Homo Historicus: K 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмертного. Книга 2 - Чубарьян А.О., Бойцов М.А., Бессмертная О.Ю., Габдрахманов П.Ш.

Author: Чубарьян А.О. Бойцов М.А. Бессмертная О.Ю. Габдрахманов П.Ш.

Tags: всеобщая история история российского государства рассказы биографии автобиография культурология

ISBN: 5-02-008896-X

Year: 2003

Similar

Homo Historicus. Книга 1

С.М. Соловьев и его эпоха: К 200-летию со дня рождения историка

«Моя специальность - древняя Русь»: сборник к 100-летию со дня рождения И.П. Шаскольского

Сочинения. Книга 20 (дополнительная). Работы разных лет

Text

Homo
Historicus
Essays in Memory
of YURI BESSMERTNY
on the 80th Anniversary of His Birth
In Two Volumes
Volume II
MOSCOW
NAUKA
2003

Homo
К 80-летию
со дня рождения
Ю. Л. БЕССМЕРТНОГО
В двух книгах
Книга II
МОСКВА
НАУКА
2003

УДК 94(100)“05/...
ББК 63.3(2)
Х76
Ответственный редактор
академик А.О. ЧУБАРЬЯН
Редакционная коллегия:
МЛ. БОЙЦОВ (зам. ответственного редактора),
О.Ю. БЕССМЕРТНАЯ (зам. ответственного редактора),
П.Ш. ГАБДРАХМАНОВ, И.Н. ДАНИЛЕВСКИЙ, О.И. ТОГОЕВА
Рецензенты:
доктор исторических наук Л. П. РЕПИНА,
доктор исторических наук В.И. УКОЛОВА
Сверка переводов:
с французского -А. БЕРЕЛОВИЧ, О.Ю. БЕССМЕРТНАЯ,
с немецкого - М.А. БОЙЦОВ,
с английского - И.М. и О.Ю. БЕССМЕРТНЫЕ
Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю.Л. Бессмертного:
В 2 кн. / Отв. ред. А.О. Чубарьян; Ин-т всеобщей истории. - М.: Наука,
2003 -. - ISBN 5-02-008846-3
Кн. II. - 2003. - 406 с. - ISBN 5-02-008896-Х (в пер.).
Во второй книге сборника, посвященного Ю.Л. Бессмертному, различные об¬
лики Homo historicus - “человека исторического” - рассматриваются в истории по¬
вседневности и эмоций. Здесь авторы из разных стран ищут ответы на центральный
вопрос книги - о соотношении индивидуального и коллективного, общего и уни¬
кального в истории. Поиски ведутся главным образом методами микроанализа,
сквозь призму конкретных и нередко удивительных случаев - исторических “казу¬
сов”, - в ракурсе того “казусного” подхода, одним из основоположников которого в
нашей стране стал Ю.Л. Бессмертный. Впервые публикуется его автобиографиче¬
ское интервью - живой рассказ из сферы жизни как публичной, так и частной, слу¬
жащий своего рода концентрацией всей проблематики сборника.
Для историков, культурологов и всех, интересующихся проблемами современ¬
ного исторического знания.
ТП 2003-1-№ 245
ISBN 5-02-008896-Х © Российская академия наук, 2003
© Издательство “Наука”, художественное
оформление, 2003

Редколлегия выражает глубокую признательность
Школе высших исследований
по социальным наукам (Париж),
Дому наук о человеке (Париж),
Институту истории Общества им. Макса Планка
(Гёттинген)
и лично господам Ж. РЕВЕЛЮ,
М. ЭМАРУи О.Г. ЭКСЛЕ
за финансовую и моральную поддержку,
А. БЕРЕЛОВИЧУ за заинтересованное участие
в подготовке к печати текстов французских коллег

СОДЕРЖАНИЕ
IV. ИСТОРИЧЕСКИЕ КАЗУСЫ
Метаморфозы власти
Михаил Бойцов (МГУ и ИВИ) Папа римский коронует ногами 13
Отто Герхард Эксле (MPIG) “Поэтому они составили заговор, который
назвали коммуной”. Коммуна Ле Мана
1070 года 56
Клаудио Ингерфлом Между мифом и логосом: действие. Рож-
(CNRS, Париж - Лондон) дение политической репрезентации власти
в России 65
Филипп Контамин ' “Факт политической истории” в поздне-
(Университет Париж IV - средневековой Франции 97
Сорбонна)
Стратегии поведения: 1. Истцы и ответчики
Ольга Тогоева (ИВИ) Заговор ведьм. Маргарет Сабиа и ее жад¬
ные “племянники” 106
Стивен Д. Уайт Честь, сексуальные притязания и перевора-
(Университет Эмори, Ат- чивание иерархий в “Лэ о Ланвале” Марии
ланта) Французской 130
Ольга Кошелева (Российская Снова Рыбников: обман и доверие 152
академия образования, Москва)
Натали Земон Дэвис Еще раз о самозванцах: от Мартина Герра
(Принстонский университет) до Соммерсби 171
*Сокращения:
ИВИ
МГОПУ
МГУ
РГГУ
CEU
CNRS
EHESS
1NED
MPIG
Институт всеобщей истории РАН, Москва
Московский государственный открытый педагогический
университет
Московский государственный университет
Российский государственный гуманитарный университет, Москва
Центральноевропейский университет, Будапешт х
Национальный центр научных исследований, Париж
Школа высших исследований по социальным наукам, Париж
Национальный институт демографических исследований, Париж
Институт истории Общества им. Макса Планка, Гёттинген
6

CONTENTS*
IV. HISTORICAL CASUS
Metamorphoses of Power
Mikhail Hoitsov (MSU & IUH)
Olh) (ierhurd Oexle (MPIG)
( lutiilio S. Ingerflom (CNRS,
I’mi In London)
t*hilippe Contamine (Universite
I'miIk IV - Sorbonne)
The Crown Gained from the Pope’s Feet 13
“Deshalb machten sie eine Verschworung, die
si$ Kommune nannten”. Die Kommune von Le
Mans 1070 56
Entre le mythos et le logos: Taction. Naissance
de la representation politique du pouvoir en
Russie 65
Le “fait politique’’ dans la France de la fin du
Moyen Age 97
Strategies of Behavior: 1. Claimants and Defendants
<>Ыч I'offoyeva (IUH)
Stephen D. White
(l(mory University, Atlanta)
Conspiracy of Witches. Margareta Sabi a and
her Greedy “Nephews” 106
Honor, Sexual Harassment, and the Reversal
of Hierarchies in Marie de France’s “Lai de
Lanval” 130
Rybnikov Again: Deceit and Credence 152
01ца Kosheleva (Russian
Avndcmy of Education, Moscow)
Natalie Zemon Davis (Princeton Remaking Impostors: From Martin Guerre to
University) Sommersby 171
‘Abbreviations:
citii
CNRS
El I ESS
IUII
INII)
Ml*l(i
MSOPU
MSU
ESDI I
Central European University, Budapest
Centre National de la Recherche Scientifique, Paris
Ecole des hautes 6tudes en sciences sociales, Paris
Institute of Universal History, Russian Academy of Sciences, Moscow
Institut National d’Etudes Demographiques, Paris
Max-Planck-Institut fiir Geschichte, Gottingen
Moscow State Open Pedagogical University
Moscow State University
Russian State University for the Humanities, Moscow
7

Стратегии поведения: 2. Необыденность повседневности
Павел Уваров (ИВИ) Нотариальные акты и представления о
ценности образования во Франции XVI ве¬
ка (к современным спорам о сущности
университета) 189
Александр Чудинов (ИВИ) Полеты над Москвой (французы-гувер¬
неры и первые опыты воздухоплавания в
России XVIII века) 209
Ольга Вайнштейн (РГГУ) Дендистские манеры: из истории светского
поведения 224
Светлана Оболенская (ИВИ) “Космополитический патриотизм” Теодо¬
ра Фонтане 244
Смех, скорбь, смерть...
Нина Брагинская (РГГУ) Было ли у Аристотеля чувство юмора, или
есть ли у нас чувство его чувства? Эссе по
исторической психологии 264
Ирина Свенцицкая (МГОПУ) Скорбь по умершему у древних греков -
ритуал и переживание 281
Рольф Шпрандель (Вюрц- Индивид и группа в эпоху чумы 292
бургский университет)
Юлия Крылова (ИВИ) Представления анжуйского рыцаря XIV ве¬
ка о смерти 304
Ольга Дмитриева (МГУ) Хорошо отредактированная смерть (фан¬
тазии и агония сэра Филипа Сидни) 315
V. POST SCRIPTUM
“Начать с начала...” Интервью Ю.Л. Бес¬
смертного Н.Е. Колосову (20 сентября
1991 года) 335
Мэри Абрамсон (МГОПУ) О Юрии Львовиче Бессмертном 371
Людмила Андреева (Аироло, Казус учителя 378
Швейцария
Опубликованные научные труды Ю.Л. Бессмертного 381
Источники иллюстраций 402
Содержание книги I 404

Ntrutegles of Behavior: 2. Non-Routinized Everyday Routine
t'osel Uvarov (1UH) Notarial Acts and Attitudes to Education in the
16th Century France (Towards Nowaday Deba¬
tes on the Essence of University) 189
Mr\ander Chudinov {IUH) Flying over Moscow: French Tutors and the
First Attempts at Aerostatics in the 18th Century
Russia 209
t Чца Vainshtein (RSUH) Dandyism: From the History of Genteel Be¬
havior 224
NI rtlana Obolenskaya (IUH) “Cosmopolite Patriotism” of Theodor Fontane.. 244
Laugh, Grief, Death...
Nina llraxhinskaya (RSUH) Did Aristotle Have a Sense of Humour, or Do
y We Have the Sense of His Humour? An Essay
in Historical Psychology 264
hina Sventsitskaya (MSOPU) Grieving for the Deceased in Ancient Greece -
the Ritual and the Feeling 281
Hall S/nandel (Universitat Der Einzelne und die Gruppe im Zeitalter der
Wlli/lnirg) Pest 292
Inlla Krylova (IUH) An Anjou Knight’s Perception of Death, the
14th century 304
Oljia Dmitrieva (MSU) A Perfectly Edited Death (The Fantasy and
Agony of Sir Philip Sidney) 315
V. POST SCRIPTUM
“To Begin from the Beginning...” Yuri Bes¬
smertny’s Interview with Nikolay Koposov
(September 20, 1991) 335
Met i Abramson (MSOPU) Yuri Lvovich Bessmertny 371
I laudmila Andreyeva (Airolo, Casus of the Teacher 378
Switzerland).
Yuri L. Bessmertny’s published works 318
()ilgln of Illustrations 402
('onlents of Book 1 404

МЕТАМОРФОЗЫ ВЛАСТИ
Михаил Бойцов
ПАПА РИМСКИЙ КОРОНУЕТ НОГАМИ*
Эберхард Виндеке (ок. 1380 -ок. 1440)1 относится к числу самых
ярких немецких авторов первой половины XV в. Его “Книга об им¬
ператоре Сигизмунде”2, - пожалуй, лучшее из написанного совре¬
менниками о государе, во многих отношениях незаурядном, - коро¬
ле Венгерском (с 1387 г.), Чешском (с 1420 г.) и Римском (с
1410-1411 г.)3, а с 1433 г. императоре Священной Римской империи.
Выходец из майнцского патрициата, Виндеке был человеком со¬
стоятельным, знающим и бывалым. Он много поездил по Европе,
выполняя денежные и дипломатические поручения сильных мира
сего. Сигизмунду Виндеке служил довольно долго, входя в круг при¬
ближенных к императору лиц. Кончина государя в 1437 г. побудила
Виндеке создать литературный памятник своему покровителю, в
чьей неизменной благосклонности он имел немало возможностей
убедиться.
Естественно, что многие страницы рассказа о Сигизмунде Люк¬
сембурге оказались посвящены описаниям политических событий,
пришедшихся на годы его правления. Многое из происходившего
тогда было известно автору наилучшим образом в силу его положе¬
ния при дворе. Беда лишь в том, что он в свое время, очевидно, не
вел ни дневников, ни иных записей. Так что когда Виндеке взялся за
свой исторический труд, ему пришлось опираться главным образом
на собственную память, а она его, увы, временами подводила. Отто-
го-то историки относятся к сведениям Виндеке, так сказать, с опас¬
ливым интересом - следуя за ним, можно найти что-нибудь редкост¬
ное и колоритное, но бывает легко и попасть впросак.
Уже давно отмечалось, что именно последнее ожидает всякого,
кто решится поверить Виндеке на слово в его описании коронации
Сигизмунда папой Евгением IV 31 мая 1433 г., хотя как раз в данном
случае трудности вызваны отнюдь не состоянием авторской памяти.
Между тем соблазн довериться Виндеке именно здесь велик, пото¬
му что его рассказ насыщен деталями, красочен и очень похож по
стилистике на передачу впечатлений очевидца. Конечно, известно,
* Статья подготовлена при поддержке Фонда имени Александра фон Гумбольдта.
13

что Виндеке не сопровождал своего патрона в Рим, но разве он не
мог получить точные сведения о ходе коронации от какого-нибудь
доброго знакомого, побывавшего на торжествах4?
К сожалению, самые увлекательные детали повествования ока¬
зываются при ближайшем рассмотрении, действительно, малоправ¬
доподобными. Вот как Виндеке передает центральный эпизод ко¬
ронационной службы: “...И тогда папа и император уселись на своих
возвышениях. И когда должно было зачитываться Евангелие, нача¬
ли петь литургию св. Троицы, и в подходящий момент подошел гот
[кардинал], который обычно возлагает корону на голову императо¬
ра, и возложил на императора Сигизмунда его корону так, что она
кренилась на правую сторону. И тогда император встал на колени
перед папой. Тут в соответствии с правом и обычаем папа поднял
правую ногу и подвинул корону на императоре [чтобы она сидела на
голове] ровно”5.
Удивительное дело: папа “коронует” императора “в соответствии
с правом и обычаем” правой ногой, а император безропотно соглаша¬
ется на столь сомнительную процедуру, хотя только что (если опять-
таки верить Виндеке) он решительно настоял на замене кардинала,
которому предстояло надеть на него венец - пускай и набекрень (за
этим кардиналом, оказывается, числились не только грехи, но и жес¬
токие преступления). Издатель “Книги об императоре Сигизмунде”
В. Альтман был далеко не первым, кто решил, что рассказ Виндеке в
этом месте “маловероятен”6. Впрочем, первыми не были ни Й. Аш-
бах7, ни Ф. Грегоровиус, на чьи весьма авторитетные мнения сослал¬
ся В.Альтман. Пока еще никто не замечал, что скрытая полемика по
вопросу о том, как именно папа короновал императора, развернулась
уже на страницах самого сочинения Эберхарда Виндеке...
Наряду с несколькими обычными списками “Книги об импера¬
торе Сигизмунде” известны два богато иллюминированных ману¬
скрипта этого произведения. Один из них хранится в Австрийской
Национальной библиотеке8. Оригиналом он, конечно же, не являет¬
ся, но стоит, тем не менее, довольно близко к протографу. Рукопись
украшена более чем полутора сотнями иллюстраций, сделанных ру¬
кой скорой, но вполне уверенной. В своей совокупности они пред¬
ставляют собой самостоятельный исторический источник, весьма
ценный для исследователей самых разных сторон средневековой
жизни, но все еще не оцененный и не изученный в должной мере9.
Главка, посвященная коронации Сигизмунда, проиллюстрирова¬
на щедро - тремя миниатюрами, одна из которых изображает как
раз момент возложения короны на голову государя. Однако при
первом же взгляде на эту сцену становится ясно, что художник ме¬
нее всего был склонен рабски следовать за автором сочинения.
В последние десятилетия специалисты часто обращали внима¬
ние на то, что средневековые миниатюры отнюдь не являлись “ил¬
люстрациями к тексту” в нашем понимании. Художники были обес-
14

Коронация императора Сигизмунда. Эберхард Виндеке.
Книга об императоре Сигизмунде
покоены не столько тем, чтобы как можно точнее передать содер¬
жание словесного рассказа средствами изобразительного искусства,
сколько тем, чтобы выразить визуально свое собственное понима¬
ние того, чему этот рассказ посвящен. Правда, интересующая нас
сейчас миниатюра представляет собой явное исключение даже на
“обычном” средневековом фоне. Версия художника не просто “от¬
клоняется” от версии сочинителя - она полностью противоречит ей!
Мы не видим ни коленопреклоненного императора, ни надетой на
него криво короны, ни поднятой вверх правой ноги папы, которой
бы тот “поправлял венец”.
Лишь в одном пункте иллюстратор следует за Виндеке (а то
можно было бы подумать, что он вообще не читал украшаемого им
15

текста), “допуская” к участию в церемонии коронации кардинала.
Однако и здесь миниатюрист проявляет строптивость: у него карди¬
нал оказывается не единственным “коронатором”, как у Виндеке, а
одним из двух: он возлагает корону вместе с папой и одновременно
с ним. При этом Евгений IV держит корону вполне нормальным об¬
разом - рукой.
Император благочестиво сложил руки на груди, однако он, по¬
хоже, сидит, в то время как фигуры обоих стоящих “коронаторов”
лишь незначительно возвышаются над ним. В результате сцена,
представавшая в словесном описании отчетливым выражением под¬
чиненности (пускай только символической) императора папе, на ми¬
ниатюре оказалась решительно “исправлена”: художник не только
отменил “коронацию ногой”, но и вообще полностью восстановил
равенство императора с папой.
Он и далее продолжает гнуть свою линию, начисто не соглаша¬
ясь с автором текста. Так, переписчик оставил пустую страницу для
иллюстрации, на которой заранее надписал: “Здесь император стоит
на коленях перед папой, и папа говорит ему, как императору следует
вести себя в христианском мире. Это происходит перед главным ал¬
тарем”10. Художник рисует, как может старательно, алтарь, однако
решительно отказывается ставить императора на колени перед па¬
пой. Фигуры обоих Действующих лиц помещены симметрично и на
одном уровне, так что никаких иерархических отношений между ни¬
ми не устанавливается и в этом случае. Единственно, характерный
жест рук папы показывает, что он “наставляет” государя11.
Причины “тихого протеста” иллюстратора остаются, конечно
же, неясны: сомневался ли он в достоверности украшаемого им тек¬
ста или же просто “из патриотических соображений” (что вполне
вероятно) не пожелал рисовать сцены, оскорбляющие его государя.
А может, свое слово сказал заказчик данного списка, руководству¬
ясь теми же или какими-то иными мотивами.
Между прочим, самого Виндеке весьма трудно заподозрить в
стремлении унизить своего главного героя. Ему ничего не стоило
“забыть” о неприятной истории с папской ногой, будь она ему дей¬
ствительно неприятна. Не исключено, что автор видел в “передава¬
емом” им эпизоде иной смысл, нежели, например, иллюстратор.
Так, скажем, для сочинителя могло быть существенно, что Сигиз-
мунд короновался в полном соответствии с правилами, принятыми в
Риме, с соблюдением всех необходимых формальностей и обыкно¬
вений - как их представлял себе Виндеке.
Чуть выше говорилось, что венская рукопись - не единственная,
в которой иллюстрируется рассказ Виндеке о коронации Сигизмун-
да. Второй столь же богато иллюминированный манускрипт хра¬
нился несколько столетий в семье нюрнбергских патрициев, около
1820 г. оказался во Франкфурте, а потом перешел в огромную (тог¬
да одну из самых больших в мире) коллекцию британского собира-
16

лЛ
Поучение папой императора Сигизмунда. Эберхард
Виндеке. Книга об императоре Сигизмунде
геля сэра Томаса Филиппса в Челтенхэме. В ней кодекс значился
иод номером 1038112. На мой запрос хранитель Роберт Смит, отве¬
чавший в рукописном отделе Британской библиотеки за составле¬
ние перечня коллекции Филиппса13, ответил весьма кратко: переме¬
щения этой рукописи ему неизвестны. Между тем следы кое-каких
ее приключений все же удается проследить.
В 1945 г. рукопись была выставлена на продажу в Лондоне.
В 1949 г. она продавалась уже у известного нью-йоркского антиква¬
ра Крауса и даже одалживалась им на одну выставку в балтимор¬
ский Музей искусств14. Однако затем следы манускрипта затеря¬
лись. Несложно догадаться, что Краус его выгодно продал, и теперь
кодекс хранится в недоступном исследователям частном собрании15.
Несмотря на столь прискорбно^ обстоятельство, сбрасывать эту
рукопись со счетов не стоит. Дело в том, что в июле-августе 1877 г.
берлинский историк доктор Патциг аккуратно переписал весь ману-
17

скрипт Cheltenham 10381 - от первой до последней строки, воспроиз¬
водя в своей копии даже расположение текста на листах оригинала.
Список с рукописи из коллекции Филиппса был заказан ему при
подготовке научного издания сочинения Эберхарда Виндеке. К со¬
жалению, публикатора В. Альтмана интересовал только текст Вин¬
деке сам по себе, а отнюдь не иллюстрации к нему. Более того, да¬
же из подписей к миниатюрам, дословно списанных Патцигом, дале¬
ко не все получили отражение в публикации, увидевшей свет в
1895 г. и остающейся до сих пор лучшей.
Между тем “список Патцига”, в отличие от оригинала, с которо¬
го он был сделан, доступен и сегодня - уже в январе 1878 г. его пе¬
редали на хранение в Гёттингенскую библиотеку, где он и обретает¬
ся благополучно16. Открыв его, легко убедиться прежде всего в том,
что “концепция оформления” исчезнувшей в Америке рукописи бы¬
ла такой же, как и у хранящейся в Вене: те же иллюстрации на весь
лист, те же заголовки, та же разбивка текста на две колонки... Как
и в венском манускрипте, церемонии коронации Сигизмунда здесь
посвящены три большие миниатюры: сцена возложения короны17,
чтение Сигизмундом вслух Евангелия18 и “наставление” императора
папой19. К сожалению, Патциг не делал даже схематических эскизов
с миниатюр челтенхэмского кодекса, ограничиваясь весьма кратки¬
ми заметками относительно их сюжетов или же особо интересных
деталей. Так, его “комментарий” к двум последним из трех “корона¬
ционных” изображений ограничился одним-единственным словом:
“Doppeladler” - “двухглавый орел”. Слова этого, впрочем, вполне до¬
статочно, чтобы ощутить отличие от аналогичных иллюстраций в
венской рукописи - ведь там ни гербов, ни знамен с двухглавыми ор¬
лами нет! Однако описанию первой миниатюры Патцинг уделил
больше внимания - очевидно, она его задела: “Папа, сидя под балда¬
хином, поправляет босой правой ступней императорскую корону ко¬
ленопреклоненного императора. Над императором - штандарты”20.
Итак, иллюстратор рукописи из коллекции Филиппса не стал
бунтовать против автора текста, но, напротив, всецело сохранил ему
верность. В результате “потребители” этого манускрипта получили
редкую возможность не только прочитать о “коронации ногами”, но
даже увидеть ее собственными глазами. Остается только в очеред¬
ной раз горько пожалеть, что столь занимательный кодекс затерял¬
ся на американских просторах.
Впрочем, один небольшой второстепенный фрагмент миниа¬
тюры все еще можно рассмотреть. Патцинг копировал на кальку
некоторые показавшиеся ему любопытными детали изображе¬
ний - в основном гербы. Эти кальки собраны в отдельную тетрад¬
ку и приложены в конце тома. Как раз из сцены коронации бер¬
линский копиист срисовал императорский “штандарт” (правильнее
было бы сказать “баннер”) с черным двухглавым орлом на желтом
(золотом) поле21. Вообще и эта деталь, и некоторые другие (голо-
18

ип Сигизмунда с императорской короной, тиара из сцены корона¬
ции новоизбранного папы на Констанцском соборе22) настолько
напоминают по стилистике миниатюры из венской рукописи, что
украшение обоих манускриптов хотелось бы приписать одной и
той же мастерской, если не одному и тому же художнику. Однако
рисунки Патцинга настолько скупы и фрагментарны, что вряд ли
смогут послужить основой для сколько-нибудь серьезного сопоста¬
вления "почерков” оформителей23.
* * *
Ради полноты картины стоит упомянуть еще об одном изобра¬
жении римской коронации Сигизмунда - несравненно более извест¬
ном, нежели миниатюры к сочинению Эберхарда Виндеке.
В 1433-1445 гг. Антонио Филарете по заказу папы Евгения IV отлил
из бронзы створки для "Серебряных врат”24 храма св. Петра в Риме.
Главной темой изображений на них стало прославление папы Евге¬
ния и его деяний. И хотя среди этих последних коронование импера¬
тора Сигизмунда не могло претендовать на столь же почетное мес¬
то, как проведение Ферраро-Флорентийского собора и заключение
унии между церквами, ему тоже было отдано должное.
Конечно, сцена, созданная Филарете (естественно, при одобре¬
нии заказчика), не являлась "фотографически точным” воспроизве¬
дением реальности: если хоть сколько-нибудь доверять коронацион¬
ным чинам, то император в момент возложения короны вроде бы не
должен стоять на коленях, и уж во всяком случае папа не сидит в эту
Антонио Филарете. Коронация императора Сигизмунда
19

минуту в кресле. Кроме того, в Риме (в отличие, например, от Ахе¬
на) скипетр и держава вручаются государю обычно после возложе¬
ния на него короны, а не до этого, как получилось у Филарете.
Такие “отклонения от реальности” для исследователя весьма по¬
лезны, потому что они явно отражают особенности “пропапской”
точки зрения на эпизод с коронованием Сигизмунда. Высший из
всех светских государей в украшении всех знаков своего сана уни¬
женно склоняется перед величественно сидящим папой, чтобы по¬
лучить из его руки императорскую корону. Преобладание папской
власти над императорской выражено здесь предельно четко. Сцена
“коронования ногой”, о которой столь убежденно рассказывает
Виндеке, могла бы очень хорошо вписаться в общую художествен¬
но-политическую программу врат Филарете. Тем не менее ее тут
нет - очевидно потому, что не было ее и в действительности.
Главным письменным источником по истории коронаций вооб¬
ще и какой-либо отдельной коронации, в частности, являются (при
всей сложности их изучения) ordines coronationum - коронационные
чины. Хотя тот самый чин, что был составлен для коронации 1433 г.,
и не обнаружен25, в нем вряд ли могли содержаться революционные
новшества, решительно отличавшие его как от более ранних, так и
от более поздних '“сценариев” коронаций. Между тем все они под¬
тверждают только один-единственный пункт и рассказе Виндеке: в
церемонии посвящения императора важная роль отводилась одному
из кардиналов (а именно епископу Остийскому). Правда, он не коро¬
новал императора, а совершал над ним помазание26 (В 1433 г. пома¬
зание вместо кардинала Остийского провел кардинал Сабинский, но
лишь из-за отсутствия Остийца в Риме, а не потому, что императору
якобы не понравилось его сомнительное прошлое27).
Что же касается собственно коронации, тс> “чины” единодушно
сообщают, как император подходит к алтарю, где папа возлагает
ему на голову “церковную митру”, а поверх митры императорский
венец, произнося при этом подобающие слова: “Прими знамение
славы, венец царства, корону империи во имя Отца и Сына и Свято¬
го Духа” и т.д.28 Коронование и митрой, и короной - сюжет отдель¬
ный, на который здесь нет возможности отвлекаться, отметим
лишь, что он встречается в сохранившихся коронационных чинах
начиная с конца XII в. Что же касается сопровождающих слов, то
они звучали и раньше - еще в те времена, когда государям митры не
предлагали: их приводит уже самый первый чин X в.29
Чтобы завершить обзор источников о коронации Сигизмунда,
необходимо упомянуть о ее описаниях другими, нежели Виндеке, ав¬
торами XV в. Таких описаний известно всего лишь два. Первое со¬
держится в письме от 4 июня 1433 г.30 не кого-нибудь, а самого
“Поджо из Флоренции” - знаменитого гуманиста Поджо Браччоли-
ни. Предназначалось послание Никколо Никколи - прославленному
в нашей историографии тем, как блистательно и последовательно
20

пи культивировал “совершенно античный” стиль жизни, если и не
стиль мышления31. Второе же свидетельство дошло в составе хрони¬
ки Корнелия де Санфлие - монаха-бенедектинца из монастыря
< 'и. Иакова в Льеже32.
11риходится признать, что оба эти сообщения точностью не бле¬
щут, и надежность их потому весьма оставляет желать лучшего. Од-
ммко в одном они сходятся: папа сам коронует императора (отец
Корнелий ясно произносит даже “propriis manibus” - “собственными
руками”), при этом он возлагает на императора сначала “простую
Полую митру”, а поверх нее корону, что оба автора (естественно, не
сговариваясь) сочли нужным отметить особо.
Что бы в действительности ни происходило перед алтарем в хра¬
ме св. Петра в 1433 г., ни малейшего слуха, очевидно, не дошло ни
до 11оджо Браччолини, ни до Корнелия де Санфлие о том, чтобы па¬
па столь эффектно использовал свои ноги в ритуале коронации им¬
ператора. Казалось бы, здесь вполне можно поставить точку и успо¬
коиться на предположении, что сознание Эберхарда Виндеке просто
слегка помрачилось именно в то мгновение, когда он взялся описы¬
вать коронование своего покровителя.
Собственно, так и считал долгое время автор этих строк, пока
ему, к большому удивлению, не стали попадаться все новые свиде¬
тельства о папских ногах, касающихся императорской короны, ко¬
торые и будут приведены ниже. Появление этих текстов одного за
другим заставило усмотреть в “коронации ногами” самостоятель¬
ную тему для исследования, а заодно, естественно, и поинтересо¬
ваться, не становилась ли она уже предметом ученого внимания.
* * *
Мои вопросы к весьма сведущим в средневековой истории кол¬
легам, не слыхали ли они что-нибудь о том, как римский папа коро¬
новал императора ногами, вызывали у них сначала глубокое недо¬
умение, граничащее с потерей речи, затем осторожное любопытст¬
во и, наконец, неподдельный интерес. Однако долго никто не мог
припомнить ничего, что имело бы хоть какое-нибудь отношение к
столь своеобразному сюжету. И только великолепная память вен¬
ского медиевиста Отмара Хагенедера сразу же подсказала еще один
яркий и куда более ранний случай. Этот эпизод, оказывается, в свое
время пользовался некоторым вниманием историков, и тот же
О. Хагенедер со свойственными ему великодушием и щедростью
указал на две важные публикации, выйти на которые без помощи
знающего человека было бы непросто. В свою очередь, эти две ра¬
боты - статья итальянского историка П. Дзерби33 и рецензия
П.Э. Шрамма на книгу Г. Лаера о “Константиновом Даре”34 - позво¬
лили двигаться дальше.
Итак, новая сцена относится к коронации императора Генри¬
ха VI 15 апреля 1191 г., описанной английским придворным хрони¬
21

стом Роджером из Хоудена (что в Йоркшире). По его словам, папа
ввел императора с императрицей в храм и совершил над ними пома¬
зание. Затем “государь папа уселся на епископскую кафедру, держа
золотую императорскую корону между своих ступней, и император,
наклонив голову, принял корону, и императрица так же - из ног го¬
сударя папы. Государь же папа тотчас ударил ногой по короне импе¬
ратора и сбросил ее на землю, показывая тем самым, что у него есть
власть лишить того империи, если он этого заслужит. Однако подос¬
певшие кардиналы немедленно [снова] водрузили корону на голову
императора”35.
Приходится признать, что рассказ английского хрониста намно¬
го красочнее сообщения Эберхарда Виндеке, и если дело тут толь¬
ко в помрачении авторского сознания, то у Роджера из Хоудена оно
проявилось существенно сильнее. Папа не только “поправляет” ко¬
рону на голове императора, но уже и возлагает ее ногами - как на
императора, так и на императрицу. Более того, он еще, оказывает¬
ся, и сбрасывает ее все той же ногой, недвусмысленно демонстрируя
превосходство auctoritas наследника Петра над potestas преемника
Августа. Общее с сообщением Виндеке состоит, во-первых, в подку¬
пающей жизненности деталей, подталкивающих читателя к тому,
чтобы принять все сказанное на веру, а во-вторых, в том, что в ра¬
зыгрывании обеих сцен “странных коронаций” папе ассистируют
кардиналы, чья задача состоит в том, чтобы так или иначе водру¬
зить корону на голову императора.
Как ни странно, издатель сочинения Роджера из Хоудена Уиль¬
ям Стаббс - один из самых известных британских медиевистов
XIX в. - не стал категорически отрицать достоверность сообщения
хрониста. Справедливо напомнив, что свидетельство такого рода о
коронации Генриха VI единственное и что его принято считать
“апокрифическим”, Стаббс не усмотрел в нем, тем не менее, ниче¬
го неправдоподобного. Он даже попытался выстроить гипотезу о
том, каким путем известия о коронации императора дошли до бе¬
регов Альбиона: дело в том, что в Риме в то самое время могла на¬
ходится английская королева Элеонора, мать Ричарда I Львиное
Сердце, - про нее достоверно известно, что за несколько недель до
коронации Генриха VI она была на Сицилии и собиралась в Веч¬
ный Город36.
Не удивительно, что такое допущение Стаббса вызвало реши¬
тельное несогласие немецких историков, которым император Ген¬
рих VI из рода Штауфенов представлялся по большей части лично¬
стью яркой, едва ли не героической, хотя и уступающей по масшта¬
бу и его отцу - Фридриху I Барбароссе, и его сыну - Фридриху И.
Генриху удалось силой отстоять свои наследственные права на пре¬
стол Сицилийского королевства и соединить короны империи и Си¬
цилии. Казалось, императора (а вместе с ним и “римско-герман¬
скую” империю) ждало блистательное будущее, но он неожиданно
22

умер в самом расцвете лет, когда его огромное крестоносное войско
уже осаждало крепости мусульман в Святой Земле37.
Кажется, нет ни одного немецкого историка, написавшего хоть
что-нибудь о коронации Генриха VI, кто бы более или менее темпе¬
раментно не отверг “басню” английского хрониста. Т. Тёхе38 возму¬
щался доверчивостью тех, кто раньше все же допускал в ней долю
истинности (т.е. Стаббса), Э. Айхманн полагал, что сообщение
Роджера из Хоудена призвано заклеймить заносчивость курии39 (хо¬
ти критика римских нравов отнюдь не являлась лейтмотивом пове¬
ствования англичанина). Новейшие историки также не видят каких
Оы 'го ни было оснований доверять хоть единому слову из сообще¬
ния Роджера40. К сожалению, в распоряжении исследователя прак¬
тически нет иных свидетельств о коронации 1191 г., если не считать
рифмованного творения врача и ритора Петра из Эболы, сочинен¬
ного им в 1196 г. во славу Генриха VI41. Петр довольно подробно
рассказывает о коронации42, но, как неоднократно отмечали иссле¬
дователи, его описание сомнительно уже тем, что порядок помаза¬
нии, вручения инсигний (корона - diadema thiare - оказывается пос¬
ледней), да и сами инсигнии не вполне соответствуют традициям
римской коронации, а скорее подошли бы к рассказу о коронации
германского короля в Ахене43.
Рукопись сочинения Петра из Эболы снабжена великолепны¬
ми и часто воспроизводящимися в книгах о средневековье иллюст¬
рациями, на одной из которых изображена церемония коронации
императора, да к тому же на разных ее стадиях, чего мы более ни¬
где не встретим. Иллюстратор ведет себя вполне лояльно и стара¬
ется как можно точнее следовать тексту. Говорит Петр из Эболы,
что папа коронует императора некоей странной “диадемой тиары”,
И художник послушно изобретает какую-то устрашающего вида
инсигнию, мало похожую на обычную корону. Однако миниатю¬
рист не производит впечатления большого знатока римского цере¬
мониала. Специалисты, кажется, еще не замечали грубой ошибки,
которую он (как, впрочем, и немало других средневековых худож¬
ников) делает, вкладывая в руку папе обычный на западе с рубежа
античности и средневековья епископский посох - с закручиваю¬
щимся спиралью навершием44. Между тем известно, что папской
инсигнией такой “пастырский посох” не был45 - в руке понтифика
следовало бы изобразить прямую (и, вероятно, украшенную свер¬
ху крестом) ферулу46.
Как бы то ни было, иллюстрация к “Песни о сицилийских деяни¬
ях” дает нам для представления о том, как именно проходила коро¬
нация, не больше, чем текст этого сочинения. Он же выдержан в
стиле панегирика - так что было бы даже странно ожидать встре¬
тить в нем эпизод со сбрасыванием короны папской ногой.
Уверенности в абсурдности рассказа Роджера придавала авто¬
рам XIX - начала XX в. еще и убежденность в том, что они распола-
23

Коронация императора Генриха VI. Петр из Эболы.
Песнь о сицилийских деяниях
гают “коронационным чином”, составленным именно для корона¬
ции 1191 г. - так называемым ordo Cencius II. Порой историки уве¬
ренно описывали ход коронования Генриха VI, попросту пересказы¬
вая строку за строкой удивительно обстоятельный “Чин Ценция
II”47. Впоследствии, однако, датировка этого ordo несколько раз ме¬
нялась - то в ту сторону, то в другую, пока историки не согласились
относить его к первой половине XII в.48, т.е., ко времени, предшест¬
вовавшему коронации Генриха VI примерно на полвека.
Впрочем, даже если бы мы и располагали точным текстом “ко¬
ронационного чина” 1191 г., то и в этом случае ссылки на него вряд
ли можно было бы принять в качестве последнего аргумента. Здесь
необходимо затронуть одну из важнейших проблем, возникающих
перед историком, занимающимся “средневековым церемониалом”:
в какой мере официальные документы, типа ordines, рисующие
“нормальный” ход ритуала, соотносятся с тем, что происходило “на
24

самом деле”? Возможны ли были отклонения от такого сценария и
гем более импровизации? Если пойти вслед за Г. Альтхоффом и его
концепцией ритуала как “инсценировки”49, то на этот вопрос при¬
дется отвечать скорее всего отрицательно. Участники процедуры
должны были заранее согласовать друг с другом все детали предсто¬
ящего действа, поскольку сама церемония служила только “опубли¬
кованию” уже загодя принятых решений. И даже то, что современ¬
ники описывали в качестве импровизации или неожиданности, на
самом деле было не более, чем инсценировкой50.
В отличие от Г. Альтхоффа, автор этих строк склонен считать,
что в средневековом ритуале то и дело находилось достаточно мес¬
та и возможности для отдельных импровизаций и даже для спонтан¬
ных “символических диалогов”, не предусматривавшихся никаким
“сценарием”. Если взглянуть на сообщение Роджера из Хоудена под
этим углом зрения, окажется, что оно складывается из двух разных
по своей модальности частей.
Первая из них - это “коронация ногами” - действие и впрямь ма¬
ловероятное, хотя бы уже потому, что его неизбежно необходимо
было согласовывать с императором. А тот был все-таки сыном
Фридриха I, устроившего в 1155 г. в Сутри скандал всего лишь из-за
предложения подержать стремя папе и провести его коня несколько
шагов под уздцы51. Помимо того, “коронование ногами” должно бы¬
ло бы стать весьма нелегким физическим упражнением для папы
Целестина III. К моменту встречи с германским государем за спиной
понтифика было более 80 лет жизни. Он успел еще поучиться у
Абеляра, а в “годы бедствий” последнего защищал учителя вместе с
Арнольдом Брешианским, за что попал в немилость у Бернара
Клервосского... Зато позже будущий папа пользовался немалым до¬
верием Фридриха Барбароссы, “слушать или видеть которого было
для него, как он говорил, честью”52. Правда, и в своем весьма солид¬
ном возрасте папа, вроде бы, не производил на современников впе¬
чатления дряхлого старика.
В отличие от “коронования ногами”, сбрасывание ногой ко¬
роны - действие одностороннее, согласования с императором не
требовавшее. Сделать это было бы нетрудно в тот момент, когда
Генрих VI склонился, чтобы поцеловать ногу папе или же подне¬
сти ему по обычаю золото (тем более, что, согласно чинам, импе¬
ратор должен был это делать без короны на голове - соответст¬
венно, папа мог резко отреагировать на нарушение Генрихом по¬
ложенного). И хотя сбрасывание короны, да еще ногой - дейст¬
вие, разумеется, весьма символическое, его-то как раз можно бы¬
ло оправдать в глазах императора ссылкой на простую нелов¬
кость папы, вызванную его преклонным возрастом и старческой
немощью. Церемония могла продолжаться, а прецедент был бы
между тем создан. Собственно, примерно так и представлял себе
дело еще У. Стаббс.
25

Скорее всего мы никогда не узнаем, сыграл ли Целестин III та¬
кую шутку с юным императором. Однако похоже, что какой-то ин¬
цидент, какая-то неловкость, - нечто, не предусматривавшееся про¬
токолом, в ходе той коронации все-таки произошло. Свидетельство
тому - слова следующего папы, Иннокентия III, написанные им в
конце 1200 или начале 1201 г. в его “Deliberatio super facto imperii de
tribus electis” - трактате, обосновывавшем право папы решать, ко¬
му из претендентов на императорский сан, избранных разными
группами имперских князей, корона должна принадлежать по пра¬
ву. Папа пишет, что “империя” находится в распоряжении папского
престола “principaliter et finaliter” - “изначально и конечно”. “Изна¬
чально” потому, что именно папы перенесли империю от греков к
франкам, а “конечно”, потому что император принимает оконча¬
тельное посвящение в сан от папы, когда тот “его благословляет,
коронует и инвестирует империей”. Сразу за этим общим утвер¬
ждением следует фраза: “...что наилучшим образом признал и Ген¬
рих в отношении славной памяти папы Целестина, нашего предше¬
ственника: приняв от него корону, он на некоторое время удалился,
но затем вернулся и попросил инвестировать ему империю посред¬
ством золотой державы”53. Эта мимолетно оброненная фраза поз¬
волила историкам долго спорить как о лингвистическом ее смысле,
так и о правовом значении.
Так, весьма настойчиво высказывалось мнение, что “некоторое
время” продлилось лет пять, и Иннокентий III объединил в одном
предложении два совершенно разных эпизода из истории отноше¬
ний между императором и папой. К тому же император отнюдь не
“возвращался” к папе (поскольку выражение “rediens tandem se” на¬
до понимать по аналогии с Библией (Есфирь 5:1 и Лука 15:17) как
“придти в себя”), державу он только запрашивал, выражая готов¬
ность стать ленником папы, но так ее и не получил54. Большинство
специалистов, однако, не были убеждены такой интерпретацией и
согласились на том, что все описанное Иннокентием III относится к
одной и той же сцене коронации, свидетелем которой он, тогда кар¬
динал, скорее всего сам и был.
Впрочем, и это допущение не объясняет смысла произошедше¬
го. Похоже, что прямо в ходе самой процедуры коронации возникла
какая-то неувязка - некая неожиданность, возможно, даже вспых¬
нул конфликт. Но в чем именно он заключался? Немецких истори¬
ков интересовал, разумеется, прежде всего вопрос правового харак¬
тера: не признал ли Генрих VI на тех или иных условиях вассальной
зависимости от папского престола? Для П.Э. Шрамма данная сцена
стала важной вехой в истории “державы” - золотого “яблока” - как
одного из важнейших символов власти в старой Европе. Именно в
1191 г. вручение державы впервые включается в римскую корона¬
ционную процедуру (хотя Римскому королю в Ахене или королю
Сицилии в Палермо уже давно было принято вручать при корона¬
26

ции державу). Не случайно первый римский коронационный чин,
упоминающий о передаче державы, датируется концом XII в.55 - то
ли он послужил основой для действий Целестина III и Генриха VI, то
ли же, напротив, возникшее в 1191 г. новшество побудило к состав¬
лению нового коронационного чина56.
“Реконструкция” П.Э. Шрамма предполагает, что в 1191 г. на ал¬
таре, как обычно при коронациях, лежали инсигнии: корона, ски¬
петр, меч, но наряду с ними и одна новая - золотая “сфера”. Когда
дело дошло до ее вручения, император насторожился, потому что
всякая новация в устоявшемся ритуале могла скрывать подвох, чре¬
ватый ущербом для его позиций в империи. Особенно в случае с дер¬
жавой, символизировавшей власть над всем “кругом земель”, такие
подозрения могли иметь основания. Не исключено, что Генрих ис¬
пугался возможных последствий для своего статуса не в империи, а
в Сицилийском королевстве, поскольку именно там “яблоко” уже
использовалось при коронациях и могло приобрести некий особый
символический смысл. Однако после некоторого размышления Ген¬
рих решил, что никакой опасности ему не грозит - ведь он получает
то, что ему и так уже принадлежит, - быть может, папа успокоил
его подходящими к случаю заверениями, - и вернулся к понтифику
за “сферой”57.
Версия П.Э. Шрамма сомнительна (как, впрочем, была бы сом¬
нительной и любая иная, выстроенная на столь краткой и туманной
фразе Иннокентия III). Если держава с самого начала открыто ле¬
жала среди прочих инсигний на алтаре, почему выяснение сущности
этого предмета было отложено до самой минуты его вручения?
К тому же более или менее универсальный обычай предполагал,
что инвестируемый сам должен позаботиться о тех символических
предметах, передача которых призвана обозначать вступление его в
определенный сан или в некую должность. Иначе средневековый
государь (если это, конечно, не константинопольский император
времен расцвета Византии), у которого много знатных вассалов, ра¬
зорился бы только на раздаче золотых корон, скипетров и держав.
Так что все предметы, положенные на алтаре в храме св. Петра,
скорее всего не только оказались там с согласия Генриха VI, но и
были привезены им с собой, а не “выделены” ему папой. Соответст¬
венно, смысл заминки не следует искать в том, что император не¬
приятно изумился, увидев, как папа протягивает ему не использовав¬
шийся ранее при коронационных церемониях в Риме золотой шар.
Сначала Ф. Пфафф58, а вслед за ним П. Дзерби59 ощутили нали¬
чие некоей связи между малоправдоподобным рассказом Роджера
из Хоудена и туманной фразой Иннокентия III. Вероятно, полагает
Дзерби, при коронации случился un incldente tra il papa e l’imperatore -
некий инцидент между папой и императором - из-за желания кури¬
алов в очень неясной политической обстановке 1191 г. символиче¬
ски подчеркнуть зависимость светской власти от церковной. Имен¬
27

но ради этого они ввели вручение державы, что и вызвало замеша¬
тельство императора. До Роджера же из Хоудена дошло лишь смут¬
ное сообщение о каком-то неблагополучном эпизоде, и в своем рас¬
сказе он представил его в той литературной форме, которая показа¬
лась хронисту наиболее подходящей к случаю.
Вероятно, правы историки, считающие, что на рубеже XII—
XIII вв. в курии придавали повышенное символическое значение
именно державе - инсигнии, которой в позднее средневековье и новое
время отводилась скорее второстепенная роль. Косвенным свиде¬
тельством в пользу этого предположения могут служить бронзовые
врата Латеранского баптистерия при входе в капеллу св. Иоанна
Евангелиста. Они были изготовлены в 1195/1196 гг. мастерами Гум-
бертом и Петром из Пьяченцы по заказу кардинала Ченчо - того са¬
мого Ценцио, записавшего, помимо прочего, новый коронационный
чин, а позже ставшего папой под именем Гонория III (1216-1227)60.
Врата украшает фигура Ecclesia - Церкви - в величественной
позе государыни. У нее на голове - венец, левой рукой она прижи¬
мает к груди книгу - очевидно, Священное Писание, - держа в пра¬
вой не скипетр, крест, меч или что-либо еще, а именно сферу. Это
изображение (на которое П.Э. Шрамм в своей книге о “державе”,
как и в иных исследованиях, внимания не обратил) весьма показа¬
тельно: оно свидетельствует и о том, что инсигния в виде шара по¬
нималась в папском Риме действительно как символ всемирной вла¬
сти (в средние века встречались и другие интерпретации), и о том,
что власть эта принадлежит Римской церкви. Поэтому появление
державы в церемониале коронации императора именно в эту эпоху
выглядит вполне закономерным.
Однако загадочное место у Иннокентия III можно прочитать не¬
сколько иначе, чем это до сих пор было принято. Неприятный инци¬
дент случился перед вручением державы, но вовсе не обязательно
из-за него. Вместе с тем он мог произойти не просто после возложе¬
ния короны, но вследствие этого возложения, вернее, как результат
каких-то сопутствующих обстоятельств, внезапно повергших импе¬
ратора в глубокое сомнение и заставивших его прервать церемо¬
нию. Только после некоторых колебаний он счел за лучшее, чтобы
ритуал был доведен до конца, и попросил папу продолжить его с то¬
го места, на котором возникла пауза. Папа возобновил передачу ин-
сигний, из которых держава своим символическим смыслом больше
всего привлекла внимание кардинала Лотарио ди Сеньи (будущего
папы Иннокентия III) и лучше всего ему запомнилась.
При таком толковании воспоминаний Иннокентия III их удается
в очень большой степени приблизить к рассказу Роджера из Хоуде¬
на. Что-то случилось именно на стадии коронования как такового -
не задел ли все-таки папа Целестин III ногой только что возложен¬
ную на государя корону, разумеется, по чистой случайности? Жаль,
что ответа, скорее всего, мы никогда не узнаем.
28

