происходила эволюция этой столь строй¬
ной экосистемы, сформировавшейся в Х-ХН вв., на протяжении
последних столетий средневековья? На этот вопрос трудно отве¬
тить однозначно, настолько различаются между собой местные
условия, к примеру, королевства Валенсии, где еще в разгар XIII в.
существовала возможность “перезаселения” и продолжалась хри¬
стианская Реконкиста, и “старых земель” типа Лациума и Кампа¬
нии, где преобразование землепользования под воздействием
incastellamento шло уже с X в. Если оставить в стороне редкие
уголки, которые все еще были открыты для аграрной колониза¬
ции, в основном в отвоеванных землях прежнего Шарк-эль-Анда-
лус, почти повсюду в латинских странах Западного Средиземно¬
морья конец Х111 и первая половина XIV в. знаменуют собой, по-
видимому, точку насыщения системы. Об этом насыщении свиде¬
тельствует целый ряд признаков как на уровне мест обитания, так
и сельских округ. На уровне мест обитания письменные источни¬
ки и археологические раскопки заброшенных пунктов указывают
на значительную плотность населения на обитаемой территории в
XIII в., сокращение проезжей части, рост жилищ в высоту, увели¬
чение числа конфликтов между соседями вследствие чрезмерной
тесноты и т.д. Показатели реального относительного перенаселе¬
ния сельских пространств не менее красноречивы. Можно отме¬
тить крайнюю степень дробления наделов и попытки повышения
производительности земель huerta путем предельного расширения
оросительных систем. Наблюдаются прежде всего усилия, напра¬
вленные на отвоевание новой пашни за счет участков леса, еще
сохраняющихся на окраинах сельских территорий. В XIII в. эта по¬
следовательная перестройка на сельскохозяйственных землях в
рассматриваемых нами регионах носит отпечаток критической де¬
мографической перегрузки.
624
()дноирсмснно происходит более тонкое вмешательство челове¬
ка в сосгап растительного покрова. Известно, например, благодаря
тиоставлению имеющихся текстов, микротопонимических и пали¬
нологических данных, что разведение каштанов в Средиземноморье
и его распространение на малоплодородные известковые почвы
происходит довольно поздно, в XIII в. Во многих случаях истребле¬
ние леса создавало опасные для производственного равновесия ситу¬
ации в крестьянских общинах. Расчистка лесов в окраинных зонах
редколесья, до тех пор предназначавшихся для выпаса скота, приво¬
дима к образованию только малопроизводительных участков, ис¬
пользование которых было проблематичным. Такая поздняя расчи¬
стка формировала часто неустойчивые почвы terra bruna, обречен¬
ные на быстрое разрушение путем поверхностного выщелачивания,
как это часто происходит в средиземноморском мире, когда хрупкое
равновесие экосистемы нарушается чересчур грубым вмешательст-
пом человека.
Проблема скотоводства на средиземноморской территории, в
свою очередь, тесно связана с судьбами растительного покрова, учи¬
тывая ту роль пространства для передвижения скота, которую игра¬
ми перелески. На протяжении всего первого этапа incastellamento,
вплоть до XI—XII веков овцеводство и разведение крупного рогато¬
го скота занимало, несомненно, важное место в производственном
иалансе коммун замковой округи. Понятно, однако, что эта отрасль
животноводства постоянно сокращалась по мере развития колони¬
зации. Создание вокруг деревень системы разнообразных участков,
для которых в целом было характерно слабое участие животных в
технологии производства, имело тенденцию к постепенному исчез¬
новению скота в сельской округе вследствие своего рода конкурен¬
ции за выживание с человеком. Равным образом пастушество стало
внешней отраслью производства, вытесняемой на необрабатывае¬
мые пространства горных пастбищ летом и на пастбища в низких
прибрежных равнинах зимой. Известно, что это постепенное вытес¬
нение скотоводства на окраинные зоны, удаленные от мест постоян¬
ной оседлости и сельскохозяйственной деятельности, влекло за со¬
бой образование мира пастухов, чуждого и иногда враждебного
"гражданскому” обществу землепашцев, сильного своей маргиналь-
постью, своими неписаными законами и своим активным участием в
разбойничестве и краже скота. Подобные факты хорошо известны
и освещены, например, в прекрасной диссертации Мориса Ле Ланну
(1940), посвященной “пастухам и крестьянам Сардинии”.
Главная проблема, встающая в связи со средиземноморским
отгонным животноводством, в котором чередуется использование
летних altipiani* и зимних равнинных пастбищ, заключается не
столько в изучении системы экстенсивного скотоводства, чьи ха-
* I Ьюскогорий - итал. (Примечание переводика.)
62 5
рактерные признаки и региональное разнообразие хорошо изуче¬
ны, сколько в определении хронологических вех ее становления.
В общих чертах “крупное” средиземноморское отгонное животно¬
водство с его зафиксированными зонами сезонного выпаса, его
неизменными маршрутами, его организованными перевалочными
пунктами, возможностями фискальной эксплуатации окончатель¬
но утвердилось в XIII в. и причем в тесной связи с монархической
властью. В Апулии это произошло при Фридрихе II, а в Кастилии
оно было утверждено ордоннансами Месты начиная с 70-х годов
XIII в. С полным основанием можно предположить, что этому
крупному отгонному животноводству, получившему законченную
форму в XIII в., предшествовали в XII в. на Западе и, безусловно,
еще ранее в византийском мире более ограниченные в отношении
маршрутов и размаха перегонов скота виды этой деятельности.
По всей вероятности, на Западе, как и в Византии, еще до того как
государство в фискальных целях взяло в свои руки управление си¬
стемой отгонного животноводства, его первыми покровителями
были наиболее активные хозяйственные ячейки того времени, в
основном крупные аббатства. Таким образом, в этом качестве си¬
стема соответствовала усилиям, направленным на рациональное
использование необрабатываемых земель - альпийских лугов и
прибрежных равнин с плохим водостоком, - которые, с упомяну¬
тым выше хронологическим запозданием, следовали за усилиями
по рациональной эксплуатации обрабатываемых пространств, ха¬
рактерными для incastellamento.
Перейдем к выводам. Предшествующие замечания относитель¬
но отгонного животноводства делают этот переход более удобным.
Действительно, если повторить по пунктам все, что было сказано о
чертах, присущих средиземноморской природной среде, то мы заме¬
тим, что условия, характерные для этого пространства (рельеф, кли¬
мат, гидрография, почвы, растительность), не приводя к жесткому
единообразию, все же заставили средневековых людей от Иберий¬
ского полуострова до Анатолии сосредоточить свои жилища и зем¬
ли вокруг возвышенностей. Вредные для здоровья низменности и
горы или плоскогорья (“altipiani”) были предоставлены, напротив,
хотя и рациональным, но крайне экстенсивным формам эксплуата¬
ции, ставшей последовательной только начиная с XIII в., под конт¬
ролем государства и ввиду ее выгодности для крупных светских или
церковных землевладельцев.
Если обратиться к сущности очеловеченного пространства, т.е.
зоны обитания и постоянного произрастания сельскохозяйственных
культур, то можно констатировать, что условия землепользования
начиная с ХИ-ХШ вв., придали средиземноморскому пространству
три основные характерные черты.
626
Во-первых, “традиционная” средиземноморская агрикультура
Пыла обречена на продуманность. Она должна была приспосабли¬
вать свои приемы производства, технологию работы, орошения,
удобрения и мелиорации почвы и т.д. к раздробленности и крайнему
разнообразию типов земель, варьирующему от huerta до каштано¬
вых рощ, и включающему виноградники, зоны неорошаемого или
орошаемого садоводства, злаковые поля. Чтобы ответить па вызов
среды, средиземноморский крестьянин изобретал оригинальные си¬
стемы земледелия15, например, вертикальное выращивание расте¬
ний на трех уровнях, известное под названием coltura promiscua\ То
же самое в области зернового производства. Отнюдь не довольству¬
ясь скромной общей урожайностью, обеспечиваемой двухлетней ро¬
тацией (озимые - чистый пар), земледелец разрабатывал изощрен¬
ные приемы интенсификации производства. Упомянем в этой связи
посев смеси зерен, или mestura и возделывание бобовых для обога¬
щения части наделов, оставляемых под паром. Отсюда следует, что,
если климатические условия средиземноморской среды и не позво¬
ляли включать в цикл ротации настоящие яровые злаки, крестьян¬
ское творчество с помощью таких умелых паллиативных средств
умножало запасы продовольствия, необходимые для выживания по¬
стоянно растущего начиная с VIII в. и вплоть до Черной смерти
1348 г., населения16.
Во-вторых, эта агрикультура, несмотря на свою способность к
обновлению, была обречена на формирование в период позднего
средневековья все более жесткой аграрной цивилизации. Об этом
свидетельствует тот факт, что указанная продуманная организация
мозаики земельных участков в единую экосистему, строящуюся во¬
круг концентирированных мест обитания начиная с XIII—XIV вв., со¬
храняется в неизменном виде вопреки необходимости преобразова¬
ний и приспособления к колебаниям демографической и экономиче¬
ский конъюнктуры.
Третья существенная особенность: продуманная и в то же время
жесткая аграрная цивилизация, созданная в средние века в латинских
странах средиземноморского круга, представляется нам, кроме того,
уязвимой. Почвы подвержены разрушению, растительность - исчез¬
новению. Формирование первоначального равновесия - биогеографы
называют его климаксом - часто не в состоянии воспроизводиться са¬
мо по себе в условиях масштабного ущерба, наносимого человеком,
использует ли он топор для вырубки леса или огонь для расширения
пастбищ. Хорошо известно также, что сельскохозяйственные почвы
обрабатываемых участков, заброшенных вследствие изменений
конъюнктуры, быстро деградируют и это не позволяет в дальнейшем
вернуться к их использованию. Не менее уязвимы орошаемые про¬
странства huerta. В самом деле, организованное орошение предпола¬
* Смешанной культуры - итал. (Примечание переводника.)
627
гает не только наличие нуждающихся в уходе сложных технических
устройств, но и социальных систем коллективного регулирования зе¬
млепользования на этих снабжаемых водой площадях. Широко ис¬
пользуемый и хорошо изученный пример христианского завоевания
бывшего Шарк-аль-Андалуса показывает размах возможного запус¬
тения в результате крупного политического и социального перелома.
Этой уязвимостью объясняется, наконец, наступательный характер
деградировавших растительных форм, таких, как кустарники maquis и
garrigue и “степных” форм в целом.
Выделение трех названных особенностей позволяет между про¬
чим ответить на вопрос, который стоит в заголовке этой статьи. Хо¬
тя Марк Блок в действительности не сформулировал того, что же
собственно следует понимать, в строгом смысле слова, под “аграр¬
ной цивилизацией”, в свете предшествующего анализа становится
ясным, что у нас есть все основания, чтобы рассматривать структур¬
ные составляющие средиземноморских аграрных систем в средние
века в качестве настоящей “аграрной цивилизации”, которая опре¬
деляется с учетом трех типов феноменов:
1. Культурные системы в широком смысле, включая методы
возделывания, типы продуктов, используемые технологии, формы
связи между земледелием и домашним животноводством и т.д.
2. Характерная организация земельных участков, наделов, их
рационального размещения в рамках производственной зоны, кото¬
рая чаще всего в каждом конкретном случае соответствует террито¬
рии деревни.
3. Особая форма взаимоотношений между определяемой таким
образом агросистемой и типом обитания, понимаемого одновремен¬
но как ключевой элемент сельской организации и как общий фон,
на котором происходит формирование и распространение данного
типа социальных связей.
Нам представляется в то же время не менее очевидным, что эта
“средиземноморская аграрная цивилизация” не может рассматри¬
ваться как единый способ производства. Ее анализ показывает, что
она, напротив, обладает высоким уровнем приспособляемости к са¬
мым разным институциональным и политическим контекстам, со¬
храняя при этом оригинальность своего типа. В другой статье мы
уже отметили особое место, которое отвела этой цивилизации Ви¬
зантия17. За последние несколько десятков лет другие авторы доста¬
точно подробно показали, как мусульманский мир, в свою очередь,
разработал собственную модель “трибутарного государства” в рам¬
ках социополитической схемы, полностью отличающейся от соот¬
ветствующих образцов феодального общества латинского Среди¬
земноморья и византийских моделей.
Нам кажется не менее важным, чтобы историки (и в еще боль¬
шей степени археологи) при анализе всего геоисторического комп¬
лекса, основанного на средиземноморской аграрной цивилизации,
628
марались отдавать себе отчет в сложности форм его проявления.
11а фоне одной и той же агросистемы различные способы производ¬
ства на Западе, в Византии и в мусульманском мире указывают па те
нормы социального, политического и религиозного регулирования,
при помощи которых государство и используемые им формы конт¬
роля обусловили существенные различия, наблюдаемые в рамках
едшюй аграрной цивилизации, даже такой сложноструктурирован¬
ной, как средиземноморская аграрная цивилизация средних веков,
контуры которой мы обозначили в этой статье.
'По поводу Марка Блока, аграрной истории и историографии в “Оригиналь¬
ных чертах” см.: Toubert Р. Preface а М. Bloch, Les caracteres originaux de l’his-
loire rurale franchise. 3e ed. P., 1988. P. 5-41 (с библиографией). См. также: Idem.
Marc Bloch e il dopo: la storia agraria e le Annales (1929-1985) // Quademi Storici.
Nuova sere, 1990. N 74. P. 487-499.
’ Havana M. I terremoti d’ltalia. Saggio di storia, geografia e bibliografia sismica itali-
ana. Torino, 1901.
' Археологические исследования средневековых “водоснабжаемых про¬
странств” и их историческая интерпретация составляют сегодня одну из силь¬
ных сторон испанской науки. Среди лучших современных работ (содержащих
подробную библиографию) назовем: Barcelo М. et al. Arqueologia medieval en las
alucras del “medievalismo”. Barcelona, 1988; Idem. El diseco de espacios irrigados en
al-Andalus: un enunciado de principios generales // El Agua en zonas aridas:
Arqueologia e Historia. Almeria, 1989. T. I. P. XIII-XLVIII, а также Kirchner H.,
Navarro C. Objetivos, metodos у pratica de la arqueologia hidraulica // Archeologia
medievale. 1993. XX. P. 121-151 (воспроизведено в: Arqueologia у territorio
medieval. 1. 1994. Jaen. P. 159-182. См., наконец: Barcelo M. El agua que no
duerme. Fundamentos de la arqueologia hidraulica andalusi. Granada, 1995 (с библио¬
графией); Idem. Creer, discipliner et diriger le desordre. Le controle du processus de
travail paysan: une proposition sur son articulation (Xc-XIe siecles) // Histoire et
Societes rurales. 1996. № 6. P. 95-116.
1 Но этим проблемам см.: Poni C. Gli aratri e l’economia agraria nel Bolognese dal
XVII al XIX secolo. Bologna, 1963.
Классической работой о “юстиниановой” чуме является: Biraben J.-N.,
Le GoffJ. La peste dans le haut Moyen Age // Annales E.S.C. 1969. P. 1484-1508, a
сегодня, в особенности, углубленное исследование: Conrad L.I. The Plague in the
Early Medieval Near East. Diss. Princeton, 1981.
(’ Cm.: Tate G. Les campagnes de la Syrie du Nord du IIе au VIIе siecles. P., 1992. T. I.
(IFAPO Bibl. archeol. et hist. T. CXXXIII).
' См., в частности, палинологические анализы, проведенные на основе отбора
проб в поселениях озерной местности на оз. Монтерози, недалеко от виа Ау-
релиа: Hutchinson G.-E. et al. Ianula - An Account of the History and Development
of the Lago di Monterosi, Latium, Italy // Transactions of the Amer. Philos. Soc. New
Series. Vol. 60. Part 4. 1970.
s Относительно проблем генезиса средиземноморских кустарников и первых
текстуальных оценок см., в частности: Toubert Р. Les structures du Latium medie¬
val. Roma, 1973 (переизд.1993). T. I. P. 183-187.
4 Состояние вопроса см.: Toubert P. La part du grand domaine dans le decollage
economique de l’Occident (VIIIe-Xe siecles) // La croissance agricole du haut Moyen
Age. 1988. Flaran 10. Auch, 1990. P. 53-86.
629
10 Проблемы демографического анализа полиптиков раннего средневековья
являются предметом нескольких серьезных работ Ж.-П. Девреи, которые со¬
браны воедино в кн.: Devroey J.-P. Etudes sur le grand domaine carolingien.
Aldershot, 1993 (Variorum Reprints. Collected Studies Series, 391).
11 Идея “возрождения X века” была высказана в весьма привлекательной фор¬
ме в статье: Lopez R. Still another Renaissance? // Amer. Hist. Rev. LVII
(1951-1952). P. 1-21 и в книге: The Tenth Century: a Symposium / Ed. R. Lopez //
Mediaevalia et Humanistica. IX. 1955.
12 Начиная с 80-х годов XX в. ряд конференций были посвящены сопоставле¬
нию региональных особенностей и подведению историографических итогов
по проблеме “инкастелламенто”. Кроме хорошо известной серии конферен¬
ций CASTRUM (от CASTRUM 1 до CASTRUM 7. Рим; Мадрид, 2002) следует
назвать: Castelli: Storia е archeologia. Cuneo, 1981; Lo scavo archeologico di
Montarrenti e i problemi dell’incastellamento medievale. Esperienze a confronto.
Siena, 1988; L’incastellamento vint anys depres. Gerona, 1992; L’incastellamento:
confronto fra societa feudale e non feudale nel Mediterraneo occidentale. Roma, 1994.
Акты двух последних конференций изданы: L’incastellamenlo / Ed. М. Barcelo,
Р. Toubert. Roma, 1998 (Collection de FEcole franqaise de Rome. Vol. 241).
13 Toubert P. Les structures... T. I. P. 332 и далее.
14 См.: Sereni E. Histoire du paysage rural italien. P., 1964.
15 Об аграрных системах и сельских ландшафтах, связанных с “coltura promis-
cua’’, см. классические работы: Desplcmques Н. II paesaggio rurale della coltura
promiscua in Italia // Rivista geografica italiana. LXVI. 1959. P. 29-64 и Id.,
Campagnes ombriennes. Contribution a l’etude des paysages ruraux en Italie centrale.
these, P., 1969.
16 Критику редукционистского подхода к “двухлетней ротации”, а также более
конкретное и тонкое исследование практики получения сельскохозяйствен¬
ной ренты от паров при возделывании злаков в прединдустриальный период
см., в частности: Sigaut Fr. L’evolution technique des agricultures europecnnes
avant l’epoquc industriclle // Rev. archeol. du Centre de la France. 27. 1988. P. 8-^H;
Idem. La jach6re dans les agricultures pre-conlemporaines de l’Europe // La jachere
en Afrique de 1’Ouest. P., 1993. P. 113-123.
17 Cm.: Toubert P. Byzantium and the Mediterranean Agrarian Civilization // Economic
History of Byzantium / Ed. A. Laiou et al. Wash., 2002. Vol. 1. P. 377-391.
Перевод с французского
СЕМЬЯ
Юрген Шлюмбом
УСТОЙЧИВЫЕ МИФЫ И ИЗМЕНЧИВЫЕ ПРАКТИКИ.
“КРЕСТЬЯНСКИЙ ДВОР”
И БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ В ГЕРМАНИИ*
Если Фредерик Ле Плей (1806-1882) может считаться отцом со¬
циологии семьи, то Вильгельма Генриха Риля (1823-1897) обычно
называют основателем Volkskunde (т.е. исследований по фольклору
и этнографии Германии и других частей Европы). Оба этих ученых,
публиковавших свои труды после революции 1848 г. преимущест¬
венно в Германии и Европе, значительно различались между собой
в методологии. В то время как Ле Плей основывался на твердых эм¬
пирических данных, Риль применял методы наблюдения и рассказа,
часто в стиле эссе или даже в импрессионистской манере. Тем не ме¬
нее у обоих из них общими были некоторые основополагающие це¬
ли и задачи:
1. Социальные науки дожны быть тесно связаны с социальной
политикой;
2. Семья является главной ячейкой общества; правильный поря¬
док в домохозяйстве является необходимым основанием стабильно¬
сти в государстве и в обществе в целом;
3. Хорошо организованная семья базируется на нераздельном
владении недвижимостью; неравенство среди членов семьи является
характерной чертой ее внутренней структуры; семья должна вклю¬
чать в себя несколько поколений: дедов, родителей и детей.
В своей первой значительной книге “Буржуазное общество (Die
btirgerliche Gesellschaft), опубликованной в 1851 г., Риль1 разделил со¬
временное общество на два противоположных лагеря, в каждый из
которых входили два класса, или, говоря точнее, сословия:
liiirgertum (средний класс, или буржуазия) и vierter Stand (четвертое
сословие, или пролетариат) являлись силами преобразований, в то
* J Hr gen Schlumbohm. Strong Myths and Flexible Practices: House and Stem Family in
Germany.
631
время как крестьяне и аристократия были силами инерции {Mochtc
des Beharrens). Не случайно из всех четырех классов на первом мес
те в книге оказались крестьяне. Для Риля крестьяне {Вайет1) вопло
щали современную историю - они являлись консервативной осно
вой германской нации. Он был, однако, уверен, что далеко не вес
германские деревни представляли собой тот мол, о который разби¬
вались революционные волны. А потому он подразделял крестьян¬
ство на крестьян “доброго состояния” {Вайет von guter Art), с одной
стороны, и на деградировавших, с другой {entarteter Bauer). Первые
были Hofbauern (домохозяевами, т.е. содержателями собственного
семейного хозяйства), строго придерживавшимися принципов нераз¬
дельной наследственной собственности и святости семьи. Вторые
испытывали на себе возрастающее влияние рыночных отношений и
часто в еще большей степени - домашней мануфактуры, так же как
и дробления земель в результате их долевого наследования3.
В 1855 г. Риль опубликовал книгу, озаглавленную “Семейство”
(Die Familie)4. Он считал авторитет и благочестие главной мораль¬
ной основой семьи. Авторитет приходится на долю отца, и другие
члены семьи обязаны ему благочестием и защитой. Если власть от¬
ца в семье будет падать, государство вскоре станет неуправляемым -
и здесь Риль указывал на французов. Гражданская власть может
быть установлена только путем восстановления авторитета в семье.
Риль по существу имел в виду семью не в узком смысле слова как су¬
пружескую пару, а всех членов “общего домохозяйства” {das game
Haus). Он считал, что не только родители и дети входят в дом, но
также слуги и старшее поколение. Если включение слуг, часто про¬
исходивших из бедных семей, являлось важным средством их социа¬
лизации, то присутствие представителей старшего поколения было
важно для передачи обычаев от поколения к поколению и для под¬
держания чувства традиций. Здесь Риль снова в скрытой форме об¬
ращается к тому, на что он уже нацеливал внимание, говоря о кре¬
стьянах “доброго состояния” в своей предыдущей книге: “совмест¬
ное проживание дедов, отцов и детей наиболее стабильно в сельской
местности, если недвижимость носит нераздельный характер”5.
На самом деле Риль не отличался последовательностью в своих
рассуждениях. Его усилия были сконцентрированы на том, чтобы
сделать обобщающий вывод путем сведения воедино достаточно
разнородных наблюдений, относящихся к разным регионам и раз¬
ным временам. Его даже не особенно волновали явные противоре¬
чия. В “Семействе” он объявлял “социальное неравенство законом
природы”, которое в определенной степени может быть приложимо
к отношениям между мужчинами и женщинами: “жена подчинена
авторитету мужа. Так было заведено от начала существования мира
и таковым останется”. Доказывает высказанное положение Риль
следующим образом: “жена оставляет свое имя и принимает имя му¬
жа. Это происходит потому, что одновременно оно является и родо-
632
Ш.1М именем, которое живет в череде поколений”6. Похоже, что ом
иг помнит того, что в своей же книге “Буржуазное общество” он нс
пользовал противоположное свидетельство, чтобы подтвердить ут-
иерждение о том, что для настоящего крестьянина родовое хозяйст-
мп I ()|>аздо важнее каких-либо личных эмоций: “в районах, где до сих
мир преобладают старые крестьянские обычаи, процент количества
Краков по расчету среди крестьян столь же высок, сколь среди прин¬
цем и лордов. Сначала идет слияние собственности, а лишь потом -
« лаяние сердец. Если в Вестфалии наследница выходит замуж, то да-
■|\г практика смены имени показывает, что наследуемая собствен¬
ность ценится более всего. Ведь в данном случае муж берет имя же¬
ны, которая передала ему наследство...; и он смиренно прибавляет к
(моему собственному имени окончание пе, что было принято для
имени жены”7.
В “Семействе” Риль превозносил совместное проживание пред-
» 1нмигелей нескольких поколений как особенно высокую мораль¬
ную ценность и рисовал “домохозяйство” в идиллических тонах:
"благословен тот дом, в котором дети, сидя на коленях у бабушки,
могут слушать семейные предания, и старики снова приносят поль-
»у, потому что старшее поколение живет между внуками и правну¬
ками. В городах, однако, старшие и младшие поколения обычно не¬
совместимы, и одна из причин этого в том, что “дух современности
полностью пронизан денежной экономикой”, ведущей к индивиду¬
альному предпринимательству. “Во всем мире только и существует,
что одна злобная теща, и каждый думает, что она-то ему и доста¬
лась. Вам больше нравится этот образ или другой, согласно которо¬
му дом целокупен и благословен лишь тогда, когда прабабушка, ба¬
бушка, дети и внуки живут вместе в согласии, и если и слуги чувст-
иуют себя как в родном доме?”8.
Риль недвусмысленно подчеркивает, что домохозяйство осно-
млно на неравенстве и что отцы должны в нем править, но он в за¬
вуалированной форме - самим эмоциональным тоном своего из¬
ложения - еще и восхваляет это доминирование и неравенство.
Хотя он критикует современные средние классы за сведение ин¬
тимности семейной жизни исключительно к малой супружеской
семье, он обращается к эмоциональным взглядам на семью, столь
«пачимым для его читателей, и пытается перенести эту ауру на
большое “домохозяйство”. Таким образом, оно оказывается пред¬
ставленным через “дружелюбную атмосферу во всем большом
доме”9. Риль не придавал значения тому, что ранее уже нарисовал
совершенно иную картину в своем “Буржуазном обществе”:
«Крестьянин далек от всей современной сентиментальности и от
романтических эмоций [...]. Семья священна для крестьянина, но
чувствительная любовь родителей, братьев и сестер, а также суп¬
ругов, которая принята среди образованных людей, не будет об¬
наружена в крестьянской среде. Это хорошо установленное ут¬
633
верждение, и я опасаюсь, что в сельской местности неуважение
взрослых детей к престарелым родителям совершенно обычно,
особенно когда пожилые родители передают всю собственность
детям, которые, в свою очередь, обязаны оказывать им поддерж¬
ку, т.е. их кормить и заботиться о них до самой их смерти. Чем
оборачивалась эта поддержка, видно из крестьянской поговорки:
“лучше не снимай с себя одежды перед тем, как лечь спать”»10.
Это гораздо менее идиллический взгляд на совместное прожива¬
ние престарелых родителей с молодым поколением, чем выска¬
занный в “Семействе”; и пример был выбран Рилем как раз из
превозносимой им практики нераздельного наследования недви¬
жимости, практикуемого крестьянами “доброго состояния”!
Риля как ученого критиковали уже современники и ближе к
концу его жизни воспринимали его все менее и менее серьезно. Од¬
нако как писатель он был чрезвычайно популярен11. В частности,
его “Буржуазное общество” и “Семейство” переиздавались множе¬
ство раз и пользовались уважением в широкой аудитории из пред¬
ставителей среднего класса. Дисциплина “Народная история”, кото¬
рую Риль пытался основать, так и не появилась в германских уни¬
верситетах до 1930-х годов, тем не менее она имела успех в среде об¬
разованной публики и проникала в местные и общегерманские ассо¬
циации и музеи уже во второй половине XIX в.12
* * *
Другие дисциплины разделяли и усиливали веру в то, что кресть¬
янское земельное домохозяйство основано на нераздельном насле¬
довании недвижимости. В конце XIX столетия немецкие ученые,
изучавшие общество, начали широкомасштабное исследование кон¬
кретных практик наследования в различных регионах и их влияния
на распределение недвижимости. Конечно, некоторые специалисты
выступали за долевое наследование13. Однако сторонники нераз¬
дельного наследования, как представляется, обладали намного боль¬
шим влиянием. Цитируя Токвиля и Ле Плея, чтобы подчеркнуть по¬
литическое соответствие наследственного права, Август фон Мяс¬
ковский сделал обзор того, как в Германии передаются по наследст¬
ву и распределяются земли. Его выводы сводились к тому, что по
экономическим, социальным и политическим причинам
Anerbenrecht, или передача неразделенной хозяйственной недвижи¬
мости единственному наследнику, должна усиливаться. “Хранение
земли в семье в ее нераздельном состоянии” и преобладание круп¬
ных и среднего размера крестьянских хозяйств понимались как на¬
ходящиеся в прямой зависимости друг от друга14. Исследования в
этой области являлись одним из главных направлений социальной,
экономической и аграрной истории в Германии вплоть до XX столе¬
тия. Макс Серинг был ведущим ученым этого направления, и он так¬
же был несомненным защитником недолевого наследования15.
634
И 1(М() с годы нераздельное наследование превозносилось как “осо
и,Hi черта германского нордического мира и его расы”16.
11српые немецкие социологи-аграрники находили, что Hof idee,
I с. идея сохранения крестьянского хозяйства во владении одного
1>пдл, являлась ведущим принципом в поведении крестьян. В 1920 г.
некоторые выражали этот взгляд примечательно “сухим” экономи¬
ческим языком: “Семья, собственность и предпринимательство яв-
'| я к )тся, по большей части, единым целым [...]. Согласно глубоко
укоренившейся традиции, земля является собственностью всего ро¬
да целиком, и индивид, ее обрабатывающий, оказывается, так ска-
ыть, только лишь уполномоченным представителем своего рода, и
полому он считает [...] сохранение хозяйства в роду самой важной
целью своей экономической деятельности [...]17. В 1930-е годы со¬
циологи использовали более выразительный язык: “Немецкий кре-
i и,янин есть по существу Hofbauer (т.е. крестьянин, имеющий семей¬
ное хозяйство), держатель родовой собственности, которая его обя-
и.шает, определяет его образ жизни и обеспечивает преемствен¬
ность разных поколений”. Обычай долевого наследования является
пагубным. “Поскольку хозяйство считается неделимой родовой соб¬
ственностью, идея семейного хозяйства {Hofgedanke) укоренена во
многих поколениях”18. О том, что образ “настоящего” крестьянина
являлся конструктом XIX и XX столетий, а не просто развитием пре¬
дыдущей концепции, свидетельствуют указания знатоков законода¬
тельства середины XIX столетия на отсутствие у категории Bauer
преемственности от прежних времен, поскольку аграрные реформы
Iл конодательно уничтожили различия в сословных статусах и фео¬
дальную привязанность к земле19.
Накануне Первой мировой войны и после нее все большее чис-
ио немецких публицистов и ученых испытывали отвращение к сов¬
ременному городскому обществу, капиталистической экономике,
демократии и социализму. Они вновь открыли “настоящую” кресть¬
янскую жизнь как альтернативный образец культуры20. Такова бы-
иа интеллектуальная атмосфера, в которой стало возможным воз¬
рождение Рил я в немецкой истории и социологии21.
* * *
Многие из этих идей были заимствованы нацизмом, и не только
и пропаганде, но также и в законодательстве. Действительно, в не¬
которых местностях Германии наследственное право не препятство¬
вало неделимости крестьянских наделов вплоть до XX в., которая
поддерживалось либо путем специального регулирования хозяйств,
я ибо благодаря свободе завещательных распоряжений с малыми
правовыми ограничениями. Однако в сентябре 1933 г. нацистское
правительство выработало Reichsevbhofgesetz (имперский закон о на¬
следовании хозяйства), которое сделало неделимость крестьянских
наделов законодательной нормой во всей Германии22. Все хозяйст¬
635
венные угодья, которые могли обеспечить семью, обычно равняв
шиеся 7,5 га, но не превышавшие 125 га, были объявлены ErbhoJ
(наследственным владением ) и должны были быть зарегистрирова
ны в списке (Erbhoferolle) властями. Только владелец такого хозяи
ства (Erbhof) мог называться Bauer (крестьянин), владельцы более
мелкой или же более крупной недвижимой собственности называ¬
лись Landwirt (фермер), что было гораздо менее почетно. Крестья¬
нин (Bauer) должен являться немецким гражданином и иметь “не¬
мецкую или родственную ей кровь”; лица, у которых в роду с 1800 г.
встречались предки с “еврейской или цветной кровью”, полностью
из этой категории исключались23. Кроме того, крестьянин {Bauer)
должен был быть благочестив и способен управлять хозяйством.
Никто не мог владеть несколькими Erbhufe, и Erbhof был неде¬
лим, являлся семейным держанием. Это означало, что земельно-се¬
мейная связь, или, в нацистской терминологии, связь “крови и поч¬
вы” (Blut und Boden), была установлена законодательно. Более того,
“правильный” наследник устанавливался, по крайней мере в принци¬
пе, законодательным путем. Преимущество отдавалось мужчинам,
наследовавшим по прямой линии. Если сына не имелось, то брат или
племянник почившего крестьянина предпочитался его дочери. Мест¬
ное законодательство позволяло делать выбор только между стар¬
шим и младшим сыном как наследниками. Если крестьянин {Bauer)
не имел подходящего в наследники сына, он получал возможность
выбрать другого наследника, не обязательно законного, если он мог
представить к тому основания, подтверждавшиеся в судебном поряд¬
ке. Те из детей крестьянина, которые не наследовали хозяйство, по¬
лучали образование и свою часть движимого наследства в зависимо¬
сти от возможностей хозяйства. Вдова владельца хозяйства имела
нрава на Altenteil (вдовью долю), и, таким образом, о ней должны бы¬
ли проявить в хозяйстве заботу. Последующие законодательные ус¬
тановления предписывали, что Erbhof может быть продан или зало¬
жен только с согласия соответствующей судебной инстанции и что
он защищен от произвольной передачи по наследству.
В преамбуле к закону декларировались его основные цели:
“Имперское правительство хочет сделать крестьянскую кровь ос¬
новой Германской нации путем охраны древних германских обыча¬
ев наследственного права. Крестьянские хозяйства должны быть
защищены от обременительных задолженностей и разделов в ре¬
зультате наследования таким образом, чтобы они постоянно оста¬
вались в руках свободных крестьян {Вайет) как патримональная
собственность линьяжа”24. Однако ведущий специалист в этой об¬
ласти Макс Серинг критиковал закон, прямо указывая, что тот
противоречит крестьянским обычаям. Кроме всего прочего, он го¬
раздо менее гибок, чем крестьянские практики. Говоря более опре¬
деленно, даже в районах с недолевым наследованием, дети, остав¬
шиеся без наследства, обычно получали гораздо более существен-
636
nyio компенсацию, чем это разрешалось законом. И помимо этого,
дочери и жены обычно имели больше прав25. Преамбула к закону,
похоже, подразумевала, что иные обычаи были либо не древними,
'Iибо не германскими, либо ни теми, ни другими. Но в этом нацист¬
ских законодателей поддержали, точнее говоря, предвосхитили,
многие ученые в области аграрных исследований: социологи,
фольклористы, географы, историки.
Удалось ли “имперскому закону о наследовании хозяйства”
(Kcichserbhofgesetz) установить обычай недолевого наследования
(Anerbensitte) в районах, где такого обычая прежде не существовало,
и ввести более жесткие практики там, где некоторые формы такого
наследования были традиционными? По этому вопросу вплоть до
настоящего времени было проведено лишь очень малое количество
серьезных исследований. В частности, для районов, где практикова-
мось долевое наследование, введение закона вряд ли изучалось. Од¬
нако уже из данных статистики понятно, что количество хозяйств и
»смель, включенных в список наследственных хозяйств, было значи¬
тельно меньшим в районах с долевым наследованием, т.е. в большей
части Западной и Южной Германии. В какой-то степени это отража¬
ет земельную раздробленность, которая сделала многие хозяйства
слишком малыми для того, чтобы их учитывать как Erbhof. Но есть
свидетельства того, что в тех районах, где недолевое наследование
оыло традиционным, крестьяне добивались регистрации своих хо¬
зяйств в качестве Erbhof более часто, чем где бы то ни было еще26.
Для двух районов северовосточной Германии, где недолевое насле¬
дование было обычным, недавнее скурпулезное исследование по¬
могло выяснить, что на практике применение закона было гораздо
I ибче, чем это предполагалось согласно букве закона. Не только
наиболее жесткие условия были подправлены последующими поста¬
новлениями, но изначально суды интерпретировали закон по-разно¬
му. В абсолютно преобладающем количестве случаев суды давали
положительный ответ на запросы в отношении выбора наследников
и совершении сделок по передаче хозяйства в другие руки при жиз¬
ни хозяина, а также и в других казусах, таких, как заклад земли или
продажа ее части. Было гораздо проще попасть в перечень Erbhof
чем быть из него исключенным. В решениях вопросов о престаре-
и ых суды проявляли тенденцию затруднять их уход из усадеб, воз¬
можно, потому, что их преемственнику было дороже выплатить
уходящему на пенсию владельцу денежную сумму наличными, чем
дать ему кров, кормить его и одевать. В данном случае большая се¬
мья, действительно, получала поощрение27. Одна из причин гибко¬
сти в применении закона состояла в том, что “имперским законом о
наследовании хозяйства” были созданы особые суды, где в низшей
инстанции вместе с председателем - профессиональным судьей ра¬
ботали по двое крестьян. На практике экономические резоны явля¬
лись основополагающими в принятии всех решений, и это шло в рус-
637
ле настойчивого стремления правительства увеличить производство
пищевых продуктов, чтобы быть менее зависимым от импорта.
К тому же нацистские власти не скрывали, что им бы не хотелось
вызвать крестьянское недовольство при слишком прямолинейном
следовании букве закона, ведь во многих частях Германии именно
крестьяне с самого начала поддерживали нацизм.
* * *
Итак, даже нацистскому правительству оказалось сложно уста¬
новить по всей Германии закон об Erbhof как о неизменном объеди¬
нении всех частей земельного владения и всех строениях, принадле¬
жащих хозяйству, и привязать все это к определенному линьяжу.
Нам остается только задаться вопросом, совпадал ли вообще идеал,
так распространеный среди любителей крестьянских традиций из
представителей среднего класса, с действительными крестьянскими
приоритетами и практиками, и если да, то до какой степени. Не так
легко дать на это исчерпывающий ответ. Ведь после крупномас¬
штабных исследований конца XIX и начала XX столетия, давших
обобщенную картину типичных практик наследования того времени
на региональном уровне, детализированное изучение такого рода
практик начинается лишь сейчас, по крайней мере применительно к
Германии2*.
Дэвид Сэбпан проделал углубленное исследование деревни Ни-
кархаузен (Вюртемберг, Южная Германия) за период XVIII-XIX вв.
Вывод, к которому он в результате пришел, совершенно противопо¬
ложен доморощенной мудрости Hofidee: “Говорят, что одна из хара¬
ктерных черт крестьян - эго заинтересованность в удержании соб¬
ственности в роду. Нет абсолютно никаких свидетельств о том, что
в Никархаузенс какие-то части собственности рассматривались как
родовая собственность или общее домохозяйство”. “Патримональ-
ность никогда не понималась в смысле изначального объединения
домохозяйства, собственно двора и земли. Не было также каких-то
трансцендентных задач, на которые бы работали все члены семьи,
оставаясь верными им из поколения в поколение”. Вместо этого
крестьяне часто обменивали, покупали и продавали различные час¬
ти надела; это было выгодно для домохозяйств и не мешало малому
количеству преуспевающих крестьянских семей утвердить себя в ка¬
честве могущественной деревенской элиты, остававшейся достаточ¬
но стабильной во многих поколениях, особенно в XIX в.29
Сейчас уже можно утверждать, что слабость симпатий к идее со¬
хранения неделимого крестьянского хозяйства в роду (Hofidee) яви¬
лась здесь результатом существования эгалитарной системы долево¬
го наследования, установленной вюртембергским законодательст¬
вом и практиковавшейся в Никархаузене. Это как раз совпадает со
взглядом Риля на “вырожденческое” крестьянство. Таким образом,
особенно важно исследовать крестьянские практики и ценности в
638
районах с недолевым наследованием30. Здесь можно было бы по
крайней мере ожидать, что удастся обнаружить те связи, которые
прикрепляли каждую семью к ее земельному держанию на протяже¬
нии ряда поколений.
^ ^ ^
Церковный приход Бельм около г. Оснабрюка, который мне до¬
пелось изучить за период с 1650 по 1860 г., может считаться класси¬
ческим примером района, в котором практиковалось единонасле¬
дие. Домохозяйство, или “крестьянский двор” (.Hof) рассматривалось
как неделимое единство дома, усадьбы и земельных владений31. За
небольшим исключением такие объединения оставались неизмен¬
ными и даже могут быть прослежены в глубь времен вплоть до XVI
и XV вв. В течение всего рассматриваемого периода в девяти дерев¬
нях прихода было около 100 больших хозяйств (Hof), в то время как
число более мелких владений возросло с 65 в середине XVII в. до 80
м 1800 г.32 Как правило, даже семейное имя владельцев этих хо¬
зяйств оставалось неизменным на протяжении всех поколений. Это
является прекрасным примером “крестьян доброго состояния” в по¬
нимании Риля. И Фредерик Ле Плей мог сослаться на этот же рай¬
он, говоря: “[...] семьи сохраняются с незапамятных времен, объеди¬
ненные общим земельным держанием”33.
Действительно, в приходе Бельм хозяйства переходили из рук в
руки исключительно внутри рода, путем наследования и брака. Их
очень редко продавали на сторону. Даже части земли, находившиеся
в индивидуальном владении, редко предлагались на рынок. Однако
присмотревшись более пристально, мы обнаружим, что только в 38%
всех случаев, когда земельная собственность сменила хозяина34, она
перешла от отца к сыну33. В 13% случаях хозяйство брали в свои руки
дочери. Тогда к их мужьям переходило принадлежавшее женам родо¬
вое имя; к собственному имени мужа могли прибавлять “урожден¬
ный” (geborener), точно так же, как, по сообщению Риля, это происхо¬
дило в Вестфалии36. Таким образом, цепочка наследования была от¬
нюдь не столь патрилинейной, как это можно было бы изначально
предположить на основе повторяющихся имен владельцев хозяевств.
Можно с уверенностью сказать, что в большинстве тех случаев, когда
дочь становилась наследницей, сыновья, видимо, отсутствовали, по¬
скольку в соответствии с региональным законом в противном случае
при передаче наследства отдавалось бы предпочтение младшим сы¬
новьям. Но в одном из четырех случаев, когда хозяйство было пере¬
дано дочери, мы точно знаем, что у нее был здравствующий брат.
'Гак, вне зависимости от того, был ли наследником сын или дочь, до¬
мохозяйство (Hof) оставалось в родовом владении.
В 36% других случаев хозяйства наследовались через повторные
браки: либо мужа (21%), либо жены (15%)37. Если оставался ребенок
от первого брака, то новый супруг был лишь временным держате¬
639
лем земли (Interimswirt) и распоряжался земельным держанием лишь
до достижения наследником совершеннолетия (25-30 лет). Таким
образом, передача домохозяйства (Hof) в другие руки была лишь
временной. Если, однако, от предыдущего брака не было потомства,
то новый супруг полностью получал все права на владение хозяйст¬
вом без каких-либо временных ограничений. Так было и в том слу¬
чае, если жена переживала своего супруга, и даже если ее умерший
супруг был прямым наследником владения. Это было важным отли¬
чием от многих других крестьянских сообществ, практиковавших
недолевое наследование, и оно было в пользу вдов, поскольку муж¬
чин всегда предпочитали в качестве наследников. Во многих регио¬
нах права вдов были намного более ограничены38.
В результате тех обширных наследственных прав, которые име¬
ли вдовы и вдовцы прихода Бельм, передача хозяйства в пределах
линьяжа прерывалась, если наследник умирал, вступив в наследст¬
венные права, но еще не успев завести потомство. В этом случае ос¬
тавшийся супруг должен был вступить в новый брак и позднее оста¬
вить собственность в наследство ребенку от второго брака. Лицо,
вступавшее в брак с владельцем домохозяйства, должно было, одна¬
ко, взять имя супруга или супруги (фактически имя оказывалось бо¬
лее связанным с самой усадьбой, чем с родом или линьяжем). Толь¬
ко в исключительных случаях братья и сестры покойного могли на¬
следовать хозяйство, которое, в конечном счете, являлось собствен¬
ностью именно их предков. Это соответствовало законодательству
Оснабрюка.
Однако мы вправе заподозрить, что такой закон и его практиче¬
ское применение были навязаны крестьянам правительством и зем¬
левладельцами. И действительно, власть землевладельцев над кре¬
стьянами в районе Оснабрюка была более сильной, чем во многих
других районах Германии к западу от Эльбы. Она была уничтожена
только аграрными реформами XIX столетия. И правительство, и зе¬
млевладельцы оказывались, по-видимому, более заинтересованы в
восполнении урона, который наносила высокая смертность среди
владельцев хозяйств, чем в сохранении усадеб в руках членов опре¬
деленного рода. Подлинное значение для них имела лишь возмож¬
ность хозяйства (Hof) платить налоги и пошлины.
В соответствии с законом крестьянский ребенок от первого бра¬
ка имел преимущества в качестве наследника имения по сравнению
с детьми от последующих браков. В большинстве случаев крестьяне
в местечке Бельм действительно следовали этому правилу. Но, тем
не менее, не всегда. По крайней мере в шести случаях после смерти
лица, унаследовавшего хозяйство, оно перешло не к его ребенку, а к
детям от второго брака его супруга или супруги. Это означает, что
не всегда в 31 случае, о котором точно известно, что наследник не
является ни потомком, ни супругом прежнего хозяина, это объясня¬
лось вымиранием его рода или законодательным решением. Неко-
640
input* из них оказываются результатом свободного выбора самих
крестьян. В ряде случаях речь идет о лице, которое, по закону, долж¬
но оыло бы унаследовать имение своих родителей, женившись на
наследнике другого хозяйства. Поскольку существовали строгие
правила, согласно которым никто не мог быть владельцем двух име¬
нии, законный наследник мог предпочесть вступить в брак с членом
другого домохозяйства в молодом возрасте, чем ожидать достиже¬
ния 25 или 30 лет, когда его приемный родитель должен будет вый¬
ти па пенсию. К тому же, когда законный наследник отказывался от
наследства, он мог рассчитывать на большую по размеру компенса¬
цию, чем другие дети, покидавшие родительскую усадьбу. Это помо¬
гало ему стать завидной брачной партией для владельца другого до¬
мохозяйства. Для отца или мачехи такое решение законного наслед¬
ника - в случае наличия у них своих детей - имело то преимущество,
что они могли оставаться хозяевами своего имения как угодно дол¬
го, вместо того чтобы выходить на пенсию по достижении этим за¬
конным наследником от первого брака совершеннолетия. Этого
должны были желать многие из них: поскольку вдовы и вдовцы на¬
ходили себе пару обычно моложе себя, и многие из этих временных
держателей (Jnterimwirt) достигали лишь иятидесятилетнего или да¬
же сорокалетнего возраста, когда им пришлось бы уходить от дел.
Естественно, что некоторые супружеские пары были бездетны
или все их дети умирали в раннем возрасте. Если мы посмотрим на
эти случаи, то обнаружим, что близкие родственники, в первую оче¬
редь племянники и племянницы, избирались бездетными супругами
в качестве наследников. Это не было неожиданностью для тех, кто
являлся сторонником концепции '‘идеального” домохозяйства
(.Hofidee). Если вглядеться более пристально, то обнаружится, что
наследник мог быть избран как из числа родственников как жены,
гак и мужа. Более того, при выборе наследника не имело значения,
был ли кандидат прямым потомком из младшего поколения или он
был лишь лицом, состоящим в браке с таким потомком.
И снова мы могли бы предположить, что это является результа¬
том наследия феодальной системы, а не собственного выбора кре¬
стьян. Действительно, в ситуациях такого рода законодательство
Оснабрюка давало землевладельцу больше власти для вмешательст¬
ва в дело, чем тогда, когда крестьянин передавал собственность род¬
ному ребенку. Один хорошо документированный конфликтный слу¬
чай дает нам более ясное понимание собственно крестьянского осоз¬
нания проблемы. Около 1800 г. самое большое хозяйство в приходе
Бельм, называемое Мейер (Meyer zu Belm), принадлежало вдове, вы¬
данной некогда замуж за ее хозяина, и имевшей от брака с ним одно¬
го оставшегося в живых ребенка - ‘'слабоумную” дочь. Выявилось
несколько кандидатов в наследники, некоторые из них были родст¬
венниками покойного мужа или родней старшего поколения вла¬
дельцев этого земельного держания, в то время как другие являлись
родственниками самой вдовы или других лиц, связанных с владель¬
цами усадьбы брачными узыми. Кандидат - потомок предыдущих
владельцев этого хозяйства эмоционально обращался к суду с тем,
чтобы домохозяйство (Hof) оставалось в его линьяже. Он, вернее,
его адвокат, настаивал на принципе кровного родства (Gebliit), по
которому и следовало бы решать дело. Ближайший потомок (das
nochste Gebliit) и должен быть наследником, и ни при каких обстоя¬
тельствах хозяйство не должно переходить к кому-либо, кто принад¬
лежал к совсем иному роду (ein ganzfremdes Gebliite). Но другие кан¬
дидаты боролись за свои права так же рьяно, хотя их права никак не
были сравнимы с принципом сохранения земли в линьяже. После
продолжительной тяжбы дело было выиграно родственником неко¬
его лица, которое вступило в брак с держателями усадьбы Meyer Hof
в предыдущем поколении; его успех объяснялся, по крайней мере
отчасти, тем, что он решил вступить в брак с дочерью брата вдовы.
Действительно, решение суда исключить кандидата, бывшего
прямым потомком предыдущих хозяев, и отдать предпочтение тому,
кто имел отношение к наследству лишь вследствие брака, исходило,
похоже, во многом от владельца этого держания и основывалось на
законодательстве, относящемся к несвободным крестьянам. Но кре¬
стьяне, вовлеченные в этот конфликт, ни в коем случае не были еди¬
нодушны в своем желании сохранять хозяйство в линьяже. По сути
дела они использовали эту концепцию лишь в той степени, в какой
она служила их желаниям и интересам. Тем не менее, как правило,
крестьяне в приходе Бельм передавали свою собственность близким
родственникам. Но эти родственники не всегда были связаны с линь-
яжем предыдущих владельцев. То, как вдова Майер вела себя в ука¬
занном случае, скорее предполагает, что оставшийся в живых член
супружеской пары, от которого зависело решение, даже если он
был связан с хозяйством только через брак39, был склонен в первую
очередь принимать во внимание своих кровных родственников.
Итак, детальное рассмотрение реализации на практике принци¬
па единонаследия в крестьянской среде вызывает сомнения в спра¬
ведливости утверждения, что образ действий крестьян всегда осно¬
вывался единственно на идее сохранения хозяйства в роду (Hofidee).
Конечно, земельное владение было исключительно важным для
крестьян везде и всегда. Но это не обязательно должна была быть
только земля, которую обрабатывали родители и предки, хотя час¬
то именно так и было. Несмотря на обилие пустующих земель, во
многих общинах доступ к земельным угодьям осуществлялся путем
наследования или через вступление в брак, особенно если хозяйство
было в нераздельной собственности, а земельного рынка практиче¬
ски не существовало. Однако в ряде ситуаций некоторые из кресть¬
ян отдавали предпочтения не земле, которую они наследовали в сво¬
ей семье, и, по мнению односельчан, подобное поведение считалось
вполне приемлемым40.
642
'Г' 'J'
В какой степени единонаследие приводило к формировании) боль¬
шой, многопоколенной семьи (stem family) в рамках единого домохо-
ыйства? Важным отличием от понимания большой семьи Ф. Ле 11леем
является то, что в районе Оснабрюка крестьяне, дожившие до ножи
пых лет, не оставались владельцами своих хозяйств и полновластными
их хозяевами до самой смерти. Обычно держание передавалось наслед¬
нику сразу же после его вступления в брак41. Поскольку в связи с этим
младший сын в целом чаще предпочитался в качестве наследника, отец
оказывался в возрасте уже около 60 лет к тому времени, когда выбран¬
ный им наследник достигал общепринятого брачного возраста, если
это был его родной сын. Но ситуация была совершенно иной, когда в
качестве временного держателя надела выступал отчим наследника.
Гак или иначе, но в Бельме мы не смогли обнаружить находящихся в
браке детей, которые жили бы под властью отца в его же доме.
В соответствии с законами Оснабрюка, крестьяне, ушедшие на
покой, имели право сохранить за собой в узуфрукте прожиточный на¬
дел (Leibzucht или Altenteil) в размере до 76 части всей земли. В боль¬
шом домохозяйстве имелся особый дом для ушедших на отдых ее
бывших хозяев. Таким образом, представители разных поколений
могли вести свое домохозяйство врозь. Однако, просмотрев материа¬
лы переписей, мы обнаружим, что подобный путь избирался не часто.
Большая часть крестьян-пенсионеров проживала в домах своих на¬
следников. Поэтому большая семья была нормальным явлением в те¬
чение нескольких лет после женитьбы наследника крупного хозяйст¬
ва. Только в небольшом количестве случаев бывший хозяин жил в
особом доме {Leibzucht). Отдельное проживание было характерно для
отчима или мачехи, которые часто были моложе умерших отца или
матери наследника и жили отдельно вместе с оставшимся в живых су¬
пругом или супругой и маленькими детьми. Эти наблюдения, как ка¬
жется, свидетельствуют о том, что крестьяне в Бельме проявляли
стойкое пристрастие к большой семье в своем домохозяйстве. Хотя
представителям разных поколений разрешалось законом жить раз¬
дельно и хотя, по крайней мере в больших хозяйствах, они имели для
этого возможности, все же обычно предпочитали жить в общем доме
в трехпоколенной семье. Экономическая выгода от такого прожива¬
ния заключалась в том, что Leibzucht можно было сдать в найм какой-
нибудь из многочисленных безземельных семей. В этом случае владе¬
лец получал денежную плату и рабочие руки своего съемщика
СHeuerling)42. Так или иначе, результаты нашего исследования под¬
тверждают утверждение Риля, что ‘‘совместное проживание стари¬
ков, детей и внуков наиболее устойчиво в сельской местности, когда
недвижимость там основана на единонаследии”.