* * *
Казалось бы, вопрос с “коронованием императора ногами” сно¬
ва прояснен - в той мере, в какой это возможно. О “помрачении со¬
знания” у английского хрониста говорить, пожалуй, все-таки не сто¬
ит, однако похоже, что с полученными им сведениями он обратился
довольно вольно, вероятно, в силу удаленности от Рима и слабого
знакомства с тамошними обычаями. Однако закрыть на этом тему
нс позволяет суждение одного автора, которого при всем желании
трудно отнести к числу “северных провинциалов”, мало что пони¬
мавших в делах Святого Престола, вроде англичанина Роджера из
Хоудена или немца Эберхарда Виндеке.
Толомео (Птоломей, Бартоломей) Луккский (ок. 1236-1327),
ученик Фомы Аквинского, дописал трактат, начатый его учителем
в 1265/1266 г. и известный под названием “О правлении государей” -
l)e regimine principum61. Трактат этот оказал очень сильное влияние
как на современников его авторов, так и на потомков - от Данте до
Маккиавелли и от Фортескью до Савонаролы. Он повсеместно
пользовался огромным авторитетом, поскольку считался творением
Аквината и одного лишь Аквината.
В третьей книге этого сочинения автор обращается к сопостав¬
лению между императорами и королями, показывая читателю, что
общего между теми и другими (глава 2062) и в чем состоят различия
(глава 21). В шестом разделе 20 главы он пишет: “второе, в чем им¬
ператоры подобны королям, - это корона, ведь их коронуют - как и
королей. Избранные императорами получают две короны. Одну не¬
далеко от Милана, в местечке, называемом Монца, где погребены
короли Ломбардии. Говорят, эта железная корона знаменует, что
первый германский император Карл Великий подчинил королей
лангобардов и их народ. Вторую корону, сделанную из золота, [из¬
бранный императором] получает от верховного понтифика, кото¬
рый протягивает ее ему ногой, в знак его подчиненности Римской
церкви и его верности ей”63.
О коронации в Монце (или Милане), “железной короне” и симво¬
лике двух (или трех) корон императора здесь говорить нет возможно¬
сти. Однако не может не удивлять, сколь меланхолично, словно о чем-
то само собой разумеющемся и не требующем разъяснений и коммен¬
тариев, Толомео сообщает, как папа протягивает корону императору
йогой! Он рассчитывает, очевидно, на полное понимание со стороны
своих читателей - людей отнюдь не наивных и вполне искушенных как
а философии, так и в праве и политике. Конечно, смелости суждениям
Толомео должно было придать то обстоятельство, что в его время им¬
ператоров не короновали уже несколько десятилетий. В последний раз
корону в Риме принимал Фридрих II в 1220 г. До следующей корона¬
ции - Генриха VII в 1312 г. - предстояло ждать еще многие годы.
Толомео работал над “доделыванием” трактата своего учителя
нс в каком-нибудь медвежьем углу Европы, а в Лукке или Флорен-
29

ции, но почему-то не стал сверять свое утверждение о “протягива¬
нии ногой” короны ни с коронационными чинами, ни с хрониками,
ни с историческими свидетельствами. Очевидно, источник его сведе¬
ний представлялся ему настолько достоверным, что проверки не
требовал.
* * *
Довольно долгие историографические разыскания показали,
что все же один историк - А. Диманд - знал все три цитировавшие¬
ся места - из Роджера, Виндеке и из трактата “О правлении госуда¬
рей” - и даже связал их между собой в одном беглом замечании64. Он
же указал еще на один текст, причастный к возникновению “басен”
о “коронации ногами” - один из немецких вариантов “Actus
Silvestri” - “Деяний св. Сильвестра”.
Рассказ о папе Сильвестре - о том, как он скрывался от пресле¬
дований на горе Соракте, как обратил императора Константина в
христианство, как перед лицом Константина и его матери Елены
блистательно победил в диспуте двенадцать ученых иудеев и как ук¬
ротил дракона, разбушевавшегося, когда весталки после введения
христианства перестали подносить ему жертвы, - был написан, ве¬
роятно, между 390 и 500 гг. в Риме65. “Деяния” представляют собой
своеобразный “исторический роман”, типичный для римской агио¬
графии того времени. Авторы таких “христианских развлекатель¬
ных сочинений” легко позволяли себе выстраивать самые фантасти¬
ческие сюжеты на самой скромной исторической основе66. “Роман о
Сильвестре” был очень популярен: известны не только латинские,
но греческие, сирийские и армянские его версии. Спустя несколько
веков начали появляться и пересказы на новоевропейских языках.
“Деяниям” принадлежит, как известно, совершенно особое мес¬
то в истории политических и правовых теорий на западе средневеко¬
вой Европы - в силу того, что они легли в основу знаменитого “Кон¬
стантинова Дара” - фальшивки VIII в., призванной обосновать обла¬
дание папой всей полнотой императорских полномочий на западе
империи (т.е., прежде всего в Италии), а также его независимость от
константинопольского государя.
А. Диманд процитировал легенду о Сильвестре в пересказе не¬
коего Херманна Фрицларского67, составившего между 1343 и
1349 гг. очередное собрание житий святых. Этот автор, писавший во
время последнего сильного противостояния между папами и импе¬
раторами, был явно не в восторге от нравов современного ему кли¬
ра, а сам, будучи, вероятно, человеком светским (возможно, состоя¬
тельным горожанином), увлекался новыми путями к благочестию и
прежде всего мистикой. Впрочем, интерес к мистике вряд ли непо¬
средственно сказался на завершающих фразах повествования Хер¬
манна об отношениях между святым папой и равноапостольным им¬
ператором: “Тогда император передал свою императорскую власть
30

святому Сильвестру и пал к его ногам, и принял корону империи из
его ног, и признал себя недостойным принять ее из [его] рук, и раз¬
решил папам, епископам и священникам иметь владения”68.
Если А. Диманд только поставил в некую (вполне туманную)
связь друг с другом заявления Роджера, Толомео, Виндеке, с одной
стороны, и легенду о св. Сильвестре, с другой69, то П. Дзерби сделал
следующий шаг и предложил считать рассказ Роджера из Хоудена
навеянным немецким вариантом “Деяний Сильвестра”70.
Объяснение П. Дзерби вызывает сомнения. Во-первых, не так
просто понять, почему англичанин должен был испытать воздействие
немецкого варианта легенды о Сильвестре (Тот же вопрос справедли¬
во, кстати, задать и в отношении итальянца Толомео Луккского). Во-
вторых, налицо серьезное хронологическое несоответствие: ни Род¬
жер из Хоудена, ни Толомео из Лукки не могли, естественно, вдохно¬
вляться произведением Херманна Фрицларского, сочиненным в пер¬
вой половине XIV в. Следовательно, чтобы принять гипотезу П. Дзер¬
би, необходимо, по меньшей мере, обнаружить более ранние, чем у
Херманна, версии немецкой легенды со сценой “коронации ногами”.
Речь должна идти именно о “Деяниях Сильвестра”, а не о “Кон¬
стантиновом Даре”, потому что в последнем документе не папа ко¬
ронует императора, а наоборот: император “уступает со своей голо¬
вы” Сильвестру и его преемникам свою “диадему, или корону” из
чистейшего золота и драгоценных камней, чтобы папы носили ее во
славу Господа и к чести св. Петра. Однако поскольку оказывается,
что такую корону папе в силу его сана носить негоже, то Констан¬
тин “собственными руками” возлагает на его “святейшую голову”
белый “фригий” - тиару71.
Для проверки гипотезы П. Дзерби пришлось просмотреть все
доступные (т.е. опубликованные) немецкие варианты “Деяний”.
Ьольшинство из них распространялось в составе сборников кратких
пересказов популярных житий, но известно и несколько отдельных
"изданий”. Ближайший по времени к произведению Херманна
Фрицларского “немецкий Сильвестр” дошел в “Книге мучеников”72,
составленной в южногерманских землях в конце XIII - начале XIV в.
Ее создатель старательно воспроизводил на немецком латинский
прототип - аналогичный сборник, ходивший, по крайней мере с
XII в. (он пока еще не издан73), - не позволяя себе особенно откло¬
ниться от заданного образца. Соответственно, Константин у него
только снимает корону перед гробницей Петра и обливается слеза¬
ми74, а тема коронации даже не возникает.
Составитель другого популярного немецкого сборника - “Пас-
еионала”75 - следует за латинским текстом, близким к “Золотой ле¬
генде” Якоба де Ворагине, хотя и позволяет себе порой творчески
перерабатывать свой материал76. Он, впрочем, не счел нужным упо¬
мянуть даже о том, что император снял диадему, каясь перед
Confessio князя апостолов.
31

Куда менее самостоятелен Конрад Вюрцбургский, пересказав¬
ший “Сильвестра” между 1258 и 1274 гг. (а скорее всего, в 1273 г.77).
Специалисты даже упрекали его за “рабское” следование своему ла¬
тинскому образцу - причем не только в общем изложении сюжета,
но даже в построении фраз и выборе отдельных выражений78. Впро¬
чем, этот строгий приговор уже смягчен: заслугу Конрада видят сей¬
час как раз в том, что он создал весьма точный перевод латинской
легенды. И хотя он кое-где и разукрасил его деталями собственного
изобретения и стилистическими изысками, тем не менее, по полу¬
чившемуся сочинению оказывается возможным даже реконструи¬
ровать текст того латинского оригинала, что был у Конрада перед
глазами79.
В “Сильвестре” Конрада Вюрцбургского подробно рассказыва¬
ется о покаянии, принесенном Константином св. Петру, о том, как
он снял венец и простерся перед алтарем80. Однако, каким образом
император получил свой венец обратно, читателю остается лишь
догадываться.
Наконец, два самых ранних варианта немецкого “Сильвестра”
дошли из XII в. Первый из них представлен в так называемой “Хро¬
нике императоров” (середина XII в.)81, пользовавшейся в свое время
большой популярностью. Попытки выяснить, какой именно текст
лежал в основе этой версии “Actus”, до сих пор ни к чему не приве¬
ли. Создается впечатление, что автор - не слишком искусный в ли¬
тературном мастерстве клирик из Регенсбурга - воспроизводил
весьма пространную легенду по памяти, не обращаясь к каким бы то
ни было записям82. Но даже он ни о какой “коронации ногами” ни¬
чего не знает.
Во второй половине XII в. (возможно на самом рубеже XIII в.) на
основании “Хроники императоров” (но с привлечением латинских
версий легенды и собственной фантазии автора83) была создана но¬
вая переработка сюжета, известная как “Трирский Сильвестр”84.
К сожалению, в “Трирском Сильвестре” не сохранилось заключи¬
тельной части, а ведь Херманн Фрицларский поместил свою сцену
“коронации из ног“ папы именно в конец истории - уже после завер¬
шения диспута между Сильвестром и раввинами. Тем не менее нет
оснований полагать, что автор “Трирского Сильвестра”, послушно
следовавший основной канве “Императорской хроники”, решился
бы в одном пункте на столь решительное нововведение.
В Германии ходили и другие редакции “Деяний Сильвестра”.
Так, в XIV в. широко распространились переводы “Золотой леген¬
ды” на различные немецкие диалекты (“эльзасская Legenda aurea”,
“южносредненидерландская Legenda aurea”85), но они ничего не да¬
ют для наших целей, потому что Яков де Ворагине о “коронации но¬
гами”, как известно, ничего не слышал. Популярный на юге Герма¬
нии нюрнбергский сборник “Жития святых”, возникший на рубеже
XIV и XV вв., также не представляет для нас интереса, поскольку о
32

папе Сильвестре он повествует, следуя за уже рассмотренными вы¬
ше “Пассионалом” и “Книгой мучеников”86.
Конечно, нельзя исключить, что среди многочисленных рукопи¬
сей немецкой легенды о Сильвестре могут рано или поздно обнару¬
житься какие-то совершенно необычные ее редакции, однако уже
понятно, что отнюдь не они задавали тон в традиции Данного сюже¬
та. Предположение П. Дзерби не подтверждается фактами: никаких
следов “коронации ногами” в ранних немецких “Сильвестрах” (как,
впрочем, и в поздних их версиях) не обнаруживается. Странный пас¬
саж у Херманна Фрицларского не донесен до него некоей немецкой
литературной традицией “Легенды о Сильвестре”. Совсем наобо¬
рот: это как раз Херманн Фрицларский пытается навязать литера¬
турной традиции мотив, ей изначально чуждый. (Кстати, добавле¬
ние или исправление деталей в редактируемых житиях - уже отме¬
ченная германистами характерная особенность творческого почер¬
ка Херманна.) Попытка Херманна Фрицларского оказалась неудач¬
ной - ему не только не удалось закрепить свое новшество в созна¬
нии современников и потомков, но и его собственное сочинение не
получило, очевидно, распространения, раз оно в полном виде сохра¬
нилось всего лишь в одной рукописи.
Чтобы завершить тему “Actus Silvestri”, стоит кратко познако¬
миться и с латинскими вариантами этой легенды, повсеместно из¬
вестными в средневековой Европе и послужившими основой для
пересказов ее на национальных языках - естественно, не в одной
лишь Германии. К сожалению, до сих пор не опубликовано науч¬
ное издание двух исходных редакций этого памятника, хотя ожида¬
ется оно уже ряд лет. Без такого издания вряд ли можно последо¬
вательно проследить и разнообразные изменения, которым текст
“Деяний” подвергался на протяжении всего средневековья. Впро¬
чем, разобраться в этих мутациях и датировать их - задача вообще
вряд ли разрешимая, поскольку “Actus” дошли в очень большом
числе рукописей - сейчас их известно более 35087. Тексты боль¬
шинства из них оказываются разными комбинациями из трех ран¬
них версий легенды88.
И все же на основании старых и весьма несовершенных изданий
вариантов “Actus Silvestri”89, пересказа сюжета “изначальной вер¬
сии”, представленного ее издателем90, современной научной публи¬
кации варианта легенды, сохраненной в одной из групп средневеко¬
вых рукописей91, можно уверенно утверждать, что в исходных ее
текстах не было речи о “коронации ногами”. Более того, и позже
легенду не обогатил столь экзотической деталью ни один из созда¬
телей влиятельнейших средневековых компиляций: ни Винцент из
Бове (ок. 1190-1264) в его “Speciilum Historiale”92, ни Якоб де Вора-
гине в его “Золотой легенде” (составлена между 1263 и 1273 гг.)93,
ни Петр, епископ Йезольский (ум. между 1400 и 1405 гг.) в его “Ка¬
талоге святых и их деяний”94.
2. Homo historicus. Кн. II
33

В легенде довольно подробно рассказывается о “жестах смире¬
ния”, на которые пошел Константин. Во-первых, неделю перед кре¬
щением он по требованию папы Сильвестра провел в покаянии и по¬
сте. На это время императору пришлось снять “пурпур”95 (но, зна¬
чит, и все остальные знаки своей власти, включая и венец) или же “и
пурпур и диадему”96. Во-вторых, на восьмой день император явился
к гробнице Св. Петра и, вновь сняв с себя диадему97, простерся ниц
перед апостолом, проливая столько слез раскаяния из-за преследо¬
ваний христиан, что совершенно промочил свои багряные облаче¬
ния98. В-третьих, он сам принес 12 корзин с землей при начале стро¬
ительства храма Апостолов (В “Константиновом Даре” храм Апо¬
столов превратился в Латеранскую базилику).
Однако о самом интересном - о том, как именно Константин по¬
лучил назад свой венец, снятый перед св. Петром, - не говорится
ровным счетом ничего. Рассказчик здесь, очевидно, не видел ника¬
кой проблемы: император отказался от диадемы на время покаяния,
чтобы после очищения от греха снова ее надеть, не прибегая к како¬
му-либо новому ритуальному акту. Во всяком случае, текст явно не
предполагает, что папе надо было как-то еще короновать Констан¬
тина - ни ногами, ни руками. Вот кто был “коронован”, так это го¬
род Рим: ведь из-за всеобщей радости, охватившей его жителей, го¬
род весь был увенчан (coronata) горящими свечами и зажженными
лампами99.
Что касается папских ног, то они отчетливо упоминаются, ка¬
жется, только в одном эпизоде: мать Константина Елена, выйдя из-
за занавесей, за которыми сидела все время диспута между св. Силь¬
вестром и иудеями, бросилась к ногам папы100 или же - в иной вер¬
сии - поцеловала ему колени101.
Итак, ни немецкие, ни латинские варианты “Деяний Сильвест¬
ра” скорее всего не могли быть непосредственными источниками
вдохновения ни для Роджера из Хоудена, ни для Толомео Луккско-
го, ни для Эберхарда Виндеке, ни для Херманна Фрицларского.
* * *
Херманн Фрицларский (работавший, кстати, явно не на основе
латинского текста “Actus”102) в одном решительно отличается от ав¬
торов всех указанных выше немецких и латинских переложений
древнего сюжета: он относится к “Константинову Дару” не с востор¬
гом, а напротив, с осуждением. По его словам, стоило только импе¬
ратору сделать свое беспрецедентное подношение папе, как надо
всем городом Римом раздался глас “Сегодня желчь и яд влились в
святой христианский мир”. И затем автор уже от себя добавляет:
“И знайте, что это-то и составляет все еще корень и основание вся¬
кой ссоры между папами и императорами”103.
Завершающая фраза может быть отзвуком актуальных полити¬
ческих событий - она прямо соотносится с последней крупной ссо¬
34

рой между двумя властями, пришедшейся на время правления импе¬
ратора Людвига IV Баварского (1314-1347). Не случайно, что в те
же десятилетия и майстерзингер Генрих Майесе некий, известный
более под прозвищем Фрауэнлоб (ок. 1250-1318), критикуя богатст¬
во клира, указывал именно на императора Константина как на того,
кто допустил ошибку и “первым возвысил священство'*, - “как я чи¬
тал”, добавляет поэт104 (Известно, кстати, что Фрауэнлоб одно вре¬
мя был убежденным сторонником императора Людвига IV).
Скептическое, а порой и резко отрицательное отношение к “Ве¬
ну Константинову” (но отнюдь не к самим Константину и Сильвест¬
ру) как к исходной причине нынешнего обмирщения церкви - не та¬
кая уж и редкость в средневековой литературе, причем по обе сто¬
роны Альп. Вполне вероятно, что и такое понимание старинного
сюжета родилось еще в ходе “борьбы за инвеституру”. “Небесный
глас” с нелестной оценкой “Константинова Дара” звучит на страницах
полемических сочинений по крайней мере с начала XIII в. Правда, то¬
гда, в четырех произведениях ученого британца Джеральда де Бар¬
ри (Джеральд Валлийский, Giraldus Cambrensis) (ок. 1147-1216/1220)
глас сей исходил еще не от ангела небесного, а совсем напротив, от
нечного врага рода человеческого, воскликнувшего так, что его
могли слышать все: “Сегодня я накапал яду церкви”. И впрямь этот
яд постепенно испортил всю церковь, добавляет от себя сочини¬
тель105. Примерно тогда же на Константинов Дар жаловался в двух
своих песнях и знаменитый миннезингер Вальтер фон дер Фогель-
вейде (ок. 1170 - ок. 1230), причем он уже говорил о “гласе небес¬
ном”106, оплакавшем превращение “меда христианства” в “желчь”
(Намного позже - в XVI в. - в интерпретации Себастьяна Франка ве¬
щий глас прозвучал еще при крещении Константина, ибо само обра¬
щение этого государя в христианство не было искренним107).
В Констаниновом Даре - корень раздоров между папами и импе¬
раторами, в нем скрывался яд, отравивший церковь - это суждение
постепенно стало общим местом у многих немецких авторов108: его
можно встретить в хрониках Оттокара, Йоханна Винтертурского и
Андрея Регенсбургского, в трактате Дитриха Нимского, в аноним¬
ных пометках XIII в. на полях рукописей109... С тем же скепсисом,
что и в Германии, о Константиновом Даре многие высказывались и
южнее Альп: достаточно назвать Данте110, Петрарку111, Поджо112,
Боккаччо. (Последний, кстати, тоже помянул о яде, проникшем вме¬
сте с Даром в церковь...)113
Впрочем, никому из перечисленных критиков “Вена Константи¬
нова” до Херманна Фрицларского не приходило в голову упрекать
равноапостольного (правда, только в православной традиции) импе¬
ратора еще и за введение “коронации ногами”. Это - мотив новый,
но, возможно, он получил в немецких землях какое-то распростра¬
нение, а не остался уникальным изобретением Фрицларского сочи¬
нителя. Во всяком случае, следующее произведение, в котором уве-
2*
35

ренно сообщается о необычном способе короновать императоров,
содержит жестокую критику “Константинова Дара”. И хотя Кон¬
стантин прямо не называется в качестве основателя обычая, до глу¬
бины души возмущающего автора, общий контекст допускает все-
таки наличие какой-то связи между тем и другим.
Автор этот - пожалуй, самый знаменитый изо всей череды упо¬
минавшихся здесь немецких сочинителей. Его имя - Ульрих фон
Гуттен. А говорит он о “коронации ногами” не где-нибудь, а в зна¬
менитой яростной инвективе против папского престола - диалоге
“Вадиск, или Римская Троица” (1520 г.), опередившем на несколько
месяцев мятежное обращение Лютера “К христианскому дворянст¬
ву немецкой нации об исправлении христианства”.
Наряду с прочими сетованиями на римских пап Ульрих фон Гут¬
тен вкладывает в уста своего героя следующие слова: “Кому не
дерзнут они нанести оскорбление, если решаются бесчестить само¬
го римского государя, который преклоняет перед папой колени, а
тот ногами протягивает ему корону и заставляет клятвенно отре¬
каться от города Рима и от притязаний на Италию”114. Чуть ниже
диалог снова возвращается к той же теме: “А то, что наместник
Христов и по сей день заставляет римского императора принимать
корону из его ног - это ли не высокомерие?!”115
Выходит, и для Ульриха фон Гуттена коронование императора
ногами римского папы - дело совершенно обычное. Собственно,
оно-то единственно и отвечает норме - независимо от того, действу¬
ет ли она со времен Константина “по сей день” или нет. В гуттенов-
ской версии “коронации ногами” используется тот же латинский
глагол porrigere (протягивать), что и в соответствующем пассаже у
Толомео Луккского (или у Фомы Аквинского, как должны были по¬
лагать в начале XVI в.). Читать “De Regimine principum” Гуттен, ко¬
нечно же, вполне мог - не зря же он всю молодость бродил из одно¬
го университета в другой. Правда, есть и отличие в одной сущест¬
венной детали: у Псевдо-Фомы папа протягивает корону одной но¬
гой, а в “Вадиске” - обеими. И в этом Гуттен оказывается ближе к
Роджеру из Хоудена (хронику которого он почти наверняка не знал)
или к Херманну Фрицларскому (чью рукопись Гуттен, скорее всего,
не видел). Естественно, что гипотетическое “родство” с Херманном
Фрицларском выглядит предпочтительнее - еще и потому, что в
“Вадиске” можно, как уже говорилось, усмотреть намек на связь ме¬
жду протягиванием короны ногами и “Константиновым Даром”. Ес¬
ли последнее предположение верно, окажется, что Херманн Фриц-
ларский и Гуттен независимо друг от друга воспроизводили в своих
трудах некое более или менее распространенное суждение.
В чем зато полная ясность - так это в публицистической на¬
правленности упоминания о недостойном способе коронования.
В 1519 г. на престол Священной Римской империи был избран
Карл V, и многие в Германии, особенно реформаторы, связывали
36

с ним большие надежды. Все знали, что молодому государю рано
или поздно предстояло принять императорскую корону. Соответ¬
ственно, коронационный ритуал превратился на время для немец¬
кой публики в жгучий политический вопрос. “Коронационный
чин”, как его описал Гуттен, несомненно должен был вызвать бу¬
рю возмущения среди охваченных патриотизмом немцев и уси¬
лить ненависть многих из них к папскому Риму. Так что миф о ко¬
ронации императора ногами Римского папы в конце концов успел
послужить делу Реформации. Правда, справедливости ради стоит
отметить, что Лютер (разумеется, читавший “Вадиска”) не взял в
своей арсенал публициста этот упрек Гуттена: громко негодуя на
папу за то, что тот заставляет германского императора целовать
ему ногу и вести под уздцы его коня, Лютер не стал приписывать
понтифику еще и постыдной склонности к возложению короны на
голову государя ногами116.
* * *
Выявленные к настоящему времени упоминания о короновании
императора ногами папы выстраиваются в пунктир - хоть редкий,
но последовательный: он протянулся из конца XII в начало XVI в.
Далеко не всякой “реальной” церемонии суждено просуществовать
три с половиной века - а вот эта, воображаемая, запечатлелась в со¬
знании представителей примерно десяти сменявших друг друга по¬
колений.
Все они считали ее подлинной, вопреки множеству достовер¬
ных известий о том, как на самом деле происходят римские корона¬
ции. Информация циркулировала в Европе все интенсивнее (а в
XV в. началась настоящая информационная революция), “сети ком¬
муникаций” становились все гуще, и, казалось бы, ритуалы введения
п сан светского главы христианского мира могли быть известны ед¬
ва ли не всякому желающему. И тем не менее выходит, все это вре¬
мя хватало людей (притом вполне образованных), упрямо верив¬
ших, что император принимает свою корону из папских ног.
Такое их упорство тем более показательно, что слух о корона¬
ции ногами не опирался (как было показано на предыдущих страни¬
цах) ни на один известный нам текст. Напрашивается предположе¬
ние, что все перечисленные выше “свидетельства” о таких корона¬
циях отражают некую устную традицию - и именно поэтому поис¬
ки “исходного” сочинения, задавшего бы тон всем последующим
рассказам о странной коронации в Риме, не привели до сих пор к ус¬
пеху и, скорее всего, никогда к нему не приведут. В пользу устной
основы всех приведенных анекдотов свидетельствует, как думается,
в частности, то, что один и тот же в своей основе сюжет воспроиз¬
водился всякий раз с новыми, и очень существенными вариациями.
И без подкрепляющих цитат из трудов фольклористов понятно, что
вариативность отдельных разработок темы при устойчивости ее ос¬
37

новного ядра - черта, особенно характерная именно при устной пе¬
редаче сюжета.
Однако устная традиция не может, естественно, существовать
без своих носителей - даже такая слабая, всего несколько раз на
протяжении трех с лишним столетий мимолетно отразившаяся в
письменных текстах. Именно редкость “пунктира письменной фик¬
сации” позволяет предположить, что круг носителей традиции в
данном случае был очень и очень узок - по числу входивших в него
людей он исчезающе мал в сравнении, например, с той средой, что
воспроизводила героические сказания о Карле Великом или леген¬
ды о достославных приключениях рыцарей Круглого стола. Но вме¬
сте с тем этот круг должен был быть достаточно стабилен на протя¬
жении как-никак трех с лишним веков, что сразу позволяет заподо¬
зрить наличие у него определенной институциональной основы.
Попросту говоря, “историю о коронации ногами” следует рас¬
сматривать как легенду, пересказываемую вновь и вновь в одном и
том же долгоживущем учреждении, например, в княжеской канце¬
лярии, монастыре, городском магистрате. В данном же случае в ка¬
честве такого “долгоживущего учреждения” лучше всего подходит
римская курия - прежде всего в лице ее служебного персонала. Во¬
преки всем потрясениям, пережитым Римским престолом на протя¬
жении XII-XV вв. (борьба со Штауфенами и с Людвигом Баварским,
“Авиньонское пленение”, Великая схизма, соборное движение и
проч.), преемственность в традициях курии поражает. А преемст¬
венность эту в делах Святого Престола должны были обеспечивать
(точно так же, как и при дворах князей, королей и императоров),
очевидно, прежде всего “клерки” - всевозможные скриниарии (так
при курии называли нотариев), писцы, правоведы, “бухгалтеры”,
придворные разных уровней и проч. - несмотря на смену значитель¬
ной части куриалов едва ли не при каждом новом папе.
Косвенные указания на папскую курию как на возможный об¬
щий источник сведений можно обнаружить или заподозрить едва ли
не в каждом процитированном выше сообщении о “коронациях но¬
гами”. Пожалуй, вообще ничто иное не объединяет между собой эти
столь разнохарактерные тексты.
Главного информатора Роджера из Хоудена следует искать, как
уже говорилось, в окружении королевы Элеоноры, отправившейся
с Сицилии в Рим (но, похоже, на коронацию Генриха VI все-таки
опоздавшей...)
Толомео Луккский успел в молодости (1261-1262 гг.) побывать
при папской курии117.
За Херманном Фрицларским закрепилась репутация неутоми¬
мого и любознательного путешественника, изъездившего всю Ита¬
лию и, естественно, побывавшего в Риме. Правда, в последнее вре¬
мя в его описаниях чужих земель было обнаружено немало общих
мест, что позволило усомниться в размахе его странствий118. Одна¬
38

ко наличие топосов в рассказе о достопримечательностях само по
себе еще не является доказательством того, что рассказчик этих до¬
стопримечательностей не видел. Сколько сегодняшних туристов пе¬
редают свои, вроде бы сугубо личные, впечатления абзацами из пу¬
теводителей!
Эберхард Виндеке воспроизвел, очевидно, рассказ человека, хоть
и не видевшего своими глазами коронацию Сигизмунда, но побывав¬
шего тогда же в Риме и привезшего оттуда самые свежие сплетни.
А уж в отношении Ульриха фон Гуттена еще никем не высказы¬
валось сомнений, что он был в Риме и получил там неизгладимые
впечатления, вдохновившие его, в частности, и на исполненный не¬
нависти к Святому престолу диалог “Вадиск, или Римская троица”.
Разумеется, где-где, а в папской курии должны были очень хо¬
рошо знать, как коронуют императоров (хотя ожидать полной осве¬
домленности в деталях этой церемонии от каждого младшего писца
даже в Риме все-таки не приходится). Конечно, именно к куриалам
должны были обращаться любопытствующие визитеры с расспро¬
сами, например, о том, как проходит коронование светского главы
мира. Но почему, собственно, в таких отнюдь неофициальных бесе¬
дах досужие “туристы” должны были получать полные, точные и
исчерпывающие сведения?
Моя гипотеза состоит в том, что “коронация ногами” - часть так
сказать “куриального фольклора”, шутка, которую рассказывают с
напускной важностью младшие “клерки” папского двора любопыт¬
ствующим и легковерным приезжим не слишком высокого статуса.
(Имперскому князю, прибывшему к порогу апостолов на богомо¬
лье, таких баек не услышать - хотя бы потому, что и собеседники у
него окажутся куда более солидные.)
История о “коронации ногами” - розыгрыш, которым подверга¬
ют мимолетных, хотя и назойливых гостей Вечного Города, но вме¬
сте с тем и средство неофициальной пропаганды: что может лучше
убедить какого-нибудь светского простака в полном превосходстве
папы над императором, нежели красочное повествование о том, как
второй принимает свою корону из ног первого! Все авторы приве¬
денных выше фрагментов (или их предполагаемые информаторы)
были при своем посещении Рима, судя по всему, людьми малозначи¬
тельными - либо в силу своего положения (например, свитские), ли¬
бо в силу юного возраста, как Толомео Луккский. И все оказались
людьми доверчивыми - даже ученик Аквината, который (я со стра¬
хом вступаю здесь на скользкий путь историко-психологических ре¬
конструкций) мог с таким простодушием написать о коронации но¬
гами именно потому, что слышал об этом собственными ушами и не
где-нибудь, а в Риме. Вот он - тот сайый заслуживающий полного
доверия источник его сведений...
Гипотеза о решающей роли “куриального фольклора” в возник¬
новении всей этой истории получила неожиданное подтверждение
39

уже после того, как данная статья была в целом завершена. Г-жа
Доротеа Вельтэке, слушавшая в Гёттингенском университете мой
доклад о “коронации ногами”, несколькими неделями позже обрадо¬
вала меня замечательной ссылкой на источник, обратиться к кото¬
рому мне самому не привелось бы, разумеется, никогда. В 1288 г. в
Риме с почетом принимали уйгурского монаха Рабана Бар Савму
(1220/1230-1294) - посланца от иль-хана Аргона и от католикоса во¬
сточной апостолической (несторианской) церкви Мар Йахб-Аллахи
III. В записках о его странствиях (изначально составленных на пер¬
сидском, но дошедших в пересказе на сирийском языке) повествует¬
ся, между прочим, о том, как высокого гостя водили смотреть дос¬
топримечательности Вечного города. По поручению кардиналов
(папский престол в те дни был вакантен) сопровождать посланца
было доверено нескольким монахам, т.е., очевидно, как раз предста¬
вителям интересующего нас здесь “служебного люда” при курии. В
храме Св. Петра эти чичероне показали Рабану, в частности, “ал¬
тарь, на котором Царь их Царей принимает возложение рук (т.е. по¬
священие - М.Б.) и провозглашается папой “ампрором”, Царем Ца¬
рей. И говорят, что после молитв господин папа поднимает корону
ногами и покрывает ею императора, т.е. кладет ее ему на голову,
[показывая тем], как говорят, что священство выше [светской] вла¬
сти”119. Итак, похоже, все сходится...
* * *
Если байка о коронации ногами и относится, как представляет¬
ся, к “служебному фольклору” (бытовавшему на социальных “окра¬
инах” папской курии), ее тем не менее не следует полностью лишать
некоторой “письменной” подосновы. Только основа эта - несколько
иного рода, чем разыскивалась нами выше. Даже самый тщатель¬
ный анализ текста не открывает всего, что в нем могли в свое вре¬
мя вычитать. Так и с “Actus Silvestri”. Создатели ранних версий это¬
го сочинения (да, кажется, и большинства поздних его переработок)
ни единым словом не упомянули, чтобы папа Сильвестр короновал
Константина. Сегодняшний исследователь во всеоружии приемов
исторической критики также при всем желании не сможет обнару¬
жить в нем такого содержания. Однако, похоже, что в средние века
те же самые строки могли иметь для читателя существенно иной
смысл, нежели в конце античности или в наши дни.
В разгар “борьбы за инвеституру” Бонидзо, епископ Сутрий-
ский, верный сторонник папы Григория VII, открывает свою поле¬
мическую “Книгу к другу” с факта коронования Константина па¬
пой Сильвестром как с чего-то само собой разумеющегося120. Это
как раз и означает, что он и его современники легко “вычитыва¬
ли” между строк легенды о папе Сильвестре то, что в самих стро¬
ках, на нынешний взгляд (как и на взгляд сочинителей V в.), начи¬
сто отсутствует.

Логика такого “домысливания” реконструируется без особого
труда: раз император снял диадему перед Confessio Петра (которую
читатель представлял себе, естественно, как алтарь над захоронени¬
ем), то он должен был и положить свой венец на алтарь-гробницу.
Символическое значение этого жеста было известно любому: воз¬
ложенное на алтарь подносится святому, которому алтарь посвя¬
щен. Константин, став с недавних пор благочестивым человеком, не
мог просто так протянуть руку и забрать корону, которая теперь
принадлежала князю апостолов. Получить ее назад государь мог
только по милости Петра и, соответственно, из рук его наследника,
распорядителя и наместника на земле - епископа города Рима. От¬
сюда коронация Константина Сильвестром становилась структурно
необходимым и незримо присутствующим поворотом в сюжете рас¬
сказа.
Автор “Императорской хроники”, обладавший великолепно
тренированной памятью, также “вспоминает”, что Сильвестр благо¬
словил регалии и возложил на императора корону121. Примерно то
же и в “Трирском Сильвестре”: Константин оставляет престол
Сильвестру, отдает корону папе (здесь чувствуется влияние уже не
“Actus Silvestri”, а “Константинова Дара”) и получает ее от папы об¬
ратно - “из его руки”122. Таким образом, создается впечатление, что
в глазах некоторых (политически весьма ангажированных) катего¬
рий читателей содержание легенды о деяниях папы Сильвестра бы¬
ло по крайней мере на один эпизод богаче, нежели для читателя се¬
годняшнего123.
Именно этот дополнительный эпизод - коронование Констан¬
тина Сильвестром, - “довычитанный” в “Actus Silvestri”, - мог лечь
в основу разбираемой здесь “куриальной шутки”. Однако свой хара¬
ктерный колорит она получила, естественно, от слияния такой осно¬
вы с темой “папских ног“. В традиционной символике власти ногам
государя (коленям, но прежде всего - как и в данном случае - ступ¬
ням) испокон веков отводилось исключительно важное место: при¬
меры тут и исчислить невозможно.
“Ноги папы” - сюжет более специальный, он связывается
обычно с поцелуем, который понтифик еще и в новое время про¬
должал требовать от добрых христиан. Само по себе падение в но¬
ги преемнику Петра с целованием его ступни - несомненный ре¬
ликт позднеримского придворного церемониала. С VIII в. епископ
Рима начинает претендовать на императорские почести, к числу
которых относится и данная форма проскинезиса124, а “Константи¬
нов Дар” как раз и представляет собой великолепное выражение
этих претензий125.
Падение в ноги правителю - настолько выразительный “жест
подчинения”, что он на протяжении многих столетий то и дело обсу¬
ждался в литературе и публицистике - начиная по крайней мере с
Геродота, продолжая греческими, римскими и средневековыми ав¬
41

торами. Требование пап целовать себе ноги также время от време¬
ни вызывало вспышки полемики на протяжении всего средневеко¬
вья, как, впрочем, и позже. Поэтому и “ноги папы” и “поцелуй ноги
правителя” прочно заняли место среди тем, занимающих сознание
средневековых европейцев. В качестве примера литературной обра¬
ботки данного сюжета можно привести хрестоматийный эпизод
встречи диковатого и грозного вождя норманнов Роллона Ходока с
королем франков Карлом Простоватым при заключении между ни¬
ми договора 911 г., положившего начало герцогству Нормандия.
В малоправдоподобном, но оттого не менее красочном повест¬
вовании Дудо Сан-Кантенского Роллон отказался поцеловать ногу
Карла Лысого и велел сделать это вместо себя одному из своих во¬
инов. Тот же, вместо того чтобы пасть на землю или низко скло¬
ниться перед государем, напротив, так резко дернул ногу короля к
своему рту, что опрокинул Карла Лысого навзничь, чем вызвал смех
и волнение в народе126.
Если бы когда-нибудь понадобилось составлять типологию
средневековых историй о символической роли ног в конфликтах
по поводу власти, ее вполне можно было бы начать с только что
приведенного нормандского эпизода, а закончить, к примеру, на
противоположном конце Европы - в Грузии. В том же XI в., когда
работал Дудо Сан-Кантенский, картлиец Джуаншер составил ис¬
торию царя Вахтанга Горгасала (ум. 502), основателя Тбилиси, в
которой привел следующий эпизод. При встрече царя и архиепи¬
скопа, отношения между которыми в тот момент были крайне на¬
пряжены, Вахтанг сошел с коня и хотел по обычаю облобызать
ступни иерарха. Но тот так резко двинул ногой, что сильно ударил
ею царя по лицу127.
Однако сколько-нибудь подробный анализ этих и подобных им
сцен в средневековых источниках будет здесь, конечно, столь же не¬
уместен, как и выяснение вопроса, почему Христос на известной ви¬
зантийской миниатюре из ватиканского кодекса XII в. касается сво¬
ей ступней руки василевса Иоанна II Комнина...
Для понимания конкретного “литературного фона” истории с
коронованием императора ногами папы существенное значение
принадлежит не всем этим разнородным деталям, а совсем иному
эпизоду. Мантуанец Бонинконтро деи Бови, много лет прослужив¬
ший нотарием в венецианской канцелярии, составил около 1320 г.
историю о встрече в 1177 г. императора Фридриха I Барбароссы и
папы Александра III в Венеции128. Этот исторический эпизод занял
со временем совершенно исключительное место в “политической
мифологии” Венеции, однако похоже, что его связного и полного
изложения не существовало, прежде чем Бонинконтро взялся за пе¬
ро. Оставляя в стороне многие интересные детали его рассказа, об¬
ратимся сразу к тому мгновению, когда император и папа встреча¬
ются друг с другом перед входом в храм св. Марка.
42

Иоанн II Комнин и его сын Алексей
Когда Фридрих сошел с борта доставившей его с Лидо ладьи, го¬
сударя почтительно подвели к фасаду Сан-Марко, где он выразил па¬
пе свое уважение должным образом - склонившись к ногам понтифи¬
ка. “Папа же, коснувшись ногой персоны императора, говорит: “на
аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона”129.
Государь император отвечает ему: “Делаю это не тебе, но Петру”.
Папа ему говорит: “И Петру, и мне, действующему вместо Петра”130.
Довольно невнятный диалог, получившийся у Бонинконтро, воз¬
ник, вероятно, в результате не слишком искусного соединения авто¬
43

ром трех разных вариантов истории о “смирении” императора перед
папой. В исходном, написанном очевидцем - кардиналом Бозоном,
говорилось, что Фридрих, скинув с себя плащ, простерся на земле и
облобызал стопы папе - как первому среди апостолов131.
Последнее замечание, надо полагать, показалось авторам, пи¬
савшим после Бозона, двусмысленным в политическом плане, и
они уточнили сцену, обогатив ее обменом репликами относитель¬
но того, кому, собственно адресовано лобзание стоп. Фраза “Не те¬
бе, но Петру” (или, в ином варианте, “Не тебе, но Христу”) пред¬
ставляла собой вполне “стандартное” выражение, звучавшее, ве¬
роятно, не раз и в действительности - в тех случаях, когда светско¬
му государю приходилось целовать ноги папе или помогать ему
сесть на коня, как требовал еще один знаменитый древний ритуал.
Эта формула была найдена удачно: она смягчала символическое
“унижение” светского правителя перед понтификом, застраховы¬
вала от возможных тяжких правовых и политических последствий
“жеста смирения” и даже возвышала его как истинно христианско¬
го государя, почитающего Христа и князя апостолов, а не собст¬
венную гордыню.
Однако “ответ”, вложенный хронистом в уста папы (и, возмож¬
но, тоже звучавший порой на самом деле), снова придавал всей сце¬
не исходный смысл - сводя на нет действие “противоядия”, приме¬
ненного было императором. Покорность, символически выражен¬
ная поцелуем ног понтифика, должна быть “адресована” не только
апостолу, но и его сегодняшнему преемнику - Александру III. Крат¬
кий диалог, придуманный автором для своих персонажей, интересен
историку именно тем, что передает напряжение борьбы за придание
того или иного смысла некоему символическому действию.
Наконец, третий вариант был придуман, вероятно, франци¬
сканцем Фомой Павийским (ум. 1280/1284 г.)132. Он отказался от
всякого диалога между персонажами, а попросту изобразил торже¬
ство папы над его противником - притом красками, заимствован¬
ными с картин триумфов позднеримских и византийских императо¬
ров. Папа ставит правую ногу на шею бросившегося на землю к
его ногам Фридриха и произносит стих из 90-го псалма133 о победе
над четырьмя зверями, символизирующими, согласно распростра¬
ненным трактовкам, разные виды демонов или (что то же самое)
врагов христианского мира.
“Попирание ногой” императора “монологично” - точно так же,
как и гипотетическое сбрасывание Целестином III короны с головы
сына Барбароссы. В обеих этих историях (независимо от степени их
достоверности или, напротив, выдуманности134) морфология жеста
одинакова: одна из сторон, участвующих в символическом диалоге,
внезапно бросает заранее заготовленную, но не предусмотренную
сценарием “реплику”, дать достойный ответ на которую вторая сто¬
рона оказывается не в состоянии.
44

90-й Псалом является выражением победы, ликования и торже¬
ства - и в первую очередь благодаря знаменитой строке об “аспиде
и василиске”. В соответствии с давней, еще позднеантичной, тради¬
цией псалом связывался с императорской властью135, с триумфом
христианского государя над врагами веры136. “Попирая” Фридриха I
и “комментируя” это действие известным каждому стихом, папа не
только выражает торжество над крайне опасным противником, но и
утверждает свою претензию на обладание высшей властью в хри¬
стианском мире.
Детали того, как именно в 1177 г. император “унизился у ног
верховного понтифика” (пользуясь выражением одного венециан¬
ского хрониста XIII в.137), и их отражение в последующей традиции
важны здесь не сами по себе. Главное в том, что они позволяют луч¬
ше разглядеть контуры исходного сюжета: папа так “использует”
свои ноги, что убеждает окружающих в своем превосходстве над им¬
ператором. Объединение в устной традиции папской курии какой-
то очередной обработки этого мотива с темой предполагаемой (“до-
вычитанной”) коронации Сильвестром Константина и породило,
как представляется, лукавую историю о коронации императора но¬
гами папы.
1 См. о нем: Johanek Р. Windeck (Windecke), Eberhard // Die deutsche Literatur des
Mittelalters. Verfasserlexikon. Berlin; New York, 1999. Bd. 10. Sp. 1197-1206.
2 Windecke E. Denkwiirdigkeiten zur Geschichte des Zeitalters Sigmunds/
Hg. v. W. Altmann. B., 1893.
3 О событиях, сопровождавших первое избрание Сигизмунда Римским королем,
см.: Бойцов МЛ. “Ребенок и глупец избрали короля” // Казус. Индивидуаль¬
ное и уникальное в истории. 1996. М., 1997. С. 111-136.
4 Небольшой список выявленных по источникам свидетелей коронации см.:
Deutsche Reichstagsakten. Altere Reihe. Gottingen, 1906. Bd. 10. Halfte 1. S.734.
(Далее: RTA).
5 “Und also ging der bobest und der keiser in ire tabemakel sitzende, also do man solt
daz ewangelium lesen, wanne man hette ein lobelich ampt von der heiligen trinitat
angefangen zu singen; als das wol miigenlich was, do kam der, der do pfliget eim keis¬
er sin krone ufzusetzen und satzte dem keiser Sigmont sin crone uf, das sie hing krump
zu der rechten siten. Und also knuwet der keiser vor dem pobst; do hup der bopst uf
sinen rechten fuB und satzte dem keiser die crone glich, als dann recht und gewonheit
ist” (Windecke E. Op. cit. S. 343).
6 Ibid. S. 342. Anm. 6.
7 Й.Ашбах указывал, в частности, что политическое положение, в котором то¬
гда находился Евгений IV, отнюдь не подходило для демонстративного униже¬
ния им императора - папа весьма нуждался в Сигизмунде как в союзнике для
борьбы против Базельского собора (Aschbach J.v. Geschichte Kaiser Sigmunds.
Hamburg, 1841. Bd. 4. S. 116-117.
8 Wien. Die Osterreichische Nationalbibliothek. Cvp 13975.
9 В последнее время отдельные миниатюры из cvp 13975 публикуются в тех или
иных изданиях. Автору этих строк также довелось ввести в научный оборот
некоторые из иллюстраций к венскому кодексу: Бойцов МЛ. Накануне.
Ахенские коронационные въезды под разными углами зрения // Одиссей.
45