Сравнение примеров домохозяйств крестьян, имевших много зе¬
мель, с безземельными делает это утверждение еще более убедитель-
21*
643
ным. В переписи 1722 г. 28% владельцев больших хозяйств проживали
совместно со своими родителями или с родителями супруги, и только
8% безземельных крестьян жили таким же образом. Эти цифры, как
кажется, подтверждают, что только неделимое домохозяйство (Hof)
делало многопоколенную семью нормой, в то время как пролетарии
не обладали экономической базой для объединения в семье разных по¬
колений. Их дети не имели надежды на получение в наследство недви¬
жимости и, став взрослыми, не находили для себя причин оставаться со
своими родителями и заботиться о них на старости лет.
Однако в переписи 1858 г. разница между крестьянами - держа¬
телями земли и безземельными крестьянами более не обнаружива¬
лась: в обеих группах 19% домохозяйств представлены многопоко¬
ленными семьями. Этот тип семьи более не оказывался связанным с
передачей в наследование недвижимости. На больших усадьбах
представители старшего поколения жили в отдельных домах не¬
сколько чаще, чем в XVIII в. Но более существенным было то, что
безземельные крестьяне достаточно часто предпочитали жить сов¬
местно с родителями в середине XIX в., когда их жилищные условия
значительно ухудшились, им стало гораздо труднее найти себе дру¬
гое жилище и арендовать несколько акров земли.
Разнообразие структуры домохозяйств и перемены в ней свиде¬
тельствуют об отсутствии жесткой связи между принципом нераз¬
дельной собственности на недвижимость и существованием многопо¬
коленной семьи. Результаты нашего исследования показывают, что и
крестьяне, владевшие большими хозяйствами, и безземельные арен¬
даторы (Heuerling) обладали гораздо большей гибкостью в своих ре¬
шениях, чем это предполагало большинство буржуазных теоретиков
XIX и XX вв., восхищавшихся крестьянством. Оказывается, в действи¬
тельности крестьяне не были под властью ни идеи многопоколенной
большой семьи, ни идеи строгой верности линьяжу. Вместо этого они
использовали эти идеи в зависимости от складывавшихся обстоя¬
тельств в соответствии с их собственными желаниями и интересами и
без колебаний выбирали иные возможности, если те представлялись
им более перспективными. Немецкие же идеологи крестьянства све¬
ли воедино множество наблюдений разного порядка, каждое из кото¬
рых отражало лишь часть правды, и сконструировали таким образом
жесткую схему взглядов на крестьянство (das Bauemtum). Идея сохра¬
нения в роду неразделенного домохозяйства (Hofidee) и “общего до¬
ма” (das ganze Hans) явились краеугольным камнем этих теорий.
Именно такой образ, в котором не оставалось места для проявления
гибкости, приспособляемости и деятельности реальных крестьян, от¬
вечал главной задаче соответствующих теорий: доказать, что кресть¬
яне, если и не все, то по крайней мере “доброго состояния” составля¬
ют консервативный костяк германской нации.
644
1 Дне недавно вышедшие книги обобщают современные взгляды на Риля и
предыдущие дебаты о нем: Lovenich F. Verstaatlichte Sittlichkeit. Die konserva-
live Konstruktion der Lebenswelt in Wilhelm Heinrich Riehls “Naturgeschichte des
Volkes”. Opladen, 1992; Von Altenbockum J. Wilhelm Heinrich Riehl. 1823-1897.
So/ialwissenschaft zwischen Kulturgeschichte und Ethnographic. Kohl, 1994.
’ И Германии слово “Bauer” обычно обозначало крестьянина, владеющего зе¬
млей, которую он обрабатывает. Арендаторов земли “Bauern” обычно не на¬
зывали, так же как и наемных сельских работников.
' liit'hl W.H. Die burgerliche Gesellschaft. 8. Aufl. Stuttgart, 1885. S. 41 и далее, осо¬
бенно: S. 49, 54f., 59 и 66 и далее, особенно: S. 70-71,73.
■' Так же как и “Буржуазное общество” (“Die burgerliche Gesellschaft”), этот том
вошел в четырехтомник Риля “Die Naturgeschichte des Volkes als Grundlage
einer deutschen Social-Politik” (“Естественная история народа или Нация как
основа германской социальной политики”).
s Riehl W.H. Die Familie. 4. Aufl. Stuttgart, 1856. S. 116 и далее, 122 и далее, 140,
147 и далее; цитируется S. 156: “Am festesten [...] zeigt sich dieses
Zusammenwohnen von Gropeltem, Kindem und Enkeln auf dem Lande, wenn der
Grundbesitz geschlossen ist”.
() Ibid. S. 3 ff. “...tritt die Frau unter die Autoritat des Mannes. So war es seit die Welt
stehet und so wird es bleiben. Die Frau gibt ihren Namen auf und nimmt den Namen
des Mannes dafur hin; denn in diesem Namen allein ist zugleich der durch die langen
Reihen der Generationen fortlebendc Namen der Familie gegeben” (S. 116).
1 Riehl W.H. Die burgerliche Gesellschaft. S. 55: «In Gegenden, wo noch alte
Bauemsitte herrscht, sind die aus personlicher oder Standespolitik geschlossenen
Ehen unter den Bauern gewiB im Verhaltnis eben so haufig als die politischen Ehen
bei Fiirsten und Herren. Erst kommt der Giiterverband und dann der Herzensverband.
Wenn eine “Erbtochter” in Westfalen sich verheiratet, dann stellt schon der
Sprachgebrauch den Gesichtspunkt der Gutsvererbung obenan. Denn der Mann fuhrt
wohl gar fortan den Namen der Frau, die ihm das Erbe zugebracht [...J und fugt seinen
ursprunglichen Namen, wie sonst die Frauen pflegen, nur noch bescheiden hintenan
mit dem Zusatz “geborener”».
s Riehl W.H. Familie. S. 156: «...Segen, der ins Haus kommt, wenn die Kinder auf dem
SchoBe der GroBmutter den Uberlielerungen der Familie lauschen kdnnen, und den
alten Leuten... das Alter “wiederbluhsam” wird im Kreise der Enkel und Urenkel... Ist
die Unvertraglichkeit der Jungen mit den Alten l... J nicht mitbedingt durch den Geist
der absoluten modemen Geldwirtschaft, welche das wirtschaftliche Interesse der
einzelnen so hoch erhoben hat... “Es gibt nur eine bose Schwiegermutter in der Welt,
aber jeder glaubt, er habe sie”. Gefallt Euch dieser Gedanke besser oder der andere,
daB das Haus erst ganz ist und auch der ganze Segen des Hauses erst in ihm wohnt,
wenn Urahne, GroBmutter, Kind und Enkel eintrachtig beieinander wohnen und das
Gesinde im Hause einheimisch wird...?»
9 Ibid. S. 147: «Die modeme Zeit kennt leider fast nur noch die “Familie”, nicht mehr
das “Haus”, den freundlichen, gemtitlichen Begriff des ganzen Hauses...»
10 Riehl W.H. Die burgerliche Gesellschaft. S. 59: «Der Bauer ist himmelweil entfernl
von jeder modemen Sentimentalitat und Geftihlsromantik [...]. Dem Bauersmann ist
die Familie heilig, aber die zartliche Eltem-, Geschwister- und Gattenliebe, wie wir sie
bei den Gebildeten voraussetzen, werden wir bei ihm vergebens suchen. Es ist leider
allzu begnindet, daB beispielsweise Impietat der erwachsenen Kinder gegen die
bejahrten Eltem auf dem Lande sehr stark im Schwange geht, namentlich da, wo die
Eltem beim Eintritt in das hohere Alter ihr ganzes Besitztum den Kindem abgeben
gegen die Pflicht des sogenannten “Aushaltes”, d.h. der Emahrung und Pflege bis zum
Tode. Wie es mit diesem Aushalte gar oft gehalten wird, das bezeugt die Bauernregel:
“Zieh dich nicht eher aus, als bis du schlafen gehst”».
645
11 Lovenich F. Op. cit. S. 28 и далее; Von Geramb V. Wilhelm Heinrich Riehl. Leben
und Wirken, 1823-1897. Salzburg, 1954. S. 521 и далее.
12 Wiegelmann G., ZenderM., Heilfurth G. Volkskunde. Eine Einfuhrung. Berlin, 1977.
S. 23 и далее, 31-32; сравни: Weber-Kellermann /., Bimmer A.C. Einfuhrung in die
Volkskunde: Europaische Ethnologie. Eine Wissenschaftsgeschichte. Stuttgart, 1985.
13 См., например: Von der Goltz T.F. Die agrarischen Aufgaben der Gegenwart. Jena,
1895. S. 152 и далее, цитируется в: Aereboe F. Agrarpolitk. Ein Lehrbuch. Berlin,
1928. S. 260 ff. (сравни S. 508 ff., где разделяется мнение Гольтца); Brentano L.
Uber Anerbenrecht und Grundeigentum. B., 1895.
14 Von Miaskowski A. Das Erbrecht und die Grundeigentumsverteilung im Deutschen
Reiche. Ein sozialwirtschaftlicher Beitrag zur Kritik und Reform des deutschen
Erbrechts. 2 Bande (Schriften des Vereins fur Socialpolitik. 20, 25). Leipzig,
1882-1884. Токвиль цитируется на первой же странице первого тома; Ле
Плей - в первом томе на стр. 118, 256, 273; выводы содержатся в первом то¬
ме S. 462 и далее.
15 Sering М. Deutsche Agraipolitik auf geschichtlicher und landeskundlicher Grundlage.
Leipzig, 1934, особенно S. 53 и далее. Сравни: Die Vererbung des landlichen
Grundbesit/cs im Konigrcich PreuBen. 4 Bde in 5 Teilen / Hg. M. Sering. B.,
1899-1910.
16 Huppertz B. Raume und Schichten bauerlicher Kulturformen in Deutschland. Ein
Beitrag zur Deutschen Bauemgeschichte. Bonn, 1939. S. 49: “[...] die Einzelerbfolge
list] eine Eigentumlichkeit der nordisch-germanischen Welt und ihres Volkstums [...].
Aus der physisch-geographischen Sonderart und der rassisch-volkischen und kul-
turellcn Gcsamtentwicklung dieses GroBraumes muB mithin die Herausbildung dieser
Vererbungsweise erkliirt werden”.
17 Albrecht G. Das deutsche Bauemtum im Zeitalter des Kapitalismus // GrundriB der
Sozialokonomik. Abteilung 9. Teil 1. Tubingen, 1926. S. 35-69. цитируется S. 58 f.:
«Familie, Besitz und Betrieb bilden... - im ganzen gesehen - eine Einheit... Die Uber-
lieferung, nach der der bearbeilete Boden ein Stuck des Familienganzen selbst ist,
nach der “der einzelne Untemehmer in der Landwirtschaft gewissermaBen nur als
Beauftragler seiner Familie wirtschaftet” und darum... seine [des Betriebes] Erhaltung
in der Familie als wichtigstes Ziel seiner Wirtschaftsfuhrung betrachtet, spielt eine...
tief wurzelnde Rolle...”.
18 Ipsen G. Agrarverfassung. III. Das Landvolk. Soziale Struktur// Handworterbuch
des Grenz- und Auslanddeutschtums. Bd. 1. / Hg. C. Petersen et al. Breslau, 1933.
S. 37-52. Цитируется S. 41 f.: “... der d[eu]t[sche] Bauer ist [...] wesentlich
Hofbauer als Triigcr eines verpflichtenden Erbes, das die Lebenshaltung u[nd] die
Bestandigkeit in der Geschlechterfolge sichert”. “Indem der Hof als unteilbares
Erbe gilt, wird das Prinzip der Geschlechterfolge zum lebendigen Trager des
Hofgedankens’’. Сравни: Ipsen G. Das Landvolk. Ein soziologischer Versuch.
Hamburg, 1933. Hofidee играла выдающуюся роль в германской социологии
сельского общества но крайней мере до 1970-х годов. См., например: Von
Blanckenbitrg F. Einfuhrung in die Agrarsoziologie. Stuttgart, 1962. S. 99 и да¬
лее; Planck U., Zichc ./. Land- und Agrarsoziologie. Eine Einfuhrung in die
Soziologie des landlichen Siedlungsraumes und des Agrarbereichs. Stuttgart, 1979.
S. 275, 305-306.
19 Cm.: Rouette S. Erbrecht und Besitzweitergabe. Praktiken in der landlichen
Gesellschaft Deutschlands, Diskurse in Politik und Wissenschaft // Landliche
Gesellschaften in Deutschland und Frankreich, 18. - 19. Jahrhundert
(Veroffentlichungen des Max-Planck-Instituts fur Geschichte, Bd. 187 / Hg. R. Prass,
J. Schlumbohm, G. Beaur and Ch. Duhamelle. Gottingen, 2003. S. 145-146. Эти из¬
менения и построения лишь очень мало обсуждались бывшим ассистентом
Гюнтера Ипсена: Conze W. “Bauer” // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches
646
I емком /иг politisch-sozialen Sprache in Deutschland / Hg. O. Brunner, W. Con/e
mid K. Koselleck. Bd. 1. Stuttgart, 1972. S. 407-439, особенно: 417, 425 и далее.
,{) lleigniunn К. Agrarromantik und GroBstadtfeindschaft. Meisenheim am Gian, 1970.
4 I u»u rep Ипсен (Gunther Ipsen) был особенно выдающимся в этом отношении.
<’м.: Oberkrome W. Volksgeschiche. Methodische Innovation und volkische
Ideologisicrung in der deutschen Geschichtswissenschaft 1918-1945. Gottingen,
I‘>93, особенно: S. 116 ff.; Lovenich F. Op. cit. S. 337 и далее. Отто Бруннер был
еще более заметной фигурой, во всяком случае в послевоенный период. Он
ыммстповал концепцию das game Halts (“общего домохозяйтва”) от Риля. Не¬
смотря на свое сильное увлечение нацизмом, он стал одним из отцов-основа-
I елей западногерманской социальной истории после 1945 г. и его концепция
была особенно популярна вплоть до настоящего времени. Утверждая, что
games Hans являлся “основной формой всех крестьянских культур вообще и
аристократических в особенности” начиная от неолитического периода
вплоть до XIX столетия, он подчеркивал, что домохозяйство было неотдели¬
мо от экономики, что в него включались слуги и что отцы в нем правили. Де¬
лая свою концепцию предельно обобщенной, он не настаивал на таких дета¬
лях, как единонаследие или многопоколенная семья: Brunner О. Das “ganze
Haus” und die alteuropaische “Okonomik” // Idem. Neue Wege der Verlassungs- und
Sozialgeschichte. 2. Aufl. Gottingen, 1968. S. 103-127, цитируется S. 107: “Das
1 laus, die Wirtschaft ist das grundlegende Sozialgebilde aller bauerlichen und bauer-
lich-adeligen Kulturen”. О Бруннере см.: Algazi G. Otto Brunner - Konkrete
Ordnung und Sprache der Zeit // Geschichtsschreibung als Legitimationswissenschaft
1918-1945 / Hg. P. Schottler. Frankfurt a/M., 1997. S. 166-203; Van Horn Melton J.
From Folk History to Structural History: Otto Brunner (1898-1982) and the Radical-
Conservative Roots of German Social History // Paths of Continuity. Central
European Historiography from the 1930s to the 1950s / Ed. H. Lehmann and J. Van
Horn Melton. Cambridge, 1994. P. 263-292; Oberkrome W. Op. cit. Особенно:
S. 146 и далее, 201 и далее. Недавние дискуссии о бруннеровской концепции
das game Haus см.: Trofibach W. Das “ganze Haus” - Basiskategorie fur das
Verstandnis der landlichen Gesellschaft deutscher Territorien in der Friihen Neuzeit?”
// Blatter fur deutsche Landesgeschichte 1993. N 129. S. 277-314; Opitz C. Neue
Wege der Sozialgeschichte? Ein kritischcr Blick auf Otto Brunners Konzcpt des
“ganzen Hauses”//Geschichte und Gesellschaft. 1994. N 20. S. 88-98; Derks II. Uber
die Faszination des “Ganzen Hauses” // Ibid. 1996. N 22. S. 221-242.
22 Reichsgesetzblatt. Teil 1. 1933. S. 685-692. Сравни: Farquharson J.E. The Plough and
the Swastika. The NSDAP and Agriculture in Germany, 1928-45. L., 1976. P. 107 ff.;
Grundmann F. Agrarpolitik im “Dritten Reich” Anspruch und Wiiklichkeit des
Reichserbhofgesetzes. Hamburg, 1979; Corni G. Hitler and the Peasants. Agrarian
Policy of the Third Reich, 1930-1939. N.Y., 1990. P. 143 и далее.
23 § 13: “Bauer kann nur sein, wer deutschen oder slammesgleichen Blutes ist.
Deutschen oder stammesgleichen Blutes ist nicht, wer unter seinen Vorfahren vater-
licher- oder mtitterlicherseits judisches oder farbiges Blut hat...”
24 “Die Reichsregierung will unter Sicherung alter deutscher Erbsitte das Bauerntum als
Blutquelle des deutschen Volkes erhalten. Die Bauernhofe sollen vor Uberschuldung
und Zersplitterung im Erbgang geschiitzt werden, damit sie dauernd als Erbe der Sippe
in der Hand freier Bauern verbleiben”.
25 Grundmann F. Op. cit. S. 55 и далее; Corni G. Op. cit. P. 146 и далее.
26 Grundmann F. Op. cit. S. 65 и далее; Farquharson J.E. Op. cit. P. 116 и далее.
27 Miinkel D. Bauerliche Interessen versus NS-Ideologie. Das Reichserbhofgeset/ in
der Praxis // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 1996. N. 44. S. 549-580; Fad.
Nationalsozialistische Agrarpolitik und Bauernalltag. Frankfurt a/M., 1996.
S. 197-280; Fad. Bauern und Nationalsozialismus. Der Landkreis Celle im Dritten
647
Reich. Bielefeld, 1991. S. 131 ff.; сравни: Herlemann B. “Der Bauer klebt am
Hergebrachten”. Bauerliche Verhaltensweisen unterrn Nationalsozialismus auf dem
Gebiet des heutigen Niedersachsen. Hannover, 1993. S. 88 и далее.
28 См. обзор, сделанный Рует: Rouette S. Op. cit.
29 Sabean D.W. Property, Production, and Family in Neckarhausen, 1700-1870. N.Y.,
1990. P. 353, 421, сравни: P. 248 ff., 263 ff.; на P. 88 и далее, см. критическое об¬
суждение концепции дома (“the ideology of the house”), основанное на детальном
анализе делопроизводства деревенских судов. Сравни: Idem. Kinship in
Neckarhausen, 1700-1870. Cambridge, 1998; Idem. Social background to
Vetterleswirtschaft: Kinship in Neckarhausen // Friihe Neuzeit - friihe Modeme?
Forschungen zur Vielschichtigkeit von Ubergangsprozessen / Hg. R. Vierhaus et al.
Gottingen, 1992). S. 113-132. См. еще одну работу о вюртембергском местечке -
Лайхингене: Medick Н. Weben und Uberleben in Laichingen, 1650-1900.
Lokalgeschichte als Allgemeine Geschichte. Gottingen, 1996, особенно: S. 325 и далее.
30 Об Австрии см.: Khmer J. House and Stem Family in Austria // House and Stem
Family in EurAsian Perspective / Ed. A. Fauve-Chamoux and E. Ochiai. (Proceedings
of the Cl8 Session, 12lh International Economic History Congress) Kyoto, 1998.
S. 59-81; Brown J. Factors Affecting the Stem Family in Lower Austria, 1788-1848
// Ibid. P. 82-94. О Южной Богемии см.: Zeitlhofer Н. Besitztransfer und sozialer
Wandel in einer landlichen Gesellschaft der Friihen Neuzeit. Das Beispiel der siid-
bohmischen Pfarre KapliCky, 1640-1840 (неопубликованная диссертация. Уни¬
верситет Вены, 2001). Об особенностях Восточной Германии см.: lida Т. Hof,
Vermogen, Familie, 1700-1820. Die brandenburgischen Dorfer Manker und Wustrau
(Kreis Ruppin) im Vergleich // Jahrbuch fur brandenburgische Landesgeschichte.
1998. N 49. S. 142-182, особенно: S. 155 и далее.
31 По сути дела такое домохозяйство может рассматриваться, с одной стороны,
как сложное единство материальных и символических ценностей (дом, земля,
общие права, престиж) и, с другой, как семья или род, владеющий этими цен¬
ностями. Концепция, таким образом, во многих отношениях схожа с концеп¬
цией damns или ostal на юге Франции. Однако со временем в понятии domus
более отчетливо выделяется представление о семье (линьяже), внутри кото¬
рой эти ценности передаются, нежели передача из поколения в поколение са¬
мого физически конкретного дома или земли. См.: Collomp A. La maison du
рёге. Familie et village en Haute-Provence aux XVIIе et XVIIIе siecle. P., 1983. P. 53,
81; Le Roy Ladurie E. Montaillou: Cathars and Catholics in a French Village,
1294-1324. Harmondsworth, 1984.
32 Все эти хозяйства, однако, увеличивались за счет общин. Количество населе¬
ния утроилось: оно возросло приблизительно с 1300 человек в 1651 г. до поч¬
ти 3900 человек в 1833 г. Количество дворов равнялось около 250 в 1651 го¬
ду и около 680 в 1833. Мною проделана реконструкция состава семей, и они
соотнесены с другими источниками, в особенности с материалами по земель¬
ному держанию. Подробнее о Бельме см.: SchlumbohmJ. From Peasant Society
to Class Society: Some Aspects of Family and Class in a Northwest German
Protoindustrial Parish, 17lh-19lh Centuries // Journal of Family History 1992. N 17.
P. 183-199. Еще подробнее см.: SchlumbohmJ. Lebenslaufe, Familien, Hofe. Die
Bauem und Heuerleute des Osnabriickschen Kirchspiels Belm in proto-industrieller
Zeit, 1650-1860. Gottingen, 1994.
33 Le Play F. Les Ouvriers europeens. T. 1-6. 2 ed. Tours, 1877-1879. T. 3. P. 134. В
действительности Ле Плей писал это о другом районе Северной Германии -
княжестве Люнебурге.
34 Каждый брак владельца одного и того же хозяйства рассматривался как от¬
дельный случай, поскольку обычно наследник или наследница получали хо¬
зяйство после вступления в брак.
648
ши скучав, когда сын наследовал отчиму.
И |11111111' (' понос время Оснабрюк считался частью Вестфалии. В настоящее
м|и мм он входит в Нижнюю Саксонию.
II 'и мишнхея 13% лицо, взявшее в свои руки хозяйство, не может быть опрс-
н in но ни как прямой потомок, ни как второй (или третий, четвертый) суп
!'\i и in супруга предыдущего хозяина. Это объясняется либо скудостью ин¬
формации, либо тем, что хозяйство досталось кому-то, не входившему в круг
* hi п 1к их родственников.
И мекоюрых районах Южной Франции, например, вдове разрешалось вести
помочи 1ипстио (domus) и опекать своих детей только при условии, что она не
и* lymir в повторный брак: Le Play F. reorganisation de la famille selon le vrai
hi*ulele signale par l’histoire de toutes les races et de tous les temps. P., 1871.
I’ W; Collomp A. Op. cit. P. 166 и далее. В других частях Европы, если муж¬
чина, наследовавший своему отцу, умирал до появления на свет собственных
лпси, его вдова не имела прочных прав на собственность, но должна была
*»* laium. их семье отца: Goody J. Inheritance, Property and Women: Some
( ompaiative Considerations // Family and Inheritance. Rural Society in Western
I hi ope, 1200-1800 / Ed. J. Goody et al. Cambridge, 1976. P. 10-36, здесь P. 24-25;
Muiciauer M. Formen landlicher Familienwirtschaft. Historische Okotypen und
I.и1111mle Arbeitsorganisation im osterreichischen Raum // Familienslruktur und
Aibeiisorganisation in landlichen Gesellschaften / Hg. J. Ehmer and M. Mitterauer.
Wii*ii, 1986. S. 185-323, здесь 266 ; Cole J.W., Wolf E.R. The Hidden Frontier.
I * ology and Ethnicity in an Alpine Valley. N.Y., 1974. P. 157, 200; Gay J.L. Les
i*l I els pecuniaires du mariage en Nivemais du XIVе au XVIIIе siecle (диссертация,
ыщищенная в Школе права Университета Дижона, 1953). Р. 176 и далее, 192
и далее, 226-227, 236. В этом отношении законоположения в Оснабрюке бы¬
ки типичны для большей части Северо-Западной Германии; в принципе langst
l .eib, langst Gut (т.е. тот, кто прожил дольше, у того и права (на собствен¬
ность) больше) оказывались правомочными в первую очередь. См.: Wittich W.
Die Grundherrschaft in Nordwestdeutschland. Leipzig, 1896. S. 37 и далее, 47-48.
Ьолее подробно этот случай рассмотрен в: Schlumbohm J. The Land-Family
Pond in Peasant Practice and in Middle Class Ideology: Evidence from the North-
West German Parish of Belm, 1650-1860 // Central European History. 1994. N 27.
P. 461-477, здесь P. 468 и далее.
11ривязанность к родовой земле для знати была важнее, чем для крестьян, но
крайней мере в некоторых регионах и некоторые периоды. Такие предполо¬
жения имеются в отношении наиболее высокородной католической знати
XVIII и XIX вв. в Вестфалии (Reif. Westfalischer Adel, 1770-1860. Vom
I Ierrschaftsstand zur regionalen Elite. Gottingen, 1979. S. 78 и далее, 90 и далее.
Ьолее детализированное рассмотрение проблемы сравни: Duhamelle СИ.
L’heritage collectif. La noblesse d’eglise rhenane, XVII-XVIII siecles. P., 1998, осо¬
бенно P. 199 и далее, 244 и далее.
В Бельме в 1741-1860 гг. средний возраст первого брака наследников боль¬
ших держаний был 28,6 лет для мужчин, и 24,0 для женщин. См.:
Schlumbohm J. Lebenslaufe. S. 117.
См.: Schlumbohm J. Quelques problemes de micro-histoire d’une societe locale:
Construction de liens sociaux dans la paroisse de Belm (XVIIe-XIXe siecles) //
Annales. Histoire, Sciences Sociales. 1995. N 50. P. 775-802.
Перевод с английского Ольги Кошелевой
Александр Авдеев, Алэн Блюм, Ирина Троицкая
НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ БРАЧНОСТИ
ПОМЕЩИЧЬИХ КРЕСТЬЯН
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА ПО МАТЕРИАЛАМ
РЕВИЗСКИХ СКАЗОК И МЕТРИЧЕСКИХ КНИГ
(на примере Выхинской вотчины графов Шереметевых)1
Введение
Понятие европейского типа брачности, введенное Дж. Хайна-
лом2, и принципы классификации семей и домохозяйств, предложен¬
ные П. Ласлеттом3, создали теоретические рамки для исследований
конкретных исторических форм брака и семьи в западной Европе и
в мире в целом. Проведение множества конкретных историко-демо¬
графических исследований в различных странах позволило расши¬
рить эмпирическую базу для сравнительного анализа и выделить но¬
вые направления историко-демографического изучения семьи и
брака. В этом научном контексте изучение истории брака и семьи в
восточной Европе и, в особенности, в России представляет особый
интерес. В последние десятилетия в России было проведено не¬
сколько историко-демографических исследований, которые осно¬
вывались на использовании документов, содержащих персональные
данные и хранящихся в российских архивах4. Хотя результаты этих
исследований весьма интересны, они остаются еще достаточно раз¬
розненными и фрагментарными, что, не умаляя их высокого мето¬
дологического уровня, затрудняет обобщение и делает невозмож¬
ным построение общей картины эволюции брака и семьи в России.
Наша работа продолжает традицию обобщения персональных дан¬
ных, содержащихся в ревизских сказках, метрических книгах и испо¬
ведных ведомостях, бывших формами своеобразного учета населе¬
ния России в XVIII-XIX вв.5
В данной статье мы хотели бы представить особенности форми¬
рования и распада семей крепостных крестьян трех подмосковных
деревень в первой половине XIX в., точнее, с 1815 по 1861 г. Наша
цель, с одной стороны, рассчитать общие характеристики брачности
крестьян, чтобы продемонстрировать, в какой степени показатели,
полученные по нашим данным, соответствуют макромодели типов
брачности, предложенной Хайналом; с другой стороны, обозначить
некоторые особенности и проблемы, проявляющиеся именно при
анализе персональных данных в указанных источниках.
Объем и специфика статьи не позволяют нам уделить особое
внимание социальным и экономическим условиям формирования
семей крепостных крестьян и значению брака и семьи в жизни от-
650
мгнмюго крепостного и деревенской общины в первой половине
\ IX в. Гем не менее напомним коротко об обозначенных (\ Хоком6
нескольких важнейших элементах, которые надо постоянно иметь в
виду при изучении брачности крепостного населения:
при жестком контроле помещиком всех территориальных пе¬
ремещений и всех изменений в семейных структурах принадлежав¬
ших ему крепостных крестьян брак был наиболее реальной возмож¬
ностью для них покинуть одну семью и присоединиться к другой;
ораки обеспечивали, таким образом, динамическое развитие семен¬
ных структур в общине и были важным фактором территориальной
мобильности населения;
- браки устанавливали новые социальные связи в общине, отча¬
сти нивелировали социальное и экономическое неравенство; брак
(>ыл одной из немногих возможностей изменения социального стату¬
са, в частности освобождения от крепостной зависимости и, таким
образом, фактором социальной мобильности;
- браки оказывали влияние на внутреннюю экономику как от¬
дельного домохозяйства, так и общины в целом, поскольку появле¬
ние каждой новой семьи влекло за собой изменения в распределении
земли и налогообложении.
Краткое описание источников
Как уже отмечалось, объектом настоящего исследования явля¬
ются браки крепостных крестьян подмосковной вотчины графов
Шереметевых7, состоявшей в изучаемый период из трех деревень:
Выхино, Жулебино и Вязовки8.
Мы выбрали для анализа период с 1815 по 1861 г. Нижняя гра¬
ница определялась тем, что метрические книги за более ранние го¬
ды требуют реставрации и недоступны для исследователей; верхняя
граница совпадает с отменой крепостного права в России и сопутст¬
вующими ей изменениями, в том числе в формировании брачного
рынка, принятии матримониальных решений и пр. Основной источ¬
ник информации - записи о венчаниях в метрических книгах9; вспо¬
могательный - ревизские сказки последних четырех ревизий: с седь¬
мой (1816 г.) по десятую (1858 г.)10.
Записи о бракосочетаниях скопированы из метрических книг
двух приходов: церкви Воскресения Христова в с. Вешняки и церкви
Происхождения честных древ Креста Господня в с. Кусково. Для
Вешняковской церкви мы располагаем полным рядом метрических
книг с 1815 по 1861 г.; метрические книги Кусковской церкви не так
хорошо сохранились, мы имеем лакуны для 1815, 1816, 1821,
1823-1829 и 1832 гг.
В первой половине XIX в. примерно 86-87% всех демографиче¬
ских событий в данных приходах зарегистрировано в Вешняковской
651
церкви, остальные - в Кусково. Для изучаемого периода в метриче¬
ских книгах обеих церквей нами обнаружены акты 571 венчания:
504 (88,3%) в Вешняковской церкви и 67 (11,7%) в Кусковской.
Метрические книги хранятся в Центральном историческом
архиве Москвы (ф. 203 “Московская духовная консистория”). Ре¬
визские сказки находятся в том же архиве (ф. 51 “Московская ка¬
зенная палата”).
Кроме того, мы располагаем важными документами из архивов
Выхинского вотчинного правления. Как известно из исторической
литературы, в конце XVIII - первой половине XIX в. крепостные
вотчины крупных землевладельцев управлялись от их имени на ос¬
новании инструкций приказчикам11. Мы располагаем текстами двух
инструкций, в соответствии с которыми осуществлялось управление
Шереметевскими вотчинами: Инструкцией 1764 г., найденной в ар¬
хивах и опубликованной К.Н. Щепетовым12, и Инструкцией 1812 г.,
обнаруженной нами в архивах семьи Шереметевых13. В обеих инст¬
рукциях регламентации брака и семейных разделов посвящено не¬
сколько статей.
Демографические аспекты брака
Категории вступающих в брак
Всех вступающих в брак в изучаемом нами населении можно по¬
делить на две категории:
а) юридическое или приписное население: к нему относятся кре¬
постные Выхинской вотчины графов Шереметевых, проживающие
в одной из деревень, составляющих вотчину (Выхино, Жулебино и
Вязовки), и платящие подати в этой вотчине; об этой группе прихо¬
жан может быть получена дополнительная информация из ревиз¬
ских сказок;
б) проживающие в вотчине, но не платящие в ней податей либо
ввиду освобождения от налогообложения (отставные солдаты - быв¬
шие крепостные, их жены и дети, рожденные после отдачи главы се¬
мьи в рекруты), либо ввиду официальной принадлежности к другой
общине (наемные работники из других деревень; крепостные Шере¬
метевых, переселенные ими в Выхинскую вотчину из других уездов и
губерний; мещане и купцы, имеющие собственные дома в вотчине).
С учетом вышеназванных категорий населения все браки мож¬
но разделить на три группы по юридическому статусу и месту жи¬
тельства женихов и невест (см. табл.1):
- оба супруга относятся к приписному населению (т.е. их можно
идентифицировать по ревизским сказкам);
- один из супругов относится к приписному населению; если это
муж, то жена автоматически попадает в приписное население и поя-
652
Таблица 1
Распределение вступающих в брак по принадлежности
к приписному населению
Ка тегории вступающих в брак
Число браков
Н % к п 1
()Г>а супруга относятся к приписному
населению
443
78
()дин из супругов относится к
приписному населению
п том числе:
107
19
муж
93
16
жена
14
2
11н один из супругов не относится к
приписному населению
17
3
Отношение жены к приписному
населению не идентифицировано
4
1
Итого :
571
100
нляется в ревизских сказках; если это жена, она автоматически вы¬
бывает из приписного населения Выхинской вотчины и переходит в
население по месту приписки своего мужа;
- ни один из супругов не относится к приписному населению.
Кроме того, встречаются акты о заключении брака, где жених
принадлежит к приписному населению, а место жительства невесты
не указано, акт ее крещения не обнаружен и из ревизских сказок ее
происхождение не прослеживается. Это может означать: 1) что она
не принадлежит к приписному населению или 2) что она прописана
(т.е., пропущена) в ревизиях и ее крещение не зарегистрировано в
приходских метрических книгах. Первое предположение кажется
нам более вероятным, но мы, тем не менее, вынесли эти случаи в от¬
дельную графу в таблице.
Как мы видим, подавляющее большинство браков заключалось
между жителями, принадлежавшими к местным крепостным кресть¬
янам. Браки с посторонними, “ пришлыми “ людьми строго регла¬
ментировались владельцем крестьян и в принципе не одобрялись. В
Инструкции 1764 г. по управлению вотчинами Шереметевых (кото¬
рая, с весьма незначительными изменениями, действовала вплоть до
реформы 1861 г.) пункт 21 был посвящен наемным работникам из
других мест. Шереметевы разрешали своим крестьянам нанимать
работников, но “ в бытность их в ... вотчине крестьянских дочерей
взамужество за них не отдавать, и пришлых ... вдов и девок взамуже-
ство за крестьян моих брать запретить накрепко”14.
Но из табл. 1 видно, что в отношении тех браков, когда мужчи¬
на принадлежал к местным крепостным, владелец не был так строг
в соблюдении правил. Во-первых, потому что после заключения
брака женщина, как правило, переходила на жительство в дом мужа;
653
во-вторых, выходя замуж за крепостного, женщина обретала его со¬
циальный статус; в-третьих, женщины не были положены в подуш¬
ный оклад. Таким образом, в вотчине создавалось новое тягло, поя¬
влялись новые рабочие руки, и при этом налоговая нагрузка членов
общины не менялась и даже снижалась. Ниже мы специально вер¬
немся к вопросу о браках с “посторонними” и брачных миграциях.
Возраст заключения брака
Возраст заключения брака для приписного населения44 может
быть получен, во-первых, непосредственно из записи о венчании, в
которой был указан возраст жениха и невесты; во-вторых, в тех слу¬
чаях, когда их возраст в записи не был указан или брак был заклю¬
чен до 1815 г., - с помощью сравнения их возраста, указанного в оче¬
редной ревизской сказке, с датой записи об их венчании в метриче¬
ской книге; наконец, - на основе сопоставления даты метрической
записи о рождении лиц, вступающих в брак, с датой записи о заклю¬
чении ими брака. Для определения возраста вступления в брак не¬
приписного населения вотчины единственным источником является
запись о заключении брака в метрической книге.
Указание возраста вступающих в брак появляется в метриче¬
ских книгах Вешняковской и Кусковской церквей лишь с 1838 г., хо¬
тя закон об обязательном указании в метрической книге возрастов
брачащихся был принят в 1835 г. Сравнение записей о рождении и
браке, которое дает нам наиболее точный возраст вступления в
брак, также невозможно для всего периода наблюдений. Самые ран¬
ние из доступных записей о рождении относятся, как уже отмеча¬
лось, к 1815 г., а родившиеся в этом году достигают брачного возрас¬
та также лишь во второй половине 1830-х годов, когда началось си¬
стематическое указание возраста брачащихся в метриках. Таким об¬
разом, именно ревизские сказки дают нам наиболее массовый мате¬
риал о возрастах вступления в брак.
Оценка возраста вступления в брак в России представляет осо¬
бый интерес. На наш взгляд, многие современные историки склон¬
ны преувеличивать распространенность очень ранних браков в Рос¬
сии, поэтому остановимся на этом вопросе подробнее15.
В соответствии с канонами православной церкви, лежавшими в
основе юридической регламентации семейной жизни в России
вплоть до конца 1917 г., вступление в брак было допустимо для юно¬
шей в возрасте 15 лет и для девушек, достигших 13 лет. В 1830 г. Вы¬
сочайшим указом разрешенный для брака возраст был увеличен до
18 лет для юношей и до 16 лет для девушек16.
Наше исследование показывает, что это правило выполнялось.
После того как в церковных записях о браке появилось указание
возраста, мы обнаружили лишь один случай, когда возраст при за¬
ключении брака был ниже минимально разрешенного законом. Ко-
654
Таблица 2
< |м*дтш возраст вступления в брак по различным источникам (1815-1861)
Акт о браке
Ревизская сказка
Акт о рождении
1Ырндок брака
Пол
число
наблю¬
дений
возраст
число
наблю¬
дений
1
возраст
число
наблю¬
дений
возраст
1
Ike браки
Мужчины
326
24,24
(±7,20)
538
23,56
(±6,94)
257
22,56
(±3,52)
Женщины
317
20,61
(±4,53)
495
19,83
(±4,12)
244
20,36
(±3,17)
1 1срныс браки
Мужчины
267
21,89
(±3,77)
444
21,41
(±4,06)
236
22,05
(±2,80)
Женщины
296
19,89
(±3,43)
467
19,28
(±3,11)
237
20,11
(±2,67)
исчно, бывали случаи, когда указанный в брачной записи возраст
был специально завышен. При сравнении возраста, указанного в за¬
писи о венчании, с возрастом, рассчитанным по записи о рождении
лица, заключающего брак, мы обнаружили одного юношу и трех де¬
вушек, которые вступили в брак на несколько месяцев ранее разре¬
шенного возраста, при этом возраст, указанный в записи о браке,
был завышен.
Вычисления среднего возраста заключения брака на основании
различных документов, представленные в табл. 2, дают довольно
близкие результаты, косвенно подтверждая, таким образом, надеж¬
ность источников. Средний возраст заключения первого брака со¬
ставляет примерно 22 года для мужчин и 20 для женщин. Для срав¬
нения: по данным первой Всероссийской переписи населения 1897 г.,
средний возраст вступления в первый брак среди сельского населе¬
ния составлял 21,5 года для женщин и 23,3 года для мужчин. Спустя
столетие, в 1989 г., этот показатель был равен 20,6 и 22,2 годам со¬
ответственно17.
В динамике средний возраст заключения первого брака в изуча¬
емом нами населении варьирует мало: от 20,0 до 22,9 лет для
мужчин и от 19,3 до 20,7 лет для женщин, в зависимости от периода.
Подобные оценки, сделанные С. Хоком для тамбовской вотчи¬
ны Гагариных, существенно отличаются от наших, особенно для
мужчин: средний возраст вступления их в первый брак в с.Петров¬
ском был равен 19-20 годам18. Объяснения этим различиям могут
быть самыми разными: от местных традиций раннего брака, связан¬
ных с принадлежностью Тамбовской губернии к “хлебному” регио¬
ну и заинтересованностью семьи и самого жениха в более раннем
получении полного земельного надела, до недостаточного размера
выборки, на основании которой С. Хок делал оценки.
655
График 1
Повозрастные распределения первых браков
Частота, в %
Характерной особенностью брачности изучаемого населения
является ее высокая концентрация в молодых возрастах. График 1
показывает, что большинство вступает в брак сразу же или вскоре
после достижения разрешенного законом брачного возраста. К
25 годам 80% мужчин и 85% женщин уже состояло в браке; к 30 го¬
дам этот показатель достигал 95% для обоих полов.
Поздние браки были редкостью. Из 298 первых браков женщин,
для которых мы располагаем информацией о возрасте обоих супру¬
гов, лишь в 20 случаях, то есть менее 7%, невеста была старше
24 лет. Такая же картина рисуется и для первых браков мужчин, где
лишь 6% женихов были старше 24 лет (16 из 265).
По действующим российским законам максимальный возраст
заключения брака был равен 80 годам, а для заключения брака в
возрасте старше 60 лет требовалось специальное разрешение епи¬
скопа. Это было обусловлено тем, что церковь рассматривала брак
исключительно как таинство, устанавливающее союз для продолже¬
ния рода. Никакой другой мотив заключения брака не принимался
во внимание и даже считался греховным. В первой половине XIX в.
эта точка зрения, кажется, разделялась в крестьянской среде, где
женитьба или замужество после 50 лет считались аморальными. В
656
I».hmh;ix российских специалистов по обычному праву описываются
« 'IУчан, когда при записи брака в метрическую книгу жениху или ис
к» » и* убавлялось число лет, чтобы такой брак выглядел прилично в
I и.I lax окружающих19.
Но данным наших источников, в Выхинской вотчине макси¬
ма hi.иый возраст при заключении брака был 53 года для мужчи¬
ны и 45 лет для женщины, а всего за весь период наблюдения мы
понаружили только 5 браков, где один из супругов был старше
>() пе г. У нас нет никаких оснований предполагать, что эти люди
(пип приходской священник при записи) убавляли себе число лет.
Иычпсляя их возраст по другим источникам, мы не обнаружили
( ущсственных расхождений с возрастом, прямо указанным ими в
milieu о браке.
Крепостному населению Выхинской вотчины графов Шереме-
и иых было неизвестно такое явление, как окончательное безбра¬
чие. Практически все мужчины и женщины когда-либо состояли в
ораке. Это хорошо видно на графике 2, где представлено распреде¬
лите мужчин и женщин по брачному состоянию в зависимости от
их возраста.
Повторные браки были совсем не редкостью. Из 571 брака, за¬
писанного в приходских книгах в период 1815-1861 гг., для 6% не¬
вест и 17% женихов заключаемый брак был не первым. В повтор¬
ный брак вступали исключительно овдовевшие: на протяжении все¬
го наблюдаемого периода в приходских книгах не обнаружено ни од¬
ной записи о разводе. В условиях, когда ожидаемая продолжитель¬
ность жизни не намного превышала 30 лет, овдовение в достаточно
молодом возрасте часто было уделом как мужчин, так и женщин20.
11о если в первый брак вступали все жители Выхинской вотчины не¬
зависимо от пола, то возможность вступления в повторный брак для
мужчин и для женщин была явно различной.
Так, в Выхинской вотчине доля вдов в возрасте 50 лет и старше
почти в 2,5 раза превышала долю вдовцов. Такое расхождение едва
ли может объясняться только лишь различиями в смертности муж¬
чин и женщин. Определенную роль могли играть экономические
причины, побуждавшие мужчин как можно скорее вступать в по¬
вторные браки (иногда в течение месяца после овдовения), чтобы
сохранить свой земельный надел и восстановить число работников в
семье. Вероятно, для женщин это было не так важно, поскольку по¬
сле смерти мужа они сохраняли за собой так называемый вдовий на¬
дел; к тому же повторный брак лишал детей от предыдущего брака
права на наследование в семье их умершего отца. Кроме того, у вдов
было меньше шансов вступить в повторный брак из-за особенностей
брачного выбора мужчин.
При этом, как видно из табл. 3, большинство из овдовевших
мужчин вступили в брак с девицами, тогда как большинство овдо¬
вевших женщин вступали в брак также с вдовцами.
657
График 2
Структура брачного состояния приписного населения Выхинской вотчины
по полу и возрасту в период 1815-1861 годов
а) мужчины
б) женщины
Возраст
Таблица 3
( oomcTCTUiie первых и повторных браков для супругов (1815-1861)*
Порядок брака для женщин
11орядок брака для мужчин
Первый брак
Повторный брак
Нес браки
11ервый брак
477
8
485
11овторный брак
73
22
95
Все браки
550
30
580
Составлена по: Метрические книги.
Действительно, если женитьба на вдове, имевшей детей от
прежнего замужества, приносила в дом больше ртов, чем рук, то же¬
нитьба на девушке или бездетной вдове позволяли крестьянину со¬
хранить тягло и восполнить потерянные рабочие руки, не изменяя
размер и не нарушая структуры домохозяйства. Таким образом, ов¬
довевшие крестьяне, которых при высоком уровне смертности было
немало, вступали на брачном рынке в “конкурентную борьбу” с мо¬
лодыми парнями.
Тем не менее вдовцы на брачном рынке, видимо, были менее
привлекательны и испытывали определенные затруднения в нахож¬
дении невесты из числа молодых девиц. Об этом косвенным обра¬
зом свидетельствует то, что средний возраст невесты при повторных
браках вдовцов составлял 23,7 года, тогда как при первых для обоих
супругов браках он равнялся всего 19,9 года. И даже в тех случаях,
когда повторный брак для мужчины был одновременно первым бра¬
ком для его невесты, то и тогда ее возраст был все-таки более высо¬
ким - 21,2 года.
Логика брачного рынка
В современных работах, посвященных браку в дореволюци¬
онной России, и в особенности брачности крестьян, вариации воз¬
раста заключения брака и возрастной разницы супругов чаще
всего объясняются экономической и социальной полезностью
брака для крестьянского хозяйства. Это совершенно справедливо,
но нам хотелось бы обратить внимание и на то, что помимо соци¬
альных и экономических факторов на формирование брачного
поведения крестьян огромное, если не решающее влияние оказы¬
вал фактор демографический. Действительно, чтобы жениться на
красивой, молодой, здоровой и работящей девушке нужно, чтобы
по крайней мере она была в наличии. По понятным причинам воз¬
можности найти такую невесту (или жениха) в малочисленном,
практически закрытом населении крепостной деревни были весь¬
659
ма ограниченными. И именно эти ограниченные возможности,
вероятно, во многом определяли и возраст вступления крестьян в
первый брак, и соотношение возрастов супругов, и пространст¬
венную протяженность брачного рынка.
О соотношении возрастов супругов
Хотя сравнение приведенных в табл. 2 средних возрастов вступа¬
ющих в брак мужчин и женщин показывает, что муж, как правило,
был старше жены, это еще отнюдь не означает, что на практике же¬
них был всегда старше своей невесты. Тем не менее ситуация, когда
муж старше жены, кажется естественной уже потому, что разре¬
шенный брачный возраст для женщин был на два года ниже, чем для
мужчин, т.е. девушка появлялась на брачном рынке и могла быть
взята замуж уже тогда, когда ее ровесники еще не достигли разре¬
шенного законом брачного возраста.
Можно теоретически вообразить, что в стационарном населе¬
нии при равенстве уровня смертности мужчин и женщин и неизмен¬
ном соотношении полов при рождении все юноши, достигшие
18 лет, немедленно женятся на девушках 16 лет, сохраняя таким об¬
разом “естественную” разницу в возрасте вступления в первый брак
мужчин и женщин. Но в реальном, немногочисленном населении де¬
ревни это было не так, поскольку на практике для каждого года со¬
отношение полов родившихся младенцев является случайной измен¬
чивой величиной. Нельзя исключить ситуацию, когда в одном году в
деревне могут родиться одни только девочки, а в другом, наобо¬
рот, - только мальчики. В этом случае генетически заданное соот¬
ношение полов при рождении21 проявляется только при агрегирова¬
нии рождений за длительный период времени. Для населения изуча¬
емых деревень более или менее нормальное соотношение полов при
рождении наблюдается для периода не менее 25 лет. В связи с этим
соотношение возрастов вступающих в брак может оказаться весьма
неожиданным.
Вопрос о разнице возраста жениха и невесты представляется
тем более интересным, что литература первой половины XIX в. да¬
ет немало примеров браков, в которых жена была старше мужа; при
этом многие комментаторы не считали такие случаи даже чем-то
исключительным22.
Современные исследования подтверждают это статистическими
данными. Петер Цап-младший, изучавший описи имения Мишино,
принадлежавшего князю Н.С. Гагарину и расположенного на западе
Рязанской губернии, обращает внимание на то, что в период с 1814
по 1831 г. средний возраст вступления в первый брак у женщин был
даже несколько выше, чем у мужчин. Правда, в 1830-1850-е годы
невесты в среднем снова становятся младше женихов23. Для объяс-
660
пиши "аномального” соотношения возрастов женихов и невест в
IKM г. Цап указывает на уменьшение числа бракоспособных юно-
1111*11 из-за рекрутских наборов во время Отечественной войны
INI 1 г., но вопрос о причинах сохранения почти такого же положе¬
ния вплоть до 1831 г. он оставляет открытым24.
В более поздней работе П. Цап уже рассматривает браки, в
которых невеста была старше мужа, как некоторое устойчивое
явление, связанное с сельской экономикой. “В условиях, когда об¬
рабатываемая крестьянами земля периодически перераспределя-
инсь с учетом изменения работоспособности дворов, причина To¬
rn, что жены были старше мужей, возможно, связана с выгодой,
ко торую получало домохозяйство, принимавшее женщину в дом в
уже работоспособном возрасте. Выгода была бы особенно ощу¬
тимой при сочетании браком 15-летнего жениха с 18-летней неве¬
стой. Любой же ущерб, который домохозяйство невесты могло
оы претерпеть, компенсировался платой за невесту (by a bride
price)”25. Впрочем слабость этого “экономического” объяснения
оыла очевидна уже для автора: то, что выгодно для домохозяйст¬
ва жениха, в той же степени невыгодно для домохозяйства невес¬
ты, так что общий экономический эффект неравных браков в ус¬
ловиях моногамии для семьи, женящей своих сыновей и выдаю¬
щей замуж своих дочерей, равен нулю. Экономическое же значе¬
ние и смысл “платы за невесту”, или так называемой кладки, еще
требует уточнения. С. Хок, изучавший экономические и демогра¬
фические аспекты крестьянской жизни в с. Петровском Тамбов¬
ской губернии, полагает, что “плата за невесту” “дополняла [дру¬
гие] уравнительные механизмы... ограничивала экономическую
дифференциацию... способствовала равномерному распределе¬
нию дочерей и невесток, то есть происходил как бы обмен одной
па другую”26. Хотя данных конкретных исследований пока еще
недостаточно, чтобы делать определенные выводы, можно пред¬
положить, что найденное П. Цапом соотношение возрастов же¬
нихов и невест в д. Мишино Рязанской губернии в первой полови¬
не XIX в. отнюдь не носило локального характера, а имело доста¬
точно широкое распространение27.
В изучаемом нами населении, вероятно, существовала практика
уплаты женихом определенной суммы родителям невесты. Причем
иногда родители запрашивали очень высокую плату за благослове¬
ние своей дочери на брак, что могло увеличивать возраст невест и
создавать напряжение на брачном рынке. Помещики противились
этой практике, наказывая таких отцов штрафами или дополнитель¬
ными работами на владельца. В Инструкции 1812 г. по этому пово¬
ду существовал специальный пункт, который мы приводим целиком.
"Многие отцы дочерей своих долее совершенных к замужеству лет удержива¬
ют в девках и тем не только наносят великий вред обществу, но и погубляют доче¬
рей, ибо сии, достигая зрелости лет, впадают в распутство... и наконец сами уже ук¬
661
лоняются от законного замужества... и как ответами дознано, что злу сему есть ко¬
рень сребролюбие, ибо отцы, дочерей своих поставляя в цену, ищут женихов не по
доброму поведению и трудолюбию достойных, а по количеству денег, и тот, кто их
более даст отцу за дочь (на стол или на приданое), предпочитается доброму, а как
не всякий земледелец в силах заплатить требуемое невестою из своей собственно¬
сти, а быв вынужден семейным положением и самою природою к женидьбе зани¬
мать деньги из платежа процентов или на щет работы удовлетворяет тем жадности
требования и после в первых еще днях по женидьбе вместо ожидаемого удовольст¬
вия и поправления своему состоянию чувствует уже бедность работает ли дома,
прибыток свой употребляет на платеж долгу и идет ли работать к заимодавцу, раз¬
рушает тем собственную экономию и так далее и далее плотит долг участи бедных
с горестною укоризною в жадности отца жены своей, почему правление и обязаны,
елико возможно, крестьян отвращать от зла сего. Девок распутных не только не
скрывать, но и всячески стараться их от постыдного поведения удерживать, а кои
окажутся в дальнейших прнступлениях, тех немедленно предавать в руки прави¬
тельства, при женидьбах же крестьянских вотчинноначальникам лично женихов
спрашивать, не платит ли он за невесту какой суммы, и буде объявится, что какую-
либо заплатил, то тог час оною от того, кто взял, возвращать жениху”28.
В данном случае у нас нет достаточно данных, чтобы сделать за¬
ключение о том, что здесь является причиной, а что следствием. То
ли высокая плата за невесту задерживала браки и увеличивала воз¬
раст, в котором девицу отдавали замуж, то ли недостаток невест на
брачном рынке давал возможность родителям “спекулировать” на
этом. Этот вопрос еще требует дальнейшего объяснения. Но в лю¬
бом случае в одной лишь практике платы за невесту трудно найти
объяснение для заключения брака, в котором невеста была бы стар¬
ше жениха.
Наши данные, приведенные в табл. 4, показывают, что браки, в
которых невеста была старше жениха в среднем почти на три года,
заключались довольно часто. Их было 18% от общего числа браков,
для которых установлен возраст вступления в брак обоих супругов.
Тем не менее в большинстве семей муж был старше жены. Таких
браков было 69%. Браки между ровесниками были самыми редки¬
ми, всего 12%.
Заметим, что попарное сравнение возрастов супругов - задача
весьма трудная. Дело в том, что теоретически возможное число ком¬
бинаций при таком анализе равно произведению числа всех возрастов
женихов на число всех возрастов невесты. В нашем случае, при воз¬
расте невесты от 16 до 55 лет и жениха от 18 до 55 лет включительно,
их 1443. Задача может быть упрощена, если для заданного возраста
одного из супругов оценить средний возраст другого, т.е. например,
рассчитать средний возраст женихов, заключивших брак с невестами,
которым в момент заключения брака было 16, 17, 18 и т.д. лет.
Результаты такого расчета показаны на графике 3, который до¬
статочно наглядно показывает различные стратегии брачного пове¬
дения мужчин и женщин. Наклонная прямая под углом 45° соответ¬
ствует модели равенства возрастов женихов и невест. На верхней ча¬
сти графика 3 средний возраст невест является функцией возраста
662
Таблица 4
Соответствие возрастов жениха и невесты
l\i пища и возрасте
жениха и невесты
Число случаев
Доля в общем
числе браков, в %
Среднее значе¬
ние разницы в
возрасте (ле г)
1 К-песта старше жениха
57
Жених и невеста
41
|МЖССНПКИ
Жених старше невесты:
ii;i 1 4 года
117
п,| 5 -9 лет
65
ил 10-14 лет
17
(н)лее 15 лет
19
18,04
2,82 (±1,89)
12,97
0
37,03
2,42 (±1,03)
20,57
6,31 (±1,32)
5,38
12,24 (±1,52)
6,01
20,00 (±5,51)
женихов, экспоненциальная кривая, находящаяся снизу от наклон¬
ном, иллюстрирует стратегию брачного поведения мужчин. Она за¬
ключается в том, что чем старше жених, тем моложе, относительно
своего возраста, он ищет себе невесту.
В нижней части графика 3 средний возраст женихов представлен
как функция возраста невесты. Логарифмическая кривая, находя¬
щаяся над линией равенства возрастов, описывает стратегию пове¬
дения невест, которая коренным образом отличается от поведения
женихов. Чем старше невеста, тем старше жениха она себе находит.
11ри этом, хотя некоторое увеличение разницы наблюдается в сред¬
них возрастах, в целом прирост возраста жениха соответствует при¬
росту возраста невесты.
Если же мы рассмотрим только первые браки (график 4), то
здесь ситуация окажется несколько иной.
На графике 4 видно, что в браках, заключаемых в возрасте мо¬
ложе 25 лет (а таких подавляющее большинство), каким бы ни был
возраст жениха, средний возраст невесты остается постоянным, око¬
ло 19 лет. Тоже самое справедливо и для невест: каким бы ни был их
возраст при вступлении в брак, средний возраст женихов остается
практически неизменным (см. табл. 5).
Чтобы обобщить модель брачности, рассчитаем для каждого
возраста i разницу d между этим возрастом и средним возрастом су¬
пруга по формуле:
шах
I ту ■ cij
£ aj
j=min
где аг - возраст одного супруга, а} - возраст другого и - число бра¬
ков с комбинацией возрастов i и у.
663
Средний возраст жениха Средний возраст невесты
График 3
Соотношение возрастов женихов и невест при браках любой очередности,
заключенных в Выхинской вотчине в период 1815-1861 годов
664
График 4
< ooiношение возрастов женихов и невест при первых браках, заключенных
в Выхинской вотчине в период 1815-1861 годов
; I I I I i
15 20 25 30 35 40
Возраст жениха
Возраст невесты
665
Таблица 5
Средний возраст одного из супругов при заключении первого брака в зависимости от возраста другого супруга (1815-1861) **
Возраст
16
17
18
19 : 20 21 ; 22
23
24
25
Средний
Первые браки мужчин
возраст невесты в зависимости от возраста жениха
Средний возраст
невесты4*
2*
2*
19 (25)3‘
19,1 (35) 19,8 (49) 19,5 (38) 19,3 (31)
19,3 (28)
19,7 (23)
19,1 (8)
Средний
возраст жениха в зависимости от возраста невесты
Средний возраст
жениха5*
21,7 (20)
21,2 (36)
21,2 (38)
22,0(45) 21,6(52) 21,6(17) 22,4(21)
21,1 (14)
2*
2*
Средний
Первые браки женщин
возраст невесты в зависимости от возраста жениха
Средний возраст
невесты4*
2*
2*
19(25)
19,1 (35) 19,8(50) 19,6(39) 19,0(31)
19,3 (28)
19,9 (26)
19,0 (9)
Средний
возраст жениха в зависимости от возраста невесты
Средний возраст
22,7 (21)
21,8 (42)
21,9 (46)
22,6(50) 22,0(54) 21,6(17) 23,6(24)
22,7 (15)
25,8 (9)
2*
жениха-'
!* Составлена по: Метрические книги.
2* Количество наблюдений недостаточно или ни одного случая.
3* В скобках указано число браков.
4* Средний возраст невесты, каким бы ни был возраст жениха - около 20 лет.
5* Средний возраст жениха, каким бы ни был возраст невесты - около 22 лет.
Зачем посчитаем среднюю разницу возрастов супругой для каж¬
дого пола отдельно, чтобы узнать, на сколько в среднем женихи
парше или моложе своих невест и, наоборот, насколько в среднем
невесты моложе или старше женихов.
Ситуация может показаться парадоксальной, если рассчитать
простую среднюю арифметическую. В нашем населении окажется,
что женщины вступают в брак с мужчинами старше их примерно па
года. При этом разрыв в возрасте супругов уменьшается по мере
увеличения возраста невесты с 6 лет для 16-летних невест до 1 года
для 22-24-летних невест. Если же сделать такой же расчет для каж¬
дого возраста вступающих в брак мужчин, то окажется, что их неве-
п ы в среднем моложе их примерно на 9(!) лет. Такой же расчет, сде-
напный только для первых браков, показывает, что невесты выби¬
рают себе женихов, которые в среднем моложе их почти на год, а
женихи выбирают себе жен моложе их примерно на 3 года. В этом
расчете таится статистическая ошибка, так как относительно не¬
большое количество браков в старших возрастах, а также браков,
где невеста моложе жениха, оказывает на среднюю величину боль¬
шее влияние, чем основная масса браков в ранних возрастах с не¬
большими различиями возраста женихов и невест.
Ситуация оказывается совершенно иной, если рассчитать сред¬
нюю разницу возрастов супругов для пола s(ds) с учетом доли, ко¬
торую браки, заключенные в определенном возрасте, занимают в
общем числе браков, т.е. среднюю взвешенную, по формуле.
max
Y та
_ max " U
ds= У Л ?=mi-n
и Л Zj и1 max шах
,,=min I I nifj
y=min / = min
где знаменателем является общее число браков, а числителем - произ¬
ведение разницы возраста / первого супруга и среднего возраста вто¬
рого на общее число браков, в которых первый супруг был в возрасте
/. Обе величины средней разницы возрастов представлены в табл. 6.
Прежде всего бросается в глаза, что если простые средние, рас¬
считанные отдельно для женихов и невест (первая и вторая строка),
сильно различаются между собой, то взвешенные практически иден¬
тичны. Но особенно показательно, что превышение на 1 год возрас¬
та невесты над средним возрастом жениха для первых браков пре¬
вращается в “нормальное” превышение возраста жениха над возрас¬
том невесты на 2 года.
В данном случае взвешенные величины описывают, так сказать,
типичную картину, или ту норму, согласно которой жены имеют му¬
жей, которые в среднем старше их на 3,5 года. Мужчины же, вступа¬
ющие в первый брак, берут себе невест, которые в среднем на 2 го¬
да моложе их.
667
Таблица 6
Оценка средней разницы между возрастами супругов
Средняя
Все браки (N = 317)
Первые браки
мужчин (N = 265)
Первые браки
женщин (N = 298)
разность
простая
взвешен¬
ная
простая
взвешен¬
ная
простая
взвешен¬
ная
Между средним
возрастом жени¬
ха и возрастом
невесты
3,600
3,596
-0,970
2,045
2,575
3,426
Между возрас¬
том жениха и
средним возрас¬
том невесты
9,654
3,596
3,090
1,924
9,924
3,426
Поведение крестьян на брачном рынке соответствует модели
очереди. Все женихи, независимо от своего возраста, оказываются
равноценными конкурентами на брачном рынке и выбирают себе
невест не по разнице в возрасте, (т.е. не по принципу “чтобы была
моложе меня на X лет”), а по ее абсолютному возрасту. То же самое
относится и к невестам. Если же резерв пользующихся наибольшим
спросом исчерпывается, то в условиях обязательности брака необ¬
ходимо принимать одно из двух решений: либо ждать, когда на рын¬
ке появится партнер, отвечающий заданному критерию, либо вы¬
брать партнера из уже имеющихся на рынке, хотя и не соответству¬
ющих социальному идеалу. Очевидно, что первое решение удлиняет
период безбрачия и не гарантирует успеха, так как принцип постро¬
ения очереди, или приоритета, по всей видимости, или совсем не свя¬
зан с длительностью пребывания на брачном рынке, или является
обратным этой длительности. Т.е., чем дольше кто-то не вступает в
брак, тем меньше у него шансов вступить в него вообще.
Принцип очереди может объяснить, с одной стороны, стрем¬
ление не задерживаться на брачном рынке (не засидеться в дев¬
ках, не ходить долго холостым), которое, в свою очередь, опреде¬
ляет высокую концентрацию брачности в молодых возрастах. С
другой стороны, он объясняет и распространенность браков не
только ровесников (на самом деле ровесница старше жениха на
2 года с точки зрения разрешенного возраста), но и таких, где не¬
веста старше жениха. Действительно, такие браки, где невеста
старше жениха, заключаются достаточно часто. Например, из 36
первых браков мужчин, в которых невеста была старше 23 лет, в
72% случаев она была старше своего жениха. Наоборот, из 234
первых браков женщин, в которых женихи были моложе 24 лет,
в 21,1% случаев они были также и моложе своих невест. На наш
668
и Инид, эти отклонения от средней модели брачности могут по
попипей части быть объяснены чисто количественными особен¬
ностями функционирования ограниченного брачного рынка. Об¬
щий цель - обязательное вступление в брак - полностью опреде¬
ляет возможность и часто необходимость возникновения таких
i смей, где жена старше мужа. И вряд ли здесь нужно искать для
п<> вменения этого феномена какие-либо еще специфические эко¬
номические или социальные интересы крестьянской жизни.
Брачный рынок и пространство
При невысокой территориальной мобильности крепостного
(кпк и всего остального) населения России в первой половине XIX в.,
I сографическое пространство брачного рынка было довольно огра¬
ниченным. Законодательно устанавливалось не отпускать крепост¬
ных в поисках наемной работы далее, чем на определенное расстоя¬
ние от места их приписки (во второй половине XVIII в. это было
И) верст). Крепостное население, состоявшее из оброчных крестьян,
видимо, было более мобильно, чем крестьяне барщинных имений. В
нашем случае многие из крестьян занимались промыслами и торго¬
влей в Москве, но оказывается, что их брачный рынок оставался до¬
статочно ограниченным, и почти половина всех браков заключалась
с жительницами окрестных деревень. Лишь пятую часть составляли
браки с мещанками из Москвы, которая находилась менее, чем в
20 км (см. табл. 7).
Рассмотрим подробнее брачную миграцию, при анализе которой
будем брать за основу классификации место жительства невесты,
поскольку именно невесты, за крайне редким исключением, меняют
место жительства при вступлении в брак. Движение невест может
быть четырех типов: 1) невеста принадлежит к приписному населе¬
нию и переходит из одного домохозяйства в другое в пределах дерев¬
ни; 2) невеста принадлежит к приписному населению и, выходя за¬
муж в пределах прихода, меняет домохозяйство и деревню, но оста¬
ется в том же населении вотчины; 3) невеста взята замуж со сторо¬
ны, т.е. не принадлежит до брака к приписному населению, а в ре¬
зультате брака пополняет изучаемое население; 4) невеста принад¬
лежит к приписному населению, но отдана замуж на сторону, т.е. по¬
кидает изучаемое население.
Последняя категория не может быть учтена на основании пря¬
мого источника, т.е. метрических записях о венчаниях. Как правило,
браки заключались по месту фактического жительства жениха. К
отданным замуж на сторону можно было с большой долей вероят¬
ности отнести тех женщин, которые присутствовали в ревизских
сказках, потом исчезли из них, но акта об их смерти в метрических
книгах не обнаружено.
669
Таблица 7
Распределение невест со стороны по месту жительства
Место жительства (приписки)
Число браков при¬
писных мужчин с не¬
вестами со стороны
Доля среди всех бра¬
ков с невестами со
стороны, в %
Москва
16
17,2
Окрестные деревни
41
44,1
Другой уезд Московской губернии
20
21,5
Другая губерния
3
3,2
Не указано или не идентифициро¬
вано
13
14,0
Всего
93
100
На графике 5 изображено движение невест в наблюдаемый пе¬
риод; здесь комбинация букв А, В и С означают сочетания происхо¬
ждения жениха и невесты, а одна из букв в сочетании с префиксом
ext означает, что невеста не принадлежит к приписному населению
Выхинской вотчины.
Прежде всего бросается в глаза то, что жители трех деревень
действительно составляют, если угодно, генетическую популяцию,
брачные контакты внутри которой являются более частыми, чем
вне ее. Кроме того, следует отметить, что число браков, заключен¬
ных женихами какой-либо деревни с невестами, не жившими в этой
деревне, обратно пропорционально численности населения деревни
(см. график 5 и табл. 8). Так, в самой маленькой по численности
д. Вязовки почти 85% всех браков заключалось с невестами, не жив¬
шими в этой деревне. Видимо, родственные и свойственные связи
жителей существенно ограничивали брачный рынок, и мужчинам из
Вязовок приходилось искать невест на стороне. Напротив, в много¬
населенной д. Выхино брачный выбор был достаточно велик, и бра¬
ки между жителями этой деревни случались чаще, чем с “посторон¬
ними” невестами.
Междеревенские браки в нашем случае являются важнейшим
фактором консолидации жителей трех деревень в единое населе¬
ние, в единую генетическую популяцию. Но эти браки устанавли¬
вали не только генетическое, но также социальное и экономиче¬
ское единство населения через обмен невестами и систему родст¬
венных отношений.
В этой связи можно было бы поставить вопрос об оптимальной
численности населения - понятии, в некотором смысле приближаю¬
щемся к известному в популяционной генетике понятию “эффектив¬
ного размера популяции”. Но более подробное обсуждение этого во¬
проса выходит за рамки статьи и требует дальнейших исследований
и расширения эмпирической базы.
670
График 5
Дкижские невест на брачном рынке Выхинской вотчины
Поиск невесты за пределами вотчины был, очевидно, последним
способом добыть невесту, когда это было уже невозможно ни в сво¬
ей деревне, ни в других деревнях вотчины. Это отчасти подтвержда¬
ется тем, что, во-первых, вдовцы чаще, чем холостяки, искали себе
невесту за пределами деревни (см. табл. 9). А во-вторых, тем, что
средний возраст женихов, нашедших себе невест за пределами вот¬
чины, заметно выше, чем возраст тех, кто женился на “своих”. В то
же время средний возраст женихов, которые нашли невест в своей
деревне, и тех, кто женился на женщине из других деревень вотчи¬
мы, оказался одинаковым (см. табл. 10).
Не исключено, впрочем, что в данном случае существует корре¬
ляция между брачным статусом (холостяк - вдовец) и возрастом. Но
возможны и другие соображения. Безусловно, брачный выбор вдов¬
ца был уже, чем холостяка, прежде всего потому, что из числа потен-
671
Таблица 8
Численность населения деревень Выхинской вотчины (по ревизиям) и число
браков в 1815-1861 годах
в зависимости от места жительства невесты
Деревня
Численность населения по ревизиям
Заключено браков
7 ревизия
(1816 г.)
8 ревизия
(1834 г.)
9 ревизия
(1850 г.)
10 ревизия
(1858 г.)
С невес¬
тами из
своей
деревни
С не¬
вестами
извне
М
Ж
М
Ж
М
Ж
М |
1
Ж
Выхино
255
289
339
362
398
454
418
476
175
136
Жулебино
155
167
202
220
141
169
147
166
50
58
Вязовки
99
86
133
128
125
130
131
135
18
99
Всего
509
542
674
710
664
753
696
777
243
293
Таблица 9
Происхождение невесты в зависимости от порядка брака для ее жениха
Происхождение невесты
Порядок брака
Первый брак
Повторный брак j
Все браки
Та же деревня
211 (46%)*
34 (36%)
245
Другие деревни гой же
167 (36%)
29 (31%)
196
вотчины
Не из вотчины
83(18%)
31 (33%)
114
Всего
461
94
555
* В скобках указан процент для колонки.
Таблица 10
Средний возраст жениха в зависимости от происхождения невесты
(1815-1861 годы, первые браки)*
Происхождение невесты
Средний возраст жениха
Число браков
Та же деревня
21,2
206
Другие деревни той же вотчины
21,1
166
Не из вотчины
22.3
81
* Составлена по: Метрические книги.
цшии.ных невест исключались все родственники и свойственники его
первой жены, а если у него были еще и дети, то и кумовья вместе с
их детьми. В то же время для холостых парней выбор на брачном
рынке также сужался по мере вступления в брак их старших братьев
н сестер, что, видимо, также должно было толкать младших в семье
к поиску невест на стороне. То, в какой степени эти два процесса
уравновешивали друг друга, требует дальнейших исследовании.
Заключение
Результаты нашего исследования являются еще одним подтвер¬
ждением уже достаточно банального тезиса, что в отношении брач¬
ности, по крайней мере крестьянского населения, Россия находилась
“по ту сторону” линии Хайнала. Но нам хотелось бы обратить вни¬
мание и на то, что реальная жизнь была намного разнообразнее пло¬
ской концепции, базирующейся на сравнении усредненных характе¬
ристик и достаточно упрощенных статистических обобщениях.
Кроме того, работа с номинативными, индивидуальными данны¬
ми постоянно требует ответа на вопрос о том, что, собственно, явля¬
ется объектом изучения, каковы те критерии, по которым мы мо¬
жем выделить то население, которое и следует изучать? Для истори¬
ческой демографии это вопрос первой важности. Действительно,
жители одной деревни или одного села могут составлять лишь часть
некоей более широкой совокупности, генетической популяции и со¬
циокультурной общности, и поведение входящих в нее людей, попа¬
дающее под микроскоп исследователя, может определяться факто¬
рами, остающимися за пределами наблюдения.
Если же расширение масштаба изучения брачности в историче¬
ской демографии позволит определить те критерии, по которым
следует делать выборку, то появится возможность поставить вопрос
о том, насколько уникально или типично поведение изучаемого на¬
селения в демографическом и социальном плане. Такой подход поз¬
волит навести, наконец, мосты через глубокую пропасть, разделяю¬
щую в исторической демографии исследования микро- и макроуров¬
ня, и дать реальную картину многообразия или единообразия исто¬
рических форм брачного поведения.
1 Исследование, результаты которого представлены в данной статье, выполня¬
ется при поддержке Национального института демографических исследова¬
ний Франции (INED), программы INTAS (грант INTAS2000-00586) и Центра
русских исследований Высшей школы социальных наук в Париже (EHESS).
2 Hajnal J. European Marriage Patterns in Perspective / Ed. D.V. Glass,
D.E.C. Eversley // Population in History. L., 1965. P. 101-143; Idem. Two Kinds of
Pre-industrial Household Formation System / Ed. R. Wall // Family Forms in Historic
Europe. Cambridge, 1983. P. 65-104.
22. Homo historicus. Кн. I
673
3 Laslett P., Wall R. Household and Family in the Past Time / Ed. P. Laslett. Cambridge,
1972; Laslett P. Characteristics of the Western Family Considered over Time //
Laslett P. // Family Life and Illicit Love in Earlier Generations. Cambridge, 1977.
4 Czap PJ. Marriage and the Peasant Joint Family in the Era of Serfdom / Ed.
D.D. Ransel // The Family in the Imperial Russia. New Lines of Historical Research.
Urbana; Chicago; London, 1978. P. 103-123; Idem. A Large Family: the Peasant’s
Greatest Wealth: Serf Household in Mishino, Russia, 1814-1858 / Ed. R. Wall.
Family Forms in Historic Europe. Cambridge, 1983. P. 105-151; Хок С. Крепост¬
ное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской гу¬
бернии. М.: 1993. Перевод американского издания 1986 г.: Hoch Steven L.
Serfdom and Social Control in Russia. Petrovskoe, a village in Tambov. Chicago
University Press.
5 Avdeev A., Blum A., Troitskaya I. Demographie historique de la Russie // Histoire et
Mesure. VIII-1/2, 1993. P. 163-180
6 Хок С. Указ. соч.
7 Хорошо сохранившиеся архивы графов Шереметевых представляют богатый
источник изучения жизни крепостного хозяйства и крестьянской жизни
XVIII-XIX вв. Фундаментальные исследования в этой области были проведе¬
ны К.Н. Щепетовым. См.: Щепетов К.Н. Крепостное право в вотчинах Ше¬
реметевых. М., 1947; Он же. Из жизни крепостных крестьян России
XVIII-XIX веков. М., 1963.
8 Село Выхино Московского уезда принадлежало боярину Ф.И. Шереметеву,
но отошло от него князьям Одоевским, а от них князьям Черкасским.
В 1743 г. оно вернулось к графам Шереметевым в составе приданого княж¬
ны В.А. Черкасской и было присоединено к Кусковской вотчине Шереме¬
тевых. В конце XVIII в. в Выхино было 100 дворов, а в них 545 мужчин и
574 женщины. К середине XIX в. население увеличилось до 666 мужчин и
573 женщин. Крестьяне были на оброке, который составлял в конце
XVIII в. 3750 руб. в год, а в 1859 г. - 3653 руб. Основное занятие крестьян -
работа в московских домах и подмосковных дачах, земледелие и скотовод¬
ство для личных нужд. Расположение вотчины на Коломенском тракте да¬
вало возможность крестьянам сдавать в наем помещения под постоялые
дворы и харчевни. Часть крестьян занималась торговлей, и к середине
XIX в. некоторые крестьяне имели капиталы от 4 тыс. до 20 тыс. руб. Тер¬
ритория имения занимала 2108 десятин, из которых 1984 приходились на
сельскохозяйственные угодья (743 десятины занимала пашня, 806 - покос и
705 - лес). На душу мужского пола приходилось около одного гектара паш¬
ни и около 6 руб. оброка. Имение управлялось Выхинским вотчинным пра¬
влением, документация которого находится в Российском государственном
историческом архиве (Ф. 1088. Оп. 15. Далее: РГИА).
9 Фактически мы использовали консисторскую копию записей в приходской
метрической книге, относящихся к событиям одного года в одном приходе,
иногда называемую метрической тетрадью. Собственно приходская метриче¬
ская книга хранилась в церкви, а метрические тетради ежегодно сдавались в
консисторию, где сшивались в консисторскую метрическую книгу, объеди¬
нявшую данные за один календарный год по нескольким приходам.
10 Хотя мы располагаем сказками шестой ревизии 1811 г., но в данном анализе
они не используются, так как из-за законодательной оплошности в ходе этой
ревизии не переписывались женщины.
11 Czap Р.. Op. cit. Р. 122; Melton Е. Household Economies and Communal Conflicts
on a Russian Serf Estate // Journal of Social History. Spring 1993. P. 559-585.
12 Щепетов К.Н. Крепостное право в вотчинах Шереметевых.
674
1' N ИА (Санкт-Петербург). Ф. 1088 “ Шереметевы”. Он. 15. Д. I.
11 I (пт. по: Щепетов К.И. Крепостное право в вотчинах Шереметевых. ('. 2/2.
r’ 11апример, H.JI. Пушкарева в книге “Частная жизнь русской женщины: не
веста, жена, любовница (X - начало XIX в.)” (М., 1997), ссылаясь па посла¬
ние митрополита Фотия (XV в.) о недопустимости “венчать девпчок меи-
ше пятнадцати лет”, предполагает, что “в стародавние времена правило
это соблюдалось разве что житийными персонажами вроде Ульяны
Осорьиной, которая была “вдана” мужу 16 лет. “Впрочем, - добавляет ав¬
тор, - и в крестьянской среде, пока христианские нормы целомудренного
девства еще только прививались, девушек старались выдавать замуж к
16-18 годам, когда они становились способными самостоятельно выпол¬
нять домашние обязанности по уходу за скотиной, готовке нищи и заго¬
товке продуктов впрок” (с. 21). Относительно сохранения традиции ран¬
них браков в России до конца XIX в. H.JI. Пушкарева пишет: «В России же
в XIX в. многие земские врачи отмечали ранний возраст замужества кре¬
стьянок: “у 10-17% девушек, вступивших в брак, не было даже менструа¬
ций (Славянский К.Ф. К учению о физиологических проявлениях половой
жизни женщины-крестьянки // Здоровье. СПб., 1874/1875. № 10. С. 214)».
См.: Пушкарева ИЛ. Указ. соч. С. 260. Сн. 58 (на самом деле номер сно¬
ски должен быть 59 - ошибка в нумерации. - Лет.) Отметим, что отсутст¬
вие менструаций может быть обусловлено многими факторами, в частно¬
сти плохим питанием. В целом рассуждения и примеры из народного
фольклора, приводимые Н.Л. Пушкаревой, создают впечатление, что в
России с давних времен до конца XIX в. было распространено вступление
в брак девочек 12-13 лет при “традиционном” неравенстве возраста жены
и мужа, в том смысле, что муж был старше.
16 Исключение было сделано для жителей Кавказского края, которым разре¬
шалось заключать браки при достижении юношей возраста 15, а девушкой
13 лет.
17 См.: Авдеев АЛ. Браки и разводы в России // Народонаселение. 1998. № 2.
С. 3-13; 1999. № 1. С. 27-43.
18 Хок С Л.. Указ. соч. С. 75.
19 См.: Пахман С.В. Обычное гражданское право в России: Юридические очер¬
ки. Т. 2: Семейные права, наследство и опека. СПб., 1879. С. 38.
20 Blum A., Troitskaia /. La mortalite en Russie aux XVIIIе et XIXе siecles: estimations
locales a partir des Revizii // Population. 1996. Vol. 51. N 2. P. 324.
21 Из 100 родившихся 49 мальчиков на 51 девочку.
22 См.: Пушкин А.С. История села Горюхина // Пушкин А.С. Собр. соч. В Ют.
М., 1981. Т. V. С. 121.; Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина “Евгений Онегин”.
Комментарии // Лотман Ю.М. Пушкин: Биография писателя: Статьи и за¬
метки. 1960-1990. СПб., 1995. С. 618-619; Ефименко П. Семья Архангельско¬
го крестьянина по обычному праву // Судебный журнал. 1873. Июль-август.
С. 32-144; Семевский В.И. Домашний быт и нравы крестьян во второй поло¬
вине XVIII века // Устои. 1882. № 1. С. 90-132; № 2. С. 63-108.
23 Czap P.J. Marriage and the Peasant Joint Family in the Era of Serfdom. P. 113.
24 Ibid. С. 117. Впрочем, он ничего не говорит о размерах и времени этих рек¬
рутских наборов в 1812-1815 гг., хотя сравнение сказок ревизий 1811 и
1815 гг. могло бы пролить свет на этот вопрос. Но видимо, этих документов
не было в фондах Гагарина (Российский государственный архив древних ак¬
тов. Ф. 1262. Оп. 2), которыми пользовался автор.
25 Czap P.J. A Large Family: the Peasant’s Greatest Wealth... P. 120.
26 Хок С. Указ. соч. С. 109.
22*
675
27 В частности, М. Тольц, анализировавший брачность населения России по дан¬
ным переписи 1897 г., также отметил существование особого типа брачности,
который “был распространен среди финноязычных народов Европейской
России (мордвы, марийцев, удмуртов, коми и коми-пермяков), а также чува¬
шей. Для них характерны браки юношей с женщинами старше их по возрас¬
ту. Нередко женщин 25-27 лет отдавали замуж за юношей 13-17 лет. В ре¬
зультате, например, по Цивильскому уезду Казанской губернии, где чуваши
составляли 80% населения, средний возраст вступления в первый брак, по
данным переписи населения 1897 г., составлял 24,8 года для мужчин и 30,4 го¬
да для женщин”. См.: Население СССР за 70 лет / Под ред. Л.Л. Рыбаковско-
го. М., 1981. С. 79.
28 РГИА. Ф. 1088. Оп. 15. Д. 1. Л. 32 об.-ЗЗ об.
Павел Габдрахманов
СЕМЕЙНЫЕ ОБЫЧАИ ИМЯНАРЕЧЕНИЯ,
ИЛИ О ЧЕМ “МОЛЧАЛИ” ГЕНЕАЛОГИИ ТРИБУТАРИЕВ
В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ФЛАНДРИИ
Елисавете же настало время родни»,
и она родила сына.
И услышали соседи и родственники
ее, что возвеличил Господь милость Свою
над нею, и радовались с нею.
В восьмой день пришли обрезать
младенца и хотели назвать его, по имени
отца его, Захариею.
На это мать его сказала: нет, а на¬
звать его Иоанном.
И сказали ей: никого нет в родстве
твоем, кто назывался бы сим именем.
И спрашивали знаками у отца его,
как бы он хотел назвать его. Он потребо¬
вал дощечку и написал: Иоанн имя ему. И
все удивились.
Лк., 1,57-63
Известно, что выбор имен на протяжении всего средневековья
(формально не подвергался никакой регламентации1. Вплоть до се¬
редины XVI в., до известных решений Тридентского собора, предпи¬
савших приходским священникам жестко увязывать имя крестимого
младенца с церковным календарем, выбор имени новорожденного
мог быть результатом свободного волеизъявления его близких, пре¬
жде всего родителей2. Таким образом, номинально их выбор никем
и ничем не ограничивался и мог полностью соответствовать их лич¬
ным чувствам, желаниям, вкусам, пристрастиям и собственным
представлениям.
В реальности же выбор имени чаще всего зависел от моды и тра¬
диций имянаречения, характерных для той или иной местности и при¬
сущих той или иной социальной среде. Нельзя также сбрасывать со
счетов и пропагандистскую роль церкви, побуждавшей паству отда¬
вать предпочтение приличествующим христианину именам. Но реша¬
ющее значение имели все же, по-видимому, внутрисемейные обычаи
имянаречения. Таким образом, на практике в процессе присвоения
младенцу имени вполне могла возникнуть конфликтная ситуация меж¬
ду личными желаниями родителей и необходимостью следовать реги¬
ональным, социальным, конфессиональным и семейным традициям.
К сожалению, подобную коллизию, как и вообще прямые свиде¬
тельства о мотивах и обстоятельствах имянаречения в средневеко¬
677
вой семье редко удается обнаружить в источниках. Попытка, пред¬
принятая несколько лет назад группой французских медиевистов
под руководством Патриса Бека и Моник Бурен, выявить эти обсто¬
ятельства и мотивы (и в целом средневековый дискурс имени) по
данным ряда средневековых нарративных, иконографических и лек¬
сикографических памятников не дала ощутимых результатов. Во¬
преки ожиданиям (ведь имя в средневековом обществе играло чрез¬
вычайно важную роль и интерес к нему в нем был огромный), явных
рассуждений об имени, в частности о том, чем следует руководство¬
ваться при его подборе, как и прямых свидетельств о том, кто имен¬
но из близких оказывал решающее влияние на выбор имени новоро¬
жденного и на каких основаниях это делалось, оказалось в этих па¬
мятниках до обидного мало3.
Так, из пяти тысяч сюжетов, отмеченных для средневековых на¬
зидательных “примеров” (exempla) в известном “Индексе” Тубаха,
лишь два непосредственно касались имени и имянаречения4. То же
самое отмечается и при анализе средневековых “чудес”: из более
чем тысячи двухсот miracula ХИ-ХШ вв., исследованных не так дав¬
но Дидье Летт, всего лишь одно прямо связано с обстоятельствами и
мотивами имянаречения5. В средневековой иконографии тема имя¬
наречения затрагивается только в связи с евангельской историей за¬
чатия, рождения и имянаречения Иоанна Крестителя, приведенной
мною в эпиграфе6. В рыцарских романах и других средневековых
литературных памятниках, равно как и в средневековых хрониках
(в том числе даже содержащих подробные экскурсы в историю того
или иного знатного рода), констатируется, как правило, лишь самый
факт имянаречения без объяснения его обстоятельств и мотивов7.
Казалось бы еще меньший оптимизм должны внушать такие ис¬
точники, как фрагменты генеалогий и различного рода описи родо¬
словных особой категории церковных зависимых (так называемых
алтарных трибутариев). Ни о каких прямо выраженных свидетель¬
ствах об обстоятельствах или резонах выбора имени в них нельзя и
помыслить. Между тем эти документы довольно широко представ¬
лены в архивах ряда монастырей и кафедральных соборов, располо¬
женных на территории современной Северной Франции и Бельгии
(включая и Фландрию), и являются чрезвычайно важным источни¬
ком для изучения семейных традиций имянаречения.
В средневековой Фландрии подобные генеалогии и описи бы¬
ли особенно распространены. Они появились там уже с X в. и ре¬
гулярно составлялись в различных фламандских монастырях, на¬
чиная с ХИ-ХШ вв. вплоть до XVI-XVIII вв. Одну из таких описей
XIII в. мне удалось обнаружить во время работы в Библиотеке
Школы хартий (Bibliotheque de l’Ecole nationale des chartes) в Пари¬
же8 среди грамот и документов аббатства Пресвятой Богородицы
в Бурбуре (l’abbaye de Notre-Dame de Bourbourg), изданных в кон¬
це XIX в. Игнасием де Кусемакером9. Сама опись дошла до нас на
678
'iVfur.i «01» ij Ipefanr Ъ .Ъиосшл' чшк Ли’.’Jjcnlir |ti r.ifdii
S’ ттдЪс Депо. ^nmfceotGmmb
{j ticra fitfoume LiCifirGtwic
3 тичлватЛидас- -iua {юле?
(й*г. fyitt firV-
8 mtiU w6«w, t ^>Лг fre?
|ЫШ IjeJriSMffu <Ju*b?l» (Cmrafu Gjejrruib tatyj*
•mr PybWitawl«m5t*n>- tflftlfkm hi tt'.■ (I \irf
»J3T
ЧЯ/Г
>en
$pr
^ttyhanu fit c?
Lifd fit Steatite
Aty faiei a
{ft ttU (ewt e?
4\ уцои^ fir’f? г СГдпйдцо
4 its fr J
I fiyUU fitomne $
fit Cyf-tle
WlfifirV
Д 4aitfa bf (rtnrttkwii
^ ftomtof tt e*
t iU fit yfmmufc
^тсЛама fitMcmwi
<$Иш*рГ(гсГ
Д moub fr a‘t (>ntj
(Й rtipima fit ^Гсгагой
3 eamfofiyfcntnufc
—-7^^ 1 Mild fit Water-
tfTereti fit ««ли- >)йд {Kate?-
3«dkyifnuWtc УТаис^Ап>(СЧгегш6 (ayc'yfwmui
А tw W Wnekd-fit «*• Ъ cnyu- fit Citmw- |n L>.
0» dt^atm f»w a1 .'«• 'Й«а(озд»^ГтшиЬ •
A iu fit о Kvmpvtt* L ifd fit nett
tftattroreirt taiata,4ttr <jTti*ntifl>feim.«.
'^itt'.fr «Д <lU fr «?. wfotc fomr c*.
& «n^uttfl fit AufV'vnefidf ^ fenmiti (woe еь
wktn frdr « dypgpor (Tttrtfwm «
[ft.vrmm fir в. fp «?• i^ttd f£, Utf fit nctr
iTttletwJwKtT
(ЙдиЙлпше
&tkib fit <леЦп.
C9 AJjaweQt «^aW
$etwui&{it «^alnn
^уЪл btiwt^V'frrub^d t tU fiees/wrc fit (iff.
fr a1 l»fr -^|n [
(tldiffre?
Фрагмент манускрипта. Картулярий аббатства Бурбур. Л. 62 об.
страницах картулярия XIII в., рукопись которого ныне хранится в
Национальной библиотеке в Париже. Она занимает в ней оборот¬
ную сторону одного пергаментного листа и верхнюю левую часть
лицевой стороны следующего10. Опись не датирована. Текст ее
записан одной рукой, четким готическим письмом, по мнению Иг-
насия де Кусемакера, во второй половине XIII в., в две колонки
без добавлений и практически без исправлений. Маргинальные
пометы сделаны той же рукой. Все сказанное, по-видимому, мож¬
но отнести и к заголовку документа11.
Значит, опись была записана одним и тем же писцом начисто
и практически в один прием. Такое трудно было бы осуществить,
не имея под рукой уже какого-то готового текста. Вероятно, пе¬
ред нами копия более раннего документа, лишь вписанного в кар¬
тулярий во второй половине XIII в.12 Оригиналом же писцу ско¬
рее всего могла служить грамота, включавшая в себя данную
опись и подтверждавшая правовой статус поименованных в ней
лиц. Подобных грамот дошло до нас немало из архивов других
фламандских монастырей13. Все это позволяет предположитель¬
но датировать саму опись не второй половиной XIII в. (как это де¬
лает издатель, исходя из даты ее включения в картулярий), а бо¬
лее ранним временем.
Сопоставление рукописи описи с ее опубликованным текстом
выявило также целый ряд текстовых ошибок самого издателя (не¬
правильное прочтение и даже целые пропуски им отдельных имен),
что и дало мне повод воспроизвести в исправленном виде текст это¬
го интересного документа целиком14.
Кроме не вполне корректной датировки описи и ошибок при ее
прочтении и публикации издатель совершенно неправильно иденти¬
фицировал и локализовал поселения, в которых жили упоминаемые
в ней лица. Речь вовсе не идет, как он предполагал, о населенных
пунктах, находившихся близ самого монастыря в Бурбуре около
Дюнкерка на севере Франции, а о трех соседних деревнях Руиселеде,
Арселе и Каненгем (Ruiselede, Aarsele, Kanenghem), расположенных
очень далеко от этого монастыря, примерно в сотне километров на
восток, в Западной Фландрии, в левобережье нижнего течения
р. Лис (Lys) - одного из притоков Шельды.
Возможно, именно их отдаленность от основных владений мона¬
стыря и послужила главной причиной столь пристального внимания
к учету живших в них зависимых людей. И, быть может, именно она
заставила не только посвятить им подробную опись, но и позднее
вписать ее в картулярий. К сожалению, обо всем этом можно лишь
догадываться, ибо нам ничего не известно ни об истории, ни об об¬
стоятельствах ее происхождения15. Ничего не дала и предпринятая
мной попытка идентифицировать поименованных в этой описи лиц
с кем-то еще, кто упоминается в других грамотах и документах мо¬
настыря. Никто из тех, кого можно было бы идентифицировать по
680
прозвищу (cognomen) или по другим косвенным признакам, больше
ши де в них не встречается.
Что же конкретно представляет собой рассматриваемая опись?
’ Заголовок ее гласит следующее: “Вот имена тех, кто находится в су¬
дебной зависимости (advocatia) от монастыря Бурбур”. И далее сле¬
дует перечень 82 человек (в их числе 23 мужчины и 59 женщин) с
указанием их семейных связей и приписанных, как уже было сказа¬
но, к трем близлежащим соседним поселениям: Руиселеде, Арселе и
Канингем:
В Руиселеде:
Эмма из Атрио;
Гриета, дочь Эммы;
Стефания, дочь Эммы;
Стефания, дочь Гриты;
Беатриса, дочь Греты;
Вильгельм, сын Хейлевиф, дочери Авы из Атрио;
Хильдегард, сестра Греты из Атрио
и т.д.
В Арселе:
Гизала, дочь Эммы, дочери Хейлевиф;
Вейтин, сын Гизалы;
Вильгельм, брат его
и т.д.
В Канингем:
Хейла, дочь Греты;
Грета, сестра ее;
Нета, сестра ее;
Нета, дочь Хейлы
И т.д.
При описании их родственных связей использован очень ограни¬
ченный набор терминов родства: сын, дочь (filius, filia), брат, сестра
(frater, soror). Тем не менее было бы ошибкой на этом основании по¬
лагать, что перед нами просто опись некоего множества отдельных
небольших семей, живших в одно и то же время по-соседски, бок о
бок друг с другом. На самом деле наиболее вероятный вариант пред¬
лагаемой мной реконструкции родственных связей между ними сви¬
детельствует о том, что в описи речь идет о четырех (возможно, пя¬
ти16) родословных группах, три из которых насчитывали в среднем
около двух десятков человек и охватывали от пяти до семи поко¬
лений родичей по материнской линии. Это - родословные (сестер?)
Эммы и Авы из Атрио и родословная Аделизы из Скудеброх. Чет¬
вертая родословная - поменьше - ведет свое начало от некоей Авы
из Бурбура (см. схему 1).
Речь, таким образом, идет скорее всего о родословных родст¬
венников. На их общее происхождение, в частности, указывает на¬
личие у некоторых из их родоначальниц единого прозвища (cog-
681
Схема 1
Реконструкция генеалогических связей (вариант)
Наес sunt nomina eorum qui spectant ad advocatiam ecclesie Broburgensis
In Rusclede
1. Emma de Atrio
2. Grieta (de Atrio?) filiaEmme(l)
4. Stephania filia Grite (2)
5. Beatrisa filia Grete (2)
Mortua 7. Hyldegard soror Grete (2?) de Atrio
8. Grieta filia Hyldegard (7)
9. Stephania filia ejus (8)
10. Lisa filia Stephanie (9)
Mortua
11. Margareta soror ejus (10)
16. Mabin filia Margrete (11)
17. Rikild filia Mabin (16)
18. Margareta filia Mabin (16)
18’ Gertruid filia Mabin (16)
19. Gerard filius Mabin (16)
12. Heila
soror ejus (11)
Mortuus in Gandavo
13. Amoud
frater ejus (12)
14. Willelmus
frater ejus (13)
15. Trisekin
soror ejus (14)
3. Stephania
filia Emme (1)
(6a') Ava de Atrio
(6a) Heilewif
filia Ave de Atrio (6a')
6. Willelmus filius Heilewif (6a) filie Ave de Atrio (6a')
In Harsele
(40a) Emma filia Heilewif (6a?)
40. Gysala filia Emme (40a) filie Heilewif (6a?)
41. Weitin filius Gysale (40)
42. Willelmus frater ejus (41)
In Rusclede
Mortua 20. Ava de Pismasvelde filia Ave de Atrio (6a')
21. Ava de Varneka filia ejus (20)
27. Margareta filia Ave de Varneka (21)
28. Soikin frater ejus Margrete (27)
29. Hamnnin frater ejus (28)
30. Willelmus frater ejus (29)
682
Схема 1 (продолжение)
22. Margareta soror ejus (21)
23. Ava filia ejus Margarete (22)
24. Margareta soror ejus Ave (23)
25. Willelmus frater ejus (24)
26. Clais frater ejus (25)
Moiina 31.Yda filia Ave de Pismasvelda (20)
32. Gertruid (Longa) filia ejus (31)
38. Greta filia Gertruid Longe (32)
39. Heilekin filia ejus (38)
33. Grieta soror Gertruid (32)
34. Lisa filia Griete (33)
35. Ava soror ejus (34)
36. Willelmus frater ejus (35)
37. Walterus frater ejus (36)
In Uarsele
•I V Adalisa de Scoudebroch (34?)
44. Ysentrudis filia ejus
(43)
45. Lisa
filia Ysentruid (44)
46. Stephania
filia Ysentruid (44)
47. Oliverus
frater ejus (46)
Brugensis
48. Amoud
frater ejus (47)
49. Margareta
filia Ysentruid (44)
50. Beatrisa
filia Ysentruid (44)
51. Adelisa
52. Nesa
Mortua
53. Gertruid soror Ysentruid (44)
in Lo
54. Henric
filius Gertruit (53)
filia Beatrice (50)
soror ejus (51)
Mortua 55. Neta
soror Ysentruid (44)
56. Lisa
in Brugis
in Brugis
filia Nete (55)
61. Neta filia Lise (56) filia Nete (55)
62. Lisa soror Nete (61) filia Lise (56)
63. Gerard frater ejus Lise (62)
64. Clais frater ejus (63)
57. Gertruid soror ejus (56)
58. Ymsote soror ejus (57)
65. Willelmus filius Ymsote (58) filie Nete (55)
59. Ysentruid soror ejus (58)
66. Margareta filia Ysentruid (59)
60. Greta soror ejus (59)
In Kaninghem
67. Heila
filia Grete (60?)
683
Схема 1 (окончание)
70. Neta filia Heile (67)
68. Greta soror ejus (67)
69. Neta soror ejus (68)
71. Ava de Broborg (35?)
72. Agatha filia ejus (71)
73. Hannin
74. Gerard
75. Godelief
78. Amoud
filius ejus Agathe (72)
frater ejus (73)
soror ejus (74)
76. Grieta filia Godelief (75)
77. Amoud frater ejus (76)
filius Agathe (72)
nomen) “de Atrio”. И вообще в такого рода грамотах-описях обычно
дается описание связанной общностью происхождения лишь одной и
той же родственной группы, иногда в них так прямо и называемой
как “genealogia”, “progenies”, “troncus” etc. А так как внутри нее род¬
ственные связи между всеми ее членами не всегда указаны прямо, то
некоторые ее части кажутся как бы самостоятельными родословны¬
ми, на самом деле представляя собой лишь отдельные “ветви” этой
общей родословной17.
Как это вообще характерно для генеалогий алтарных трибута-
риев, указанные родословные представляют собой женские генеало¬
гии. Поскольку их статус наследовался по материнской линии, по
ней же велась и линия их родства в этих родословных. Мужчины не
участвовали в передаче статуса от поколения к поколению, поэтому
в таких генеалогиях вообще наблюдается явное пренебрежение к
учету мужчин. Не случайно и рассматриваемые родословные почти
на три четверти состоят из женщин (59 женщин на 23 мужчины).
Кроме того, в этих родословных выявляются и некоторые дру¬
гие весьма показательные различия описания родства у мужчин и у
женщин (см. табл. 1). Так, в описи термин frater (такого-то или, ре¬
же, такой-то), отсылающий к ближайшим боковым родичам (70%)
(причем чаще к братьям, чем к сестрам, - 30%), используется более
чем в два раза чаще при описании родственных связей у мужчин по
сравнению с термином///шд (такой-то женщины), отмечающий пря¬
мое происхождение от нее (30%). У женщин же, наоборот, в описи в
два раза чаще фиксируется их ближайшее родство с другими женщи¬
нами по прямой {filia такой-то), чем по боковой линии (soror такой-
то): соответственно, 61% и 32%. При этом ближайшее боковое род¬
ство указывается у них, в отличие от мужчин, исключительно с се¬
страми. Таким образом, выясняется, что даже в условиях ведения
счета родства по материнской линии, авторы описи вольно или не-
684
Таблица 1
Особенности описания родства у мужчин и у женщин
V мужчин
Число
Доля, %
У женщин
Число
Доля, с/о
1 Г \ i ,1 1,1110
—
Не указано
4
1
1 1111 г,
7
30
Filia
36
61
1 lilt. 1
16
70
Soror
19
32
и Юм числе сестры
7
30
в том числе брата
-
-
И мужчин
23
100
Всего женщин
59
100
и ю нашли способ описать родственные связи более чем у поло¬
нимы мужчин, как бы минуя их родство с женщинами18. Напротив,
niiuc aiiiie родства у женщин через их родство с мужчинами не име-
• I и л их родословных ровно никакого значения19.
Как уже было замечено, родословные включают в себя потом-
• пи (главным образом, женщин) по материнской линии в четвертом,
ия I ом, шестом и даже в седьмом поколении, т.е. описывают правну¬
чек, праправнучек, прапраправнучек и даже прапрапраправнучек их
родоначальниц. Это означает, что, в соответствии с числом поколе¬
нии, глубина этих родословных в среднем составляет не менее одно-
,'п века. Отсюда понятно, почему некоторые из поименованных в
описи лиц отмечены на ее полях как умершие (mortuus, mortua).
Таким образом, мы имеем документ, который предоставляет
мам редкую возможность проследить историю имянаречения не¬
скольких поколений внутри группы родственников, которые были
снизаны друг с другом единым правовым статусом, общностью про¬
исхождения и родством по женской линии, а также и жили непода-
иску друг от друга на протяжении не менее чем одного века. Способ¬
на ли антропонимическая история этой родственной группы при¬
открыть перед нами завесу тайны над обстоятельствами и мотивами
с редневекового внутрисемейного имянаречения и тем самым пре¬
рвать затянувшееся “молчание” средневековых генеалогий (“silences
genealogiques”) по этому сюжету20? Естественно, то, что речь идет
преимущественно о женских родословных, заставляет нас в этой ис¬
тории основное внимание уделить женским именам. Однако не
меньший интерес в родословных, основанных на родстве по женской
пинии, вызывает судьба и мужских имен.
Начать нужно с того, что именник (именослов) поименованных
в указанных родословных вполне вписывается в общий именной
фонд (антропонимикой) церковных зависимых данного статуса, вы¬
явленный мной по всем изученным генеалогиям и описям алтарных
трибутариев ряда фламандских монастырей (Энам, Св. Петра и
Св. Бавона в Генте, Св. Аманда в Куртрэ) второй половины XII в. -
первой половины XIII в. Пять самых распространенных в этих родо¬
словных мужских имени (Willelmus, Amulphus, Gerardus, Walterus,
685
Таблица 2а
Пять наиболее распространенных мужских имен трибутариев во Фландрии
ХП-ХШ веков и в родословных из описи монастыря в Бурбуре
№
Мужские имена
Фландрия
1
Бурбур
(с их вариантами)
число
%
1 ЧИСЛО
1
%
1.
Amulphus (Arnoldus)
30
11
4
17
2.
Walterus
29
11
2
9
3.
Willelmus
27
10
7
30
4.
Gerardus
16
6
3
13
5.
Balduinus
14
5
0
0
6.
Johannes (Hanninus)
12
4
2
9
Всего мужчин
с данными именами
128
46
18
78
Всего поименован-
280
100
23
100
ных мужчин
Johannes) входят в шестерку вообще наиболее распространенных
имен у мужчин-трибутариев во Фландрии этого времени. Среди них
не было представлено лишь имя Balduinus (см. табл. 2а).
То же самое можно сказать и о женских именах. Восемь из один¬
надцати наиболее распространенных в этих родословных женских
имен (Margareta, Adela, Ava, Heila, Gertrudis, Emma, Beatrisa, Mabilia)
входили в десятку самых “модных” имен у женщин данного статуса
в ХП-ХШ вв. во Фландрии. Среди них отсутствуют только два “мод¬
ных” имени того времени: Berta и Mathildis (см. табл. 26).
Таким образом, мужчины и женщины, описанные в этих родо¬
словных, носили в общем довольно типичные для фламандских три¬
бутариев ХП-ХШ вв. мужские и женские имена. В этом смысле ан-
тропонимическое поведение (в части выбора “модных” для того вре¬
мени имен) тех, кто давал им имена, вполне согласуется с общефла¬
мандскими традициями имянаречения того времени в семьях цер¬
ковных зависимых данного статуса.
Однако в группе рассматриваемых родословных из монастыря в
Бурбуре нельзя не заметить и ряда существенных особенностей, вы¬
деляющих их именник из общефламандского контекста (см. табл. 2а
и 26). Прежде всего это касается выраженного в них особого “при¬
страстия” не ко всем, а лишь к отдельным - и далеко не всегда даже
самым “модным” - именам. Так, среди особо привлекательных для
них мужских имен нужно прежде всего назвать имя Willelmus: его но¬
сит почти каждый третий мужчина в данных родословных (и - для
сравнения - всего лишь каждый десятый мужчина-трибутарий во
Фландрии ХП-ХШ вв.). Среди женских имен в них явно выделяются
686
Таблица 26
)(сеять наиболее распространенных женских имен трибу i арией
по Фландрии ХН-ХШ веков и в родословных из описи монастыря в Ьурбуре
Женские имена (с их вариантами)
Фландрия
ЬурПур
число
%
число
%
1
1 lei la (Gheila, Heilewidis, Heylewif)
125
9
4
7
1
Ava (Auina, Avellina, Awelina)
109
8
6
К)
1.
Hnima (Imma, Ymsote, Ermengardis,
Ennengart)
85
6
3
5
«1.
Margareta (Greta)
83
6
14
24
V
Adela (Alis, Adaliza, Lisa)
79
6
7
12
(>.
Gertrudis (Truda)
51
4
4
7
/.
Berta
50
4
0
0
к.
Mathildis (Magtelt, Meindala)
50
4
0
0
9.
Mabilia (Maba, Mabin, Belia)
33
2
1
2
К).
Beatrisa (Trisa, Trisekin)
30
2
3
5
II.
Agnes (Nesa, Neta)
21
2
5
8
12.
Stephania
8
1
4
7
13.