Человек в истории 1997. М., 1998. С. 175; Bojcov МЛ. Ephemeritat und
Permanenz bei Herrschereinziigen im spatmittelalterlichen Deutschland // Marburger
Jahrbuch fiir Kunstwissenschaft. 1997. Bd. 24. S. 96-97. Однако сколько-нибудь
репрезентативная публикация этого обширного и богатого материала до сих
пор отсутствует.
10 Cvp 13975. Fol. 358: “Hie kniewet der keyser vor dem bobest Vnd saget ime der /
bobest wie sich der keyser halten sol in der Cristenheit vnd / geschicht das vor dem
fron alter etc.” (В издании В. Альтманна это место отсутствует.)
11 О характерных для средневековой иконографии жестах такого рода см. пре¬
жде всего: Schmitt J.-С. La raison des gestes dans TOccident m6di6val. P., 1990.
12 Описание рукописи см.: Priebsch R. Deutsche Handschriften in England. Erlangen,
1896. Bd. l.S. 108. Nr. 111.
13 Письмо автору от 5 октября 1992 г.
14 Illuminated books of the Middle Ages and Renaissance: an exhibition held at the
Baltimore Museum of Art, January 27 - March 13, organized by The Walters Art
Gallery in cooperation with the Baltimore Museum of Art. Baltimore, 1949. P. 53.
Nr. 144.
15 О судьбе этой рукописи см.: Kramer S. Handschriftenfunde zur Literatur des
Mittelalters. 24. Verbleib unbekannt // Zeitschrift fur deutsches Altertum und
deutsche Literatur. 1974. Bd. 103. S. 119-120; 1975. Bd. 104. S. 251.
16 Niedersachsische Staats- und Universitatsbibliothek Gottingen. Cod. ms. histor. 98i.
17 Ibid. Bl. 211: “CCLXXXXIX / Hie wart der keyser von dem bobst Egenius gecronet
zu / rome in sant peters minister etc.”.
18 Ibid. Bl. 212: “CCC / Alsd der keyser Sygmunt den heiligen Ewangelium / lyset zu
rome und der bobst mit den cardinalen da by stet”.
19 Ibid. Bl. 212v: “CCCI / Hie kniiwet der keyser vor dem bobst und saget yme / der
bobst wie sich der keyser halten sol in der cristenheit in / sinem keyserlichen statum
und geschach das vor dem fron- / alter etc.”.
20 Ibid. Bl. 211: “Der pabst unter einem baldachin sitzend / ruckt mit dem bloBen rech-
ten fuss des / knienden kaisers kaiserkrone grade. Uber dem / kaiser die standarte”.
21 Ibid. Приложение. Bl. 8.
22 Ibid. Приложение. Bl. 5, 8v.
23 По сравнению с разнообразием в манерах иллюстрирования и вообще “по¬
строения” отдельных рукописей другого весьма известного произведения то¬
го же времени - “Хроники Констанцского собора” Ульриха из Рихенталя,
стиль фрагментов исчезнувшей рукописи Виндеке кажется почти идентич¬
ным стилю миниатюр венского кодекса.
24 Прекрасные бронзовые врата, изготовленные для этого портала по заказу
папы Льва IV в середине IX в., исчезли в том же столетии при осаде Рима “са¬
рацинами”. С тех пор и до XV в. створки “Серебряных” врат были из дерева.
Именно через них императоров вводили в храм на коронацию по крайней ме¬
ре с XIV в.
25 “Чин коронации Сигизмунда”, опубликованный в RTA, Nr. 495. S. 823-829, на
самом деле не имеет прямого отношения к событиям 1433 г., что признается
и его издателем (Ibid. S. 730-731), пытающимся, впрочем, самостоятельно
“реконструировать” ход той коронационной церемонии (S. 732-734).
26 См., например, как это формулировалось в ordo, составленном для коронации
Карла IV в 1355 г.: “Post hec procedant ad altare sancti Mauritii, ubi Hostiensis epis-
copus ungat ei de oleo exorcizato brachium dextrum et inter scapulas...” Cm.: Die
Ordines fur die Weihe und Kronung des Kaisers und der Kaiserin / Hg. v. R. Elze.
Hannover, 1960 (Monumenta Germaniae Historica - далее: MGH. - Fontes iuris ger-
manici antiqui in usum scholarum separatim editi, 9). P. 135. (Ordo XXIII). См. ана¬
логичные места: P. 41, 49, 53, 65,75,93, 109,126 и т.д. Традиция заложена так
46

называемым Чином Ценция II первой половины XII в., о котором еще будет
речь ниже.
27 RTA. S. 733, 841.
28 Die Ordines fur die Weihe... P. 66, 77.
29 См., например: Ibid. P. 3.
30 “Post hec ad pontificem celebrantem ad altare accessit a quo osculo exceptus interque
celebrandum primum alba mitra capiti imposita, ita, ut cornua ejus ad timpora eriger-
entur, aurea desuper corona coronatus est. Inde turn pontifex turn imperator equos
ascendentes una versus pontem Hadriani proficiscuntur. Consueverunt superiores
imperatores olim usque id loci ad frena pontificis pedibus iter facere. Quod iste ne ser-
varet, podagra prohibitus est” (RTA Nr. 503. S. 841).
31 Баткин Л.М. Итальянские гуманисты: Стиль жизни, стиль мышления. М.,
1978. С. 3-6.
32 “Tunc papa propriis manibus coronavit eum, imponendo sibi mitram albam sim-
plicem, & cornua mitrae, quae ponuntur episcopis ad utrasque aures, positae sunt ei
ante verticem unum, & retro caput alterum, & supra mitram corona aurea est colloca-
ta".-Cornelii Zanfliet. Chronicon // Veterum scriptorum et monumentorum... amplis-
sima collectio / Ed. E. Martene, U. Durand. Parisii, 1724. T. 5. Col. 67-504, здесь
Col. 434.
33 Zerbi P. Un momento oscuro nella incoronazione Romana di Enrico VI (a. 1191)//
Miscellanea Giulio Belvederi. Cittk del Vaticano, 1954. (Collezione “Amici della
Catacombe”, 23). P. 517-528.
34 Lae hr G. Die Konstantinische Schenkung in der abendlandischen Literatur des
Mittelalters bis zur Mitte des 14. Jahrhunderts. B., 1926 (Historische Studien, 166).
35 “Deinde introduxit eos dominus papa in ecclesiam, et unxit eum in imperatorem, et
uxorem suam in imperatricem. Sedebat autem dominus papa in cathedra pontificali,
tenens coronam auream imperialem inter pedes suos, et imperator inclinato capite
recepit coronam, et imperatrix similiter, de pedibus domini papae. Dominus autem
papa statim percussit cum pede suo coronam imperatoris, et dejecit earn in terra, sig-
nificans quod ipse potestatem ejiciendi eum ab imperio habet, si ille demeruerit: sed
cardinales statim arripientes coronam imposuerunt earn capiti imperatoris” {Roger of
Hoveden. Chronica / Ed. by W. Stubbs. L., 1964 (Rolls Series, 51). Vol. 3. P. 102.
Практически без разночтений тот же текст воспроизводится и в издании:
MGH. Scriptores. Т. 27. Hannover, 1885. Р. 154.
36 См. сообщение того же хрониста: Roger of Hoveden. Op. cit. P. 100.
37 О крестовом походе, организованном Генрихом VI с размахом, намного пре¬
восходившем предприятие его отца Фридриха I Барбароссы, см.: Naumann С.
Der Kreuzzug Kaiser Heinrichs VI. Frankfurt a / M., etc., 1994.
38 Toeche Th. Kaiser Heinrich VI. Leipzig, 1867. S. 186. Anm. 3.
39 Eichmann E. Die Kaiserkronung im Abendland. Wurzburg, 1942. Bd. 1. S. 230.
40 Csendes P. Heinrich VI. Darmstadt, 1993. S. 98. Anm. 24. Соответствующий том
издания “Регест империи” не добавляет в интересующем нас здесь вопросе
ровным счетом ничего нового: Bohmer J.F. Regesta Imperii. Koln; Wien, 1972.
T. IV, 3. Nr. 145a.
41 См. одно из следующих двух изданий: Petrus de Ebulo. De rebus Siculis carmen /
A cura di E. Rota. Citta di Castello. 1904-1909 (Rerum Italicarum Scriptores, T. 31.
P. 1). P. 44; Petrus de Ebulo. Liber ad honorem Augusti sive de rebus Siculis. Codex
120 II der Burgerbibliothek Bern. Eine Bilderchronik der Stauferzeit / Hg. v.
Th. Kolzer und M. Stahli. Sigmaringen, 1994. S. 73.
42 «Primo papa manus sacrat ambas Crismate sacro / Ut testamentum victor utrumque
gerat. / Brachia sanctificans, scapulas et pectus inungens: / “In Christum domini te
deus unxit”, ait. / Post hec imperii correptum tradidit ensem... / Iura potestatis, pon-
dus pietatis et equi, / Signat in augusta tradita virga manu. / Anulus ecclesie, regno-
47

rum nobilis arra, / Offertur digitis, Octaviane, tuis. / Quam gens aurate, Cesar, diade-
ma thiare, / Signat te apostolicas participare vices. / Post hec cantatis ad castra rever-
titur ymnis...»
43 См., например: Eichmann E. Op. cit. S. 230.
44 О происхождении этой характерной инсигнии см. новую работу:
Ambrozy J.Th. Der hochmittelalterliche Krummstab. Eine Untersuchung zur Klarung
der Herkunft der Amtsinsignie der Bischofe, Abte und Abtissinnen der romischen
Kirche. Diss. (Ms.) Wien, 1997. Автор, как представляется, убедительно оспа¬
ривает широко распространившуюся в последние десятилетия точку зрения
М. Барани-Обершаль (см.: Barany-Oberschall М. Baculus Pastoralis. Keltisch-
irische Motive auf mittelalterlichen beingeschnitzten Bischofsstaben // Zeitschrift flir
Kunstwissenschaft. Bd. 12. 1958. S. 13-36 и ее более ранние статьи) о постепен¬
ном развитии епископского жезла из дорожного посоха ирландских миссио¬
неров. Согласно его собственной реконструкции, эта западная форма епи¬
скопского посоха возникла из соединения “обычного” прямого жезла - тра¬
диционного символа власти - с римским lituus’oM (изначально инсигнией ав¬
гуров, а позже - знаком определенной судебной компетенции его обладате¬
ля). Идея о “наследовании” западного пастырского посоха жреческому литу-
усу высказывалась давно и неоднократно. Оригинальность новой теории за¬
ключается, во-первых, в предположении о происхождении посоха из комби¬
нации двух разных элементов, лишь одним из которых был литуус, а во-вто¬
рых, в признании за литуусом нового, судебно-правового, смысла на рубеже
античности и средневековья.
45 Salmon Р. Mitra und Stab. Die Pontifikalinsignien im romischen Ritus. Mainz, 1960.
S. 61-73.
46 Впервые упоминается Лиутпрандом: в 964 г. “псевдопапе” Бенедикту при¬
шлось снять с себя паллий и отдать его вместе с ферулой своему более удач¬
ливому противнику - папе Льву. А тот сломал ферулу Бенедикта и бросил
обломки народу - “fregit et fractam populo ostendit”. - Liutprandi episcopi
Cremonensis opera omnia / Recogn. E. Duemmler. 1877 (MGH. Scriptores rerum
Germanicarum in usum scholarum separatim editi, [41]). 175, 5.
47 Toeche Th. Kaiser Heinrich VI. Leipzig, 1867. S. 186-191.
48 Die Ordines fur die Weihe... S. 35-47 (Nr. XIV).
49 Althoff G. Demonstration und Inszenierung: Spielregeln der Kommunikation in mit-
telalterlicher Offentlichkeit // Fruhmittelalterliche Studien. 1993. Bd. 57. S. 27-50.
Статья также воспроизведена в качестве отдельной главы в: Idem. Spielregeln
der Politik im Mittelalter: Kommunikation in Frieden und Fehde. Darmstadt, 1997.
S. 229-257.
50 Об этом кратко см. также: Бойцов МЛ. “Ребенок и глупец...” С. 117-118.
51 В качестве последней работы на эту тему см.: Hack A.-Th. Das Empfangsze-
remoniell bei mittelalterlichen Papst-Kaiser-Treffen. Koln etc., 1999 (Beihefte zu
J.F. Bohmer, Regesta Imperii, 18). S. 504-538.
52 “...quern audire atque videre honestatem discere erat”. Cm.: Haller J. Heinrich VI.
und die romische Kirche. II. // Mitteilungen des Instituts fur Osterreichische
Geschichtsforschung (Далее: MIOG). 1914. Bd. 35. S. 545-669, здесь S. 567.
Anm. 3.
53 “Finaliter quoniam imperator a summo pontifice finalem sive ultimam manus impo-
sitionis proprie accipit, dum ab eo benedicitur, coronatur et de imperio investitur.
Quod Henricus optime recognoscens, a bone memorie Celestino papa, predecessore
nostro, post susceptam ab eo coronam, cum aliquantulum abscessisset, rediens tan¬
dem se ab ipso de imperio per pallam auream petiit inuestiri”. Cm.: Regestum
Innocentii III papae super negotio Romani imperii / Hg. v. F. Kempf. Roma, 1947.
(Miscellanea Historiae Pontificiae, 12 [21]). P. 75-76.
48

to Haller J. Kaiser Heinrich VI. // Historische Zeitschrift. 1914. Bd. 113. S. 473-504,
здесь S. 486, 501. Подробнее см.: Idem. Heinrich VI. und die romische Kirche...
S. 648-652. Обзор полемики см.: Schramm P.E. Sphaira - Globus - Reichsapfel.
Stuttgart, 1958. S. 92. Anm. 2.
Die Ordines fur die Weihe... S. 67: “Deinde sceptrum et pomum aureum tradit ei”
(Ordo XVII).
56 Schramm P.E. Op. cit. S. 88.
*7 Ibid. S. 92-93.
™ Pfaff V. Kaiser Henrichs VI. hochstes Angebot an die romische Kurie (1196).
Heidelberg, 1927 (Heidelberger Abhandlungen zur mittleren und neueren Geschichte,
55). S. 17-26.
59 Zerbi P. Op. cit. P. 522-523, 525-526.
60 Mende U. Die Bronzetiiren des Mittelalters 800-1200. Munchen, 1994. S. 19.
61 Другое название - “О власти - королю Кипра” - De regno ad regem Cypri. От¬
рицание всякого участия Фомы в сочинении какой-либо из частей трактата
см.: Mohr W. Bemerkungen zur Verfasserschaft von De Regimine Principum H Virtus
Politica. Festschrift fur Alfons Hufnagel / Hg. v. J. Moller und H. Koblenberger.
Stuttgart, 1974. S. 127-145. В. Mop считает, что над этим сочинением скорее
всего работали несколько авторов, но перу Толомео принадлежат только
третья и четвертая книги. Возражения Дж. Блайта см.: Ptolemy of Lucca. On
the Government of Rulers. De Regimine Principum / Translated by J. M. Blythe.
Philadelphia, 1997. P. 4-5.
62 Ее название: “Comparatio imperialis dominii ad regale et politicum, qualiter con-
venit cum utrisque”.
61 “Secunda convenientia imperatorum cum regibus est corona, quia coronatur ut reges.
Duplicem enim coronam recipiunt electi in imperatorem. Unam quidem prope
Mediolanum in villa quae dicitur Modoetia, ubi sepulti sunt reges Longobardorum;
quae quidem corona ferrea dicitur esse in signum quod primus imperator germanus
Carolus Magnus colla regum Longobardorum suaeque gentis perdomuit. Secundam
coronam quae aurea est a Summo percipit Pontifice, et cum pede sibi porrigitur in
signum suae sublectionis et fidelitatis ad Romanum Ecclesiam”. Cm.: Thomas
Aquinas. Opuscula Omnia necnon Opera Minora / Ed. Joannes Perrier. T. 1. Opuscula
Philosophica. P., 1949. P. 355 (De regimine principum III, 20). В русском перево¬
де часть фразы выделена мной. - М.Б.
64 Diemand A. Das Ceremoniell der Kaiserkronungen von Otto I. bis Friedrich II.
Munchen, 1894 (Historische Abhandlungen, 4). S. 91-92. Обычно истори¬
ки, писавшие о странностях в коронации Генриха VI, ничего не знали
о коронации Сигизмунда в интерпретации Виндеке - и наоборот. Разве
что И. Ашбах упоминает в связи с коронованием Люксембурга про сооб¬
щение Роджера из Хоудена: Aschbach J. v. Op. cit. S. 117. Anm. 23. Сужде¬
ние Толомео Луккского не использовали, кажется, ни те, ни другие исто¬
рики, зато его упомянул П.Э. Шрамм (вероятно, узнав о нем из книги
А. Диманда).
65 Pohlkamp W. Textfassungen, literarische Formen und geschichtliche Funktionen der
romischen Silvester-Akten // Francia. Bd. 19. Teil 1. 1992. S. 115-196, здесь S. 149.
Вопреки В. Полькампу на восточном (греческом) происхождении основных
мотивов “Деяний Сильвестра” продолжает настаивать Г. Фоуден, использую¬
щий прежде всего армянские аналогии. Он же предлагает любопытную ре¬
конструкцию, каким образом епископ Евсевий Никомедийский, в действи¬
тельности крестивший Константина*, смог превратиться в “Деяниях” в рим¬
ского епископа Сильвестра: Fowden G. The Last Days of Constantine:
Oppositional Versions and Their Influence I I Journal of Roman Studies. 1994.
Vol. 84. P. 146-170.

66 Levison W. Konstantinische Schenkung und Silvester-Legende // Miscellanea
Francesco Ehrle. Scritti di storia e Paleografia. Roma, 1924. T. 2. P. 159-247, здесь
S. 186, 201,214.
67 О нем прежде всего см.: Werner W., Ruh R. Hermann von Fritzlar // Deutsche
Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon (Далее: VL). Berlin; New York, 1981.
Bd. 3. Sp. 1055-1059.
68 “Do gap der keiser uf sine keiserliche gewalt sente Silvestro, und vil vor sine fuze,
und nam di kronen des riches von sinen fuzen, und enduchte sich nit wirdig sin si zu
nemene von den henden, und erloubite den bebisten und den bischoven und den pris-
teren gut zu habene”. - Deutsche Mystiker des vierzehnten Jahrhunderts / Hg. v. F.
Pfeiffer. Leipzig, 1845. Bd. 2. S. 43. См. также другое издание: Der Arme Heinrich
Herm Hartmanns von Aue und zwei jiingere Prosalegenden verwandten Inhaltes / Hg.
v. W. Wackemagel und E. Stadler. Basel, 1911. S. 175.
69 За А. Димандом в этом последовал и П.Э. Шрамм в своей рецензии на упоми¬
навшуюся выше книгу Лаера о “Константиновом Даре” (см.: Historische
Zeitschrift. 1927. Bd. 135. S. 464).
™ Zerbi P. Op. cit. P. 528.
71 “Decrevimus itaque et hoc, ut isdem venerabilis pater noster Silvester, summus pon-
tifex, vel omnes eius successores pontifices diademam videlicet coronam, quam ex
capite nostro illi concessimus, ex auro purissimo et gemmis pretiosis uti debeant et
eorum capite ad laudem die pro honore beati Petri gestare; ipse vero sanctissimus
papa super coronam clericatus... omnino non est passus uti coronam, frygium vero
candido nitore splendidam ressurectionem dominicam designans eius sacratissimo
vertici manibus nostris posuknus...” Cm.: Das Constitutum Constantini (Konstan¬
tinische Schenkung). Text / Hg. v. H.Fuhrmann. Hannover, 1968 (MGH. Fontes iuris
Germanici antiqui in usum scholarum separatim editi, 10) S. 91-92.
72 Das Marterbuch. Die Klostemeuburger Handschrift 713 / Hg. v. E. Gierach. B., 1928.
S. 531-538.
73 Kunze K. Buch der Martyrer (Marterbuch) // VL. Bd. 1. Berlin, 1978. Sp. 1093-1095.
74 “... gie er zii sand Peters grab / und het genomenn sein chron ab / und waint da vil
sere”. - Das Marterbuch... S. 535 (строки 28217-28219).
75 Das Passional. Eine Legenden-Sammlung des dreizehnten Jahrhunderts / Hg. v. F. K.
Kopke. Quedlinburg; Leipzig, 1852. S. 62-93. Об истории распространения “Пас-
сиэнала” см.: Richert H.-G. Wege und Formen der Passionaliiberlieferung. Tiibin-
gei, 1978 (Hermaea. NF 40).
76 Г. Прохнов (Prochnow G. Mittelhochdeutsche Silvesterlegenden und ihre Quellen.
Diss. Marburg, 1901. S. 36) считает оригиналом “Золотую легенду”, однако
X. Клигер-Биллер (Kliege-Biller Н. ... und ez in tiusch getihte bringe von latine.
Studien zum Silvester Konrads von Wurzburg auf der Basis der Actus Silvestri.
Munster, 2000. S. 27-28) указывает, что оригинал не идентичен “Золотой ле¬
генде”, хотя и близок к ней.
77 Kliege-Biller Н. Op. cit. S. 171.
78 Этот вывод см.: Prochnow G. Op. cit. S. 7-8, 36. Сравни: Kliege-Biller H. Op. cit.
S. 58.
79 Kliege-Biller H. Op. cit. S. 364-365.
80 Konrad von Wiirzburg. Die Legenden. Bd. 1 / Hg. v. P. Gereke. Halle/Saale, 1925.
S. 60-61: “Von swaeren stinden lihte / machter smes herzen sin. / durch sine demuot
leiter hin / die keiserlichen kronen / und viel da vtir den vronen / alter nider in kri-
uzewis” (стихи 1948-1953).
81 О ней прежде всего см.: Nellmann Е. Kaiserchronik // VL. Bd. 4. 1983. Sp. 949-964.
82 Prcchnow G. Op. cit. S. 54-55. К сожалению, в исследовании Г. Прохнова раз¬
бираются источники только трех памятников: “Императорской хроники”,
50

“Пассионала” и версии Конрада Вюрцбургского. Сочинение Херманна
Фрицларского даже не упоминается.
83 Feistner Е. Historische Typologie der deutschen Heiligenlegende des Mittelalters
von der Mitte des 12. Jahrhunderts bis zur Reformation. Wiesbaden, 1995
(Wissensliteratur im Mittelalter, 20). S. 156-157.
84 Прежде всего см.: Nellmann E. Trierer Silvester // VL. Bd. 9. 1995. Sp. 1056-1058.
85 См. о них: Kliege-Biller H. Op. cit. S. 28.
86 Ibid. S. 28-29.
87 Levison W. Op. cit. S. 166.
88 Ibid. S. 222. Подробнее об истории традиции см.: Pohlkamp W. Op. cit. См. так¬
же обзор: Kliege-Biller Н. Op. cit. S. 30-48.
89 De probatis sanctorum historiis, partim ex tomis Aloysii Lipomani... partim etiam ex
egregiis manuscriptis... / Collectis per F. Laurentium Surium Carthusianum. T. 6.
Coloniae Agrippinae, 1575. P. 1052-1065; Mombritius B. Sanctuarium seu Vitae
sanctorum. Parisii, 1910. T. 2. P. 508-531.
90 Pohlkamp W. Op. cit. S. 156-160.
91 Kliege-Biller H. Op. cit. S. 70-138.
92 Vincentius Bellovacensis. Speculum Historiale. Graz, 1965 (фотомеханическое
воспроизведение издания 1624 г.). Р. 520-523.
93 Jacobi a Voragine. Legenda Aurea vulgo Historia Lombardica dicta / Ed.
Th. Graesse. Vratislaviae, 1890. P. 70-79.
94 Petrus de Natalibus. Catalogus sanctorum et gestorum eorum ex diversis volu-
minibus collectus. Vicenza, 1493 (фолиация и пагинация отсутствуют). На вся¬
кий случай были просмотрены и более поздние издания: 1508 г. (fol. 23v-24v
и 121-121 v) и 1519 г. (fol. 20-25v и 92v-93), однако никаких существенных из¬
менений по сравнению с текстом инкунабулы в них не обнаружилось. В этом
сборнике сюжеты из Actus Silvestri кратко пересказываются не только в жи¬
тии Сильвестра (кн. 2, гл. 22), но отчасти и в житии Константина (кн. 5,
гл. 26).
95 Mombritius В. Op. cit. Р. 512: “Tunc sanctus Syluester dixit: exige a te ipso una heb-
domade ieiunium, et deposita purpura intra cubiculum tuum, ibique induere ueste
humili, prosteme cylicium et confitere modo per ignorantiam erroris factum...’’
96 De probatis sanctorum historiis... P. 1055: “Ei autem dicit sanctus: Oportet ergo
te prius iriunare, о Imperator et Deum placare lachrymis, quaecunque peccasti
confitentem. Depone ergo purpuram et diadema septem diebus et tuae regiae
penetrate ingressus, clausis ianuis, in sacco et cinere humi iacens, in luctu age
poenitentiam...’’
97 В. Левизон усматривал именно в этом месте легенды - “ablato diademate capi¬
tis’’ - исток сообщения “Константинова Дара’’ о передаче императором диа¬
демы папе (Levison W. Op. cit. Р. 244).
98 “...veniens ad confessionem Petri apostoli ablato diademate capitis totum se pronum
proiciens in faciem tantum illic lacrimarum effudit, ut omnia ilia insignia vestimen-
ta purpurea infuderentur...’’ (Kliege-Biller H. Op. cit. S. 98).
99 Ibid. P. 514: “Et cum finis huius rei factus fuisset: reuertenti Augusto ad palatium
tota ciuitas cereis lampadibusque repleta coronata est: erat enim omnium gaudium...’’
В. Полькамп (S. 157, Anm. 202) так реконструирует это место: “Et revertente
augusto ad palatium tota civitas repleta cereis atque lampadibus coronata est’’.
100 De probatis sanctorum historiis... P. 1056: “...et inclyta Imperatrix Helena, velis
ablatis, intra quae sedebat... egressa est et procidit ad sancti pedes, Credo Christus
dicens et rogans, vt diuinum baptismuth consequereretur’’. Сравни также, напри¬
мер, в одной из немецких версий: Das Marterbuch... S. 537 (строки
28374-28375): “...der chaiser und sein mutter nider / vielen zefuezz Silvestro’’.
51

101 Mombritius В. Op. cit. P. 528: “Ipsa quoque Helena Augusta publicis aspectibus
abiectis aureis uestibus in cospectu omnium genua sancti Syluestri deosculans roga-
bat sibi locum poenitentiae dari”.
102 Kliege-Biller H. Op.cit. S. 29. Исследовательница цитирует строки о “желчи и
яде”, но обходит молчанием сцену коронации. Похоже, что она не может объ¬
яснить этот поворот сюжета на основе традиции латинских и немецких “Actus
Silvetri’’, известной ей в мельчайших деталях. В другом новом исследовании:
(Feistner Е. Op. cit.) в специальной главе о немецких “Сильвестрах” ни имя, ни
произведение Херманна Фрицларского почему-то вообще не упоминаются.
103 «Do wart ein stimme gehort uber allez Rome, di sprach “hiite ist di galle und di
vergift gegozzen in di heiligen kristenheit”, und wizzet, daz diz ist noch ein wurzele
und ein gruntfestene alles kriges zwischen den bebisten und den keisem» (Deutsche
Mystiker des vierzehnten Jahrhunderts... S. 43-44).
104 “... und lieben sich dem kunige Constantin, / der da zu Rome ein houbet was, / der
uns die pfafheit erste erhub, als ich ez las, / bi triuwen min, / daz were ein jamers
schicht”. Cm.: Frauenlob (Heinrich von Meissen). Leichs, Sangsprtiche, Lieder/ Hg.
v. K. Stackmann und K. Bertau. Gottingen, 1981. Teil 1. S. 501 (VIII, 14). В старом
издании {Heinrichs von Meissen des Frauenlobs. Leiche, Sprtiche, Streitgedichte
und Lieder / Hg. v. L. Ettmiiller. Quedlinburg; Leipzig, 1843) этот стих см. под но¬
мером 301 на S. 173.
105 Laehr G. Op. cit. S. 72. Эти четыре трактата Джеральда: “Gemma ecclesiasti-
са”, “De invectionibus”, “De principis instructione” и “Speculum ecclesiae”.
106 Walter von der Vogelweide. Die Gedichte / Hg. v. K. Lachmann. Berlin; Leipzig,
1923. S. 31-32 (25,11-19): “Kiirfc Constantin der gap so vil, / als ich ez iu beschei-
den wil, / dem stuol ze Rome, sper kriuz unde krone. / Zehant der engel Kite schre: /
owe, owe, zem dritten we! / e stuont diu kristenheit mit ziihten schone: / Der ist ein
gift пй gevallen. / ir honec ist worden zeiner gallen. / daz wirt der werlt her nach vil
leit”. См. также S. 12 (10, 29-31): “do gap in [т.е. священникам] erste geltes teil
der kiinic Constantin. / het er gewest daz da von libel kiinftic waere, / so het er wol
underkomen des riches swaere...”
107 «Als nun Constantinus getaufft ist worden, sagen etlich, sey ein stim in lufften gehort
worden: “Ein gifft oder pestilentz ist gfallen in die kirchen”, welchs etlich auszlegen
und dahin deuten, als sey ym in seiner bekorung nit emst gewesen» {Franck S.
Chronica, Zeitbuch und Geschichtsbuch. StraBburg, 1531. S. 150a и далее. Сравни:
Kaegi W. Vom Nachleben Constantins // Schweizerische Zeitschrift fiir Geschichte.
Jg. 8. 1958. S. 289-326, здесь S. 315.
108 Laehr G. Die Konstantinische Schenkung in der abendlandischen Literatur des aus-
gehenden Mittelalters // Quellen und Forschungen aus italienischen Archiven und
Bibliotheken. 1931/1932. Bd. 23. S. 120-181, здесь S. 128, Anm. 1.
109 Walter von der Vogelweide. Op. cit. S. 174.
1,0 Ад, 19, 115-118:
...О Константин, каким злосчастьем миру
Не к истине приход твой был чреват,
А этот дар твой пастырю и клиру!
Рай 20, 55-60:
...А тот, за ним, с законами и мною,
Стремясь к добру, хоть это к злу вело,
Стал греком, пастыря даря землею.
Теперь он знает, как родивший зло
Похвальным делом - принят в сонм счастливый,
Хоть дело это гибель в мир внесло.
(Перевод МЛ. Лозинского)
52

Еще суровее говорит Данге о Константине в конце второй книги “Монар¬
хии”. Там он сожалеет, что этот infirmator ille Imperii вообще появился на
свет Божий.
111 В шестой эклоге своих “Буколик” Петрарка отправляет Константина в ад
(не называя его прямо, но описывая вполне узнаваемо - “qui primus mala dona
dedit” - (кто первый скверный дар поднес).
1,2 Laehr G. Die Konstantinische Schenkung in der abendlandischen Litqratur des aus-
gehenden Mittelalters... S. 121-122.
113 Ibid. S. 123.
114 Здесь и ниже перевод С.П. Маркиша по изданию: Ульрих фон Гуттен. Ди¬
алоги. Публицистика. Письма. М., 1959. С. 77, 82. Латинский текст и совре¬
менный ему немецкий перевод см.: Hutten U. v. Vadiscus dialogus qui et Trias
romana inscribitur // Ulrich von Hutten. Schriften / Hg. v. E. Bocking. Leipzig,
1860. Bd. 4. S. 176 (§ 53): “Si temperare isti scient, qui cui iniuriam facere non
auderent, cum a Romano etiam principe contumeliam non abstineant, cui et a pe
dibus suis coronam porrigit in genua abiecto pontifex, et abiurare urbem Romam ac
Italiae imperium cogit?” - “Damach die Romer auch iren dingen maB vnnd gestalt
geben werden. Wem mochten sye aber vorschonen, die sich auch gegen den Romi-
schen Keysem schmahens vnd verspottens nit enthalten? Dann der Bapst last key-
nen Keyser sein, er fal jm dann vor zu fuB, vnd entpfahe die Keyserlichen Kronen
von seynen fiissen ab, vorschwere jm auch das Italianisch Reych vnnd die statt
Rom”.
115 Ibid. S. 184 (§ 73): “Hoc vero ad fastum non pertinet, quod a pedibus suis coronam
imperialem sumere iubet Romanum principem hodie idem ille Christi vicarius?” -
“1st aber vor ein kleyne hochfahrt zu rechnen, das zu vnsem zeyten der Vicarius
Christi, als er sich nennet, einem Romischen Keyser jm die Keyserlichen kronen von
seinen fiissen ab entpfahen heyst?”. Последняя тирада в немецком тексте сопро¬
вождается особым подзаголовком: “Die Keyserlichen kronen von des bapst
fiessen entphahen” (Императорские короны принимаются из ног папы).
116 Berm J.J. Luthers Papstkritik als Zeremoniellkritik // Zeremoniell als hofische
Asthetik in Spatmittelalter und Friiher Neuzeit / Hg. v. J.J. Berns und Th. Rahn.
Tubingen, 1995. S. 157-173, особенно S. 162.
117 Много позже он проведет при ней в Авиньоне десять лет (1309-1319), но это
пребывание уже не связано с разбираемым здесь сюжетом: к тому времени
его (и Фомы) трактат был уже давно закончен.
1,8 Werner W., Ruh К. Op. cit. Sp. 1056. Тем не менее авторы считают вполне ве¬
роятным, что Херманн учился в Болонье.
119 За недоступностью для меня сирийского оригинала даю это место в англий¬
ском переводе: «In it [St. Peter] is another altar at which the King of their Kings
receives the laying on of hands [i.e. is consecrated and crowned], and is proclaimed
“Ampror (Emperor) King of Kings”, by the Pope. And they say that after the prayers
Mar Papa takes up the Crown with his feet, and clothes the Emperor with it, that is
to say, places it upon his own head [to showj, as they say, that priesthood reigneth
over sovereignty [or kingship]». - Wallis Budge E. A. The Monks of Kublai Khan,
Emperor of China. L., 1928. P. 178-179.
12° “Igitur Constantino a Silvestro sanctae Romanae aecclesiae episcopo baptizato et ab
eodem imperiali diademata sublimato... reddita est pax in toto orbe aecclesiis...”
(MGH. Libelli de lite. Hannoverae, 1891. T. 1. P. 573).
121 Kaiserchronik // MGH. Deutsche Chroniken und andere Geschichtsbiicher des
Mittelalters. Hannover, 1895. Bd. 1. T. 1. S. 230: “Er segent im sine regalia / uf sazt
er im sa / ain tiurliche crone; / elliu diu stat ze Rome / The im zuo gahen / duo si iz
ersahen, / daz iz so wunneclich was, / iz geviel in ie baz vnd baz” (строки
8120-8127).
53

122 Trierer Silvester // MGH. Deutsche Chroniken. Hannover, 1895. Bd. 1. T. 2. S. 52:
“...her berichte dem pabise sinen stiM, / als her uon rechte solde tiin, / her sazte im vf
die cronen - / dit gab her ime ze lone - / vnde intflienc sie wiedir uon siner hant, /
vnde liez ime den gewalt, / daz her immer meister were / ubir alle irdische richtere”
(строки 359-366).
123 Ясно, однако, что “буквальное” прочтение сцены коронации в “Константи¬
новом Даре” не было полностью вытеснено той “вольной” ее трактовкой, о
которой здесь речь. Так, в цикле росписей, которыми были украшены сте¬
ны алтарной части Кёльнского собора в первой половине XIV в. (скорее все¬
го до 1322 г.), есть сцена, в которой именно Константин коронует папу, а не
наоборот. Папа, правда, сидит, в то время как император стоит и обеими ру¬
ками возлагает тиару на голову Сильвестра (Steffens A. Die alten Wandgemalde
auf der Innenseite der Chorriistungen des Kolner Doms V. // Zeitschrift fur
christliche Kunst. 1902. Jg. 15. Nr. 9. Sp. 257-264, здесь Sp. 261).
124 О множественности видов проскинезиса, начиная с простого наклона голо¬
вы, см., например: MacCormick М. Proscynesis // The Oxford Dictionary of
Byzantium. New York; Oxford, 1991. Vol. 3. P. 1738-1739.
125 О поцелуе ног в литургии, лобызании ног бедным в страстной четверг и
проч. см.: Schreiner К. FuBkuB // Lexikon des Mittelalters. Miinchen; Zurich,
1987-1989. Bd. 4. Sp. 1063-1066.
126 “Quj statim pedem regis arripiens, deportauit ad os suum, standoque defixit oscu-
lum, regemque fecit resupinum. Itaque magnus excitatur risus; magnusque in
plebe tumultus” (Dudo of St. Quentin. Gesta Normannorum. An English transla¬
tion / Ed. F. Lifshitz ^Cap. 12] (http://orb.rhodes.edu/ORB_done/Dudo/chap-
terl2.html). Латинский' текст данного издания следует только одной руко¬
писи (из монастыря Фекамп), хранящейся ныне в Государственной библи¬
отеке в Берлине.
127 Об этом эпизоде мне любезно рассказала Нино Окинашвили.
128 Об авторе, примерном времени и возможных обстоятельствах составле¬
ния его произведения см.: Sanudo М. Le vite dei dogi / A cura di G. Monticolo.
Citta di Castello, 1900-1911. Vol. 1 (Scriptores rerum Italicarum, 22,4).
P.413-416.
129 Псалом 90, стих 13.
130 “Dominus vero imperator descendens in terram, ad ecclesiam sancti Marci honori-
flce sotiatur; qui accedens proprius versus papam eidem exhibet debitam reverenti-
am et honorem flectens se ad pedes ipsius; papa quoque cum pede tangens impera-
toris personam ait: super aspidem et basiliscum ambulabis et conculcabis leonem et
draconem. Cui dominus imperator respondit: non tibi sed Petro hec facio. Cui papa
ait: et Petro et michi gerenti vices Petri” (Sanudo M. Op. cit. P. 403).
131 Liber Pontificalis / Ed. L. Duchesne. P., 1955. T. 2. P. 439: “...deposita clamide pros-
travit se in terram, et deosculatis eius tanquam primi apostolorum pedibus...”
132 Во всяком случае именно на этого автора как на изобретателя папской реп¬
лики указывается в: Schreiner К. Vom geschichtlichen Ereignis zum historischen
Exempel. Eine denkwiirdige Begegnung zwischen Kaiser Friedrich Barbarossa und
Papst Alexander III. in Venedig 1177 und ihre Folgen in Geschichtsschreibung,
Literatur und Kunst // Mittelalter-Rezeption / Hg. v. P. Wapnewski. Stuttgart, 1986.
S. 145-176, здесь S. 150.
133 Thomas Tuscus. Gesta imperatorum et pontificum // MGH. Scriptores. T. 22. P. 506:
“Ubi cum papa esset eum ab excommunicationis sententia soluturus, super collum
prostrati regis ad terram et ad pedes pape iacentis posuit dextrum pedem, psalmo-
graphum illud dicens: Super aspidem et basiliscum ambulabis et conculcabis leonem
et draconem”.
54

134 Есть и более поздние описания этой же сцены, хотя они, судя по всему, вос¬
ходят к сочинению Бонинконтро деи Бови. См., например, поэму Кастелла¬
но да Бассано (1331):
«Intranti templum Frederico et flexa tenenti
Colla patri, pater hunc tangens pede protulit illud
Daviticum: “perges super aspida seu basiliscum
Et conculcabis”, - superaddidit ipse, - “leonem
Carminis ut series contexitur atque draconem”.
“Non tibi, sed Petro”, - Fredericus reddidit, - “immo
tarn michi quam Petro” - sanctus pater ipse reumpsit.
Illic firmatur pax et concordia felix».
Partibus a geminis non infringenda per evum”.
(Sanudo M. Op. cit. P. 509)
135 Kantorowicz E.H. The King’s Two Bodies. A Study in Mediaeval Political
Theology. Princeton, 1957. P. 72.
136 О постоянном торжестве над врагами как характерной черте идеологии им¬
ператорской власти см.: MacCormick М. Eternal Victory: Triumphal Rulership in
Late Antiquity, Byzantium and the Early Medieval West. Cambridge (Mass.), 1986.
137 Andreae Dandulo. Chronica per extensum descripta. Aa. 46-1280 / A cura di
E. Pesterello. Bologna, 1938-1973 (Scriptores rerum Italicarum. T. 12, 1). P. 264:
“humiliavit se pedibus summi pontificis”.

Отто Герхард Эксле
“ПОЭТОМУ ОНИ СОСТАВИЛИ ЗАГОВОР,
КОТОРЫЙ НАЗВАЛИ КОММУНОЙ”.
КОММУНА ЛЕ МАНА 1070 ГОДА*
I
Средневековое “общество” обычно описывают как “общество
сословий”1; но можно его описывать и как “общество групп”, т.е.
как “общество”, в котором действуют многочисленные группы са¬
мой различной структуры, с самыми различными системами ценно¬
стей, формами социальной деятельности и образования институтов;
они конкурируют, конфликтуют и все вновь и вновь приходят к
компромиссам между собой2. Особого интереса заслуживают разли¬
чия между группами, основанными на родстве, - теми, в которых ин¬
дивид оказывается волей обстоятельств, - и группами, основанными
на согласии и договоре, - теми, в которые индивиды объединяются
с целью совместной деятельности3. Группами “договорного” типа
являются, например, vita communis и вассалитет; наряду с ними од¬
ной из важнейших форм проявления этого типа является conjuratio -
объединение людей, основанное на взаимном принесении клятвен¬
ного обещания. Существует два варианта conjuratio: один - союз или
ассоциация, которую можно назвать средневековым словом “гиль¬
дия”; другой - городская или деревенская “община”, “коммуна”4.
Разница между гильдией и коммуной заключается прежде всего в
том, что первая представляет собой простой союз индивидов, в то
время как вторая всегда объединяет людей по территориальному
принципу, т.е. занимает и удерживает за собой некий населенный
пункт или регион.
О возникновении и деятельности коммун до нас дошел целый
ряд увлекательных сообщений начиная с XI в., главным образом из
Западной Франции, и в меньшем числе из Италии. Помимо всего
прочего эти тексты представляют собой прекрасные источники для
исследования социальных процессов в средневековом мире. В этом
смысле вполне справедлив тот большой интерес, который снискал
знаменитый рассказ Гвибера Ножанского о возникновении и исто¬
рии коммуны Лаона (1109-1112), вставленный им в третью книгу
своей автобиографии5. Менее известен, но не менее любопытен рас¬
сказ о возникновении и истории коммуны Ле Мана (Западная Фран¬
ция). Он содержится в истории леманских епископов, “Actus pontifi-
* Otto Gerhard Oexle. “Deshalb machten sie eine Verschworung, die sie Kommune nannten”.
Die Kommune von Le Mans 1070.
56

cum Cenomannis in urbe degentium”, написанной неизвестным авто¬
ром, несомненно клириком, в XII в.6 Описываемое событие исследо¬
ватели относят к 1070 г.
II
Рассказ о коммуне Ле Мана был вставлен автором в главу о пра¬
влении епископа Арнальда Леманского (ум. в 1081 г.), как подчерки¬
вается, в качестве исторического экскурса.
Во времена Арнальда, говорится в тексте, город Ле Ман был
сотрясаем “многими восстаниями”. Дело в том, что герцог Нор¬
мандии Вильгельм, нарушив права законных наследников, объя¬
вил графство Ле Ман своим владением, но потом отправился с
большим войском в Англию, победил англосаксов, убил их коро¬
ля Гарольда и завоевал все Английское королевство. Тем време¬
нем, продолжает автор, виднейшие люди Ле Мана (Сепотаппеп-
sium proceres) вместе с народом (populus) отреклись от верности
королю. Они привезли из Италии некоего маркграфа Аццо (речь
идет об Аццо II из дома Эсте) с женой и сыном по имени Гуго и
вручили ему себя и город со всей округой, потому что этот Аццо
был женат на Герсендис, дочери покойного знаменитейшего гра¬
фа Ле Мана по имени Герберт и по прозвищу “Eveille-Chien”
(фр. - Разбуди-Собаку). Потом они прогнали из города рыцарей
Вильгельма и всех норманнов. Маркграф же Аццо подчинил себе
силой и подарками всю округу, но столкнулся с переменчивым
нравом леманцев и в конце концов вернулся в Италию. Жену и
сына он, однако, оставил под защитой одного весьма хитроумно¬
го дворянина, некоего Гауфрида из Майенны. А этот Гауфрид,
сделавшись покровителем и как бы супругом маркграфини,
стал при каждом удобном случае пытаться вопреки интересам
жителей города облагать их все новыми и новыми налогами.
И вот леманцы стали советоваться, “как им противостоять его
злым намерениям, чтобы ни он, ни кто другой не мог их угнетать
без права”.
И здесь автор переходит к рассказу о создании коммуны. Я ци¬
тирую дословно:
“Итак, составлен заговор (conspiratio), который они назвали “коммуной”
(communio), и все они одинаково связывают себя клятвами (sese omnes pariter
sacramentis astringunt) и заставляют того Гауфрида и прочих дворян из округи,
конечно, против их воли, принести клятвы и вступить в их заговор (sacramen¬
tis sue conspirationis obligari compellunt). С помощью этого дерзкого сговора
(conjuratio) они совершили несчетные преступления, осудив без всякого подо¬
бающего процесса множество людей повсюду; некоторым они без особых
причин выкололи глаза, других же - страшно сказать! - за мелкие провинно¬
сти повесили на виселице. Расположенные по соседству замки они без всяко¬
го смысла и рассудка поджигали в священное время поста и даже на Страст¬
ной неделе”.
57

И далее:
“А когда один из дворян тех мест, Гуго из Силле, нарушениями права возму¬
тил против себя членов коммуны (conjurati), они разослали к жителям всей окру¬
ги послов (legati) против этого Гуго, который противился их священным установ¬
лениям (т.е. “постановлениям” или “учреждениям”: sanctis eorum institucionibus), и
с большим шумом собрали многочисленное войско (tumultuose multitudinis agmina
concitantes). Войско это, во главе с епископом и священниками приходских церк¬
вей, несшими кресты и знамена, выступило с яростным (или “восторженным”:
furibundus) пылом на замок Силле. Но когда они встали лагерем вблизи этого зам¬
ка, вышеупомянутый Гауфрид, который с коварным замыслом присоединился к
ним, разбил неподалеку от них свой лагерь. Через гонцов он вступил с врагами в
переговоры и всеми средствами старался сорвать усилия членов коммуны (coniu-
rati). И когда рано поутру враги вышли из замка и начали вызывать войско на бой,
а наши (nostri) с яростным криком стали бросаться навстречу нападающим вра¬
гам, внезапно благодаря хитрости по лагерю разнесся слух, лживо утверждавший,
будто стараниями злых людей город отдан врагам. Масса крестьян, пришедших в
панику, с одной стороны, от страха перед врагами, с другой стороны, от лживого
слуха, побросала оружие и обратилась в бегство. Сколько во время этого бегства
было взято в плен, сколько ранено, а сколько даже повалено и убито своими в
ручьях и на узких тропах, в этой книжке рассказать невозможно. Не говоря ниче¬
го об остальных, знатных и незнатных, которых не только рыцари, но и женщи¬
ны ловили сколько хотели повсюду в полях, словно оленей, [скажем только, что]
даже епископ - как ужасно! - был ими схвачен и пойман. Поэтому впал наш город
в страх и печаль, и бросало его, словно корабль без руля, туда и сюда. Но Гуго, ко¬
торый был человеком достойным, не стал плохо обращаться с епископом и ото¬
слал его немедленно и с почестями обратно домой.”
Конец рассказа вкратце таков: Гауфрид из Майенны не доверял
горожанам, поэтому он отослал отрока Гуго обратно к отцу в Ита¬
лию, а сам удалился в близлежащий замок. Герсендис же осталась в
городе и вынашивала планы сдачи города Гауфриду. Затем расска¬
зывается, как Гауфрид окопался в городских укреплениях рядом с
собором и опять оттуда был выгнан. Здесь тоже неоднократно идет
речь о “наших” {nostri). Далее сообщается, как епископ Арнальд ез¬
дил в Рим и на обратном пути был взят в плен маркграфом Аццо и
вновь им отпущен, а под конец о том, как Вильгельм, rex Anglorum,
возвратился в Ле Ман с неисчислимым войском и встал лагерем в
месте под названием Моль на р. Сарт. Затем “в то место пришли
видные люди (proceres) города, чтобы вести с королем переговоры
о мире. И они приняли от него клятвы - как в том, что касалось без¬
наказанности за нарушение ими верности, так и в том, что касалось
сохранения старинных обычаев {consuetudines) и прав (justicia) горо¬
да; затем они предали себя и все свое имущество его власти и пове¬
лению {in ipsius ditionem atque imperium sese et sua omnia dediderunt).
Ill
Текст епископской истории Ле Мана позволяет нам не толь¬
ко увидеть историю возникновения очень ранней коммуны, но
и рассмотреть самые разные аспекты самого феномена ком¬
58