Ysentrudis
0
0
2
3
Всего женщин с данными име¬
нами
724
54
53
90
Всего поименованных женщин
1349
100
59
100
по частоте, с которой они встречаются, имена Margareta и Adela
(Adelisa) (соответственно, 24% и 12% против 6% для каждого имени в
общефламандском именнике). Кроме того, отдельные женские име¬
на, которые вообще нельзя отнести в ту эпоху к особо распространен¬
ным (скажем, Agnes) и, напротив, можно посчитать весьма редкими
(такими, как Stephania) или даже вообще почти уникальными (к при¬
меру, Ysentrudis), эти имена почему-то явно предпочитаются женщи¬
нами из данных родословных некоторым прочим гораздо более “мод¬
ным” женским именам, например, таким, как Berta или Mathildis.
Более того, как выясняется, не только вся группа в целом, но и
каждая из входящих в нее родословных имеет собственные антро-
ионимические особенности. Так, оказывается, мужское имя
Willelmus является предпочтительным для представителей не всех
этих родов, но лишь для членов одного из них, а именно для родо¬
словной Авы из Атрио (его носит половина упомянутых в ней муж¬
чин). В этой же родословной не единожды встречается еще одно
мужское имя - Walterus. А в роду Авы из Броборг таким “модным”
мужским именем было имя Amulphus (см. табл. За).
687
Таблица За
Мужские имена в отдельных родословных
Мужские имена
Emma
de Atrio.
In Rusclede
(in Gandavo)
Ava
de Atrio.
In Rusclede
(in Harsele)
Adalisa
de Scoudebroch.
In Harsele
(in Brugis,
in Lo)
Ava
de Broborg.
In Kaninghem
число
%
число |
%
число |
%
число I
%
Willelmus
1
33
5
50
1
17
Amulphus
1
33
1
17
2
50
(Amoud)
Walterus
2
20
(Weitin)
Clais
1
10
1
17
Gerard
1
33
1
17
1
25
Hamnnin
1
10
1
25
(Hannin)
Henric
1
17
Oliverus
1
17
Soikin
1
10
Всего мужчин
3
100
10
100
6
100
4
100
Своеобразны и женские именники каждой из родословных в от¬
дельности (см. табл. 36). В родословной Эммы из Атрио явно преоб¬
ладают следующие женские имена: Margareta (25%), Stephania (19%) и
Beatrisa (12%). Их носят в совокупности более половины всех поиме¬
нованных здесь женщин. В родословной же Авы из Атрио (сестры
Эммы из Атрио?) набор женских имен выглядит несколько иначе:
три особо предпочитаемые здесь имени имеют почти три четверти
упомянутых в ней женщин. Помимо имени Margareta тут популярно
еще имя Ava (оба по 29%), а также только в этой родословной дваж¬
ды встречается имя Heila (12%). Еще большим своеобразием отлича¬
ется женский именник родословной Адализы из Скудеброх. Самыми
распространенными женскими именами - ими названа почти полови¬
на поименованных в ней женщин - являются здесь два имени: Adalisa
и Agnes (оба по 23%). Имя же Margareta (его носят всего 18% женщин
в данной родословной) здесь выбиралось не так часто, как в осталь¬
ных родословных (там его частота, как мы видели, нигде не опускает¬
ся ниже 25%). В этой же родословной несколько повышенной попу¬
лярностью пользовалось еще одно женское имя - Gertrudis, а также
довольно редкое для наших источников имя Ysentrudis (оба по 9%).
Одно из возможных объяснений замеченных антропонимических
особенностей каждой из этих родословных кроется в предположении о
688
Таблица 36
Женские имена в отдельных родословных
Emma
Ava
Adalisa
Ava
de Atrio.
de Atrio.
de Scoudebroch.
de Broborg.
In Rusclede
In Rusclede
In Harsele
In Kaninghem
Женские имена
(in Harsele)
(in Kaninghem)
число
%
число
%
число
%
число
4v
Margareta
((iicla,
(iiiela)
4
25
5
29
4
18
1
25
Adalisa
(Lisa)
1
6
1
6
5
23
Ava
5
29
1
25
Nela
5
23
(Nesa)
(iertrudis
(Gertruid)
1
6
1
6
2
9
1 leila
(Heilekin,
1
6
2
12
1
4
1 leilewif)
Slephania
3
19
1
4
Beatrisa
(Trisekin)
2
12
1
4
Emma
1
6
1
6
1
4
(Ymsote)
Ysentrudis
(Ysentruid)
Yda
Agatha
1
6
2
9
1
25
Godelief
Gysala
Hyldegard
1
6
1
6
1
25
Mabin
1
6
Rikild
1
6
Всего женщин
16
100
17
100
22
100
4
100
вероятном влиянии на выбор имен в них местных, в том числе и при¬
нятых у их соседей по деревне или по приходу традиций имянаречения.
Нельзя забывать, что мужчины и женщины, описанные в этих родо¬
словных, хотя и живут в близлежащих (на расстоянии не более 5 км),
но все же в разных селениях: Руиследе, Арселе и Канингем. Поэтому
было бы поучительно сравнить, насколько соответствовали их имена
антропонимам, принятым в тех поселениях, в которых они жили.
689
Недавно мной уже была предпринята попытка сопоставить
именники церковных зависимых превотства Св. Аманда в Куртрэ по
их описи конца XII - начала XIII в., живших по соседству друг с дру¬
гом, в ряде близлежащих деревень: Морселеде, Морселе, Ледегем и
Гуллегем (расположенных, кстати, не очень далеко и от упомянутых
поселений Руиследе, Арселе и Канингем, в левобережье той же
р. Лис, но несколько выше по ее течению). Оказалось, что именни¬
ки жителей даже соседних деревень, несмотря на общее сходство
как между собой, так и в целом с общефламандским именником, все
же существенным образом отличались как каждый друг от друга,
так и в целом от именников трибутариев других (в том числе и со¬
седних) регионов21.
В этом смысле именники жителей селений Руиследе, Арселе и
Канингем тоже не оказались исключением. Для того чтобы их со¬
брать, мне понадобилось помимо родословных зависимых монасты¬
ря в Бурбуре обратиться также и к описям трибутариев конца XII -
середины XIII в. ряда других монастырей, в которых тоже могли со¬
храниться поименные описания членов семей принадлежащих им
трибутариев, живших в тех же самых селениях Руиследе, Арселе и
Канингем. Такие описания мне удалось обнаружить в описях трибу¬
тариев двух монастырей: Св. Ведаста в Аррасе и Св. Петра в Генте22.
В результате объединения этих сведений с данными из описи родо¬
словных зависимых монастыря в Бурбуре выяснилось, что именни¬
ки трибутариев, живших в соседних поселениях, несмотря в целом
на их типологическое сходство, все же тоже существенным образом
отличались друг от друга в каждом из упомянутых селений23.
Самым распространенным во всех трех селениях было мужское
имя Willelmus. Однако особым предпочтением оно пользовалось у
мужчин в Руиследе (35%), в то время как в Канингеме с ним по по¬
пулярности конкурировало имя Amoldus (см. табл. 4а).
Что касается женских имен, то в Руиселеде, по сравнению с дву¬
мя другими поселениями, относительно более распространенными
были имена Margareta (28%), Ava (16%) и Stephania (10%), в Арселе -
Adelisa (18%) и Agnes (9%), а в Канингеме - Heila (17%), Godelif
(17%), Gertrudis (11%) и Agnes (11%) (см. табл. 46).
Вновь обнаруженные различия в именниках жителей и житель¬
ниц еще одной группы фландрских поселений, расположенных
вблизи друг от друга, видимо, снова указывают на существование
здесь в XII—XIII вв. местных традиций имянаречения, имеющих свои
особенности в каждой из близлежащих деревень. Подтверждением
тому служит и другое обстоятельство, имеющие для нас еще более
важное значение. Оказывается, именники членов рассматриваемых
родословных вполне вписываются в именники жителей тех селе¬
ний, в которых они жили.
Выше уже было замечено, что мужское имя Willelmus имело
особое распространение, с одной стороны, у мужчин из родословной
690
Таблица 4а
Мужские имена в поселениях Руиследе, Арселс и Капши см
Мужские имена
Willclmus
Arnoldus
(Amoud)
VValterus
(Weitin)
Balduinus
(Boydekin)
Gerard
(Gerardus)
Johannes
(Hannin)
Razo
(Rasso)
Henricus
Clais
Habram
(Abraham)
Jacobus
Lambertus
(Lamkyn)
Oliverus
Eustacius
Всего поиме¬
нованных
мужчин
Rusclede (Ruselede)
число
%
6
35
1
6
2
12
1
6
2
12
1
6
1
6
1
6
1
6
17
100
Arsella (Harsele,
Arcela, Arzele)
число
%
4
17
2
9
2
9
3
13
2
9
1
4
3
13
2
9
1
4
2
9
1
4
23
100
Kaiiinghcm
(Cancnghcm)
число
%
2
20
2
20
1
К)
1
К)
1
10
1
10
1
10
1
10
10
100
Авы из Атрио, а с другой - среди жителей в селении Руиследе, где
как раз и жило большинство мужчин, принадлежавших к ее роду. То
же самое можно сказать и относительно имени Amulphus (Arnoldus),
неоднократно повторяющееся только у мужчин из рода Авы из Бро-
бург, живших в Канингем, где это имя, судя по именнику его жите¬
лей, не уступало по популярности имени Willelmus (ср. табл. За и
табл. 4а).
Такая же связь наблюдается между женскими именами, с одной
стороны, упоминающимися в каждой из родословных, и с другой -
именами жительниц тех селений, в которых женщины из этих родов
проживали. Например, как уже отмечалось, самыми распространен¬
ными женскими именами в селении Руиследе были имена Margareta,
Ava и Stephania. Но некоторые из этих же самых имен являются наи-
691
Таблица 46
Женские имена в поселениях Руиследе, Арселе и Канингем
Женские имена
Rusclede (Ruselede)
Arsella (Harsele,
Arcela, Arzele)
Kaninghem
(Canenghem)
число
%
число
%
число
%
Margareta
(Greta)
9
28
9
16
2
11
Heila
3
10
8
14
3
17
(Heyla,
Heilekin,
Heylewif)
Adel a
2
6
10
18
(Adeliza,
Lisa)
Ava
5
16
2
4
1
6
Gertrudis
2
6
3
5
2
11
(Gertruit)
Agnes
(Neta,
Nesa)
5
9
2
11
Bealrisa
(Beatrix,
Trisa,
Trisekin)
3
9
2
4
Stephania
3
10
1
2
Emma
(Ymsote)
Godelief
1
3
3
5
3
17
Vergina
2
4
1
6
Berta
(Bertil)
2
4
1
6
Gisla
(Gysala)
1
2
1
6
Mabilia
(Mabin)
1
3
1
2
Agata
1
2
1
6
Clemiza
(Clemma,
Clementia)
2
4
Ysentrudis
Yda
1
3
2
4
Mactildis
Hyldegard
1
3
1
2
Rikild
1
3
Hyldewara
Ogiva
1
2
1
6
Susia
1
2
Всего поиме¬
нованных
женщин
32
100
57
100
18
100
692
Hire предпочитаемыми и у живших здесь женщин из родословных
>ммы п Авы из Атрио (соответственно, попарно имена Margarcta и
'iirphania; имена Margareta и Ava). В селении Арсела наиболее часто
ж фечались женские имена Adeliza, Margareta, Heila и Agnes. И, оче¬
видно, вовсе не случайно девочки из жившего здесь рода Аделпзы из
< кудеборх тоже чаще всего нарекались именами Adeliza, Agnes п
Margareta (ср. табл. 36 и табл. 46).
Иными словами, обнаружившая себя общая “согласованность”
именников каждой из родословных с именниками жителей деревень,
в которых представители этих родов жили, вероятно, свидетсльству-
( I о том, что имянаречение в них осуществлялось в общем и целом
в соответствии с теми внутриобщинными традициями выбора имен,
которые принято было соблюдать в той или иной деревне окружав¬
шими их соседями. Однако это еще не означает, что в каждой семье,
жившей в одной и той же деревне, набор наиболее распространен¬
ных имен был абсолютно идентичным.
Мы уже отчасти имели возможность убедиться как раз в обрат¬
ном, сравнивая мужские и женские именники отдельных родослов¬
ных из описи зависимых монастыря в Бурбуре: ведь мужчины и жен¬
щины, входящие в родословные (сестер?) Эммы и Авы из Атрио, не¬
смотря на то что они в массе своей были жителями одной и той же
деревни Руиселеде, тем не менее при имянаречении своих детей от¬
давали предпочтение отнюдь не одним и тем же мужским и женским
именам. В самом деле, у членов рода Авы из Атрио в отличие от
представителей рода Эммы из Атрио ощущается явная склонность к
выбору среди мужских имен прежде всего имени Willelmus, а среди
женских имен не только, так же как и в родословной Эммы из Ат¬
рио, имени Margareta, но в не меньшей мере еще и имени Ava (см.
табл. За и 36).
Убедиться в неслучайности сделанного наблюдения можно, со¬
поставив мужские и женские имена еще в нескольких семьях, жив¬
ших по соседству в другом селении, в Арселе. Всего, по данным на¬
ших описей, в этой деревне удалось выявить четыре семейные груп¬
пы, проживавшие примерно в одно и то же время. Это уже знако¬
мый нам по описи церковных зависимых монастыря в Бурбуре род
Аделизы из Скудеброх и упоминавшаяся выше группа родственни¬
ков, ведущих свое происхождение от некоей Эммы из Хюльст, доче¬
ри Хейлы, зависимых от монастыря Святого Ведаста в Аррасе и по¬
именнованных в одной из грамот этого монастыря24, а также груп¬
пы родственников Клемизы (Клеммы) из Хильтер и Агнес, жены
Абрама, принадлежавших монастырю Святого Петра в Генте и опи¬
санных в регистре трибутариев этого аббатства25.
Почти каждая из упомянутых семейных групп из названного по¬
селения Арселе характеризуется свойственным только ей набором
наиболее часто избираемых мужских и женских имен. Среди муж¬
ских имен к числу таковых в родословной Эммы из Хюльст принад¬
693
лежало, например, имя Balduinus, а в группе мужчин родственников
Клемизе из Хильтер - имена Willelmus и Razo (см. табл. 5а).
Среди женских имен наибольшим предпочтением пользовались
в роду Аделизы из Скудеборх, как уже отмечалось, три имени:
Adelisa, Agnes и немного менее Margareta, а у жившего с ним по со¬
седству в той же самой д. Арселе рода Эммы из Хюльст - два имени:
Heila и намного меньше Adelisa. Имя Heila было почти столь же “по¬
пулярным” и у женщин из числа родственниц Клемизы из Хильтер,
но у них несколько чаще при имянаречении избиралось все же имя
Margareta. А среди родственниц Агнес встречается неединожды
лишь одно имя - Ava (см. табл. 56).
Таким образом, каждая из данных родственных групп, действи¬
тельно, имела как бы свой собственный семейный именной фонд
мужских и женских имен, которыми мужчины и женщины, упомяну¬
тые в этих родословных, нарекались из поколения в поколение с
большей регулярностью, нежели прочими - просто “модными” или
общепринятыми в их деревне - именами26. Все это указывает на
важную роль при выборе имени не только (и может быть, не столь¬
ко) соседского окружения, но - не в меньшей (а может быть и в
большей) мере - также и внутрисемейных связей. Оказывается, ка¬
ждая из семей, живших в одной и той же деревне, сохраняла все же
относительную внутреннюю антропонимическую автономность и
своеобразие. В связи с этим не в праве ли мы предположить наличие
у них присущего им своего особого семейного антропонимического
самосознания, сохранение ими своей особой семейной антропони-
мической памяти и соблюдение этими семьями определенных се¬
мейных традиций и ритуалов имянаречения27?
Для ответа на этот вопрос обратимся вновь к генеалогическим
схемам родословных церковных зависимых монастыря в Бурбуре.
Правда, в данном случае нас будут интересовать в них не столько
родственные связи между людьми, сколько связи между их именами,
так сказать генеалогия их имен.
Но вначале еще раз проверим, имеются ли у нас и другие ос¬
нования для предположения о возможном наследовании имен вну¬
три рода или же эти имена просто повторяются из поколения в
поколение у его представителей в силу того, что они относятся к
числу “модных” имен-лидеров, а потому и наиболее часто выби¬
раются при имянаречении. Для этого посмотрим, как пространст¬
венно располагаются повторяющиеся имена в генеалогических
схемах: равномерно, т.е. примерно с равной частотой по всем ро¬
дословным в силу их по-видимому случайного выбора в них, или
кучно, т.е. концентрируясь главным образом только в отдельных
родословных, и где их частый выбор, таким образом, нельзя счи¬
тать чисто случайным. Для наглядности отметим жирным шриф¬
том те имена, которые относятся к числу самых модных имен то¬
го времени, и подчеркнем те, которые в данных родословных
694
Таблица 5а
Мужские имена в различных родословных в селении Арссла
Adalisa de
Emma de Hulst.
Clemiza de
Agnes uxor
Scoudebroch.
Hyltere.
1 labrams.
In Harsele
In Arsella.
In Arcela.
in Ai/.clc.
Мужские
(in Brugis,
in Lo).
IlMcllH
Notre-Dame
Saint-Vaast
Saint-Pierre
Saint-Picric
de Bourburg
d'Arras
de Gand
de Gand
число
%
число
%
число
%
число
%
Willelmus
lialcluinus
(lioidin)
1
17
2
66
2
25
1
25
Kaso
(Ka/.o)
1
33
2
25
Arnulphus
(Arnoud)
1
17
1
25
Walterus
(Weitin)
Abraham
(I Iabram)
Clais
1
17
1
12
2
50
Gerard
1
17
1
12
Johannes
(Hamnnin,
llannin)
1
12
I Icnricus
1
17
1
12
Oliverus
1
17
Всего муж¬
6
100
3
100
8
100
4
100
чин
встречаются неединожды, т.е. повторяются из поколения в поко¬
ление; те же имена, которые упоминаются лишь один раз выде¬
лим курсивом. Как обычно, рассмотрим по-отдельности мужские
и женские имена (см. Приложение. Схемы 2 и 3).
Нетрудно заметить, что в этих схемах имеет место как одно, так
и другое распределение по родословным наиболее часто встречав¬
шихся в них имен. Например, среди “модных” мужских имен имя
Gerard (см. схему 2: № 19, 63, 74) встречается лишь по одному разу
почти во всех родословных, и его вряд ли можно отнести в них к чис¬
лу семейных. То же самое можно сказать, по-видимому, и об имени
Amoud (№ 13, 48) в родословных Эммы из Атрио и Аделизы из Ску-
деброх28. Но вот в родословной Авы из Броборг это вообще доволь¬
но распространенное во Фландрии XIII в. мужское имя, возможно,
было еще и наследственным у мужчин, находившихся друг с другом
695
Таблица 56
Женские имена в различных родословных в селении Арсела
Adalisa de
Emma de Hulst.
Clemiza de
Agnes uxor
Scoudebroch.
Hyltere.
Habrams.
In Harsele
In Arsella.
In Arcela.
In Arzele.
Женские
(in Kaninghem).
Notre-Dame
Saint-Vaast
Saint-Pierre
Saint-Pierre
имена
de Bourburg
d'Arras
de Gand
de Gand
число
%
число
%
число
%
число
%
Adalisa
(Lisa)
5
23
2
14
2
12
1
17
Margareta
(Greta,
4
18
1
7
5
29
Grieta)
Heila
(Heilekin,
Heilewif)
1
4
4
29
4
24
Agnes
5
23
1
7
1
17
(Neta,
Nesa)
Gertrudis
(Gertruid)
2
9
1
6
Beatrisa
(Trisekin)
Ava
1
4
1
7
2
33
Berta
(Bertil)
1
6
1
17
dementia
(Clemiza)
Emma
1
4
1
7
1
6
1
17
(Ymsote)
Ysentrudis
(Ysentruid)
Vergina
Agatha
2
9
1
7
2
12
Mabilia
(Mabin)
1
7
Machtildis
1
7
Ogiva
Stephania
Susia
1
4
1
7
1
6
Всего жен¬
щин
22
100
14
100
17
100
6
100
696
и | и »Д1 I пс по женской линии (№ 77, 78). Определенно же к числу се-
MI (ни,1\ наследственных по материнской линии мужских имен мож¬
но причислить только имя Willelmus в роду Авы из Атрио, “кучно”
и licit сконцентрированное: ибо из семи мужчин с этим именем из
in i ii описи пять (или почти три четверти) являются именно ее пря¬
мыми потомками (№ 6, 14, 25, 30, 36, 42, 65).
11ссмотря на относительную сложность, в принципе ту же двой-
• I мпшую “картину” мы видим и с распределением по родословным
I « неких имен. С одной стороны, например, имя Heila (Heilewif,
I Icilckin) (см. схему 3: № 6а, 12, 39, 67) равномерно “рассыпано” поч-
III по всем родословным и почти ни в одной из них не повторяется
)тлжды, а потому не может быть отнесено в них к числу наследст-
1И ППЫХ семейных женских имен. Вероятно, просто “модным” для
женщин из ряда родословных было и трижды повторяющееся у них
имя Ucatrisa (Trisekin) (№ 5, 15, 50).
Г другой стороны, ряд неоднократно повторяющихся в описи
женских имен, таких, как Stephania (№ 3, 4, 9, 46), Ava (№ 6а, 20, 21,
М, 35, 71), Adalisa (Lisa) (№ 10, 34, 43, 45, 51, 56, 62), Neta (Nesa)
(.N" 55, 61, 69, 70) в подавляющем большинстве своем сосредоточе¬
ны каждое лишь в одной единственной родословной и являются, ви¬
димо, для каждой из них более значимыми, чем просто “модными”
именами. Для рода Эммы из Атрио таким знаковым семейным име¬
нем было, вероятно, имя Stephania, а для рода (ее сестры?) Авы из
Атрио - имя самой родоначальницы Ava. Видимо не случайно в ка¬
честве семейного женского имени в другом роду было выбрано и
имя Adalisa (Lisa), тоже совпадающее с именем его родоначальницы
Адализы из Скудеброх. Правда, здесь к числу наследственных се¬
мейных женских имен можно отнести также и имя Neta (Nesa)29. Что
же касается наиболее распространенного во всей данной описи и
"модного” в то время женского имени Margareta (Greta) (№ 2, 8, 11,
18, 22, 24, 27, 33, 38, 49, 60, 66, 68, 76), то оно также кажется не рас¬
сыпанным, а скорее все же сконцентрированным по отдельным ее
родословным, представляя собой, вероятно, не просто семейное, а
их родовое женское имя, и тем самым косвенно подтверждая гипо¬
тезу о родстве всех упомянутых в них мужчин и женщин.
Однако, если сам факт существования семейных имен и их на¬
следования из поколения в поколение членами рода вряд ли теперь
у кого вызывает сомнения, то вот причины, по которым в качестве
семейных избирались одни (не всегда даже “модные”) и отбрасыва¬
лись другие (иногда самые “модные”) имена, равно как цели и самый
механизм наследования таких имен остаются пока неясными.
В частности, было бы поучительно узнать, кто же чаще всего из
родственников и кому именно из младших членов семьи передавал
свое имя. С этой целью отметим возможные связи наследования
имен между родственниками специальными линиями. При этом свя¬
зи наследования имен между близкими родственниками (матерью и
697
детьми, бабкой и внуками, дядьями/тетками и племянниками, т.е.
родственниками не далее третьей степени родства по материнской
линии), отметим сплошной линией-стрелкой. Связи передачи имен
от более отдаленных родственников (но не далее пятой степени род¬
ства по материнской линии, т.е. между кузенами/кузинами матерей
и двоюродными племянниками, братьями/сестрами бабок и внуча¬
тыми племянниками), отразим прерывистой линией. Связи же меж¬
ду именами дальних родственников или родственников, степень род¬
ства между которыми не ясна, нами не были обозначены.
Благодаря наглядности этого нехитрого технического приема
удается даже чисто визуально подметить, что мужские имена по
женской линии редко наследовались вообще, а если их наследование
и имело место, то, как правило, не между самыми близкими родст¬
венниками30. К примеру, имя Willelmus (см. схему 2. № 6) внука Авы
из Атрио было унаследовано, с одной стороны, его внучатым пле¬
мянником (№ 42), а с другой - двумя его двоюродными племянника¬
ми (№ 25, 30), которые позже, в свою очередь, передали это имя сво¬
ему же двоюродному племяннику (№ 36).
Женские семейные имена наследовались по материнской линии
гораздо чаще вообще, и в особенности часто самыми близкими млад¬
шими родственницами (дочерьми, внучками, племянницами). Напри¬
мер, имя Ava из родословной Авы из Атрио (см. схему 3: № 6а) снача¬
ла было унаследовано ее дочерью Авой из Писмасвельде (№ 20), а за¬
тем, - вероятно, тоже от своей матери - ее внучкой Авой из Варнека
(№ 21), которая, в свою очередь, передала его своей племяннице Аве
(№ 23). Однако возможные пути наследования семейных женских
имен не ограничивались лишь их передачей от матерей к дочерям, от
бабок к внучкам и от теток к племянницам. Иногда наречение девочек
семейными именами происходило с участием (или в честь?) и более
дальних старших родственниц (кузин матери или сестер бабушки). Вот
и имя вышеупомянутой Авы, племянницы Авы из Варнека, досталось
затем по наследству ее двоюродной племяннице Аве (№ 35).
Бесстрастная статистика не только в общем подтверждает, но и
существенным образом уточняет эти чисто визуальные наблюде¬
ния. Благодаря ей выясняется, что при наследовании имен (как жен¬
ских, так и в особенности мужских) боковые родственные связи (ме¬
жду дядьями/тетками и племянниками, кузенами/кузинами матери и
двоюродными племянниками, братьями/сестрами бабок по матери и
их внучатыми племянниками) играли едва ли не более важную роль,
нежели родственные связи между самыми близкими родственника¬
ми по прямой линии (матерью и детьми, дедом/бабкой по матери и
внуками) (см. табл. 6).
Кроме того, оказывается, что чаще всего мужские имена насле¬
довали по материнской линии первые по очередности перечисления
(первые по очередности рождения?) двоюродные племянники, а
женские имена - первые по очередности описания (первородные?)
698
Таблица 6
От кого передаются семейные мужские и женские имена
Г 1.1
II. ре
fill. 1
1 line
о тец матери
(дед)
брат матери
(дядя)
кузен матери
(двоюрод¬
ный дядя)
брат бабки
по матери
прочие
нее и» слу¬
чаен пере
дачи муж¬
ских имен
имя.
число~| %
число
%
число
%
число
%
число
%
число | %
0 0
1
12
4
50
1
12
2
25
8 100
мать
мать
матери
(бабка)
сестра
матери
(тетка)
кузина
матери
(двоюрод¬
ная тетка)
сестра
бабки по
матери
прочие
всего слу¬
чаев пере
дачи жен¬
ских имен
Ч1КЛО j %
число %
число %
число %
число %
число %
число %
5 18 5 18 11 39 2 7 2 7 3 11 28 100
племянницы, т.е., вероятно, в соответствии с их старшинством (см.
табл. 7). Во всяком случае, на основании всех этих наблюдений и
подсчетов предположение о порядке наследования семейных имен
трибутариями монастыря в Бурбуре преимущественно по боковой
линии и по старшинству имеет весьма веские основания.
Данный порядок передачи семейных имен из поколения в поколе¬
ние поразительно напоминает ту систему имянаречения и наследования
имен, которая была не так давно выявлена Бернаром Дельмером бла¬
годаря фрагменту уникального для Северной Франции документа, со¬
хранившемуся в виде копии XVII в. в муниципальной библиотеке Арра¬
са, а именно так называемой “Книге семьи Ле Борнь”, детально зафи¬
ксировавшей на своих примерно десяти страницах в продолжение
1347-1538 гг. все мало-мальски значимые семейные события (венча¬
ния, рождения, крестины, похороны), произошедшие в жизни этой име¬
нитой аррасской семьи31. Суть же самой системы имянаречения, кото¬
рая практиковалась в этой семье, заключалась в том, что определен¬
ный набор семейных имен сохранялся и воспроизводился в ней из поко¬
ления в поколение с помощью обычая наследования крестниками и
крестницами имен своих крестных, которые обычно выбирались из
числа их старших родственников по прямой (дедушек и бабушек), а еще
чаще по боковой (дядюшек и тетушек, кузенов и кузин их родителей,
братьев и сестер их дедушек и бабушек и т.д.) линиям родства32.
Именно эта антропонимическая система, которую Бернар Дель-
мер условно назвал “Аррасской системой”33, и послужила позже ос¬
новой для оформления той новоевропейской модели имянаречения,
которая стала господствующей во Франции при Старом порядке34.
Однако проделанный нами анализ описи родословных церковных
699
Таблица 7
Кем наследуются мужские и женские имена
Кому передаются
имена:
Возраст
Мужские имена
Женские имена
число
%
число
%
Сын/дочь
стар.
_
2
2
8
млад.
-
3
12
Внук/внучка
стар.
0
0
2
8
млад.
0
0
3
12
Племянннк/плс-
стар.
1
17
8
32
мянница
млад.
0
0
3
12
Двоюродные нле-
стар.
3
50
1
4
мянник/плсмян-
млад.
1
17
1
4
ница
Внучатые илемян-
стар.
0
0
1
4
ник/племянница
млад.
1
17
1
4
Всего случаев на¬
стар.
4
67
15
60
следования имен
млад.
2
33
10
40
зависимых монастыря Бурбур позволяет предположить, что корни
этой системы вероятно уходят глубоко в средневековье и что она
практиковалась, в частности, и во Фландрии XII—XIII вв.
Итак, о чем же поведала нам история имянаречения нескольких
поколений родственников по материнской линии из числа алтарных
трибутариев, принадлежавших монастырю Пресвятой Богородицы
в Бурбуре и отраженных в родословной описи из его картулярия
XIII в.? Как и следовало ожидать, оно осуществлялось в этой семье,
как, вероятно, и во многих других подобных семьях, как правило, не
спонтанно и произвольно, а в соответствии с теми представлениями
и обычаями, которые были приняты в их среде. Эти обычаи и пред¬
ставления диктовали семье выбор имени не просто из числа вообще
престижных и '‘модных” в ту эпоху имен, но прежде всего из того
круга имен, которыми наиболее часто предпочитали нарекать себя
жившие с ними в одном поселении окружавшие их соседи.
Однако, этот “диктат” местных обычаев избрания имени не был ни
всемерным и всеобъемлющим, ни не оставлявшим семье никакой воз¬
можности для осуществления ею собственного выбора. Как раз напро¬
тив, именно внутрисемейные традиции имянаречения играли, по-види¬
мому, все же главную роль в самом этом процессе. Их суть заключа¬
лась в обычае передачи в роду от поколения к поколению строго опре¬
деленных, но необязательно самых “модных” имен, ставших постепен¬
но наследуемыми семейными именами. В качестве механизма для та-
700
I пи передачи использовался институт крестничества, когда в ходе об¬
ряда крещения младенец (им, как правило, был первенец супружеской
три) нарекался именем восприемника из числа ближайших прямых, а
• ще чаще боковых старших родственников. Данный обычай был на¬
правлен на поддержание и сохранение антропонимической памяти сс-
mi.ii и служил одним из инструментов для укрепления семейного само-
* п танин и сплачивания ее членов. Особенно важно при этом отметить,
•но речь идет о семье, основанной на родстве по материнской липни.
1 ( редневековые церковные установления, порой очень детально регламенти¬
рующие саму процедуру крещения, во время которой формально и могло
происходить имянаречение, “красноречиво” умалчивают о том, кто же, каким
образом и какими именами должен нарекать младенца. На основании этих по-
с гановлений можно, однако, предположить, что обряд крещения происходил
уже после того, как сам выбор имени был сделан кем-то из близких новорож¬
денного. Вот, например, что предписывается в одном из “Соборных статутов”
(а. 1288) епископа Льежа Жана Фландрского: «Тот, кто крестит, когда погру¬
жает в воду крестимого, пусть произносит следующие слова, ничего не приба¬
вляя, не опуская или изменяя, называя дитя по имени: “Петр или Иоанн (пли
Дионисий), я тебя крещу именем Отца, Сына и Святого Духа”» (Ше qui bapti-
/at, quando immergit in aquam baptizandum, dicat hec verba nihil addendo, subtra-
liendo vel mutando, puerum nominando: “Petre vel Johannes (vel Dyonisii), ego te bap-
lizo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti”. - Le Statuts synodaux de Jean de
Flandre, eveque de Liege (a. 1288) / ed. par J. Avril. Liege, 1996. P. 98). Примеча¬
тельно все же, что в представлении клирика набор возможных примерных
имен не выходит за рамки библейского именника. Впрочем, речь идет о поста¬
новлениях конца XIII в., когда на практике библейские имена итак уже стали
довольно распространенными среди паствы того времени.
2 11еслучайно, те же самые “Соборные статуты” Жана Фландрского, как и вооб¬
ще многие другие церковные установления XIII—XIV вв., касающие крещения,
предусматривают участие в обряде нс только крестных (двух мужчин и одной
женщины, если крестимый - мальчик, или одного мужчины и двух женщин, ес¬
ли крестится девочка), но и самих родителей (и обязательно отца) новорожден¬
ного. Ibid. Р. 99: Ad levandum puerum de sacro fonte, duo vel tres ad plus admittantur,
et si puer sit masculus, una mulier et duo viri intersint, si sit femina, unus vir et due
mulieres, sed pater nullatenus admittatur (et parentes nullatenus admittantur).
Это не означает, что сама попытка оказалась бесполезной, а найденные в хо¬
де ее средневековые свидетельства малоинформативны. См.: Bourin М.
Conclusion. De rares discours reflexifs sur le nom mais des signes evidents de choix de
denomination reflechis. // Genese medievale de l’anthroponymie modeme. T. IV:
Discours sur nom: normes, usages, imaginaire (VIe-XVIe siecles). Etudes reunies par
Patrice Beck. Tours,1997. P. 239-252.
4 Один из них повествует о невесте, поменявшей свое неблагозвучное имя Sussy
на более благозвучное имя Rosa, а другой ужасается случаю, произошедшему
с монахом, забывшем свое имя и значит потерявшем всякую надежду на спа¬
сение своей души во время Страшного суда. См.: Polo de Beaulieu М.-Л. La
denomination dans les recueils d’exempla // Ibid. P. 23-48.
5 В нем говорится об одной маленькой девочке, еще в колыбели обнаружившей
весьма живой нрав и потому названной именем Летиция (латинское слово laeti-
tia означает “веселая”, “жизнерадостная”). Lett D. L’Enfant des miracles. Enfance
et 5оаё1ё au Moyen Age (XIIе—XIIIе siecle). P., 1997. P. 56.
701
6 Debert A. L’iconographie de “1’Imposition du nom” dans l’Europe occidentale du
Moyen Age // Genese medievale de l’anthroponymie modeme. T. IV: Discours sur
nom ... P. 75-81.
7 Beck P. Discours litteraires sur la denomination (VIe-XVIe siecles) // Ibid.,
P. 121-161.
8 Пользуюсь случаем, чтобы выразить глубокую признательность “Дому наук
о человеке’’ (Maison des sciences de 1’homme) и лично г. Морису Эмару (Maurice
Aymard), любезно предоставивших мне такую возможность.
9 Cartulaire de l’abbaye de Notre-Dame de Bourbourg. Recueilli et dresse par Ignace de
Coussemaker. T. 1. Lille, 1882. № CCXXII. P. 224-226.
10 Paris. Bibliotheque Nationale, ms. lat. 9920. Cartulaire de l’abbaye de Notre-Dame de
Bourbourg, ms. du XIII siecle, fol. 62v - fol. 63r.
11 См. фрагмент рукописи.
12 Дополнительным доводом в пользу этого предположения служит и то обстоя¬
тельство, что рассматриваемый документ входит в группу описей ряда владений,
фиксирующих на них права монастыря. Все они тоже были скомпилированы в
картулярий во второй половине XIII в. (один из них даже датирован 1254 г.), и все
они описывают положение дел, сложившее еще задолго до этого. См.: Mollat М.
Les hotes dc 1’abbaye de Bourbourg // Melanges d’histoire du Moyen Age, dedies a la
memoire de Louis Halphen. P., 1951. P. 513-521; особенно P. 513-514.
13 Вот, например, одна из таких грамот-оригиналов начала XIII в. из архива
монастыря Святого Петра в Генте, изданная Огюстом Ван Локереном:
Charles et documents de l’abbaye de Saint-Pierre au Mont-Blandin a Gand / Ed.
par A. Van Lokcren. T. I. Gand, 1868. № 392(2) P. 213 (Далее: VL): “In nomine
Patris et Filii et Spiritus Sancti amen. Нес sunt nomina que exspectant ad advoca-
tiam ccclesic sancti Petri Gandensis et solvere debent annuatim, in paska ad
monasteriiim sancti Petri Gandensis pro censu capitali duos denarios annuatim, in
matrimonio sex, in morte duodecim; Ava, Maba, Hela filie Ave, Maria li Mignote,
Maria Lilia cius; Maria filia Hele, Johanna filia Marie”. He правда ли, данная
грамота (как и многие другие) очень похожа по форме на опись из мона¬
стыря в Ьурбуре?
14 См. приложение. Похожая ситуация и с другими документами из указанной
группы. См.: Mollat М. Op. cit. Р. 514; Р. 520-521.
15 Заинтересованность монастыря в составлении таких описей очевидна. Однако
часто инициаторами составления и обновления подобных документов были са¬
ми зависимые: это гарантировало им сохранение привилегированного статуса
в случае притязаний со стороны светских сеньоров и, как следствие, возникно¬
вения судебного иска. Вот почему они составлялись в форме хирографа (суго-
graphum), т.е. грамоты, на которой дважды писался идентичный текст и кото¬
рая затем разрезалась пополам: одна часть ее хранилась в семье трибутариев,
другая же в архиве монастыря. Таким образом, подлинность предъявляемых
документов при случае могла быть легко удостоверена: достаточно было лишь
сложить обе части вместе, чтобы убедиться в их аутентичности.
16 Возможно, Greta de Atrio является не дочерью Emme de Atrio Grieta (№ 2), а ее
сестрой. В этом случае сестру Grete de Atrio Hyldegard (№ 7) следует считать
основательницей еще одной, пятой родословной.
17 Вот, например, как выглядит одна из подобных описей, содержащаяся в одной
из судебных грамот, составленной в феврале 1230 г. в аббатстве Св. Петра в
Генте (VL. № 507. Р. 261): “Theodorus Dei gratia abbas sancti Petri Gandensis
omnibus presens scriptum inspecturis salutem in perpetuum. Noverit universitas vestra
quod, cum Bernegus, ballivus comitis in officio Gandensi, vexaret quandam mulierem
nomine Margaretam, filiam Margarete, imponens eidem servitutem, nos ad ipsum acce-
dentes balivium respondimus dictam Margaretam esse de familia ecclesie beati Petri, et
702
11 •'••и 11 ad nos spectare cum omni posteritate sua nomine advocatic. Tandem die a dido
ImIivio statuto, legitime et conpetenter probavimus dictam Margaretam ad nos spectaie
• inn omni genealogia sua, sicut supradictum est. Quo audito dictus balivus ipsam
M.ngaietam omnemque ipsius posteritatem ab omni jugo servitutis, in multorum prc-
•niiia, quitas et liberas clamavit, recognoscens se in dictam geneologiam nichil juris
liabeie, sed ipsam ecclesie nostre liberam permanere. Ut autem ea que supradicta sunt
in posterum firmitatis robur obtineant presentem cartulam sigillo nostro duximus robo-
landum. Actum anno domini M.CC.XXX, mense februarii.
I It i sunt nomina spectancia ad genealogiam supradictam:
in Swynarde Ivetta Roberti Hincst, genuit Margaretam et Avam; Margareta genuit
Margaretam Ivettam et Avam. Ava filia Margarete genuit Robertum et Magaretam et
Avam. Margareta genuit Johannem. Greta Wilsini genuit Bergham, Gretam,
Keinerum, Saridanum. Bergha genuit Bergham et Immam.
linn Inghelsuent genuit Avam. Ava genuit Avam et Willelmum de Hedaere. Ava genu-
ii Ghiselam et Gretam.
linn Lierart genuit Gretam et Amoldum Colin. Greta genuit Liedeldim.
linn Heila Rolins Mos genuit Aghatam. Agatha genuit Gertrudem, Reinegerum,
Willelmum.
linn Imma Everardi Tembutam genuit Agatham et Heilam.
linn Saise genuit Sygerum.
linn Condradus genuit Ivettam, Gertrudim, Avam Reinborghin, Walterum Vinke.
linn Trima genuit Heilam, Immam, Walterum, Robertum Boid.
linn Avascone genuit Edglinam, Avam, Gretam.
linn Reinfrendis genuit Gonddudum, Heilam. Imma Smong genuit Garbot Helbar.
Wondois genuit Henricum, Albertum, Gestam, Ghiselam ... et Heila genuit Liedeldum
et Boidinum.
linn Lebborgh genuit Avam. Ava genuit Lietham. Bertam, Avam, Boidinum. Lieta
genuit Avam. Ava genuit Seror. Liete genuit Gretam.
linn Gonderdis genuit Warmam, Avam. Wama genuit Thomam. Inghelbertum,
Amoldum. Ava genuit Gertrudem”.
Если бы и в этой описи также отсутствовало указание на принадлежность
всех поименованных в ней лиц к одной и той же общей “генеалогии”
(genealogia), ее части, отделенные друг от друга словом item, можно было
бы легко принять за самостоятельные родословные (поскольку между их
родоначальницами связь родства прямо в описи не отмечена), хотя на са¬
мом деле они, видимо, представляют собой лишь “ветви” этой большой
общей genealogia.
18 Ключевой вопрос в связи с этим заключается в следующем: имеем ли мы здесь
дело с сугубо формальной генеалогической схемой, созданной монахами лишь
в угоду своей административной прихоти, или речь идет о реальной, отчетливо
самосознающей общность своего происхождения и своего родства по женской
линии семейно-родовой группе? Иначе говоря, можно ли считать данные родо¬
словные одной из форм семейного самосознания и семейной памяти самих опи¬
санных в них церковных зависимых (в том числе и мужчин)? Или эти родослов¬
ные являются некоей фикцией, выполнявшей сугубо утилитарные функции
учета церковных зависимых и контроля за ними со стороны администрации то¬
го или иного монастыря? А самими церковными зависимыми они рассматрива¬
лись в лучшем случае лишь как правовой инструмент сохранения за собой и
своими потомками своего статуса и связанных с ним привилегий? Существова¬
ние грамот, содержащих подобные родословные и составленных но инициати¬
ве самих потомков женщин-родоначальниц, описанных в этих родословных, а
также наличие судебных грамот, по которым эти потомки (в том числе и муж¬
чины) совместно отстаивают свой статус, ссылаясь на свое родство и происхо¬
703
ждение от этих женщин-родоначальниц, свидетельствует о том, что эти потом¬
ки по крайней мере знали о своем родстве по женской линии. Подробнее об
этом см. в моей статье: “Странная origo Бруны. Некоторые особенности соци¬
ального и семейного самосознания алтарных трибутариев в Эно XIII в.”, под¬
готовленной для очередного выпуска альманаха “Казус”.
19 Это не относится к прозвищам (cognomina) у женщин. Как правило, они полу¬
чали их в девичестве от отца, а после замужества от мужа. Впрочем, мной за¬
фиксированы и такие случаи, когда cognomen наследовался дочерьми не от
отца, а от матери; причем так могло происходить в неизменном виде на про¬
тяжении нескольких женских поколений.
20 Выражение, принадлежащее Оливье Гьотжаннену: Guyotjeannin О. Les filles,
les femmes, le lignage I I L’Anthroponymie. Document de l’histoire sociale des mon-
des mediterraneens medievaux. Actes du colloque international... recueillis par
Monique Bourin, Jean-Marie Martin et Francois Menant (Rome. 6-8 octobre. 1994).
Rome, 1996. P. 390.
21 Подробнее об этом см.: Габдрахманов П.Ш. “Что в имени тебе моем?...”: Се¬
мья и имя во Фландрии ХП-ХШ веков // Человек в мире чувств: Очерки по
истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала ново¬
го времени / Под ред. ЮЛ. Бессмертного. М., 2000. С. 77-79.
22 Показательно, что опись трибутариев монастыря Св. Ведаста в Аррасе конца
XII в., живших в том же регионе, что и трибутарии монастыря в Бурбуре (в ча¬
стности в селении Арселе и Канингем), изданная П.-К. Буреном в приложении к
его исследованию о церковных трибутариях во Фландрии IX-XIV вв. (Boeren Р.-С.
Etudes sur les iributaires d’eglise dans le comte de Flandre du IXе au XIVе siecles.
Amsterdam, 1936. App. № XII. P. 121), также представляет собой опись родослов¬
ных этих трибутариев, к тому же описанных по формуляру, очень похожему на
формуляр описи родословных зависимых монастыря в Бурбуре: “...In Arsella:
Emma de Hulst filia Heile; Rasso de Hulst filius Heile; Balduinus de Hulst filius Emme;
Heila de Hulst filia Emme; Lisa de Hulst filia Emme; Heila de Hulst filia Lise; Mabilia
de Hulst filia Heile; Agnes de Hulst filia Heile; Adelisa de Hulst filia Trise; Balduinus de
Hulst filius Heile; Susia de Hulst filia Heile; Trisa de Hulst filia Heile; Grieta filia Heile
de Kancghem; Mactildis filia Heile de Kaneghem; Agata filia Heile de Kaneghem”.
Неизданный регистр трибутариев аббатства Св. Петра в Генте середины
XIII в. (Rijksarchief te Gent, Bisdom, К 2556) на своих 48 листах тоже содер¬
жит - помимо описей семей трибутариев, принадлежавших этому монастырю
во многих прочих местах, - описи зависимого населения в Руиследе, Арселе и
Канингеме (fol. 11 v, 48r, 37r, 24r). Например, fol. 11 v: “In Arcela. Abbatis. In
Cathedra Petri. Clemiza de Hyltere. Heila de Paclebeke soror (eius). Johannes de
Hulst. Razo censorarius frater eius. Willelmus frater eius. Willelmus filius eius.
Walterus carpentarius filius Razonis de Canenghem et tres sorores eius. Gertrudis
soror Walteri Carpentaria Vergina soror (Walteri). Margareta soror (Walteri)”.
23 Конечно, собранные мной по всем перечисленным описям выборки имен жите¬
лей этих поселений кажутся не слишком представительными, а полученные по
ним результаты - недостаточно надежными. Ведь мне удалось по ним узнать
имена в общей сложенности чуть более полуторасотни трибутариев, и в том чис¬
ле около полусотни (17 мужчин и 32 женщин), живших в Руиселеде, 80 (23 муж¬
чин и 57 женщин), проживавших в Арселе, и всего лишь 28 жителей (10 мужчин
и 18 женщин) Канигема, в то время как, согласно поочажной налоговой перепи¬
си, проведенной в графстве Фландрия в 1469 г., во входящих в середине XV в. в
кастелянство Куртрэ селениях Руиселеде, Арселе и Канегем числилось, соответ¬
ственно, не менее 160, 88 и 100 “очагов”, т.е. в среднем от полутысячи до тыся¬
чи жителей (De Smet J. Le denombrement des foyers en Flandre en 1469 // Bulletin de
la Commission Royale d’Histoire. T. XCIX. Bruxelles, 1935. P. 130). Помимо всего
704
прочего, к сожалению, эти выборки не только малы, но, видимо, и нс вполне
( ||учлинм с антропонимической точки зрения, ибо объединяют имена жителей,
входящих в несколько больших родственных групп.
'1 wren Р.-С. Op. cit. № XII. Р. 121. См. сноску 22.
'' КI iksarchief te Gent, Bisdom, К 2556, fol. 1 lv; fol. 48r.
() существование таких семейных (наследственных) имен у церковных грибу гари-
ев я начал догадываться еще при первом своем обращении к генеалогиям такого
шна по данным картуляриев монастыря Энам (см.: Габдрахманов II.III. (смен
пые традиции средневековых крестьян в отражении их родословных (Фландрия
XII века) // Человек в кругу семьи: Очерки по истории частной жизни в Гироне
до начала нового времени / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М, 1996. С. 210 2.18,
особенно С. 227). В дальнейшем факт существования подобных имен под твер¬
ждался всякий раз, как только я вновь обращался к таким же генеалогиям зави¬
симых данного статуса из других фламандских монастырей (см., например, уже
упоминавшуюся статью “Что в имени тебе моем?”... С. 82, а также: Габдрахма¬
нов П.Ш. Имя, семья и familia во Фландрии ХН-ХШ веков: К вопросу о социаль¬
ных рамках частной жизни средневекового простолюдина // Средние века. М.,
2001. Вып. 62. С. 126, 128). Кстати, замеченная мной особенность была характер¬
на не только для имен фламандских трибутариев: существование таких же семей¬
ных (наследственных) имен было обнаружено мной, например, и у близких им но
статусу censuales Южной Германии конца XII в. (см.: Габдрахманов П.Ш. Средне¬
вековый зависимый в кругу своих предков и потомков // Человек и его близкие
на Западе и Востоке Европы / Под ред. Ю.Л. Бессмертного и О.Г. Эксле. М, 2000.
С. 50). Однако прежде я никогда не стремился пойти дальше констатации самого
этого факта, не придавая ему того значения, которого он, по-видимому, заслужи¬
вает, и не пытался понять, что же он за собой скрывает.
■ч В самом таком предположении нет ничего необычного: наличие родовых (и
династических) имен, равно как и неписанных правил, которым они должны
были соответствовать, отмечено у античных греков (Молчанов А. А. Генеа¬
логическая традиция у афинских Эвпатридов: просопографический аспект //
Антиковедение на рубеже тысячелетий: Междисциплинарные исследования
и новые методики: (Информатика, подводная археология и создание компь¬
ютерных баз данных): Тезисы докладов конференции 29-30 июня 2000 г. М.,
2000. С. 74-75; Суриков И.Е. О некоторых особенностях генеалогической
традиции в классических Афинах // Восточная Европа в древности и средне¬
вековье: Генеалогия как форма исторической памяти. XIII чтения памяти
В.Т. Пашуто. Москва, 11-13 апреля 2001 г. М., 2001. С. 172-176), у скандина¬
вов (Успенский Ф.Б. Имя и власть: Выбор имени как инструмент династиче¬
ской борьбы в средневековой Скандинавии. М., 2001. С. 9 и др.; Джек¬
сон Т.Н. Карл Великий, Магнус Добрый и Сверрир Магнус: К вопросу о
происхождении и семантике скандинавского имени Магнус // Карл Вели¬
кий: Реалии и мифы. М., 2001. С. 144-156; Литовских Е.В. Родословия в
“Саге о Ньяле” // Восточная Европа... С. 119-126) и на Руси (Лосева О.В.
Патрональные святые русских князей (летописи, месяцесловы, сфраги¬
стика) //Там же. С. 126). Об обычаях наследования имен в западной сред¬
невековой семье тоже хорошо известно (Гуревич А.Я. Категории средне¬
вековой культуры. 2-е изд. М., 1984. С. 323). Однако здесь еще хватает н
“белых пятен”. К примеру, роль женщин и женского имени в соблюдении
этих обычаев практически еще не изучена и часто недооценивается (см.:
Guyotjeannin О. Op. cit. Р. 386).
28 См. также в их числе “модное” имя Walterus (Weitin) и пока еще менее “мод¬
ные” во Фландрии XIII в. библейские имена Hannin, Hamnnin (от Johannes) и
Clais (от Nicholaus).
23. Homo historicus. Кн. I
705
трицианских семьях такая зависимость не прослеживается. Исследо¬
ватели удивлены, что в мае нет записей о венчании.
Характерной чертой репродуктивного поведения в Дубровнике,
как и в других средневековых городах, была высокая интенсивность
деторождений во время фертильного периода женщины во всех со¬
циальных группах. Разница между первыми и вторыми родами в па¬
трицианских семьях в среднем была 24 месяца, в пополанских семь¬
ях 20 месяцев, что совпадает с европейским стандартом. На остро¬
вах, где мужчины занимались рыболовством и мореплаванием, а
следовательно, подолгу отсутствовали дома, средний срок между ро¬
дами был выше - 25-29 месяцев.
Подсчеты хорватских историков выявили особенность репроду¬
ктивного поведения женщин дубровницкого региона, где возраст
женщин при последних родах в конце XVII в. был меньше (36,2 го¬
да), чем в XIX в. (38,2 года). Во Франции, к примеру, этот показатель
за то же время составляет 41,6 и 37,7 лет. Высказано предположе¬
ние, что контроль за рождаемостью, характерный для XIX в., еще не
был известен в Дубровнике и его округе. Максимальный возраст по¬
следних родов у женщин колебался между 47-50 годами, что совпа¬
дает с их биологическими возможностями. Брачные пары, имевшие
10 детей, у которых разница в возрасте первого и последного ребен¬
ка достигала 26-28 лет, не были исключительным явлением.
Метрические записи позволяют приблизительно определить и
время зачатия детей. Оно зависело от периода работ или досуга, от
времени сезонного подъема сексуальности (весна) и от норм обще¬
ственного поведения (пост или карнавал). Прямой зависимости меж¬
ду сроком венчания и временем первого зачатия хорватские иссле¬
дователи не обнаружили. Наибольшее число зачатий приходится на
декабрь-январь, период рождественских праздников, а наимень¬
шее - на время интенсивных полевых работ в сентябре. Причем эти
показатели постоянны на протяжении длительного периода. Под¬
тверждение можно найти и в этнографических источниках.
Использование в историко-демографических работах этногра¬
фических свидетельств - важное достижение современной хорват¬
ской историографии. Молодежные стереотипы сексуального пове¬
дения, изученные хорватскими этнографами, оказались разными в
городской и сельской среде. Они показывают длительность сохране¬
ния в ближней и дальней дубровницкой сельской округе архаичных
обычаев, регулировавших добрачные отношения: “обручение в ко¬
лыбели” (обручение детей в раннем возрасте), “лиганье” (достаточ¬
но свободные отношения между молодежью), выкуп невесты, про¬
верка девичьей невинности и др. Ничего подобного в самом Дубров¬
нике не зафиксировано. В патрицианских семьях благосклонно от¬
носились к добрачным связям сыновей со служанками из числа дево-
чек-прислужниц, посылаемых из окрестных сел. В источниках XV в.
упоминается и большое число детей, рожденных от служанок вне
720
<>1 >лk;i, они жили вместе со своими сводными братьями и сестрами.
< )|сц часто завещал своим законным потомкам и супруге заботить
• и о них. Отмечены случаи, когда мужчина несколько раз женился,
но и семье были только внебрачные дети. Таким образом, структу
ра семьи еще больше усложнялась.
В сельской местности (Пельешац, Конавли) девушка в общест¬
венном месте всегда появлялась в сопровождении братьев или дру-
N1 х родственников. О ее знакомстве с парнем было известно родст¬
венникам или приятелям. Если парню девушка нравилась, то он на
оумаге или веере писал ей стихи, где расхваливал ее красоту, и те
стихи девица читала своим друзьям. Разрешались совместные про-
I улки и разговоры. В хороводе молодежь договаривалась о совмест¬
ном танце. Вместе с тем известен обычай взаимного избегания де¬
вушки и парня. Держаться за руки девушка и парень могли только
тогда, когда старшие подтверждали их связь. По ночам парням за¬
прещалось посещать девицу, добрачные связи были запрещены и
осуждались обществом. Нормы пуританской морали, считают хор¬
ватские историки, формируются в обществе в позднее средневеко¬
вье, когда Республика оказалась в изоляции из-за османских завое¬
ваний, а авторитет католической церкви возрос.
Таким образом, в нынешней хорватской исторической демогра¬
фии упор сделан на изучении позднего “достатистического перио¬
да”, XVIII-XIX вв. Особенности демографической ситуации более
раннего времени, XVI-XVII вв. - времени расцвета Республики, еще
ожидают своего исследователя.
1 Помимо многочисленных статей, написанных им по этой проблематике в
80 - начале 90-х годов, следует специально выделить его известную книгу
“Жизнь и смерть в средние века. Очерки демографической истории Фран¬
ции” (М., 1991). Во многом благодаря его усилиям в эти годы были подго¬
товлены и два сборника статей: “Историческая демография докапитали¬
стических обществ Западной Европы: Проблемы и исследования" (М.,
1988) и “Женщина, брак, семья до начала нового времени: Демографиче¬
ские и социокультурные аспекты” (М., 1993), ответственным редактором
которых он был.
2 См., например: Бессмертный ЮЛ. Актуальные задачи исторической демо¬
графии западноевропейского средневековья и начала нового времени // Исто¬
рическая демография ... С. 7-36; Он же. Историческая демография позднего
западноевропейского средневековья на современном этапе // Средние века.
М., 1987. Вып. 50. С. 289-310; Он же. Современная западноевропейская исто¬
рическая демография средневековья и начала нового времени: Характерные
тенденции развития // Современная зарубежная немарксистская историогра¬
фия. М., 1989. С. 269-287; Он же. Проблемы исторической демографии //11о-
вые подходы к изучению всеобщей истории. М., 1989; Он же. Демографиче¬
ское поведение и демографические процессы во Франции // Женщина, брак,
семья ... С. 7-13, и многие другие.
3 См.: Демография западноевропейского средневековья в современной зару¬
бежной историографии: К XVI международному конгрессу исторических наук
721
(Штутгарт, август 1985): Реферативный сб. / Ответ, ред. Ю.Л. Бессмертный,
А.Л. Ястребицкая. М., 1984. С. 7.
4 Макушев В.В. Исследования об исторических памятниках и бытописателях
Дубровника. СПб., 1867.
5 CoAoejee А., Петеркович М. Дубровачки закони и уредбе. Београд, 1936.
6 См., к примеру: Фрейденберг ММ. Дубровник и Османская империя. М.,
1989; Мананчикова И.П. Дубровник XIII - первой половины XV века: Проб¬
лемы торговли. Воронеж, 1999\Лучшшна И. А. Дубровник конца XVIII в. гла¬
зами русского дипломата // Общество и культура на Балканах в средние века.
Калинин, 1985. С. 79-98; Подопригорова И.И. Коммунальный строй в Дуб¬
ровнике во второй половине XIII - первой половине XIV века // Вопросы ис¬
тории славян. Воронеж, 2001. Вып. 15. С. 3-20.
7 Демографические процессы на Балканах в средние века: Сб. научных трудов.
Калинин, 1984. Членом редакционной коллегии этого сборника был
Ю.Л. Бессмертный.
8 Sundrica Z. Popis stanovnistva Dubrovacke republike iz 1673/74 godine I I Arhivskj
vjesnik. Zagreb, 1959. T. 2.
9 Vekaric N., Benyovsky /. i dr.Vrijeme zenidbe i ritam poroda: Dubrovnik i njegova
okolica od 17 do 19 stoljeca. Zagreb; Dubrovnik, 2000. S. 11.
10 См.: Воробьева И.Г. К вопросу о городском населении Далмации в
XVI-XVII вв. // Хозяйство и общество на Балканах в средние века. Калинин,
1978. С. 110-122.
11 См.: Воробьева И.Г. Профессор-славист Нил Александрович Попов. Тверь,
1999. С. 106-107.
12 Керимова ММ. Югославянские народы и Россия: Этнографические сюжеты
в русских публикациях и документах первой половины XIX в. М., 1997. С. 145
и сл.
13 Кашуба (Шихарева) М.С. Сельская община у сербов в XIX - начале XX в. М.,
1960. С. 115.
14 Свод этнографических понятий и терминов: Социально-экономические отно¬
шения и соционормативная культура. М., 1986. С. 111.
15 Леонтович Ф.И. Задружно-общинный характер политического быта Древ¬
ней Руси // ЖМНП. 1864. № 6-8. С точки зрения Леонтовича, задруга - это со¬
юз лиц и семей, живущих на одном огнище, связанных территориально и эко¬
номически одним участком земли, бывшем в собственности всей общины.
Его теория задружно-общинного характера Древней Руси рассматривается в
рамках историко-юридического направления в русской историографии. См.:
Иллерицкая И.В. Историко-юридическое направление в русской историогра¬
фии второй половины XIX века. М., 1998. С. 99.
16 Попов Н.А. О народных юридических обычаях у южных славян. По поводу
сборника В. Богишича // ЖМНП. 1875. № 3.
17 Фрейденберг ММ. Указ. соч. С. 26.
18 См.: Anali zavoda za povijesne znanosti Hrvatske akademije znanosti i umjetnosti u
Dubrovniku. Zagreb; Dubrovnik, 2001. Sv. XXXIX. S. 507-513.
19 Dinic-Knezevic D. Polozaj zena u Dubrovniku u XIII i XIV veku // SANU. Odelenje
istorijskih nauka. Beograd, 1974. Knj. 2.
20 Janekovic-Romer Z. Okvir slobode: DubrovaCka vlastela izmedu srednjovekovlja i
humanizma. Zagreb; Dubrovnik, 1999.
21 Kapetanic N., Vekaric N. Stanovnistvo Konovala. Dubrovnik, 1999.
22 См.: Демография западноевропейского средневековья в современной зару¬
бежной историографии. С. 205.
23 См.: Средневековая Европа глазами современников и историков: Книга для
чтения. М., 1994. Ч. 3. С. 367.
Татьяна Джаксон
ЗЯТЬЯ, ШУРИНЫ, ТЕСТИ И ПРОЧИЕ MAGAR
(брачные связи в освещении
древнескандинавских источников)*
Мрачные связи в средневековой Норвегии и Исландии, как пока-
II.тают исследования, постепенно становились более важными, по¬
жгли связи кровные1, поскольку они могли использоваться для укре¬
пления альянсов, возникавших в силу определенных политических
ш Пересов2.
Mdgar - свойственники, “близкие родичи через замужество”^ -
иоепринимались, если судить по источникам XII—XIII вв., как потен-
циальные/<?/я#я/*- “сотоварищи”4. Как я показала в другой своей ра¬
боте5, во вполне конкретной исторической ситуации, возникшей в
11орвегии в первой половине 1040-х годов, когда на владения нор¬
не жского и датского правителя Магнуса Доброго претендовали его
дядя (кровный родич, freendi) Харальд Сигурдарсон и датский ярл
( вен Эстридсен, основой для военного союза этих последних послу¬
жили, согласно источникам, не только их обоюдные претензии на
11орвегию, но и установившееся через брак Харальда и Елизаветы
Ярославны (ок. 1044 г.) свойство (magsemd): Харальд стал мужем
двоюродной племянницы Свена. Вот как это оформлено словесно в
“Саге о Кнютлингах” и (еще более отчетливо) в “Гнилой коже”:
“Харальд Сигурдарсон прибыл той весной в Свитьод с востока из Гардари-
ки, свояк (magr) Свейна. Женой Харальда тогда была Эллисив, дочь конунга
Мрицлейва из Хольмгарда; матерью ее была Ингигерд, дочь Олава Свенского,
а он был братом матери Свейна Ульвссона (= Свена Эстридсена. - Т.Д.). Свейн
и Харальд заключили союз (gerdufelagskap) и стянули войска...”6
“...и сказал Свейн, что они должны вступить в товарищество (skyldi bindu
saman lag sitt) по той причине, что они оба по рождению имеют право на те го¬
сударства, которыми правит конунг Магнус, [и] утверждал он, что они с Хараль-
дом родичи (ос talpi til magsempir vip Haralld)... Харальд поворачивает назад и
устраивает встречу со Свейном Ульвссоном, и принимают они решение, и всту¬
пают в товарищество (felagskap)"1.
* * *
Если Свен Эстридсен предлагает Харальду Сигурдарсону всту¬
пить в союз, поскольку они уже являются свояками через брак Ха¬
ральда и Елизаветы, то датский правитель Вальдемар I и саксонский
герцог Генрих Лев, согласно “Саге о Кнютлингах”, договариваются
о браке своих детей, чтобы посредством брака оказаться свояками и
союзниками:
Работа выполнена в рамках проекта, поддержанного РФФИ (грант № 01-06-80060).
723
“Следующим утром пришел герцог Хейнрек из Грозвина и тотчас же взо¬
шел на корабль с конунгом Вальдимаром, и удивился герцог, как конунг и его
люди могли плыть так быстро. Все между ними было в тот раз спокойно, и то¬
гда конунг Вальднмар заговорил о свойстве (mcelti til mcegftar) с герцогом, пред¬
ложив руку своего сына, и герцог на это согласился; тогда обручили они своих
детей, которые в ту пору лежали в колыбели; звали мальчика, сына конунга
Вальдимара, Кнут, а девочку - госпожа Гертруд”8.
Согласно датским анналам, дата рождения Кнута, сына Вальде-
мара, - 1163 г.9 Под этим годом “Рюдские анналы” сообщают о по¬
сещении Вальдемаром двора германского императора Фридриха I
Барбароссы, которое счастливо закончилось благодаря участию
“герцога Хенрика из Брунсвика” (Henricus dux Brunswicensis), т.е.
герцога Генриха Льва10. Не исключена вероятность того, что в та¬
кой ситуации и договор о свойстве мог иметь место. С другой сторо¬
ны, по свидетельству немецкого хрониста второй половины XII в.
Хельмольда из Бозау, предложение о браке Кнута и Гертруды было
сделано Вальдемаром несколькими годами позднее - уже после
смерти первого мужа Гертруды, герцога Фридриха фон Ротенбург:
Король данский, увидев бедствия своего народа, понял, наконец, как хоро¬
шо жить в мире, и отправил послов к могущественному герцогу, прося его на¬
значить ему место на реке Эгдоре для дружественного собеседования. И герцог
прибыл на условленное место в день рождества св. Иоанна Крестителя... И об¬
ратился король Дании к герцогу с просьбой, чтобы он дочь свою, вдову Фреде¬
рика, благородного князя роденбургского, отдал в жены сыну его, который был
уже предназначен в короли. При вмешательстве великих государей герцог сог¬
ласился и отправил дочь свою в Данское королевство...”11
Вероятно, бракосочетание состоялось в 1171 г., как и оценивает¬
ся исследователями это известие Хельмольда, поскольку Кнут VI
был коронован (“предназначен в короли”) именно в этом году12.
(Датские анналы знают лишь дату смерти королевы Гертруды -
1196 гЛД
Для нас здесь важен тот факт, что бракосочетание детей прави¬
телей (и даже их обручение в ясельном возрасте) в столь различных
источниках, как “Сага о Кнютлингах” и “Славянская хроника”
Хельмольда, трактуется одинаково: оно изображается как средство
для достижения мира, создания политического альянса, образования
военного союза.
^ ^ 5jC
Действительно, материал саг демонстрирует, что свойство под¬
разумевало, как правило, вступление в некий военный союз. Во вся¬
ком случае первыми среди соратников, если их перечисляют, очень
часто оказываются magar. Так, когда непосредственно перед битвой
при Свёльде Олав Трюггвасон ходил войной в Вендланд, “к нему
присоединились многие его друзья, могущественные мужи, которые
собрались идти в поход с ним. Первым среди них был Эрлинг сын
724
< кьяльга, его magr (зять). У него был большой корабль с тридцатью
» камьями для гребцов, и все люди на нем были как на подбор. При-
(оединились к конунгу и его magar (зятья) Хюрнинг и Торгейр, и у
каждого из них был большой корабль. Многие другие могуществен¬
ные мужи присоединились к нему. У него было шестьдесят боевых
кораблей, когда он отплыл из страны и отправился на юг мимо Да¬
нин через Эйрарсунд”14.
Противниками Олава Трюггвасона в последовавшей далее бит¬
ве при Свёльде (1000 г.) были датский конунг Свейн Вилобородый,
и о пасынок (сын жены Свейна, Сигрид Суровой, от Эйрика Побе¬
доносного) шведский конунг Олав Свенский, и magr (зять) Свейна -
муж его дочери Гюды, норвежский ярл Эйрик15. Когда сын Свейна
Вилобородого, датский конунг Кнут (1018-1035) собрал войско в по¬
ход из Дании, “он также послал просьбу в Норвегию ярлу Эйрику,
своему magr (зятю), чтобы тот собрал войско и отправился в Энг-
ланд вместе с ним...”16 Эйрик Хаконарсон приходится Кнуту зятем,
оудучи мужем его сестры Гюды, дочери Свейна. За конунгом Кну¬
том последовали в Англию многие хёвдинги. Как сообщает сага,
"первым там был ярл Ульв, сын Торгильса Спракалегга, его magr
(зять): он был женат на Астрид, дочери Свейна [и Сигрид Суровой, -
сводной] сестре конунга Кнута. Там были также два брата, сыновья
ярла Струтхаральда, Хеминг и Торкель Высокий, и многие другие
хёвдинги”17. “А когда конунг Кнут пришел к устью реки Темпе, тог¬
да же приплыл туда из-за моря ярл Эйрик Хаконарсон, его magr
(зять, муж его сестры Гюды), и встретились они там, и поплыли за¬
чем с войском вверх по реке”18. Число примеров можно с легкостью
умножить. Создается впечатление, что в той ситуации, когда автору
саги нужно было назвать поименно участников военного похода или
перечислить сторонников одной партии, а точной информацией он
не располагал, он называл с уверенностью magar (зятьев, частей, шу¬
ринов), - видимо, таковы были неписаные условия или законы
свойства, - а уж далее добавлял, что там были “многие другие их
друзья”, “многие другие хёвдинги”, “многие другие могущественные
мужи”.
* * *
Отношение к свойству можно проследить прежде всего на уров¬
не лексики: на него указывает существование специального терми¬
на naud-mdgr для обозначения человека, насильно навязывающего
себя другому в зятья19. Согласно “Саге об Ингваре Путешественни-
ке”, на дочери Эйрика Победоносного женился (убив ее прежнего
мужа) шведский хёвдинг Аки, который затем помирился с конунгом
Эйриком. Последний, в свою очередь, посватался к дочери правите¬
ля Норвегии ярла Хакона Ауд. Ярл принял сватовство Эйрика, но
все же подумал, “что было бы лучше, если бы тот не возвышал ни¬
какого nau5magr (навязанного [ему] зятя) до самого себя в Свить-
725
од”20. Существование термина родства с “отрицательным знаком”, с
негативным значением, как бы оттеняет “положительность” терми¬
на magr.
Есть ситуации в сагах, где отношение к свойству оформлено сло¬
весно. Так, в “Круге земном” Снорри Стурлусон рассказывает, как
Олав Трюггвасон “был на всенародном тинге в Трандхейме провоз¬
глашен конунгом всей страны”, и вскоре, пригласив для разговора
“своих дядьев, своего отчима Лодина и своих magar (зятьев) Торгей-
ра и Хюрнинга”, он сообщил им, “что собирается возвестить христи¬
анство во всей своей державе и ввести его в Норвегии или умереть.
На Гулатинге конунг Олав объявил местным вождям (многие из ко¬
торых возводили свой род к Хёрда-Кнуту, а потому были между со¬
бой кровными родственниками) “о своем намерении предложить им
креститься по его велению”. Эльмод Старый от лица всех своих ро¬
дичей ответил, что они будут “сопротивляться изо всех сил”, если ко¬
нунг захочет “пытками принудить” их отказаться от их законов, од¬
нако добавил следующее: “Но если ты, конунг, захочешь сделать
что-нибудь выгодное для нашего рода, то ты можешь легко добить¬
ся того, что мы все станем твоими верными слугами”. Как ту г же вы¬
яснилось, под “выгодным” (farscelligr) понималось вступление этого
рода в mdgsemd - “свойство” с конунгом Олавом Трюггвасоном:
“Конунг говорит:
- Чего вы хотите от меня, чтобы мы всего прочнее помирились?
Тогда говорю’ Эльмод:
- Прежде всего, чтобы ты выдал Астрид, твою сестру, за Эрлинга, сына
Скьяльга, нашего родича...
Кончилось тем, что Астрид была обручена с Эрлингом. После этого ко¬
нунг велел созвать тинг и предложил бондам принять христианство. Теперь
Эльмод и Эрлинг, а также все их родичи первыми поддерживали предложение
конунга. Никто нс посмел ему противоречить. Так весь народ (в Хёрдаланде. -
Т.Д.) был крещен и принял христианство”21.
'Г'
Если проследить далее по текстам судьбу Эрлинга Скьяльгссо-
на, можно обнаружить еще некоторые стороны в восприятии сред¬
невековыми скандинавами свойства. В битве при Свёльде, в которой
погиб Олав Трюггвасон, Эрлинг, естественно, был вместе со своим
конунгом. Когда после гибели Олава Трюггвасона Норвегией стали
править ярл Свейн, сын Хакона Могучего, и ярл Хакон, его племян¬
ник (сын его брата Эйрика Хаконарсона), “они заключили мир
(gerdu peir satt) с Эрлингом сыном Скьяльга и скрепили его тем, что
Аслак сын Эрлинга взял в жены Гуннхильд, дочь Свейна ярла... Эр¬
линг тогда сделался большим другом ярлов, и они скрепили дружбу
клятвами (ok bundu peir pat svardggum sin a milli)”21. T.e. дружба и мир
скреплены не только клятвами, но и брачными связями, так что но¬
воявленные союзники и друзья приходятся друг другу magar “свойст¬
венниками”.
726
Г приходом к власти в Норвегии Олава Харальдссона Эрлинг
• попался его человеком, хотя и был несколько ущемлен в правах
< рлшштельно со своим прежним положением. После ссоры он пере¬
шей па сторону претендовавшего на Норвегию английского и дат-
< кого правителя Кнута Могучего, и был убит, сражаясь против ко¬
нунга Олава. В кратком изложении истории жизни Олава Харальдс-
»<>па “Большая сага об Олаве Трюггвасоне” не оставляет без вни¬
мания отношений конунга с Эрлингом Скьяльгссоном и, рассказы-
паи о гибели последнего, упоминает об их свойстве: “И не было это
удивительным, что его горячность погубила его, когда он, сын бон-
да, решил вступить в спор с таким могущественным конунгом, ка¬
ким был Олав Харальдссон, хотя раньше он и заключал мир с ним,
пару раз или более, [так как] было magsemd (свойство) между ними,
поскольку конунг Олав был троюродным племянником Астрид
Грюггвадоттир, жены Эрлинга (voro primenningar = third cousins)”23.
Итак, со смертью могущественного покровителя Эрлинг вступа¬
ет, посредством брака, в новый союз, однако при очередной смене
правителя он вновь оказывается его сторонником, будучи к тому же
его свойственником, хотя затем вступает с этим последним в кон¬
фликт и погибает, сражаясь против него. Этот пример демонстриру¬
ет, сколь легко образуются и сколь легко распадаются закреплен¬
ные посредством свойств^ альянсы. Родственные связи нередко мог¬
ли противоречить политическим интересам, в то время как отноше¬
ния свойства, напоминающие семейные связи, отличались от них в
(юлее выгодную сторону тем, что с легкостью и с выгодой устанав-
нивались, но столь же быстро и просто могли быть разорваны.
Трудно с уверенностью утверждать, что отразившееся в источ¬
никах ХН-ХШ вв. значение брачных связей и основанных на них по¬
литических альянсов было в действительности именно таким, но об¬
щее направление развития, мне кажется, обрисовано верно, в чем
убеждает хотя бы тот общеизвестный факт, что “внешнеполитиче¬
ские связи средневековых государств (и скандинавских в том чис¬
ле. - Т.Д.) во многом находили выражение в виде матримониальных
союзов правящих династий”24.
1 Jon VidarSugurdsson. Fra go5or5um til rfkja: j^roun go6avalds a 12.6g 13 old.
Reykjavik, 1989. Bl. 108 ff.
2 Bagge S. Society and Politics in Snorri Sturluson’s Hemskringla. Berkeley; Los Angeles;
Oxford, 1991. P. 119; Sawyer B. and P. Medieval Scandinavia. Form Conversion to
Reformation, circa 800-1500. Minneapolis; London, 1996, P. 169-170.
3 Mdgar - мн. ч. от magr. “Mdgar referred only to the nearest categories of affines
(apart from wife), namely the father-in-law, the son-in-law, and the brother-in-law”
(Cleashy R., Gudhrand Vigfusson. An Icelandic-English Dictionary. Oxford, 1957.
P.415).
4 Ibid. P.418.
5 Джаксон T.H. Mdgar Харальд Сигурдарсон и Свен Эстридссн (о брачных свя¬
727
зях и политических альянсах в средневековой Скандинавии) // Восточная Ев¬
ропа в древности и средневековье: Генеалогия как форма исторической па¬
мяти. XIII чтения памяти В.Т. Пашуто. М., 2001. С. 74-80.
6 “Haraldr Sigur6arson kom f>at var til Svi[)jd6ar austan dr Gardariki, mdgr Sveins. Haraldr
atti [за Ellisif, dottur Jarizlcifs konungs dr Hdlmgrdi; modir hennar var Ingigerdr, ddttir
Olafs scenska, en hann var mddurbrodir Sveins Ulfssonar. Sveinn ok Haraldr gerfiu
felagskap sinn ok drogu her saman...” (Knytlinga saga // Sogur Danakonunga / C. af
Petersrtn og E. Olson. Kpbenhavn, 1919-1925 (Далее: Knytl.) K. 22).
7 “Par finnaz [)eir Haralldr oc Sveinn i. er hann hafdi flyit vr Danmorc fyr M. konvngi.
oc beiddi Sveinn at J)eir scyldi bincla saman lag silt vm vandre{)i pav er [)eir voro ba^ir
ettbomir mioc til rikia J3eira ct M. konvngr sat ifir. oc talpi til magsempir vij3 Haralld...
vicr nv aptr oc stefnir fvnd vid Svein i. Vlfs s. Oc gera nv ра[з sin oc felagskap..У
(Morkinskinna / Finnur Jdnsson. Kpbenhavn, 1932. S. 84-89).
8 “Urn morgininn eptir kom Heinrekr hertogi frd Grozvin, ok fdr hann [)egar £ skip шеб
Valdimar konungi, ok undra6iz hertoginn, hvi [)eir konungrinn mattu svd mikit sigla.
Pa fdr alt (теб |3cim) теб blidu, ok [за mcelti Valdimarr konungr til mcegdar vid her-
togannfyrir Input sonar sins, ok [3vi jatti hertoginn; p£ gdfu [3eir saman bgrn sin, er \)£
lagu i vpggii; bet sveinn inn Kmitr, son Valdimars konungs, en maerin fru Geir[3ru6r”
(Knytl. K. 120).
9 Annales Lundenses // Danmarks middelalderlige annaler / E. Kroman. Kpbenhavn,
1980 (Далее: DMA). S. 58; Annales Ryenses // DMA. S. 166.
10 Annales Ryenses // DMA. S. 166.
11 Гельмольд. Славянская хроника/Предисловие, перевод и примечания Л.В. Ра¬
зумовской. М., 1963. С. 241.
12 1171 (DMA. S. 13, 18,59, 102, 114); 1172 (DMA. S. 76,90, 270).
13 Annales Neslvedienses minores // DMA. S. 84; Annales Ryenses // DMA. S. 168.
14 Islenzk fornrit (Далее: IF). В. XXVI. Reykjavik, 1941. Bl. 348; Снорри Стурлу¬
сон. Круг Земной / Издание подготовили А.Я. Гуревич, Ю.К. Кузьменко,
О.А. Смирницкая, М.И. Стеблин-Каменский. М., 1980 (Далее: КЗ). С. 157.
13 “Sveinn konungr tjiiguskcgg var at falli Olafs konungs Tryggvasonar теб [3eim Olafi scen¬
ska, stjupsyni sinum, ok Eiriki jarli, magi sinum, er [3eir bgrduz vi6 SvQldr” (Knytl. K. 5).
16 “Kmitr, son Sveins konungs tjuguskeggs... sendi Ьоб ok til Noregs Eiriki jarli, magi
sinum, at hann skyldi safna li6i ok fara til Englands теб homum...” (Knytl. K. 8).
17 “Kniiti konungi fylgdu margir hgfdingjar til Englands; [заг var fyrstr табг Ulfr jarl
Sprakalcggsson, mdgr bans, hann dtti [за Astridi Sveinsddttur, systur Knuts konungs;
[заг vdru ok ]3eir breedr, synir Strutharalds jarls, Hemingr ok Porkell havi, ok margir
hgfdingjar adrir” (Knytl. K. 8).
18 “... en er Knutr konungr kom til Tempsarmynnis, [за sigldi [заг af hafi utan Eirikr jarl
Hakonarson, mdgr bans, ok funduz f>eir [заг ok lggdu sidan upp i ana теб herinn”
(Knytl. K. 13).
19 Cleasby R., Gudbrand Vigfusson. Op. cit. P. 446; Baetke W. Worterbuch zur alt-
nordischen Prosalileralur. 4. Aufl. B., 1987. S. 439; cm.: Fommanna sogur eptir
gomlum handrilum. Kaupmannahofn, 1825. В. II. S. 291.
20 “ok liet jail sier ]зо f>ikja betra, ef hann lieti eigi naudmdg sinn sitja jafnhatt sier j
Sui[3iod” (Yngvars saga vidforla jiimte ett bihang от Ingvarsinskriftema / E. Olson.
Kobenhavn, 1912. S. 2).
21 IF. Bl. 306-307; КЗ. C. 132-136.
22 IF. В. XXVII. Reykjavik, 1945. Bl. 39; КЗ. C. 181.
23 “Var ein magsemd теб [зеип. Sva at [3av voro [3rimenningar Olafr konungr ok Astridr
TruGva d(ottir) kona Erlings” (Olafs saga Tryggvasonar en mesta/Olafur Hallddrsson.
Kobenhavn, 1961. В. II. S. 330).
24 См.: Назаренко Л.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинар¬
ные очерки культурных, торговых, политических связей IX—XII веков. М., 2001.
сословия
Робер Фоссъе
ВЗГЛЯД НА ПИКАРДИЮ XI ВЕКА:
МЕЖДУ МОРЕМ И КОРОЛЕМ*
Известно, насколько заманчиво для исследователя, для истори¬
ка, выстроить в виде “модели”, даже “системы”, то, что ему довелось
наблюдать в некоем месте в некое время1. При необходимости он за¬
тушует нюансы под предлогом того, что хочет добиться ясности2.
В такой стране, как Франция, где централизующая унификация,
сперва королевская, затем республиканская, зашла дальше, чем где
бы то ни было, подобное искушение идет рука об руку с некоторым
националистическим душком. Ему нужно сопротивляться, тем бо¬
лее, если речь идет о средневековом тысячелетии, где все - сплош¬
ное разнообразие, где все меняется от одной страны или местности
к другой; элементы единства - “христианские” убеждения, иерархи¬
ческие социальные структуры, еще примитивная техника - находят¬
ся там во младенчестве3.
Однако же и я, подобно прочим, не избежал ловушки поспеш¬
ных обобщений. Я говорил о сеньориях, деревнях, зерновых, свобо¬
дах или деньгах от Одера до Тахо, да к тому же, возможно, видел их
в чересчур “французском” свете4. Даже специально вглядываясь в
“меловые равнины”, раскинувшиеся между Иль-де-Франсом п Флан¬
дрией (а я по-прежнему настаиваю на том, чтобы обозначать дан¬
ную совокупность термином “Пикардия”), я выдвигал гипотезы или
настаивал на утверждениях, которые распространял на всю эту об¬
ширную территорию5. Разумеется, я всегда указывал, какие источ¬
ники питают мой рассказ, но не проявлял должной осмотрительно¬
сти и не искал их в одной и той же зоне во вполне определенный мо¬
мент. Мой скромный вклад в этот сборник будет состоять в том,
чтобы вернуться к старому, привести некоторые примеры и изме¬
нить в соответствии с ними прежние выводы.
Отправной точкой моих размышлений послужило более внима¬
тельное прочтение документов XI - начала XII в., периода, бедного
* Robert Fossier. Regards sur la Picardie du XIе siecle: Entre la mer et le roi.
729
в рассматриваемом регионе текстами, зато богатого на нововведе¬
ния6. Так обстояло дело с “картулярием-хроникой”, точнее, с liber
traditionum бенедиктинского монастыря св. Георгия в Эдене, кото¬
рую я издал и прокомментировал7. Речь идет о “непрерывном” соб¬
рании дарений, в основном устных, но сопровождаемых ритуальны¬
ми действиями, покрывающих период примерно с 1090 по ИЗО г.;
около 400 текстов хорошо освещают десятка три деревень и хуторов
в низовьях Канша, недалеко от моря. Я сделал кое-какие наблюде¬
ния над слабостью феодальной волны, силой личных свобод и позд¬
ним характером милитаризации в пикардийском аристократическом
обществе8. На восточной оконечности региона, на этот раз в Вер-
мандуа, фонд аббатства Омблиер, у истоков Соммы, содержит четы¬
ре десятка текстов либо в виде “хартий” (pancartes), либо в обычной
форме грамот, относящихся к периоду с 1018 по 1147 г.9 Кроме то¬
го, данный регион хорошо обеспечен актами, происходящими из
различных монастырей, расположенных поблизости от Омблиер10;
три десятка документов составляют однородную совокупность11, из
которой я в свое время, и для X века, извлек соображения о живуче¬
сти каролингских традиций в регионе12. Таким образом, это наблю¬
дение в определенной мере противоречит предыдущему, что вызы¬
вает необходимость в новом исследовании.
Хронологический период, которым я занимаюсь, условно говоря,
с 1030 но 1130 г., не относится к числу переломных в средневековой
истории; разумеется, в нем обнаруживаются элементы, важные для
развития мысли и искусства, укрепления веры и социальной стабиль¬
ности, но “сдвиги”, “революции” или “притирки” “века тысячного го¬
да” остались к тому времени далеко позади, а до взрыва классических
времен тоже было очень далеко13. Даже отвергая понятие “переход¬
ного периода”, эту “трусость”, как говаривал Робер Бутрюш, трудно
обнаружить в том времени какие-либо политические, административ¬
ные или социальные шероховатости. Принужденный тем самым про¬
являть скромность, медиевист не вправе надеяться и на помощь ар¬
хеологических находок: холмы, на которых стояли замки, давно за¬
строены, а деревни перегруппированы; межевые книги по-прежнему
не даются в руки; иконография делает первые шаги. Историкам оста¬
ется, как и в старые времена, надеяться на документ, но не на всякий
документ, ибо генеалогическая литература, “жесты” (gesta) и хроники
суть кабинетные произведения для подготовленной публики, с осо¬
бым придворным словарем, да к тому же в этих местах они в то вре¬
мя были весьма немногочисленными; в других работах мне уже при¬
ходилось доказывать, что с ними надо держать ухо востро14. Итак, мы
оказываемся со старой доброй позитивистской методологией перед
пером монаха-переписчика, который работает в принципе для Бога и
братии, не имея никакой нужды прибегать к высокопарному слогу.
730
Глким образом, нам придется опираться в первую голову на
• щ жн текстов древних грамот. Разумеется, мы слабо знакомы с
I ум,турой их писцов; мы не знаем, идет ли разнобой в терминах из
in рионачального книжного образования, из более или менее экзо-
I и ческой “школы”, из опыта, приобретенного за рубежом до ио-
| 1|)ижения в Эдене или еще откуда-нибудь, но кажется правдопо¬
добным, что, за вычетом корпоративных привычек, они передава-
III смысл слова, произнесенного перед ними на народном языке,
наиболее принятым в данной местности латинским эквивалентом.
11с будучи до конца уверенным, приходится все-таки им следовать.
/I решил проверить посредством этих слов некоторые элементы
социальной структуры того времени - дворян или рыцарей, алло-
дистов или феодалов, свободных или сервов, как на востоке, так и
па западе Пикардии.
Начнем с верхушки социальной иерархии, в принципе наиболее
видимой и лучше всего “документированной”. Разочарование ока¬
пывается немедленным и полным: я с трудом понимаю даже, почему
с только исследователей, в том числе самых выдающихся, всячески
стремились и стремятся очертить смысл, происхождение и статус
слова nobilis, открывая в нем докаролингские корни или задаваясь
вопросом о юридических особенностях этого типа индивидуумов15.
( оздается впечатление, что ученые, отталкиваясь от того, что они
видят к 1200 г., т.е. от совокупности мужчин и женщин, по рожде¬
нию пользующихся моральными, материальными или юридически¬
ми привилегиями, стараются различить ее след в полумраке XI или
во тьме IX и X в. Обидно за них, но в регионе, который я изучаю и
где в данный момент работаю, этого термина не существовало. Ра¬
зумеется, некоторые летописцы говорят о “благородном городе”,
"благородной даме”, “знатном роде”16, но это эпитеты, означающие
просто-напросто, в соответствии с этимологией, “достойные быть
известными”*. Что до писцов грамот, там дело обстоит еще хуже,
поскольку в их кругу соответствующее слово было неупотребитель¬
ным: в Вермандуа оно встречается всего три раза в сотне актов, а в
окрестностях Эдена имеется два упоминания на более чем 400 тек¬
стов. Да и эти данные выливаются в банальности: посвящение оби¬
тели св. Георгия совершено перед quidam nobilium virorum, которые,
в свою очередь, совершают nobilia facta17. Что же касается Верман¬
дуа, между 947 и 982 гг. граф говорит о некоем Элбертусе, что тот
nobilis et prudens, в 1036 г. - о некоем vir nobilis, который является его
человеком, и в 1122 г. - о nobiles de castro Перонны, что совсем пло¬
хо, поскольку эту “знать” прикомандировывают к гарнизону18.
* Nobilis (более древнее gnobilis) - лат. восходит к тому же индоевропейскому корню,
что и русский глагол “знать” (Примечание переводника).
731
Но означает ли это, что в пикардийском обществе не было во¬
обще никакой аристократической “элиты”, за исключением граф¬
ских семей?19 Элита, несмотря ни на что, существовала, но писец
обозначает ее другими словами: optimates, proceres, при необходимо¬
сти principes, значение которых недвусмысленно; речь идет о верных
графу людях, “моих людях”, как он их называет. Как вокруг графа
Вермандуа, так и вокруг графов Эдена или Понтье такими людьми
являются чиновники, кастеляны, стряпчие, сенешали, и их связи от¬
мечены личной преданностью20. А поскольку по крайней мере два
раза, в 1047 и в 1100 гг., граф де Понтье, испрашивая их свидетель¬
ства, описывает их как isti nobiles, можно склониться к тому, чтобы
приравнять “знатность” к занятию общественной или по меньшей
мере придворной должности. То, что эта функция вылилась в конт¬
роль над людьми и землей, возможно и даже вероятно, но, во всяком
случае в Пикардии, подобный сдвиг произошел поздно21.
Оставим на данном этапе в стороне слово dominus. Оно в то вре¬
мя имеет чересчур разные значения, чтобы дать пищу для моей те¬
мы: “господин”, но господин сеньории, фьефа, любой земли и даже
человека; надежные критерии, которые позволили бы определить
место этого слова на социальной лестнице, отсутствуют22.
Теперь я перехожу к по меньшей мере столь же спорному тер¬
мину, а именно miles, который на протяжении многих веков упорно
переводят как “рыцарь”, “chevalier”, что не является его первым зна¬
чением, как, впрочем, всем хорошо известно, и тем самым без вся¬
кого обсуждения делают выбор между значениями “воин” и “дворя¬
нин” в пользу второго, из чего естественным образом возникает
“рыцарство” как ступень аристократии. Некоторые, ничтоже сумня-
шеся, представляют его типичной группой “дворянства”23.
Однако же пикардийское словоупотребление ни о чем подобном
не говорит, скорее, наоборот, по крайней мере для того хронологи¬
ческого отрезка, которым я ограничиваюсь. Изучение сменяющих
друг друга характеристик данной социальной группы в свое время
привело меня к выводам, которые я сегодня считаю необходимым
уточнить24.
Первое уточнение будет хронологическим. Если ограничиться
только грамотами, в которых некий индивидуум называет себя
miles, то первый бесспорный пример такого рода относится к
954 г., дате довольно ранней по сравнению с более южными реги¬
онами, тем более что списки свидетелей, где фигурирует означен¬
ное лицо, показывают, что речь идет об уже хорошо освоенном пис¬
цами канцелярии понятии25. Такое ощущение подкрепляется оби¬
лием milites в актах Вермандуа: на пять десятков текстов, дошед¬
ших до нас с периода от середины X до последних десятилетий XI в.
я их насчитал почти двадцать26. К сожалению, исключено какое бы
732
и» пн было плодотворное сравнение с западной частью региона,
|дг отсутствуют документы этого времени. Редчайшие упомина¬
ния, которые можно там обнаружить, имеют литературное проис¬
хождение и принадлежат в значительной мере условному словар¬
ному фонду27. По ним угадывается только явный интерес к военно¬
му делу, militia, но не просматривается переход социальной или
юридической природы на определенный тип индивидуума. Впсчат-
непие, которое с первого взгляда создает хронологическое опере¬
жение Вермандуа, не настолько ложно, чтобы о нем приходилось
сожалеть. И в самом деле, в первой половине XII в., когда количе¬
ство документов на востоке и на западе сопоставимо, наблюдается
га же неравномерность: на востоке около сорока упоминаний па
шестьдесят актов, на западе - всего двадцать пять milites на 400 до¬
кументов картулярия Эдена28. Таким образом, первая констатация
представляется вполне убедительной: быстрое и важное в Верман¬
дуа, распространение “рыцарского” титула было на западе, воз¬
можно, столь же ранним (хотя письменные источники об этом мол¬
чат), но явно не столь мощным, как на востоке.
Эта асимметрия усугубляется, если присмотреться непосред¬
ственно к контексту упоминаний. На востоке и в X, и в XI вв. (и
далее вплоть до 1120-1130 гг.) miles явно не более чем воин, про¬
сто-напросто armatus1*; он может быть indignus2* (956 г.), просто
quidam3* (988 г. и еще раз в 1144 г.), indigena4* (около 1130 г.), casa-
lus5* (к чему я еще вернусь) (1165 г.), campestris6" (1148 г.), dictus
miles (около 1074 г.) (правда, это, возможно, прозвище); а уж фор¬
мулы vir nobilis, tamen miles7* из акта приблизительно 1040 г.
должно было бы хватить для ниспровержения всех ученых гипо¬
тез об идентичности терминов “знатный” и “рыцарь”29. Обладате¬
ли или дарители материальных благ (от определения которых я
пока воздержусь) в семнадцати случаях, они, кроме того, трид¬
цать шесть раз выступают просто свидетелями. Можно, однако,
привести доказательства того, что один и тот же человек в раз¬
ных актах может носить или не носить данный титул, а я ничуть
не сомневаюсь, что если бы речь шла о высоком сане, его бы не
упустили. К тому же когда сам граф берет слово, milites, которых
он упоминает, - это “его” milites и с 982 г., несмотря на двусмыс¬
ленность и редкость термина, его vassali30; более того, они могут
быть просто солдатами его гарнизонов, milites castri, примеры че¬
го восходят к 1040 г.31
•* Вооруженный человек (Примечание редактора).
2* Недостойный (Примечание редактора).
3* Некто (Примечание редактора).
4* Местный житель {Примечание редактора).
5* Оседлый, посаженный на землю (Примечание редактора).
6* Житель равнины (Примечание редактора).
7* Знатный муж, однако же рыцарь (Примечание переводчика).
733
Последняя черта привлекает наше внимание к западу, по¬
скольку в Понтье ситуация гораздо яснее, по крайней мере с тех
пор, как в конце XI-XII вв. актов становится больше. На этот раз
немногие milites являются дарителями; среди них больше ministri,
domestici графа; они состоят на разных должностях, едва ли не си¬
стематически свидетельствуют при дарениях, которым их присут¬
ствие придает что-то вроде гарантии законности32. Тем самым, и
с куда большим основанием, чем в Вермандуа, они являются
людьми графа, и их невозможно спутать со знатными особами, с
proceres или principes33. Возможно, именно потому, что он отно¬
сился к последним, Никола де Вабен (Nicolas de Waben) около
1080 г. назвался miles optimus34. Невозможно также отрицать, что
miles, отправляющий государственную должность, добивается
иногда исключительного карьерного роста35. “Вспомогательная”
природа рыцарского титула лучше видится на вершине социаль¬
ной пирамиды: в 1098 г. граф Понтье известил епископов провин¬
ции, что собирается посвятить в рыцари будущего Людовика VI,
из чего следует, что он и сам был рыцарем, чем он, однако же, не
похвалился ни в одном из своих актов, как если бы для него этот
титул был лишь дополнением к прочим36.
Итак, если остановиться около 1110 или 1120 г. и оглядеться во¬
круг, ситуация представляется ясной. В Пикардии рыцарство появ¬
ляется рано, что засвидетельствовано актами Вермандуа (за отсутст¬
вием или чрезвычайной редкостью таковых в Понтье). После 1060
или 1070 г., когда документация разрастается, противопоставления
становятся очевидными: на востоке много milites, но вне сферы об¬
щественного управления, при том, что меньшинство их служит у
графа и в его замках; на западе рыцарей очень мало, но почти
сплошь при власть имущих, чьими должностными лицами эти рыца¬
ри являются. В последующий период ситуация, похоже, меняется:
выражение “такой-то, miles оттуда-то” (talis, miles de...) способство¬
вало поддержанию еще на протяжении одного поколения идеи о ры¬
царе, прикрепленном к одной из графских крепостей, или же приме¬
нению простого cognomen к лицу с еще неопределенным статусом37.
Но наиболее частая впредь формулировка “такой-то оттуда-то,
miles” (talis de... miles) имеет совершенно другое значение: она под¬
черкивает “оседлый” (casatus), как мы видели выше, характер рыца¬
ря; он уже не просто доверенное лицо или чиновник сильного мира
сего, он становится человеком определенной местности, рыцарем
деревни - ранние свидетельства этого можно видеть в 1070-1090 гг.
как на западе, так и на востоке38. После 1120 г. подобное становит¬
ся почти что правилом, и граф Понтье ранее 1140 г. говорит о рыца¬
рях, qui forte ad curiam convenerant*>39. Важна, таким образом, приро¬
да их опоры на землю.
* Которые при случае собирались при дворе (сеньора). - Примечание редактора.
734
Снимемся опять-таки словами. Только что я постарался показать,
•I in л и mililes, как агенты графа, ощущают по отношению к нему не-
I»11 орые обязательства, что довольно обычно в Понтье и менее обяза-
ii iimio в Вермандуа. Во всяком случае есть основания так предпола-
i.i гь, поскольку это отношение “верности” являлось, похоже, скорее
•моциональным, чем реальным. Всего два слова в устах власть имуще -
м> или заинтересованного лица, именующего себя так, могли быть
юридическим доказательством подобной связи: homo или vassus, ибо
luldis1* или amicus2* чересчур неопределенны40. К сожалению, иссле¬
дователь возвращается не солоно хлебавши, поскольку homo без при¬
тяжательного слова может, как мы скоро увидим, обозначать кого
угодно, a vassus до последней четверти XII в. в пикардийских докумен¬
та вообще не встречается41. Напротив, дублетные формы - vassalus
на востоке и vavassus на западе - попадаются хотя и редко, но в бес¬
спорной связи с miles: примеры я приводил выше42. Возможно, конеч¬
но, что так обстоит дело не всегда, но тождество miles = vassus, “ры¬
царь” = “вверившийся власть имущему” кажется бесспорным.
Что ж, прекрасно! Но если некоторые milites суть солдаты гар¬
низона, получающие жилье и плату за воинскую службу, как дру¬
гие за службу сеньориальную, то все те, кто выступает в актах с
иной, чем свидетельство, целью, явно владеют недвижимым иму¬
ществом; они суть casati; нам сообщают даже, что они обрабатыва¬
ют землю, разводят животных43; они жертвуют церкви земельные
наделы, сады, части десятин или доходов; иногда размах их даров
наводит на мысль о передаче целых “доменов”. Так, в 1106 г.
Werricus, miles, cognomento3* Satrapa, - который, правда, считает се¬
бя “отпрыском самых знатных родителей”, - в высокопарных вы¬
ражениях жертвует аббатству Омблиер целый ряд прав и матери¬
альных благ, список которых напоминает перечни ранних иммуни-
тетных грамот44. При этом наш герой никоим образом не испраши¬
вает одобрения сильного мира сего, от которого он должен был бы
держать эти блага; больше того, он их характеризует как quidquid
indominicatum4*. Следовательно, он должен быть аллодистом. Но
не мог ли он одновременно держать и фьеф? Иными словами, если
“рыцари” XI в. бесспорно “вассалы”, то являются ли они одновре¬
менно и “феодалами”?
Традиционная историографическая доктрина объявляет север
Франции, от Пикардии до Рейна, "колыбелью” феодализма. Я катего¬
рически отвергаю это понятие, порожденное в XIX в. сугубо бельгий¬
ско-французскими размышлениями45. В нашей области исследований,
как и во всякой, в которой историк заглядывает в период до 1150 или
'* Верный (Примечание редактора).
2* Преданный, друг (Примечание редактора).
По прозвищу (Примечание редактора).
Все, что находится в его владении (Примечание редактора).
735
1200 г., изучение тормозится по преимуществу церковным происхож¬
дением наших источников. Опираясь на недостаток светской доку¬
ментации, многие историки полагали и полагают, что феодальные ус¬
тановления тем самым недоступны нашему глазу и их следует считать
общераспространенными там, где о них ничего не говорится. Этот ар¬
гумент a silentio1* не выдерживает критики. Прежде всего церковь и
это время уже была в большой степени проникнута феодальными
обычаями, и у порожденных ею источников нет никакой причины
быть в этом отношении специфическими. Кроме того, можно заме¬
тить, что исследование сохранившихся в Вермандуа и Понтье доку¬
ментов примерно пятисот земельных сделок, относящихся к XI и пер¬
вой половине XII в., рисует весьма поучительную картину. Из 135 тек¬
стов из Вермандуа 54 содержат указание на природу уступаемого иму¬
щества или нрав, а 81 оставляет нас в неведении. В Понтье на 397 ак¬
тов о передаче, сохраненных картулярием Эдена, приходится 187 про¬
зрачных сделок и 210 более темных46. В обоих случаях непрозрачные
сделки составляют 53% или 56% данных, в целом одну из каждых
двух. Но было бы просто игрой воображения считать всю эту неопре¬
деленную совокупность “держанием в качестве фьефа”. Скорее уж
есть искушение видеть в предметах этих сделок наследственные вла¬
дения, свободные от всякого феодального влияния.
Если оставить в стороне неясные случаи, остаются 28 объектов
земельных сделок в Вермандуа, охарактеризованных как alodium,
heredilarium2\ patrimonium3*, propria4*, и всего 27, обозначенных как
feodum, beneficium или земля, которую “держат” от кого-то другого.
В Понтье цифры составляют 99 аллодов, 88 фьефов, почти идеаль¬
ное совпадение для двух регионов47)- “Феодальные отношения”, та¬
ким образом, затрагивают только одного владельца земли из двух, а
возможно, и одного из пяти, если окажется, что “темные” акты на
самом деле относятся к аллодам.
Выводы из таких подсчетов неоспоримы. Milites, которых
можно встретить в наших текстах, по всей вероятности, в массе
своей являются “вассалами” кого-то из сильных мира сего; они
также явно держат от него какое-то имущество, но здесь не все
ясно, а их доля в составе землевладельцев в любом случае очень
низка. С некоторой осторожностью можно сказать: miles = (безу¬
словно) vassus = (при необходимости) feodalis, но таких случаев
меньшинство. Я не стану распространять это утверждение на пе¬
риод после 1130 или 1140 г., поскольку прекрасно знаю, что в кон¬
це XII и, естественно, в XIII в. рыцарство разрастается, феодаль¬
ные отношения теснят аллоды и в конце концов возникает “фео-
•* По умолчанию (Примечание редактора).
1* Наследство {Примечание редактора).
3* Отчина {Примечание редактора).
4* Собственность {Примечание редактора).
736
дельное дворянство”. Но я ограничиваюсь истоками и, как ни ста¬
раюсь, не могу обнаружить в Пикардии колыбель феодализма и
тираническое всевластие рыцарей.
Взгляд, брошенный на нижнюю часть социальной лестницы,
еще более усилит противопоставление востока и запада региона.
( ерваж делит с дворянством первые роли в списке предпочтений ме¬
диевистов, как, впрочем, и среди расхожих мыслей большинства на¬
ших современников. Недавно мы о нем подробно дискутировали,
так что здесь я опять-таки ограничусь исследованием слов48.
Чтобы подход к словам был доказательным, нужно искать их под
пером писцов канцелярии, а не придворных грамотеев. Я ограничу
свой анализ периодом между 1050 и 1150 гг., дабы искусственно не
противопоставлять болтливого вермандуазца молчаливому жителю
Понтье. Мы располагаем довольно широким набором терминов. Не¬
которые определяют географическую укорененность, встречаются в
общем крайне редко и потому подозрительны49. Другие включают по¬
нятие, скажем так, “профессионального качества”, что не выливается
в юридическое представление, или же, как у “гостей”, работников,
приглашенных из других деревень, их значение настолько различает¬
ся в пространстве и во времени, что обобщить его невозможно50. Пос¬
ле этой предварительной оценки у нас остаются слова, подразумеваю¬
щие подчинение: obnoxii*, servi (и ancillae), а также слова вроде раи-
peres**, о которых известно, что они предполагают скорее моральную,
чем экономическую зависимость; rustici, что можно было бы считать
простым определением места жительства, если бы не возможные сле¬
ды юридического глубокомыслия51, и, естественно, homines, уже
встречавшееся нам расхожее слово, учесть которое возможно только
при наличии определения или ясного контекста.
Из четырех последних терминов два, впрочем, наиболее рас¬
плывчатых, следует исключить: homo почти никогда не сопровожда¬
ется в наших текстах упоминанием proprius, corpore или какого-либо
иного уничижительного добавления; в двух третях определяемых
случаев речь идет о держателе фьефа; что касается остальных слу¬
чаев, ничто не дает нам права видеть в лице, определяемом этим
термином, индивидуума, подчиненного какому-либо господину52. О
термине pauper также можно сказать, что зависимое положение, ко¬
торое он предполагает, не обязательно сопровождается юридиче¬
скими ограничениями, поскольку единственный (да притом, возмож¬
но, поддельный) документ, в котором данный термин использован,
предусматривает требования, считающиеся обычно применимыми к
свободному человеку53). Случай с rusticus более сложен; я склоняюсь
* Зависимые (Примечание редактора).
** Бедные (Примечание редактора).
24. Homo historicus. Кн. I
737
к тому, чтобы видеть в нем обозначение свободных людей, посколь¬
ку, помимо географического значения данного термина, он встреча¬
ется в актах, обсуждающих, впрочем, довольно поздно, вооружен¬
ные выступления, правовые споры, сообща сформулированные тре¬
бования, что никак не вяжется с зависимостью54.
Итак, у нас остается servus. Прежде всего надо отметить, что это
слово, традиционно предполагающее почти полное, как в древности,
поражение в правах, для некоторых писцов вполне могло означать
просто-напросто “подчиненный”, “зависимый”, а не “раб”: в 1085 г.
некий “серв из Сен-При” фигурирует непосредственно после десят¬
ка клириков и перед свободными в списке свидетелей при дарении
этому монастырю в Сен-Кантене, что далеко не обычно55. Но это
исключение: другие примеры представляют servi объектами, кото¬
рые продают или обменивают, которые подлежат lex servata* ** и cen¬
sus capitalist. К сожалению, последние выражения чересчур неопре¬
деленны, чтобы считаться “особенностью” или “характерной чер¬
той” данного статуса. Если слово servus появляется с X в., то оно
употребляется и в XII в., но уже в упоминаниях об индивидуальном
или коллективном отпуске на волю. В этом не было бы ничего уди¬
вительного, если бы не нужно было сделать две поправки. Первая
относится к крайней редкости данного слова, а следовательно, надо
полагать, и феномена; за целый век немногим более двадцати упо¬
минаний в нескольких сотнях актов - мизерный процент, позволяю¬
щий считать серваж в Пикардии сугубо второстепенным, даже оста¬
точным, состоянием56. Вместе с тем все или почти все эти упомина¬
ния относятся к Вермандуа, в крайнем случае к югу области Амье¬
на; на западе они полностью отсутствуют: три случая на 400 доку¬
ментов в Эдене, разве что мы обратим взор дальше на север, к обла¬
сти Булони, граничащей с приверженной серважу Фландрией57.