муны, ее функционирование в различных измерениях и струк¬
турах7.
Аутентичность повествования обнаруживается прежде всего в
том, что в распоряжении автора XII в. явно имелся какой-то более
ранний рассказ о событиях 1070 г., который он включил в свой
текст. А этот рассказ был написан очевидно с позиций тех, кто “со¬
здавал” коммуну 1070 г. Это видно из смены перспективы повество¬
вания, заметной на протяжении всего текста, прежде всего по ис¬
пользованию понятия “наши” (nostri).
Кроме того, обращает на себя внимание тот факт, что позиция
самого рассказчика, т.е. отношение автора к описываемым событи¬
ям, тоже двоится. С одной стороны, он не оставляет никаких сомне¬
ний в том, что вся затея с коммуной ему глубоко противна и он рез¬
ко ее осуждает как с моральной, так и с политической точки зрения.
Однако в то же самое время он оказывается в состоянии с необы¬
чайной точностью описать ход событий, а также социально-полити¬
ческую структуру коммуны. Эта своеобразная двоякая перспектива
типична не только для данного сообщения, она встречается во мно¬
гих рассказах о средневековых союзах, основанных на взаимно при¬
несенной клятве, будь то гильдии или коммуны, - рассказах, напи¬
санных авторами, которые сами не были членами этих союзов8. Та¬
кое двойственное видение описываемых событий отчетливее всего
проявляется в тщательно продуманном выборе терминов и понятий.
Автор осуждает коммуну как “заговор” (conspiratio). Но одновре¬
менно он приводит ее самоназвание - “коммуна” (communio). В дан¬
ном случае перед нами одно из первых упоминаний понятия “комму¬
на” в качестве самоназвания тех, кто организовывал ее9. Слово это
происходит из народных романских языков. Оно обозначает объе¬
динение, ассоциацию в целях взаимной помощи индивидов, которые
ощущали свою слабость в некоей политической или общественной
ситуации и стремились компенсировать ее посредством создания до¬
бровольных социальных связей друг с другом. Т.е. коммуны основа¬
ны на согласии и договоре индивидов, объединившихся ради взаим¬
ной помощи.
И наконец, автор использует точное социально-правовое обо¬
значение, подходящее к коммуне: он называет ее conjuratio, т.е.
“объединение людей, конституированное взаимно принесенным
клятвенным обещанием”. Это раздвоение перспективы - осуждение
и одновременно точное описание - проходит через весь текст со все¬
ми его подробностями.
Вполне отчетливо назван также и повод, по которому была об¬
разована коммуна. Цель заключалась не в “свободе” вообще, а в
устранении условий дезорганизации общества. При наличии множе¬
ства претендентов на власть, конкуренция между которыми вела к
дезорганизации политической и общественной жизни и создавала
тем самым нестерпимые условия, коммуна была нацелена на созда¬
59

ние собственного правопорядка, который одновременно должен
был стать порядком мира10. Этот порядок права и мира утверждал¬
ся как внутри, так и вовне коммуны, т.е. она сама осуществляла
власть. Но новый порядок, созданный коммуной, не обладал ника¬
кой трансцендентной легитимацией вроде той, которая характерна
для королевской власти, освященной “Божьей милостью”, Dei gra¬
tia. Наоборот, легитимация коммуны была чисто имманентной,
мирской: она базировалась исключительно на согласии между теми,
кто ее создал. Наш текст весьма наглядно показывает конфликты
между коммуной и всячески притязающими на власть местной зна¬
тью или королем. Речь, таким образом, идет о конкуренции и кон¬
фликте с другими формами власти - такими, которые основаны на
наследственных правах (как в случае с Герсендис и Аццо д’Эсте) или
на праве завоевания, как то, которое осуществляет норманнский
герцог Вильгельм, точно так же ставший королем Англии (гех
Anglorum). Конкуренция между разными формами порядка и раз¬
личными обоснованиями власти очень наглядно продемонстрирова¬
на автором в конце текста, где он пишет о компромиссе между воз¬
вратившимся королем Английским и proceres civitatis, действующи¬
ми от имени коммуны. Король приносит клятву, которой гарантиру¬
ет коммуне, что не станет наказывать ее представителей и будет со¬
блюдать ее установления и ее право. За это коммуна обещает, что в
будущем она подчинится власти короля и станет частью его владе¬
ний. В других случаях, как мы знаем, дело кончалось не компромис¬
сами, а подавлением и уничтожением коммун11; иногда же, насколь¬
ко известно, коммуны с самого начала возникали на основании при¬
вилегий, дарованных им властителем12.
Очень рельефно в рассказе епископской хроники Ле Мана про¬
ступает внутренняя структура коммуны и присущая ей “культура”13,
т. е. сочетание особенностей менталитета и систем ценностей, форм
политической и социальной деятельности, складывания институтов,
характерных для этой специфической формы образования общест¬
ва и общности.
Основополагающее значение имеет взаимно приносимая клят¬
ва, или клятвенное обещание, создающее равенство, или лучше
сказать - паритет (sese omnes partier sacramentis astringunt). Эта
клятва являлась специфическим инструментом, с помощью которо¬
го можно было создать и реализовать автономию коммунального
общества и общности: с одной стороны, она, как любая клятва,
представляла собой установление религиозной связи, но с другой -
она одновременно понималась как основа для вполне мирских, про¬
фанных и имманентных действий и целеполаганий14. Специфиче¬
ская форма образования общества и общности в коммуне посредст¬
вом взаимно приносимой клятвы порождает также собственный
правопорядок, который в изображении стороннего наблюдателя
является, конечно же, порядком бесправия: суд, творимый комму¬
60

ной, - это судебный произвол, причем в двояком смысле этого сло¬
ва15: “произвол” есть что-то в высшей степени неправовое, нелеги¬
тимное. Но одновременно “произвол” (“Willktir”), как известно ис¬
торикам права и сегодня, есть специфическое обозначение для осо¬
бого права, существующего в рамках определенной группы. В сре¬
дневековых правовых текстах оно называется voluntas или consue-
tudo9 в отличие от общего права - королевского, церковного или
земельного, - называемого lex.
Созданный взаимной клятвой правопорядок порождает и свои
собственные институты. Коммунальный суд, выносящий “произво¬
ления” (“Willktir”) и добивающийся их исполнения, - один из тако¬
вых. Но очевидно существовали и другие институты, обеспечивав¬
шие дееспособность коммуны: мы встречаем упоминания о proceres
civitatis, которые руководили коммуной и представляли ее вовне, а
также о послах (legati). Особое внимание в рассказе автора-клири-
ка, стремившегося показать преступные деяния коммуны и заслу¬
женное наказание за них, уделяется военным институтам - созда¬
нию коммунального войска, которое было столь велико, что потер¬
пело страшное поражение только благодаря военной хитрости. Из
описания состава этого войска мы, помимо прочего, узнаем, что го¬
родское духовенство и сам епископ стали членами коммуны и пото¬
му предводительствовали коммунальным войском со знаменами и
крестами. Кроме того мы узнаем, что большая часть этого войска
состояла из крестьян округи.
И наконец, стоит отметить, что сложность этой формы conjura-
tio становится особенно заметной в тексте епископской истории Ле
Мана благодаря подробному описанию строгой дифференциации
этих учреждений. Сложность коммунального “строя” не есть что-то
само собой разумеющееся, и - что еще важнее - она не есть резуль¬
тат теологических, философских, правовых или каких-либо еще
“теоретических” размышлений, которые кто-то высказал, а осталь¬
ные претворили в социальную и политическую практику. Эта слож¬
ность институциональной организации и социально-политической
практики возникла благодаря самой форме коммунального объеди¬
нения: “conjuratio”, клятвенному союзу16.
IV
Явления, подобные тому, что мы наблюдали в Ле Мане, встре¬
чались в XI и XII вв. во Франции, в Италии и в других местах, где
коммуны возникали как установленный самими их членами порядок
мира и права17. Причем крестьянские коммуны появлялись раньше,
чем городские: такое социальное образование, как коммуна, во всех
своих формах зарождается сначала в крестьянском мире раннего
средневековья, уже около 1000 г.18 Даже групповые образования ка¬
ролингской эпохи (IX в.) можно рассматривать как коммунальные
61

объединения19. История этих коммунальных ассоциаций полна за¬
хватывающих эпизодов. Такова, к примеру, история “капюшонни-
ков” (caputiati) конца XII в., по поводу которых в те времена велись
ожесточенные и длительные споры20. То же самое можно сказать о
крестьянах Штединга, создавших на Везере в 1234 г. свою universi-
tas, которая была уничтожена войском крестоносцев, посланным
бременским архиепископом. Можно вспомнить также историю сот-
munitas Siciliae, устроившей в марте 1282 г. так называемую сици¬
лийскую вечерню: ее члены свергли власть Карла Анжуйского над
островом и тем самым спровоцировали смещение политического
равновесия во всем Средиземноморье на долгие годы. Особенно ус¬
пешным было крестьянское объединение, созданное в Альпах в
1291 г.: Швейцарская “конфедерация” стала ядром государства, су¬
ществующего по сей день. Заметим попутно, что образование “об¬
щин” и общинный принцип сыграли свою роль и в крестьянских вос¬
станиях позднего средневековья, и в Крестьянской войне 1525 г. в
Германии21.
Культура conjuratio противостоит формам власти, имеющим
другие обоснования, и, в свою очередь, она тоже есть форма обос¬
нования власти. Какие исторические последствия имел принцип con¬
juratio, прежде всего в коммунальных своих проявлениях? Взаимно
приносимое клятвенное обещание, лежащее в основе этой формы
объединения, репрезентирует согласие и заключенное на базе это¬
го согласия договорное отношение равенства и братства, в которое
индивиды - часто под давлением чрезвычайных обстоятельств и в
условиях дезорганизации - вступают друг с другом с целью оказания
всеобъемлющей взаимной помощи во всех трудных ситуациях и во
всех сферах жизни, от хозяйства и организации повседневной жизни
до религии. Менталитет conjuratio - это менталитет взаимности,
обоюдности. Именно он конституирует специфическую социальную
и политическую практику, определенные формы социального и по¬
литического действия и специфические институты, которые можно
так хорошо наблюдать на примере коммуны Ле Мана.
Вполне справедливо применительно к позднему средневековью
и раннему новому времени историки констатировали усиленное рас¬
пространение таких “коммунальных форм” и говорили поэтому об
эпохе “коммунализма”22. Но было бы неправильно эту эпоху хроно¬
логически помещать после той, в которую “человеческие отноше¬
ния структурировала власть рода” (т.е. родственные объединения),
и перед той, в которую “общественные и государственные отноше¬
ния стали строиться вокруг индивидуума”23, - это значило бы недо¬
оценивать реальность и роль conjuratio в истории Запада. Этот мен¬
талитет, эта форма социально-политической деятельности и этот
тип образования институтов представляют собой инструмент евро¬
пейской истории, который в очень значительной мере стимулировал
динамику европейской культуры и является немаловажной частью
62

этой динамики; он оказывал глубокое воздействие на эту культуру с
самого ее возникновения в раннем средневековье. С самого начала
договорные отношения такого рода составляли конкуренцию се¬
мейным и родственным. И с самого начала наблюдалась конкурен¬
ция между “государством” и “церковью”, в которых человек оказы¬
вался по рождению, с одной стороны, и с другой - теми групповыми
образованиями и связями, в которые человек вступал на основе со¬
гласия и договора с другими людьми.
Обратить внимание на существование этого феномена - значит
задуматься вместе с тем и о роли индивидуума, индивидуальности и
индивидуальной деятельности человека в единстве с другими людь¬
ми24. Этой проблематикой занимался автор этих строк вместе с
Юрием Бессмертным в рамках долгосрочного научного проекта, на¬
шедшего свое выражение в двух коллоквиумах, состоявшихся в Гет¬
тингене в 1997 г. и в Москве в 2000 г. Общей темой совместной ра¬
боты был “Индивид в кругу своих”. Сейчас уже вышел первый том
докладов на русском и немецком языках25. То была первая попытка
в русской и немецкой медиевистике осуществить сравнительные ис¬
следования, в которых история стран Западной Европы рассматри¬
валась во взаимосвязи с социальной историей России в средневеко¬
вье и раннее новое время.
Автор этих строк с большой благодарностью вспоминает о сот¬
рудничестве с Ю.Л. Бессмертным, ставшим многообещающим нача¬
лом плодотворной совместной работы, в продолжении которой чув¬
ствуется настоятельная потребность. Ведь дело касается не только
истории, но также и настоящего, и будущего - совместного будуще¬
го, которое немыслимо без досконального знания прошлого.
1 Об этом см.: Oexle O.G. Deutungsschemata der sozialen Wirklichkeit im friihen und
hohen Mittelalter. Ein Beitrag zur Geschichte des Wissens // Mentalitaten im
Mittelalter. Methodische und inhaltliche Probleme / Hg. F. Graus. Sigmaringen, 1987.
S. 65-117.
2 Oexle O.G. Soziale Gruppen in der Standegesellschaft: Lebensformen des Mittelalters
und ihre historischen Wirkungen // Die Representation der Gruppen. Texte - Bilder -
Objekte / Hg. O.G. Oexle, A. von Hulsen-Esch. Gottingen, 1998. S. 9-44.
3 Oexle O.G., Konsens - Vertrag - Individuum. Uber Formen des Vertragshandelns im
Mittelalter // Das Individuum und die Seinen. Individualist in der okzidentalen und in
der russischen Kultur in Mittelalter und friiher Neuzeit/Hg.Y.L. Bessmertny,
O.G. Oexle. Gottingen 2001, S. 15-37.
4 Об этом см.: Oexle O.G. Friede durch Verschworung // Trager und Instrumentarien
des Friedens im Hohen und Spaten Mittelalter / Hg. J. Fried. Sigmaringen, 1996.
S. 115-150; Idem. Gilde und Kommune. Uber die Entstehung von “Einung” und
“Gemeinde” als Grundformen des Zusammenlebens in Europa // Theorien kommu-
naler Ordnung in Europa / Hg. P. Blickle. Miinchen, 1996. S. 75-97.
5 Guibert de Nogent. Autobiographic / Ed. et trad, par E.-R. Labande. P., 1981.
6 Текст опубликован в: Actus pontificum Cenomannis in urbe degentium (Archives
Historiques du Maine 2) / Hg. G. Busson, A. Ledru. Le Mans, 1901. S. 376-381. Об
этих событиях недавно написал: Vermeesch A. Essai sur les orgines et la significa¬
63

tion de la commune dans le Nord de la France (XIе et XIIе siecles). Heule, 1966. P. 81
и далее. О датировке 1070 г. см.: Ibid. Р. 83. Примечание 196.
7 Этот вопрос уже становился предметом нашего рассмотрения. См. сноску 4.
8 Об этом см.: Oexle O.G. Die Kaufmannsgilde von Tiel // Untersuchungen zu Handel
und Verkehr der vor- und friihgeschichtlichen Zeit in Mittel- und Nordeuropa / Hg.
H. Jankuhn, E. Ebel. Teil VI: Organisationsformen der Kaufmannsvereinigungen in
der Spatantike und im Friihen Mittelalter. Gottingen, 1989. S. 173-196.
9 Об этом см.: Michaud-Quantin P. Universitas. Expressions du mouvement commu-
nautaire dans le moyen age latin. P., 1970. S. 147ff. и 156ff. Определение см.: Там
же. S. 160.
10 О коммуне как порядке мира см.: Vermeesch A. Op. cit.; Dilcher G. Die
Entstehung der lombardischen Stadtkommune. Aalen, 1967.
11 Так это было в крестьянской коммуне в Нормандии около 1000 г. (см.:
Oexle O.G. Gilde und Kommune. S. 78ff.
12 Наглядным примером может служить порядок, установленный в коммуне
Валансьена (Бельгия) в 1114 г. Он представляет собой самый древний из со¬
хранившихся статутов городских коммун. О нем см.: La paix de Valenciennes
de 1114. Commentaire et 6dition critique / Ed. par Ph. Godding, J. Pycke // Bulletin
de la Commission Royale pour la publication des anciennes lois et ordonnances de
Belgique. 1979. № 29. S. 1-142.
13 О различных “групповых” культурах средневековья см.: Oexle O.G. Soziale
Gruppen in der Standegesellschaft...
14 Об этом см.: Dilcher G. Geistliches und Weltliches an der Wiege des europaischen
Stadtewesens // Festschrift fur Martin Heckel zum siebzigsten Geburtstag / Hg.
K.H. Kustner u.a. Tubingen, 1999. S. 497-511, 508 и далее.
15 Об этом см.: Oexle O.G. Die Kaufmannsgilde von Tiel. S. 187 и далее.
16 Об этом см.: Oexle O.G. Friede durch Verschworung.
17 Об этом см. прежде всего работы Вермеша (сноски 6 и 10). См. также фунда¬
ментальную обобщающую работу: Dilcher G. Die Rechtsgeschichte der Stadt //
Bader K.S., Dilcher G. Deutsche Rechtsgeschichte. Land und Stadt - Burger und
Bauer im Alten Europa. B. etc., 1999. S. 249-827.
18 Об этом см.: Oexle O.G. Gilde und Kommune. S. 78 и далее.
19 Об этом см.: Там же S. 85ff.
20 Об этом см.: Oexle O.G. Die Kultur der Rebellion. Schwureinung und
Verschworung im friih- und hochmittelalterlichen Okzident // Ordnung und Aufruhr
im Mittelalter. Historische und juristische Studien zur Rebellion / Hg. Fogen M.T.
Frankfurt a/M., 1995. S. 119-137.
21 Blickle P. Gemeindereformation. Die Menschen des 16. Jahrhunderts auf dem Weg
zum Heil. Miinchen 1987; Idem. Die Reformation vor dem Hintergrund von
Kommunalisierung und Christianisierung // Kommunalisierung, Christianisierung.
Voraussetzung und Folgen der Reformation 1400-1600 / Hg. P. Blickle, J. Kunisch.
B., 1989. S. 9-28.
22 Blickle P. Kommunalismus. Skizze einer gesellschaftlichen Organisationsform.
2 Bande. Miinchen, 2000.
23 Ibid. Bd. l.S. VII.
24 Об этом см.: Oexle O.G. Konsens - Vertrag - Individuum.
25 См. выше, сноска 3.
Перевод с немецкого Кирилла Левинсона

Клаудио Ингерфлом
МЕЖДУ МИФОМ И ЛОГОСОМ: ДЕЙСТВИЕ1.
РОЖДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ
РЕПРЕЗЕНТАЦИИ ВЛАСТИ В РОССИИ;
Это было в конце 1970 года. Я учился на третьем курсе истори¬
ческого факультета МГУ, на кафедре новой и новейшей истории. В
тот день Анатолий Адо, ныне покойный, рассказывал о различиях в
положении крестьян к востоку и западу от Эльбы. Он посоветовал
нам прочесть книгу о формировании рынка, написанную Ю.Л. Бес¬
смертным. Я до сих пор не знаю, почему мне так полюбилась эта
книга, почему впоследствии я никогда не забывал о ее существова¬
нии. Вероятно, потому, что тогда на меня произвели сильное впе¬
чатление ее педагогическая прозрачность и стиль, дышавший сво¬
боднее, чем тяжеловесные, перегруженные цитатами и ссылками
тексты, обычно входившие в учебную программу. Но сильнее всего
меня поразило то, что эта книга позволяла мне размышлять о свя¬
зях между экономикой и политикой, которая была и остается моей
страстью.
Мое личное знакомство с Юрием Львовичем произошло значи¬
тельно позже, в конце 1980-х. В течение нескольких лет я имел удо¬
вольствие работать вместе с ним над тем, чтобы преподавание исто¬
рии в Москве опиралось среди прочего и на опыт, накопленный за¬
падной историографией. Особенно мне дорого то, что начиная с
1992 г. мы часто обсуждали методологические вопросы и положе¬
ние нашей науки в России и других странах.
Опубликованный в 1996 г. в “Анналах” текст, который я пред¬
лагаю вниманию читателей, в моей памяти неразрывно связан с
Юрием Львовичем и нашими разговорами. Тогда у него сложился
замысел целой программы исследований хотя и разноплановых, но
при этом связанных единой задачей - постижением смысла частно¬
го случая. Юрию Львовичу, чья эрудиция и методологическое чутье
были слишком велики для того, чтобы серия событий могла засло¬
нить от него событие как таковое, удалось придать частному слу¬
чаю программное измерение, теоретически заостренное против лю¬
бых эмпирицистских поползновений и опирающееся на блистатель¬
ное владение историографией на нескольких языках. Я со своей сто¬
роны был убежден в том, что восстание Разина - исключительное
событие русской истории, и не только потому, что в длинном переч¬
не восстаний и самозванцев оно стоит особняком. Трудно переоце-
* Claudio S. Ingerflom. Entre le mythos et le logos: Taction. Naissance de la repr6sentation
politique du pouvoir en Russie // Annales (Histoire, Sciences sociales). P., 1996.
3. Homo historicus. Кн. II
65

нить его значение и для истории политики, чье расподобление со
сферой религиозного является для Европы точкой перехода к сов¬
ременности. Однако поражение восстания вкупе с тем - еще мифо¬
логическим - языком, которым пользовались его участники, вос¬
препятствовало тому, чтобы этот эпизод стал одним из “ощетинен¬
ных событий”, воплощающих момент разрыва и столь любимых
Мишелем Фуко2. Как же в таком случае воссоздать его значение?
Мы несколько раз возвращались к разговору о современных подхо¬
дах к этому восстанию. В Юрии Львовиче историк и гражданин Рос¬
сии взаимно усиливали друг друга: о судьбах политики в своей стра¬
не он мог говорить часами, великодушно и горячо указывая собе¬
седнику на то, что ускользало от его внимания. Когда он наконец
прочитал мою статью, его комментарии и оценка были для меня
лучшей наградой.
Получив лестное приглашение участвовать в сборнике, посвя¬
щенном его памяти, я не колеблясь решил, что должен дать именно
этот текст, ограничившись минимумом изменений. Не только пото¬
му, что для меня он связан с Юрием Львовичем, но и потому, что по¬
знакомить с ним русских читателей - значит открыть им какую-то,
пусть малую, грань дружбы, которой Юрий Львович так щедро ода¬
ривал людей.
Он, господа, тоже здесь, то есть не на бале,
но почти что на бале.
Ф.М. Достоевский. Двойник
I. Аномальный факт
Цель данной статьи состоит в том, чтобы выявить в восстании
под предводительством Степана Разина неожиданные, странные
черты, складывающиеся в независимое народное представление о
власти, которое, подобно трещине, раскалывает дотоле единую
культуру, основанную на отождествлении политического и сверхъ¬
естественного. Вновь обращаясь к этому движению, бывшему объ¬
ектом многочисленных исследований, мы стремимся уточнить, в
чем именно традиционная его концепция перестала быть удовлетво¬
рительной, а затем предложить свое рассуждение, в котором экс¬
плицируется взаимная связь между прочтением источников и его
теоретическими посылками.
Напомним, что в историографии существует два основных под¬
хода к разинскому восстанию, опирающихся по сути на идентичные
представления об изучаемом феномене методологически тождест¬
венных и разнящихся только в его оценке. В одном случае движение
Разина приветствуется как явление “классовой борьбы”, хотя и огра¬
ниченное “неумением создать научную идеологию”, а также “наив¬
66

ным монархизмом и царистскими иллюзиями” восставших, кото¬
рые, словно в Смутное время, верили, что царевич находится среди
них3. Сторонники другого подхода полагают, что “крестьянский
бунт, слепой и разрушительный..., на протяжении всего периода от
Смуты до пугачевщины оставался только разрушительным и нега¬
тивным; он отрицает государство (Etat) и неспособен создать что бы
то ни было”4.
Понятия, на которых строятся приведенные примеры, - “класс”,
“научная идеология”, “государство” - относятся ко времени значи¬
тельно более позднему, чем вторая половина XVII столетия, но при
этом не принадлежат и к категориям метаисторического познания.
При их помощи описываются дискурс и действия участников восста¬
ния, выявляется их смысл. Но работают ли здесь подобные катего¬
рии? Что касается понятий “класс” и “научная идеология” (или “от¬
сутствие” оной), ответ очевиден - безусловно, нет. Отрицали ли вос¬
ставшие государство? На самом деле этот вопрос и возникать не
должен: он является плодом стандартной ошибки историков, не за¬
думывающихся над тем, как используемые ими слова соотносятся с
теми значениями, которые они имели для людей прошлого. Не
уточняя смысл данного слова (Stato, Etat, State, государство и т.д.), не
оговаривая разницы между значениями, которые имелись у этого
понятия в разных языках, историография как бы по умолчанию
предполагает, что речь идет о нашем понимании государства, хотя в
России того времени казаки и крестьяне под словом “государство”
разумели вотчину государя5. Не вдаваясь в полемику о патримониа-
лизме, заметим, что термин “государство” в их понимании указывал
прежде всего на некую территорию, подобно итальянскому “stato” в
домакиавеллиевскую эпоху (а иногда и в текстах самого Макиавел¬
ли) - до тех пор, пока современное понимание слова “stato” не вы¬
теснило прежние значения6.
Можем ли мы применительно к России XVII в. говорить о госу¬
дарстве как об инстанции высшей, абстрактной, внеличной, превос¬
ходящей и верховного властителя, и подданных? В тех редких случа¬
ях, когда подобный вопрос принимается во внимание, историки го¬
ворят об отсутствии государства в России этого периода7. В офици¬
альных документах поощрение тем, кто не присоединился к восста¬
нию, и войскам, одержавшим победу над бунтовщиками, выража¬
лось за то, что они послужили государю8 (а не государству); Разин
же был осужден за богопротивные деяния, за “измену царю и разо¬
ренье государству Московскому”9.
Оперируя понятиями типа “класс”, “государство” и т.п., равно
как и называя суждения народа иллюзиями, ученые помещают уча¬
стников социальной драмы на* более низкую стадию развития со¬
знания. Интерпретация прибегает здесь к системной инверсии:
крестьянин, который “верит”, соотносится с перевернутым образом
того, который “знает” (ученого). Один в темноте - другой, благода-
з*
67

ря каузальному мышлению, просвещен. Слово крестьянина, оцени¬
ваемое в другой логике, лишается своей странности. В самом ли де¬
ле “наивная” мысль должна двигаться вперед, по пути “прогресса”,
и прийти к высшей стадии - например, к классовому сознанию или
к “научным” представлениям об обществе? Не устраняется ли тем
самым несократимое расстояние между двумя системами мышле¬
ния, которые после такой операции выстраиваются в один иерархи¬
ческий ряд, поднимающийся от ложного к истинному? Таково эво¬
люционистское желание сделать Другого подобным нам. Историк
словно умиротворяет Другого: описывая его, он отъемлет у него
странность, инакость и делает из него свою собственность; между
таким историком и его Другим существует расстояние, но историк
над ним властен: ведь он уже его преодолел, раз говорит с позиции
“научного знания”. Назвать мысль Другого “верованием” (и, конеч¬
но, наивным) - это для говорящего средство в очередной раз леги¬
тимизировать свое знание, доказать, что оно является единственно
возможным. При этой операции (и в тот самый момент, когда дос¬
тигается правдоподобие) Другому либо отказывают в связности
мысли, либо отрицают, что он может оценивать свой собственный
акт мышления и воспринимать себя в качестве субъекта.
Нет смысла заниматься вопросом о том, в какой период русской
истории существовал феномен “наивного монархизма”: сам этот
термин, с точки зрения герменевтики, не имеет никакой ценности10.
Он принадлежит ментальному арсеналу эпохи Просвещения и яв¬
ляется плодом эволюционистских и объективистских воззрений. С
такой точки зрения, крестьянин, объективированный и рассматри¬
ваемый как вещь, лишен собственных категорий мышления и (едва
ли не эксплицитно) способности думать, т.е. того, что составляет ис¬
тинное равенство между людьми. Традиционный подход, независи¬
мо от намерений его приверженцев, не дает им возможности выбо¬
ра, сводя его к благотворительности или расизму. Не принимая все¬
рьез языка людей XVII столетия и, следовательно, их мышления и
мира, традиционная методология пришла к выводу о том, что они
неспособны были понять окружавшую их действительность.
“В чем крестьянин был прав, когда обожествлял царя и призна¬
вал законность претензий самозванцев на престол?” Представляет¬
ся, что этот вопрос, поставленный нами несколько лет назад, и сей¬
час может пролить свет на феномен, в историографии именуемый
“наивным монархизмом”11. Из данного вопроса возникла и гипоте¬
за, которую мы намерены обосновать в предлагаемой статье: вос¬
ставшие доказали свою компетентность в понимании как принципов
легитимации царской власти, так и собственных действий.
Внимательно (насколько это позволяет скудость источников12)
прослеживая развитие событий, мы можем сразу признать некор¬
ректным прямое уподобление восстания Разина волнениям Смутно¬
го времени. Разин вновь обращается к самозванчеству13, чем созда¬
68

ет своего рода двойной разрыв с предшествующими массовыми дви¬
жениями: и с многочисленными городскими восстаниями и кресть¬
янскими бунтами (1634, 1638, 1646, 1648, 1650, 1662 гг.), которые на
самозванцев не опирались, и со Смутой. Действительно, в Смутном
времени легко выделить три последовательных этапа: а) молва ут¬
верждает, что царевич Димитрий жив; б) объявляется претендент на
престол; в) возникает смута. В промежуток между слухами и нача¬
лом смуты необходимо, чтобы расстрига Отрепьев стал выдавать
себя за Димитрия. Такой же порядок событий прослеживается и в
других эпизодах Смутного времени: явление “спасенного царевича”,
на котором настаивает народ или казаки, - элемент конститутив¬
ный, необходимый для замысла в целом14.
В разинском восстании мы не обнаруживаем подобной последо¬
вательности. Его участники действуют с именем правящего монар¬
ха на устах. Разин на казачьем круге призывает к выступлению
против бояр, предавших царя Алексея Михайловича. В первые ме¬
сяцы войны, а именно до сентября 1670 г., ссылки на царя - обяза¬
тельная составляющая грамот к “черным людям”; затем их стано¬
вится меньше. В мае того же года, когда восстание уже началось,
Разин принародно задает вопрос о том, почему в 1669-1670 гг. скон¬
чалась сначала царица, а вслед за ней и оба царевича, Семен Алек¬
сеевич и Алексей Алексеевич? Отсюда он делает вывод о необхо¬
димости расправиться с изменниками и освободить “черных лю¬
дей”, соединяя таким образом два лейтмотива народного сознания:
“царь желает нам волю дать”, но “бояре тому противятся и ближ¬
них его извести хотят”.
От сомнения в том, что члены царской семьи умерли естествен¬
ной смертью, недалеко до мысли, что царевич жив. В августе Разин
объявляет, что Алексей Алексеевич находится в его отряде, но при
этом по-прежнему признает царскую власть и даже утверждает, что
царевич присоединился к войскам восставших по приказу отца. Од¬
нако в сентябре и октябре повстанцы присягают на верность царе¬
вичу, прямо покушаясь на авторитет царя: крестьянам вменялось в
обязанность молиться за царевича, Разина и, иногда, за опального
патриарха Никона. Правящий монарх оказывался исключенным из
этой триады15. Очевидно, что в 1670 г. восстание вспыхнуло раньше,
чем пошла молва о царевиче: порядок событий, сложившийся в
Смутное время, был, таким образом, переиначен.
В разинском движении с нетривиальным развитием действия со¬
четается еще одно существенное новшество. В первый период Сму¬
ты претендент на престол обязательно являлся перед народом; Ра¬
зин же лишь провозглашает, что Алексей идет с ним, но никому его
не показывает16. В октябре 1670 г. казаки обещают, что как только
Разин “Нижний возьмет, и в то же число увидят царевича все кре¬
стьяне”17. Согласно источникам, население на охваченной восстани¬
ем территории никогда не видело царевича, он никому не показы¬
69

вался открыто; ни в одном из официальных документов (относящих¬
ся как непосредственно к восстанию, так и к следствию и суду над
его вождями) нет упоминаний о человеке, который играл эту роль18.
Ученым порой казалось странным, что самозванец так и не заявил
публично о своих претензиях, но отказ принимать всерьез язык и
действия повстанцев немедленно развеивал это удивление (и значит,
у исследователей даже не возникало потребности в концептуальном
изучении целей и методов разинского движения19) или приводил к
тому, что весь эпизод объявлялся темным и непостижимым (“непо¬
нятно, почему Разин содержал его [царевича] в тайне”20).
Ход наших рассуждений, напротив, призван не дать удивлению
улетучиться: оно означает, что наши категории мышления не сов¬
падают с теми, которыми оперировали люди XVII столетия21. Мы
постараемся сформулировать свои вопросы и описать этот эпизод
русской истории при помощи понятий, релевантных для его участ¬
ников.
У нас нет иного доступа к их языку, кроме правительственных
документов, поскольку ни один из созданных повстанцами текстов
не содержит упоминаний о царевиче. В источниках легко вычленить
три понятия: слово, (пело и дело. Царь, уездные воеводы и воена¬
чальники утверждают, что часть населения, поверив “прелестным
грамотам” Разина и обманываясь мнимым присутствием царевича,
“ставит в правду ... воровскую затейку” (так, жители Керенска засо¬
мневались, и поэтому мятежники без труда взяли город), что “люди
в разных местах пошатались22 ... Многие к ним [разницам] приста¬
ли”23. В то же время принесенная царевичу присяга сделала его уча¬
стником событий. Придерживаясь языка источников, на первичном
уровне можно описать ситуацию так: восставшие не видели цареви¬
ча, но действовали так, словно он находился среди них. Далее, пред¬
ставители власти утверждали, что Разин лжет как в своих “прелест¬
ных письмах”, так и в речах. Следовательно, существование цареви¬
ча сводилось к вербальному акту. Документы каждый раз фиксиро¬
вали роль слова, а термин “слово”24 в исследуемую эпоху являлся
ключевым понятием и “Уложения”, и юридической практики. В
грамотах также говорилось, что Алексей Алексеевич, “оставя зем¬
ное царство, преселился в вечный покой небесного царствия и тело
его погребено на Москве”: в ответ на легенду мятежников царь per
negationem утверждал, что они не видят тела царевича, в чем никто
и не сомневался. И, наконец, в вынесенном Разину приговоре его
вымысел квалифицировался как “великое дело”25, что в сочетании с
понятием “слово” составляло еще один юридический концепт пер¬
востепенной важности.
Теперь мы можем шагнуть на второй уровень описания и сфор¬
мулировать следующее: присутствие царевича в рядах восставших
было делом; это дело опиралось исключительно на слово, которому
не было необходимости облекаться в плоть; тело Алексея не было
70

показано народу26. Эти три утверждения не только очерчивают ин¬
тересующее нас событие в терминах, внятных его участникам, но и,
действуя вкупе, определяют его, в то же время фиксируя необыч¬
ность эпизода: перед нами царевич в двух ипостасях; он явлен через
слово, его называющее, и отсутствует телесно. Поставив два вопро¬
са, мы сможем двинуться дальше: каковы свойства слова, становя¬
щегося делом? Почему восставшие обходятся без тела царевича?
Ограниченность источников и частое употребление трех названных
понятий в нормативных документах того времени отсылают нас к
контекстам, где задействовано как слово, называющее царя, так и
способ репрезентации его тела. Это позволит выявить ряд связей
между восстанием и понятийным аппаратом людей интересующей
нас эпохи.
II. Слово
На протяжении XVII и XVIII вв. понятия “слово” и “царь” пре¬
бывали соединенными в формуле, обозначавшей преступления про¬
тив монарха и/или системы управления, - “слово и дело государево”.
Этот юридический концепт был закреплен в “Соборном Уложении”
(1649) - своде законов, который зафиксировал правовые нормы
предшествующей эпохи и действовал без малого два столетия. Его
юридическую, культурную и идеологическую значимость трудно
переоценить. Вторая глава “Уложения”, касающаяся “государской
чести”, посвящена защите особы, здоровья и “величества” (т.е.
функций) царя от слов, измены и “скопа” (заговора)27. Здесь мы
сталкиваемся с двумя новшествами: во-первых, даже если обвиняе¬
мый не пошел дальше “голого умысла”, это считалось преступлени¬
ем, влекущим за собой различные наказания вплоть до смертной
казни; во-вторых, смертной казнью каралось недонесение28. Произ¬
носить слова или “на царское величество злое дело мыслить и де¬
лать хотеть” - все это квалифицируется как противоправное деяние.
Преступное намерение выражается в “слове” и “деле”, что опреде¬
ляется юридической формулой “государево дело или29 слово” (ста¬
тья 14), вскоре закрепившейся в несколько измененном виде: “слово
и дело государевы”.
Ученые неоднократно отмечали, что терминология “Уложения”
неточна, особенно в той части, где речь идет о преступлениях про¬
тив монарха30. Чтобы понять смысл формулы “слово и дело”, необ¬
ходимо обратиться к судебной практике - как до 1649 г., так и пос¬
ле. Приведем несколько примеров.
В 1638-1639 гг. двух женщин допрашивали с целью выяснить, в
самом ли деле одна из них учила другую “наговаривать”, колдовать
над пеплом, и сыпали ли они его на “след государыни царицы”. Ми¬
хаил Романов считал, что между недавней смертью двух его сыно¬
71

вей, болезнью царицы, их семейным неблагополучием и действиями
колдуний существовала связь. В этом розыскном деле встречаются
термины, которые вскоре будут зафиксированы статьей 1 второй
главы “Уложения” 1649 г.: “здоровье государское”, “умысел”, “ли¬
хое (впоследствии “злое”) дело”. Но это не все: “ведьму” допраши¬
вали и о том, не был ли ей через ее мужа-литвина передан приказ
польского короля - “метать жребий” о царе и его семействе31. Та¬
ким образом, международный политический заговор мог принимать
форму колдовства, поскольку они составляли единое целое (извест¬
но, что русский двор пытался решать проблемы внешней политики
посредством магических действий32).
В 1642 г. Боярская дума должна была вынести приговор отстав¬
ному стрельцу Науменко, обвинявшемуся в “злом умысле” и затева-
нии “непристойного и злого дела”: он якобы хотел “государыню
портить и уморить до смерти”33. Очевидно, что и здесь под форму¬
лой “лихое дело” подразумевается колдовство - заговорные слова и
обряды. К 1689 г. относится эпизод, связанный с попыткой государ¬
ственного переворота, который должен был лишить власти юного
царя Петра в пользу его сестры Софьи. Стольник Андрей Безобра¬
зов и его сообщник Дорофей были арестованы. Безобразова уличи¬
ли в “злом волшебном и богоотметном умысле”; его вина состояла
в том, что он “к себе велел приводить” ведьм и колдунов и подстре¬
кал их произнести заговор, чтобы навредить здоровью государя.
Кроме того, он хотел таким же образом устроить смуту: одного из
своих слуг он послал к некоей татарке с просьбой “поворожить” о
здоровье царя и его матери и сказать, сколько они еще проживут и
в какой день вспыхнет мятеж. Дорофей владел искусством врачева¬
ния при помощи заговоров; он сознался в том, что по наущению Бе¬
зобразова произносил “заговорные слова” в непосредственной бли¬
зости от царя34. Оба были приговорены к смертной казни согласно
статье 1 второй главы “Уложения” 1649 г.: Безобразов - за попыт¬
ку при помощи магии нанести вред здоровью царя и его матери и
произвести возмущение в государстве, а Дорофей - за произнесение
“заговорных слов”35. Итак, во второй главе “Уложения”, оберегаю¬
щей здоровье и честь монарха, к уголовно наказуемым вместе с дру¬
гими преступлениями отнесен заговор, или колдовские слова. Нет¬
рудно заметить, что заговор колдовской и заговор политический со¬
ставляли единство, т.е. магические действия, направленные на госу¬
даря, оказывались действиями политическими.
Слова, квалифицировавшиеся как “непристойные”, также мог¬
ли обладать магической силой и связываться с политикой, даже ес¬
ли за ними не стоял политический заговор. В 1703 г. некто сетовал
на непомерно тяжелый оброк, который должны были платить кре¬
стьяне, и ругал царя матерными словами: подобные “непристойные
речи” могли быть истолкованы как колдовство36. В 1723 г. некий
дьячок был бит кнутом за то, что, узнав о новом рекрутском набо¬
72

ре, воскликнул: “Разве императору нашему рука заболит, то обрека¬
ется нашу братью в солдаты не брать”37. В данном случае состав
преступления (произнесение “заговорных слов”) был налицо, и поэ¬
тому обвиняемый тщетно уверял судей в том, что он говорил без
злого умысла: по замечанию Е.Н. Елеонской, в России XVII-XVIII
столетий считалось, что слово обладает собственной силой и дейст¬
вует вне зависимости от желания того, из чьих уст исходит38. Это по¬
зволяет понять, почему авторы поступавших на имя монарха доно¬
сов и докладов всячески подчеркивали, что они не осмеливаются по¬
вторить то, что говорил про царя тот или иной обвиняемый39.
Изменения, привнесенные в формулу “государево дело и слово”
при Петре I, уточняют статью 1 второй главы “Уложения”; они уси¬
ливают связь между преступлением, совершенным посредством сло¬
ва, и здоровьем/честью монарха, косвенно подтверждая, что именно
к этому стремились авторы закона40. Историки и этнографы уже
давно пришли к выводу, что эта статья должна была защищать мо¬
нарха, в первую очередь, от колдовства, воплощенного в слове41. Та¬
кого рода связь между юридической нормой и заклинаниями гово¬
рит о том, что перед нами - цельная культура, не знающая деления
на научную и народную сферы. Родство закона, созданного в верхах
общества, с фольклором проявляется в языке и через язык.
Сам глагол “оберегать” в названии второй главы “Уложения”
указывает, среди прочего, и на магические действия42. По мнению
В.Н. Топорова и В.В. Иванова, повторение однокоренных слов в
пределах одной синтагмы отчасти сближает судебные и следствен¬
ные документы исследуемой эпохи с фольклорными текстами; рав¬
ным образом и отрывки из памятников древнерусского права, стро¬
ящиеся вокруг одной ключевой лексемы, тяготеют к фольклору,
прежде всего к заговорам. Опираясь на это замечание, можно под
иным углом зрения взглянуть на статью 1 второй главы “Уложения”
и на материалы допросов, относящиеся уже к концу XVII столетия43.
И наконец, еще в XIX в. “словами” называли заговоры - нередко для
того, чтобы отделить их от молитвы. Впрочем, эта архаическая
связь прослеживается не только в русском языковом ареале44.
Заговорное слово перформативно, т.е. эквивалентно поступку,
поэтому оно может нанести вред здоровью царя, унизить его “вели¬
чество”, заставив его совершить те или иные действия помимо его
воли. Когда знахарь Дорофей, встав на дороге, по которой только
что прошествовал царь, говорит: “И где раба ни завидит царя Пет¬
ра, следок станет скрадывать, к сердцу прижимать,” - и, произнося
это заклинание, совершает то, о чем говорит, сказанное им слово
самим фактом своего существования (государево слово и дело) под¬
разумевает, что отныне монарх будет подчиняться Безобразову (для
него Дорофей и произносил свой заговор). Такое слово является де¬
лом. Помня об этом и учитывая общую терминологическую рас¬
плывчатость “Уложения”, можно понять, почему в первой статье
73

главы второй фигурирует только термин “дело” (а не “слово и де¬
ло”). “Сказать значит сделать” - это убеждение в России XVII сто¬
летия разделяли все45.
Вернемся к царевичу, существовавшему лишь в силу устного ут¬
верждения, без вещественных доказательств. Нельзя ли предполо¬
жить, что слово Разина также было перформативным? Молва о
том, что Разин - колдун, равно как и рассказы, в которых ему при¬
писываются сверхъестественные способности, относится ко време¬
ни восстания46. Князь Дашков счел необходимым переслать царю с
театра военных действий записи “роспросных речей” пленных мя¬
тежников: по их словам, пушки, оборонявшие Царицын, были заго¬
ворены и потому не смогли сделать ни единого выстрела; Разину же
нипочем и пули, и ядра, и холодное оружие47.
У многих повстанцев были “грамотки” с заклинаниями против
смерти и пуль; в рассказе о том, каким образом они мешали стре¬
лять пушкам и ружьям, нетрудно узнать действия, предписываемые
древним заговором от пули48. К некоей “бабе-ведунье” примкнула
не одна сотня мятежников, а князь Долгорукий, возглавлявший пра¬
вительственные войска, захватил в плен еще одну (а может быть, ту
же самую?) женщину, “вора-старицу Алену”, под предводительст¬
вом которой воевало, по одной из версий, до 7000 человек. Эта кре¬
стьянка, сбившая с толку очень многих и учившая ведовству одного
из разинских атаманов, была сожжена в срубе, “и с нею воровские
письма и коренья”49.
Разина и его соратников обвиняли в том, что они “прельщали”
(этот глагол обозначает и происки дьявола, и колдовство50) народ.
Восстание тесно связано с ересью (причем в восприятии его высши¬
ми слоями общества религиозная составляющая еще усиливалась за
счет того, что среди мятежников было много старообрядцев) и кол¬
довством; “прелестными грамотами” его вожди соблазняют людей.
Это становится лейтмотивом официальных документов: “...вор и бо¬
гоотступник и изменник ... Стенька Разин ... обольстя в Астрахани и
на Царицыне и на Саратове и на Самаре тутошних жителей ... и по¬
сылает прельщать вас, всяких чинов людей, злыми своими всякими
воровскими прелестьми ... и вы б ... ни на какие воровские прелести
вора Стеньки Разина с товарищи не прельщались ... И вам бы ни на
какие ево воровские прелести не прелыцатца и никаким его воров¬
ским письмам ни в чем не верить”51. Историк, изучавший образ Ра¬
зина в устной народной традиции, предположил, что царь считал
атамана колдуном52.
За многообразием проанализированных ситуаций, охватываю¬
щих 1630-1720-е годы, стоит контекст, обладающий «’’лингвисти¬
ческой доминантой”: понятия, фигурирующие в источниках, не
просто обозначают историческую реальность, но играют “роль ис¬
торического фактора”»53. Одно из таких понятий - “слово” вкупе с
колдовством, медицинскими знаниями исследуемой эпохи, общепо¬
74

нятными символическими отсылками и т.д. образует свой кон¬
текст - одну из многих, существующих одновременно, форм вовле¬
ченности действующих лиц истории в окружающий их мир: перед
каждым сражением разинцы произносят заклинания, но в то же
время они ожидают подкрепления, разрабатывают тактику, знают,
что для военных действий им необходимо оружие. В своем контек¬
сте слово Разина самодостаточно и подобно заговору, угрожающе¬
му здоровью и чести государя. Такое слово-лшф, единожды произ¬
несенное, способно сделать существование царевича реальностью,
ибо, называя вещи и явления, оно выводит их на сцену54. Но люди
живут сразу в нескольких контекстах, а значит, мы не можем счи¬
тать, что их поступки продиктованы исключительно верой в силу
самодостаточного слова.
III. Тело
Слово другого типа с точки зрения власти не являлось загово¬
ром, хотя тот, кто отваживался его произнести, также подвергался
суду и наказанию. Это слово “непригожее”. Магических свойств
брани (“речей непристойных”) мы касались выше; здесь же нас бу¬
дет интересовать иной аспект: предписание говорить о царе только
в подобающих, т.е. угодных самому царю выражениях. В 1625 г.
стрелец Белый сознался в том, что, похваляясь, говорил, будто
“ехал ... в санях под полостью, что великий князь”. В свое оправда¬
ние он ссылался на то, что был пьян. Царь повелел наказать стрель¬
ца батогами и посадить на неделю в тюрьму, “чтоб впредь неповад¬
но было таких непригожих слов говорить”. В 1627 г. некий сын бо¬
ярский, поссорившись с крестьянином, грозился вырвать ему боро¬
ду, на что тот отвечал: “Не дери меня за бороду, я мужик государев,
и борода государева”. Свидетель этой сцены донес на крестьянина,
причем переиначил его слова, утверждая, будто он сказал: “У меня
такова ж борода, что у государя”. Доносчик был сурово наказан за
клевету, т.е. за попытку подменить отношения принадлежности
уподоблением. Преступным же является именно последнее: все
следствие по делу велось ради того, чтобы выяснить, какая именно
фраза была произнесена.
В 1646 г. сын боярский Шепелев был бит батогами за то, что на
каком-то пиру, положив на стол ногу, закричал: “У меня нога луч¬
ше государя царя и великого князя Алексея Михайловича”. В 1648 г.
крестьянская девушка видела во сне мученика Никиту. Святой ска¬
зал ей, чтобы Степан Корпачов (ее приемный отец) переставил из¬
бу и пристроил к ней сени'* “и в тех бы сенях жить ей, а ему б де
Стеньке быть на царстве”. Корпачов произвел эти переделки, и на
него донесли. Слова эти двусмысленны; скорее всего, они касаются
удобства будущего жилья, но доносчик обвинял девушку в том, что
75