Надеюсь, теперь стала понятнее цель моего исследования:
выявить в географически четко очерченном регионе с довольно-
таки единой политической историей нюансы, которые прежде
мне не удавалось в достаточной степени осветить. Итак, в вер¬
ховьях Соммы и в долине Уазы нет знати, много рыцарей, но ско¬
рее сельских вассалов, чем графских должностных лиц, довольно
многочисленны сервы; в устье Соммы также нет знати, рыцарей
мало, но их прочно держат в руках, никаких сервов. На востоке
недостаточная, видимо, графская власть позволила распростра¬
ниться преобладанию вооруженных владельцев земли и, возмож¬
но, людей. На западе нет феодальной раздробленности и сильны
общины свободных людей.
* Сервильному (поместному) праву (Примечание редактора).
** Поголовному обложению {Примечание редактора).
738
Сопоставление этих разнородных элементов заставляет прийти
к негативному или во всяком случае вызывающему замешательство
выводу. Первое наблюдение можно сформулировать следующим
образом: Пикардия никогда, ни прежде, ни теперь, несмотря на оп¬
ределенную географическую однородность, не могла стать основой
государственного образования или гомогенного “региона”; опреде¬
лить ее можно только от противного: меловая область, не являюща¬
яся ни фламандской, ни нормандской, ни, как теперь выражаются,
франсильенской*, ни шампанской. Это не пастбищная земля, не лес-
пая зона, не виноградники и даже не деятельное побережье; эго
плотно заселенная земля, где на суглинках выращивают зерновые,
открытая для влияний и для переходов. Отсюда возникают вопросы:
па чьей стороне в противостоянии восток-запад стою я и каковы эти
влияния? Что касается серважа, ответ вроде бы не вызывает труд¬
ностей: Нормандия - страна полной свободы; Виме и Понтье с ней
граничат, и это не единственная область, в которой Нормандское
герцогство повлияло на судьбы Пикардии; севернее, восточнее, юж¬
нее серваж держался крепко. Что касается рыцарства и феодализма,
сомнений больше, поскольку Нормандия - земля фьефов; мы мо¬
жем только выдвинуть свою гипотезу. В Вермандуа власть графов,
Эрберов в X и XI вв. и в еще большей степени сменившей их ветви
Капетингов, всегда находилась под строгим и подозрительным коро¬
левским надзором; монархи никоим образом не были заинтересова¬
ны в том, чтобы полицейские силы оставались в руках местных ди-
настов; предпочтительнее было поощрять мелкую аристократию и
поддерживать социальную структуру со строгой зависимостью. Ко¬
гда Капетингу пришло время крепко взять власть в руки, - а это про¬
изошло только в XIII в., при Филиппе-Августе, - король поддержал
города против этой, ставшей беспокойной, аристократии, а церковь
против взволновавшихся сельских общин58. Но на западе, у моря, си¬
туация была совершенно иной: король, конечно, там присутствовал,
но дело не касалось ворот его столицы; граф Понтье был верным
слугой, которого следовало поощрять, как связующее звено между
Уазой и Монтреем, как противовес всякого рода Сен-Полям; а по¬
скольку освобожденной аристократии там не было, следовало дер¬
жать в руках рыцарство и поощрять сельские общины.
Возможно, кто-то сочтет устарелым столь “узкополитическое”
объяснение, но в стабильном в то время географическом или демо¬
графическом контексте региона не видно иных причин социального
типа, которые могли бы объяснить то, что преподали нам слова.
* Т.е. относящейся к Иль-де-Франсу (Примечание переводника).
24*
739
1 Пример недавний, но весьма четкий: Bois G., La mutation de Гап mil. Loumand,
village maconnais de l’Antiquite au feodalisme. P., 1989; речь идет о том, чтобы
распространить на всю средневековую Европу то, что обнаруживается в од¬
ной бургундской деревне, дабы применить на практике “концептуальную ис¬
торию”.
2 Так, в противоположность упомянутой книге Буа, в работе: Barthelemy D. La
mutation de Pan mil a-t-elle eu lieu? Servage et chevalerie dans la France des Xе el
XIе s. P., 1997. На этот раз доказательство целиком основано на текстах, по
возможности литературных: археология отсутствует, поскольку говорила бы
об обратном.
3 Или держаться слишком общих, синтетических взглядов; пример: Fossier R.
Le travail au Moyen Age. P., 2000.
4 Fossier R. Enfance de Г Europe: aspects economques et sociaux, Xe-XIIe s. P., 1989
(2-e ed.) или: Он же. La societe medievale. P., 1995 (2-e ed.).
5 Fossier R. La terre el les homines en Picardie jusqu’a la fin du XIIIе s. Paris; Louvain.
1968.
6 “Революция” XII в. уже привлекала внимание Дюби: Duby G. L’Economie
rurale et la vie des campagnes dans l’Occident mddieval. P., 1962. Из более поздних
работ см.: Contumine Р. et al. L’Economie m6dievale. P., 1992.
7 Fossier R. Cartulaire - chronique du prieure Saint-Georges d’Hesdin. P., 1988; хра¬
нится в Архиве департамента Hop (Arch. dep. du Nord) 1 H 1757.
8 Fossier R. La terre... P. 534 et sq.
9 Этот документ разные переписчики датировали 1010, 1020 или 1035 г.; я не
подвергал сомнению эти датировки, но, согласно его изданию 1990 г. (№ 44
по изданию: Newmann WM. The Cartulary and Charters of Notre-Dame of
Homblieres. Cambridge, Mass., 1990), речь идет о целом “букете” актов, распо¬
лагающихся между 1018 и 1147 гг.
10 Ньюмен в своем издании учел 21 документ X в., 13 - XI в. и 30 - первой поло¬
вины XII в.
11 Для периода, которым я ограничиваюсь, помимо фонда Омблиер (Француз¬
ская Национальная библиотека (B.N.F.) lat. 13911 и Архивов департамента Эн
(Arch. dep. Aisne) Н 588) будут учтены документы из Арруэза (Arrouaise) (Му¬
ниципальная билиотека Амьена (Bibl. mun. Amiens) № 1077), Корби (Corbie)
(B.N.F. lat. 17758), Этерпиньи (Eterpigny) (B.N.F., новые поступления (nouv.
acq.) lat. 927), Фервака (Fervacques) (B.N.F. lat. 11071), Лиона (Lihons) (B.N.F.
lat. 5460), Мон-Сен-Кантена (Mont-Saint-Quentin) (B.N.F. lat. 12692), Рибемона
(Ribemont) (Национальный архив (Arch, nat.) LL 1015), Сен-Флоран де Pya
(Saint-Florent de Roye) (B.N.F. dom Grenier 17(26)), Сен-Фюрси де Перонн
(Saint-Furcy de Рёгоппе) (B.N.F. Moreau 47, 50), монастыря Сен-При (Saint-Prix)
в Сен-Кантене (Saint-Quentin) (B.N.F. Baluze 75), Сен-Кантен ан л’Иль (Saint-
Quentin en Pile) (Arch. dep. Aisne H 534), Вермана (Vermand) (B.N.F. lat. 11069).
12 Fossier R. Le Vermandois au Xе s., dans Media in Francia (M61anges K.F. Werner).
P., 1989. P. 177-186; Idem. La chevalerie en Artois, dans Liber amicorum (Etudes
Pierre Bougard). Arras, 1987. P. 75-78; Idem. Chevalerie et noblesse au Ponthieu aux
XIе et XIIе s., dans Mёlanges R. Labande. Poitiers, 1974. P. 293-306. Idem. Land, cas¬
tle, money and family in the formation of the “seigneuries” // Medieval settlement. L.,
1976. P. 159-168.
13 См. сноску 6.
14 Например, в работе: Fossier R. Chevalerie en Artois... или: Idem. Sources de l’his-
toire Economique et sociale du Moyen Age occidental. Tumhout, 1999 (Atelier du
medieviste. N 6), особенно P. 82 et sq. Сравни также: Duby G. La diffusion du titre
chevaleresque sur le versant п^Цеггапёеп de la СЬгёбетё latine // La noblesse au
Moyen Age. P., P. 39-70.
740
1' О проблемах изучения средневекового дворянства см. три сравнительно не¬
давно вышедшие обощающие работы: Aurell М. La noblesse en Occident,
Vе-XVе s. P., 1996; Contamine P. La noblesse au royaume de France de Philippe le
Bel a Louis XII. P., 1997; Werner K.F. Naissance de la noblesse. P., 1998.
If’ ( m. в работе: Fossier R. La terre... P. 534-537.
1; № 119 и 346 картулярия-хроники, упомянутого в сноске 7.
|К 982 (№ 16 издания Ньюмена), 1036 (№ 27), 1122 (B.N.F. Moreau 50(60)).
14 Каролингское происхождение “дворянства” в северной Франции - идея, ми¬
лая сердцу многих бельгийских и немецких историков, но мне она кажется не¬
приемлемой: см. работы, упомянутые в сносках 12 и 15.
,() В Вермандуа эти титулы редки (№ 27 по изданию Ньюмена, в 1036-1043 гг.,
№ 54 в 1144 г.); в Эдене 134 раза упоминаются optimates, 5 раз proceres, один
раз consul.
4 Другие западные примеры, от Монтрея до Аббевиля, можно найти в:
Fossier R. La terre... Р. 536. Note 241.
22 В картулярии Эдена я отметил 149 случаев между 1090 и 1140 гг.: 14 с боль¬
шой долей вероятности обозначают вассалов феодального сеньора, 18 - про¬
стых ленных владельцев; остальные могут быть кем угодно.
•м См. работы, упомянутые в сносках 2 и 14, а также сравнительно недавно вы¬
шедший обобщающий труд: Flori J. Chevaliers et chevalerie au Moyen Age. P.,
1998. Существующая путаница сбивает с толку неспециалиста: в miles XI в.
нет ничего “рыцарского”.
•м Ср.: Fossier R. La terre... Р. 537-541.
2-s 1954 (№ 3 по изданию Ньюмена; № 1, датированный 947 г., по предположе¬
нию издателя, возможно, подделан); 956 (№ 7); 988 (№ 21). Что касается юж¬
ной Франции, см. статью Ж. Дюби, упомянутую в сноске 14 (в 980 г. в Ката¬
лонии, явно после 1000 г. в других местах).
26 Эти упоминания в связи с Омблиер можно найти в актах № 1,7, 18, 20, 21,
24-27, 29, 30, 32 издания Ньюмена, а также в фондах монастырей Сен-При и
Мон-Сен-Кантен (шифры см. в сноске 11), 34 для первого, 185v° для второго)
27 Ариульф (Chronique de l’abbaye de Sainl-Riquier / Ed. F. Lot. P., 1874. P. 119)
говорит о milites вокруг Сен-Рикье около 850 г., но пишет он в XII в.; Фол-
кин (Cartulaire de l’abbaye de Saint-Bertin / Ed. B. Guerard. P., 1841. P. 155)
упоминает их около 900 г., но вокруг графа Фландрского. Что же касает¬
ся присутствия milites при погребении аббата Жервена в 1075 г. (Hariulf
Op. cit. Р. 273), то оно является поздним по сравнению с их упоминаниями
в Вермандуа.
28 Упоминания между 1100 и 1150 гг. на востоке региона в картулярии Омбли¬
ер (№ 35, 42, 43, 44, 48, 51 издания Ньюмена), в фондах Лиона (см. сноску 11),
fol. 12, 16v°, 18, 18v°, Мон-Сен-Кантен (см. сноску 11), 193, 195v°, Руа (см. сно¬
ску 11), fol. 28. На западе, особенно в картулярии-хронике Эдена, отличитель¬
ной чертой является регулярное появление одних и тех же milites в качестве
свидетелей в различных актах, как будто они находились на постоянной
службе у настоятеля.
29 Акт № 27 издания Ньюмена. Что любопытно, важное слово штеп (“однако
же”. - С.К.) опущено в издании 1643 г., выполненном Эмере. Определения,
приведенные выше, встречаются в Омблиер (№ 7, 21, 44), Руа (fol. 26), Корби
(Архивы департамента Соммы - Arch. бёр. Somme. 9 Н 228).
30 Тождество miles = vassus засвидетельствовано в Омблиер (№ 18, 20), присво¬
ение mei - Там же. № 27, 28. Есть и другие следы этой прикрепленности к бо¬
лее высокому сеньору, например, к кастеляну Ла Фер (около 1030 г. в Омб¬
лиер № 26), к стряпчему Сен-Рикье (1035, B.N.F. lat.l 1733 fol.257), к кастеля¬
ну Перонны (в 1043 г., Mont-Saint-Quentin fol. 190) и т.д.
741
31 Так обстоит дело между 1020 и 1043 гг. для Ла Фер (Омблиер № 26). Приме¬
ры в дальнейшем становятся все менее и менее многочисленными, но попада¬
ются вплоть до 1150 г.; сравни: Fossier R. La terre... Р. 540. Note 248.
32 Например, Алом де Брейи (Aleaume de Breilly), кравчий графа Эденского, вы¬
ступает 29 раз как свидетель среди дарителей монастырю св. Георгия. Вместе
с тем все эти ministri и ministeriales не обязательно “рыцари".
33 Во время погребения 1075 г. (см. сноску 27) “abbatum, ргосегшп, militum vel
generalis vulgi...” (аббатов, знатных рыцарей или всего простонародья. - При¬
мечание переводчика).
34 Depoin J. Recueil des chartes et documents de Saint-Martin des champs. P.,
1912-1921. P. 63. № 34 относительно Линьи-сюр-Канш.
35 Как в акте 1075 г., где некий miles открывает список свидетелей, сплошь яв¬
ляющихся domini (Saint-Prix, см. сноску 11, fol. 34)
36 Этот акт издан Брюнелем: Brunei С. Recueil des actes des comtes de Pontieu. P.,
1930. P. 8. № VII. Филипп I не на шутку разгневался на эту militia, видимо, счи¬
тая ее противоречащей священной, квазицерковной деятельности, которая
ожидала будущего короля Франции.
37 Множество примеров в картулярии Эдена (сравни: Fossier R. Cartulaire... Р. 20)
между 1090 и 1140 гг. На востоке примеры до 1043 г. и в 1106 г. (Омблиер.
№ 27 и 35). Сравни также: Fossier R. La terre... Р. 540-541.
38 Примеры 1069 (Arch. dep. Somme 4 G 2966), 1080 (см. сноску 34), 1082 (Омблиер.
№ 32), 1095 (B.N.F. lat. 12692, fol. 189), 1108 (B.N.F. lat.5460, fol. 16) годов.
39 Brunei C. Op. cit. № 97.
40 В картулярии-хронике Эдена другие термины, характеризующие эти связи,
распределяются следующим образом: cliens встречается 1 раз, familiaris - 2,
amicus - 18, fideles - 57, но всего у 51 имеется фьеф.
41 В Эдене - 44 homines, но всего у девяти есть фьефы.
42 Относительно вассалов и рыцарей сеньора см. сноску 30. На западе слово
vavassus явно напоминает о соседней Нормандии: 17 упоминаний в картуля¬
рии Эдена. Сближение двух этих терминов ощущается с X в. в текстах из
Омблиер, где один и тот же человек носит то тот, то другой титул (сравни:
№ 1, 3, 9, 21 издания Ньюмена); сравни: Fossier R. Le Vermandois... Р. 182.
43 Так в акте относительно Каврона (который датирован тысячным годом, но
скорее датируется приблизительно 1140): exceptis vavassorum hortis (за исклю¬
чением подвассалов |cj сельскими владениями. - С.К.), exceptis vavassoribus
nisi forte arent terrain (за исключением подвассалов, если только они не обра¬
батывают землю. - С.К.) (Fossier R. Chartes de coutume...N 8); и в 1148 г. (B.N.F.
dom Grenier 17 (25)).
44 № 35 издания Ньюмена.
45 Я разбирал эту точку зрения в работе: Fossier R. Enfance de l’Europe... P. 453
et sq., 950 et sq. Литература о феодализме настолько обширна, что выходит за
рамки данного изложения.
46 Было отмечено, что в Вермандуа подсчет начинается до тысячного года.
47 На западе, вокруг Эдена, 37 beneficium, 51 feodum; на востоке 7 beneficium (все
в X в.), 21 feodum, что могло бы указывать на более оживленную “феодали¬
зацию”, по крайней мере семантическую. Но нужно отметить, что термин
alodium остается двусмысленным, поскольку имеется достаточно примеров
“аллода”, который держат от кого-то другого.
48 Еще треть столетия назад я пытался рассмотреть этот вопрос (Fossier R. La
terre... Р. 555-558). С тех пор он возбудил много любопытства и возражений,
например, в вышедшей в 1997 г. работе Бартелеми, упомянутой в сноске 2.
49 В картулярии Эдена manentes упоминаются 2 раза, villici - 4, pagenses - 6, vici-
ni - 10. Термин “habitatores” тем более не имеет специфического значения, это
742
янио эквивалент manentes. В акте относительно Каврона (см. сноску 43) это
iново в старой части текста обозначает всех индивидуумов, а в добавлениях
XII в. те же индивидуумы оспаривают сеньориальное правосудие, что являет¬
ся признаком правосубъектности.
" I hid. Laid - 10 упоминаний, servientes - 19, famuli - 37; неоднозначность этих
i нов очевидна. Относительно гостей сравни: Fossier R. La terre... Р. 554 или:
Idem. Chartes de coutume... P. 47. Создается впечатление, что на западе они
встречаются относительно редко (20 упоминаний в картулярии Эдена); на¬
против, subhospites могли быть и несвободными. На востоке гостей считают
целыми группами, всего более двухсот; рассмотрение их статуса и причин их
наплыва требует подробностей, которыми я не могу здесь заниматься.
4 ( Тарые слова obnoxii и mancipia, очень тесно связанные с каролингскими вре¬
менами, встречаются крайне редко. Имеющиеся примеры (вплоть до
1154 г.) - это термины, встречающиеся либо в ритуализованных перечисле¬
ниях освобожденных от налогов владений, практически выходящих из упот¬
ребления с конца X в., либо в актах, составленных в Корби, которое тем са¬
мым следует считать чем-то вроде заповедника старых обычаев.
’*•’ Homo в картулярии Эдена встречается 44 раза для обозначения индивидуума
без уничижительных указаний. Но в картулярии Омблиер, где, правда, толь¬
ко 8 упоминаний, 3 сопровождаются словами de potestate (№ 44 издания Нью¬
мена), что не обязательно означает юридическое порабощение. Отметим в
том же тексте несколько устаревшее colonus.
^ № 23 у Ньюмена и № 1 у Фоссье: Fossier R. Chartes de coutume...; этот акт, ко¬
торый Ньюмен помещает между 1021 и 1027 г., но считает подозрительным,
был датирован мною, - возможно, ошибочно - 1043 г. В нем читаем, что раи-
peres там будут quieti, кроме обязанностей службы в ополчении (ban), барщи¬
ны и налогов на пользование имуществом.
54 Это слово становится более частым с 1100 или 1120 г. и звучит совершенно не¬
двусмысленно. Так, в 1118 г. rustici требуют права возвести часовню для прока¬
женных (B.N.F. lat. 12692, fol. 198v°); едва ли позже недалеко от Эдена старают¬
ся возместить их отказ платить за какую-то violentia vel infortunio (Fossier R.
Cartulaire-chronique... P. 61, N 51); в 1146 г. их с некоторым трудом заставляют
сложить оружие, которое им разрешили взять в руки, чтобы защищаться про¬
тив “рыцарей” Тома де Марля, сира Бов и Куси (Ibid. N 6); около 1150 г. или да¬
же позже от них требуют в порядке выполнения вассального воинского долга
сопроводить телегу с лошадьми, скорее всего, обоз сена или оружия (Ibid. N 10).
55 Arch. nat. L 1001 fol. 108. Возможно, “кокетство” министериала но отношению
к своему святому; папа ведь так делает...
•^6 Относительно этой региональной проблемы см.: Fossier R. La terre...
Р. 555-559. Если не считать редчайших упоминаний в X в., надежные приме¬
ры относятся ко второй половине XI века: 1075 (Омблиер. № 31, 44 издания
Ньюмена), 1084 (Arch. nat. LL 1015, fol. 21), 1106 (Омблиер. № 35). Можно
вспомнить и восстание сервов в Вири (Viry), недалеко от Шони (Chauny), в
1067 г., хотя оно и произошло южнее; сравни: Zerner М. Note sur la scigneurie
banale. A propos de la revolte des serfs de Viry // Histoire et societe (Melanges
G. Duby). Vol. II. Le tenancier, le fidele et le citoyen. Aix-en-Provence, 1992.
P. 49-58. В актах Омблиер есть намек на census capitalis, на lex servata, а среди
servi упоминается marescalcus.
57 Три упоминания в картулярии Эдена. После 1110-1120 гг. количество сервов
сокращается: примеры 1127, 1134, 1154, 1157 гг. и даже более поздние, в Кор¬
би, Этерпиньи, Перонне, встречаются в актах с налетом архаизации.
58 Об этом см.: Fossier R. Le domaine du roi en Picardie (XC-XIIIC s.) // Guerre, pou-
voir et noblesse au Moyen Age (Melanges Philippe Contamine). P., 2000. P. 271-282.
Перевод с французского Сергея Кулланды
Доминик Бартелеми
РЫЦАРСТВО.
“ПЕРВЫЙ ФЕОДАЛЬНЫЙ ПЕРИОД” (XI-XII ВЕКА)*
Юрий Бессмертный всегда интересовался новыми подходами к
изучению средневековой Франции, и эту небольшую обзорную ста¬
тью, которая могла бы послужить введением в те ожесточенные
споры, которые по-прежнему порождает социальная история разви¬
того средневековья, мне бы хотелось посвятить его памяти.
На мой взгляд, следует остерегаться книг по истории, которые
сегодня, как и раньше, повествуют о подъеме рыцарства, произо¬
шедшем в XI—XII вв. Такой взлет трактуется при этом двумя различ¬
ными способами. С одной стороны, говорится о выдвижении некоей
социальной группы, состоявшей из профессиональных воинов не¬
знатного происхождения. Этот процесс относят ко времени насилия,
достаточно беспорядочного (периоду “феодальной анархии”, “кри¬
зиса феодализации”), картина которого представляется характерной
для XI в. С другой стороны, речь ведется о появлении определенной
рыцарской культуры, особых поведенческих и нравственных норм,
рождению которых способствует “работа церкви и поэзии”. О таких
“феодальных нравах”, свойственных этой цивилизации, предпочи¬
тают говорить применительно к XII в. Эти два повествовательных
мотива не противоречат друг другу. Напротив, часто они сопрягают¬
ся: новая социальная группа прокладывает себе дорогу грубой си¬
лой, прежде чем обрести респектабельность и легитимность. Впро¬
чем, мотивы эти могут использоваться и независимо друг от друга
либо им придается неодинаковое значение.
Так или иначе, мне кажется, что и в том, и в другом случае мы
имеем дело с вымыслом. В каком-то смысле он в обеих этих верси¬
ях коренится в представлениях самих людей средневековья, но вни¬
мательное чтение источников, опирающееся на социологию, застав¬
ляет усомниться и в той, и в другой гипотезе. Особенно много сом¬
нений вызывает характер и общественное значение самого “наси¬
лия”. Было ли оно столь неорганизованным, как о нем принято пи¬
сать? Я специально остановлюсь на этом вопросе, поскольку речь
здесь идет преимущественно о тех, широко известных, chansons de
geste, в которых представители старой исторической школы хотели
видеть отражение варварских нравов “первого феодального перио¬
* Dominique Barthelemy. La chevalerie, des le “premier age feodal” (XIe-XIIe siecles). При¬
нятая во французской исторической науке периодизация средних веков не соответ¬
ствует русской. Временные рамки “первого феодального периода” лишь частично
охватывают время, которое в отечественной медиевистике называется “развитым
средневековьем” (XI-XV вв.) - Примечание переводчика.
744
да”. Но бывает ли точное отражение и существует ли чистое варвар¬
ство? В отличие от парадигмы, предложенной Марком Блоком, но¬
вый подход позволяет обнаружить, что рыцарство - уже в этот пер¬
вый феодальный период X-XI вв. - обладало в основном и наследст¬
венным статусом знатных людей, и особой манерой поведения, со¬
единявшей в себе изощренность ума и манер с неоспоримой жесто¬
костью. В XII в., таким образом, мы наблюдаем уже не взлет ры¬
царства, но, скорее, некоторую его мутацию, какой бы смысл мы
при этом ни вкладывали в само это понятие.
Рыцарский статус
В свое время Марк Блок предлагал еще достаточно схематич¬
ный образ общества X-XI вв., основанного на “межличностных от¬
ношениях” между сеньором и вассалом или между сеньором и сер-
вом1. Жорж Дюби в своей книге о Макконэ, напротив, нарисовал
картину более компактного и более сложного строения общества,
организующегося по классовым или по статусным критериям и “в
меньшей степени подверженного смутам, чем об этом принято гово¬
рить” применительно к периоду, предшествующему XII в.2 К сожа¬
лению, в той же книге Дюби вновь повторил все ложные стереоти¬
пы о полной необузданности первых рыцарей, о независимости их
владений, повествуя о “кризисе феодализации”, происходившем на
рубеже X-XI вв., - кризисе, которого, по всей вероятности, никогда
не было. Вследствие всего этого социальная история X-XI вв. оста¬
валась на протяжении полувека достаточно путаной и туманной, и,
как мне представляется, в нее следует внести некоторую ясность.
Уже само слово miles (“рыцарь”) трактовалось многими истори¬
ками довольно неумело. Этот термин постоянно встречается в ла¬
тинских грамотах конца X - начала XI в. Его появление в этих доку¬
ментах, как казалось исследователям, свидетельствовало о возник¬
новении новой социальной группы или об изменениях в системе цен¬
ностей средневекового общества. Однако, на мой взгляд, “miles” все¬
го лишь заменило и вытеснило другое слово - “vassus” (“вассал”)3.
Они оба обладают одними и теми же коннотациями, почти не разли¬
чаясь в оттенках, и находятся в одинаковых отношениях с другими
понятиями (в частности, с nobilis, “знатный”). Авторы chansons de
geste по-прежнему видят в “вассале” (vassal) именно рыцаря, челове¬
ка, обладающего рыцарским статусом, в гораздо большей степени
призванного совершать подвиги, чем тот вассал, которого имеют в
виду историки. Слово “Ьег” также может быть использовано в зна¬
чении vassal. Точно так же nobilis в какой-нибудь грамоте или хро¬
нике может быть назван “рыцарем” (miles), дабы в равной мере под¬
черкнуть блеск его рыцарственности и знатность происхождения и
родства. Таким образом, слова “vassal” и “miles” не обозначают
745
представителей какого-то особого класса или группы, находящихся
в подчиненном по отношению к знати положении. Скорее, они при¬
званы обозначить одно из тех качеств, кои были присущи всему гос¬
подствующему классу в целом.
Конечно, аристократия не однородна. Она включает в себя раз¬
ные страты, в большей или меньшей степени являющиеся носителя¬
ми чести - иными словами, знатности и рыцарственности. Положе¬
ние каждого конкретного человека зависит здесь от нескольких вза¬
имосвязанных условий: от богатства оружия, которое он может про¬
демонстрировать в момент посвящения в рыцари; от величины и мо¬
щи замков, которыми он владеет; от оммажей, которые он приносит
или получает; от знатности его предков и свойственников. Все это
определяется эмпирической оценкой окружающих, допускающей
некоторое обсуждение и время от времени подверженной пересмот¬
ру. Законность притязаний рыцаря на соответствующий статус, его
честь, достается ему по наследству и поддерживается с помощью
личных качеств либо благодаря тому, что об этом думают окружа¬
ющие. Процедура посвящения в рыцари является своего рода воен¬
ным парадом, во время которого молодой человек впервые появля¬
ется “на публике”, в рыцарском одеянии и со всей пышностью, при¬
сущей человеку взрослому и знатному. Теперь он имеет и право и
обязанность заявлять о своих притязаниях словом и делом, быть за¬
чинщиком одних споров и ответчиком в других. Таково начало его
взрослой жизни - жизни, которая пройдет в постоянных конфликтах
с одними и сделках с другими. Быть достойным своих предков - в
этом состоит основная задача, которую ставит перед молодым чело¬
веком его воспитание: обучение воинскому искусству и социально¬
правовым нормам, несущее в себе двойное предписание: быть одно¬
временно мстительным и склонным к компромиссам. За исполнени¬
ем этого двойного предписания будут отныне наблюдать его близ¬
кие и его соратники.
В отношениях с монастырями, из которых происходит большая
часть наших источников X-XI вв., рыцари ведут себя, таким обра¬
зом, то воинственно, то великодушно. Вот почему собственно цер¬
ковная оценка “рыцарей” и “рыцарственности” носит двойственный
характер. Монах, ведущий хронику или составляющий очередную
грамоту, легко переходит от критики сеньора-тирана к восхвалени¬
ям в адрес того же сеньора - знатного и щедрого дарителя или за¬
щитника его монастыря. В первом случае его рассказ свидетельству¬
ет о понимании людьми той эпохи разницы между правом и беззако¬
нием, хотя невольно подтверждает при этом наши собственные до¬
гадки о царящем в те времена феодальном варварстве. Во втором
случае, утверждая, что тот или иной знатный человек обладает дос¬
тойным происхождением и высокими личными качествами, он за¬
ставляет нас согласиться с традиционным и наиболее комформист-
ским мнением о том, что рыцарство в посткаролингскую эпоху бы-
но полностью признано и обществом, и церковью. В XII в. появля¬
ются новые источники - семейные генеалогии и хроники, составлен¬
ные но просьбе заинтересованных лиц близкими к ним монахами
или священниками. В них история конкретного рыцарского рода
предстает как хорошо дозированное соотношение элементов знат¬
ности (королевское происхождение, прославленные или причислен¬
ные к лику святых родственники) и рыцарственности (подвиги пред¬
ков). Основатель династии - более или менее легендарный - практи¬
чески никогда, тем не менее, не окажется, согласно этим источни¬
кам, человеком из зависимых или просто скромного происхожде¬
ния. Это вовсе не тот “солдат удачи”, которым так любуется совре¬
менный нам мир.
Сеньор не возвышает своего вассала за верную службу, но отво¬
дит подобающее его рангу место, избавляя его таким образом от
возможного “сползания вниз”, которое подстерегает всякую знат¬
ную семью и о котором так вдохновенно повествует Жорж Дюби4.
Внимательное изучение интересующего нас периода не дает ни од¬
ного достоверного свидетельства возвышения какого-нибудь кре¬
стьянского рода до рыцарского или семьи мелкого рыцаря до уров¬
ня высшей знати. Мы можем говорить лишь о подъеме на одну сту¬
пень вверх по социальной лестнице, который обычно достигается
благодаря выгодной брачной партии или в результате такого значи¬
тельного события, как Норманское завоевание 1066 г., и даже это
более походит на возвышение боковых рыцарских семей, находив¬
шихся до того в упадке. Примером такого подъема является судьба
Гийома де Монпелье, описанная в исследовании Клоди Дюамель-
Амадо5. Однако мы не имеем абсолютно никаких свидетельств
подъема по социальной лестнице целой группы рыцарей-вассалов,
которые к началу XII в. навязали бы их сюзеренам свои ценности.
Повышение социального статуса отдельных рыцарей, каковое
мы в состоянии различить, наблюдая сопротивление, которое оно
вызывало в обществе той эпохи, происходило отнюдь не благодаря
силе рыцарского оружия. Не оружие становилось средством про¬
движения той или иной рыцарской фамилии. Оно являлось лишь
знаком, символом ее признания. В некоторых ранних случаях это
становится заметным уже с X в., и - чаще и явственнее - с начала
XII в. Что касается раннего периода, то речь всегда идет о сервах-
министериалах, интендантах церковных или светских сеньоров. Они
обогащались благодаря взиманию налогов и управлению землями;
они аноблировались благодаря своей судебной деятельности в де¬
ревнях, женились на свободных женщинах, обзаводились понемногу
оружием и боевыми конями. Однако их патроны, монахи, часто пы¬
тались обуздать то, что они называли “высокомерием”. Так, около
970 г. монахи Флери преследовали в судебном порядке своего серва,
рыночного торговца Стабилиса, уехавшего искать счастья подаль¬
ше от родных мест и скрывшего позорное пятно своего происхожде-
747
ния под великолепными одеждами “истинного” рыцаря. Потребова¬
лось чудо, совершенное св. Бенуа6, чтобы его остановить: Стабилис
был вынужден вернуться к стабильной жизни в своем исходном ста¬
тусе. Но надолго ли?
Жестокие предрассудки постоянно преследовали, а порой и на¬
стигали представителей министериалитета. Не они ли являются про¬
тотипами многочисленных предателей, которых так любили изо¬
бражать авторы chansons de geste (например, “Жирара Руссильон-
ского”7)? Самым известным и самым значительным примером явля¬
ется, безусловно, история семьи Эрамбо из рода Бертульфа, прожи¬
вавшая в Брюгге, чье истинное происхождение было обнаружено их
врагами, заставившими их в 1127 г. совершить кощунственное убий¬
ство Жана Доброго, графа Фландрского8. Под угрозой разоблаче¬
ния и утраты обретенного статуса, эти люди были вынуждены дей¬
ствовать сообразно такой антиминистериальной парадигме, лишь
подтверждая ее своим поступком. Однако, как мне кажется, многие
из министериалов смогли вырваться из этого замкнутого круга, про¬
являя больше сдержанности и терпения. Их продвижение вверх по
социальной лестнице в XII в. представляется мне плавным и полным
компромиссов - медленным, но, в конечном счете, уверенным. Марк
Блок еще в 1928 г. посвятил этому процессу прекрасные страницы -
с самыми яркими примерами и великолепными комментариями9. Та
модель, на которую ориентировалось рыцарство, всегда находилась
наверху, там, где стояли король и высшая знать10.
Тем не менее, возможно, сами сервы-министериалы вовсе не
происходили из самых низов общества. Их серваж не подразумевал
безусловного и постоянного унижения. Скорее, в его основе лежали
отношения, напоминающие договорные, что впрочем было не
слишком заметно в повседневной жизни. Вполне возможно, что да¬
же некоторые уже достигшие высокого положения люди шли на та¬
кое ущемление собственной гордости с целью либо быстрейшего
обогащения, либо более быстрого социального роста. А уже затем
смывали с себя появившееся грязное пятно министериалитета, прой¬
дя “очистительную процедуру” посвящения в рыцари.
Явление наемничества или, по крайней мере, несения службы за
жалованье, о котором много раз упоминается в “Песни о Роланде”,
действительно встречается в XI—XII вв. и также несколько снижает
блеск социального положения тех, о ком в данном случае идет речь.
Впрочем не слишком. Все это люди знатные, рыцари. Господствую¬
щий класс обеспечивал себе поддержку посредством социальной и
идеологической деятельности, весьма сложной и не сводящейся
лишь к той “чистой силе” “оккупационной армии”, о которой так
любят упоминать - и совершенно, на мой взгляд, напрасно - Жорж
Дюби или некоторые первооткрыватели феномена укрепленных
замков. Этот класс умело скрывал от посторонних глаз одни сторо¬
ны своей жизни и приукрашивал другие. Владельцы замков отнюдь
748
Рыцарь на соколиной охоте. Инициал из рукописи начала XII в.
не все свое время проводили в мелких стычках с соседями или на
охоте. Они не были лишь “отрядами” “профессиональных воинов”,
но представляли собой элиту, исполнявшую множество разнообраз¬
ных функций. До некоторой степени они скрывали иные, нежели во¬
енные, стороны своей деятельности (управленческие и администра¬
тивные), прячя их за рыцарской символикой: мечами и конями, про¬
цедурой посвящения. Они прибегали к файде, зная ей меру, и чаще
предпочитали рассказывать долгими зимними вечерами в своих зам¬
ках о сражениях героев былых времен, чем самим участвовать в по¬
добных стычках. Они делали в точности то, что было нужно, чтобы
не повредить идеологии трехчастной модели средневекового обще¬
ства, которая была эксплицитно сформулирована еще в IX в. и ко¬
торая глубоко пропитала все принятые в обществе того времени ри¬
туалы общения.
Однако на сей счет не следует заблуждаться. Рыцарская монопо¬
лия на войну, такая ясная и понятная в теории, на практике всегда
оказывалась значительно менее очевидной. Войска всегда включа¬
ли в себя как конных воинов (состоявших не из одних только рыца¬
рей), так и пехотинцев. Именно эти последние, как кажется, преоб¬
ладали в локальных конфликтах рубежа X в. Они с равным успехом
сражались за Божий мир и против него и всегда находились рядом
со своими сеньорами. Они составляли наиболее отважную часть ар¬
мии Людовика VI во время военных кампаний, о которых нам из¬
749
вестно по рассказам Сугерия, аббата Сен-Дени11. К их помощи при¬
бегали также сеньор д’Амбуаз и его соседи, о чем как бы между про¬
чим сообщают нам хронисты. Но в то же время, как отмечал Поль
Гильермоц, пехотинцев порой называют в хрониках “толпой безо¬
ружных людей” (“inermis vulgus”) - “даже тогда, когда речь идет о
битвах, в которых они принимали участие...”12 Настолько сильна па¬
радигма трехчастной модели средневекового общества!
Так или иначе, авторы хроник чаще всего не указывают имена
всех погибших на поле битвы, они пишут только о тех, кто принад¬
лежал к знати. Их число чаще всего бывает весьма невелико, по¬
скольку рыцари во время войны пользуются особым к себе внима¬
нием: их предпочитают захватывать в плен, нежели убивать - и не
только из осторожности или ради соблюдения приличий, но также
желая получить выкуп. Иными словами, с рыцарями здесь ведут се¬
бя гораздо более “по-рыцарски”, чем с кем бы то ни было еще! Это
подводит нас ко второму пункту моих рассуждений.
Рыцарская файда
Вернемся на некоторое время к локальным конфликтам, стал¬
кивающим одних владельцев замков с другими. С момента ослабле¬
ния каролингской монархии в 80-х годах IX в. они вплетаются в са¬
мую ткань политической истории и одновременно становятся мате¬
риалом для chansons de geste.
Само слово “faida” присутствует в каролингских капитуляриях,
а также в работах старой исторической школы, как прямой синоним
“мести”. Таким образом файда par exellence представляет собой вен¬
детту между двумя группами родственников и заключается в пооче¬
редном нанесении друг другу ударов сторонами, отстаивающими
свою честь и богатство и имеющими сходную структуру и равный
социальный статус. Нигде мы не встречаем файды столь образцовой
и безукоризненной, столь исполненной страсти, как в основанных на
вымысле литературных произведениях, таких, как “Рауль Камбрий-
ский” или “Гарен Лотарингский”. Некоторые хронисты (Регинон
Прюмский, Рауль Глабер и Адемар Шабанский) порой приводят -
хотя и слишком кратко - вполне достаточное число ее характери¬
стик: здесь сталкиваются знатные люди, опирающиеся на поддерж¬
ку своих родственников и вассалов. Но в целом реальные конфлик¬
ты предстают более сложными, запутанными, растянутыми во вре¬
мени и менее организованными - особенно, если источник повест¬
вует об убийстве или о возмездии, не сообщая обо всех обстоятель¬
ствах конфликта. Дух мщения, однако, сохраняется и здесь.
Антропологи, особенно англоязычные, стремятся снизить дра¬
матичность средневековой файды. Месть, по их мнению, ограниче¬
на определенными правилами и ее можно избежать, заключив до-
750
I опор о мире. Таким образом, файду понимают как подлинный про¬
цесс урегулирования конфликтов, как действенный институт, при¬
сущий самым разным обществам, характеризующимся внутренни¬
ми распрями (feuding societies) и живущим по нормам ‘“древнего нра¬
ва”. Не сводя бытование файды лишь к германским землям, по¬
скольку она в равной степени характерна и для средиземноморско¬
го региона, отмечу, что ее описание легко узнать уже у Тацита, в
известном и часто цитируемом отрывке (Германия, 21): древние
германцы поддерживают своих родичей во “вражде”, однако согла¬
шаются и урегулировать свои конфликты посредством компромис¬
са - с помощью договора, заключенного в суде, или с помощью ча¬
стного соглашения: пес implacabiles durant. Таким образом, право на
месть или, более широко, на возмездие осуществлялось не автома¬
тически и представляло собой, скорее, угрозу, к которой прибегали
в соответствующих ситуациях. Ясно, что речь здесь ни в коей мере
не идет о власти импульса, варварского инстинкта. Люди даже ста¬
новятся, если можно так сказать, объектом двойного предписания
со стороны общества: следует добиваться отмщения за свою честь,
дабы заставить уважать себя, но одновременно следует и уметь ве¬
сти переговоры, не теряя при этом лица. Мне сложно увидеть в Ра¬
уле Камбрийском или в Жираре Руссильонском подлинные харак¬
теры с богатым внутренним миром и духовными исканиями. Эпиче¬
ские жизнеописания этих героев, по-моему, повествуют прежде все¬
го о неких затруднительных ситуациях, становящихся поводом для
обсуждения, и об используемых в этих ситуациях стратегиях, весь¬
ма изощренных, хотя и не ведущих к гарантированному результату.
Даже Рауль Камбрийский вступает в переговоры о мире и предла¬
гает разрешить спор с помощью денег, когда к этому его вынужда¬
ет оборот дела13. Мы сталкиваемся здесь с самой логикой рыцар¬
ской файды, реализующейся в мире, где христианская вера играет
важную роль и который во многом зиждется на ней: христианство
действительно дает основания, необходимые для заключения мира,
и соответствующие ритуалы, не ставя при этом под сомнение самые
принципы, лежащие в основе права на месть или на возмездие. По¬
этому я легко могу представить себе, что средневековая публика,
всегда готовая, несомненно, поволноваться, читая такие истории,
ждала не менее острого (а может быть, и более острого?) интелле¬
ктуального удовольствия от сложности каждого описываемого слу¬
чая и изобретательности маневров, предпринимаемых противобор¬
ствующими сторонами. Не оказывалась ли хорошо написанная ис¬
тория мести или жизнеописание “взбунтовавшегося барона” для
средневекового читателя примерно тем же, чем служат для нас рас¬
следования комиссара Мегре или приключения Филиппа Марлоу?
Этакий “роман” о правосудии того времени и о рыцарской вражде,
о социальных отношениях, имеющих на самом деле мало общего с
“распадом социальных связей”.
751
Стефан Уайт обнаруживает в подобных произведениях те же
правила и стратегии речи, те же способы проявления эмоций, те же
правовые аргументы, которые можно найти в источниках
XI-XII вв., наилучшим образом описывающих конфликты между
представителями знати14. Враждебные действия всегда рассматрива¬
ются их инициаторами как соответствующие “справедливой рас¬
пре”, тогда как противоположная сторона объявляет их несправед¬
ливыми и чрезмерными. Ставками в этом противоборстве зачастую
являются замки и земли. Спор идет между противниками, которые
отлично знакомы друг с другом, которые меряются друг с другом си¬
лами, но при этом и щадят друг друга. К тому же обычно это родст¬
венники - родные или двоюродные братья - гораздо чаще, чем в
файде, описываемой в литературных произведениях. Участники
файды довольно охотно щадят основную резиденцию противника, а
военные действия часто перемежаются публичными дебатами в су¬
де, перед лицом “публичного” правосудия, которое в эпоху “феода¬
лизма” никогда не исчезало. Однако самым лучшим и наиболее вер¬
ным способом урегулирования конфликта представляются частные
соглашения на основе взаимных уступок, в которых участвует боль¬
шое число людей и которые способны разом разрешить не одно де¬
ло. Впрочем и здесь не следует говорить о полном провале правосу¬
дия, поскольку и в этом случае речь идет о соблюдении прав каждо¬
го. Тем не менее нужно заметить, что сама оценка прав каждого вы¬
текает из определенных отношений силы. В любом случае подоб¬
ные соглашения дают прекрасный повод для клириков, которые
участвуют в их подготовке или же освящают их своим моральным
авторитетом, в который раз повторить известные христианские ма¬
ксимы: соглашение - лучше строгого следования нормам правосу¬
дия, любовь к ближнему (даже притворная?) важнее закона, как и
Новый Завет важнее Ветхого Завета. И вместе с тем христианство
этого времени охотно использует идеи и высказывания, заимство¬
ванные из Ветхого Завета, особенно те, которые призваны извинять
и оправдывать “справедливую месть” как Бога, так и людей. Иму¬
щественные конфликты между монастырями и рыцарскими родами
могут затем спровоцировать настоящие “разоблачения” рыцарей -
“тиранов” или “разбойников” - со стороны монахов. Тем не менее
монахи в конце концов всегда мирятся с “разбойниками” и заключа¬
ют с ними соглашения. Они никогда не ставят под сомнение соци¬
альную легитимность рыцарства в этом земном мире.
В X-XI вв. именно в локальных конфликтах, не отличавшихся
особой ожесточенностью и нацеленных на неизбежный мир, мы мо¬
жем видеть характерные проявления рыцарского поведения. Такие
конфликты сопровождаются красивыми жестами: обычно (хотя и
не всегда) их знатные участники стараются не убивать друг друга, а
с захваченным в плен противником победитель обсуждает его воз¬
можный брак со своей дочерью. В этом вопросе французские источ-
752
мики, безусловно, заслуживают систематического изучения. Во вся¬
ком случае противники обычно избегают крупных сражений. Чаще
псе сводится к отдельным набегам и грабежам, от которых страдает
простое население, нормальная жизнь которого нарушается то
стычками, то засадами, устраиваемыми рыцарями. Даже в Сирии во
промена эмира Усамы (1110-1140) франки и сарацины вели войну,
с ходную по многим признакам с рыцарской войной, с файдой: они
признавали права друг друга, мерялись силами, уважали друг друга и
часто вели переговоры15.
Хотя XII в. и привносит определенную изощренность в правила
поведения и в рыцарскую идеологию, а также некую новую изы¬
сканность в ритуал посвящения в рыцари, однако та напряженность,
которая отличает “рыцарскую идею” уже в предыдущие столетия и,
в некотором смысле, заложена в самой ее структуре и которая явля¬
ется центральной темой наиболее значительных chansons de geste,
остается неизменной. С одной стороны - настороженная обеспоко¬
енность собственной честью и правами, дух подвига. С другой - со¬
блюдение определенных норм и хорошо просчитанная сдержан¬
ность в поведении. Безмерная гордость и постыдное пользование до¬
ходами со спорных владений - вот два подводных камня, которые
гак или иначе должен уметь миновать любой человек, обладающий
рыцарским статусом. Что же касается историка, то он, используя
методы социальной критики, может и должен раскрыть подлинный
смысл этой системы в целом и вместе с Гади Альгази признать в
файде “социальное продуцирование насилия”16. Право, которое за¬
щищает рыцарь, это прежде всего его личное право, его собствен¬
ное представление о нем. Именно к своему праву взывает он в пер¬
вую очередь, когда, задним числом, желает оправдаться в глазах
правосудия и окружающих. Что он готов простить своему противни¬
ку в минуты примирения, так это, в основном, страдания и обедне¬
ние других людей, зависимых от него и не принадлежащих к классу
рыцарей. Находясь под неизбежной и весьма дорогостоящей защи¬
той своего сеньора и благодаря ей, эти люди становятся главной ми¬
шенью его сегодняшнего противника, который уже завтра может
стать его свойственником или вассалом. Но возмещение убытков
крестьянам не прослеживается ни по одному источнику. Одна из ста¬
тей Божьего мира запрещала во время рыцарской файды грабить
эту категорию населения, но не заметно, чтобы это правило хоть
когда-нибудь соблюдалось17.
Нам также необходимо больше знать об условиях, на которых
происходили земельные дарения монастырям во искупление грехов
дарителей. Не идет ли речь, среди прочих допущенных ими ошибок,
о хищениях и грабежах, совершенных во время рыцарских файд?
И, если это так, не означает ли это, что духовные лица, люди знат¬
ного происхождения, имеющие родственников-рыцарей, соглаша¬
лись замолить грехи этих последних, без того, чтобы действитель-
753
Рыцарь в полном боевом доспехе. Миниатюра из рукописи XIII в.
ные убытки были возмещены самим крестьянам? Что же до читате¬
лей “Рауля Камбрийского”, то они вполне могут позабыть о боль¬
шинстве жертв разграбления Ориньи, поскольку история жизни
Бернье, тяжко раненного в голову и истекающего кровью, и его со¬
жженной заживо матери поглотит все их внимание. Никто даже не
вспомнит об убитых им горожанах, когда он будет с присущей ему
рыцарственностью предлагать заключить мирный договор. Наси¬
лие, осуществляемое по правилам, и конвенциональность переми¬
рия служат одной идее - идее господства рыцарства.
Мне представляется, таким образом, что новый подход к исто¬
рии “рыцарства” заключается прежде всего в отказе от предлагае¬
мых нам современными историками “удобных” парадигм. И в самом
деле, они либо, следуя весьма навязчивым идеям нового времени, ви¬
дят в рыцарях IX в. солдат Французской революции, либо подхваты¬
вают обманчивые, идеологически окрашенные суждения средневе¬
ковых авторов, которым мы сегодня можем противопоставить ре¬
шительную социальную критику. Сколько блистательной самоуве¬
ренности мы видим в героях “Книги о Ланселоте Озерном”* на заре
XIII в.! На самом же деле здесь находит свое развитие все тот же
миф о происхождении рыцарства, созданного и приближенного к
королям ради защиты безоружного населения18. При этом от нас
скрывается то обстоятельство, что на протяжении всего своего су¬
ществования рыцарство делало абсолютно все для того, чтобы это
население так и оставалось безоружным и чтобы у него всегда суще-
* Этот цикл средневековых романов также именуется “Ланселот-Грааль” (Примеча¬
ние переводчика).
754
ггвовали грозные враги! В начале XIII в., точно так же как и в X в.,
то, что мы называем “рыцарством”, походило больше на обман: это
оыл не более, чем классовый идеал, не что иное, как культура, осно¬
ванная на презрении к сервам и вилланам, на обесценивании их тру¬
да и их страданий.
Впрочем столь прямолинейная критика отнюдь не поможет нам
избежать ловушки, расставленной еще во времена средневековья
социальной символикой и легендами, вышедшими из среды аристо¬
кратии (эпопеями, историями отдельных семейств). На самом деле
эта критика была бы действенной только в том случае, если бы ору¬
жие и частные конфликты действительно являлись единственным,
главным средством, обеспечивавшим социальное превосходство
рыцарей. Однако, как мы только что видели, все это было лишь зна¬
ками превосходства. В жизни общества знать, ставившая себе в за¬
слугу принадлежность к рыцарству, играла роль и осуществляла
функции, сходные с правительственными, гораздо более обширные,
нежели простая защита населения: эти люди судили, управляли, ве¬
ли хозяйственные дела. Историк должен быть крайне внимателен к
сложности социального устройства, и такие источники как chansons
de geste могут оказаться для него настоящей ловушкой. Действи¬
тельно, их вовсе недостаточно читать, не поддаваясь инстинктивной
предубежденности современного гуманиста против обычая кровной
мести или указывая пальцем на неприглядные стороны “классовой
сущности” средневековой знати. Необходимо также, чтобы историк
распознал в этих произведениях важную и действенную составляю¬
щую воображаемого мира людей средневековья. В призме chansons
de geste, как и в призме трехчастной модели средневекового общест¬
ва или всевозможных ритуалов того времени, рыцарство предстает
перед нами в виде своеобразного украшения, маски, которую гос¬
подствующий класс надевает, дабы отчасти скрыть за ней свое под¬
линное лицо. “Притвориться рыцарем” (“ornare in militem”), “обла¬
читься в одежды рыцаря” (se revetir “a lei de chevaler”)... Понятые бук¬
вально, в точном смысле своих выражений, средневековые источ¬
ники ничего другого не говорят. 1 2 3 4 5 61 Bloch М. La societe feodale. 2 vol. P., 1939 et 1940.
2 Duty G. La societe aux XIе et XIIе siecles dans la region maconnaise. 2 erne ed. P.,
1971. P. 330.
3 Barthelemy D. La mutation de Tan mil a-t-elle eu lieu? Servage et chevalerie dans la
France des Xе et XIе siecles. P., 1997. P. 173-298 (См. здесь сноски на источники
и современную библиографию).
4 Duby G. Op. cit. Р. 199.
5 Duhamel-Amado С. Aux origines des Guilhems de Montpellier (Xc-XIe siecles).
Questions genealogiques et retour a rhistoriographie // Etudes sur l’Herault.
1991-1992. N7-8. P. 89-109.
6 Les miracles de saint Benoit / Ed. E. de Certain. P., 1858. P. 218-220 (VI. 1).
755
7 La Chanson de Guirart de Roussillon / Ed. et trad. M. de Combarieu du gres et
G. Gourain. P., 1993. Laisses 60, 109, 301, 479, 620.
8 Galbert de Bruges. Histoire du meurtre de Charles le Bon, comte de Flandre / Ed.
H. Pirenne. P., 1891.
9 Bloch M. Un probleme d’histoire comparee: la ministerialite en France et en
Allemagne // Melanges historiques. P., 1963. T. 1. P. 503-528.
10 Развитие этой идеи, позаимствованной у Ж. Дюби, см.: Flori J. L’ideologie du
glave. Geneve, 1983; Idem. L’essor de la chevalerie, XIe-XIIe siecles. Geneve, 1986.
11 Suger. Vie de Louis le Gros / Ed. et trad. H. Waquet. P., 1964.
12 Guilhiermoz P. Essai sur l’origine de la noblesse en France au Moyen Age. P., 1922.
P. 391.
13 Raoul de Cambrai / Ed. et trad. S. Kay, W. Kibler. P., 1996. Laisses 84-87.
14 White S. The Politics of Anger // Anger’s Past; The Social Uses of an Emotion in the
Middle Ages / Ed. B. Rosenwein. Ithaca; London, 1998. P. 127-152.
15 Usama ibn Munqidh. Des enseignements de la vie / Trad. A. Miquel. P., 1983. Осо¬
бенно livre II. P. 141-229.
16 Algazi G. Pruning Peasants: Private War and Maintaining of the Lord’s Peace in Late
Medieval Germany // Medieval Transformations / Ed. E. Cohen, M. De Jong. Leiden;
Koln, 2001. P. 245-274. Многие высказанные здесь идеи кажутся мне вполне
применимыми к “первому феодальному периоду” во Франции.
17 Barthelemy D. L’an mil et la paix de Dieu. P., 1999.
18 Lancelot du Lac / Trad. F. Moses. P., 1991. P. 399-407.
Перевод с французского Ольги Тогоевой
Марина Винокурова
КОПИГОЛЬД ВО ВЛАДЕНИЯХ ГРАФОВ ПЕМБРОКОВ
В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АНГЛИИ
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI-
ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVII ВЕКА*
Предлагаемая статья посвящена развитию копигольда1 в мано¬
рах (поместьях) графов Пемброков, крупнейших лендлордов тюдо¬
ровского и раннестюартовского периода. Эти поместья были распо¬
ложены в Юго-Западной Англии (графство Уилтшир). В 60-е годы
XVI в. и 30-е годы XVII в., в связи с необходимостью уточнить до¬
ходность указанных земель, были произведены их описи2. В резуль¬
тате свет увидели два крупных земельных кадастра, которые пред¬
ставляют собой ныне весьма надежные и репрезентативные источ¬
ники по истории периода аграрной революции в Англии.
Цель предпринимаемого в данной статье анализа - выявить спе¬
цифику развития копигольда как наиболее распространенного в
указанное время вида крестьянского держания с тем, чтобы опреде¬
лить особенности генезиса капитализма в аграрной сфере на юго-за¬
паде Англии.
В качестве точки отсчета взяты 60-е годы XVI в. Для этого вре¬
мени в указанных поместьях мне удалось исследовать копигольд
12 крупных маноров, площадь которых в совокупности достигала
25 940,5 акра. Думается, что эта цифра в полной мере свидетельст¬
вует о более чем обширных земельных угодьях, достаточных как
для ведения хозяйства графами Пемброками в XVI в., так и пригод¬
ных для постановки исследовательских экспериментов в дне сегод¬
няшнем, в том числе и с копигольдом.
Кажется, А.Н. Савин не напрасно в свое время подчеркивал то
обстоятельство, что история обычного держания в Англии XVI в.
почти совпадает с историей крестьянства в целом3. Действительно,
копигольд в эпоху Тюдоров оставался, как и прежде, преобладаю¬
щим видом крестьянского держания и по площади, занимаемой им,
и по численности его держателей. Значение отмеченной особенно¬
сти тем более важно в отношении юго-западной Англии, где, в свя¬
зи с особыми обстоятельствами исторического порядка, “сервиль¬
ный” элемент был выражен наиболее ярко4.
Всего по 12 манорам я насчитала 283 копигольдера, что почти в
три раза превышало число свободных держателей - фригольдеров
(или держателей на общем праве) в этих же манорах5. Площадь ко-
* Статья написана при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.
Проект № 01-01-00354а.
757
Таблица 1
Держательская структура владений графов Пемброков в Уилтшире, XVI век
Название
манора
Площадь ма¬
нора, в акрах
Площадь копи¬
гольда, в акрах
Площадь фри¬
гольда, в акрах
Площадь арен¬
ды, в акрах
Bulbridge
1482,75
1051,75
101,00
330
Broad Chalk
5311,25
3919,50
805,75
586
Dinton
3641,25
2294,25
795,00
552
Fuggleston
1931,50
840,25
731,5
359,5
Stanton Bernard
2392,25
1235,25
330,00
827
West Overton
1517,00
873,5
166,50
477
Wylye
1759,25
916,05
350,70
492,5
Olvediston
932,75
729,75
-
203
Bishopston
2238,00
1183,00
-
1055
Chilmark
3436,70
2584,70
315,00
537
Burcombe
1297,75
708,25
61,00
528,5
Итого:
25 940,5
16 336,5
(63%)
3656,4
(14,1%)
5947,5
(22,9%)
пигольда, равная 16 336,5 акра, составляла почти две трети (63%) об¬
щей площади всех типов держаний манориального комплекса, а зна¬
чит, в 4,5 раза превосходила площадь фригольда, равную 3656,4 ак¬
ра и составлявшую 14,1%6. В табл. 1 показана доля держания по
обычаю в манорах Пемброков XVI в.
Из данных табл. 1 нетрудно сделать вывод, что центр тяжести в
уилтширских манорах в 60-е годы XVI в. находился не на фриголь¬
де, который по сравнению с обычным держанием составлял здесь
лишь “узкую кайму”, и даже не на аренде, в указанное время полу¬
чавшей все большее и большее развитие, а на земле копигольда.
Между прочим, если иметь в виду лишь только держательский клин,
т.е. не учитывать домениальные земли, на которые приходилась
почти вся крупная аренда, то окажется, что удельный вес копиголь¬
да в нем составлял уже не 63, а 81% (на фригольд держательского
клина приходилось лишь 18% земельной площади, а на аренду кре¬
стьянского типа - 1%). И если мы заинтересованы в том, чтобы про¬
следить судьбы английского крестьянства как класса в эпоху аграр¬
ной революции, то наше внимание, несомненно, должно быть сосре¬
доточено на землевладении копигольдеров и условиях их держаний.
Что же мы наблюдаем?
Прежде всего можно обратить внимание на относительно рав¬
номерное распределение копигольдеров по 12 манорам (см. табл. 2).
Наименьшее число держателей этого юридического статуса
присутствует в манорах Olvediston и West Overton. Наибольшее чис¬
ло копигольдеров (47) мы наблюдаем в маноре Broad Chalk. Однако
во всех указанных случаях копигольдеры составляют более 70% об¬
щего числа держателей в каждом из маноров. Значит, эти различия
758
Таблица 2
Распределение копигольдеров по манорам
Название манора
Общее число
держателей,
человек
Число ко¬
пигольдеров
% к общему
I числу дсржа-
1 телей
Bulbridge
40
35
87,5
Broad Chalk
61
47
77,1
Dinton
45
32
71,1
r’uggleston
36
16
44,4
Stanton Bernard
21
16
76,2
West Overton
17
12
70,7
Wilton
82
32
39,1
Wylye
31
24
77,4
Olvediston
13
11
84,6
Bishopston
21
15
71,5
Chilmark
32
27
84,3
Burcombe
18
16
89,0
Итого:
417
283
67,9
в численности обычных держателей отражают лишь величину ма¬
нора: естественно, что в сравнительно небольших поместьях копи¬
гольда было меньше, чем в поместьях обширных. И действительно:
скажем, площадь манора Olvediston составляет чуть более 932 ак¬
ров, в то время как Broad Chalk принадлежит к числу маноров-ги¬
гантов во владельческом комплексе, ведь его площадь равна
5311,25 акра. Итак, судя по данным табл. 2, отражающей числен¬
ность обычных держателей, уилтширские маноры в середине XVI в.
еще были полны копигольдеров. Складывается впечатление, что
копигольд в этом регионе еще не слишком-то теснили другие виды
земельных держаний, на него как будто бы, если судить по данным
описей, не слишком замахивались лорды и арендаторы. Копигольд,
судя по манориальным описям 60-х годов XVI в. графов Пемброков,
продолжал оставаться, как и прежде, вполне устойчивой, тради¬
ционной, малоподвижной формой крестьянского землевладения и
землепользования.
Однако если попытаться более тщательно проанализировать со¬
словный состав копигольдеров и условия их держаний, то, возмож¬
но, мы сможем убедиться в некоторой иллюзорности обрисованной
выше картины. Не окажется ли, что и в этом, внешне достаточно
малоподвижном мире, протекала жизнь, полная противоречий и
конфликтов, что социально-экономические реалии Англии XVI в.
проявлялись и в этом, относительно отдаленном от центра уголке
страны?
Сначала посмотрим, обратившись к сословному составу копи¬
гольдеров, угрожала ли опасность этому виду крестьянского держа-
759
ния со стороны уилтширского джентри? Я обнаружила, если судить
по характерным припискам “gentleman”, “generosus”, “armiger”, срав¬
нительно немного дворян на копигольде. Их всего шесть человек
(2,2% численности копигольдеров). Примерно таков же и удельный
вес оказавшейся в их руках земельной площади: 378 акров, или 2,5%.
Так, в маноре Bulbridge мы наблюдаем “дворянское держание” на
копигольде площадью в 110 акров, в маноре Broad Chalk - держание
в 194 акра, в маноре Dinton - в 67,5 акра. Три других держания зна¬
чительно мельче. Таким образом, прямая опасность со стороны
джентри уилтширскому копигольду в середине XVI в. как будто бы
еще не угрожала, хотя первые ее признаки уже были очевидны.
Далее, помимо одного клирика, Генри Уиллоуби из манора
Wylye (размер его участка не указан; известно лишь, что он платил
ренту 16 s.), мы можем отметить лишь 32 копигольдера-горожанина
(11,3%), которые населяли “манор-город” Wilton и его окрестности.
Точную площадь их держаний подсчитать, однако, не удалось из-за
отсутствия в описи в большинстве случаев определенных данных.
Зато оказалось возможным выяснить, что указанные 32 человека
платят в совокупности всего 4,5 фунта годовой ренты (1,9% рент
всех копигольдеров), и эта незначительная рента свидетельствует о
небольших размерах их участков.
Таким образом, очевидно, что ведущим процессом “расшатыва¬
ния” традиционных отношений на копигольде мог быть не процесс
его захвата дворянами или горожанами, а внутренняя дифференци¬
ация, происходившая внутри самих держателей на обычном праве.
Посмотрим, так ли это.
Для того, чтобы заметить процесс этой внутренней дифферен¬
циации, собственно, можно было бы и не прибегать к основатель¬
ным подсчетам, хотя, конечно же, они были проделаны, являясь
необходимыми для любого сравнительно-статистического иссле¬
дования по аграрной истории. Дело в том, что в манориальных опи¬
сях Пемброков сплошь и рядом встречаются земельные держания,
зафиксированные в разделе “копигольд”, владельцы которых, бу¬
дучи специально сословно не обозначены, принадлежат к кресть¬
янству7 и хозяйствуют на земельной площади, размеры которой яв¬
но выходят за пределы наших представлений о величине чисто
крестьянских держаний. А как известно, исследовательская тради¬
ция в отечественной историографии исходит из преобладающего
среднего размера копигольдерского двора в 60 акров (или две вир-
гаты) с допущением, что крестьянская верхушка могла владеть
двумя подобного рода наделами, т.е. 120 акрами. Если принять во
внимание это обстоятельство, то окажется, что в исследуемых
12 манорах целых 35 держателей, зафиксированных описями в ка¬
честве крестьян-копигольдеров (12,3% общей численности обыч¬
ных держателей), с точки зрения их экономического статуса в ма¬
норах, не могли быть отнесены к держателям крестьянского типа
760
как лица, хозяйствовавшие на значительно большей, чем 120 ак¬
ров, земельной площади (среди них встречаются держатели 230,
250 и даже 347 акров). Несомненно, это были держатели как бы
мелких маноров внутри манора, или, как я назвала их условно,
"держатели мелких вотчин на копигольде”. Вот он, один из фено¬
менов раннего нового времени: разрыв между сословным и имуще¬
ственным статусом держателей! И этот разрыв постоянно прихо¬
дится учитывать, иначе мы рискуем “удовольствоваться” лишь ил¬
люзорной, представленной описями, а не реальной картиной мира
копигольда. Итак, держаниями от 120 до 150 акров в исследуемых
манорах владели 22 копигольдера (7,7% общего количества), дер¬
жаниями свыше 150 акров - 13 копигольдеров (4,6%). Еще раз по¬
вторю, что, таким образом, эти 35 держателей, сосредоточившие в
своих руках 32,6% общей площади, занятой копигольдом, вряд ли
могут быть отнесены к держателям чисто крестьянского типа.
Представление о концентрации “некрестьянского” копигольда в
целом дает табл. 3.
Мы видим, что в общей сложности 74 держателя “некрестьян¬
ского” типа (26,2%) сосредоточили в своих руках 35,1% земельной
площади (5705,25 акра), обозначенной в исследуемых описях как ко¬
пигольд. И очевидно, что нельзя признать устойчивым мир копи¬
гольда в серединеXVI в.-этого изначально крестьянского вида по¬
земельных отношений, если более Ч3 земельной площади держаний
этого юридического статуса уже не находилось во владении кре¬
стьян.
Сосредоточим теперь свое внимание на слое копигольдеров, ко¬
торых следует признать собственно крестьянами. Если из их общего
числа (283 человека) исключить 74 держателя, которые были отне¬
сены к представителям некрестьянского копигольда, то выяснится,
что крестьяне-копигольдеры составляли 209 человек, или 74% об¬
щего числа тех, кто был зафиксирован в описях в разделе “копи¬
гольд”. В их хозяйственном распоряжении находилось, однако, толь¬
ко 64,9% общей площади обычного держания (10 631,25 акра из
16 336,5). Разумеется, что этот наметившийся разрыв между удель¬
ном весом численности крестьян-копигольдеров и площадью их дер¬
жаний не может не привлечь внимания. Мы знаем, что, например, в
восточных и центральных графствах страны это противоречие раз¬
решалось за счет эвикций, т.е. изгнания избыточного числа копи¬
гольдеров за пределы маноров. В пределах же Уилтшира до этого,
наверное, дело в массовом порядке еще не дошло. Во-первых, ого¬
раживания середины XVI в. лишь незначительно задевали сложив¬
шиеся здесь аграрные распорядки (площадь огороженных земель
копигольда составила, по моим подсчетам, по всему владельческому
комплексу всего 3,6%). Во-вторых, очевидно, подлежавшие эвикции
копигольдеры этого региона могли находить применение внутри са¬
мих маноров в качестве субдержателей или временных арендаторов
761
Таблица 3
"Некрестьянский" копигольд в Уилтшире середины XVI века
Категории
Численность,
человек
% к общей чис¬
ленности копи¬
гольдеров
Площадь, в
акрах
% к площади
копигольда
Дворяне на
копигольде
6
2,2
378,00
2,5
Клирики на
копигольде
1
0,4
не указана
-
Горожане на
копигольде
32
11,3
не указана
-
Держатели от
120 до 1*50 ак¬
ров
22
7,7
2848,25
17,4
Держатели
свыше 150 ак¬
ров
13
4,6
2479,00
15,2
Итого:
74
26,2
5705,25
35,1
на воле лорда. Вне всякого сомнения, именно так и обстояло дело,
иначе как можно объяснить самую возможность владельцев участ¬
ков типа “мелких вотчин на копигольде” сохранять в одних руках
столь значительную площадь земли, на которой невозможно было
бы хозяйствовать силами одной только крестьянской семьи, не при¬
бегая в той или иной степени к использованию наемного труда или
не сдавая эту землю в субдержания?
Особенность наших описей, как и всех манориальных экстентов
эпохи средневековья и раннего нового времени состоит в том, что они
не отражали этот слой субдержателей как лиц, не вносивших рент в
манориальный бюджет. Кроме того, субдержателей не могли фикси¬
ровать в курии и еще по одной причине, на которую до сих пор не бы¬
ли склонны указывать отечественные исследователи, подчас не уде¬
лявшие достаточного внимания фактору влияния манориального обы¬
чая на повседневную жизнь крестьянского мира. Дело в том, что, сог¬
ласно этому обычаю, фиксировать в курии субдержание как держание
(т.е. с перспективой последующей выплаты рент) можно было лишь
по прошествии года и одного дня после того, как тот или иной участок
земли был сдан в это субдержание. Вполне понятно, что субдержате¬
ли не спешили быть “зафиксированными” плательщиками рент. По
этой причине субдержания были весьма краткосрочными, что впро¬
чем не сказывалось на интенсивности использования в манорах этого
вида земельных отношений. Похоже, субдержания были весьма “фан¬
томной” формой землепользования, присутствовавшей в реальности,
но практически не отраженной в документах манориальной истории.
762
Далее, для суждения о степени интенсивности процесса диффе¬
ренциации копигольдеров мы должны учитывать возможность вла¬
дения одним и тем же держателем участков земли в разных манорах.
Для выявления этой стороны процесса нам надо было заняться со¬
поставлением имен держателей с тем, чтобы на основании повторя¬
емости этих имен сделать вывод о концентрации земли копигольда
различных маноров в одних руках. Приведу некоторые примеры.
Гак, в результате сопоставления имен копигольдеров в разных ма¬
норах удалось выяснить, в частности, что копигольдер Томас Бэкон
хозяйствовал на 34 акрах в маноре Bulbridge и вдобавок к этому дер¬
жал 15 акров копигольда в маноре Bishopstone. Иоанна Найтингсйл
держала по копии, зафиксированной на ее имя в курии после смерти
мужа Генри, 114,5 акра в маноре Dinton и 129,25 акра в маноре Broad
Chalk. Кристофер Уайтмарш держал по двум копиям 219 акров в ма¬
норе Bishopstone и 83,5 акра в маноре West Overton. И так далее. Уда¬
лось зафиксировать девять характерных случаев приумножения
крестьянами своих держаний за счет приобретения участков копи¬
гольда в соседних манорах. Более того, “копигольдеры-горожане”
(весьма специфический термин, отражающий особенности време¬
ни!) в середине XVI в. также могли вести хозяйство на земле, приоб¬
ретенной по копии в других манорах, извлекая из своего “двойствен¬
ного” сословного статуса значительный выгоды. Так, например, Ри-
кардус Поттикари помимо небольшого сада и дома в окрестностях
манора Wilton держал 117 акров копигольда в маноре Wylye; Роберт
Своф из манора Flumston - 67,5 акра копигольда в маноре Dinton и,
возможно, 180 акров фригольда в этом же маноре. Разумеется, дан¬
ные о “собирании” земель копигольда в одних руках в Уилтшире уж
не столь показательны, хотя бы ввиду своей относительной мало¬
численности. Они, конечно же, основательно не могут изменить об¬
щей картины дифференциации, но все же вносят в нее определен¬
ные оттенки, во всяком случае предупреждают об опасности недо¬
оценки фактора концентрации земель в одних руках.
Обратимся далее к вопросу о дифференциации в среде копи¬
гольдеров собственно крестьянского типа. Их классификацию уда¬
лось осуществить, исходя из общепринятых в отечественной литера¬
туре представлений о крупных, средних, мелких и мельчайших дер-
жателях-крестьянах в эпоху аграрной революции8. В табл. 4 содер¬
жатся итоги исследования указанного вопроса по комплексу уилт-
ширских маноров графов Пемброков в середине XVI в.
Из табл. 4 видно, что 32 копигольдера крестьянского типа
(15,3%) оказались принадлежащими к разряду крестьянской ари¬
стократии. Они сосредоточили в своих руках почти 3400 акров или
более V3 площади крестьянского копигольда. А если к представи¬
телям этой категории держателей на обычном праве мы присово¬
купим еще 21% держателей наделов от 60 до 89 акров, то удельный
вес разряда крупных держателей возрастет до 36,3% общей чис-
763
Таблица 4
Дифференциация копигольдеров крестьянского типа
Категории,
в акрах
Число,
человек
% к числу крес-
тьян-копиголь-
деров
Площадь, в !
акрах |
% к площади
крестьянского
копигольда
120-90
32
15,3
3388,45
31,9
60-89
44
21,0
3130,9
29,4
45-59
34
16,7
1872,9
17,6
30-44
28
13,4
1157,5
10,9
15-29
29
13,9
837,0
7,8
7-14
12
5,8
159,5
1,5
Ниже 7
29
13,9
85,0
0,9
Итого:
209
100,0
10 631,25
100,0
ленности копигольдеров, а площадь принадлежащего им копиголь¬
да увеличится до 61,3% общей площади крестьянского держания
на обычном праве. Иными словами, более '/3 копигольдеров кре¬
стьянского типа в уилтширских манорах Пемброков к середине
XVI в. сосредоточили в своих руках около 2/3 всей площади кресть¬
янского копигольда.
Если же мы обратимся к противоположному полюсу мира соб¬
ственно крестьянского копигольда, т.е. к разряду мелких и мель¬
чайших держателей участков до 15 акров, то увидим, что, состав¬
ляя по численности около 20%, представители этой категории со¬
средоточили в своих руках “жалкие” 2,4% земельной площади, за¬
фиксированной в манориальной курии в качестве копигольда.
Иными словами, удельный вес этой земельной площади был в 8 раз
меньше удельного веса численности данного разряда копигольде-
ров-крестьян, в то время как соотношение этих же величин нахо¬
дилось в обратной пропорции у представителей верхушки кресть¬
янской деревни.
Мы видим, что в целом удельный вес мелких и мельчайших ко¬
пигольдеров в общей массе этого слоя держателей как будто еще не¬
велик, что отражает объективное положение вещей. Действитель¬
но, в середине XVI в. размывание среднего ядра крестьянского копи¬
гольда, видимо, не зашло еще слишком далеко. В самом деле, держа¬
тели наделов от 15 до 59 акров еще составляли в указанное время в
манорах Пемброков наиболее многочисленную группу: 44% общего
числа копигольдеров крестьянского типа, причем в их руках было
сосредоточено 36,3% общей площади, занимаемой крестьянским ко¬
пигольдом. Т.е. соотношение между удельным весом численности
держателей и удельным весом земельной площади в этой группе
оказалось более пропорциональным, чем, скажем, в разряде мелких
и мельчайших держателей. Тем не менее некоторый “дефицит” зе-
764
мгп i,ной площади и в этой группе крестьян-копигольдеров уже ска-
и.жался - очевидным становился протекавший пусть и медленно, но
иге же довольно явно процесс “размывания” их ядра.
Обратимся далее к такому непростому вопросу, как сроки дер¬
жаний на праве копигольда. Особенностью манориальных описей
Мемброков елизаветинского периода является то обстоятельство,
что в большинстве случаев в них указывается лишь одно имя копи¬
гольдера, на которого составлялся протокол о держании и соответ¬
ствовавшая ему копия. В таких случаях внутриманориальный поря¬
док обязывал считать подобные держания “держаниями по обычаю
па одну жизнь”: ведь в копии фиксировалось действительно одно
имя (не два, не три и не более); причем длительность одной “жизни
по копии” вовсе не была равна длительности человеческой жизни, а
составляла, по обычаю, всего 7 лет. В иных же случаях, когда поми¬
мо здравствовавшего в момент составления копии держателя были
указаны и другие члены семьи (жена и ребенок при муже, ребенок
либо двое детей при отце), то в зависимости от числа этих дополни¬
тельных имен данный копигольд, в соответствии с исследователь¬
ской традицией, характерной для данной области, мог быть отнесен
к разряду держаний на две (14 лет) или три (21 год) “жизни”. В ито¬
ге выяснилось следующее: если не учитывать сословную принад¬
лежность держателей копигольда, то 58,5% всех копий в изученных
манорах были составлены на момент описи на срок одной “жизни”,
26,2% - на срок двух и 15,3% на срок трех “жизней”. Эти данные про¬
тиворечат, как говорят, “всему на свете”.
Во-первых, они противоречат общему впечатлению об удиви¬
тельной устойчивости аграрных распорядков в уилтширских мано¬
рах; ведь преобладание кратких (на одну “жизнь”) сроков копи¬
гольда предполагает возможность не только частой смены держа¬
ний (в кругу родственников), но и возможность частой замены дер¬
жателей за счет лиц, “привлеченных” отнюдь не из внутриманори-
ального мира, а из мира пришельцев извне. Достаточно очевидно,
в связи с изложенными обстоятельствами, что такая возможность
перед манориальными лордами открывалась, казалось бы, вполне
реально. Однако все-таки довольно незначительное для середины
XVI в. количество дворян и горожан-пришельцев на копигольде
как будто бы свидетельствует о том, что массовое нашествие “де¬
нежных людей” города уилтширским манорам Пемброков еще не
угрожало.
Во-вторых, наши данные противоречат и устоявшемуся в исто¬
риографии мнению о том, что для периода аграрной революции в
Англии были более характерны держания не на одну, а на три “жиз¬
ни”. Ведь если принять во внимание еще и сословную принадлеж¬
ность держателей копигольда, т.е. выделить специально крестьян¬
ское держание на обычном праве, то окажется, что удельный вес
держаний на одну “жизнь” был еще большим, чем в целом по копи¬
765
гольду: он составлял 61,5%, в то время как удельный вес крестьян¬
ского копигольда сроком на три “жизни” был несколько меньшим,
чем в предшествующим случае, составляя 13%.
Чем можно объяснить это возникшее противоречие между на¬
шими данными и традиционными подходами к проблеме сроков ко-
пигольдерских держаний в эпоху аграрной революции? Сначала мне
казалось, что в данных по Уилтширу отразилась некоторая небреж¬
ность писцов, временами, возможно, забывавших перечислять име¬
на других членов семьи, которым надлежало в реальности “воспри¬
нять”, на основе реверсии (так называлась процедура возобновления
копии в манориальной курии), тот или иной участок земли, зафикси¬
рованный как в протоколе о держании, так и в копии на имя здрав¬
ствовавшего в момент составления документов крестьянина. Одна¬
ко при анализе подобного рода сюжетов легче всего ссылаться на
забывчивость клерков. Не могло ее быть, этой забывчивости; во
всяком случае она не могла быть столь массовой. Во внутреннем,
реальном мире манора не было ничего “неважного”, незначительно¬
го. Весь этот мир, вся жизнь крестьян основывались на строгих
предписаниях курии, которым надо было неукоснительно следовать:
держания подсчитывались до перча, ренты и файны - до долей пен¬
са, сроки держаний - до месяца и дня. А самое главное - подобная
педантичность была в интересах самих крестьян, которые были не¬
обычайно дотошны в определении условий держаний - ведь от этой
точности зависела их каждодневная жизнь внутри манора. Я думаю,
что преобладание сроков держаний на одну “жизнь” соответствова¬
ло истинному положению вещей: видимо, такая традиция просто
была характерная для данного региона. Возможно также, что в то
время, когда наплыв “денежных людей” из города в уилтширские
маноры был не столь уж велик, держание на одну “жизнь” могло
быть для крестьянина-копигольдера ничуть не менее “выгодным”,
чем держание на три “жизни” (коль скоро уж оба эти вида держаний
не были наследственными, привилегированными, а носили “сроч¬
ный” характер). “Срочный” характер держания на одну “жизнь” в
каждодневной жизни манора мог вполне означать возможность пе¬
рехода того или иного участка земли не к “чужаку” и не к местному
богатею, а к своему “брату-копигольдеру”, в том числе и в лице
близкого родственника: жены, сына или дочери. Так или иначе, пе¬
ред нами факт, который подлежит дальнейшему изучению на мате¬
риале этих же маноров в 30-е годы XVII в., равно как (в перспекти¬
ве) на материале маноров и графств других регионов Англии - при
условии наличия соответствующих источников, пригодных для ис¬
следования этой проблематики.
Для завершения изучения условий копигольдерского держания в
XVI в., несомненно, нужно также рассмотреть вопрос о рентных
обязательствах крестьян. Обратим прежде всего внимание на соот¬
ношение сумм файнов (взносов) за допуск к держанию с высотой
766
ежегодных обычных рент. Тот факт, что высота файнов за допуск
(пли иначе - вступных файнов) в период аграрной революции подчас
в десятки раз превышала ежегодно фиксируемые обычаем денеж¬
ные ренты, уже неоднократно был отмечен как в литературе, так и
и ходе моего предыдущего исследования по Уилтширу9. Остается
только проиллюстрировать этот факт материалами описей.
Итак, если сумма ежегодных денежных рент копигольдеров по
12 изученным мною манорам Пемброков составила 236 фунтов
(52,8% всех денежных поступлений владельческого комплекса), то
сумма файнов равнялась 2166,5 фунта, т.е. превышала вышеука¬
занную сумму в среднем по комплексу в 9,2 раза. В отдельных ма¬
норах превышение файна над денежной рентой было гораздо вы¬
ше: в маноре Fuggleston их кратность была равна цифре 18,7; в ма¬
норах West Overton и Wylye эта цифра была равна 15,8. Разумеется,
что с помощью файнов лорды маноров “вознаграждали” себя за ус¬
тойчивость и неподвижность ежегодных рентных платежей. Т.е.
они косвенным образом, за счет повышения файнов, поднимали
сумму ренты до уровня рыночных цен. Таким образом, на практи¬
ке “фиксированное^” обычных рент оказывалась лишь иллюзией,
за которой скрывалась их реальная мобильность, т.е. процесс
“коммерциализации” поземельных отношений в английской дерев¬
не. Если сопоставить эти обстоятельства со сравнительной кратко¬
срочностью держаний по копии в наших 12 манорах, то мы полу¬
чим вполне отчетливое представление о наиболее эффективном
пути разорения традиционных держателей с помощью непомерно
высоких файнов, которые выплачивались в каждом случае возоб¬
новления копии на имя другого держателя. Несомненно, что мы
еще вернемся к исследованию этого вопроса на материале маноров
Пемброков в 30-е годы XVII в.
Как уже указывалось выше, описи 17 маноров графов Пембро¬
ков, относящиеся к 30-м годам XVII в., появились примерно через
три четверти века после составления первой серии описей этих же
владений в 1566-1567 гг. Прошедшие между ними годы были крити¬
ческими для судеб традиционных производственных отношений ан¬
глийской деревни. Они характеризовались наиболее интенсивным
развитием нового способа производства, причем именно в деревне,
где локализовалась рассеянная шерстяная мануфактура. Это разви¬
тие, в том числе и по указанной причине, шло наиболее высокими
темпами - истинно революционным путем. С учетом этих особенно¬
стей, пожалуй, было бы особенно интересно посмотреть на итоги
аграрной эволюции крупного манориального комплекса, располо¬
женного в юго-западном регионе страны.
Итак, что представлял собой копигольд в указанных 17 манорах
в канун революции в Англии? Начнем с того, что практически все
крестьянские держания в анализируемых описях представлены поч¬
ти исключительно как держания по копии. Я помню, что в свое вре¬
767
мя меня очень поразил этот факт хотя бы потому, что, как я знала,
в синхронных по времени манориальных описях, изученных в свое
время для других регионов Англии А.Н. Савиным и В.М. Лавров¬
ским10, картина была гораздо более пестрой, поскольку наряду с
обычным держанием эти описи являли и значительный слой мелких
крестьянского типа фригольдеров (да и проведенные мной исследо¬
вания по 12 манорам Пемброков в 60-е годы XVI в. также свидетель¬
ствовали о значительном “проценте” держания на общем праве).
Я еще не знала тогда, что мне надо будет заниматься разрешением
сложной задачи, связанной с так называемой загадкой фригольда в
манорах Пемброков, т.е. с его почти полным исчезновением за те
70 лет, которые прошли между составлением двух серий описей.
Суть этих изменений с обширными, общей площадью в 3656,4 акра,
держаниями на общем праве сводилась к выкупу манориальными
лордами этих держаний у их владельцев и превращению их, вопреки
нормам не только обычного, но и общего права, в более выгодные
им (по причине более высоких денежных, а не номинальных11, как
на фригольде, рент) копигольд и аренду. В итоге оказалось, что
к 30-м годам XVII в. в огромном владельческом комплексе общей
площадью в десятки тысяч акров, на которой хозяйствовали сотни
держателей, насчитывалось всего 6 (!) фригольдеров, к тому же не-
крестьян (большинство из них держали на рыцарском праве), чьи
держания были сосредоточены лишь в 4 манорах из 17.
Типичным же крестьянским держанием, повторю, в абсолютном
большинстве маноров был копигольд. Какие же черты копигольда
можно выделить при детальном изучении описей 30-х годов XVII в.?
Численность держателей по копии, согласно экстентам мано¬
ров, была довольно значительной, составляя 376 человек, или более
80% населения владельческого комплекса. В их руках находилось
23 552,5 акра земли (69,1% всей описанной площади). Однако надо
посмотреть, вся ли земля, имевшая, согласно букве описей, статус
копигольда, находилась в распоряжении собственно держателей на
обычном праве? Не наблюдалось ли и в данном случае разрыва ме¬
жду статусом держаний и статусом держателей? Мы ведь знаем, что
к 30-м годам XVII столетия копигольд давно уже являлся полем ост¬
рой борьбы за землю между различными сословиями английского
общества. Держанием копигольда не гнушались ни благородные, ни
горожане, ни клирики. Все это ставит нас перед необходимостью
выяснить, насколько велика была во владениях Пемброков про¬
слойка некрестьян на крестьянском копигольде. Ответ на этот важ¬
ный вопрос можно дать, как мы помним, руководствуясь двумя кри¬
териями, входящими в арсенал средств, необходимых для проведе¬
ния исследований по аграрной истории: учитывая сословную при¬
надлежность держателя копигольда и при отсутствии такого рода
данных, исходя из определенной площади земли, которая может
быть признана границей крестьянского держания.
768
Таблица 5
Дворяне на копигольде
11азвание манора
Имя и сословное положе¬
ние
1
Общая площадь,
в акрах
!
% к общей пло¬
щади копигольда
Fuggleston
Джервис Шарп,
джентльмен
37,5
0,07
Netherhampton
Вильям Хьюз,
джентльмен
57,75
4,7
Stanton Bernard
Джеффри Бардон,
джентльмен
164,25
10,1
Burford
Джон Уолкер,
джентльмен
243,00
18,7
Bishopston
Томас Смит,
джентльмен
106,75
8,5
Burcombe
Александр Боулз, сын
Джона Боулза,
джентльмена
128,25
7,9
Итого:
6
737,5
3
Если руководствоваться первым из указанных критериев, то сле¬
дует отметить, что среди 376 копигольдеров мы находим 6 дворян и
11 горожан, выявленных по приписке, свидетельствующей о том, что
местом их постоянного жительства или периодического пребывания
является город. Клириков на копигольде не обнаружено.
Наглядное представление о характере некрестьянского копи¬
гольда, о дворянском землевладении на нем в манорах Пемброков
дает табл. 5. Как из нее следует, в шести манорах владельческого
комплекса имелось шесть дворянских держаний на копигольде. В
руках благородных держателей копигольда оказалось 737, 5 акра,
т.е. 3% его общей площади. У нас есть данные о том, что в состав
угодий “дворянского копигольда” входила не только пахота, но по
преимуществу пастбищные земли и луга, площадь которых почти в
полтора раза превышала площадь пашни. Держания в 78, 90, 122 ак¬
ра пастбищных угодий легко наводят на мысль о скотоводческой
ориентации таких хозяйств. Недаром мы находим отару в 171 овцу у
“копигольдера” Джеффри Бардона и в 222 овцы в руках у джентль¬
мена Джона Уолкера.
Все эти факты примечательны прежде всего потому, что в
них находит отражение рост коммерческой ценности скотоводст¬
ва в сравнении с продукцией пашенного земледелия. Добавим к
сказанному, что благородные, “раскинувшие” свои владения на
просторах копигольда маноров Пемброков, платили в совокупно¬
сти 8,4 фунта 8 пенсов ренты, что составляло около 3% суммы
рент копигольдеров.
Так или иначе, хотя на первый взгляд успехи джентльменов в
концентрации в своих руках изначально крестьянского вида держа¬
ния - копигольда - были в 30-х годах XVII в. как будто невелики,
нам важно отметить тенденцию, за которой, как известно, было бу¬
дущее12. В границах маноров Пемброков мы столкнулись с началь¬
ной фазой этого процесса.
Обратимся далее к горожанам на копигольде маноров Пембро¬
ков в 30-е годы XVII в. (см. табл. 6).
Горожане были сосредоточены на копигольде четырех маноров.
В распоряжении 11 горожан оказалось в целом 485,4 акра копиголь¬
да (из них 267,5 акра пахоты), что было равно соответственно 2,2%
и 3% от его общей и пахотной площади.
Что касается пастбища, то в руках “горожан-копигольдеров” к
началу 30-х годов XVII в. было сосредоточено лишь 172,25 акра это¬
го типа угодий. Если иметь в виду структуру держаний горожан на
копигольде, то только в трех случаях - речь идет о Джоне Карпен¬
тере, Джоне Тугуде и Вильяме Смите - позволительно было бы
предположить наличие коммерчески поставленных хозяйств. Это
достаточно крупные держания в 156, 118,25 и 86,75 акра, о коммер¬
ческой направленности которых свидетельствует наличие 16,25 ак¬
ра и 2, 75 акра огороженного леса в первых двух случаях и 14 акров
огороженного луга вдобавок к 45 акрам пастбища, на которых пас¬
лись 65 овец в хозяйстве Вильяма Смита13.
В целом же нельзя не поразиться тому обстоятельству, что эта,
довольно компактная группа горожан, часть из которых жила даже
не в Вилтоне, а в Лондоне, проявила такой интерес к копигольду
Уилтшира. И я думаю, что мы не будем далеки от истины, если пред¬
положим, что не только уилтширские пахотные угодья, но и луга с
пастбищами, позволявшие заниматься овцеводством, привлекали
сюда этих горожан.
Итак, за вычетом дворян и горожан на копигольде 359 его дер¬
жателей как будто бы остается признать держателями крестьянско¬
го типа. Чтобы проверить это предположение, обратимся к такому
показателю, как площадь крестьянских держаний. Установим, как
это и принято в отечественной историографии (о чем уже упомина¬
лось выше), верхний предел площади крестьянского держания
в 120 акров. Я считаю, что этим мы действительно проводим грань
между хозяйством, которое основывалось главным образом на тру¬
де членов семьи держателя и лишь в незначительной степени прибе¬
гало к пользованию наемным трудом, и хозяйством, которое систе¬
матически, притом в значительных размерах, использовало труд на¬
емных рабочих. Вместе с тем указанное двукратное превышение ма¬
ксимума среднего размера копигольдерского держания14 оставляет
достаточно места, чтобы уловить и сохранить в границах крестьян¬
ского копигольда зажиточные элементы крестьянства и тем самым
не исказить общую картину его имущественной дифференциации.
770
Таблица 6
Горожане на копигольде
Название
манора
Имя
Общая пло¬
щадь, в
акрах
Площадь
пахоты, в
акрах
Площадь
пастбища, в
акрах
Другие виды
держаний
Bulbridge
Эдуард
Рэндолл
3,25
3
0,25
-
Stanton
Bernard
Вильям
Смит,
Кристо¬
фер Смит
126,95
44
60
95 овец +
14 акров
огорожен¬
ного луга
Wylye
Томас
Смит,
Джон
Смит,
Джоан
Смит,
Ричард
Смит,
Роберт
Байкер
80,5
31,25
46,75
10 овец +
1 акр сада
Burford
Джон
Карпентер,
Джордж
Карпентер,
Джон
Тугуд
274,75
189,25
65,25
19 акров
леса
Итого:
11
485,4 (2,2%
площади
копиголь¬
да)
267,5 (3 %
пахоты ко¬
пигольда)
172,25 (2 %
пастбища
копиголь-
да)
105 овец +
19 акров
леса
Поскольку маноры Пемброков были полны держателей, кото¬
рые, будучи зафиксированы в манориальной курии в качестве кре-
стьян-копигольдеров, хозяйствовали подчас на гигантских земель¬
ных участках и явно ничего общего с крестьянством не имели, то
мы, пожалуй, для большей репрезентативности разделим их на две
группы. В первую будут входить те держатели, чьи участки превы¬
шали 150 акров, а во вторую - те, размеры участков которых варь¬
ировали между 120 и 150 акрами. Об имущественном положении
входивших в первую из названных групп см. табл. 7. Из нее видно,
что описями зафиксировано 31 такой держатель, это составляло
8,2% общей численности копигольдеров. Они сосредоточили в сво¬
их руках площадь земли, процентное отношение которой (24%) к
общей площади копигольда в целых три раза превышает ту пропор¬
цию, которую составляли держатели участков копигольда свыше
25*
771
Таблица 7
Держатели участков копигольда свыше 150 акров
Число держателей
% к общему числу
Площадь держа¬
% к общей площали
копигольдеров
ний, в акрах
копигольда
31
8,2
5663,8
24,0
150 акров в среде массы крестьян - держателей на праве манора.
И действительно, земельные владения некоторых таких держате-
лей-”крестьян” просто-таки поражают воображение. Так, Джон
Баберсток из манора Flamston имел 302 акра, Ральф Даниел и Ри¬
чард Фитц из манора Chilmark - соответственно 202,25 и 251 акр,
Генри Шергоулд из манора Broad Chalk - 229 акров. Этот список
можно было бы продолжить, но сейчас важнее другое. Важно при¬
знать, что подобного рода держания действительно не могут быть
отнесены к держаниям крестьянского типа как хозяйства, явно вы¬
ходящие за рамки самого представления о крестьянстве - классе
так или иначе феодально подчиненном и эксплуатируемом, равно
как и о крестьянском хозяйстве, основанном на труде крестьянской
семьи. Все это держания, приближавшиеся по своим размерам к
мелким манорам и функционировавшие на основе применения на¬
емного труда (скорее всего, труда все тех субдержателей, о возмож¬
ном существовании которых мы уже упоминали выше), свидетель¬
ствовали о наличии отчетливо выраженного “эксплуататорского
элемента” в среде копигольдеров юго-восточной части Уилтшира,
где и были расположены владения графов Пемброков. В самом де¬
ле, в руках 31 держателя находилось 5663,8 акра! В среднем на ка¬
ждого из них приходилось, таким образом, до 180 акров копиголь¬
да. Иными словами, речь идет о той прослойке копигольдеров,
представители которой в известной мере, возможно, и принадлежа¬
ли в прошлом к крестьянству, но, преуспев в хозяйственной дея¬
тельности, превратились по существу в мелких лендлордов, кото¬
рые, несомненно, обладали достаточными хозяйственными ресур¬
сами не только для того, чтобы получать коммерческую прибыль,
но и извлекать феодальную ренту, подобно лордам маноров, путем
сдачи земли субдержателям. Это была как раз та сельская аристо¬
кратия периода аграрной революции в Англии, которая еще не об¬
ладала дворянскими титулами, но была настолько привилегирован¬
ной по своему материальному положению, что породниться с кем-
нибудь из ее среды в те времена уже было подчас не зазорно и обед¬
невшим сельским джентльменам. Наши описи, конечно, не фикси¬
руют подобных случаев (они и не должны фиксировать их как до¬
кументы, призванные в основном “регистрировать” ренты и земли,
т.е. условия держаний), однако в литературе они описывались неод¬
нократно15.
Таблица 8
Держатели участков копигольда от 120 до 150 акров
Число держателей
% к числу копи¬
Площадь держаний,
% к площади копи¬
гольдеров
в акрах
гольда
14
3,7
1805
7,6
Обратимся теперь к группе держателей земельных участков бо¬
лее 120, но менее 150 акров. Придется условно назвать ее “промежу¬
точной” группой - промежуточной между группой копигольдеров
типа мелких манориальных лордов (хоть и без дворянских титулов)
и группой копигольдеров, которые отнесены к держателям кресть¬
янского типа (см. табл. 8).
Итак, в промежуточной группе оказалось 14 человек, что соста¬
вило 3,7% состава держателей, зафиксированных в описях в качест¬
ве копигольдеров. Интересно отметить то обстоятельство, что дер¬
жатели из состава этой группы оказались сосредоточены в тех же
самых, весьма немногочисленных, манорах, что и представители
группы держателей земельной площади от 120 до 150 акров. Это в
основном такие маноры, как Broad Chalk, Dinton and Teffont, Chilmark
and Ridge - наиболее крупные и населенные поместья владельческо¬
го комплекса, отличавшиеся несомненными коммерческими воз¬
можностями, что повышало притягательную силу копигольда этих
маноров в глазах предприимчивых людей. В этих манорах наши
14 держателей сосредоточили в своих руках площадь копигольда,
равную 1805 акрам - в среднем примерно по 130 акров на человека.
Теперь настала пора уточнить, насколько велик в целом был
“некрестьянский элемент” на крестьянском копигольде (см. табл. 9).
В итоге 62 “копигольдера-некрестьянина” сосредоточили в своих
руках более восьми с половиной тысяч акров земельной площади, за¬
фиксированной описями в качестве “обычной” земли, что составило
почти 37% общей площади копигольда Пемброков. Итак, более тре¬
ти держания по обычаю в их манорах оказалось к 30-м годам XVII в.
в руках некрестьянских (как с сословной, так и с социально-экономи¬
ческой точки зрения) элементов. Безусловно, это свидетельствовало
о важных процессах, происходивших в недрах крестьянского копи¬
гольда, причем, на мой взгляд, не столько об интенсивном проникно¬
вении на его площадь дворян или горожан, сколько о “размывании”
его ядра за счет отчетливой внутренней дифференциации самих кре-
стьян-держателей, которая вела, в частности, к образованию вышед¬
шей из крестьянской среды верхушки, представители которой “содер¬
жали” свои хозяйства явно на коммерческой основе.
Что касается копигольдеров собственно крестьянского типа, то
их, за вычетом вышеупомянутых, осталось 314 человек. В их руках
я насчитала 14 860,8 акра земельной площади, т.е. лишь 63,1% об-
773
Таблица 9
Некрестьянский копигольд в Уилтшире 30-х годов XVII века
Категории
Численность,
человек
% к общей чис¬
ленности копи¬
гольдеров
Площадь, в
акрах
% к общей
площади
копигольда
Дворяне на
копигольде
6
1,6
737,5
3
Горожане на
копигольде
11
2,9
485,4
2,2
Держатели от
120 до 150 акр.
14
3,7
1805
7,6
Держатели
свыше 150
акров
31
8,2
5633,8
24
Итого:
62
17
8691,7
36,9
щей площади копигольда. Этот факт, свидетельствующий о том, что
крестьянам-копигольдерам фактически уже не принадлежала тре¬
тья часть земли, зафиксированной в описях в качестве держания по
обычаю манора, заслуживает внимания. В нем, с одной стороны, от¬
разился итог борьбы за землю в манорах юго-западной Англии ме¬
жду заинтересованными в ней прослойками общества, с другой -
стержневая линия этой борьбы, которую в нашей литературе тради¬
ционно связывают с огораживаниями и их последствиями для кре¬
стьянства. Однако анализ наших манориальных описей показывает,
что в некоторых регионах Англии периода аграрной революции
огораживания играли далеко не решающую роль, были незначи¬
тельными и не имели в качестве последствий массовых эвикций и де¬
популяции населения, характерных, пожалуй, лишь для центральной
части страны16. Так, на юго-западе старны огораживания были эпи¬
зодическими, носили ограниченный, “внутренний”, характер; пло¬
щадь огороженных участков в различных манорах колебалась, сог¬
ласно нашим данным, между 3 и 6% пахоты.
Неизмеримо большей угрозой для стабильности крестьянского
землевладения являлся процесс постепенного вытеснения трудовых
крестьянских семейств с копигольдерских держаний, внедрение на
эти держания представителей тех общественных прослоек, которые
не стремились крестьянствовать на этой земле, а хотели превратить
ее в источник рентных доходов (сдавая субдержателям) или коммер¬
ческой прибыли (применяя труд наемных рабочих, зачастую из чис¬
ла тех же субдержателей). Обычно это “внедрение” происходило в
тот момент, когда сроки крестьянского держания истекали, а лорд
манора, нарушая обычай, требовал при реверсии после смерти дер¬
жателя (или просто в момент смены копий) столь высокий вступной
774
файн, в десятки, а иногда, как мы увидим далее, и в сотни раз превы¬
шающий установленные обычаем размеры, что “принимающий” зе¬
млю в курии был вынужден отказываться от нее. Тогда-то и появ¬
лялся толстосум, для которого никакой файн не был чрезмерным.
Им мог быть дворянин или купец из ближайшего (или отдаленного)
города, но чаще всего - сосед-богатей, собиравший землю в манорах
и не гнушавшийся тем, чтобы лишить средств к существованию сво¬
его же, в недавнем прошлом, брата-крестьянина. Вот эта-то угроза,
связанная с фактором повышения файнов за допуск при смене ко¬
пий, неизмеримо более реальная по сравнению с огораживаниями
той поры, оставалась почти незамеченной не только современника¬
ми этого процесса (например, авторами анонимных памфлетов, на¬
правленными против огораживаний), но и историками.
И в самом деле, на первый взгляд, традиционные устои англий¬
ской деревни, казалось бы, не претерпевали деформации: ведь “не¬
крестьянский элемент” действительно, как правило, внедрялся в
крестьянский копигольд в рамках манориального обычая (при сме¬
не копий, во время установленной обычаем реверсии), а не напере¬
кор ему. Однако по сути это был процесс скрытого, неявного обез¬
земеливания английского крестьянства, узурпации его держатель-
ских прав так называемыми мирными средствами, применяемыми в
рамках манориального обычая (при реверсиях), но в то же время
средствами, ломавшими этот обычай (ведь, согласно ему, размер
файна не должен был превышать двухгодичного дохода с земли).
Эта “скрытая” и потому еще более “изощренная” экспроприация ан¬
глийского крестьянства не оставалась, естественно, незамеченной
самим крестьянством, той страдающей стороной, которую разоряли
непомерные файны, являвшиеся, повторю, куда более мощным фа¬
ктором экспроприации (во всяком случае, на юго-западе Англии),
чем процесс огораживаний.
Начиная с середины XVI в. то и дело раздавались жалобы на
“ненасытных волков”, “чужаков”, которые своим согласием выпла¬
чивать высокие файны лишали крестьян их земельных участков, со¬
бирали в своих руках сразу по несколько дворов, между тем как бед¬
ные крестьяне не могли найти ни одного17. Однако на “массовом”
уровне крестьянских петиций и жалоб этот процесс остается, к со¬
жалению, до сих пор практически неизученным. Наши же источни¬
ки как бы подводят практический итог этому процессу, и итог до¬
вольно печальный для судеб крестьянского землепользования. Не¬
сомненно, положить предел этому процессу можно было бы лишь
превращением копигольда в свободное держание на общем праве,
что сделало бы процесс распоряжения наделами со стороны самого
крестьянства независимым от воли лорда.
Вернемся, однако, к анализируемым описям и посмотрим, на¬
сколько интенсивным, особенно в свете обрисованной выше тенден¬
ции, был процесс внутренней дифференциации в среде копигольде-
775
Таблица 10
Дифференциация копигольдеров крестьянского типа
Площадь копи¬
гольда, в акрах
Число держа¬
телей
%
Общая пло¬
щадь, в акрах
%
90-120
39
12,4
4252,3
28,6
60-89
66
21,4
4967,2
33,4
45-59
50
15,6
2975,2
20,0
30-44
30
9,5
950,2
6,4
15-29
47
15,0
1436,2
9,7
7-14
10
3,2
97,7
0,7
ниже 7
72
22,9
182,0
1,2
Итого:
314
100
14860,8
100
ров крестьянского типа. Согласно упомянутым выше принципам
классификации крестьянства, разделим всю совокупность крестьян¬
ских держаний на несколько категорий (см. в табл. 10).
Данные табл. 10 достаточно любопытны. Обращает на себя вни¬
мание довольно яркая, подчас двукратная, диспропорция между чис¬
ленностью держателей первых трех, наиболее зажиточных, катего¬
рий крестьянства и размерами находившейся в их хозяйственном
распоряжении площади. Действительно, скажем, наиболее зажиточ¬
ная крестьянская верхушка, держатели участков в 90-120 акров, со¬
ставляя в массе копигольдеров крестьянского типа 12,4%, сосредо¬
точила в своих руках чуть ли не треть (28,6%) земельной площади.
Представители категории держателей участков размерами от 60 до
89 акров (немногим более 20%) хозяйствовали на площади, в про¬
центном отношении составлявшей уже более трети крестьянского
копигольда (33,4%). Площадь, сосредоточенная в руках следующей
категории держателей - крестьян, также превышала их процентное
отношение к общей численности копигольдеров. “Перелом” в этом
смысле наступает в разряде держаний площадью менее 44 акров.
Здесь диспропорция между удельным весом численности держате¬
лей и удельным весом земельной площади, сосредоточенной в их ру¬
ках, становится менее заметной, но снова возрастает по мере при¬
ближения к наименее обеспеченным землей держателям. Однако
это уже диспропорция иного рода: удельный вес земельной площади
в данном случае, напротив, ниже удельного веса численности держа¬
телей. Так, 72 коттера, составляя в общих “рядах” копигольдеров-
крестьян 22,9%, вели свои мизерные хозяйства на площади, в сово¬
купности составляющей лишь 182 акра (1,2%). В среднем один такой
держатель “хозяйствовал” на участке всего в два с половиной акра!
Итак, основываясь на анализе наших описей, следует подчерк¬
нуть самый факт обладания зажиточной верхушкой более чем поло¬
виной всей площади крестьянского копигольда. Владельцы более
776
двух виргат земли составляли в манорах Пемброков более трети
(33,8%) общей численности крестьян-копигольдеров, сосредоточив
в своих руках земельную площадь, достигавшую 62% указанного ви¬
да держания. “Типичное” крестьянство, держатели от одной до двух
виргат, составляло в манорах Пемброков около четверти держате¬
лей - его представители хозяйствовали на площади земли, в про¬
центном отношении практически соответствовавшей указанному
удельному весу численности данной категории (26,4%). Чуть более
40% составили держатели участков ниже 30 акров; в их руках нахо¬
дилось, однако, всего немногим более 10% земельной площади. Од¬
нако собственно крестьянской бедноты (коттеров) в рамках пред¬
ставителей последнего из указанных имущественных разрядов кре¬
стьянства было не так уж и много: всего - 22,9%. В этом смысле на¬
ши данные отклоняются от данных, полученных на основе обработ¬
ки других регионов Англии, где прослойка безземельных и малозе¬
мельных держателей в среднем колеблется от 40 до 45 %18.
Чем же объяснить некоторое противоречие наших данных с из¬
вестными наблюдениями в этой области? Что скрывается за доста¬
точно необычным преобладанием зажиточных слоев крестьян-ко¬
пигольдеров? Чем объясняется не очень значительный удельный
вес малоземельных прослоек держателей?