она “его де Стеньку применяет к твоему царскому величеству”. В
официальных документах этот сон назван “бесовским мечтанием”.
При дворе опасались, что он внушен дьяволом, и сохранившийся в
деле приговор закономерен: “бить батоги нещадно, чтоб, на то смо¬
тря, иным таким неповадно было в сон верить”55.
Лишь в последнем случае сравнение (и то благодаря интерпре¬
тации доносчика) явно касается “государской чести”. Однако за не¬
го человек был наказан так же, как и те, кто прибегал к сравнени¬
ям, имевшим в виду чисто физические аспекты. Обратившись к ори¬
гиналам напечатанных Н. Новомбергским документов, мы не обна¬
ружили, чтобы исследователь опускал как “неважное” нечто такое,
что власть могла бы истолковать как попытку самозванства. Если
бы это было так, Корпачова ожидало бы куда более суровое нака¬
зание. Приговор, вынесенный ему, а также Шепелеву, Белому и дру¬
гим, разительно отличается от исхода тех дел, где обвиняемых не
оправдывало ни выпитое вино, ни атмосфера праздника, поскольку
их действия являлись карнавальным, символическим глумлением
над монархом56. И все же, сравнивая свое тело и тело царя, т.е. на¬
мекая на человеческую его ипостась, подданный совершал серьез¬
ный проступок. Следствие по доносам и их внушительное количест¬
во свидетельствуют о том, что все их участники верно оценивали
как конкретику ситуации, так и усилия власти по нормативному оп¬
ределению тела царя. Остается выяснить, какая именно концепция
здесь нарушалась57.
Учитывая, что 21 глава “Наставления” Агапита была в России
известна с давних пор и весьма широко, можно предположить, что
разграничение между человеческой природой тела монарха и его
властным статусом, приближающим его к Богу, выполняло функ¬
ции официальной теории58. В одном из популярных переводов кон¬
ца XII в. это противопоставление выражено следующим образом:
“Плотским существом равен есть всем человеком цесарь, властью
же сановною подобен есть Богу вышнему, не имать бо на земли вы-
шыыаго себе”59. В варианте, относящемуся к XIV в., вместо “плот¬
ским” читается “земным”60, а у Иосифа Волоцкого (начало XVI сто¬
летия) вся фраза приобретает еще больший лаконизм: “Царь убо ес¬
теством подобен есть всем человеком, а властью же подобен есть
вышняму Богу”61.
В “Степенной книге”, составленной под руководством митропо¬
лита Макария в середине XVI в., отсылка к телу открыта и очевид¬
на (“телесный”)62, тогда как во “Временнике” Ивана Тимофеева она
лишь подразумевается: “Аще и человек царь бе по естеству, вла¬
стью достоинства привлечен есть Богу, иже надо всеми, не имать бо
на земли высочайши себе”63. Эти примеры (ряд которых легко ум¬
ножить) демонстрируют, во-первых, что одна природа царя посто¬
янно отделялась от другой, и, во-вторых, что отношение к телу мо¬
нарха было неустойчивым, а отсылки к нему не всегда прямыми.
76

Параллель между царем и Богом могла формулироваться и без ис¬
пользования слова “тело”: при помощи прилагательных “земной”
(“земной бог“) и “небесный”, а также посредством оппозиции “царь
тленный” [слово “тленный”, калька с греческого буцтоУ64, в данном
случае служило метафорой тела вообще; ср. Послание ап. Павла к
Римлянам. I. 23] - “царь нетленный”, т.е. Бог65. Так, Алексей Михай¬
лович нередко называл себя “тленным царем”66.
Настойчивость, с которой он подчеркивал свое земное, плот¬
ское естество, как представляется, была уступкой церкви, сопроти¬
влявшейся такой сакрализации монарха, которая стирала расстоя¬
ние между ним и Богом. Царю эта уступка ничего не стоила, так как
в метафоре “тленный царь” вовсе не обязательно содержалось абсо¬
лютное противопоставление его телесной природы и властного ста¬
туса: Иван Тимофеев уже наметил обходной путь, предположив, что
тело царя отлично от тел прочих смертных, ибо он избран Богом,
т.е. сакральность его сана распространяется и на него лично67. Нуж¬
но ли напоминать, что именно при Алексее Михайловиче “честь го-
сударская” и “здоровье государское” оказались составляющими еди¬
ного юридического механизма - второй главы “Уложения” 1649 г.?
В правление этого монарха, стремившегося, как известно, перене¬
сти на российскую почву византийскую модель сакрализации, царя
начали во время богослужения именовать “святым”. Эта мера поло¬
жила начало движению, которое, постепенно расширяясь, достигло
апогея в XIX столетии, когда святым называлось все, имеющее от¬
ношение к монарху (кровь императрицы, воля царя и т.д.)68.
Для такого типа сакрализации богоизбранность становится
единственным критерием подлинности царя. Иначе говоря, харизма
монарха в куда большей степени связывается с его подлинностью,
с присущими ему от природы особенностями, с телом, идентифи¬
цируемым посредством слова “царь”, чем с его саном и функциями.
Алексей Михайлович придает новую актуальность византийской
модели, но у него традиционный параллелизм между монархом и
Богом уступает место сакрализации, “предусматривающей не про¬
сто уподобление монарха Богу, но присвоение монарху особой ха¬
ризмы, особых благодатных даров, в силу которых он начинает вос¬
приниматься как сверхъестественное существо”69.
Множество случаев посягательства на честь монарха, которые
приходилось рассматривать властям, объясняется не только обязан¬
ностью доносить, но также (и прежде всего) уверенностью, позво¬
лявшей людям безошибочно опираться на центральный элемент
символической фигуры царя: тот, кто занимал престол, был подлин¬
ным - и, следовательно, законным - государем постольку, посколь¬
ку физическое его тело было поглощено мистическим. Компетент¬
ность такого рода предполагает, что официальная схема не работа¬
ет без участия действующих лиц “из народа”, и, кроме того, свиде¬
тельствует о способности этих последних ориентироваться внутри
77

общепринятой веры в то, что царь, если угодно, изоморфен Богу. В
итоге сомнение в подлинности того или иного монарха для этих уча¬
стников исторических событий выливалось в своеобразную его “ан-
тропологизацию”: в России будет несколько сотен самозванцев, ибо
коллективное сомнение, даже самого радикального свойства, напра¬
влено преимущественно на тело царя. Если сидящий на престоле -
плохой государь, то, значит, он и не государь вовсе. Истинный царь
не может не быть добрым царем, поскольку его тело всегда са¬
крально, а действия никогда не расходятся с Божьей волей.
IV. Действие
Вера в могущество самодостаточного слова существовала уже в
начале XVII в., но для того, чтобы привести в движение народные
массы, она была еще слаба. Нам известно, почему восставшие счи¬
тали, что Алексей идет в их войске, хотя и не видели его; стремясь
понять, в чем состоит исключительность и новизна этой ситуации,
мы должны объяснить отсутствие тела у находившегося среди ра-
зинцев царевича. Важно узнать, почему участники событий 1670 г.
ориентировались, Ьсли применять формулу Ремо Гвидьери, при по¬
мощи “мыслеязыка” (pensee-de-langue), тогда как повстанцы начала
столетия опирались на “мыслезрение” (pensee-de-vue)70, которое до¬
рожит очевидными доказательствами словно зримостью литургиче¬
ского действа и требует, чтобы всякий царевич показался собствен¬
ной персоной. Какие потребности подталкивали разинцев к мысле-
языку, позволявшему им (продолжать) действовать71? На какой во¬
прос, заданный ими окружавшей их реальности, отвечал этот уни¬
кальный дискурс? Ведь для того, чтобы воссоздать значение, кото¬
рое могли иметь для общества действия, опирающиеся на “мысле-
язык”, следует понять их политический смысл и цели. Иными слова¬
ми, почему царевич был необходим вербально и не нужен физиче¬
ски? Для кого народ освобождал место, выводя тело монарха за пре¬
делы досягаемости?
Начнем с событий, произошедших после того, как движение
Разина было подавлено. В 1673 г. борьбу продолжил атаман Ми-
юсский. У него была возможность выбора между двумя самозван¬
цами: зримым, наподобие тех, которыми изобиловала эпоха Сму¬
ты, и незримым, “разинского” типа. В той части страны, где прави¬
тельственные войска недавно восстановили порядок и население
было не слишком расположено к борьбе, он пользовался именем
царевича Симеона (другого сына Алексея Михайловича, также
скончавшегося в юном возрасте). На этот раз лжецаревич появил¬
ся в самом начале восстания, а тело его было доступно зрению: при
отсутствии народной инициативы (и, следовательно, действия) од¬
них слов и веры уже было недостаточно72. Телесность лжецареви¬
78

ча обратно пропорциональна размаху инициативы и энергии “чер¬
ных людишек”.
Способность народа к действию изменчива; ее колебания опре¬
деляют выбор метода (апелляция к видимому или же невидимому
царевичу), который легитимизирует или оправдывает восстание.
Поэтому, как мы уже говорили, физическое отсутствие царевича
трудно понять, изучая одну сферу верований. Следует вновь обра¬
титься к известным нам фактам и перенести анализ в плоскость дей¬
ствий.
Здесь необходимо сформулировать два вопроса, которые, на¬
сколько мне известно, никогда еще не ставились. Первый - это гра¬
ницы присутствия царевича. Из 1087 документов, напечатанных в
четырехтомнике “Крестьянская война под предводительством Сте¬
пана Разина”, лишь в тринадцати приведены речи восставших об
Алексее. Если вычесть отсюда текст анафемы Разину и пять гра¬
мот, в которых она повторяется с незначительными вариациями73,
то в нашем распоряжении остается семь донесений и “роспросных
речей”, зафиксировавших слова повстанцев о царевиче с точным
указанием времени и места их произнесения74. Выделяются две гео¬
графические зоны: к востоку от Москвы - Нижний Новгород (доку¬
мент, в котором содержится это указание, относится к особому фон¬
ду75), к юго-востоку - район, ограниченный с запада Веневом, с юга
Усманью (между Тамбовом и Воронежем), с востока Саранском
(эти шесть текстов хранятся в одном фонде). Охватываемый период
очень непродолжителен: сентябрь-октябрь 1670 г.
Понятно, что скудость материалов сильно ограничивает наши
представления. И все же из трех документов явствует, что не все
повстанцы прибегали к имени царевича. В октябре атаман Черка-
шенин, подойдя к Харькову (на южной границе восстания), склонял
жителей и гарнизон на сторону Разина, но при этом утверждал, что
царь сам просил у донских казаков помощи после того, как бояре
убили двух его сыновей. В ноябре другие атаманы звали в свои от¬
ряды стрельцов, оборонявших крепостцу близ Козлова, и говорили,
что “идут за дом Пресвятыя Богородицы”, за царя и Разина. Об
Алексее они не упоминают - и это в том районе, где, по свидетель¬
ству цитировавшихся выше источников, казаки заставляли жителей
“крест целовать” царевичу и молиться за него, Разина и патриарха
Никона (исключая царя из этого перечня). И, наконец, в сентябре
Разин в “прелестной грамоте”, ходившей по рукам в окрестностях
Казани, ссылается сразу и на царя, и на обоих царевичей76. Отсюда
следует, что: 1) упоминания о царевиче не являются сколько-нибудь
систематическими; 2) вербальное присутствие Алексея отмечается
в наиболее близких к Москве местах сражений.
Здесь мы сталкиваемся со второй проблемой: когда именно вос¬
ставшие начинают говорить о царевиче? Свое сомнение в том, что
Алексей умер, Разин выражает в мае, предлагая атаманам двинуть¬
79

ся на Москву77. В августе, когда решение идти к столице уже приня¬
то, а размах войны достиг апогея (в мае был взят Царицын, в июне -
Астрахань, в июле - Саратов и Самара), он в грамотах утверждает,
что царевич находится в его войске78. Итак, упоминания об Алексее,
фиксируемые на северо-западной (т.е. обращенной к Москве) гра¬
нице территории, охваченной восстанием, могут быть поняты в свя¬
зи с конкретными обстоятельствами их возникновения, а именно со
стремлением восставших захватить столицу.
Нам ничего не известно о планах Разина в целом; источники, и
без того весьма скудные, здесь замолкают совершенно. Мы предла¬
гаем следующую гипотезу: царевич был выдуман в преддверии со¬
бытия, в конечном итоге не состоявшегося, - взятия Москвы. В раз¬
ных местах эта задача возникала в разное время, чем и объясняется
нерегулярность упоминаний о царевиче. Предположив, что покоре¬
ние столицы было конечной целью рассматриваемого эпизода, мы
поймем, в чем состоял смысл присутствия и отсутствия Алексея.
Каким образом может историк рассуждать о событии, которого
не было? Пытаясь (по формуле Жака Ревеля) “воссоздать простран¬
ство возможного”. Эксперимент - попытка представить, что могло
случиться после занятия Москвы войсками Разина - не только допу¬
стим, но и поддается контролю, ибо нам известно, что происходило
в Москве, когда она оказывалась в руках мятежного народа. Побе¬
да - это, если угодно, момент истины для любого восстания, так как
перед ним возникают два вопроса: что делать после захвата власти
и как вести себя по отношению к царю? Здесь нам вновь пригодит¬
ся микроисторический метод. “Он выворачивает наизнанку обыч¬
ные действия историка, который опирается на один глобальный
контекст, помещает в него свой текст и интерпретирует его. Мы же,
напротив, предлагаем создать множество контекстов, необходимых
... для понимания исследуемых событий”. Итак, оставим на время
Разина и посмотрим, как вели себя в Москве другие мятежники, т.е.
попытаемся найти объяснение присутствию/отсутствию Алексея.
Мы снова окажемся на стыке понятия контекста и проблемы мас¬
штаба наблюдений79.
В 1648 г. жители Москвы, к которым примкнула часть военных
служилых людей, захватили власть и принудили царя выдать им не¬
которых его ближайших сподвижников. Они называли бояр “крово¬
пийцами” (к этой формуле впоследствии прибегнет и Разин)80. Сов¬
ременный историк убедительно показал, что в те дни восставшие
обличали и самого царя, и предположил, что вопрос о его низложе¬
нии не возник лишь потому, что подобное развитие событий было в
ту эпоху еще немыслимо81. Победа горожан была непродолжитель¬
ной, а восстановление порядка - кровавым.
Июлем 1662 г. датируется еще одно восстание. Его участники
добились, чтобы царь вышел к ним, и громогласно требовали сни¬
жения налогов и выдачи некоторых бояр. Алексей Михайлович, по¬
80

обещав уменьшить налоги и наказать виновных, просил восставших
разойтись по домам. Народ поверил, что царь желает исполнить его
требования. Спустя несколько часов бунт был подавлен, и весьма
жестоко - в соответствии с тяжестью оскорбления, нанесенного мо¬
нарху82. Решающий момент обоих восстаний - встреча с царем. Мя¬
тежники обращаются к высшей и незыблемой инстанции, к некоему
пределу, который они не осмеливаются переступить: они хотят
быть услышанными, но уже в силу того, что Он им внимает, оказы¬
ваются в ситуации проигрыша. Стоя перед царским дворцом, они
посредством своеобразной “зеркальной связи” вновь утверждают
царскую власть. В типичном сценарии московского восстания, отде¬
ленного от войны под предводительством Разина всего лишь семью
годами, центральным событием является встреча народа и царя, за
которой следует разгром мятежа. Какой могла быть реакция тех,
кто, преодолев сопротивление бояр, увидел царя и говорил с ним, а
затем был сурово наказан?
Опубликованный Н.Н. Покровским уникальный документ, от¬
носящийся к 1649 г., позволяет, изменив масштаб наблюдения, про¬
следить эту реакцию на индивидуальном уровне. “Сословные миры”
(общины) Томска и его окрестностей, восстав против уездного вое¬
воды и бояр, избрали орган местного самоуправления и отправили
посланцев в столицу, поручив им довести народные жалобы до мо¬
нарха. Прибыв в Москву, депутаты стремились добиться у царя ау¬
диенции, за что были брошены в темницу. Одному из них, случайно
оставшемуся на свободе, удалось на следующий день оказаться на
пути следования царского поезда и, остановив его, подать челобит¬
ную от имени жителей Томска. Он был немедленно арестован.
По замечанию Н.Н. Покровского, эта встреча напоминает кол¬
лизию волшебной сказки, где казак, уповающий на “праведного го¬
сударя” (так именовался в челобитной и Алексей Михайлович), на¬
конец встречает того, в кого он верит. Что остается этим поддан¬
ным монарха после крушения их последней надежды? Об этом гово¬
рится в их послании в Томск (“к детям боярским и ко всем служивым
людям в войска”) из заточения: они ожидают милости царя, кото¬
рый, возможно, избавит их от повешения. Но тут же томские депу¬
таты убежденно пишут о том, что правда, т.е. право общины на еди¬
нение и действия, остается на их стороне (“А вам бы ... стоять всем
заодно ... А нас ... не покиньте. А мы стоим в правде83 за весь град,
хоть велит государь и перевешать”84). Если возлагать надежду на ца¬
ря - значит обрекать себя на поражение и гибель, если обращением
к нему нельзя добиться справедливости, то царь перестает сущест¬
вовать, он исчезает из политического мышления, мгновенно стано¬
вящегося светским: в момент н^ивысшего напряжения действия в
нем рождается идея городского представительства. Отныне томские
посланцы действуют сообразно логике конфронтации между город¬
ской общиной и царем. Эта логика воплощена в сибирской послови¬
81

це, известной в двух вариантах: “Как мир голкнет, так и царь умолк¬
нет” и “Как мир восстанет, так и царь ужаснет” (в 1696 г. некто Каф-
тырев обвинялся в произнесении подобных речей, и следствие по
его делу тянулось долго)85. По-видимому, сибирские выборные по¬
пали в ситуацию, в социологии именуемую “действиями в несколь¬
ких мирах”86. И действительно, в их письме патриархальное, “до¬
машнее” отношение к государю (дискурс “покорных подданных”)
существует наряду с призывом к “гражданской” доблести общины87.
Но это не все. Мир, к которому взывают томские посланцы по¬
сле того, как их обращение к царю завершилось столь плачевно, из¬
менился. Это уже не та община, которая из Сибири била челом
“праведному государю”, ища у него защиты от злых бояр. Встреча с
монархом разрушила надежды, и горизонт политического ожидания
томских выборных отделяется от их прежнего опыта, элиминируя
государя и отводя новое место городскому праву, т.е. имманентному
социальному88. Призывая действовать согласно праву, которое
внешне остается традиционным, депутаты трансформируют его,
придавая ему, пусть еще робко, политическое измерение, выводя¬
щее его за пределы конкретной общины - сельской, городской или
казачьей. “Не оставляйте нас!” - взывают к своим землякам сибиря¬
ки, не взирая на то, что сами они находятся в Москве и заточены в
темницу.
V. Временной масштаб
И московские бунты, и письмо в Томск отделены от разинского
восстания рядом лет. Таким образом, изменения в масштабе наблю¬
дения касаются не только места, но и времени, однако на этой соста¬
вляющей мы до сих пор не сосредотачивались. Теперь же перенесем
акцент на параметр точки зрения, чтобы превратить время в основ¬
ную переменную. Принцип построения данного контекста остается
прежним: столкновение мятежника и царя. Из множества примеров,
которые можно отыскать в истории России после XVII столетия, мы
выбрали три случая, удовлетворяющие следующим критериям:
а) необходимо, чтобы в них были слышны три голоса - двух проти¬
водействующих сторон и фольклора; б) в них должна присутство¬
вать четкая отсылка к Разину или к одному из понятий “государь”,
используемых восставшими.
В последней четверти XVIII в. Екатерина II в одном из рескрип¬
тов писала, имея в виду Пугачева: “Его гистория сходствует во всем
гистории разбойника Стеньки Разина, который ... называл себя ца¬
рем Федор Федоровичем”89. В народных песнях, подчеркивающих
его нецарское, низкое происхождение, Разин присутствует при по¬
единке казака (“разинского сынка”) с царем, откуда победителем
выходит простолюдин90. Наконец, в годы первой русской револю¬
82

ции крестьяне Нижегородской губернии размышляли вслух, говоря:
“Наш государь Колька ни на что не нужный. Мы изберем государя
из своей среды на три года как волостного старшину”91.
Несомненно, за два с лишним столетия была проделана значи¬
тельная работа по отбору материала и его вторичному усвоению.
Придуманный Алексей был настолько своеобразен, что не смог
удержаться в массовом историческом сознании; потребовались изы¬
скания ученых, чтобы вновь ввести эту фигуру в историю самозван-
чества. Екатерина II следит за восстанием Пугачева, который име¬
нует себя Петром III и стремится к престолу, и под ее пером разин-
ское движение также предстает как направленное к захвату верхов¬
ной власти: Разин оспаривает у царя трон. Ошибка императрицы
(Разин, по ее словам, “называл себя царем Федор Федоровичем”)
убедительно доказывает, что самое воспоминание об Алексее уже
изгладилось. Фольклорный текст тоже говорит о противостоянии
между казаком и царем, но здесь: а) Разин не является самозванцем;
б) напоминая о “не царском и не боярском” его происхождении, пес¬
ни выявляют социальный смысл восстания и уходят от логики само-
званчества, которая опирается на сакрализацию царя; в) Разин не
стремится возвести на престол Алексея - о нем в песне даже не упо¬
минается. И наконец, когда на повестку дня вновь выходит действие,
крестьяне предлагают выбрать государем кого-либо из них. В дан¬
ной точке исчезает и мысль о самозванце, зримом или незримом, и
миф, что коррелирует с развитием идеи политического представи¬
тельства, выражаемой при помощи “выношенного слова”92.
Приведенные примеры демонстрируют, что сильнее прочих от
времени пострадала мифологическая составляющая 1670 г., тогда
как параметр социального конфликта, напротив, оказался востре¬
бован в дальнейших событиях. Подчеркнем: выбирая именно эти
примеры, мы стремились прочертить лишь одно направление, по
которому шло освоение семантики разинского восстания русской
историей, не стремясь интерпретировать весь процесс ее эволюции
от мифа к логосу. И в самом деле, самозванцы, выходящие на сцену
после 1670 г., - это люди из плоти и крови. Каждый из них во всеус¬
лышание заявляет о том, что он-то и есть истинный, богоизбранный
царь, и движется к своей цели в ущерб политике. Однако, вновь при¬
бегая к мифологическим средствам эпохи Смуты (а не к тем, с кото¬
рыми экспериментировал Разин), они задним числом подтвержда¬
ют, что в событиях 1670 г. миф играл подчиненную роль.
Вернемся к восстанию в последний раз и попытаемся выявить
его семантическую структуру, потенциал которой был востребован
в дальнейшем. Как и городские бунты, движение Разина начинается
обличением бояр-“кровопийц”; разинцы действуют с именем царя
на устах. Затем, следуя логике военных действий, они устанавлива¬
ют связи между сельскими и городскими общинами, между старооб¬
рядцами и мусульманами, русскими и инородцами на всей огромной
83

территории восстания. И наконец, они используют небывалый ма¬
невр. С одной стороны, ему присуща собственная динамика: сначала
Разин утверждает, что царевич идет с ним по воле отца, а с течени¬
ем времени вытесняет или вовсе вычеркивает царя. Заставляя народ
“целовать крест” царевичу при живом царе, восставшие открыто
выступают против Алексея Михайловича; обвиняя некоего попа в
том, что он “изменяет царевичю государю Алексею Алексеевичю и
Никону патриарху и батюшку нашему Степану Тимофеевичю”, они
обходят царя молчанием. С другой стороны, этот маневр направлен
на создание вдвойне недосягаемого государя (Алексей, во-первых,
умер, а во-вторых, его нельзя увидеть), т.е. государя, вдвойне подчи¬
ненного целям восстания. Апеллируя к нему, повстанцы остаются в
границах законности, как они ее понимают - защитить монарха от
бояр, и в то же время его физическое отсутствие снимает “отсылку-
преграду”, к которой неотвратимо шли все городские восстания и о
которую они столь же неотвратимо разбивались. Восстание под ру¬
ководством Разина, в отличие от московских, располагало средства¬
ми, которые в случае победы позволяли избежать “зеркального об¬
щения” с царем.
Восставшие ищут эффективный прием, опираясь на коллектив¬
ные представления, - прежде всего о теле монарха. Разин и его спод¬
вижники выдвигают против царствующего государя его дискурсив¬
ного двойника, бестелесного наследника престола. Бестелесность...
Разницы словно бы решили не нарушать закона произнесением “не¬
пристойных речей” и опровергнуть формулу “тленный царь”, кото¬
рую применял к себе Алексей Михайлович, до крайнего предела
развив официальную концепцию, отраженную в законодательной
практике: разве уже в течение полувека не запрещено говорить о
теле государя, ибо всякое упоминание о нем провоцирует сравнение
с обычным человеческим телом? Делая тело царевича невидимым,
повстанцы не просто подчиняются этому запрету, но идут дальше,
выстраивая свой собственный образ верховного правителя.
И в самом деле, он принадлежит им не только потому, что они
выдумали его, но и потому, что они дали ему другое имя. Мятежни¬
ки утверждают, что в их войске находится “Нечай-царевич Алексей
Алексеевич” (так пишет в донесении один из воевод). Восставшие
объясняют, что “нечай” - это также их пароль (ясак93). Следова¬
тельно, слово “нечай” становится частью собственного имени царе¬
вича, передавая ему свои семантические характеристики и порождая
новый феномен - “Нечай-царевича Алексея”. Напомним, что гла¬
гол “не чаять” означает “не надеяться”, “не ожидать”, а прилага¬
тельное “нечаянный”, в свою очередь, - “непредвиденный”, “не¬
жданный”, а также, что немаловажно, “явленный”, “внезапно обре¬
тенный”, как одна из икон Богородицы (“Нечаянная радость”), весь¬
ма чтимая в народе. Это не ускользнуло от внимания современника-
иностранца: по его мнению, восставшие называли царевича Нечаем
84

потому, что он “был как бы неожиданно ниспослан им небесами”94.
Именуя царевича по-своему, разинцы не только превращали его в
участника событий, но и расширяли семантическое пространство
этого образа.
Монарх, занимающий престол, лишается сана; тот, кто находит¬
ся вне престола, не обретает плоти: вымышленный персонаж, как и
было задумано, создает пустоту, в то же время вновь акцентируя
значение мифа. Какую роль Разин предполагал играть в дальней¬
шем? Народ молился за Никона (опального патриарха), Алексея
(который едва ли мог помешать кому бы то ни было) и Разина - но
лишь последний мог бы действовать дальше, если бы победа оста¬
лась за ним и его соратниками. Как согласовать миф и попытку вос¬
ставших захватить власть? Единственным образом - как независи¬
мое сосуществование двух начал, ставшее возможным благодаря
действию. Ведь дразня “тленного царя” Алексея нематериально-
стью сакрального тела того, кто был признан наследником престо¬
ла, разинцы оперируют удвоенной материальностью: с одной сторо¬
ны, материальностью их слова как творческого акта, рождающего
нужный им образ верховного правителя, а с другой - материально¬
стью, которая санкционирована запланированным физическим от¬
сутствием царевича, т.е. земного воплощения власти, чье место в
данном случае занимает не что иное, как разгорающееся восстание
с его дискурсом, или, иначе говоря, власть, неотъемлемая от поли¬
тического призвания, ибо принадлежащая сфере социального.
Обращая против царя его претензии на харизматическое тело и
сводя это тело к неосязаемой бестелесности, к чистой богословско-
практической референции, иными словами, помогая монарху полно¬
стью перейти в сферу трансцендентного, они создали пространство,
в котором идея политического тела верховной власти с присущей ей
имманентной легитимностью могла обрести воплощение. Из интен-
ционального дискурса власти возник неожиданный социальный эф¬
фект: недосягаемое тело царя как возможность доступа к полити¬
ческой природе власти. Изменение масштаба исследования открыло
нам социальный контекст, в котором “факт, на первый взгляд, пред¬
ставляющийся аномальным или лишенным значения, обретает
смысл” и делает очевидным “скрытый разлад во внешне монолит¬
ной социальной системе”95.
Прежде чем перейти к заключению, напомним о специфике дан¬
ной работы: мы не забываем ни о скудости источников, ни об одно¬
сторонности и неточности известных нам фактов, ни о мимолетно¬
сти маневра, предпринятого ради события, которое так и не состоя¬
лось, и объясняемого им. И все же историк не может не размыш¬
лять об этом событии. Тем боилее осторожным следует быть в ин¬
терпретациях. Первый наш вывод касается трещины, расколовшей
русскую политическую культуру и дающей себя знать в несходстве
дискурса: власть говорит о восстании в трансцендентных терминах
85

(богоотступничество, “бесовская прелесть” и т.д.); разницы опреде¬
ляют своих противников по их социальным функциям и обличают
угнетение “черных людей”. Символические референции подобно
цементу скрепляли русскую культуру XVII в. Однако сопротивление
политике закрепощения, ограничению колонизации и свобод каза¬
чества стало началом разрыва, спровоцировав робкую попытку от¬
делить светскую сферу от религиозной и придать действиям людей
политическое измерение.
Его и касается второй наш вывод. Указав на своеобразное нова¬
торство восставших, внесем ряд необходимых уточнений. Дело в
том, что у восставших светский дискурс уживался с миропонимани¬
ем, основанным на идее Откровения. И действительно, политиче¬
ский демарш разинцев был успешно скрыт за всеобщей верой в
трансцендентное происхождение власти, которая нагляднейшим об¬
разом проявилась в присяге Нечаю, царевичу, ниспосланному свы¬
ше. В таком сочетании понятий - царевич, присяга на верность, мо¬
литва - можно было бы усмотреть традиционную репрезентацию
власти, сводящуюся к фигуре царя. Но хотя русские монархи и гово¬
рили о своей богоизбранности (при этом - что немаловажно - Бог
со времени призвания Земским собором на царство первого из Ро¬
мановых действовал через людей), они все же не заявляли прямо о
том, что их послало Провидение. Повстанцы же “пережимают” этот
момент и своим царевичем Нечаем разрушают затейливую конст¬
рукцию политической теологии. И с этого мгновения репрезентация
царя, которую можно проследить в их дискурсе, отрывается от при¬
вычной концепции и уже не поддается воплощению. Хотя традици¬
онный порядок в 1671 г. победил - ведь трещина еще не была про¬
пастью - мы, тем не менее, не вправе сбрасывать со счетов попыт¬
ку новой репрезентации власти, тяготевшую к современности, а не
к старозаветности. Подобно томским депутатам, разницы вплотную
подошли к созданию горизонта ожидания, не совпадающего с их по¬
лем опыта.
Из этих выводов вытекают два более общих соображения. Пер¬
вое касается множественности временных плоскостей, в которых
протекает то или иное событие. О наброске новой репрезентации
власти мы вправе говорить потому, что в изобретении недосягаемо¬
го царевича впоследствии обнаружилось зерно “политического от¬
каза от сверхъестественного”96. Внимание к языку, которым гово¬
рили действующие лица интересующего нас эпизода, - условие не¬
обходимое, но не единственное. Чтобы понять смысл и цель собы¬
тий 1670 г., следовало также провести границу “между исторически
прошедшим лингвистическим употреблением тех или иных понятий
...и семантической структурой, которую они выражали и которая
никуда не исчезла”97. Историк может сделать это, проанализировав
воздействие, которое было оказано на эти понятия временем, про¬
текшим с момента восстания до наших дней.
86

Однако смысловой сдвиг, к которому привело событие98
1670 г., не является однонаправленным, развивающим только ло¬
гос - в ущерб мифу. Достаточно вспомнить о Пугачеве, который
демонстрировал на теле “царские знаки” - свидетельство избран¬
ности свыше, или о старом крестьянине, в 1850-е годы уверявшем
историка Костомарова, что “Стенька жив и приде+ снова”99. Раз¬
рыв, произведенный этим событием, был особенно значим, пока
оно длилось; после подавления восстания он потеряет остроту и
станет своего рода резервуаром, содержимое которого будет вновь
востребоваться всяким новым движением. Судьба политической
сферы, у Разина складывающаяся из коллективных действий, ра¬
зыгрывается в этой другой темпоральности. Именно она составля¬
ет и воплощает семантический смысл короткого эпизода, произо¬
шедшего в августе-ноябре 1670 г.
Второе наше соображение связано с историей социальной ре¬
цепции. Историческая антропология обновила взгляд на притяза¬
ния монархической власти: в этом ключе общество могло пони¬
маться как реципиент, воспринимающий ее амбиции. При таком
взгляде казалось, что изучение подобного восприятия есть путь,
позволяющий избежать подмены совокупности коллективных
представлений о власти тем видением власти, которое она сама
формирует. Но именно отказавшись, в наших исходных посылках,
от “рецепционного подхода” и сосредоточившись на дискурсе вос¬
ставших, мы стремились очертить всплеск народной инициативы -
убедительный пример того, что массовое поведение может далеко
выходить за рамки концепции, сформулированной правящей эли¬
той, которая стремится удержать за собой монополию на культур¬
ную и политическую инициативу. А это означает, что и историк в
исследовании массового поведения не вправе ограничивать его
рамками этой концепции100.
1 Данная работа противостоит концепции, согласно которой миф (mythos) -
это способ мышления, вытесняемый иным, более правильным, - логосом
(logos). Мы понимаем миф как “нечто реальное, стоящее в ряду фактов -
вербальных, разумеется ... Такое слово сообщает о реальности или конста¬
тирует нечто такое, что, будучи названным, непременно становится реаль¬
ностью; итак, информация, которую несет это слово, объективна, а само
оно обладает бесспорным влиянием ... Именно так говорит то, что прояви¬
ло себя”. Логос, в свою очередь, связан со “словом выношенным, как следу¬
ет обдуманным - ибо долженствующим убедить” (Otto W.F. Essais sur le
my the. Mauzevin, 1987. P. 26-27). В названии статьи подчеркнута созидатель¬
ная роль действия в открытой людям возможности перехода от мифа к ло¬
госу, в перемещении, не исключающем ни одновременности существования
мифа и логоса, ни движения вспять.
2 Foucault М. L’Archeologie du savoir. Р., 1969. Р. 13.
3 Буганов В.И. Об идеологии участников крестьянских войн в России // Вопро¬
сы истории. 1974. № 1. С. 54, 56; Черепнин Л.В. Введение. Об изучении кресть¬
87

янских войн в России XVII-XVIII вв.: К теории проблемы // Крестьянские вой¬
ны в России XVII-XVIII веков. М, 1974. С. 11; Мавродин. В.В. По поводу ха¬
рактера и исторического значения крестьянских войн в России // Там же.
С. 40.
4 Malia М. Comprendre la Revolution russe. Paris, 1980. P. 43-44.
5 См.: Юрганов А Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 197.
6 См.: Harvey С. Mansfield Jr. On the Impersonality of the Modem State: A Comment
on Machiavelli’s use of Stato // The American Political Science Review. 1983.
77. December 4. P. 849-857; Senellart M. Les arts de gouvemer. Du regimen medie¬
val au concept du gouvemement. P., 1995. Смысл данного термина должен быть
уточнен не только применительно к русской истории; так, Б. Левак счел необ¬
ходимым специально пояснить, почему он пользуется словом “State”; см.:
Levack В.Р. The Formation of the British State. England, Scotland, and the Union
1603-1707. Oxford, 1987. p. VII.
7 Rowland D. The Problem of Advice in Muscovite Tales about the Time of Troubles //
Russian History / Histoire Russe. 1979. 6. Pt. 2. P. 277-278; LeDonne J.P. Ruling
Russia. Politics and Administration in the Age of Absolutism 1762-1796. Princeton,
1984. P. VII, 16-17, 349; Ingerfiom C.S. Oublier PEtat pour comprendre la Russie
(XVIe-XIXe)? // Revue d’Etudes Slaves. 1994. № 2. Что касается русского госу¬
дарства в XVIII в., см.: Meehan-Waters В. Autocraty and Aristocraty. The Russian
Service Elite of 1730. N.J., 1982. P. 69. Напомним также, что в тексте присяги
для чиновников, который устанавливался “Генеральным регламентом” 1720 г.
и послужил образцом для присяг Екатерине I, Петру II и Анне Иоанновне
(имеется в виду второй вариант, пущенный в ход после того, как действия Вер¬
ховного тайного совета окончились неудачей), слово “государство” вообще не
встречается; чиновники клялись быть верными, добрыми и преданными мо¬
нарху подданными (см.: Плотников А.Б. Ограничение самодержавия в России
в 1730 г.: идеи и формы // Вопросы истории. 2001. № 1. С. 63).
8 Об этимологии слова “государь” и его полисемичности (в особенности о зна¬
чениях “хозяин”, “владелец”) см.: Cornillot F. L’aube scythique du monde slave //
Slovo. 1994. № 14. Benveniste E. Le Vocabulaire des institutions indo-europeennes,
P., 1969. T. 1. P. 88-91; VodoffW. Princes et principautes russes Xe-XVIIe siecles.
Northampton, 1989.1.P. 10, 15-20,28-35; V. P. 276-279; VII. P. 94; XII. P. 53, 55;
Andras Z. Fejezetek az orosz szokincs tortdnetdbol // Из истории русской лекси¬
ки. Budapest, 1987. Р. 14-50; Кобрин В.Б. Власть и собственность в средневе¬
ковой России. М., 1985. С. 51; Рое М.Т. A People Bom to Slavery // Russia in
Early Modem European Ethnography, 1476-1748. Cornell University Press, 2000.
Еще один титул монарха - “самодержец” - также был окрашен “домашним”
измерением его власти. Так, в 1775 г. сибирский крестьянин Петр Федорович
Каверзин на вопрос о том, кто он таков, отвечал поселыцичьему смотрите¬
лю: “Я Петр Федорович” [Пугачев, самозванный император Петр III Федо¬
рович, недавно был казнен]; смотритель с издевкой переспросил: “Уж не Пу¬
гачев ли?” “Нет, - отвечал Каверзин, - я не Пугачев, а Петр Федорович и у
себя дома самодержец”. Каверзин был арестован по обвинению в самозван¬
стве; увидев по истечении нескольких месяцев, что следствие может кон¬
читься для него плачевно, он решил переменить тактику и заявил, будто ска¬
зал следующее: “Я ... дому своему державец, и есть у меня жена, 5 сынов и 2
дочери”. Он был “выстеган плетьми” и отпущен под письменное обещание
впредь подобного не говорить (Быконя Г.Ф. Богучанское дело // Известия
Сибирского отделения Академии наук СССР. Серия. “Общественные нау¬
ки”. 1978. № 6. Вып. 2. С. 113-117).
9 Крестьянская война под предводительством Степана Разина: В 4 т. М.,
1954-1962. Т. III. Док. № 81, 82, 100 (Далее: Крестьянская война...). Как прави¬
88

ло, Разин обвинялся в измене государю; иногда говорится и об измене “всему
Московскому государств^ (Там же. Т. II. Ч. 1. Док. № 119; Т. III. Док. № 81).
10 Интерпретация самозванчества как феномена, основанного на наивности и
заблуждениях народа, не понимавшего, что его вера в царя является ложной,
доминировала в советской историографии, но получила распространение и
на Западе. См., например: Himka J.P. Hope in the Tsar: Displaced Naive
Monarchism Among the Ukranian Peasants of the Habsburg Empire // Russian
History. 1980. № 7. P. 125. Образчик ее применения к другому историческому
материалу см.: Luebke D.M. Naive Monarchism and Marian Veneration in Early
Modem Germany // Past and Present. 1997. № 154. Представление о современ¬
ной историографии проблемы дает отчет о “теоретическом семинаре”, опуб¬
ликованный под заголовком “Современные концепции исторического разви¬
тия” в журнале “Отечественная история” (1996. № 4). Хотя пригодность тер¬
мина “наивный монархизм” и была поставлена Д.Х. Ибрагимовой под сомне¬
ние (С. 150), однако в целом он активно использовался на семинаре (С. 130,
145, 148, 152). Дэниел Филд продемонстрировал, что ко второй половине XIX
столетия данная формула неприменима, но эти ценные соображения теряют
убедительность, когда автор утверждает, что “миф о царе был ложным”
(Field D. Rebels in the Name of the tsar. Boston, 1975. P. 20). См. также: Perrie M.
The image of Ivan the Terrible in Russian folklore. Cambridge, 1987. P. 2. Полеми¬
ку с эволюционистским подходом и практикой именования народных верова¬
ний “ложными” см.: Витгенштейн Л. Заметки о “Золотой ветви” Дж. Фрэ¬
зера // Историко-философский ежегодник. М., 1989 (пер. З.А. Сокулера);
Favret-SaadaJ. Les mots, la mort, les sorts. P., 1977; Guidieri R. La Route des Morts.
P., 1980; Karnoo.uh C. L’invention du peuple. P., 1990.
11 Ingerflom C.S. Les representations collectives du pouvoir et l’“imposture” en Russie,
XVIIIe-XXe s. // La Royaute sacree dans le monde chretien / Ed. A. Boureau,
C.S. Ingerflom. P., 1992. P. 158.
12 Большая часть документов, касающихся восстания, утрачена; кроме того, из
материалов, помещенных в четырехтомнике “Крестьянская война под пред¬
водительством Степана Разина”, лишь семь текстов созданы повстанцами.
13 Широко распространенная манера переводить слово “самозванцы” как
“imposteurs” искажает смысл этого явления, ибо не учитывает основного зна¬
чения русской лексемы: самозванец - это такой претендент на престол, кото¬
рый не призван Богом. Поэтому я предпочитаю иной, более точный эквива¬
лент - “autonommes”. Слово “самозванец” древнее, но, судя по всему, вошло в
обиход только к концу Смутного времени. Наиболее раннее известное мне
употребление его в интересующем нас здесь смысле см.: Тимофеев И. Вре¬
менник. М.; Л., 1951. С. 32. О разнообразных аспектах данного феномена см.:
Ingerflom C.S. Strategies paysannes et mystifications intellectuelles // De Russie et
d’ailleurs. Feux croises sur l’histoire. P., 1995.
14 Терские казаки включились в военные действия после того, как провозгласи¬
ли царевичем Петром своего собрата Илью; несмотря на усилия поляков и на
то, что к ним примкнули некоторые русские дворяне, армию, сражавшуюся с
войсками царя Василия Шуйского, не удалось собрать, пока ей не был пока¬
зан Лжедмитрий II.
15 Крестьянская война... Т. I. Док. № 171; Т. II. Ч. 1. Док. № 53, 60, 63, 64, 78, 92,
277, 121, 124; Т. II. Ч. 2. Док. № 92, 127, 143. По мнению В.И. Буганова (Указ,
соч. С. 54), под “черными людьми” подразумеваются не только крестьяне, но
вообще налогоплательщики. Незадолго до смерти Алексей был объявлен
наследником престола и совместно с отцом подписал несколько грамот.
16 Соловьев считал, что двойником Алексея был атаман Осипов (Соловь¬
ев С.М. История России с древнейших времен. М., 1961. Т. III. С. 419). Неиз¬
89

вестный иностранный автор предполагал, что Лжеалексей находился на од¬
ном из судов мятежной флотилии; по его мнению, это был юный кавказский
князь Черкасский, взятый в плен Разиным. Он пишет также: “В Смоленске
повешен был человек, который говорил, будто умирает за то, что видел у
Стеньки царского сына, тогда как на самом деле видел он лжецаревича” (За¬
писки иностранцев о восстании Степана Разина. Л., 1968. С. 111). Это единст¬
венное свидетельство весьма ненадежно, так как Смоленск находится очень
далеко от района восстания. Разин был допрошен о сношениях с Черкасским,
но его ответы не сохранились (см.: Буганов В.И. Розыскное дело Степана Ра¬
зина // Отечественная история. 1994. № 1. С. 30-31).
17 Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. Док. № 124.
18 По свидетельству иностранного наблюдателя, человеку, которого Разин вы¬
давал за царевича, отрубили голову (Посольство Кунраада фан Кленка к ца¬
рям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу. СПб., 1900. С. 446). Од¬
нако это единичное и не подтверждаемое никакими официальными докумен¬
тами указание не имеет отношения к тому факту, что население, проживав¬
шее в черте восстания, царевича так и не видело.
19 Отмечая, что “Разин не воспользовался обычной формой самозванчества”,
Е.В. Чистякова и В.М. Соловьев в работе “Степан Разин и его соратники”
(М., 1988. С. 54-55) пытаются понять, почему же он окружил “это лицедейст¬
во тайной”. Однако они тут же сводят на нет всю необычность данного эпи¬
зода, объясняя его “наивным монархизмом”.
20 Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды. М., 1967.
С. 84.
21 Речь идет об удивлении как подходе исследователя к интересующему его
предмету. “В знаменитом платоновском утверждении о том, что философст¬
вование начинается с удивления, имеется в виду именно эта озадаченность,
эта побуждающая нас к размышлению невозможность продвинуться вперед,
исходя из наших ожиданий и первичных схем нашей мироориентации ... Оче¬
видно, что и озадаченность, и удивление, и приостановка в понимании напря¬
мую связаны с дальнейшим продвижением к истине, с упорным стремлением
к ее познанию” (см.: Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 45:
статья “Язык и понимание”, пер. В.С. Малахова). Ранее Витгенштейн сето¬
вал, что “наука убивает удивление” и называет “наивным”, т.е. более прими¬
тивным, мышление иного типа (см.: Bouveresse J. L’Animal ceremoniel //
Wittgenstein L. Remarques sur le Rameau d’or de Frazer. Geneve, 1982. P. 96-97.
Среди историков укажем на А. Момильяно, который напоминал об эвристи¬
ческом потенциале, присущем способности удивляться (Momigliano А.
Sagesses barbares. Р., 1984. Р. 38).
22 Во владимирском и ярославском говорах слово “пошатка” означает предрас¬
судок, верование (Даль В.И. Словарь живого великорусского языка. 3-е изд.
М.; СПб., 1905. Т. 2. Стлб. 975).
23 Уже в конце сентября правительству становится ясно, что избранная Рази¬
ным тактика (распространение слуха о том, что царевич присоединился к
восставшим) оказалась чрезвычайно действенной. Официальные документы
призывали не верить “лживым речам” мятежников, царь предлагал горожа¬
нам выбрать надежных делегатов и прислать их в Москву, где они могли бы
своими глазами увидеть могилу царевича (Крестьянская война... Т. II. Ч. 1.
Док. № 83, 171,277, 327).
24 В процитированных нами фрагментах термина “слово” нет. Однако в других
источниках, к примеру, в судебных делах, все преступления подобного рода
(ложь, клевета, оскорбление) именовались “словесными”. “Прописка госуда¬
рева именованья”, т.е. опущение официальных титулов монарха, квалифици¬
90

ровалась как “непристойное слово” или же “непристойная речь на письме”
(см.: Телъберг Г. Г. Очерки политического суда и политических преступлений
в Московском государстве XVII в. М., 1912. С. 323. Прим. 42). Поскольку в
разряд “словесных” попадали такие же преступления, как и те, что инкрими¬
нировались Разину, это дает нам право характеризовать его “лживые речи”
посредством термина “слово”.
25 Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. Док. № 63, 119, 124, 171,277;Т. III. Док. № 81.
26 Здесь мы имеем дело с приемом, известным историкам. Рейнхарт Козеллек пи¬
сал об этом, напоминая, что при анализе “фактов, которые уже были так или
иначе выражены, унаследованные от прошлого понятия служат инструмента¬
ми познания, улавливающими миновавшую реальность” (Koselleck R. Le Futur
pass6/Trad. par J. Hoocket M.-C.Hoock. P., 1990. P. 15). Перефразируя Роже Шар-
тье, можно сказать, что перед нами стоит задача выявить смысл ряда «“цент¬
ральных концептов”, которыми оперируют действующие лица, связав таким
образом наши эвристические операции с (их) понятийным аппаратом»
(Сharder R. Le monde comme rep^sentation // Annales. E.S.C., 1989. № 6. P. 1514).
27 Разница с более ранними сводами законов значительна: в Судебнике 1497 г.
соответствующая (девятая) статья не имеет названия и занимает четыре
строки, в Судебнике 1550 г. она стоит под № 61 и содержит девять строк, то¬
гда как в Уложении 1649 г. подобным преступлениям отведена целая глава
(вторая), состоящая, в свою очередь, из двадцати двух статей (см.: Памятни¬
ки русского права. М., 1959. Т. 3, 4, 6). В историографии уже отмечалось, что
преступное деяние, в Уложении квалифицируемое как “измена”, в других го¬
сударствах именовалось “оскорблением величества” (laesae maiestatis). См.:
Malinowska-Kwiatkowska L. Diritto e potere nella Polonia e nella Russia del Seicenti:
il crime laesae maiestatis nella loro legislazione // Diritto e potere nella storia euro¬
pea. Atti del quarto Congreso intemazionale della Societa italiana di Storia del Diritto.
In onore di Bruno Paradisi. Firenze, 1982. P. 626.
28 Г.Г. Тельберг (Указ. соч. С. 121-123) указывает, что сначала обязательством
доносить об измене или умысле были связаны бояре и князья, присягавшие
на верность великому князю московскому, затем (в начале XVII столетия) -
все подданные царя, и наконец в “Уложении” 1649 г. недонесение стало ка¬
раться смертной казнью (см. также: Kleimola A.M. The Duty to Denounce in
Muscovite Russia // Slavic Review. V. 31. № 4. 1972. P. 759-779). Этот важный
аспект (слово=преступление), пожалуй, не всегда в должной мере учитывает¬
ся историками (см.: Hellie R. The Origins of Denunciation in Muscovy // Russian
History. 1997. Vol. 24. 1-2. P. 16).
29 Союз “или” в данном случае следует понимать как “и” (см.: Покровский Н.Н.
Сибирские материалы XVII-XVIII вв. по “слову и делу государеву” как ис¬
точник по истории общественного сознания // Источники по истории обще¬
ственной мысли и культуры эпохи позднего феодализма. Новосибирск, 1988.
С. 58).
30 Определения в “Уложении” невнятны; кроме того, в нем упомянуты не все
существовавшие на ту пору наказания, а в ряде статей обнаруживаются про¬
тиворечия. Ссылки на “Уложение” подчас отсутствовали в мотивировочной
части судебных решений (см.: Покровский Н.Н. Указ. соч. С. 57-58; Жи¬
вов В.М. История русского права как лингвосемиотическая проблема //
Semiotics and the History of Culture. In honor of Jurij Lotman. Ohio, 1988. Passim).
31 Новомбергский H. Колдовство в Мрсковской Руси XVII-ro столетия. СПб.,
1906. С. 112-134.
32 Датский королевич Вольдемар, которого в определенных кругах считали ве¬
роятным кандидатом на русский престол после смерти Михаила Романова,
должен был вступить в брак с дочерью царя, но отказался принять правосла-
91