Думается, что в наших источниках речь идет по преимуществу о
держателях первой руки от лорда. Видимо, перед нами в большей
степени формально-юридическая, а не подлинно экономическая
картина владельческого комплекса. Иными словами, именно так
выглядела английская деревня сквозь призму манориальных прото¬
колов, составителей которых в общем не интересовало, как сданные
по копиям держания использовались их владельцами. У нас, таким
образом, еще раз появился повод вспомнить о том, что в наших опи¬
сях, вероятно, опущена большая часть слоя субдержателей, которые
не были плательщиками рент, а следовательно, не являлись и объ¬
ектами опеки со стороны манориальной администрации, и прежде
всего в смысле отсутствия у нее стимулов для их фиксации в мано¬
риальных описях. В этом предположении меня укрепляет и то об¬
стоятельство, что столь мощный слой зажиточного крестьянства
вряд ли мог обойтись при ведении своего хозяйства силами тех ма¬
лоземельных, которые были зафиксированы в описях.
Обратимся теперь к вопросу о сроках копигольда в 17 манорах
Пемброков в 30-е годы XVII в. Анализ данных описей по этому во¬
просу приводит к заключению о наличии здесь в указанное время
наследственного копигольда - явление, с которым мы не сталкива¬
лись, работая с материалами описей, относящихся к 60-м годам
XVI в. Следы наследственного копигольда обнаруживаются в че¬
тырех из 17 маноров. В маноре Broad Chalk он составлял 6,8% об¬
щей площади копигольда, в маноре Bulbridge - 5,3, в маноре
Wylye - 18,5, а в маноре Bishopstone - 43,3%. В целом же наследст¬
777
венным копигольдом владели, согласно нашим наблюдениям, не
так уж много обычных держателей, зафиксированных описями; их
было всего 14 человек, или 3,7% общего количества. Однако они
сосредоточили в своих руках целых 1275 акров (5,4%) земли: на од¬
ного такого держателя “приходилось” в среднем, таким образом,
не менее 90 акров.
Посмотрим, кто был в числе этих счастливых держателей,
обладаших “вечным”, наследственным копигольдом. Среди них -
это действительно главным образом владельцы значительных
земельных наделов: в маноре Broad Chalk, например, вдовы Джо¬
ан Лоз, (119 акров земли) и Мэри Биддлкомб (75,5 акра копи¬
гольда). В маноре Bishopstone Вильям Кларк хозяйствовал на
площади, равной 60 акрам, а Вильям Спринг - на 85,25 акра. Ни¬
коласу и Джону Поттикари в маноре Wylye копигольд достался
по наследству от их отца Джона Поттикари в 54 акра. Вильям
Арунделл из того же манора со своей семьей обрабатывал уча¬
сток копигольда в 112 акров, перешедший к нему также по на¬
следству от отца.
Таким образом, мы видим, что наследственный характер
обычного держания, выражавший в значительной степени его
юридическую привилегированность, в исследуемых нами манорах
был очень часто присущ держаниям, и без того достаточно обес¬
печенным в хозяйственном отношении, т.е. держаниям, владель¬
цы которых могли гарантировать себе экономическую самостоя¬
тельность. Это кстати еще раз подтверждает положение, выска¬
занное в свое время А.Н. Савиным: манориальный обычай в от¬
дельных приходах и манорах Англии зачастую складывался “в не¬
выгодную для беднейших крестьян сторону”19, по существу закре¬
пляя их бесправное юридическое положение, которое, как прави¬
ло, соответствовало незначительной экономической обеспечен¬
ности их держаний.
А преобладающая масса копигольдеров в манорах Пемброков
держала “срочный” копигольд, т. е. копигольд сроком от одной до
трех “жизней”20. Из табл. 11 видно, что в исследуемых манорах в 30-
е годы XVII в., в отличие от середины XVI в., преобладали держания
сроком не на одну, а на три “жизни”, составлявшие по площади
46,4%, а по численности обладателей такого вида копигольда 52,6%.
Удельный вес копигольда сроком на две и особенно на одну “жизнь”
был значительно ниже.
Здесь мы опять сталкиваемся с довольно-таки труднообъясни¬
мым и совсем нехарактерным для периода аграрной революции яв¬
лением. Оказывается, что вопреки “общеанглийской” тенденции
этого времени к сокращению манориальными лордами сроков
обычных держаний в манорах Пемброков эти сроки, напротив, не¬
сколько возрастают (оставаясь, конечно же, также небольшими -
насколько кратковременными могли в принципе быть срочные дер-
778
Таблица 11
Сроки копигольда
Копигольд
Численность,
человек
%
Площадь, в
акрах
%
На три “жизни”
198
52,6
10939
46,4
На две “жизни”
ИЗ
30,0
8540
36,2
На одну “жизнь”
51
13,7
2797
12,0
Наследственный
14
3,7
1276,5
5,4
Итого:
376
100
23552,5
100
жания). Во всяком случае, держание на три “жизни”, исчисляемое
сроком в 21 год, было в три раза продолжительнее держания сроком
на одну “жизнь” (или семь лет), а именно такого рода держания, как
мы помним, были в наибольшей степени распространены в Уилт¬
шире в середине XVI в.
Чем же все-таки можно было бы попытаться объяснить эту
явно проявившуюся тенденцию к возрастанию сроков копигольда
(о ее наличии, несомненно, свидетельствует и появление к 30-м
годам XVII в. наследственного, наиболее привилегированного,
копигольда)?
Ответить на этот вопрос без привлечения таких источников,
как протоколы манориальных курий (в которых как раз и могли
бы быть зафиксированы причины подобного рода явлений), до¬
вольно трудно, а протоколы курий маноров Пемброков, к сожа¬
лению, нам недоступны; я даже не знаю наверное, существовали
ли они в природе21. Все, что можно было бы предположить в свя¬
зи с интересующим нас сюжетом, состоит в следующем. Возмож¬
но, сроки копигольда в течение тех семи десятков лет, что разде¬
ляют две группы описей, постепенно увеличивались именно по
той причине, что в наших манорах за этот период возросло коли¬
чество крупных крестьянских держаний, которыми владели пред¬
ставители зажиточной крестьянской верхушки, чье хозяйствен¬
ное положение было обрисовано выше. И действительно, почти
все они держат копигольд на срок трех “жизней”, хотя иногда яв¬
ляются даже владельцами наследственного копигольда. Очевид¬
но, манориальная администрация в какой-то степени была выну¬
ждена идти на уступки в определении сроков держаний этим
“крепким хозяевам”, будучи заинтересованной в денежных посту¬
плениях в манориальный бюджет с их участков. Конечно же, по¬
кровительственное, “разрешающее”, участие администрации не
могло простираться так далеко, чтобы в период бурных измене¬
ний в хозяйственном строе позволить повсеместно “учредить” на¬
следственный копигольд. Однако копигольд на три “жизни”, оче-
779
видно, был вполне приемлем, как и в большинстве регионов стра¬
ны, для более или менее нормального хозяйственного функцио¬
нирования маноров Пемброков.
До сих пор мы рассматривали сроки копигольдерских держаний
почти безотносительно к социально-экономическому статусу дер¬
жателей. Чтобы проверить некоторые из наших предположений,
попытаемся вычленить из числа указанных держателей собственно
крестьян-копигольдеров (см. табл. 12). Результаты этой попытки
свидетельствуют, что число собственно крестьян-держателей копи¬
гольда сроком на три “жизни” составляет 163 человека (51,9% обще¬
го числа держателей крестьянского типа); они имели в своем распо¬
ряжении 36,7% площади крестьянского копигольда. Следовательно,
остальные 35 держателей с таким же сроком держания, сосредото¬
чивших в своих руках 5491 акр земельной площади (10939-5448 =
5491), что составляло в среднем более 156 акров на одного держате¬
ля, могут быть отнесены нами к зажиточным хозяевам, к числу
крупной “крестьянской аристократии”. Справедливости ради стоит
отметить, что в состав этих 35 человек входили и два джентльмена,
которые в своем неудержимом стремлении к обогащению не гнуша¬
лись хозяйствовать не на наследственном, а на срочном копигольде.
Количество крестьян - держателей копигольда сроком на две
“жизни”, как мы видим, составило 94 (или около 30%) общего числа
держателей крестьянского типа, сосредоточивших в своих руках
43,3% площади обычного держания. Что касается держателей копи¬
гольда сроком на одну “жизнь”, то число таких крестьян оказалось
не намного ниже соответствующего количества держателей на та¬
кой же срок из числа привилегированной деревенской аристокра¬
тии, дворян и горожан на копигольде. Среди крестьян, державших
копигольд на одну “жизнь”, как выясняется, было всего шесть чело¬
век, “привилегированных” в экономическом смысле (51-45 = 6) - в
среднем на каждого из них приходилось по 137 акров земельной пло¬
щади (2797-1973,6 = 823,4; 823,4:6 = 137,2).
Наследственный копигольд заслуживает особого внимания.
Среди держателей этого вида оказалось всего два “привилегирован¬
ных” крестьянина, которые, однако, сосредоточили в своих руках
281,5 акра земли и тем самым способствовали “уменьшению” пло¬
щади наследственных держаний собственно крестьян-копигольде¬
ров до 993,8 акра (6,7% общей площади крестьянского копигольда).
Очевидно, что основная часть наследственных копигольдеров, как
показывают наши наблюдения, представляла собой верхушку дер¬
жателей крестьянского типа22, и лишь некоторые относились к
группе, которую мы условно назвали “промежуточной”.
Таким образом, мы не будем далеки от истины, если подчерк¬
нем, что наследственный характер копигольда был все же при¬
сущ в большей степени истинно крестьянским по своему юриди¬
ческому статусу держаниям, причем держаниям, уже в доста-
780
Таблица 12
Сроки крестьянского копигольда
Копигольд
Число держа¬
телей, человек
%
1—
Площадь, в ! Су
акрах
На три “жизни”
163
51,9
5448,0
36,7
На две “жизни”
94
29,9
6444,0
43,3
На одну “жизнь”
45
14,3
1973,6
13,3
Наследственный
12
3,8
993,8
6,7
Итого
314
100
14860,8
100
точной степени обеспеченным с материальной точки зрения.
Что касается держаний на сроки “жизней”, то наиболее краткие
сроки держаний, на одну “жизнь”, позволявшие лордам наиболее
динамично “расправляться” с крестьянами путем инициации эвик¬
ций при смене копий, были присущи держаниям, наименее обес¬
печенным с социально-экономической точки зрения (в среднем
на одного такого держателя приходилось всего немногим более
40 акров); назначение типичных сроков держаний “на три жизни”
в эпоху аграрной революции, имело, очевидно, своего рода “по¬
ощряющий” оттенок, так как “присваивалось” администрацией
наиболее зажиточным элементам в маноре. Срочный характер
держаний в указанное время уже четко дифференцировался. Ду¬
мается, что истинным бичом английских земледельцев могли
быть (а в манорах юга-запада страны и были) уже держания не
на три “жизни”, как принято считать традиционно, а на одну
“жизнь”.
Перейдем далее к анализу такого вопроса, как рентные от¬
ношения. Вполне понятно, что проблема ренты копигольдеров,
тем более в период аграрного переворота, представляет собой
сюжет первостепенной важности. Именно уровень рент являлся
выражением соотношения владельческих прав на землю между
лордом и держателем: если он был относительно низким и к то¬
му же длительное время стабильным, то это служило свидетель¬
ством укрепления держательских прав на землю. Относительно
высокий уровень рент свидетельствовал, как известно, о край¬
нем бесправии держателей в их отношениях с манориальными
лордами.
Начнем анализ этой интересной проблемы с исследования тако¬
го малоизученного в литературе вопроса как уровень держатель¬
ских рент за единицу площади обычного держания. В свое время
Р.Г. Тоуни и Э. Керридж, частично исследовавшие манориальные
описи Пемброков, обошли молчанием эти любопытные сюжеты23.
В табл. 13 представлены данные о средних размерах ренты за акр и
781
Таблица 13
Средняя рента за единицу площади копигольда
Название манора
Средняя рента за акр ко¬
пигольда, в пенсах
Средняя рента за виргату
копигольда, в шиллингах
Bulbridge
5,00
12,50
Broad Chalke
2,40
6,00
Dinton and Teffont
2,46
6,20
Fovant
4,80
8,70
Fuggleston
2,70
6,70
Nehterhampton
4,90
12,40
Stanton Bernard
2,80
7,00
Stock Farting
3,60
9,00
West Oveton
2,25
5,60
Wilton
Нет копигольда
Нет копигольда
Wylye
3,60
9,00 ■
Olvediston
2,90
7,25
Burford
3,60
9,00
Bishopston
3,08
7,70
Chilmark and Ridge
2,80
7,00
Flamston
3,70
9,50
Burcombe
2,30
5,70
В среднем но 127 ма¬
3,30
8,30
норам
виргату копигольда в каждом из маноров владельческого комплек¬
са. Из нее видно, что данные маноры характеризуются относитель¬
но высоким средним уровнем ренты за акр, а следовательно, и вир¬
гату копигольда. Рента в 3,3 пенса за акр обычного держания
(8,3 шиллинга за виргату) свидетельствовала о не очень-то благопо¬
лучном положении копигольдеров в целом, даже если иметь в виду
только этот критерий их материальной обеспеченности и не прини¬
мать во внимание высоты файнов за допуск к держанию24.
В целом, конечно, нельзя не отметить достаточную пестроту
размеров рент за единицу площади в отдельных манорах. Так, доста¬
точно сравнить ренту за виргату в манорах Bulbridge (12,5 s/акр.) или
Netherhampton (12,4 s/акр.) с тем же “показателем” в манорах West
Overton (5,6 s/акр.), Burcombe (5,7 s/акр.) или других, чтобы понять,
что в ряде маноров рента за единицу площади как минимум в два
раза превышала соответствующий уровень ренты в большей части
из них. Чем могли определяться такого рода колебания уровня рен¬
ты в различных манорах, принадлежавших одному и тому же лорду?
Думаю, что ссылка лишь на различия сложившихся в них обычаев,
которыми эти ренты регулировались, будет явно недостаточной для
объяснения этого феномена, поскольку все равно возникает вопрос:
почему в одних манорах обычай оказывался более “благоприят¬
ным” для крестьян, чем в других?
782
В сущности здесь возможно лишь одно объяснение. По всей ви¬
димости, нужно иметь в виду экономические потенции одной и той
же единицы земельной площади в разных манорах. Скажем, в мано¬
рах, обладавших собственным маленьким рынком или расположен¬
ных недалеко от рыночных центров, стоимость одного акра земли
могла быть более высокой, чем в манорах, расположенных на пери¬
ферии. Чтобы рассмотреть вопрос о дифференциации маноров сог¬
ласно критерию их экономических возможностей, сопоставить сред¬
нюю высоту ежегодных обычных рент с виргаты копигольда, выра¬
женной в шиллингах, со средней годовой стоимостью той же едини¬
цы земельной площади, выраженной в фунтах (см. табл. 14). Разли¬
чия в высоте стоимости виргаты и ренты, взимаемой с нее, уже на¬
водят на мысль о явной диспропорции между ними (рентой и стоимо¬
стью). Лишь в трех случаях, в частности в манорах Burcombe, West
Overton, Chilmark and Ridge, низкий уровень ежегодных копиголь-
дерских рент соответствовал относительно низкому уровню стоимо¬
сти копигольдерского держания, да и то кратность между этими ве¬
личинами, как следует из табл. 14, колебалась между цифрами 14 и
17. В других же манорах разрыв между интересующими нас величи¬
нами был еще более значительным, достигая в маноре Broad Chalk
цифры 102! В целом же по комплексу маноров, как можно убедить¬
ся после проведения простейших подсчетов на основании цифровых
данных табл. 15, средняя стоимость виргаты копигольда превышала
среднюю ренту с той же единицы площади без малого в 20 раз25.
Как объяснить подобного рода пестроту, свидетельствующую
об отсутствии тесной связи между размерами рент и стоимостью зе¬
мли? Почему при всей основательности рентных поступлений с ко¬
пигольда в манориальный бюджет уровень рент был все же значи¬
тельно ниже стоимости держаний на обычном праве?
Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, обратим вни¬
мание на практическое значение термина “worth”, которым манори-
альные клерки обозначали реальный годовой доход, поступавший с
крестьянского держания26. Уровень стоимости, зафиксированный в
наших описях для каждого крестьянского хозяйства, и не мог быть
ниже ренты (в противном случае хозяйство было бы нерентабель¬
ным, а манориальные лорды при всем своем “посягательстве” на
крестьянские права все же стремились обеспечить хотя бы простое
его воспроизводство). Значение приписки “worth” в практической
жизни манориального мира, по всей видимости, состояло в том, что,
исходя из ее величины, манориальные лорды могли назначать рен¬
ты, а главным образам, файны при смене копий. Вступные файны, в
свою очередь, как удалось установить, намного превышали стои¬
мость рент (в среднем по комплексу в 7-8 раз). Это делалось с тем,
чтобы, как мы уже знаем, компенсировать убытки лорда, связанные
с неподвижностью годовой ренты (она была фиксирована обычаем
и оставалось из года в год неизменной в течение всего срока обыч-
783
Таблица 14
Рента и стоимость виргаты копигольда
Название манора
Средняя рента за виргату
копигольда, в шиллингах
Средняя стоимость виргаты
копигольда, в фунтах
Bulbridge
12,50
Дефект в описи
Broad Chalke
6,00
30,7
Dinton and Teffont
6,20
18,8
Fovant
8,70
5,2
Fuggleston
6,70
7,5
Netherhampton
12,40
4,1
Stanton Bernard
7,00
7,8
Stock Farting
9,00
5,3
West Overton
5,60
4,8
Wilton
Нет копигольда
Нет копигольда
Wylye
9,00
5,7
Olvediston
7,25
4,0
Barford
9,00
5,6
Bishopston
7,70
Дефект в описи
Chilmark and Ridge
7,00
5,0
Flamston
9,50
6,0
Burcombe
5,70
4,5
В среднем по 17 ма¬
8,30
8,2
норам
ного держания), однако все же с таким расчетом, чтобы соблюдать
элементарные условия относительно “нормального” экономическо¬
го функционирования крестьянского хозяйства, которое являлось
основой жизнедеятельности всего владельческого комплекса.
Попытаемся теперь ответить на вопрос, чем были вызваны на¬
блюдаемые нами выше колебания (от манора к манору) ежегодной
обычной ренты. Рента копигольдеров могла быть повышена в тех
случаях, когда речь шла о сравнительно новом копигольде, т.е. о
сдаче лордом держания в копигольд не в XIV-XV вв., когда конъ¬
юнктура рент складывалась в пользу держателей27, а в XVI в., когда
эта конъюнктура в период значительных социально-экономиче¬
ских изменений свидетельствовала о явном приоритете интересов
лендлорда.
Поскольку у нас нет прямых и полных, зафиксированных мано-
риальными клерками, данных о времени образования копигольда в
изучаемых манорах, нам остается предположить28, что в указанных
колебаниях уровней ренты по манорам и частичной диспропорции
между их размерами и высотой стоимости виргаты копигольда отра¬
зился факт разновременности образования последнего в каждом из
них. Чем позднее в том или ином маноре возникала традиция копи¬
гольда, тем выше должен был быть относительный уровень ренты с
единицы держания.
784
Таблица 15
Средний уровень ренты за акр копигольда
у держателей различного имущественного положения
Категории, в акрах
Рента за акр, в пенсах
Свыше 150
2.50
2,48
2,60
3,30
3,20
3,60
3,58
4.50
20,80
120-149
90-119
60-89
45-59
30-44
15-29
7-14
Ниже 7
Однако в данном положении еще не заключается вся истина.
Ключ к выявленной нами пестроте рент держателей по обычаю
можно обнаружить также и в характере социально-имущественной
дифференциации держателей. Ведь давно известно, что крупные
держатели, как правило, платили за единицу площади относительно
меньшую ренту, чем держатели мелких наделов. Чтобы проверить
это допущение в нашем случае, посмотрим на вычисленную по от¬
дельным имущественным категориям ренту копигольдеров кресть¬
янского типа за акр земли (см. табл. 15).
Ее данные свидетельствуют о том, что акр в руках зажиточных
копигольдеров и держателей - “крестьян” типа мелких вотчинников
облагался рентой, значительно более низкой в сравнении с рентой
за тот же акр в руках мелких и мельчайших держателей. И действи¬
тельно, достаточно сопоставить ренту в 2,5 пенса за акр копигольда
для держателей, владевших свыше 150 акрами земли, с рентой в
20,8 пенса за акр для держателей менее 7 акров, чтобы наше пред¬
положение полностью подтвердилось. О зависимости высоты ренты
с копигольда как от времени его образования, так и от его размеров
свидетельствует, например, тот простой факт, что, как мы уже упо¬
минали, копигольд манора Bulbridge, характеризующийся, пожалуй,
самым высоким уровнем средних рент, представлял собой по сути
ньюгольд, и к тому же его держатели были преимущественно пред¬
ставлены в этом маноре малоземельными крестьянами.
Чтобы анализ рент копигольдеров в наших манорах выглядел
завершенным, обратимся к вопросу о файнах за допуск к держанию
в том их виде, как они были зафиксированы в манориальных описях
30-х годов XVII в. Мы уже не раз упоминали о том, что файн был
своеобразным орудием в руках лорда, которое использовалось для
того, чтобы иметь возможность “одномоментно” восполнить весь
тот ущерб, который наносила манориальному бюджету малая под¬
вижность ежегодных рент, фиксированных обычаем. Об этом сви-
785
Таблица 16
Соотношение обычных рент и вступных финнов копигольдеров
Название манора
Сумма рент, в фун¬
тах
Сумма файнов, в
фунтах
Кратность
Bulbridge
2
Нет данных
_
Broad Chalk
50,4
2853
56,7
Dinton and Teffont
25,8
2708,6
104,9
Fovant
21,6
584,3
27,0
Fuggleston
14,5
604,6
41,6
Netherhampton
26,2
595,0
22,9
Stanton Bernard
21,2
943,0
44,5
Stock Farting
11,5
520,6
45,2
West Overton
7,4
440,0
58,6
Wilton
Нет данных
Нет данных
-
Wylye
18,3
697,1
38,7
Olvediston
8,3
259,3
31,2
Barford
19,6
502,3
25.6
Bishopston
16,0
3,1
5,3 (файн<ренты)
Chilmark and Ridge
33,9
1076,9
31,7
Flamston
5,1
131,0
26,2
Burcombe
15,5
647,5
43,1
В среднем по 17
манорам
296,5
12 566,3
42,4
детельствует табл. 16. Из нее явствует, что превышение сумм фай-
нов над годичной рентой достигает зачастую многих десятков раз.
По всему комплексу маноров это превышение составило цифру
42,4 - величина, прямо сказать, впечатляющая. Но в отдельных ма¬
норах это превышение было еще большим. Так, в маноре Stanton
Bernard указанная величина составила цифру 44,5, в Stock Farting -
45,2, а в маноре Dinton and Teffont - 104,9!
Кстати и в этом случае мы также сталкиваемся с вопросом: в
чем причина подобного несоответствия между размерами рент и
файнов в различных манорах? В остающимся нам неизвестным эко¬
номическом значении того или иного манора, а следовательно, и ко¬
пигольда в нем; в специфическом соотношении крупных и мелких
держаний на копигольде либо в разновременности его образования?
По крайней мере одно из этих предположений мы можем рас¬
смотреть чуть подробнее. В табл. 17 приведены усредненные дан¬
ные о соотношении размеров рент и файнов у крестьян различных
социально-экономических категорий по всему манориальному ком¬
плексу. Эти данные свидетельствуют о том, что среди зажиточного
крестьянства (держателей более полутора виргат земли) кратность
превышения суммы файнов над рентой в среднем равнялась 44. В
среде обладателей от одной до полутора виргаты эта цифра была
несколько ниже и составляла 39,5. Наибольший же разрыв в у казан-
786
Таблица 17
Соотношение рент и финнов для различных категорий крестьянства
Размеры держания, в
акрах
Средний файн, в
фунтах
Средняя рента, в
фунтах
Кратность
90-119
58,5
1,5
39,0
60-89
42,1
0,9
46,7
45-59
32,5
0,7
46,4
30-44
17,5
0,5
35,0
15-29
17,5
0,4
43,7
7-14
17,1
0,2
85,5
Ниже 7
3,5
0,2
17,5
ных величинах наблюдался в среде бедного и беднейшего крестьян¬
ства. В среднем у этих категорий держателей земельных участков не
свыше 15 акров файн превышал ренту в 51,5 раза. Следовательно, и
в этом случае мы сталкиваемся с обратно пропорциональной зави¬
симостью соотношения высоты рент и файнов от размеров держа¬
ний: чем меньше была площадь копигольда, тем относительно боль¬
ше была разница между высотой выплачиваемых рент и файнов.
“Странной” особенностью рентных обязательств периода аграр¬
ной революции в Англии является зафиксированное в источниках
этого времени наличие помимо денежных также натуральных и да¬
же отработочных рент! Следы “былого рабства” еще тяготели над
крестьянами, проявляясь в условиях их земельных держаний. В этой
связи мне хотелось бы привести некоторые примеры из описей на¬
ших маноров за 60-е годы XVI в., свидетельствующие с достаточной
отчетливостью о вилланском прошлом копигольда. Так, Иоган Кул
(Coole) держал по копии в маноре Broad Chalk, данной 10 мая в 33 год
правления Генриха VIII (около 1540 г.) один месуагий и две виргаты
земли. Он имел право выпаса в общинных угодьях восьми голов
крупного рогатого скота и 100 овец. Он пахал и засевал собственны¬
ми семенами земли, сданные лордом фирмарию (тип аренды), жал
один день, свозил убранный хлеб полдня и поставлял двух работни¬
ков для мытья овец и двух работников для их стрижки, которые во¬
зили шерсть до Вилтона. Он пахал один акр земли вместо ренты зер¬
ном. Денежная рента с этого держания равнялась 23 s.6d.29
В этом же маноре Томас Уайтмарш держал по копии, данной
27 ноября в 33 год правления короля Генриха VIII один месуагий и
две виргаты земли. Он доставлял фирмарию один бушель зерна, ли¬
бо пахал и сеял взамен этой повинности. Он пахал один акр на доме¬
не (!), мыл овец, пас стадо полдня, день косил, выплачивая при этом
денежную ренту 275 d.30
Интересно “распорядился” обычай с платежами крестьян мано¬
ра Stanton Bernard: 16 копигольдеров этого манора “поголовно” пла¬
тят идентичную комбинированную ренту: 11 пенсов + петух + кури-
787
ца. В целом же, согласно нашим подсчетам, произведенным на осно¬
ве указанных описей, в XVI в. отработочная рента была характерна
для 14,8% копигольдеров, натуральная - для 15,9%.
Что касается 30-х годов XVII столетия, то в и в указанное время
в манорах Пемброков, вопреки явной “общеанглийской” тенденции
перестройки рентных отношений на рыночный лад, сохранилось не¬
мало традиционных черт. По-прежнему продолжала существовать
натуральная рента зерном (пшеница, ячмень, овес), птицей (голуби,
каплуны), сеном, соломой, дровами. К сожалению, эти данные не
могут быть в полной мере статистически обработаны с точки зрения
общего объема этого вида рент по отдельным манорам, однако при¬
мечательно само их наличие в канун буржуазной революции. Всего
из 376 держателей, отмеченных описями в качестве копигольдеров,
натуральными рентами был обязан 41 человек (11%). Однако в от¬
дельных манорах удельный вес этих рент достигал 24% (Burcombe),
30% (Fugglestone) и даже 86% (Netherhampton)!
Далее, не последнюю роль в “списке” платежей, которыми ко¬
пигольдеры были обязаны манориальным лордам, играли гериоты
(heriots) - так назывались те поборы, которые взимали с крестьян¬
ского хозяйства после смерти держателя. Именно в гериотах в наи¬
большей степени сказывалось вилланское прошлое копигольда, так
как они символизировали власть лорда над имуществом крестьяни¬
на не только при его жизни, но даже и после смерти, т.е. по сути
власть над личным, человеческим статусом; словно бы господин, за¬
быв о Всевышнем, простирал свое могущество до грани между жиз¬
нью и смертью. В качестве гериота обычно требовали лучшую го¬
лову скота - страницы манориальных описей буквально испещрены
фразой: “as a heriot: the best beast” (“в качестве гериота: лучшее жи¬
вотное”). Таким образом, чтобы хозяйство крестьянина после смер¬
ти кормильца могло более или менее нормально функционировать,
лорд “соглашался” присваивать не всю его движимость, а только са¬
мую ценную часть ее. Обычно “лучшим животным” были лошадь
или корова, однако с бедняков охотно принимали также и овцу, и ко¬
зу. Гериоты были чрезвычайно распространены не только в
XIII-XIV вв., но и в XVI-XVII - так долго существовал этот знак сер-
важа. Так, в 30-е годы XVII в. в манорах Пемброков в Уилтшире ге¬
риоты выплачивали 65% (!) общего числа “зарегистрированных”
описями копигольдеров. Особенность выплаты гериотов в указан¬
ных владениях заключалась в том, что, видимо, в связи с развитием
там скотоводства, лорды не останавливались перед тем, чтобы тре¬
бовать, в нарушение обычая, не одну, а две, а иногда и три лучшие
головы скота. Правда, время вносило свои коррективы: в некото¬
рых случаях господину предоставлялось право выбора: получать ге-
риот натурой либо деньгами. Так, например, в маноре Stanton
Bernard, где указанная особенность проявилась наиболее ярко, дер¬
жатели двух виргат (а таких там было большинство) платили за две
788
виргаты - две лучшие головы скота, либо 15 пенсов - за половину
виргаты (т.е. 60 пенсов за две)31.
Подведем, наконец, некоторые итоги. Думаю, что проделанную
работу можно рассматривать в качестве некоего эксперимента, по¬
ставленного с целью выяснить, как протекал процесс разрушения
мелкого крестьянского хозяйства в регионе, который традиционно
считался классическим с точки зрения устойчивости аграрных отно¬
шений.
Как показало проведенное исследование, “облик” копигольда -
этого наиболее массового вида крестьянского держания - в предре¬
волюционный период претерпел значительные изменения, для кото¬
рых в условиях классического средневековья, возможно, потребова¬
лось бы гораздо больше времени, чем те неполные три четверти ве¬
ка, которые разделяли земельные кадастры лордов Пемброков в
XVI-XVII вв. Эти изменения заключались в некотором возрастании
некрестьянских сословных элементов на земле копигольда - искон¬
но крестьянского вида землепользования, а также в усилении рас¬
слоения крестьянской деревни, “размывании” среднего слоя надель¬
ного крестьянства, что нашло свое выражение, с одной стороны, в
увеличении размеров землевладения наиболее обеспеченных его
слоев, а с другой - в уменьшении удельного веса землевладения бед¬
нейшего крестьянства при общем возрастании его численности. Не
последнюю роль в развитии аграрных отношений на юго-западе Ан¬
глии играла и “эволюция” с фригольдом, выражавшаяся в почти
полном намеренном уничтожении манориальными лордами свобод¬
ного держания и превращении его в более выгодные в экономиче¬
ском смысле копигольд и аренду, где ренты не носили символиче¬
ского характера, а были фиксированы обычаем или регулировались
рыночной конъюнктурой.
Добавим к сказанному, что особенность генезиса капитализма в
указанном регионе состояла еще и в том, что основная угроза для
крестьянства в процессе его обезземеливания заключалась не в дви¬
жении огораживаний, как было принято считать традиционно на ос¬
нове анализа положения дел в Центральной Англии с ее массовыми
эвикциями и депопуляцией населения, а в непомерном повышении
манориальными лордами файнов за допуск к держанию в момент
смены копий, что компенсировало лордам невыгодную для них ста¬
бильность обычных рент. Если раньше размеры файнов фиксирова¬
лись и охранялись манориальной юрисдикцией, то в период аграр¬
ной революции практика непомерного их повышения являлась в
сущности наиболее ярким показателем приоритета воли лорда над
обычаем манора, доказательством постепенного ослабления этого
обычая в деле защиты прав английского крестьянства.
Итак, основной путь развития капиталистических отношений в
уилтширской деревне предреволюционного периода пролегал под
покровом наиболее традиционной формы держания - копигольда,
789
территория которого не сокращалась за счет огораживаний и эвик¬
ций, а даже несколько расширялась за счет фригольда и подверга¬
лась достаточно кардинальной ломке за счет проникновения дво¬
рянских элементов, формирования мощного слоя зажиточного кре¬
стьянства, приближавшегося по своему имущественному положе¬
нию к мелким джентри, и сокращения землевладения среднего и
особенно мелкого крестьянства, разоряемого непомерными файна-
ми. Для массы копигольдеров, не защищенных, в отличие от свобод¬
ных держателей, общим правом Англии, этот путь, безусловно, оз¬
начал крестьянское парцеллярное бесправие, процесс постепенной
фактической узурпации их прав, причем еще задолго до революции.
1 Копигольд - основной (с XIII-XIV вв.) вид крестьянского держания в Англии.
В историографической традиции он определяется как “держание на воле лор¬
да и по обычаю манора”. Ныне это определение, весьма специфичное, пожа¬
луй, может вызвать некоторое недоумение как со стилистической точки зре¬
ния, так и с точки зрения его содержания. Однако я намеренно даю его в дан¬
ной статье именно в таком (единственно возможном) виде. Дело в том, что в
настоящее время это определение является некой формулой, устойчивым вы¬
ражением, утвердившимся в отечественной историографии начиная со времен
исследователей русской школы (работ А.Н. Савина, например) и перекочевав¬
шим в труды историков советского периода (в частности М.А. Барга). Оно ба¬
зируется на терминологии источников по манориальной истории и лексике со¬
чинений английских правоведов XV-XVII вв. Есть и еще один момент: по¬
скольку сейчас, к сожалению, налицо факт прохладного отношения к аграр¬
ной истории даже в рядах историков (ею мало занимаются, это не модно, она
считается чуть ли не анахронизмом и т.д.), а я как раз смею считать себя ее
приверженцем, то стараюсь пользоваться любой возможностью для того, что¬
бы в текстах специальных статей “прививать” старые (но ныне звучащие уже
почти непонятно), традиционные определения, относящиеся к миру англий¬
ского манора. Думаю, что это тем более важно сделать в издании, посвящен¬
ном Юрию Львовичу, который придавал аграрным штудиям особое значение
и сам занимался ими лучше многих. Должна сказать, что по-особому ценю
возможность опубликовать здесь свою статью - в знак признательности и ува¬
жения к его светлой памяти.
2 Survey of the Lands of William the First Earl of Pembroke. 1566-1567. Oxford, 1909;
Survey of the Manors of Philipp the First Earl of Pembroke and Montgomery. 1631-
1632 // Wiltshire Archaeological and Natural History Society. Records Branch. Vol. 9.
Devizes, 1953.
3 См.: Савин А.Н. Английская деревня в эпоху Тюдоров. М., 1903. С. 59.
4 Дело в том, что в англосаксонские времена (во времена существования гептар¬
хии) Уилтшир входил в состав Уэссекса, королевства, отличавшегося наи¬
большим удельным весом покоренного англосаксами кельтского населения
острова. Будучи в ходе англосаксонского завоевания оттесненным в западные
области острова, местное население сосредоточилось главным образом в ука¬
занном регионе, что создавало особенно благоприятные условия для сравни¬
тельно раннего установления отношений господства и подчинения. Оно рано
оказалось в положении зависимого и гораздо быстрее втягивалось в отноше¬
ния феодальной зависимости, чем масса пришлых англосаксов. Именно этим
790
обстоятельством объясняется тот факт, что на юго-западе Англии к моменту
составления Книги Страшного суда удельный вес рабов и полусвободных был
гораздо выше, чем в центральных и восточных графствах. Это обстоятельство
проливает свет на особенности аграрных распорядков в Уилтшире в
XVI-XVII вв., которые, хотя и претерпели значительную эволюцию на протя¬
жении средневековья, тем не менее не подверглись кардинальной ломке на¬
столько, чтобы она могла до неузнаваемости изменить характер аграрных от¬
ношений в этом графстве. См.: The Domesday Geography of South-West England /
Ed. H.C. Derby. Cambridge, 1957; Vinogradoff P. English Society in the XI century.
Oxford, 1908; Гуревич А.Я. Крестьянство юго-западной Англии в нормандский
период. М., 1950; Барг М.А. Исследования по истории английского феодализма
XI—XIII вв. М., 1962; Lennard R. Rural England. 1086-1135. Oxford,1959. Сравни:
Douglas D.C. The Social Structure of Medieval East Anglia. Oxford, 1927.
5 Численность фригольдеров по описям XVI в. составляла цифру 101.
6 5947,5 акра (22,9% общей площади) составляла аренда.
7 Отметим здесь специфику составления манориальных документов в Англии
периода средневековья и раннего нового времени, которая состояла в том,
что держатели копигольда, являвшиеся по сословному статусу крестьянами,
не “удостаивались” специальной отметки об этом в тексте описей. Такого ро¬
да отметки (приписки) можно наблюдать лишь рядом с именами лиц благо¬
родного происхождения, которые, вступая в держание на копигольде (неред¬
ко не насильственным путем, а в рамках манориального обычая, т.е. путем
оформления копии в курии), вероятно, в виде знаков особого отличия обозна¬
чались “сословно”.
8 См., например: Лавровский В.М. Проблемы исследования земельной собст¬
венности в Англии в XVII-XVIII вв. М., 1957; Винокурова М.В. Английское
крестьянство в канун буржуазной революции середины XVII в. М., 1992.
С. 114.
9 Kerridge Е. The Movement of Rent. 1540-1640 // EcHR. 2-d ser. Vol. 6, 1953; Ви¬
нокурова М.В. Указ. соч. C. 227-235.
10 Савин A.H. История одного восточного манора // Сб. статей в честь М.К. Лю-
бавского. Пг., 1917. С. 251-277; Он же. История двух маноров//ЖМНП. 1916.
№ 4. С. 199-238; Лавровский В.М. Указ. соч.
11 В качестве “рент” крестьяне-фригольдеры, как показывают наши источники,
могли преподносить лорду к празднику алую розу, охотничьего сокола, пару
перчаток или шпор, а то и зернышко перца. Иногда выплачивались и неболь¬
шие денежные взносы, исчисляемые пенсами.
12 Речь идет о тенденции практического исчезновения на протяжении XVII - на¬
чала XIX в. копигольда как копигольда крестьянского, о концентрации его в
конечном итоге в руках буржуазии и нового дворянства. См., например: Лав¬
ровский В.М. Парламентские огораживания общинных земель в Англии кон¬
ца XVIII - начала XIX в. М.; Л, 1940.
13 К сожалению, в таблице № 6 не представилось возможным привести данные
о структуре угодий каждого из “горожан-копигольдеров”; в ней помещены
суммарные данные по манорам, в то время как текст описей позволяет вно¬
сить в характеристику держаний, когда это необходимо, определенные кор¬
рективы.
14 Отметим, что еще во времена “Книги Страшного суда” участки размером в
120 акров считались той предельной площадью, которую можно было обра¬
ботать упряжкой в 8 волов (карукой) силами одной семьи. Поэтому такой на¬
дел, составляющий гайду (или карукату), традиционно считают в историогра¬
фии “верхним пределом” крестьянского держания. Эта площадь представля¬
791
ет собой четырехкратное превышение ярдленда (или виргаты) - нижней гра¬
ницы среднего держания крестьянского типа - и двукратное превышение
верхней границы такого держания, которую составляет предел в 60 акров.
15 См., например: Hoskins W.G. The Midland Peasant The Economic and Social
History of a Leicestershire Village. London; New York, 1957; Hoskins W.G.,
Finberg H.R. Devonshire Studies. L., 1952; Spufford M. Contrasting Communities:
English Village in the XVI and XVII centuries. Cambridge, 1974.
16 См.: Семенов В.Ф. Огораживания и крестьянские движения в Англии XVI ве¬
ка. М., 1949; Thirsk J. The Agrarian History of England and Wales. Vol. 4.
1500-1640. Cambridge, 1967.
17 Tawney R.H. Agrarian Problem in the XVI century. L., 1912. P. 371, etc.
18 См.: Лавровский BM. Проблемы исследования земельной собственности в
Англии ... С. 137-141; Он же. Исследование по аграрной истории Англии
XVII-XVIII вв. М., 1966. С. 122-165; Thirsk J. English Peasant Farming. The
Agrarian History of Lincolnshire from Tudor to Recent Times. L., 1957, etc.
19 Савин A.H. Английская деревня в эпоху Тюдоров. С. 173-176.
20 Напомню, что, поскольку речь шла о “жизнях” одновременно существующих
членов семьи, - как правило, мужа, жены и старшего сына, и принимая во
внимание относительную быстротечность этого существования в то время,
держание на три жизни исчислялось сроком в 21 год. Вообще же следует от¬
метить, что критерии исчисления такого рода держаний именно указанным
временным отрезком еще не до конца ясны; они недостаточно аргументиро¬
ваны как в специальных исследованиях (см., например: Laurence Е. А
Dissertation on Estates upon Lives and Years. L., 1730), так и в научной литерату¬
ре (Petty W. Economic Writings. Cambridge. 1889).
21 Эрик Керридж, известный английский исследователь, в 1953 г. опубликовав¬
ший описи поместных владений графов Пемброков и сам занимавшийся про¬
блемой эволюции рент в этих манорах, к сожалению, также нигде не указы¬
вает на наличие протоколов манориальных курий. Возможно, что их дейст¬
вительно не существовало, и манориальные клерки ограничивались лишь
эпизодическими записями о “текущей жизни” маноров - об этом свидетельст¬
вует наличие кратких интерполяций в тексте самих описей, повествующих о
некоторых сюжетах из области повседневного (но не включающих информа¬
ции о правилах передачи земель при реверсиях).
22 Даже если нивелировать различия, существовавшие в имущественном обли¬
ке крестьян этой группы, то окажется, что каждый из них держал не менее, а
подчас и гораздо более 80 акров земли.
23 Tawney R.H. Op. cit.; Kerridge E. Op. cit.
24 Вспомним, что вилланы эпохи пандемии Черной смерти считали приемле¬
мым уровень ренты в 2 пенса за акр и в качестве одного из основных требо¬
ваний во время восстания Уота Тайлера выдвигали требование понижения
рент именно до этого уровня. См.: Петрушевский ДМ. Восстание Уота Тай¬
лера: Очерки из истории разложения феодального строя в Англии. М., 1937.
Уровень ренты в 3,3 пенса в 30-е годы XVII в. представляется вроде бы хотя
и не “катастрофическим”, но и не слишком благополучным для крестьянства,
особенно если представить себе, например, что держатель вполне типичного
участка в 60 акров был вынужден ежегодно выплачивать лорду по 16,5 шил¬
линга. А ведь речь идет о среднем уровне ренты; в реальности же в большин¬
стве случаев она была гораздо выше.
25 Однако это - с учетом очень высокого уровня стоимости в манорах-гигантах
Broad Chalk и Dinton; в большинстве же случаев годовая стоимость колеба¬
лась от 4 до 7,8 фунта.
792
26 Этот термин традиционно переводится в отечественных исследованиях по аг¬
рарной истории Англии именно как “стоимость”, а не как “доход” (см., напри¬
мер: Лавровский В.М. Проблемы исследования земельной собственности в
Англии ... Семенов В.Ф. Положение обычных держателей Юго-Западной
Англии // Средние века. Вып. 25. 1964). В случае, когда лорд приказывал ма-
нориальным клеркам подсчитать доход, который можно было бы получить с
крестьянского держания, если бы его сдавали не на традиционных условиях,
а на условиях, учитывавших рыночную конъюнктуру, применялся другой
термин: “improved rent” - улучшенная рента, или, как назвал ее А.Н. Савин,
“рента-мечта”.
27 Hilton R.H. The Economic Development of Some Leicestershire Estates in the XIV
and XV centuries. Oxford, 1947.
28 Однако следует особо отметить случаи образования копигольда на домене
манора Bulbridge (такие “новообразования”, происходившие с нарушением
основных максим земельного права, запрещавшего создавать копигольд на
домениальной земле или земле фригольда, А.Н. Савин называл “ньюголь-
дом”). Не забудем в этой связи также и об отмеченном нами факте превраще¬
ния в манорах Пемброков, очевидно, в конце XVI - начале XVII в. обширно¬
го, более 3,5 тыс. акров, свободного держания в копигольд и аренду. Наши
собственные данные, таким образом, уже свидетельствуют о факте “недавне¬
го” по отношению ко времени составления анализируемых описей, образова¬
ния большей части обычных держаний.
29 Survey of the Lands of William the First of Pembroke... Vol. 1. P. 82.
30 Ibid. P. 80-81.
31 Survey of the Manor of Philipp the First Earl of Pembroke and Montgomery,
1631-1632.
ИСТОЧНИКИ ИЛЛЮСТРАЦИЙ
К статье: Ю. Бессмертный. Другое средневековье, другая история средне¬
векового рыцарства
На стр. 79. Ута Наумбургская. Наумбургский собор. XIII в. - Воспроизводится
по открытке: Kopf der Uta. (Naumburg, Dom, Westchor, um. 1250). Aufnahme:
Kirsten-Kiias. H.C. Schmiedicke (VOB), Kunstverlag. Leipzig.
На стр. 86. Четыре сцены куртуазного ухаживания. Крышка восковой дощечки
для письма. Франция. XIV в. Слоновая кость. Музей искусств Метрополитэн. -
Воспроизводится по открытке: Four Scenet of Courtship. Cover of a wax writ.
К статье://. Колосов, при участии О. Бессмертной. Ю.Л. Бессмертный и
“новая историческая наука” в России
На стр. 126. Н.А. Сидорова. - Фотография воспроизводится по изданию: Сред¬
ние века. М., 1962. Вып. XXI.
На стр. 132. А.И. Данилов. - Фотография воспроизводится по изданию: Средние
века. М., 1981. Вып. 44.
К с т а т ь е: Ф. Артог. Слезы Одиссея
На стр. 336. Одиссей в Аиде у прорицателя Тиресия. - Воспроизводится по из¬
данию: Колпинский Ю.Д. Великое наследие античной Эллады и его значение
для современности. М., 1977. Илл. 363.
К статье:/?. Савицкий. Почему пишется история? Отрицание прошлого в
“Церковной истории” Ордерика Виталия
На стр. 419. Инициал “Т” из Житий святых, переписанных под руководством
Ордерика Виталия. Алансон. Городская библиотека, ms. 14, f°85. Ок. 1120 г. -
Воспроизводится по изданию: Manuscrits et enluminures dans le monde normand
(Xе—XVе s.). Caen, 1999. P. 26, ill. 6.
На стр. 420. Инициал “В” из Письма св. Иеронима папе Дамазию, переписанного
Ордериком Виталием. Руан. Городская библиотека, ms. 31, f°9. Ill 3—1130 гг. —
Воспроизводится по изданию: Ibid. Р. 23, ill. 2.
К с т а т ь е: О. Воскобойников. Эмпиризм в “Книге об искусстве соколиной
охоты” Фридриха II: к вопросу о рецепции аристотелевской натурфилософии в
первой половине ХШ века
На стр. 457. Изображение Фридриха II и Манфреда в “Книге об искусстве соко¬
линой охотьГ.-Ватикан. Библиотека Апостолика. BAV. Pal. lat. 1071. Fol. lv.
На стр. 459. Перелетные птицы в “Книге об искусстве соколиной охоты”.- Ibid.
Fol. 15г.
На стр. 461. Раздел о гнездовьях в “Книге об искусстве соколиной охоты’’.-Ibid.
Fol. 49v.
На стр. 463. Из “Книги об искусстве соколиной охоты’’.-Ibid. Fol. 1 lv.
794
К статье:/1. Яриц. Конструирование “себя” и “другого”. Позднесредневе¬
ковые визуальные образы и создание идентичностей*
На стр. 555. “Другие”. Разгром неверных турок отрядами христиан короля Лю¬
довика Венгерского (1377 г.). Фрагмент створки так называемого алтаря
“Kleiner Mariazeller Wunderaltars”. 1512 г. Graz (Австрия).-Аке Galerie am
Landesmuseum Joanneum, inv. 386-389. Cm.: Biedermann G. Katalog Alte Galerie am
Landesmuseum Joanneum. Mittelalterliche Kunst: Tafelwerke - Schreinaltare -
Skulpturen. Graz, 1982. P. 153-156.
На стр. 556. Восточного вида судья и палачи в не-восточном пространстве. Ис¬
пользование хорошо известного стереотипа для создания отрицательной “ина-
кости” в “Убийстве св. Фомы Бекета”. Фрагмент. Станковое полотно. Michael
Pacher, 1470/80. Graz (Австрия).-Аке Galerie... inv. 326. См. также: Biedermann G.
Op. cit. P. 113-116.
На стр. 557. Наша земля - благословенная земля. “Сезонные работы (июнь)”:
здесь жизнь крестьян и знати соответствует положительному идеалу. Фреска,
начало XV в. Тренто. Северная Италия. Торре Аквила. См.: Castelnuovo Е. I mesi
di Trento: gli affreschi di torre Aquila e il gotico intemazionale. Trento, 1990; Jaritz G.
Lebensbilder? Die mittelalterlichen Fresken aus dem Adlerturm von Trento (Trient) //
Das andere Mittelalter: Emotionen, Rituale und Kontraste. Krems, 1992. P. 127-134.
На стр. 558. Грех гордыни ведет к грешной жизни и “инакости”, обозначаемым
стереотипными предметами, такими, как зеркало. Персонификация греха гор¬
дыни. Фрагмент, фреска XIV в. - Левоча (Словакия), приходская церковь свято¬
го Иакова.
На стр. 558. Грешная жизнь находит визуальное выражение в рабочей одежде
крестьянина, не соответствующей назначению. Такая “инакость” заслуживает
наказания: ему суждено оказаться во власти Дьявола и обречь себя на вечное
проклятие. Страшный суд. Фрагмент. Станковое полотно. Мастерская Шнат-
терпека. Первая четверть XVI в. Корш (Южный Тироль), часовня.
К с т а т ь е: С. Луницкая. Мусульманский воин глазами хронистов Первого
крестового похода.
На стр. 566. Сцена осадной войны. Битва христиан с мусульманами. Хроника
Гильома Тирского. - Национальная библиотека Франции. Ms. fr. 9084.
К статье: П. Габдрахманов. Семейные обычаи имянаречения, или о чем
“молчали” генеалогии трибутариев в средневековой Фландрии
На стр. 679. Фрагмент манускрипта. Cartulaire de L’abbaye de Bourbourg (XIII в.).-
Национальная библиотека Франции. Ms. lat. 9920. Fol. LXIIv.
К с т а т ь e: Д. Бартелеми. Рыцарство. “Первый феодальный период”
(XI-XII века)
На стр. 749. Рыцарь на соколиной охоте. Инициал из рукописи начала XII в-
Воспроизводится по изданию: Favier J. Dictionnaire de la France Medievale. P.,
1993. P. 256.
На стр. 759. Рыцарь в полном боевом доспехе. Миниатюра из рукописи XIII в-
Воспроизводится по изданию: Ibid. Р. 73.
Остальные иллюстрации - из архива Ю.Л. Бессмертного.
Все иллюстрации к статье предоставлены Институтом по изучению реалий сред¬
невековья и раннего нового времени (Креме).
СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ II
IV. ИСТОРИЧЕСКИЕ КАЗУСЫ
Метаморфозы власти
Михаил Бойцов. Папа римский коронует ногами
Отто Герхард Эксле. “Поэтому они составили заговор, который назвали
коммуной”. Коммуна Ле Мана 1070 года
Клаудио Ингерфлом. Между мифом и логосом: действие. Рождение поли¬
тической репрезентации власти в России
Филипп Контамин. “Факт политической истории” в позднесредневеко¬
вой Франции
Стратегии поведения: 1. Истцы и ответчики
Ольга Тогоева. Заговор ведьм. Маргарет Сабиа и ее жадные “племянни¬
ки”
Стивен Д. Уайт. Честь, сексуальные притязания и переворачивание ие¬
рархий в “Лэ о Ланвале” Марии Французской
Ольга Кошелева. Снова Рыбников: обман и доверие
Натали Земон Дэвис. Еще раз о самозванцах: от Мартина Герра до Сом-
мерсби
Стратегии поведения: 2. Необыденность повседневности
Павел Уваров. Нотариальные акты и представления о ценности образова¬
ния во Франции XVI века (к современным спорам о сущности универ¬
ситета)
Александр Чудинов. Полеты над Москвой (французы-гувернеры и пер¬
вые опыты воздухоплавания в России XVIII века)
Ольга Вайнштейн. Дендистские манеры: из истории светского поведения
Светлана Оболенская. “Космополитический патриотизм” Теодора Фон¬
тане
Смех, скорбь, смерть...
Нина Брагинская. Было ли у Аристотеля чувство юмора, или есть ли у
нас чувство его чувства? Эссе по исторической психологии
Ирина Свенцицкая. Скорбь по умершему у древних греков - ритуал и пе¬
реживание
796
Рольф Шпрандель. Индивид и группа в эпоху чумы
Юлия Крылова. Представления анжуйского рыцаря XIV века о смерти
Ольга Дмитриева. Хорошо отредактированная смерть (фантазии и аго¬
ния сэра Филипа Сидни)
V. POST SCRIPTUM
“Начать с начала...” Интервью Ю.Л. Бессмертного Н.Е. Колосову (20 сен¬
тября 1991 года)
Мэри Абрамсон. О Юрии Львовиче Бессмертном
Людмила Андреева. Казус учителя
Опубликованные научные труды Ю.Л. Бессмертного
Научное издание
Homo
Historicus
К 80-летию
со дня рождения
Ю.Л. БЕССМЕРТНОГО
В двух книгах
Книга I
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Зав. редакцией НЛ. Петрова
Редактор ВМ. Черемных
Художник В.Ю. Яковлев
Художественный редактор Ю.И. Духовская
Технический редактор Т.В. Жмелъкова
Корректоры З.Д. Алексеева, Т.А. Печко, Т.И. Шеповалова
Подписано к печати 14.11.2003. Формат 60 х 90V16
Гарнитура Таймс. Печать офсетная
Усл.печ.л. 50,0 + 0,6 вкл. Усл.кр.-отт. 50,6. Уч.-изд.л. 49,2
Тираж 1000 экз. Тип. зак. 4724
Издательство “Наука”
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru
Internet: www.naukaran.ru
Санкт-Петербургская типография “Наука’
199034, Санкт-Петербург, 9-я линия, 12
ISBN 5-02-008895-1
785020
088955