вис. Стольник Семен Стрешнев, получивший поручение убедить датского
принца, решил его приворотить и с этой целью послал своих людей к двум
знахарям (Бахрушин С.В. Труды по источниковедению, историографии и ис¬
тории России эпохи феодализма. М., 1987. С. 110).
33 Оглоблин Н.Н. Государево великое верхнее дело // Исторический вестник.
1896. Т. LXV. С. 137-157.
34 В этом деле фигурирует еще один термин для обозначения заговоров - “стихи”
(см.: Елеонская Е.И. Сказка, заговор и колдовство в России. М., 1994. С. 110).
35 Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1885. Т. II;
Труворов А. Волхвы и ворожеи на Руси в конце XVII века // Исторический
вестник. 1889. № 6.
36 Новомбергский И. Слово и дело государевы. Томск, 1909. Т. 2. С. 1. С такой
интерпретацией согласны и Б.А. Успенский (Мифологический аспект рус¬
ской экспрессивной фразеологии // Успенский Б Л. Избранные труды.М.,
1994. Т. II), и Н.Н. Покровский (Указ. соч. С. 43; Он же. Законодательные ис¬
точники петровского времени о “слове и деле государевом” // Публицистика
и исторические сочинения периода феодализма. Новосибирск, 1989. С. 82).
37 Новомбергский Н. Слово и дело... Т. 2. С. 204.
38 Елеонская Е.Н. Указ. соч. С. 101.
39 Покровский Н.Н. Сибирские материалы... С. 43.
40 В этой статье уголовно наказуемым деянием считается не “слово”, а “дело”.
Однако статья 14 той же главы, касающаяся ложных доносов о покушении
на здоровье царя, закрепляет формулу “дело и слово”, уже получившую рас¬
пространение в юридической практике. Петр I, обеспокоенный тем, что на¬
род постоянно прибегал к этому термину уголовного законодательства (ча¬
ще всего крик “слово и дело!” обличал злоупотребления власти на местах),
9 февраля 1705 г. издал указ, впрочем, ничего не изменивший. В соответст¬
вии с этим указом преступления против здоровья монарха были сгруппирова¬
ны под рубрикой “слово государево” и отделены от прочих преступных дея¬
ний (Покровский Н.Н. Законодательные источники... С. 81-85).
41 Тельберг Г.Г. Указ. соч. С. 63, 67; Елеонская Е.Н. Заговор и колдовство на
Руси в XVII и XVIII столетии (статья написана в 1912 г., переиздана в 1994 г.) //
Елеонская Е.Н. Сказка, заговор... С. 112; Покровский Н.Н. Законодательные
источники... С. 82.
42 Мятежники утверждали, что магические заклинания берегут их от непри¬
ятельского оружия (см.: Шептаев Л.С. Ранние предания и легенды о Ра¬
зине // Славянский фольклор и историческая действительность. М., 1965.
С. 97-98).
43 Иванов В.В., Топоров В.Н. О языке древнего славянского права // Славян¬
ское языкознание: VIII международный съезд славистов: Доклады советской
делегации. М., 1978. С. 229-230. Исследователи приводят из “Уложения”
1649 г. один пример-фразу, построенную на однокоренных словах (типа “тем
же судом судити”). Подобная конструкция нередка как в “Уложении” (в том
числе в статье 1 второй главы), так и в обвинительных заключениях: в част¬
ности, приговор Андрею Безобразову гласит, что он “вымыслы вымыслил,
воровским своим вымыслом...” (Труворов А. Указ. соч. С. 702).
44 Харузин Н. Из материалов, собранных среди крестьян Пудожского уезда
Олонецкой губернии. М., 1889. С. 12. Прим.; Познанский Н. Заговоры: Опыт
исследования и происхождения заговорных формул. М., 1995. С. 94 (репр.
воспр. изд.: Пг., 1917). В.Н. Топорову принадлежит исследование встречаю¬
щегося в “Ригведе” понятия “vacas” (“заговор”, “слово”); см.: Топоров В.Н. О
древнеиндийской заговорной традиции // Малые формы фольклора. М.,
1995. С. 46. Э. Бенвенист указывал, что от славянского глагола “баяти”, т.е.
92

“рассказывать, произносить заклинания” (исконнородственного латинскому
*for [говорить], армянскому bay [говорить], которые соответствуют грече¬
скому phatis [слово]), произошло существительное “балий”, т.е. “чародей, це¬
литель, имеющий в своем распоряжении внушенную словом власть, заклина¬
ние, которые он умеет употребить и направить” (Бенвенист Э. Словарь ин¬
доевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 323, пер. Н.Н. Казанского;
Benveniste Е. Op. cit. Т. 2. Р. 136-139).
45 По мнению Г.Г. Лукьянова {Лукьянов Г.Г. Из истории русского колдовства в
XVII в. // Вестник Харьковского Историко-филологического общества.
Харьков, 1913. Т. IV. С. 70), в “Уложении” отразился народный взгляд на
колдовство (это на самом деле означает, что отношение к колдовству было
здесь обобщено. - К.И.)- Все слои русского общества той эпохи прибегали к
заговорам (см.: Елеонская Е.Н. Указ. соч. С. 103, 106). Духовенство, от сель¬
ского священника до патриарха, верило в магию (Галъковский Н.М. Борьба
христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. Т. 1.
С. 216-246). Поведение царей в XVI-XVII вв. также вписывается в эту систе¬
му верований (об этом см.: Соловьев С.М. История России с древнейших вре¬
мен. Т. IV. С. 578, 352-353, 394, 311, 463; Смирнов С. Бабы богомерзкие //
Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 233, 238; Иное
сказание // Русская историческая библиотека. СПб., 1909. Т. XIII. С. 10; Уст-
рялов И. Сказания современников о Димитрии самозванце. СПб. 1831. Ч. 1.
С. 141).
46 Поза, в которой Разин должен был оставаться в течение всего времени, пока
его везли в Москву для суда и казни, точно совпадает с позой колдуна, изо¬
браженного на популярном лубке XVII в. {Шептаев Л.С. Сказы о Степане
Разине XIX века // Уч. зап. Ленинградского пед. института. Л., 1966. Т. 275.
С. 319).
47 Крестьянская война... Т. I. Док. № 106. Этот мотив встречается и в фольклор¬
ных текстах: Русские исторические песни. М., 1985. С. 120. См. также: Забы-
лин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М.,
1990 (репр. воспр. изд. 1880 г.). С. 440; Мартемьянов Т.А. Из преданий о
Стеньке Разине // Исторический вестник. 1907. Сентябрь. Укажем также на
работы Л.С. Шептаева, в первую очередь на его статью “Ранние предания и
легенды о Разине”, где высказано предположение о том, что в станице Чер¬
касской Разина, закованного в цепи, содержали в притворе собора, так как
сакральность церковного пространства уничтожала его колдовскую силу
(Славянский фольклор и историческая действительность. С.87). Среди вос¬
ставших распространялись заклинания, отводящие вражеское оружие (Кре¬
стьянская война... Т. II. Ч. 1. Док. № 285).
48 Буганов В.И. Допросы пленных разинцев // Общественное сознание, книж¬
ность, литература периода феодализма. Новосибирск, 1990. С. 24. К магии
слов прибавляется магия действия, основанная на аналогии, которая обраща¬
ет сходство в тождество: народная песня рассказывает о том, как Разин рису¬
ет на полу своей темницы лодку, выливает на пол воду, садится на свой рису¬
нок, произносит волшебные слова и уплывает прочь. “И над водой-то Стень¬
ка волховал”, - так в другой песне атаман узнает о том, что один из его со¬
ратников попал в плен (Русские исторические песни. С. 123).
49 Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. № 110, 293 и с. 572.
50 Применительно к Сатане он употреблен в Апокалипсисе (XX. 3, 10), к лже¬
пророкам - в Евангелии от Матфея (XXIV. 4, 5, 11), к колдунам - в одном из
указов Алексея Михайловича: “... а иные прелестники мужского и женского
полу в городах и в уездах бывают со многим чародейством и волхованием и
многих людей тем своим чародейством прельщают ... уклоняются ... христи¬
93

ане к бесовским прелестям” (цит. по: Котков СИ. Лингвистическое источ¬
никоведение и история русского языка. М., 1980. С. 108-109).
51 Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. Док. № 93. Данный фрагмент - пример бли¬
зости царских грамот и фольклорных текстов, описанной В.Н. Топоровым и
В.В. Ивановым. См. также: Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. № 107, 380.
52 Мартемъянов Т.А. Указ. соч. С. 851.
53 Quere L. Ev6nement et temps de l’histoire. S6mantique et herm6neutique chez
R. Koselleck // Raisons Pratiques. № 2, 1991. P. 269, 270.
54 В оригинале употреблено выражение “parole presentificatrice”. Имеется в виду
слово, воздействующее на объект двояко: оно переводит его в настоящее,
т.е. симультанное действию, время, а также заставляет его присутствовать,
сделать шаг вперед, в реальность; сравни нем. Dasein: быть налицо, присутст¬
вовать.
55 Источники опубликованы Н. Новомбергским (Слово и дело... Т. 1. Док. № 18,
43, 79, 135).
56 В 1620 г. один из князей Шаховских на пиру назвал царя братом. Все Шахов¬
ские были приговорены к смертной казни, затем помилованы, заключены в
тюрьму и наконец прощены. Крестьяне Тверской губернии на масленице
1666 г. нарядили двух односельчан царями, вместо корон надели им на голо¬
вы воронки и усадили на “трон”, сооруженный из носилок. “Царям” отруби¬
ли по два пальца на правой руке, а их приятели были биты кнутом, после че¬
го всех их вместе с семьями сослали в Сибирь (Полосин И. Игра в царя // Из¬
вестия Тверского пед. ин-та. Тверь, 1926. Вып. 1. С. 59-63).
57 Здесь уместно будет привести весьма точное сравнительное замечание Але¬
на Буро: “Применение (преступлений об оскорблении величества к телу ан¬
глийского короля) сближало бы английскую монархию с сакральным деспо¬
тизмом русских царей, не встречай оно апеллирующего к закону сопротивле¬
ния со стороны парламента и судебной власти” (Boureau A. Le simple corps du
roi. P., 1988. P. 58).
58 Вальденберг В. Наставление писателя VI в. Агапита в русской письменнос¬
ти // Византийский временник. Л., 1926. Т. XXIV; Sevdenko /. A Neglected
Byzantine source of Muscovite political ideology // Harvard Slavic Studies. 1954.
Vol. 2.
59 Семенов В. Древняя русская пчела // Сборник Отделения русского языка и
словесности Императорской Академии наук. СПб., 1893. Т. LIV. 4. С. 111.
В другом переводе “Наставления”, созданном до 1076 г., вместо “плотским
существом” стоит “естеством... телесным”. Вопрос о происхождении этого
перевода остается спорным: Sevdenko /. Agapetus East and West: the Fate of a
Byzantine “Mirror of Princes” // Revue des etudes sud-est europeennes. Bucarest,
1978. T. XVI, N 1. P. 3-44; Дьячок M.T. О месте и времени первого славян¬
ского перевода “Наставления” Агапита // Памятники литературы и обще¬
ственной мысли периода феодализма. Новосибирск, 1985. С. 5-13. В “Из¬
борник” 1076 г., включающий ряд отрывков из этого перевода, глава 21 не
вошла.
60 Sevdenko /. A Neglected Byzantine source... Р. 142.
61 Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959. С. 184.
62 Sevdenko I. A Neglected Byzantine source... Р. 162.
63 Тимофеев И. Указ. соч. С. 107.
64 Семенов В. Указ. соч. С. 111. Пользуюсь случаем выразить признательность
Катрин Дарбо-Пещански за оказанную мне помощь в работе с греческими
текстами. Тело царевича Димитрия, через несколько лет после его смерти
извлеченное из могилы, было найдено “нетленным”, что истолковывалось
как доказательство святости (Тимофеев И. Указ. соч. С. 31, 50). Об оппози¬
94

ции “царство небесное’’ - “царство тленное” см: Там же. С. 22, и в материаль¬
ном, телесном аспекте - С. 44.
65 Успенский Б.А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-ис¬
торический феномен // Успенский Б Л. Избранные труды. М., 1994. Т. I. С. 77.
66 См. примеры, приведенные в статье Б.А. Успенского и В.М. Живова “Царь и
Бог“ (Успенский Б.А. Избранные труды. Т. I. С. 113-114),,
67 Тимофеев должен был обосновать призвание на царство первого из Романо¬
вых - Михаила, не принадлежавшего к царскому роду (Тимофеев И. Указ,
соч. С. 11, 14, 16-17, 33, 88).
68 Успенский Б.А., Живов В.М. Царь и Бог. С. 135.
69 Там же. С. 112 (курсив мой).
70 Guidieri R. Op. cit. Р. 80.
71 Каким потребностям отвечает та или иная вера? В таких терминах этот воп¬
рос был сформулирован П. Брауном (Brown Р. La soci6t6 et le sacrd dans
i’Antiquit6 tardive / Trad, par A. Rousselle. P., 1985. P. 250-259).
72 За царевича Симеона себя выдавал Иван Воробьев. Он рассказывал, что чу¬
дом спасся от бояр, хотевших его извести: вместо него погиб другой мальчик;
на теле у него имелись “природные знаки красные: царский венец, двоегла-
вый орел и месяц со звездою”.
73 Крестьянская война... Т. II. Ч. 1. Док. № 119,171,27,327; Т. III. Док. №81,318.
74 Там же. Т. II. Ч. 1. Док. № 63, 83, 92, 121, 124; Т. II. Ч. 2. Док. № 127, 143.
75 Там же. Т. II. Ч. 1. Док. № 124.
76 Там же. Т. II. Ч. 1. Док. № 78, 207; Т. И. Ч. 2. Док. № 60.
77 Там же. Т. I. Док. № 110, 112, 171.
78 Там же. Т. II. Ч. 1. Док. № 277; Заозерская Е.И. Восстание Степана Разина //
Крестьянские войны в России... С. 185.
79 Источник цитат - лекция Жака Ревеля, прочитанная в московском Центре
Марка Блока и напечатанная в издательстве РГГУ: Revel J. Micro-analyse et
construction du social. M., 1995. P. 14-15. Здесь содержатся и замечания о мно¬
жественности контекстов и масштабов наблюдения. Об этом см. также:
Levi G. On Micro-history // New Perspectives on Historical Writing / Ed. P. Burke.
Oxford, 1991.
80 Слово “кровопийцы” фигурирует в челобитной, поданной царю Алексею
Михайловичу 2 июня 1648 г. (текст ее см.: Городские восстания в московском
государстве XVII века / Под ред. К.В. Базилевича. М.; Л., 1936. С. 46).
81 Kivelson V.A. The Devil Stole His Mind : The Tsar and the 1648 Moscow Uprising //
American Historical Review, June 1993.
82 Восстание 1662 г. в Москве: Сб. документов / Под ред. В.И. Буганова. М.,
1964; Буганов В.И. Московское восстание 1662 года. М., 1964.
83 О значениях этого слова в памятниках древнерусского права см.: Ива¬
нов В.В., Топоров В.И. Указ. соч. С. 232-235.
84 Покровский И.И. Томск, 1648-1649. Новосибирск, 1989. С. 325-326.
85 Шерстобоев В.Н. Илимская пашня. Иркутск, 1949. Т. I. С. 223.
86 Dodier N. Agir dans plusieurs mondes // Critique. 1991. T. XLVII. № 529-530.
P. 427-458. См. также: Kollmann N.S. By Honor Bound. State and Society in Early
Modem Russia. Cornell Univerity press, 1999. P. 66; Verner A. Discursive Strategies
in the 1905 Revolution: Peasant Petitions from Vladimir Province // Russian Review.
1995. № i.p. 75.
87 Boltanski L., Thevenot L. De la Fustification. Les economies de la grandeur. P.,
1991, passim.
88 О поле опыта и горизонте ожидания см.: Koselleck R. Op. cit. Ch. 5.
89 Осмнадцатый век. Исторический сборник, выпускаемый Петром Бартене¬
вым. М., 1869. Т. III. С. 232.
95

90 “Я не царских и не боярских, / А я Стеньки Разина сын”. Эти песни XVIII в.
были записаны в XIX в. См.: Шептаев Л.С. Песенный разинский цикл и ис¬
торические песни XVIII в. // Учен. зап. Ленинградского пед. ин-та. Л., 1967.
Т. 321. С. 13,22.
91 Ниякий В.В. Нижегородская деревня: Облик и настроения классов в первой
российской революции. Горький, 1981. С. 98. Мысль об избрании царя не
была совершенно новой, но в связи с выборами в Государственную думу
приобрела особенную актуальность. В 1905 г. крестьяне Симбирской губер¬
нии заставили священника отслужить заупокойный молебен по Разину
(Stites R. Revolutionary Dreams. Oxford University Press, 1989. P. 104).
92 См. примечание 1. Небесполезно было бы выяснить (что, впрочем, не вхо¬
дит в задачи данной статьи), к какому компромиссу приходят русские в на¬
чале XX в., выражая действие через понятие “государь” и перенося на госу¬
дарственный уровень опыт местного самоуправления.
93 Слово “ясак” означает также “боевой клич” (Крестьянская война... Т. II.
Ч. 1. Док. №83, 124).
94 Цит. по: Чистов К.В. Указ. соч. С. 87. Примечание 177.
95 В таких терминах Г. Леви в уже цитировавшейся нами статье “On Micro-his¬
tory” обобщает собственный исследовательский опыт.
96 Это выражение принадлежит Алену Буро (Boureau A. Op. cit. Р. 6).
97 Koselleck R. Op. cit. Р. 194.
98 “...событием следует считать то, благодаря чему последовательность транс¬
формаций дела&т конечную ситуацию иной, чем начальная. Событие - знак
сдвига, изменяющего смысл” (см.: Ricceur Р. Evenement et sens // Raisons
Pratiques, 1991. № 2. P. 50).
99 Костомаров Н.И. Автобиография. Бунт Стеньки Разина. Киев, 1992. С. 445;
Brooks J. When Russia learned to read. Literary and Popular Literature 1861-1917.
Princeton, 1985. P. 172-193.
100 Cm.: De Certeau M. L’invention du quotidien. 1. Arts de faire. P., 1990.
Перевод с французского Екатерины Ляминой

Филипп Контамин
“ФАКТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ”
В ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ ФРАНЦИИ*
Эта статья, написанная с целью выразить мое почтение, увы, по¬
смертно, профессору Юрию Бессмертному, имеет целью всего лищь
помочь нашим русским коллегам, если они, конечно, в этом нужда¬
ются, в знакомстве с современными (1991-2001 гг.) тенденциями в
историографии политической истории Франции XIV и XV вв.1
Я также хотел бы оговориться, что здесь будут рассмотрены в об¬
щих чертах лишь два направления этой новой историографии (а она,
несомненно, является таковой ввиду того обновления, которое про¬
изошло на памяти примерно одного поколения2): исследования по¬
литических сообществ и изучение положения государя в механизме
функционирования власти.
Политические сообщества
Это выражение, конечно, не случайно стоит во множественном
числе. Понятие “политические сообщества’’ стало использоваться в
исследованиях по истории позднего средневековья более сорока лет
назад, со времени появления книги Ремона Казелля о Филиппе Ва¬
луа3. В ней он отказывался от изложения истории правления - зада¬
чи, к которой долгое время готовился Жюль Виар, написавший ряд
частных исследований, но так и не создавший обобщающего труда4.
Это понятие было благосклонно принято французскими медиеви¬
стами. В то же время оно стало широко использоваться и в англо¬
язычной историографии, занимающейся этим периодом, вплоть до
того, что в некоторых работах, испытавших влияние методологии и
интерпретационных схем К.Б. Макферлейна, исследование полити¬
ческого практически не отделяется от изучения различных состав¬
ляющих политического сообщества и их взаимосвязей: короля, его
должностных лиц, придворных, “nobility”, “джентри”, лондонских
купцов5.
Во Франции историки стремятся изучать (в рамках политиче¬
ских институтов, в самом широком и наименее четком смысле это¬
го слова или в рамках определенных социальных структур) индиви¬
дов, группы (корпорации, объединения, группировки, союзы,
семьи), их жизнь, публичную и частную (ведь сфера частного здесь -
одна из наиболее важных), их культуру, ментальность, социальные
и экономические аспекты их существования и пр., начиная с того
* Philippe Contamine. Le “fait politique” dans la France de la fin du Moyen Age.
4. Homo historicus. Кн. II
97

момента, когда эти индивиды или группы (будь то их верхушки, ос¬
нования или средние уровни) становятся так или иначе причастны¬
ми к власти - к выработке и принятию решений, к их воплощению
и исполнению.
Центром притяжения индивидов и групп оказывается прежде
всего король (или князь в княжестве), но такими центрами могут
быть также крупные светские и церковные сеньоры. Они осущест¬
вляют контроль за управлением городами. В общем всякая власть
порождает свое собственное политическое сообщество, даже если
источники позволяют разглядеть преимущественно “большие” по¬
литические сообщества.
Часть индивидов и групп, составляющих политическое сообще¬
ство, несут службу, и их господином является сам король (или
князь)6. При этом высказывается идея (получающая широкое при¬
знание), что служат они “общественному делу”, “res publica” и дейст¬
вуют во имя “общего блага”. Эта деятельность, которая занимает у
них больше или меньше времени и сил, зачастую предполагает на¬
личие профессионализма, она требует от этих людей некоторого
образования, некоторой компетентности. Многие из них (однако да¬
леко не все) являются § то же самое время обладателями должно¬
стей, “officiers”.
Тем не менее не все находятся на службе у различных властей и не
все даже стремятся к этому. Есть немало людей, ревностно охраняю¬
щих свою независимость, не говоря уже о различных недовольных,
противящихся, протестующих, непокорных и прочих мятежниках.
Когда это необходимо, внутри таких политических сообществ
при государе оказываются советники-интеллектуалы - (“клуб Кар¬
ла V”7, Жиль де Ром и Пьер Дюбуа в эпоху Филиппа Красивого, Фи¬
липп де Мезьер, Кристина Пизанская, Пьер Сальмон и Жан де Мон-
трёй в эпоху Карла VI, Жан Жювеналь дез Юрсен и Бернар де Розье
в эпоху Карла VII, Пьер Шуаснэ в эпоху Людовика XI). Там же, ко¬
нечно, занимают место и те, кого Жак Верже называет людьми зна¬
ния8, - это главным образом клирики, получившие образование в
университетах, которые, благодаря преподававшимся в них курсам
обоих прав (канонического и гражданского), были прямо или кос¬
венно предназначены поставлять кадры для различных властей и
общественных служб. В политических сообществах присутствует и
впечатляющее количество представителей большой, средней и мел¬
кой знати, из которых состоит армия (“служить королю в его вой¬
нах” - “servir le roi dans ses guerres”), которые служат во дворце и по¬
являются при дворе (“придворные” - “curiaux” и “фавориты” -
“mignons”9). Но там же можно встретить финансистов и деловых
людей, способных давать власти советы по денежным, налоговым и
даже собственно экономическим вопросам.
Политические сообщества организуются в более или менее ав¬
тономные и иерархизированные группы. Они организуются также в
98

концентрические круги. Люди, близкие к государю если не физиче¬
ски, то по духу, - это те, кто подают ему советы (советники и камер¬
геры, а также советники в парламенте, в палате счетов). Также все
те, кто участвуют в государственных собраниях и даже те, кто пря¬
мо или косвенно принимал участие в назначении “депутатов” в эти
собрания. Во многих случаях наблюдается явная политизация (явная
политическая мобилизация) секторов общества, очень широких как
в географическом, так и в социологическом планах: к примеру, воп¬
рос о реформировании королевства в 1302-1303 гг. беспокоил или
интересовал всех. Другие значимые моменты французской полити¬
ческой жизни: собрания знати в 1314-1315 гг. и их продолжение при
Филиппе Длинном, кризис 1356-1358 гг., самые первые годы прав¬
ления Карла VI, времена арманьяков и бургиньонов, времена Лиги
или войны Общественного блага. В некоторые кризисные моменты
“народ”, можно сказать, в полной мере входил в политическое сооб¬
щество, выражая в разных формах свои настроения, порой при по¬
мощи насилия и всегда противозаконно, если исходить из официаль¬
ных критериев того времени. Однако в другие моменты “народное”
измерение политического действия или политического дискурса
становится почти невидимым или выражается лишь в коротких вы¬
криках или же в редких и несвоевременных выходках10. В осталь¬
ном, “lato sensu” возможно, как крайний случай, совпадение общест¬
ва, взятого во всей своей совокупности, с политическим сообщест¬
вом - тогда, когда встают проблемы подчинения власти и согласия с
ней, выплаты налогов или участия в обороне королевства. Кстати,
именно эта идея лежит в основе столь распространенного в ту эпо¬
ху образа социального тела - “мистического тела”, все члены и ор¬
ганы которого должны не только подчиняться главе, т.е. государю
как естественному господину, правящему по воле Бога и признанно¬
му Церковью, но также помогать и служить ей. В силу этого было
бы, по-видимому, методологически верно различать политическое
сообщество (понятие, не имеющее четких и постоянных границ) и
политический класс.
Здесь не может быть и речи о том, чтобы упомянуть все рабо¬
ты, которые в течение рассматриваемого десятилетия способство¬
вали обновлению данного направления в историографии. Оставляя
в стороне материалы коллоквиумов и прочие сборники, а также
умышленно отдавая предпочтение работам зарубежных медиеви¬
стов, я приведу лишь десять названий, перечень которых нельзя рас¬
сматривать как сколько-нибудь полный список того, что заслужива¬
ет внимания:
Neithard Bulst. Die franzosischen* Generalstande von 1468 und 1484.
Sigmaringen, 1992.
Guido Castelnuovo. Ufficiali e gentiluomini. La societa politica sabau-
da nel tardo medioevo. Milano, 1994.
4*
99

Danielle Courtemanche. Oeuvrer pour la posterite. Les testaments des
gens du roi au debut du XVе siecle. P., 1997.
Thierry Dutour. Une societe de l’honneur. Les notables et leur monde
a Dijon a la fin du Moyen Age. P., 1998.
Natalie Gorochov. Le college de Navarre de sa fondation (1305) au
debut du XVе siecle (1418). Histoire de restitution, de sa vie intellectuelle
et de son recrutement. P., 1998.
Le livre “Potentia” des etats de Provence (1391-1523) / Ed. Gerard
Gouiran, Michel Hebert P., 1997.
John Bell Henneman. Olivier de Clisson and Political Society in France
under Charles V and Charles VI. Philadelphia, 1996.
Xavier de La Selle. Le service des ames a la cour. Confesseurs et
aumoniers des rois de France du XIIIе au XVе siecles. P., 1995.
Serge Lusignan. “Verite garde le roy”. La construction d’une identite
universitaire en France (XIIIe-XVe siecle). P., 1999.
Olivier Matteoni. Servir le prince. Les officiers des dues de Bourbon a
la fin du Moyen Age. (1356-1523). P., 1999.
Bertrand Schnerb. Enguerrand de Boumonville et les siens. Un lignage
noble du Boulonnais aux XIVе et XVе siecles. P., 1997.
Государь
В позднесредневековой Франции политическое не сводится ни к
двум телам короля (если использовать классический образ), ни к
тем людям, которые его окружали и участвовали в осуществлении
им своей власти. Тем не менее короли и, несколько в меньшей сте¬
пени, тот или иной князь (я здесь имею в виду особенно герцогов
Бургундских из дома Валуа) продолжают полностью поглощать
внимание историков, работающих в самых различных исторических
жанрах, будь то биография11, исследование по региональной исто¬
рии12, история конфликтов13 или же обобщающие труды по истории
политической жизни и государственных институтов14.
В ряде работ предпринимаются усилия более аналитического
свойства, чтобы выявить или уточнить содержание функций госуда¬
ря (прежде всего короля) как гаранта христианской веры15, как ис¬
точника и гаранта безопасности и мира в его землях и среди его под¬
данных16, как даятеля правосудия и милосердия17, как регулятора со¬
циального порядка и общественных благ. Из последнего вытекают
его обязанности в области экономической политики - также нема¬
ловажные, хотя было бы, конечно, преувеличением говорить тогда
о каком бы то ни было управлении экономикой, за исключением,
может быть, времени Людовика XI.
Осознание разнообразия мирских и духовных, материальных и
символических обязанностей государя позволяет понять и столь ха¬
рактерное для той эпохи явление возвеличивания государя (прежде
100

всего короля и королевской крови) посредством церемониала, риту¬
ала, протокола, литургии, этикета, принимавших формы то повсе¬
дневные и обычные, то разовые и исключительные18. Предельно
широкому распространению репрезентаций государя (короля) в его
величии, “en majeste” служили сочинения, миниатюры, печати, кар¬
тины и гобелены, статуи, витражи, монеты и медали, наконец, спек¬
такли19.
Нельзя также не упомянуть, что в последнее десятилетие на ос¬
нове более ранних работ продолжалось изучение под разными угла¬
ми зрения того, как расширялись возможности государя действовать
в сфере информации и средств сообщения20, в военном деле21 и в ди¬
пломатии22, в области финансов23 и денежного обращения24.
Предметом рассмотрения становились также различные, как
формальные, так и неформальные, способы осуществления власти,
использовавшиеся королевами и принцессами25. Наконец, отнюдь
не остается без внимания проблема отношений (диалога) правителя
с его подданными и различные модальности их взаимоотношений.
Этот простой обзор исследуемых проблем создает впечатление,
что в изучении фактов политической истории, политической жизни
позднесредневековой Франции за последнее время не произошло
никакого замедления, оно идет вперед весьма впечатляющим тем¬
пом. Могу добавить к этому, что ряд близких к завершению иссле¬
дований, над которыми еще продолжается работа, показывают, что
источник еще далек от истощения, и у этого направления есть буду¬
щее. Однако наше удивление окажется куда меньшим, если мы при¬
мем во внимание, что серьезное преобразование политической ис¬
тории и заметный подъем истории государства приходятся на
1965-1985 гг. (это время можно назвать “славным двадцатилети¬
ем”): после Александра следует время диадохов или эпигонов. Ког¬
да короли строят, как, кажется, говорил Лейбниц, рабочим есть что
возить в тачках... Может быть, самое главное состоит в том, что
внимание молодых исследователей на протяжении последних десяти
лет больше всего привлекала культурная история политического26.
Несколько “caveat”
В заключительной части этой статьи я позволю себе предста¬
вить по необходимости очень сжатый перечень нескольких проблем
(хотя и не в строгом порядке), к которым я хотел бы привлечь вни¬
мание.
1. Нельзя забывать, что постоянной опасностью для историка
являются анахронизм и телеологичность. В связи с этим не следует
ли изучать политические игры и то, что служит в них ставкой (и дей¬
101

ствующих субъектов, acteurs, и их действия, actions) специфически в
рамках рассматриваемой эпохи, а не только в свете того, чему эти
события служат продолжением или, наоборот, что они предвеща¬
ют? Как и раньше, все еще весьма продуктивным и оправданным
представляется как изучение остаточного существования римской
идеологии и римских публичных институтов в течение всего средне¬
вековья, так и рассмотрение проблемы возникновения современно¬
го государства27. Оба эти способа постановки вопросов оказались
для нас в свое время весьма полезными и способствовали лучшему
прочтению текстов, структурированию и осмыслению фактов и по¬
нятий, а также приданию исследованию в целом четкой направлен¬
ности (точно так же и заданное работами Стаббса понимание кон¬
ституционной истории Англии, ныне осмеянное и отвергнутое боль¬
шинством историков, в свое время дало целый ряд замечательных и
незаменимых результатов). В том же ключе можно отметить, что
использование теорий современных политологов, несомненно,
очень плодотворно, но лишь до известной степени. Иными словами,
необходимо также обратиться к специфически позднесредневеково¬
му понятийному аппарату.
2. Даже если мы говорим о короне, об общественном благе, об¬
щей пользе, нельзя забывать о том, что в осуществлении власти наи¬
более важны межчеловеческие отношения: люди служат не госу¬
дарству, они служат господину.
3. Историки, изучающие власть, склонны в своих исследованиях
сосредоточиваться на фигуре короля или местного князя, поскольку
и документов, относящихся к ним, больше и изучение их сулит бо¬
лее значительные результаты. Но не следует забывать, что мы име¬
ем дело с весьма полиархичной системой, и потому мы должны учи¬
тывать и изучать всю гамму существовавших тогда властей.
4. Важность институтов власти, воздействие которых проявля¬
ется в течение периодов большой или средней длительности, не
должна заслонять для нас отдельные знаковые и основополагаю¬
щие события, как, например, убийство герцога Людовика Орлеан¬
ского в ночь на праздник св. Климента в 1407 г.28.
5. Когда мы говорим об исследовании политического в совре¬
менной политологии, мы имеем в виду главным образом внутрен¬
нюю политику. Такой подход, однако, не применим к истории
XIV-XV вв. В это время абсолютным приоритетом являлась внеш¬
няя политика, в широком смысле этого выражения. Наиболее
поглощающими, наиболее драматичными для французской коро¬
левской политики были отношения (как в мирное, так и в военное
время это были отношения силы) с соседями, часто враждебными:
королем Англии, королем Наварры, герцогами Бретонским и
Бургундским. Несколько раз французская королевская власть
оказывалась на грани гибели. Она должна была постоянно бо¬
роться за сохранение целостности королевства и за укрепление и
102

расширение своей власти в нем. Все остальное интересно, но но¬
сит подчиненный характер, даже если королю приходилось зани¬
маться самыми разными сферами жизни: юстицией и правом, эко¬
номической жизнью и денежным обращением, образованием и
культурой, делами семей и сообществ, устройством администра¬
тивного управления своими подданными. Важно было обладать
хорошей обороной (люди, укрепления, ресурсы), как на земле, так
и на море, иметь как можно больше союзников (или, как говори¬
ли в то время, как можно больше старых и новых альянсов) и как
можно меньше врагов. Все это требовало много денег, тем более,
что экономическая ситуация не была благоприятной, а “ординар¬
ные”, т.е. основанные на обычном праве, доходы по тем или иным
причинам сокращались или же исчерпывались. Дипломатия, вой¬
на, финансы составляли цели в той же мере, в какой представляли
собой и средства.
6. Разумеется, не может быть и речи ни о каком стирании реги¬
ональных особенностей во французской истории (это была “множе¬
ственная Франция”, если использовать модную терминологию, или
“Франция княжеств”29). Действительно, в различных регионах суще¬
ствовало сильно выраженное “местное” самосознание. Тем не менее
я рассматриваю проявления каждой такой региональной идентично¬
сти в более широких рамках, которые бы я, за неимением лучшего
термина, назвал национальными. Я принадлежу к числу тех, кто
считает, что эта страна, Франция, - страна очень древняя и очень
сплоченная (хотя, конечно, и в меньшей степени, чем Англия). Без
учета этого старинного единства, переживаемого как вполне естест¬
венное, мы не сможем понять не только отдельные эпизоды, но и в
целом ход развития всего династического кризиса, связанного со
Столетней войной и ее последствиями.
7. Характерной тенденцией наших дней является перенос акцен¬
та на простое и грубое соперничество за власть между людьми и ме¬
жду группами людей, причем все прочее рассматривается лишь в ка¬
честве внешнего фразеологического украшения, простой идеологи¬
ческой оболочки. Я же придерживаюсь той точки зрения, что в не¬
которые моменты, и даже - если как следует присмотреться - на
протяжении всего этого периода, возникали споры, шла борьба мне¬
ний (высказывавшихся, надо признать, зачастую лицемерно или под
воздействием иллюзий), где сталкивались не просто модели поведе¬
ния, понимаемые в духе традиции княжеских зерцал, но, рискну ска¬
зать, и настоящие политические программы, предназначенные заво¬
евать общественное мнение при помощи той или иной формы про¬
паганды30. Один из таких моментов в истории позднесредневековой
Франции имеет даже характерной название: война лиги Обществен¬
ного блага 1465 г.
103

1 В устной форме этот текст преимущественно историографического характе¬
ра был представлен во время встречи в Сорбонне русских и французских ис¬
ториков 11 октября 1999 г. под эгидой Французского комитета исторических
наук, председателем которого тогда являлся Мишель Балар. Я благодарю
его за разрешение опубликовать эти несколько страниц.
2 Примерно со времени появления в 1971 г. основополагающей книги Бернара
Генэ: Guenee В. L’Occident aux XIVе et XVе siecles. Les Etats. P., 1971.
3 Cazelles R. La 5оЫё1ё politique et la crise de la гоуаШё sous Philippe de Valois. P.,
1958.
4 Отсылки к этим исследованиям можно найти в библиографии, содержащей¬
ся в книге Ремона Казелля (см. предыдущую сноску).
5 См., например, методологические и заключительные замечания Кристины
Кэрпентер в книге: Carpenter Ch. The Wars of the Roses, c. 1437-1509.
Cambridge, 1997.
6 Les serviteurs de l’Etat au Moyen Age: XXIXе Congres de la 8ос1ё1ё des historiens
п^1ёу151е5 de Tenseignement зирёпеиг public (Pau, mai 1998). P., 1999.
7 По выражению Франсуазы Отран (Fransoise Autrand).
8 Verger J. Les gens de savoir en Europe a la fin du Moyen Age. P., 1997.
9 Contamine Ph. Politique et vie de cour dans la France du XVе siecle: les mignons //
Comptes-rendus des вёапсез de l’Academie des Inscriptions et Belles-Lettres. 1994.
P. 541-554.
10 Telliez R. Les officiers devant la justice, France, XIVе siecle. These pour le doctorat
en histoire. P., 1999.
11 Autrand F. Charles V le Sage. P., 1994; Idem. Jean de Berry, Part et le pouvoir. P.,
2000.
12 Demotz B. Le соппё de Savoie de XIе au XVе siecles. Pouvoir, chateau et Etat au
Moyen Age. Geneve, 2000.
13 CauchieJ.-M. Louis XI et Charles le Hardi. De Peronne a Nancy (1468-1477): le con-
flit. Bruxelles, 1996.
14 Krynen J. L’Empire du roi. ktees et croyances politiques en France, XIIIe-XVe siecle.
P., 1993; Rigaudiere A. Pouvoirs et institutions dans le France m6di6vale. T. 2. Des
temps fёodaux aux temps de TEtat. P., 1994.
15 Gazzaniga J.-L. L’Eglise de France a la fin du Moyen Age, pouvoirs et institutions.
Goldbach, 1995.
16 Ojfenstadt N. Discours et gestes de paix pendant la guerre de Cent ans. These de doc¬
torat en histoire. P., 2001.
17 Сошлюсь здесь на многочисленные работы Клод Товар, которые продолжа¬
ют исследование, начатое ею в книге: Gauvard С. De grace especial. Crime, Etat
et 5оаё1ё en France a la fin du Moyen Age. P., 1991.
18 Les Etats de France (Les Honneurs de la cour) d’Eteonore de Poitiers / Ed. J. Paviot //
Annuaire-Bulletin de la 8ос1ё1ё de Thistoire de France. 1996. P. 75-135.
19 Art et sociёtё en France au XVе siecle / Ed. Ch. Prigent P., 1999.
20 La circulation des nouvelles au Moyen Age, XXIVе congres de la Soc\6t€ des histo¬
riens mёdiёvistes de Tenseignement зирёпеиг public (Avignon, juin 1993). P., 1994.
21 Schnerb B. “L’honneur de la тагёсЬаизвёе // МагёсЬаЫ et marechaux en Bourgogne
des origines a la fin du XVе siecle. Tumhout, 2000.
22 L’Europe des tra^s de Westphalie, esprit de la diplomatic et diplomatie de T’sprit /
Ed. L. Вё1у, I. Richefort. P., 2000.
23 Lassalmonie J.-F. La boTte a Tenchanteur. Politique financiere de Louis XI. P., 2001.
24 Bompaire M., Dumas F. Numismatique n^^vale, monnais et documents d’origine
franchise. Tumhout, 2000.
25 Autour de Marguerite d’Ecosse. Reine, prince et dames du XVе siecle / Ed. G. et Ph.
Contamine. P., 1999.
104

26 Sot M., Boudet J.-P., Guerreau-Jalambert A. Le Moyen Age. P., 1997 (Histoire cul-
turelle de la France / Dir. de J.-P. Rioux et J.-F. Sirinelli. T. 1); Collard F. Pouvoirs
et culture politique dans la France п^1ёуа1е, Ve-XVe siecle. P., 1999.
27 См. большое число работ, издаваемых под редакцией Вима Блокманса (Wim
Blockmans) и Жана-Филиппа Женэ (Jean-Philippe Genet), особенно труд “Про¬
исхождение современного государства в Европе” (Les origines de l’Etat mo-
deme en Europe), вышедший в последние несколько лет в Семи томах на анг¬
лийском и французском языках.
28 Guenee В. Un meurtre, une зос1ё1ё. L’assassinat du due d’Orteans 23 novembre 1407.
P., 1992.
29 La France des principautds. Les chambres des comptes, XIVе et XVе siecle / Ed.
Ph. Contamine, О. Манёош. P., 1996.
30 Penser le pouvoir au Moyen Age (VIIIe-XVe siecle), ёпк1е5 d’histoire et de НпёгаШге
offertes a Franchise Autrand / Ed. D. Boutet, J. Verger. P., 2000.
Перевод с французского Евгения Савицкого

СТРАТЕГИИ ПОВЕДЕНИЯ:
1. ИСТЦЫ И ОТВЕТЧИКИ
Ольга Тогоева
ЗАГОВОР ВЕДЬМ.
МАРГАРЕТ САБИА И ЕЕ ЖАДНЫЕ “ПЛЕМЯННИКИ
Я хочу рассказать вам историю одной женщины. Мне почти
ничего о ней не известно: я не знаю, когда она родилась, кто были
ее родители, как и когда она вышла замуж и чем занималась после
того, как овдовела. Она не была выдающейся личностью своего
времени, ни в чем не проявила себя, ничем не запомнилась боль¬
шинству своих современников. Не сохранилось ни ее дневника, ни
воспоминаний о ней ее детей или других близких людей, ни - тем
более - посвященных ей литературных произведений. Все, что от
нее осталось - это восемь страниц in folio, на которых был записан
окончательный приговор Парижского парламента по апелляции,
поданной ею в последней надежде спасти себя и своих детей от об¬
винения в колдовстве1.
Никогда прежде не встречала я столь запутанного уголовного
дела, как это. Никогда не сталкивалась с ситуацией, когда невозмож¬
но сразу понять, почему герои ведут себя так, а не иначе; как они
представляют себе судебное разбирательство; насколько свободно
они ориентируются в правовой системе своего времени. Впрочем не
только юридические тонкости привлекли мое внимание.
Дело Маргарет Сабиа - самый ранний из известных мне про¬
цессов, где речь идет о “заговоре” ведьм, о существовании их
особой “секты”. Кроме того, это единственное дело по колдовст¬
ву, переданное в XIV в. из ведения местного суда в Парижский
парламент. И единственное, по которому был вынесен оправда¬
тельный приговор.
Кем была эта женщина, сумевшая обратить на себя внимание
столичных судей? Что она предприняла, чтобы добиться перевода
своего дела в Париж? Как вела себя в суде, чтобы выиграть уголов¬
ный процесс, который почти невозможно было выиграть? Вот что
прежде всего заинтересовало меня в этой истории... ** Статья подготовлена при поддержке Gerda Henkel Stiftung (проект AZ 14/SR/03).
106

* * *
Приговор по уголовному делу Маргарет Сабиа датирован 9 ап¬
реля 1354 г. Трудно сказать, сколько ей было лет в то время, по¬
скольку возраст обвиняемых в протоколах Парижского парламента
не указывался. Однако, учитывая, что она успела овдоветь и вырас¬
тить двух сыновей, я склонна предположить, что ей было лет 40-452.
Судя по материалам дела, Маргарет была весьма состоятельной
особой. Проживала она в Монферране, в собственном доме3, остав¬
шемся ей после кончины мужа, Гийома Сабиа. Ей прислуживала
Алиса, жена некоего Жана по прозвищу Голова4. Старшего сына
Маргарет звали (очевидно, в честь отца) Гийоном, младшего - Жа¬
ном. Жили они оба, по всей видимости, отдельно от матери. Из близ¬
ких Маргарет людей следует назвать и двух ее подруг - Маргарет де
Дё Винь и Гийометт Гергуа, поскольку обе они имеют непосредст¬
венное отношение к нашей истории.
А еще у Маргарет Сабиа был брат - Гийом Мазцери де Без,
также проживавший в Монферране и имевший трех дочерей. В ин¬
тересующее нас время все они уже были замужем, причем их му¬
жья также находились друг с другом в близких родственных отно¬
шениях. Это были родные братья Жан и Жак де Рошфор и их ку¬
зен Оливье Мальнери. Чем занимались все трое и на что жили, мы
не знаем. Единственное, что известно - Оливье был “важным и мо¬
гущественным судьей” и состоял на службе у “многих магнатов, ба¬
ронов и [прочих] знатных лиц”5. Возможно, именно это обстоя¬
тельство сыграло решающую роль в последующей судьбе Марга¬
рет Сабиа.
Наша история начинается со смертью Гийома Мазцери, оста¬
вившего сестре часть своего имущества. Мы не знаем, что именно
получила Маргарет (были ли это деньги, или дом, или, к примеру,
посуда и постельное белье), но ее “племянникам” (как они сами на¬
зывали себя) Жану, Жаку и Оливье такой поворот дела решительно
не понравился. Неизвестно, сколько времени прошло с момента ог¬
лашения последней воли покойного, но добиваться справедливости
братья решили через суд.
Однако - и это первое, что вызывает удивление - они подали
иск не в гражданский суд (где должны были решаться споры о на¬
следстве), а в уголовный (такими вопросами не занимавшийся). По¬
чему был сделан такой выбор? Почему братья сразу отказались от
гражданского процесса? И почему уголовный суд принял их иск к
рассмотрению?
* * *
Если верить довольно туманным и часто противоречивым фран¬
цузским кутюмам, оспорить волю умершего его наследники могли в
следующих случаях. Во-первых, если отсутствовало завещание, а
пожелание о разделе имущества было высказано устно. Во-вторых,
107

если завещатель не получил согласия семьи на свои распоряжения.
В-третьих, если собственность, которую он пытался завещать, была
им самим унаследована (такое имущество, в отличие от благоприо¬
бретенного, свободно завещать запрещалось)6.
Однако, если завещание все-таки имелось или же наследуемое
имущество считалось общим (например, совместно нажитым Гийо¬
мом Мазцери и его сестрой или ее мужем, Гийомом Сабиа), то про¬
чим родственникам было не на что особенно надеяться.
Вероятно (хотя это всего лишь мое предположение), именно так
и обстояло дело в данном случае. Оливье Мальнери, будучи челове¬
ком сведущим в вопросах права, понимал, что, подав иск в граждан¬
ский суд, он с кузенами не выиграет процесс, а только зря потратит
деньги и время.
Из этой ситуации Оливье нашел, пожалуй, единственный воз¬
можный для себя выход. Он обвинил Маргарет в воровстве, пыта¬
ясь представить дело так, будто она не забрала из дома Гийома Маз¬
цери законно унаследованное имущество, но украла вещи, ей не
принадлежавшие. В середине XIV в. воровство, наравне с убийст¬
вом, уже считалось тяжким уголовным преступлением, за которое
полагалась смертная каз^ь (или, в лучшем случае, изгнание из горо¬
да). Имущество осужденного при этом отходило в королевскую каз¬
ну. Решив обратиться в уголовный суд, Оливье, возможно, рассчи¬
тывал добиться конфискации имущества Маргарет, при которой
“потерпевшим”, в соответствии с законом, вернули бы “украден¬
ные” у них вещи.
Однако - и это второе, что вызывает удивление в деле Марга¬
рет Сабиа, - Оливье Мальнери составил очень странный документ.
Он объединил в одном иске два совершенно различных обвинения -
в воровстве и в колдовстве, указав, что “тетка” не только обокрала
его семью, но помимо этого еще и пыталась навести на него порчу,
чтобы ей не пришлось возвращать украденное.
Почему Оливье не захотел ограничиться одним обвинением в
совершении кражи? Зачем ему понадобилось дополнительно обви¬
нять Маргарет в колдовстве? Какое отношение могло иметь это об¬
винение к спору о наследстве? Ответы на эти вопросы получить
очень непросто.
* * *
С материальной точки зрения, уголовный процесс по делу о кол¬
довстве был крайне невыгоден Оливье и его братьям. В случае при¬
знания Маргарет ведьмой все ее имущество окончательно и беспо¬
воротно отходило в королевскую казну, и родственники ничего не
получили бы.
О конфискации имущества человека, осужденного за колдовст¬
во, в пользу короля речь идет, например, в деле Гуго Оливье из
Милло (Millau), рассмотренном в Руэрге (Rouergue) около 1320 г.
108

После казни “колдуна” его сыновья - Гуго, Бернар и Дюран - обра¬
тились в Парижский парламент с апелляцией, прося вернуть им иму¬
щество отца, поскольку Милло, по их мнению, подпадал под дейст¬
вие писанного права, по которому имущество приговоренных к
смертной казни не подлежало конфискации7. Их апелляция была
отклонена. Однако через несколько месяцев братья поддли новую
апелляцию в парламент. На этот раз они пытались доказать, что их
отец был обвинен несправедливо, так как признался в своих предпо¬
лагаемых преступлениях под пыткой. Парламент приказал сенеша¬
лю пересмотреть дело, начатое его предшественником8. К сожале¬
нию, мне не известен конец этой истории. Но если бы Гуго Оливье
был признан невиновным, его дети действительно должны были по¬
лучить свое наследство.
О том, что имущество все же иногда возвращалось к своим вла¬
дельцам или к их наследникам, свидетельствует дело, рассмотрен¬
ное королевской курией в 1371 г. В колдовстве обвинялась некая
Жанна Эритьер. Под пыткой она призналась в том, что соблазнила
женатого мужчину, наведя на него порчу. Жанна была изгнана, а ее
имущество конфисковано. Однако спустя четыре года молодая жен¬
щина подала письмо о помиловании, и ее имущество было ей воз¬
вращено9.
Что на самом деле послужило причиной обвинения Маргарет
Сабиа в колдовстве, мы можем лишь предполагать. Возможно, ее
“племянники” руководствовались не столько материальными,
сколько личными мотивами - ими могла двигать зависть или нена¬
висть к этой самостоятельной, независимой и - главное - богатой
женщине10.
* * *
Судя по материалам других ведовских процессов, неправедно
обретенное богатство часто становилось причиной обвинения того
или иного человека в колдовстве. Связь с нечистой силой весьма
способствовала, по мнению окружающих, получению денег и могу¬
щества, изменению социального статуса11.
Только ради удачного замужества и последующего обогащения
некая Жанетт де Лопиталь, парижская белошвейка, обратилась в
1382 г. за помощью к знакомому еврею по имени Бонжур (Bonjour),
и тот снабдил ее “чем-то, завернутым в шелковую материю, но что
это такое, она не видела”, “и сказал ей, чтобы она держала эту вещь
на животе, когда будет целовать того мужчину”12.
В 1401 г. некий Эбер Гарро был заподозрен в воровстве, аресто¬
ван людьми герцога Алансонского и приговорен к смертной казни.
Эбер подал апелляцию в Парижский парламент, где при слушании
дела противники обвинили его в том, что он “продался дьяволу Са¬
тане, которого называет своим господином и... рассказывает, что с
тех пор, как продался этому Сатане, он ужасно разбогател”13.
109

В 1413 г. молодой человек по имени Жан Перро, сумасшедший
(homme ydiot), проживавший в окрестностях Сен-Пурсена, поведал в
суде удивительную историю. На протяжении довольно длительного
времени по ночам ему якобы являлась “некая персона, похожая на
женщину”, которая заставляла его выходить с ней во двор и разде¬
ваться догола в обмен на обещание “сделать его самым богатым в
королевстве”. По ее просьбе он расстилал свою одежду на земле, ку¬
да, как ему казалось, “она насыпала золото и серебро, - так много,
что он не мог его унести”. Жан хвастал перед соседями неожиданно
свалившимся на него богатством и даже носил показывать свои
деньги на монетный двор Сен-Пурсена (чтобы убедиться в том, что
они настоящие?). Однако дело кончилось тем, что бедный идиот
был обвинен в краже, что и послужило поводом для подробного рас¬
сказа о странном происшествии14.
Топос богатства, нажитого незаконным образом, был не менее
распространен в XIV-XV вв. и в соседних частях средневековой Ев¬
ропы, например на берегах Женевского озера и в Дофине15. Здесь
его получение напрямую связывалось с вмешательством Дьявола.
И хотя приведенные выше дела рассматривались судами не¬
сколько позже, нежели дело Маргарет Сабиа, вряд ли стоит сомне¬
ваться в том, что и в бередине XIV в. топос неправедно нажитого бо¬
гатства присутствовал в сознании людей. Достаточно вспомнить, на¬
сколько активно он использовался на процессе тамплиеров
1307-1314 гг. Обвинения, выдвинутые тогда против членов ордена,
были чрезвычайно близки обвинениям, ставшим затем типичными
для ведовских процессов16.
Материальное положение Маргарет и до получения наследст¬
ва могло вызывать зависть “племянников”. Тем не менее возмож¬
ное использование топоса неправедно нажитого богатства в ее де¬
ле, на первый взгляд, совершенно не согласуется с обвинением ее
в воровстве, которое и само по себе могло считаться (незаконным)
источником богатства. Единственное, более или менее правдопо¬
добное объяснение такого странного иска кроется, на мой взгляд,
в следующем.
Оливье Мальнери - главный противник Маргарет - сам был
судьей. Возможно, что он выдвинул против нее двойное обвинение
для того, чтобы, в случае удачного исхода дела, добиться для своей
“тетки” двойного наказания. Доказав, что она - воровка, он полу¬
чил бы причитавшееся ему по закону “украденное” имущество, но,
возможно, не смог бы добиться для нее смертного приговора. Дока¬
зав, что Маргарет ведьма, он послал бы ее на костер и лишил бы ее
семью (прежде всего ее сыновей) всего остального имущества. Он
бы их разорил.
Желанием навсегда избавиться от ненавистной родственницы,
но при этом “вернуть” себе и своим двоюродным братьям наследст¬
во Гийома Мазцери объясняется, в частности, то, что Оливье посто¬
110

янно твердил о “краже”, когда его допрашивали в суде. В своей ре¬
чи в Парижском парламенте он настаивал на том, чтобы имущество
было возвращено даже не ему и его кузенам, но дочерям покойного
Гийома, от имени которых и выступали их заботливые супруги.
Тем не менее основное внимание в материалах дела было уделе¬
но все-таки наведению порчи. Соединение в одном иске обвинения в
воровстве со столь редким в середине XIV в. обвинением в колдов¬
стве было, по всей видимости, в новинку как для местных, так и для
столичных судей.
* * *
В чем же конкретно обвинял Оливье Маргарет?
По его мнению, Маргарет, не желая отдавать “племянникам” ук¬
раденное ею имущество Гийома Мазцери, воспылала к ним такой
“смертельной ненавистью”17, что решила их убить. Она обратилась за
помощью к своим подругам, Маргарет де Дё Винь и Гийометт Гергуа,
а также к своей сестре и служанке Алисе, и вместе они изготовили
восковую “фигурку” Оливье и окрестили ее в местной церкви18. Сра¬
зу после этого Оливье почувствовал слабость и ужасные боли во всем
теле, длившиеся так долго, что он уже приготовился к смерти. Спас¬
ло его лишь то, что подруги и служанка Маргарет были арестованы
по подозрению в колдовстве и совершенно добровольно - после при¬
менения к ним пыток19 - признались в наведении порчи на ее “пле¬
мянника”. Оливье поправился и тут же подал на Маргарет в суд.
На первый взгляд, колдовство описывается здесь самым обыч¬
ным для Франции XIV-XV вв. образом. Судя по сохранившимся у
нас судебным протоколам и письмам о помиловании, наведение пор¬
чи с использованием восковых “фигурок” было в делах о колдовст¬
ве одним из самых распространенных в то время обвинений наряду
с любовной магией (изготовлением и продажей талисманов, приво¬
ротных зелий, составлением заклятий) и ворожбой20. Предполага¬
лось, что ведьмы протыкают “фигурки” иголками, от чего жертва
испытывает нестерпимые муки и даже может умереть. “Фигурки”
считались особенно действенными, если их крестили в церкви21.
Так, в 1308 г. некая Маргарит из Бельвилетта, по прозвищу По¬
витуха, изготовила по просьбе епископа Гишара “фигурку” Жанны
Наваррской, супруги короля Филиппа IV, вместе со своими сообщ¬
никами окрестила ее и, проделав над “двойником” королевы соот¬
ветствующие манипуляции, добилась ее смерти22.
В том же, 1319 г., когда в Парижском парламенте уже не в пер¬
вый раз слушалось дело Маргарит, другая “ведьма”, Жанна из Ла¬
ньи, была обвинена в наведении порчи на Шарля, графа де Валуа23.
В 1326 г. были арестованы несколько жителей Тулузы, а также
Пьер де Виа, сеньор Вильмюра и племянник папы Иоанна XXII. Их
подозревали в заговоре против самого короля: они якобы собира¬
лись довести Карла IV до смерти при помощи его “фигурки”24.
111

В 1382 г. некая Жаннетт Гэнь, 18-ти лет, женщина решительная
и свободолюбивая, захотела навсегда избавиться от собственного
мужа, Гийома Кюсса, по прозвищу Капитан, поскольку последний
уделял ей слишком мало времени25. Она пыталась подмешивать ему
в еду толченое стекло и мышьяк26, но это не помогало. Тогда она
обратилась за помощью к своей приятельнице Арзен (Arzene), и та
свела ее с местной ведьмой, Жанной по прозвищу Избавительница
(Sauverelle). Последняя посоветовала изготовить “человеческую фи¬
гурку” из воска, что и было проделано27. “Фигурку” отнесли домой
к Жанетт Гэнь и спрятали под кроватью ее мужа, который впрочем
и не подумал умирать28. Жанетт была крайне раздосадована и жало¬
валась Арзен, что потратила на ведьму слишком много средств: “два
франка и золотое кольцо”29. Тогда Жанна-Избавительница попро¬
сила принести ей рубашку Жанетт, прокипятила ее и велела поить
той водой Гийома Кюсса. Однако последний по-прежнему чувство¬
вал себя отлично. Чем бы все это для него закончилось, неизвестно,
поскольку Жаннетт была арестована. От смерти ее спасло лишь то
обстоятельство, что она была “молода и красива”30 и не принимала
непосредственного участия в изготовлении “фигурки”31.
В письме о помиловании 1395 г., выданном некоему Жану Жер¬
мену, мельком упоминается священник Этьен Мерсерон, крестив¬
ший “восковую фигурку”, при помощи которой был убит сир де ла
Муанардьер32.
Наконец, к 1459 г. относится знаменитое дело мэтра Пьера
Миньона, фальшивомонетчика и изготовителя поддельной королев¬
ской печати. Производство восковых, металлических и смоляных
“фигурок” было поставлено им на поток: в своем прошении о поми¬
ловании он даже не смог назвать их точное количество, припомнив
только пять случаев их использования по назначению. Четыре “фи¬
гурки” предназначались для “обычного” наведения порчи, пятая же,
изготовленная по просьбе Оттона Кастеллана, должна была помочь
лишить Жака Кера королевского расположения. Тем не менее ко¬
роль простил Миньону эти преступления, а также “все прочие, ко¬
торые он мог совершить в прошлом”33.
Во всех приведенных выше примерах обращает на себя внима¬
ние одно обстоятельство: “фигурки” часто использовались для на¬
ведения порчи на сильных мира сего34. И все же мы имеем здесь де¬
ло с “деревенским”, по образному выражению Э. Леруа Лядюри,
типом колдовства, к которому в равной степени относилась и лю¬
бовная магия, и ворожба35. Эту же мысль развивает М. Остореро,
отмечающий, что применительно к периоду до начала XV в. пред¬
ставления о колдовстве оставались вполне традиционными и не
включали в себя “ученых” мотивов. Распространение первых де¬
монологических трактатов в 20-30 годы XV в., по его мнению,
привело к появлению в судах Дофине, Доммартена, Веве дел по об¬
винению ведьм в заключении договора с Дьяволом, создании сект,
112

участии в шабаше (со всеми непременными атрибутами последне¬
го: убийством детей, каннибализмом, сексуальной распущенно¬
стью и скотоложеством)36.
Однако из Северной Франции до нас не дошло ни одного трак¬
тата по демонологии, созданного в XIV-XV вв.37 Тем не менее в де¬
ле Маргарет Сабиа уже в середине XIV в. присутствует одна весьма
любопытная деталь, которую следовало бы отнести именно к “уче¬
ным” представлениям о колдовстве. По мнению главного противни¬
ка нашей героини, Оливье Мальнери, в Монферране имел место за¬
говор ведьм, существовала некая - пусть небольшая - их секта.
Вообще-то само понятие “заговор” (machinacion) довольно час¬
то использовалось в ранних ведовских процессах в Северной Фран¬
ции. Правда, чаще всего такие “заговоры” носили политический ха¬
рактер и были направлены против высокопоставленных персон: ко¬
ролевского камергера, как в случае с Энгерраном де Мариньи, ко¬
ролевского банкира, как в случае с Жаком Кером, против самой ко¬
ролевской семьи38. Еще одно подобное дело описано в уголовных
регистрах Парижского парламента и датируется 1340 г. “Заговор¬
щики” - мэтр Робер Ланглуа, два монаха-бернардинца, а также не¬
кий Тьерри Лальманд и его брат Аннекин - собрались в саду при
дворце графини де Валуа (тещи Филиппа VI), чтобы сотворить на
земле магический круг, вызвать в него Дьявола и добиться с его по¬
мощью “смерти короля и королевы и гибели всего королевства”39.
Но главное для нас здесь не в том, что все эти дела носили поли¬
тический характер, а в том, что во всех этих случаях “заговор” пле¬
тется обычными - пускай и высокопоставленными - людьми. В их
число никогда не входит несколько ведьм или колдунов. Напротив,
ведьма здесь всегда одна, она знает свое “ремесло”, и к ней обраща¬
ются за помощью все остальные “заговорщики”40.
Однако в деле моей героини все обстоит иначе. Ведь Маргарет,
если верить Оливье Мальнери, действовала не одна, у нее были со¬
общницы - две ее подруги и служанка, которые, судя по всему, зани¬
мались колдовством уже давно, были в нем справедливо заподозре¬
ны и арестованы41. Все они проходили по одному делу и были выну¬
ждены давать показания друг против друга42.
Итак, перед нами - самое первое из известных во Франции опи¬
сание “заговора ведьм”, который впрочем еще не приобрел всех не¬
обходимых, на взгляд демонологов XV в., характеристик. В частно¬
сти, отсутствует пока идея угрозы, которую представляют члены
“секты” для всего сообщества. Эта деталь появляется только в бо¬
лее поздних процессах. Например, в деле от 16 января 1449 г. о жен¬
щине по имени Гале говорилось, что у нее “репутация призываю¬
щей [на помощь] демонов”, с помощью которых она “умертвила
многих простых людей и других ведьм”43. В нашем же случае речь
идет о частном конфликте двух конкретных людей: Маргарет Са¬
биа и Оливье Мальнери.
113

Интересно также, что “специализация” у Маргарет и ее со¬
общниц была довольно узкой: они занимались исключительно на¬
ведением порчи. Если верить отрывочным сведениям, которыми
мы располагаем, в XIV-XV вв. любая деревенская ведьма должна
была практиковать сразу несколько видов колдовства. Так, на¬
пример, Маргарит из Бельвилетта была известна тем, что не толь¬
ко изготовляла восковые “фигурки”, но и составляла приворот¬
ные и отворотные зелья, а кроме того, была повитухой. Марго де
л а Барр, чье дело рассматривал суд Шатле в 1390 г., также просла¬
вилась своими приворотными средствами, но одновременно зани¬
малась ворожбой (она могла находить украденные предметы или
указывала на лиц, совершивших воровство)44. Важно также, что
эти женщины направляли свое колдовство не только во вред ок¬
ружающим, но и во благо им: они могли снять приворот или пор¬
чу, уничтожить воздействие восковой “фигурки” на представляе¬
мого ею человека и т.д.
Однако мы не знаем, насколько широка была сфера професси¬
ональных интересов Маргарет де Дё Винь, Гийометт Гергуа и Али¬
сы. Были ли они повитухами? Занимались ли ворожбой? Получили
ли известность благодаря своим приворотным зельям? Могли ли
они снять наведенную ими порчу? Если могли, то традиция требова¬
ла от Оливье Мальнери, чтобы он сам попытался бы договориться
со своими обидчицами: заставить (или уговорить) их снять с себя
порчу45. Он же предпочел обратиться сразу в суд, подчеркивая тем
самым опасность, которую представляли для него и его братьев эти
женщины.
Иными словами, перед нами - вполне сформировавшийся образ
злой ведьмы, способной приносить людям одни лишь несчастья. Ко¬
нечно, этот образ мог возникнуть в деле только потому, что был ис¬
пользован для обвинения Маргарет Сабиа, в контексте, который
сам по себе предполагал наличие исключительно негативных хара¬
ктеристик противника. Однако в этом случае по законам жанра
Оливье должен был перечислить все известные ему виды колдовст¬
ва, которыми, по его мнению, должны были бы заниматься Марга¬
рет и ее сообщницы, упомянуть о других их жертвах, дать значи¬
тельно более подробное описание собственных страданий - в об¬
щем, нарисовать яркую картину разнообразной и крайне опасной
преступной деятельности этих “злых” женщин. Такое обвинение в
большей степени соответствовало бы структуре других ранних ве¬
довских процессов. В действительности же Оливье выдвинул весьма
расплывчатое обвинение, описывавшее зло вообще, а не конкрет¬
ные его проявления. Эта его особенность сближает дело Маргарет
Сабиа с более поздними процессами, основанными на идеях ученых
демонологов.
Если верить материалам следствия, “ведьмы” и “колдуны”,
процессы над которыми проходили в окрестностях Женевского
114

озера в середине - второй половине XV в., входили в “секты” и
участвовали в шабаше, где заключали договор с Дьяволом. В об¬
мен на достижение материального благополучия (или по каким-
то иным причинам) члены “секты” были обязаны совершать
“столько зла, сколько смогут”, однако характер этого зла следст¬
вием никогда не уточнялся. В случае неповиновения Дьявол мог
их наказать (например, побить палкой, разорить, наслать болезни
на родственников)46. Неназванностъ совершаемого зла придава¬
ла, как мне представляется, особый вес как обвинению, так и
“признаниям” обвиняемых в суде и способствовала их скорейше¬
му осуждению47.
Наличие в деле Маргарет Сабиа описания “заговора” ведьм
заставляет задуматься над еще одним примечательным обстоя¬
тельством. В 1354 г. еще при полном отсутствии каких бы то ни
было демонологических трактатов судьи в Монферране, а затем и
в Париже вполне уверенно ведут речь о существовании “секты”
ведьм, чей образ лишен знакомой нам по другим ранним процес¬
сам амбивалентности, а сами они оказываются способны лишь на
злые поступки. В 1390 г. при рассмотрении дела Марго де ла Барр
в том же Париже (но только не в парламенте, а в суде Шатле) у
других судей мы наблюдаем совершенно “неразвитую”, “деревен¬
скую” идею колдовства, более связанную с традиционными для
средневекового общества явлениями (сводничество, ворожба, зна¬
харство), нежели с “учеными” представлениями, которые получат
развитие впоследствии. В своих признаниях Марго де ла Барр упо¬
минает Дьявола: она знает, как его вызвать, но в то же время
смертельно боится его и не желает иметь с ним дела. Если же вер¬
нуться на несколько десятилетий назад, к делу 1340 г. о магиче¬
ском круге, то обнаруживается, что в том же Париже - и снова в
парламенте - речь ведется о вызове Дьявола и заключении с ним
самого настоящего договора.
Таким образом мы сталкиваемся с полным отсутствием каких
бы то ни было общих представлений о ведовстве, свойственных
тому или иному конкретному периоду, будь то XIV в. или XV в. -
факт, совершенно необъяснимый с точки зрения многих совре¬
менных историков, настаивающих на “линейном” характере раз¬
вития правовых представлений о колдовстве48. В уточнении, как
мне кажется, нуждается и гипотеза, выдвинутая Робером Му-
шамбле, предположившим, что представления о ведовстве долж¬
ны были различаться в зависимости от регионов, откуда происхо¬
дили судебные материалы, поскольку у местных судей могли быть
свои - вполне оригинальные - взгляды на данную проблему49. Су¬
дя по приведенным выше примерам, даже в одном только Париже
в середине - второй половине XIV в. у судей имелось несколько
весьма различных точек зрения на то, что следует считать колдов¬
ством50.
115

* * *
Вернемся, однако, к процессу Маргарет Сабиа. Что произошло
с ней после того, как против нее было выдвинуто обвинение в кол¬
довстве?
Если довериться словам нашей героини, то сразу после сделан¬
ного Оливье Мальнери заявления по ее делу была собрана секрет¬
ная информация, способная подтвердить обвинение. Были опроше¬
ны свидетели, в поисках которых, как впоследствии говорила Мар¬
гарет, приняли непосредственное участие сам Оливье и оба его ку¬
зена. В результате этого, по ее мнению, свидетели с самого начала
подбирались из людей недостойных, с дурной репутацией, негатив¬
но настроенных по отношению к обвиняемой51. Кроме того, их по¬
казания были получены под пыткой, т.е. незаконным путем.
Маргарет была арестована и содержалась первое время в тюрь¬
ме епископа Клермона. Очевидно, ее дело должен был рассматри¬
вать церковный суд, однако затем - благодаря проискам того же
Оливье - его передали в ведение суда светского, а сама Маргарет
оказалась в руках бальи Оверни, поместившего ее в королевскую
тюрьму в Риоме52. Одновременно было конфисковано все имущест¬
во обвиняемой, которое отныне находилось под контролем коро¬
левских чиновников. После консультаций, проведенных бальи с
“опытными людьми из Клермона”53, Маргарет на короткое время
отпустили на свободу и даже возвратили имущество. Однако вскоре
ее снова заключили под стражу и на этот раз надолго.
В апелляции, поданной в Парижский парламент, Маргарет жа¬
ловалась на то, что Оливье, благодаря своим связям и судейской
должности, всячески препятствовал ей отстаивать собственную не¬
виновность. Очень долго она не могла найти адвокатов или иных
“советников”, готовых представлять ее интересы54. И все же она на¬
няла королевского адвоката, добившегося перевода ее дела в Париж
(бальи Оверни получил из парламента соответствующее письмо),
возвращения ей имущества, а также ее временного освобождения
под залог в две тысячи ливров. Залог она, правда, так и не внесла, а
в своей апелляции потребовала, чтобы это условие было снято, как
впрочем и само обвинение в колдовстве.
Наконец, парламент рассмотрел дело Маргарет, однако в этот
раз окончательный приговор вынесен не был. Судьям явно не хва¬
тало информации, и ее решено было получить на месте, в Монфер-
ране. Было послано письмо (содержание которого приводится в
деле), в котором бальи Оверни предлагалось произвести дополни¬
тельное расследование относительно случаев колдовства, а также
отправить Гийометт Гергуа и Алису под надежной охраной в Па¬
риж. Маргарет снова поместили в Шатле, на этот раз вместе с ее
сыном Жаном.
Вскоре бальи Оверни получил из столицы новое письмо. Теперь
ему надлежало выслать в парламент копии признаний, полученных
116

от самой обвиняемой и ее сообщниц (из которых в живых на тот мо¬
мент оставалась одна Алиса); сообщить все, что известно о брате
Пьере Манассери из ордена миноритов, который крестил “фигур¬
ки”, а также о том, каким именно образом эти последние были из¬
готовлены и крещены. Бальи также просили разузнать в Монфер-
ране побольше о репутации Маргарет, ее сообщниц и брата Пьера55
и отправить в Париж старшего сына Маргарет, Гийона, также подо¬
зревавшегося в колдовстве.
Наконец, судьи посчитали, что обладают всей полнотой инфор¬
мации по этому делу и, спустя год после первого слушания56, выне¬
сли окончательное решение. Маргарет Сабиа объявлялась невинов¬
ной и вместе со своими сыновьями освобождалась из тюрьмы57. Ей
возвращали ее имущество и признавали за ней право в свою очередь
подать в суд на Оливье Мальнери и его кузенов за оскорбление че¬
сти и достоинства.
Что же до причины конфликта - наследства покойного Гийома
Мазцери - то и здесь был найден выход. Всем заинтересованным ли¬
цам - Маргарет, Оливье, а также Жану и Жаку де Рошфорам - бы¬
ло предложено вновь обратиться в суд, но только не в местный, а не¬
посредственно в Парижский парламент. Здесь - при желании, ко¬
нечно - они могли разрешить эту проблему, однако в приговоре бы¬
ло ясно сказано, что каково бы ни было решение парламента, оспо¬
рить его стороны уже не смогут.
Мы не знаем, воспользовалась ли Маргарет предоставленным
ей правом и подала ли она в суд на своих родственников. Как пока¬
зывает практика, такие дела могли тянуться десятилетиями - а мог¬
ли вообще не начаться. Еще сложнее сказать, как разрешился кон¬
фликт с наследством, хотя мне представляется, что “тетя” и “пле¬
мянники” вряд ли стали обращаться в парламент. Просто потому,
что уголовный процесс по обвинению Маргарет в колдовстве дол¬
жен был обойтись обеим сторонам слишком дорого, чтобы тратить
новые средства на еще одно подобное предприятие.
Отсутствие документов не позволяет нам проследить дальней¬
шую судьбу героев. Она остается за рамками нашего рассказа, кото¬
рый, однако, еще не закончен...
* * *
Особенности составления такого судебного документа, как
окончательный приговор Парижского парламента (arret), позво¬
ляют нам, как я уже говорила, прежде всего “услышать” голоса
непосредственных участников событий - пусть даже и в несколь¬
ко искаженном виде. Имея в своем распоряжении не только реше¬
ние по данному делу, но и зацись прений сторон, мы можем сле¬
дить за своеобразной и опасной игрой в слова, где проигравшему ча¬
сто уготована смерть: слышать не столько голоса судей, сколько
пререкания истицы и ответчиков58, рассказывающих об одном и
117

том же, приводящих одни и те же аргументы, однако использую¬
щих их друг против друга.
Эта игра в слова не позволяет нам понять, кто и в чем был вино¬
вен в действительности. “Украла” ли Маргарет имущество покойно¬
го Гийома Мазцери, на чем настаивали Оливье и его кузены, или
же забрала его на законном основании? Испытывал ли Оливье
“смертельную ненависть” к Маргарет, вследствие чего обвинил ее в
колдовстве, или действовал, как подобает истинному христианину,
пытаясь предотвратить происки ведьм в Монферране и вернуть
свою родственницу (воспылавшую все той же “смертельной ненави¬
стью” к “племянникам”) на путь истинный59? Были ли секретные
сведения по делу Маргарет действительно собраны при помощи
Оливье, или его участие в деле ограничилось лишь доносом, подан¬
ным в суд епископа Клермона? Являлись ли свидетели, допрошен¬
ные по делу, сомнительными личностями, чьи показания были полу¬
чены под пыткой, или, напротив, это были люди достойные и ком¬
петентные? Было ли у Маргарет законное право апеллировать в
Парижский парламент или нет, поскольку, по мнению Оливье, она
не смогла доказать свою невиновность в местном суде60?
К сожалению, у нас нет других ранних дел по колдовству, проис¬
ходящих из Северной Франции, в материалах которых сохранились
бы подобные прения сторон. Наличие “потерпевших”, принимаю¬
щих самое активное участие в судебных заседаниях, - вообще до¬
вольно редкое явление в истории ведовских процессов61. Эта осо¬
бенность дела Маргарет Сабиа позволяет нам хотя бы отчасти по¬
нять, как в середине XIV в. велось уголовное слушание, тем более,
по такому сложному и труднодоказуемому обвинению как колдов¬
ство, и как это последнее воспринималось не только судьями, но и
обывателями.
Важным отличием процесса над Маргарет Сабиа от ему подоб¬
ных является и то, что ее интересы защищал королевский адвокат,
который не просто добился перевода дела в Парижский парламент
и временного освобождения Маргарет из-под стражи (тогда как ее
предполагаемые сообщницы оставались в тюрьме), но и, безуслов¬
но, принимал участие в судебных прениях, помогая Маргарет в ее
противостоянии с Оливье62. Возможно, именно он предложил при¬
менить в ходе защиты словесный поединок, построенный на исполь¬
зовании одних и тех же аргументов. Однако, к сожалению, матери¬
алы дела не позволяют нам понять, выступал ли адвокат в суде, или
это делала сама Маргарет. Мы, собственно, не знаем даже имени
этого, безусловно незаурядного, человека, хотя его роль в судьбе
нашей героини была несомненно велика.
Уже сам перевод дела в Париж заслуживает отдельного упоми¬
нания. Насколько мне известно, процесс Маргарет Сабиа представ¬
ляет собой единственное за весь XIV в. уголовное дело о колдовст¬
ве, переданное для рассмотрения и вынесения окончательного при¬
118

говора в Парижский парламент63. Все прочие дошедшие до нас сви¬
детельства - это или решения местных судов (в том числе и суда
Шатле, в чьей юрисдикции находился Париж с его окрестностями),
подтвержденные или опровергнутые парламентом как высшей ин¬
станцией; или дела, рассмотренные в парламенте как в первой су¬
дебной инстанции.
На сегодняшний день мне известно всего одиннадцать судебных
документов XIV в. (за исключением писем о помиловании), касаю¬
щихся колдовства. Четыре из них представляют собой письма, на¬
правленные чиновниками парламента на места: письмо сенешалю
Пуатье с приказом прекратить дело против некоего Перро, племян¬
ника мэтра Пьера Лемаршана, каноника Св. Радегонды в Пуатье64;
письмо сенешалю Руэрга с приказом пересмотреть дело некоей Ин-
ди Бассин, приговоренной к изгнанию за наведение порчи и импо¬
тенции65; уже известное нам письмо сенешалю Руэрга, запрещаю¬
щее возвращать имущество казненного Гуго Оливье его сыновь¬
ям66; наконец, письмо, адресат которого из-за плохой сохранности
регистра неизвестен, предлагающее местным судьям начать процесс
против Изабель La Johannarde, подозревавшейся в изготовлении
“фигурок”, наведении импотенции и прочем “колдовстве”67.
Три документа отражают решения, принятые в Париже, в суде
Шатле. Это запись от 4 октября 1340 г. о временном отпуске на сво¬
боду Жана Лей и его служанки Изабель, содержащихся в Шатле по
обвинению в колдовстве68, а также два подробнейшим образом за¬
писанных процесса, сохранившихся в “Уголовном регистре Шатле”:
дело Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр от 1390 г. и дело
Масет и Жанны де Бриг от 1391 г.69
Наконец, последние четыре представляют собой дела, в той или
иной степени рассмотренные в самом парламенте как в суде первой
инстанции. Это уже известное нам дело Маргерит из Бельвилетта
1319 г., материалы которого были затем отправлены в Авиньон,
дело о магическом круге 1340 г., а также запись предварительных
слушаний по делу Жана де Вервэна, пытавшегося навести порчу ру¬
гательствами на Анри дю Буа70, и, собственно, дело Маргарет Сабиа.
Учитывая столь слабый интерес парижских судей к проблемам
колдовства в XIV в.71, следует предположить, что причина присталь¬
ного внимания, проявленного парламентскими чиновниками к делу
Маргарет, крылась, по всей видимости, не столько в обвинении, вы¬
двинутом против нее, сколько в действиях адвоката, сумевшего убе¬
дить своих столичных коллег в его важности. Его заслугой можно
считать и оправдательный приговор, вынесенный Маргарет. Такое
решение дела по колдовству (как впрочем и вообще оправдатель¬
ный приговор по уголовному делу) было исключительным явлени¬
ем - и не только для Франции XIV в., но и для других регионов Ев¬
ропы. Так, например, из всех изученных на сегодняшний день ведов¬
ских процессов, имевших место в XV в. в Женевском диоцезе , толь¬
119

ко один - Франсуазы Бонвэн из Шерминьона - закончился в 1467 г.
полным оправданием обвиняемой. Характерно, что она, как и Мар¬
гарет Сабиа, воспользовалась услугами адвоката72.
Что же касается французских судов XIV в., то ни один из извест¬
ных мне и перечисленных выше ведовских процессов не привел к
оправданию обвиняемых. Женщин и мужчин, признанных виновны¬
ми в колдовстве, ждала смертная казнь или, в лучшем случае, изгна¬
ние. Об этом свидетельствуют письма о помиловании, которые
можно было получить только после вынесения приговора, а ино¬
гда - как в случае Жанны Эритьер - спустя довольно продолжитель¬
ное время после окончания процесса. Из 30 собранных мною писем
о помиловании за XIV в. только в двух говорится о прощении, даро¬
ванном всем парижским заключенным, в том числе “колдунам и
ведьмам”, еще до рассмотрения их дел в суде73. Однако это, скорее,
исключение, поскольку письма датируются 9 и 15 декабря 1357 г. и
их появление было вызвано сложной политической ситуацией в Па¬
риже, возникшей вследствие восстания Этьена Марселя74.
Сам факт присутствия адвоката на уголовном процессе - явле¬
ние для XIV в. довольно редкое, поскольку эта корпорация только-
только начала тогда аутдываться75. Участие же королевского ад¬
воката в ведовском процессе - еще большая редкость, хотя именно
это обстоятельство имело решающее значение для исхода дела.
Очевидно, у Маргарет Сабиа действительно нашлись опытные и
знающие “советники”, предложившие ей самый верный способ спа¬
сти себя от обвинения в колдовстве.
* * *
Личность обвиняемой также заслуживает самого пристального
внимания. Слишком сильно отличалась Маргарет Сабиа от других за¬
подозренных в колдовстве женщин (да и мужчин) в XIV в., и не толь¬
ко. Никакой адвокат не спас бы ее от смертной казни, признайся она
в колдовстве. Однако наша героиня, несмотря на длительное тюрем¬
ное заключение, ни разу не дала признательных показаний - ни в
Клермоне, ни в Риоме, ни в Париже. Ни под пыткой (а пытали ее и в
местном суде бальи Оверни, и в парламенте), ни “добровольно”.
“Классический” прием, использовавшийся в средневековых су¬
дах для “создания” “секты” ведьм, в данном случае не сработал, по¬
скольку Маргарет, в отличие от многих других обвиняемых в кол¬
довстве людей, не назвала ни одного своего “сообщника”76. Бальи
Оверни вынужден был довольствоваться доносом Оливье Мальне-
ри, в котором перечислялись предполагаемые участники “секты” -
Маргарет де Дё Винь, Гийометт и Алиса, к которым затем присо¬
единились брат Пьер, а также оба сына Маргарет Гийон и Жан77.
Таким образом, Оливье и его братьям пришлось по сути дела са¬
мим создавать “заговор” ведьм, направленный, как они утвержда¬
ли, против них самих.
120

Противникам Маргарет не удалось даже доказать, что она в
принципе могла быть ведьмой. Иными словами, они не сумели
представить ее маргиналом, “нежелательным элементом” общест¬
ва. Напротив, сведения о поведении и нравах обвиняемой, собран¬
ные бальи Оверни по приказу из парламента, свидетельствовали,
надо полагать, о том, что Маргарет - вполне достойная женщина.
Во всяком случае в регистре Парижского парламента нигде не гово¬
рится о том, что в Монферране она пользовалась дурной репутаци¬
ей (что могло стать первым шагом на пути к признанию ее ведьмой).
А поскольку отсутствовали и показания самой Маргарет, судьям не
оставалось ничего иного, как объявить ее невиновной и предоста¬
вить ей возможность взыскать со своих “племянников” за оскорбле¬
ние, несправедливо ей нанесенное.
Дело Маргарет Сабиа любопытно с нескольких точек зрения.
Странным представляется “двойное” обвинение нашей героини в
воровстве и колдовстве, никак не объясненное в материалах реги¬
стра. Интерес вызывают бытовавшие в Монферране и Париже в
середине XIV в. представления о плетущей свои “заговоры” “сек¬
те” ведьм, плохо согласующиеся с представлениями современных
историков о ранних ведовских процессах. Внимание привлекают
особенности процедуры в этом, одном из самых ранних ведовских
процессов в Северной Франции: редкая возможность “услышать”
и сравнить аргументацию сторон, увидеть работу королевского
адвоката.
Но все-таки прежде всего для нас важно поведение самой обви¬
няемой, женщины сильной не только телом, но и духом. Мало кто
смог бы вынести пребывание в трех тюрьмах в течение по крайней
мере двух лет, многочисленные допросы и пытки, арест сыновей,
смерть близких подруг и бесконечные происки со стороны “любя¬
щих” родственников.
Маргарет Сабиа вышла из дела победительницей, и, сколь мало
мы о ней ни знаем, она заслужила, чтобы мы вспомнили о ней хоть
ненадолго. Чтобы ее история оказалась рассказанной.
1 Archives Nationales (Далее: AN). Бёпе X - Parlement de Paris. Бёпе X 2a -
Registres criminels. X 2a 6, f. 153vB-157A (9 avril 1353/1354). F. 154: “super quibus-
dam imaginibus cereis falsis et nonnullis aliis sortilegus’’.
2 Ю.Л. Бессмертный отмечал, что в XIV-XV вв. возраст, в котором женщина
вступала в первый брак, во Франции равнялся обычно 15-21 году. Мужчина
же считался взрослым и способным завести собственную семью к 25 годам
(Бессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографической
истории Франции. М., 1991. С. 158-159). Эти расчеты подтверждаются, в част¬
ности, письмом о помиловании 1399 г., выданным некоей Жанетт де Шомон,
жительнице Периго, вышедшей замуж за английского экюйе по настоянию
отца, который лишился всех своих сбережений и надеялся таким образом по¬
править свои дела: “...упомянутая Жанетт и ее сестра, которые тогда были
121

девушками на выданье (filles a marier) и которым исполнилось примерно 15
или 20 лет (de l’aage de quinze a vint ans ou environ)” (Douet d'Arcq L. Choix de
р1ёсез inёdites relatives au regne de Charles VI. 2 vol. P., 1964. T. 1. P. 154-156).
3 В деле упоминается и другое “имущество” обвиняемой, которое было на вре¬
мя процесса конфисковано в пользу короля (“omnia bona sua in manu nostra
saisivi”) и подверглось, по мнению Маргарет, разграблению королевскими
чиновниками.
4 Интересно, что Алиса названа родной сестрой (soror) Маргарет, однако ни¬
каких пояснений тому довольно странному обстоятельству, что одна сестра
была служанкой у другой, в материалах дела не дается.
5 AN. X 2а 6, f. 154: “Olivery qui ducens et potens ac Judex et officiarius plurum mag-
natum tam baronum et nobilium qualiarum illarum pertium...”. Правда, о сфере его
деятельности мы узнаем со слов самой Маргарет, которую трудно заподоз¬
рить в непредвзятом отношении: пытаясь всячески склонить парижских су¬
дей на свою сторону, она, возможно, несколько преувеличивала могущество
своего родственника и его роль в собственной незавидной судьбе.
6 Olivier-Martin F. Histoire du droit fran?ais des origines a la Яёvolution., P., 1992.
P. 271-273, 649.
7 AN. X la 5, f. 40v (21 juin 1320): “...pro eo quod Amiliavum est comitatus per se
districtus et separatus a quodlibet alio comitatu et regitur jure scripto ut dicebant. Et
licet in senescalliis Tholose, Carcassone et Ruthenensi de consuetudine habeatur
quod qui amittit corpus ex quacumque causa amittit et bona in comitatu tamen pre-
dicto dicta consuetudo non vendicabat sibi locum preterquam in casibus a jure excep-
tis cum ut supra dictum est comitatus predictus jure scripto regatur”.
8 AN. X 2a 3, f. 74v (12 octobre 1320).
9 AN. X la 23, f. 95v-96v (21 juillet 1373). Письмо о помиловании сохранилось в
материалах гражданского суда Парижского парламента.
10 Как показывает анализ, проведенный Мартином Остореро на материале ран¬
них ведовских процессов в Веве, основными причинами, по которым женщи¬
на могла оказаться маргиналом и, как следствие, превратиться в “ведьму” в
глазах окружающих были: ее экономическое положение (достаток); соци¬
альное положение (прежде всего вдовство и нежелание повторно выходить
замуж); морально-нравственный облик (проституция или сожительство вне
брака) (Ostorero М. “Folatrer avec les бётопз”. Sabbat et chasse aux sorciers a
Vevey (1448) // Cahiers Lausannois d’histoire mёdiёvale. 1995. 15. P. 114-116).
О вдовах, “предрасположенных” к занятиям колдовством см.: Opitz С.
Emanzipiert oder marginalisiert? Witwen in der Gesellschaft des spaten
Mittelalters // Auf der Suche nach der Frau im Mittelalter / Hg. B. Lundt. Miinchen,
1991. S. 25-48.
11 Gauvard C. Paris, le Parlement et la sorcellerie au milieu du XVе siecle II Finances,
pouvoirs et тётоие. Mёlanges offerts a Jean Favier. P., 1999. P. 85-111, здесь
P. 94-95. См. также: Merindol C. de. Jacques Coeur et l’alchimie // Micrologus.
Natura, scienze e societa medievali. III. 1995. Le crisi dell’alchimia. P. 263-278.
12 AN. S6rie JJ - Registres du Тгёзог des Chartes. JJ 120, f. 57v-58. N 102 (1382):
“...ledit juif lui bailla un po de chose епуе1оррё et cousu en cendal sanz ce qu’elle
veist...et lui dist qu’elle le portast sur elle a l’endroit de son ventre quant elle auroit
асо1ё ledit homme”. Письмо частично опубликовано: Douet d’Arcq L. Op. cit.
T. 2. P. 225-227. Приворотное зелье, правда, не помогло, поскольку молодой
человек женился на другой, а бедная Жанетт оказалась в тюрьме по обвине¬
нию в колдовстве.
13 AN. X 2а 14, f. 32-32v (1401): “...que Hebert s’estoit боппё au deable Sathan lequel
il appelloit son maistre...et si disoit ledit Hebert que depuis qu’il s’estoit donnё audit
Sathan il s’estoit fort enrichi”.
122

14 AN. JJ 167, f. 423-423v, n 287 (1413): “...lui estant en son lit соисЫё une certaine
personne se feust apparue a lui en lui semblant estre une femme...”, “...laquelle lui
dist qu’elle le feroit riche homme et qu’il se despoillast ce qu’il fist pour ce qu’elle
lui dist qu’elle le feroit le plus riche homme du royaume...”, “...il lui sembla qu’elle
lui gettoit or et argent dessus icelle robe et avec se lui sembloit qu’il en avoit plus
qu’il n’en porroit porter”. Возможно, в данном случае мы именем дело с самым
первым на французском материале более или менее подробным описанием
того, что впоследствии назовут “договором с дьяволом”. Один из наиболее
ярких рассказов о попытках его заключения содержится в материалах дела
Жиля де Ре (1440 г.), якобы желавшего с помощью такого договора приоб¬
рести “власть, могущество и богатство” (Bataille G. Proces de Gilles de Rais. P.,
1972. P. 246, 249, 266).
15 MaierE. Trente ans avec le diable. Une nouvelle chasse aux sorciers sur la Riviera le-
manique (1477-1484) // Cahiers Lausannois d’histoire medi6vale. 1996. 17.
P. 61-69, 73-86, 89-101. Pfister L. L’enfer sur terre. Sorcellerie a Dommartin
(1498) // Cahiers Lausannois d’histoire mёdiёvale. 1997. 20. P. 85-105. Paravy P.
De la сЬгёбетё romaine a la ^forme en БаирЫпё. 2 vol. Rome, 1993. T. 2.
P. 785-788.
16 Подробнее см.: Барбер M. Процесс тамплиеров. М., 1998. С. 296-320.
17 AN. X 2а 6, f. 153v: “inimicitia mortali”.
18 Ibid., f. 156: “...ymaginem predictam faciendi et baptisandi...”
19 Ibid., f. 154: “vi ac metu questionum et tormentorum”.
20 Braun P. La sorcellerie dans les lettres de Emission du Тгёзог des chartes I I 102e
Congres national des sociёtёs savantes. Limoges, 1977. Philol. et Hist. T. 2.
P. 257-278;
21 Крещение “фигурок” в церкви - одна из характерных черт ранних ведовских
процессов во Франции. К концу XIV в. появляются также дела, где упомина¬
ется использование молитв: для наведения и снятия порчи, в любовных при¬
воротах, а также для вызова нечистых сил. В “Уголовном регистре Шатле”
в деле Марго де ла Барр за 1390 г. приводятся некоторые из них: “Дьявол, я
заклинаю тебя, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, явиться ко мне сюда”
(Ennemi, je te conjure, ou nom du Pere, du Fil et du Saint Esperit, que tu viengnes a
moy усу); “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, дьявол, явись сюда” (Ou
nom du Pere, et du Fil, et du Saint-Esperit, deables, viens ycy) (Registre criminel du
Chatelet de Paris du 6 septembre 1389 au 18 mai 1392 / Ed. H. Duples-Agier. 2 vol.
P., 1861. T. 1. P. 327-363, здесь P. 355, 356).
22 Confessions et jugements de criminels au Parlement de Paris (1319-1350) / Ёd.
M. Langlois, Y.Lanhers P., 1971. P. 29-32. P. 31: “Item ceste femme et un heremite et
une autre fame firent un volt, a la requeste a l’evesque Guichart, pour la roynne Jehanne.
Et cilz heremites et ceste femme et l’autre femme qui avoit non Perrote la Bailie de
Poissy, et I jacobin le baptiza...Et toutes voies elle ne seut que ce feust la roynne
Jehanne jusques a XV jours apres le volt fait, que li heremites li dist que ce estoit pour
la roynne Jehanne”. Дело Гишара, епископа Труа и советника Филиппа IV, подо¬
зревавшегося в отравлении королевы, было в 1311 г. передано папе в Авинь¬
он. Очевидно, его вина так и не была доказана, поскольку он был освобожден
из-под ареста и прожил до 1317 г. Маргарит была арестована королевскими чи¬
новниками в том же 1308 г., однако, как показывает ее дело, сохранившееся в
регистре Парижского парламента, все еще содержалась в тюрьме в 1319 г.
29 сентября 1319 г. материалы ее делй были также направлены папе в Авинь¬
он, откуда 6 февраля 1320 г. пришло подтверждение об их получении. Дальней¬
шая судьба Маргарит нам неизвестна. Подробнее см.: Rigault A. Le proces de
Guichard, ёvёque de Troyes. P., 1896; Mollat G. Guichard de Troyes et les relations
de la sorciere de Bourdenay // Moyen Age. nov.-^c. 1908. P. 310-316.
123

23 AN. JJ 59, f. 8v. N 20 (1319). Пьер Браун полагает, что отравление графа де
Валуа было спланировано Энгерраном де Мариньи, великим камергером
Франции при Филиппе IV, чье высокое положение и огромное состояние
привели к тому, что в 1315 г. он сам был обвинен в колдовстве и повешен на
Монфоконе. Вероятно, именно по его поручению должна была действовать
Жанна (Braun Р. Op. cit. Р. 260).
24 AN. JJ 64, f. 117, N 207 (1326).
25 AN. JJ 120, f. 85-85v, N 170 (1382): “ladicte Jehannette, femme dudit Capitaine,
s’estoit рЫтё a ley de ce que ledit Capitaine, son mary, lui donnoit si mal temps...”.
Письмо о помиловании Жанетт частично опубликовано: Douet-d’Arcq L.
Op. cit. T. 2. P. 182-184.
26 Ibid.: “.. .elle lui avoit dom^ du rialgal et du verre moulu, et mourir ne se puet...”
27 Ibid.:” un quarteron de cire, duquel elles furent un veu a la fourme d’un homme”.
28 Ibid.: “il estoit en meilleur point que par avant...”
29 Ibid.: “Et avoit dit a ladicte Arzene qu’elle lui avoit donne II francs et un annel d’or
pour cette cause”.
30 Ibid.: “...ladicte Jehannette, qui est belle et jeune femme”.
31 Письмо о помиловании получила также Арзен. Ведьма Жанна была сожже¬
на.
32 AN. JJ 147, f. 79-79v, n 169 (1395): “...d’avoir Ьарпзё un vouls de cire”.
33 AN. JJ 190, f. 7v, n 14 (1459): “...tous autres qu’il peut avoir faiz et commis ou temps
ра88ё”. О деле Пьера Миньона см.: Braun Р. Maitre Pierre Mignon, sorcier et fal-
sificateur du grand sceau de France // La faute, la ^pression et le pardon. Actes du
107e Congres national 3es 8оаё1ё8 savantes. Brest, 1982. Philol. et Hist. P., 1984.
T. 1. P. 241-260. В приложении к этой статье опубликовано и письмо о поми¬
ловании.
34 Как отмечает Клод Товар, колдовство, применявшееся в “политических” це¬
лях (для обретения милостей и расположения правителей), считалось, по
крайней мере со времени появления “Поликратика” Иоанна Солсберийско-
го, одним из основных занятий людей, приближенных ко двору. Успешная
карьера (как впрочем и ее бесславное завершение) часто рассматривалась
современниками как результат использования магических средств самими
придворными или их врагами. Колдовством объяснялось в XIV-XV вв. пра¬
ктически любое крупное политическое событие: “отставка” Бонифа¬
ция VIII, падение Энгеррана де Мариньи, убийство герцога Орлеанского, бе¬
зумие Карла VI (Gauvard С. Op. cit. Р. 92-93).
35 Le Roy Ladurie Е. La sorciere de Jasmin. P., 1983. P. 23-30, 67-68.
36 Ostorero M. Op. cit. P. 9-19. Как подчеркивает автор, все эти обвинения были
заимствованы судьями из процессов против еретиков. Эту идею развивает и
Катрин Утц Тремп в своей недавней публикации материалов самых ранних
ведовских процессов во Фрибуре: Quellen zur Geschichte der Waldenser von
Freiburg im Uchtland (1399-1439) / Hg. K. Utz Tremp. Hannover, 2000 (MGH.
Quellen zur Geistesgeschichte des Mittelalters, 18). См. также: Maier E.,
Ostorero M., Utz Tremp K. Le pouvoir de Г inquisition // Les pays romands au Moyen
Age / Sous la dir. de A. Paravicini Bagliani, J.-P. Felber, J.-D. Morerod, V. Pasche.
Lausanne, 1997. P. 247-258.
37 Изданный в 1486 г. в Германии “Молот ведьм” примерно тогда же появился
и во Франции (в Париже и в Лионе), где получил большую популярность
(Houdard S. Les sciences du diable: 4 discours sur la sorcellerie, XVe-XVIIe siecles.
P., 1992. P. 27-56).
38 Jones W.R. Political Uses of Sorcery in Medieval Europe // The Historian. T. 34.
1972. P. 670-687. Chiffoleau J. Dire l’indicible. Remarques sur la catёgorie du
nefandum du XIIе au XVе siecle // Annales ESC. 1990. N 2. P. 289-324.
124

39 Confessions et jugements... P. 145-147. P. 147: “...machinoient en la mort du roy et
de la royne et en la perdicion de tout le royaume, par mauvais art et par invocacion
du deable faire venir en un ceme qu’il firent es jardins de l’ostel de la contesse de
Valoys”. К сожалению, невозможно сказать, была ли сама графиня де Валуа
замешана в деле: ни одна хроника не упоминает этой попытки разделаться с
королевской семьей Франции.
40 Ведьма-одиночка - персонаж, характерный не только для XIV - первой по¬
ловины XV в. Как показывает изучение более поздних ведовских процессов,
идея “секты” не получила особого развития во Франции ни в XVI, ни в
XVII в. {Soman A. The Parliament of Paris and the Great Witch Hunt (1565-1640) //
Soman A. Sorcellerie et justice criminelle: le Parlement de Paris, XVIe-XVIIIе
siecles. L., 1992. P. 31-44; Idem. La sorcellerie vue du Parlement de Paris au dёbut
du XVIIе siecle // Ibid. P. 393-405). Даже в XVIII в. деревенская ведьма - пови¬
туха, знахарка и ворожея - оставалась, если можно так сказать, одинокой, у
нее не было сообщников (Le Roy Ladurie Е. Op. cit.).
41 Некоторые сомнения вызывает самое раннее из известных мне дел о ведовст¬
ве, сохранившееся в регистрах гражданского суда Парижского парламента и
датированное 11 ноября 1282 г. (AN. X la 2, f. 62). В нем также идет речь о не¬
скольких (а именно трех) ведьмах (“tres mulieres sortilege”), которых следует,
по мнению чиновников парламента, вернуть из королевской в церковную
юрисдикцию, поскольку их колдовство не вызвало у их жертв “повреждений
кожи и кровотечений” (“cutis incisio et sanguinis effusio”). Однако эти три ведь¬
мы, очевидно, не проходили по одному и тому же делу: двух из них отправили
в суд епископа Санлиса, третья же осталась в руках архиепископа Реймского
(“...et fuit reddita cognicio dicto episcopo de duabus mulieribus sortilegis et quantum
ad terciam dictum fuit quod lis mota coram archiepiscopo Remense suo marte
finiatur”) . Интересно, что через 100 лет чиновники парламента отстаивали
уже права королевской юрисдикции в делах о колдовстве. На процессе Жан¬
ны де Бриг 1391 г. все советники Шатле, за исключением одного, “заявили и
приняли решение, что одному королю и только ему надлежит судить об этом”
(delibererent et furent d’oppinion que au roy seul, et pour tout, appartenoit la cognois-
sance de се). Передачи дела Жанны де Бриг церковному суду требовали епи¬
скопы Мо и Парижа. Представлявший интересы последнего адвокат Жан Ле
Кок включил решение, принятое парламентом, в свой сборник наиболее инте¬
ресных судебных казусов (Registre criminel du Chatelet... T. 2. P. 311-314;
Boulet M. Questiones Johannis Galli. P., 1944. P. 297. Quest. 249).
42 Когда Маргарет Сабиа перевели в Париж и поместили в королевскую тюрь¬
му Шатле, туда же через некоторое время доставили и Гийометт с Алисой
для дачи дополнительных показаний. Маргарет де Дё Винь к тому времени,
видимо, умерла.
43 AN. X 2а 25, f. 203: “...la grande гепоттёе qui estoit que Gatee estoit invocateresse
d’ennemis faisoit morir gens et plusieurs autres sorceries”. Исключение в некото¬
ром смысле представляет дело о магическом круге 1340 г., где речь идет о
гибели всего королевства. Однако это несчастье, по мысли парламентских
чиновников, не являлось бы непосредственным результатом колдовства, но
могло быть вызвано смертью короля и королевы, которая, в свою очередь,
наступила бы вследствие преступного сговора нескольких обвиняемых с
Дьяволом.
44 Registre criminel du Chatelet... T. 1. Pw 327-363. Подробнее об этом деле: Того-
ева О.И. Брошенная любовница, старая сводня, секретарь суда и его уголов¬
ный регистр (интерпретация текста или интерпретация интерпретации) //
Казус. Индивидуальное и уникальное в истории - 2000 / Под ред. Ю.Л. Бес¬
смертного и М.А. Бойцова. М., 2000. С. 237-263.
125

45 О наведении порчи и снятии ее по просьбе жертвы см.: Paravy Р. Priere d’une
sorciere du Gresivaudan pour conjurer la tempete (proces d’Avalon, 1459) // Le
monde alpin et rhodonien. T. 10, 1982. P. 67-71; Lamer C. Enemies of God. The
Witchhunt in Scotland. Oxford, 1983. P. 120ff; Ginzburg C. Sorcellerie et р1ё1ё pop¬
ulate. Notes sur un proces, Modene, 1519 // Idem. Mythes, emblemes, traces.
Morphologie et histoire. P., 1989. P. 17-38.
46 Maier E. Op. cit. P. 41-57, 61-69, 73-86. Проанализированные Эвой Майер де¬
ла рассматривались в 1477-1484 гг. См. также: Andennmatten В., Utz Тгетр К.
De ГЬё^е a la sorcellerie: l’inquisiteur Ulric de Torrente OP (vers 1420-1445) et
l’affeimissement de l’inquisition en Suisse romande // Zeitschrift fur Schweizerische
Kirchengeschichte. Bd. 86. 1992. S. 69-119.
47 О способах создания образа “идеального” преступника в судебных докумен¬
тах XIV-XV вв. см: Тогоева О.И. “Не прибегая к чрезмерной жестокости...”.
Образ средневековых судей в текстах, созданных ими самими // Образы вла¬
сти на Западе, в Византии и на Руси в средние века и новое время (в печати).
48 Нет смысла приводить здесь названия всех исследований, в той или иной ме¬
ре затрагивающих вопрос о поступательном развитии представлений о кол¬
довстве в средние века. Назову лишь те работы, где такая постановка проб¬
лемы особенно значима для их авторов: Kieckhefer R. Europeen Witch Trials:
their Foundations in Popular and Learned Culture, 1300-1500. L., 1976. Levack B.P.
The Witch-hunt in Early Modem Europe. L., 1987. Andenmatten B., Utz Тгетр K.
Op. cit. L’imaginaire du sabbat / Edition critique des textes les plus anciens
(1430c.-1440c.) reunis parjvl. Ostorero, A. Paravicini Bagliani, K. Utz Tremp, en
coll, avec C. Chene // Cahiers Lausannois d’histoire mёdiёvale. 1999. 26.
49 Muchembled R. Satanic Myths and Cultural Reality // Early Modem Europeen
Witchcraft: Centres and Peripheries / Ed. B. Ankarloo, G. Henningsen. Oxford, 1990.
P. 139-160, здесь P. 144.
50 Очень похожий “скачкообразный” характер развития представлений о кол¬
довстве в женевском диоцезе в первой половине XV в. отмечает Луи Бинц:
Binz L. Les бёЫЦ8 de la chasse aux sorcieres dans le diocese de Geneve //
Bibliotheque d’Humanisme et Renaissance. 1997. T. 59. N 3. P. 561-581, особенно
P. 566-569.
51 AN. X 2a 6, f. 154: “...certas informaciones secretas cum testibus videlicet quibusdam
malarem vite fame et inhoneste conversacionibus sibi favorabilibus...”
52 Что подтверждает мое предположение о том, что Оливье хотел навсегда по¬
кончить с Маргарет, добившись ее казни и конфискации ее имущества.
53 AN. X 2а 6, f. 154: : “...habito consilio super predicts cum pluribus paritis ville
Clermonteris...”
54 Ibid.: “...advocatos et consiliarios qui earn consulere et defendere vellent in hac
parte...”
55 AN. X 2a 6, f. 156: “...informacionibus super sortilegus predictis necnon certis con-
fessionibus per predictas defunctas dum vinebant et sororem aelipsis... contra fratrem
petrum manasserii ordinis fratrem minorem montifferandi... super fama moribus et
vita mulierium ac fratris minoris necnon super modo et forma ymaginem predictam
faciendi et baptizandi ac super sortilegus eorumque circumspectam...”
56 В материалах процесса два раза упоминаются дни, отведенные для рассмот¬
рения дел, присланных из бальяжа Вермандуа. Причем в первом случае име¬
ется пометка “в прошлые дни”. Если судить по сохранившемуся от 1331/32 г.
расписанию работы Парижского парламента, такие дни случались раз в году
(Actes du Parlement de Paris. Parlement criminel. Regne de Philippe VI le Valois /
Ed. B. Labat-Poussin, M. Langlois, Y. Lanhers. Inventaire analytique des registres X
2a 2 a 5. P., 1987. P. 380). Это подтверждается и более поздним (1388 г.) доку¬
ментом аналогичного содержания: Douet d’Arcq L. Op. cit. T. 1. P. 91-94. Сле¬
126

довательно, мы можем предположить, что между двумя заседаниями но делу
Маргарет Сабиа тоже прошел примерно год.
57 Однако ее служанка и сестра Алиса была выпущена из Шатле только вре¬
менно. Ее дело было выделено в отдельное производство, а обвинение в кол¬
довстве не снято.
58 Истицей в данном случае являлась Маргарет Сабиа, поскольку Парижский
парламент рассматривал ее апелляцию, поданную против Олйвье Мальнери
и его кузенов, которые соответственно выступали в качестве ответчиков.
59 Как отмечает Жан-Мишель Салльманн, реальные мотивы доносов (личная
месть, споры о наследстве) в делах о колдовстве обычно скрывались. Вместо
них использовались расхожие формулы о защите христианской веры, спасе¬
нии собственной души или души того, на кого писался донос (Sallmann J.-M.
Chercheurs de tr£sors et jeteuses de sorts. La quete du sumaturel a Naples au XVIе
siecle. P., 1986. P. 90-92). Именно о спасении души Маргарет Сабиа говорил
в своем выступлении в парламенте Оливье Мальнери.
60 Впрочем в данном случае можно с полной уверенностью сказать, что Оливье
ошибался или специально пытался ввести в заблуждение следствие. Судя по
многочисленным апелляциям, рассмотренным Парижским парламентом в
XIV в., апелляция до приговора (по несправедливому обвинению или по про¬
цедуре) была одной из самых распространенных. Подав такую апелляцию в
парламент (т.е. в высшую судебную инстанцию), обвиняемый мог в большей
степени рассчитывать на то, что решение по его делу не будет зависеть от
предвзятого мнения местных судей. Хотя к этим последним и обращались за¬
тем за дополнительной информацией (так было и в деле Маргарет Сабиа),
окончательное решение выносили не они.
61 В более поздних процессах показания свидетелей или потерпевших также ча¬
ще всего отсутствуют. На эту их особенность в свое время обращал внима¬
ние Габор Кланицай, отмечавший, что анализ подобных показаний, особен¬
но в сопоставлении с признаниями обвиняемых, мог бы существенно обога¬
тить наши представления о средневековом колдовстве (Klaniczay G. Le sabbat
гасоШё par les 1ётот5 des proces de sorcellerie en Hongrie // Le sabbat des sorciers
en Europe: XVe-XVIIIe siecles / Textes reunis par N. Jacques-Chaquin, M. Preaud.
Grenoble, 1993. P. 227-246). Наиболее удачным примером такого сопостави¬
тельного анализа является работа Жана-Мишеля Салльманна о восприятии
колдовства в Неаполе XVI в. (Sallmann J.-M. Op.cit.).
62 Других французских ведовских процессов XIV-XV вв., в которых принимал
бы участие адвокат обвиняемой, на данный момент мне не известно. Вооб-
ще-то наличие адвоката не предусматривалось в делах о колдовстве самой
процедурой: обвиняемый считался виновным a priori, и требовалось лишь по¬
лучить его “признание”, без которого его невозможно было приговорить к
смертной казни. См.: Ullmann W. Historical Introduction to H.C. Lea. The
Inquisition of the Middle Ages // Ullmann W. Law and Juridiction in the Middle
Ages. L., 1988. Адвоката не было даже у Жиля де Ре, который был вынуж¬
ден защищать себя сам (Bataille G. Op. cit.). Каким образом Маргарет Сабиа
удалось нанять королевского адвоката, остается загадкой. Однако это об¬
стоятельство лишний раз доказывает, что она была весьма состоятельной
женщиной и, очевидно, обладала немалыми связями. Как отмечает Люсьен
Карпик, для XIV в. характерно практически полное отсутствие адвокатов в
местных судах. Даже в Париже их бьщо всего около 50 человек (Karpik L. Les
avocats. Entre l’Etat, le public et le тагсйё (XIIIe-XXe siecle). P., 1995. P. 35-36).
Видимо, кто-то из них и согласился вести дело Маргарет Сабиа. Единствен¬
ный известный мне процесс, в котором принимал участие адвокат (также до¬
бившийся для своей подопечной оправдательного приговора), состоялся в
127

1467 г. в Шерминьоне (Valais). Он описан в: Strobino S. Frangoise sauvee des
flammes? Une Valaisanne ассиБёе de sorcellerie au XVе siecle // Cahiers Lausannois
d’histoire тёб1ёуа1е. 1996. 18. Особенно P. 41-70. Интересно, что и “идеальная
схема” протекания ведовского процесса, предложенная в свое время Кристи¬
ной Ларнер, не предусматривает наличия у обвиняемых адвоката (Lamer С.
Op.cit. Р. 114).
63 Выражаю искреннюю благодарность сотрудникам Центра юридических ис¬
следований при Национальном архиве Франции, и особенно Жану-Мари
Карбассу (Jean-Marie Carbasse) и Бернадетт Озари (Bernadette Auzary) за пре¬
доставленные по этому вопросу консультации. Видимо, следующим по вре¬
мени делом о колдовстве, переданным из местного суда в парламент по апел¬
ляции, нужно считать уже упоминавшееся дело Эбера Гарро за 1401 г. (см.
сноску 14).
64 AN. X la 3, f. 152v (1314).
65 AN. X2a l,f. 152v (1316).
66 AN. X la 5, f. 40v, X 2a 3, f. 74v (1320).
67 AN. X 2a 3, f. 206v (1325).
68 AN. X 2a 4, f. 12v В, C (1340).
69 Registre criminel du Chatelet... T. 1. P. 327-363. T. 2. P. 280-338.
70 AN. X 2a 4, f. 114 В, 115 (1343).
71 На это указывают практически все исследователи, касавшиеся в своих рабо¬
тах истории ранних ведовских процессов во Франции. См.: Soman A. Op. с it.;
Le Roy Ladurie E. Op. ctf.; Gauvard C. Op. cit. См. также обзорную работу:
Boudet J.-P. La genese mёdiёvale de la chasse aux sorcieres. Jalons en vue d’une
relecture // Le mal et le diable. Leurs figures a la fin du Moyen Age / Sous la dir. de
N. Nabert. P., 1996. P. 35-52.
72 Strobino S. Op. cit. (см. сноску 62). К выигранным обвиняемыми процессам с
некоторой натяжкой можно отнести также дело Пьера Мунье из Во (1448 г.),
который был приговорен к покаянию, однако остался жить (Ostorero М. Ор.
cit. Р. 119-137). Мартин Остореро предполагает, что столь мягкое наказание
было вызвано тем, что Пьер Мунье сам явился в суд и объявил себя колду¬
ном, т.е. раскаялся в своих преступлениях. Еще один “колдун”, некий Фран¬
суа Марге из Доммартена, в 1498 г. был осужден на смерть, хотя в материа¬
лах его дела упоминался более ранний процесс (состоявшийся 25 лет назад),
который Франсуа удалось выиграть (Pfister L. Op. cit. Р. 37-65).
73 AN. JJ 89, f. 112v. N 257 (9 бёсетЬге 1357): письмо распространялось на всех
заключенных Шатле; JJ 89, f. 122v. N 288 (15 dёcembre 1357): “sorciers [et] sor¬
cieres”. Письмо распространялось на все суды Парижа и его окрестностей, в
частности на аббатство Сен-Жермен-де-Пре.
74 Оба письма были даны дофином Карлом (будущим королем Карлом V) по
настоянию Карла Злого, короля Наварры, поддерживавшего в 1357 г. Этье¬
на Марселя в его противостоянии с дофином.
75 Вопрос о возникновении и складывании корпорации адвокатов в средневеко¬
вой Франции и о их роли в уголовном судопроизводстве остается сравнитель¬
но малоизученным. Некоторые общие замечания о положении адвокатов в
уголовном суде в XIV в. см.: Delachenal R. Histoire des avocats au Parlement de
Paris, 1300-1600. P., 1885. KarpikL. Op.cit. P. 29-58.
76 Наиболее показательным с этой точки зрения представляется комплекс до¬
кументов, происходящий из Во, проанализированный Мартином Остореро.
Речь идет о трех ведовских процессах, прошедших друг за другом в 1448 г.,
когда обвиняемые знали друг друга и под пытками показали, что входили в
одну и ту же “секту” (Ostorero М. Op. cit.).
77 Оливье, кстати, также воспользовался самым простым способом найти вино-
128

натого. Он назвал людей, наиболее близких его “тете”: ее сыновей, подруг,
служанку и священника. Когда же своих “сообщников” называли сами обви¬
няемые, часто ими двигали ненависть или чувство мести к кому-то из сосе¬
дей или знакомых. Так поступил, к примеру, некий Пьер Менетрей, которо¬
го судьи никак не могли заставить признаться в колдовстве. Когда же им это,
наконец, удалось, он назвал сразу 17 “сообщников”, причем не своих родст¬
венников или друзей, но людей выше его по статусу, представителей мест¬
ной “элиты” (Pfister L. Op. Cit. Р. 109-129).
5. Homo historicus. Кн. II

Стивен Д. Уайт
ЧЕСТЬ, СЕКСУАЛЬНЫЕ ПРИТЯЗАНИЯ
И ПЕРЕВОРАЧИВАНИЕ ИЕРАРХИЙ
В “ЛЭ О ЛАНВАЛЕ” МАРИИ ФРАНЦУЗСКОЙ*
В “Лэ о Ланвале” Марии Французской судьба героя несколько
раз претерпевает внезапные перемены. Его уныние в начале поэмы
сменяется радостью; затем он погружается в печаль и отчаяние, а в
конце поэмы героя встречает истинное счастье1. Вначале, живя вда¬
ли от отцовского королевства, при дворе короля Артура (27-28, 36),
герой не имеет друзей, он “очень подавлен и очень встревожен”
(“Mut et dolenz, mut est pensis”, 34), он не знает, где искать помощи
(38). Большинство рыцарей при дворе Артура завидуют доблести,
щедрости, красоте и отваге Ланваля (21-23); даже те, кто вроде бы
доброжелателен к нему, не сильно огорчились бы, случись с ним что
дурное (24-26). Потратив все свое состояние (30), Ланваль не полу¬
чает никакого вознаграждения за службу у Артура (40); король за¬
бывает о нем, когда раздает “жен и земли” (“femes е terres”, 17) ос¬
тальным рыцарям Круглого Стола, отличившимся в войне против
скоттов и пиктов (17-18). Уныние, однако, сменяется радостью, как
только Ланваль, вместо того чтобы просить у Артура вознагражде¬
ния за службу (32), покидает двор короля и, без явной на то причи¬
ны, получает приглашение к другому двору, находящемуся непода¬
леку от Камелота. Там его встречает прекрасная правительница-
фея (pucele), двор которой состоит из прекрасных женщин (мужчин
нет совсем). Фея жалует Ланвалю “свою любовь и тело” (“S’amur е
sun cors”, 133), а также безграничные богатства, но при одном усло¬
вии: “если об их любви станет известно” (148), Ланваль ее никогда
более не увидит, не будет иметь права обладать ее телом (“Ne de
mun cors seisine aveir”, 148-150). Когда Ланваль получает все дары, к
нему приходит радость (215); когда он возвращается ко двору Арту¬
ра, он быстро завоевывает там почет. Он тайно встречается с феей
настолько часто, насколько сам того желает (217-218). Теперь он
может быть и великодушным, и по-рыцарски щедрым (205-214), так
что Гавейн и Ивейн предлагают ему стать их “сотоварищем” (230).
Но когда королева (ее имя не называется, но, конечно же, это Ги-
невра) предлагает Ланвалю свою любовь, его недавно обретенная
радость вновь сменяется печалью (“dolur”, 332; “grant doel”, 357;
“dolenz en est”, 378; “grant dolur”, 409). Ланваль отказывает королеве,
которая в ответ обвиняет его в том, что он предпочитает женщинам
* Stephen D. White. Honor, Sexual Harassment, and the Reversal of Hierarchies in Marie de
France’s “Lai de Lanval”.
130

мальчиков. Герой отвечает ответным оскорблением, заявляя, что
королева в подметки не годится последней из служанок его возлюб¬
ленной. Тем самым Ланваль не только навлекает на себя гнев коро¬
левы, но и лишается своей возлюбленной и всего, что связано с ней,
поскольку нарушает тайну их отношений2. Королева жалуется ко¬
ролю и просит его удовлетворить ее жалобу (‘Ten feseit dreit”, 309).
В ответ король Артур угрожает повесить или сжечь Ланваля и об¬
виняет его перед своим двором. Но следующий затем суд оканчива¬
ется для Ланваля счастливо, поскольку в последний момент появля¬
ется фея и защищает своего возлюбленного. Ее свидетельства и то,
как она защищает Ланваля, убеждают королевских судей, и они от¬
пускают героя на свободу, разрешая покинуть двор Артура вместе с
феей, с которой они вместе отправляются в Авалон.
Согласно Д.А. Монсону, сюжет, созданный Марией Француз¬
ской, представляет собой “очень точный и очень критичный порт¬
рет главных социальных институтов ее эпохи: феодальной системы,
куртуазной любви и судебной процедуры”. Противопоставляя “не¬
достатки артуровского общества” “безукоризненому функциониро¬
ванию волшебного Другого Мира”, поэма, как ее прочитывает
Монсон, показывает, что “подлинная социальная справедливость и
счастье, которого заслуживает идеальный герой, находятся вне это¬
го мира”3. С одной стороны, Артур в начале поэмы отказывается
пожаловать Ланваля землей и женой, хотя вознаграждение получа¬
ют все остальные рыцари, служившие королю в последней войне
против скоттов и пиктов, и несмотря на то что Ланваль тоже явно
заслуживает такого вознаграждения. Затем, после жалобы Гинев-
ры, король отказывается проявить милость и справедливость по от¬
ношению к Ланвалю, хотя и должен был бы это сделать. С другой
стороны, фея, будучи сюзереном Ланваля, вместо того чтобы дать
ему жену, дарует ему любовь и сексуальное наслаждение, а вместо
жизни за счет дохода от имений и зависимых людей или за счет кре¬
дита - безграничные богатства, которыми он может воспользовать¬
ся ради обретения почета при дворе Артура. В то же время Гиневра,
притязающая на любовь Ланваля, выглядит неприглядно на фоне
любви правительницы-феи. Притворная любовь королевы отдает
лицемерием и оборачивается открытым гневом и смертельной вра¬
ждой в тот самый момент, когда Ланваль отказывается от ее пред¬
ложения, резонно утверждая, что тем самым он проявит неверность
по отношению к своему сюзерену, королю. В отличие от королевы
фея любит Ланваля искренне, проявляет милость к нему даже после
того, как он нарушил условия, на которых получил ее дары, и вы¬
ступает в качестве его поручителя (garant) на королевском суде. Ко¬
ролева попросту подстрекает своего мужа против Ланваля, а Артур
поддается на это подстрекательство и обвиняет Ланваля вопреки
мнению королевских баронов. В отличие от королевы и короля,
фея, одновременно сюзерен и возлюбленная Ланваля, удачно ис-
5*
131

пользует поддержку своих вассалов для того, чтобы защитить Лан-
валя, поручиться за него, освободить своего возлюбленного, защи¬
тить его право обладать ее телом от посягательств его врагов. На
протяжении всей поэмы Мария Французская подчеркивает этот
контраст, противопоставляя двор Артура двору феи. В преимущест¬
венно мужском по составу дворе Артура король и королева поощ¬
ряют соревнование между мужчинами за почет, а женщины в сущ¬
ности ничего не делают. Двор феи состоит из одних женщин, кото¬
рые просто служат своей повелительнице, вместо того чтобы бо¬
роться за ее благосклонность, а сама фея свободно дарит Ланвалю
безграничные богатства и безграничное сексуальное наслаждение
без заключения брака, а также демонстрирует безграничную пре¬
данность своему возлюбленному.
Согласно общепринятой интерпретации, Мария критикует не
только двор короля Артура, но и его правосудие, что видно из опи¬
сания суда над Ланвалем. Этому судебному процессу Мария проти¬
вопоставляет, пусть и имплицитно, более соответствующую обстоя¬
тельствам судебную процедуру, в результате которой несправедли¬
во обвиненный королем Ланваль получает милость и поручительст¬
во от своей госпожи-феи, имевшей право, согласно условиям их до¬
говора, бросить Лзнваля, как только он расскажет кому-нибудь об
их любви4. По мнению издателей английского перевода поэмы,
“правовая система короля Артура оказывается действенной лишь
потому, что появляется женщина... Если бы она не появилась, не¬
справедливость восторжествовала бы”5. Анализируя это описание
суда более подробно, Д.А. Монсон пишет: “Сцена суда демонстриру¬
ет нам детали тяжелой и громоздкой процедуры, которая не работа¬
ет даже тогда, когда соблюдается неукоснительно и буквально. Де¬
ло в том, что, несмотря на все принимаемые меры... ясно, что эта
процедура неспособна сама по себе привести к справедливому реше¬
нию и что только вмешательство Другого Мира предотвращает яв¬
ную несправедливость”6.
Такое прочтение “Ланваля” полезно в том смысле, что оно об¬
ращает внимание на странности заседаний артурова суда, но оно не
объясняет полностью ни результат процесса, ни юридическую про¬
цедуру, посредством которой был достигнут именно такой резуль¬
тат. Подобная интерпретация не позволяет также четко определить
литературные стратегии, с помощью которых Мария Французская
создает свое ироничное, но не абсолютно негативное описание ко¬
ролевского суда - суда, который, помимо прочего, заканчивается
справедливым решением. В действительности описание суда над
Ланвалем весьма схоже со многими другими рассказами о вообра¬
жаемых судах в старофранцузской литературе. И в других случаях
благородный подсудимый (или подсудимая) успешно защищает себя
от обвинения в измене на суде у своего сюзерена7. То, что Монсон
называет “справедливым результатом”, включает в себя не только
132

освобождение Ланваля от несправедливого обвинения, его воссо¬
единение с феей и их бегство в другой мир. Такой результат не был
бы возможен, если бы бароны артурова двора не позволили фее по¬
явиться на суде в качестве поручителя Ланваля.
В этой статье я буду опираться на исследование П.Р. Хайэмса,
посвященное процессуальным и политическим особенностям суда
над Ланвалем, которое в значительной степени повлияло на мои
рассуждения. Я покажу, во-первых, что королевский суд - это не
только собрание, на котором принимается решение по вопросу об
обвинении Ланваля (выдвинутом против него королем Артуром по
жалобе королевы), но и арена многоплановой игры, состязания,
объектами которого выступают честь и позор8. Во-вторых, в насто¬
ящем исследовании шаг за шагом прослеживается, как спор Ланва¬
ля и Гиневры обсуждается в судебном порядке с тем, чтобы добить¬
ся правосудия разными способами и в отношении разных лиц; в ре¬
зультате кто-то оказывается справедливо оправдан, а кто-то - по
справедливости опозорен. Главные особенности литературной ре¬
презентации судов и процедурных ходов в данном конкретном слу¬
чае уже выявлены. Отсюда - третья задача настоящей работы: пу¬
тем сравнения с другими старофранцузскими литературными описа¬
ниями судебных разбирательств (plaids) показать, что ироническое
описание суда у Марии Французской - это не столько сатира на ре¬
альные суды эпохи, сколько литературная игра с готовыми мотива¬
ми - теми же самыми, из которых и другие авторы того времени
конструировали сцены судов в своих произведениях. Игра эта пред¬
усматривает не только выворачивание наизнанку привычных ген¬
дерных ролей, но и изменение той роли, которую подобает в подоб¬
ных случаях играть королям.
В поэме Марии Французской, как и в других старофранцузских
нарративах, судебный процесс, или заседание (plait), представлен
как нечто весьма политизированное. Хотя слушания на суде короля
Артура подчиняются целому ряду довольно широко сформулиро¬
ванных обычаев (чрезвычайно аккуратно описанных Марией), обы¬
чаи эти оставляют участникам действа обширное поле для тактиче¬
ского и стратегического маневра9. Явный стратегический интерес
участников состоит не только в том, чтобы “поступать правильно”
(или неправильно), но и в использовании plait как способа защиты
собственной чести или чести товарищей, достижения равновесия по¬
литических интересов, иногда - принесения в жертву друзей. Участ¬
ники, имеющие собственные интересы, - это все выступающие и их
сторонники, сюзерен, судьи. Последние могут использовать разные
тактики: тянуть время, открыто или тайно поддерживать одну из
сторон, по-разному толковать спорные вопросы, обсуждать что-ли¬
бо вне заседания суда, заключать частные сделки и даже существен¬
но тормозить заседания10. Сверх того, хотя рассказ о суде и написан
с использованием средств специфического, квазиправового дискур¬
133

са, этот дискурс настолько свойственен придворному обществу в це¬
лом, что стирается грань между тем, что происходит внутри plait и
вне его. В-третьих, решение суда дает множество возможностей для
индивидуальных стратегий и не требует от участников даже при¬
творного разграничения собственно судебных исков и общего хода
придворной политики. Поэтому суд - это не только место рассмот¬
рения конкретного дела, но и арена для продолжения споров, где яв¬
но или подспудно могут находить свое продолжение конфликты, в
правовом отношении никак не связанные с делом, которому номи¬
нально посвящено судебное разбирательство. В сущности каждый
такой суд может, например, стать ареной еще и для конфликта ме¬
жду сюзереном и его баронами или между разными судьями11. По¬
добное использование или манипулирование судебным процессом
вообразить довольно легко, ибо суды не занимаются систематиче¬
ским сбором свидетельств, не опираются на точные дефиниции пре¬
ступления и допустимой защиты, и результат процесса не достигает¬
ся путем простого приложения правил к фактам12.
Если суд - всего лишь новая и не очень отличающаяся от ос¬
тальных арена для придворного политического соперничества, не¬
удивительно, что в рассмотрении дела в суде, как и вообще при дво¬
ре, честь и позор играют не меньшую (если не большую) роль, чем
справедливость и несправедливость, правда и ложь, виновность и не¬
виновность. Даже непосредственно в описании суда над Ланвалем
само существо дела формулируется в понятиях чести, а не права, ко¬
торое нигде в поэме не предстает предметом самостоятельного дис¬
курса13. Преступление, от обвинения в котором защищается Лан-
валь, состоит не в том, что он нарушил закон, изменил клятве или
нарушил права короля или королевы, а в том, что он опозорил ко¬
ролеву, тем самым опозорив и короля. В известном смысле Ланваля
судят не за то, что он сделал, но за то, кем он является или по край¬
ней мере кем он является по словам короля и королевы. Поскольку
Ланваль фактически опозорил короля и королеву, они обязаны
отомстить. Инициировав plait, они также должны опозорить его в
ответ, но при этом они рискуют навлечь на себя еще больший позор,
если проиграют дело.
Артур неоднократно демонстрирует собственный гнев, старает¬
ся утолить гнев королевы, предлагает наказать Ланваля немедлен¬
но и самым что ни на есть позорным образом. Тем самым король от¬
крыто показывает истинную цель plait - месть за королевский по¬
зор; для короля и королевы суд - средство восстановить поруганную
честь. Артуровых баронов королевский гнев не напугал; у них были
собственные политические стратегии в рамках принятой судебной
процедуры. Тем самым бароны тоже вступают, хоть и менее явно, в
состязание во имя чести (“game of honor”). С этой точки зрения, ко¬
роль Артур в анализируемой поэме мало чем отличается от сюзере¬
нов в судах, описанных в других текстах, включая такие, как Окс¬
134

фордский “Роланд” и “Роман о Фебе”, где судебное дело об измене
также служит инструментом для отмщения за королевский позор и
для утоления королевского гнева. Даже заключенная в рамки судеб¬
ного процесса борьба за честь сложнее, чем спор о справедливости
(dreit), - это всего лишь часть более сложного состязания во имя че¬
сти, понятие которой включает как социальную, так й сексуальную
идентичность.
Обратим внимание на результат суда. Появление на суде прави-
тельницы-феи с двумя прекрасными девушками-вассалами пресле¬
дует несколько разных целей, не все из которых одинаково очевид¬
ны. С одной стороны, цель - это скорое и достойное восстановление
отношений Ланваля и феи14. Разрешая Ланвалю снова видеть ее,
быть ее возлюбленным и ее вассалом, даже несмотря на нарушен¬
ное им условие, фея оказывает ему ту милость, которой он от нее и
ожидал. Выступая как гарант Ланваля на артуровом суде (457, 464),
она снова принимает на себя роль его сюзерена и возлюбленной.
Показывая на суде у короля Артура свое тело и тела своих девушек-
вассалов, она как бы позволяет суду “взглянуть” на тело и на лю¬
бовь, которые она подарила Ланвалю, и на которые он, по его сло¬
вам, имел “право владения” (seisin); она ручается и за тело, и за лю¬
бовь, дарованные ему; она подтверждает “своим телом”, как сделал
бы мужчина, защищающий одну из сторон в судебном состязании,
что сексуальное предпочтение Ланваля - действительно женщина и
что именно эта женщина отдалась ему. Одновременно фея восста¬
навливает Ланваля в правах “владения” (seisin) ее телом, так что по¬
сле оправдания на суде у Артура Ланваль может поехать в Авалон в
качестве ее возлюбленного. Более того, сообщая суду, что короле¬
ва говорила неправду и что Ланваль никогда не добивался любви ко¬
ролевы (621), а также показывая всем присутствующим в суде свое
тело и тела своих девушек-вассалов, фея дает баронам более чем до¬
статочное основание придти к выводу, а Артуру - согласиться, что
Ланваля надо “освободить”, ибо он сумел ответить на все обвине¬
ния, выдвинутые против него (628). Наконец, фея (pucele) и ее де¬
вушки, появляясь на суде, не только свидетельствуют в пользу Лан¬
валя - они еще и добиваются почета для себя и для Ланваля и тем са¬
мым - позора для королевы.
В то же время, заключительный эпизод суда имеет еще два след¬
ствия - не столь очевидных, как обозначенные выше, но, тем не ме¬
нее, представляющих собой важные ходы в разворачивающемся на
королевском суде состязании за честь. Во-первых, позор для Гинев-
ры и Артура - это месть со стороны Ланваля и феи. Королеве они
мстят за оскорбление их обоих; королю - за то, что он плохо обра¬
щался с Ланвалем и оскорблял его с самого начала их отношений.
Во-вторых, уже существовавшие противоречия внутри королевско¬
го двора подчеркиваются, обсуждаются и драматизируются. Люди
Артура, выступая в роли судей, позорят короля и королеву, по¬
135

скольку освобождают Ланваля от обвинений, выдвинутых ими, и со¬
глашаются с Ланвалем в его сравнительной оценке Гиневры, с од¬
ной стороны, и феи и ее “самой последней” служанки - с другой. На¬
конец, Артур сам позорит свою жену, не удовлетворяя ее иск, а за¬
тем и его самого позорит фея, отказываясь воспользоваться его го¬
степриимством. При таком прочтении заключительной сцены, суд
оказывается местом, где одновременно осуществляется целый ряд
актов мести Гиневре. Ей мстят: Ланваль, фея, Ланваль вместе с фе¬
ей, девушки-вассалы феи (оскорбление которых подразумевалось
жалобой королевы), артуровы бароны и наконец, что логично пред¬
положить, сам Артур. Последний, втянутый женой в унизительную
процедуру, в какой-то степени спасает свою честь за счет чести ко¬
ролевы. Можно даже сказать, что поэма в целом - это акт мести ее
автора, Марии Французской, Гиневре как личности (“persona”).
В поэме даже нет ни одного описания Гиневры, мало восхваляется
ее прославленная красота, и, более того, королева ни разу не назы¬
вается по имени!
Появляясь на суде, фея позорит короля Артура не только тем,
что спокойно и успешно опровергает его злобные обвинения против
Ланваля, но и демонстрируя то, что она лучший сюзерен, чем Артур.
На суде Артур ставит свою честь на карту, пытаясь доказать, что
способен покарать Ланваля за якобы нанесенное оскорбление. Он
открыто объявляет, что Ланваль оскорбил и опозорил его (“De mui
hunir е avillier”, 364-365); он демонстрирует свой гнев в отношении
Ланваля (325, 362, 381); он заявляет своим баронам, что те “его
очень разозлили”, затянув рассмотрение дела (501); наконец, он по¬
зволяет королеве спровоцировать его на поиск публичного отмще¬
ния за ее позор и объявляет о своем собственном позоре так, что ри¬
скует заслужить позор еще больший (541-546). Поскольку король
принимает агрессивную, мстительную и рискованную политиче¬
скую позу, от которой он не может отказаться, не навлекая позор на
себя, он сам оказывается опозоренным, когда его собственные ба¬
роны решают оправдать Ланваля на основании свидетельств феи и
ее девушек-вассалов, а также на основании изложенных феей об¬
стоятельств дела. В отличие от феи, которая успешно защищает
своего возлюбленного на процессе, Артур не в состоянии защитить
свою жену. Единственное, что он может, - это попытаться сохра¬
нить собственное лицо, гостеприимно встречая фею (607-608) и со¬
глашаясь утвердить справедливый приговор судей (625-626). К это¬
му времени его позор уже очевиден. Он - нещедрый, немилостивый
и злобный правитель; его жена - похотливая, неверная и мститель¬
ная женщина, да еще и не самая красивая; его бароны не подчиня¬
ются его власти.
Результатом суда над Ланвалем стал позор и для короля, и для
его жены. Последняя оказалась изолированной от всего королев¬
ского окружения, включая и самого короля. Во-первых, фея и две ее
136

фрейлины, публично появляясь на суде, подтверждают заявление
Ланваля о том, что даже “последняя” служанка феи превосходит ко¬
ролеву “телом”, а красота тела рассматривается как отражение дру¬
гих достоинств. Более того, решение суда, основанное на впечатле¬
нии от женских тел, клеймит королеву как лгунью даже сильнее,
чем решение баронов снять с Ланваля обвинение в том, что он оби¬
дел, опозорил и оскорбил короля (см. 360). Таким образом, женщи¬
на, непублично назвавшая Ланваля “подлым трусом” (“villeins
ciiarz”, 283), была сама публично опозорена -охарактеризована как
подлая женщина15. В дополнение ко всему, фея тайно мстит за тай¬
ный позор ее “мужчины” и таким образом тайно позорит Гиневру.
Заявляя о своей любви к Ланвалю (615-616), фея подтверждает его
собственный ответ на выпад королевы: Ланваль не предпочитает
секс с мальчиками сексу с женщинами; фея демонстрирует (настоль¬
ко наглядно, насколько допускает придворный этикет), что Ланваль
занимается сексом с ней. Наконец, последняя сцена приносит Гинев-
ре еще больший позор, ибо красота феи производит столь сильное
впечаление на Артура, что тот, оказывая гостеприимство фее и
предлагая служить ей, совсем забывает об иске своей жены. Итак,
телесная красота, честь, благородный статус и наслаждение плот¬
ской любовью действуют заодно, как этого и требует идеология
придворной знати.
Создается впечатление, что суд окончился счастливо, но это свя¬
зано лишь с тем, что рассказ следует за Ланвалем и феей в Авалон,
а не сосредоточивается на тех, кто остался при дворе Артура. Ведь
здесь plait не приводит к миру и согласию, а наоборот, обостряет и
подчеркивает межличностные конфликты и политические противо¬
речия. Не надоедая королю просьбами об отъезде, Ланваль просто
покидает двор. “Не желая оставаться” здесь или быть удержанной
королем, фея отказывает баронам, предлагающим ей свою службу
(631), точно так же, как Ланваль до того отказал королеве, предло¬
жившей ему свою любовь. Прежде чем уехать, фея полностью за¬
тмевает собой королеву, которая с этого момента совершенно исче¬
зает из повествования. Король из повествования не исчезает, но его
власть над другими тает. Не будучи в состоянии “удержать” фею
или наказать Ланваля, король даже не может повелевать своими ба¬
ронами. То, что последние не испугались гнева короля и королевы -
одна из наиболее впечатляющих особенностей всего суда. Демонст¬
рируя вновь приобретенную дружбу с Ланвалем, врагом короля, Га-
вейн доволен появлением двух девушек-вассалов феи не только по¬
тому, что оно приятно, но также и потому, что, как у поручителя
Ланваля, у Гавейна есть особые причины желать его оправдания.
Вскоре затем бароны не поддаются давлению рассерженного коро¬
ля, требующего быстрого суда; они возобновляют plait и активно
включаются в дебаты (499-508). Вслед за этим Ивейн и его сотова¬
рищи объединяются, чтобы поддержать Ланваля (517-523). Восхи¬
137

щение красотой феи и поддержка Ланваля возрастают одновремен¬
но - до тех пор, пока гнев Артура и Гиневры не забыты полностью.
В конце концов Артур уступает власть судьям, которые и должны
принять решение по делу. Раз мы смотрим на все это как на юриди¬
ческий поединок, в котором фея своим телом и телами своих деву-
шек-вассалов доказывает правоту Ланваля, заявившего, что они
красивее королевы, и раз мы рассматриваем заключительную сцену
как демонстрацию фьефа (т.е. права обладания ее телом), данного
феей Ланвалю, ясно, что фея, появляясь на суде в качестве гаранта
Ланваля, добивается много большего, чем только снятие с Ланваля
обвинения в совершении преступления.
Каким же образом достигается столь сложный результат? Нес¬
мотря на всю важность, появление феи на суде - это только заклю¬
чительный этап длительного, постепенного, политизированного су¬
дебного процесса, в котором враждебное противостояние Ланваля и
Гиневры неоднократно переосмысливается разными его участника¬
ми - самим Артуром, рыцарями королевского двора, членами рас¬
ширенного суда. В конце концов спор сводится к правовой пробле¬
ме, которая находит разрешение тогда, когда перед судом появля¬
ются фея и ее девушки-вассалы. Если судьи и не в состоянии сами
оправдать Ланваля, он* ведут себя таким образом, чтобы подгото¬
вить возможность для вынесения справедливого решения по делу.
И здесь суд выступает не просто как вспомогательная инстанция;
он - политическая арена для непрерывного состязания за честь -
конфликта и примирения. Начавшись с иска королевы, заявившей,
что ее опозорили, plait заканчивается тем, что ее действительно
опозорили. Как бы ни прочитывать отношение Марии к суду - как
восторженное или как ироническое - ясно, что в поэме Ланваль обя¬
зан своим оправданием именно самой юридической процедуре. Нес¬
мотря на свою “тяжеловесность и громоздкость”, эта процедура да¬
ет возможность для политического маневрирования, которое в ко¬
нечном счете играет на руку Ланвалю, приносит позор королеве и
удовлетворение некоторым из членов королевского суда16. Эти ма¬
невры иногда сложно выявить, отчасти потому, что Мария демонст¬
рирует хорошее знакомство с разнообразными традициями при¬
дворной и эпической литературы и показывает, что лицемерие и
эгоистические интересы являются столь неотъемлемой частью при¬
дворной жизни, что трудно представить, чтобы при дворе кто бы то
ни было говорил что-либо искренне17.
Судебный процесс, завершающийся оправданием Ланваля, про¬
ходит шесть фаз, каждая из которых предполагает конфликт между
двумя или более людьми: 1) Ланваль и Гиневра; 2) Гиневра и Артур;
3) Артур и Ланваль; 4) Артур, рыцари его двора и Ланваль; 5) рас¬
ширенный суд собирается; 6) расширенный суд рассматривает сви¬
детельства, внимает фее и приходит к окончательному решению,
которое король, разумеется, принимает. Большинство из этих кон¬
138

фликтов, охватывающих, по мере развития событий, все большее
число людей, можно структурировать с помощью традиционных
юридических практик и дискурсов. Все они служат одновременно и
сдерживающим фактором, и средством или оружием, с помощью
которого персонажи участвуют в состязании во имя чести. Проце¬
дурные условности (они не являются ничем большим), конечно,
сдерживают и ограничивают действия и слова участников; но они
почти всегда оставляют некоторую свободу выбора, которой участ¬
ники более или менее удачно пользуются. Далеко не все может
быть произнесено на заседании суда, поскольку суд - публичное
придворное мероприятие, но участники всегда имеют некоторую
возможность настоять, открыто или, чаще, подспудно, на своей соб¬
ственной интерпретации того, что происходит или произошло, и
вновь продолжить непрекращающееся состязание за честь.
1. Ланваль и королева. Отношения Ланваля и Гиневры резко от¬
личаются от его отношений с феей. Фея дарует Ланвалю свою лю¬
бовь тогда, когда он полностью изолирован при дворе короля Арту¬
ра, Гиневра - уже после того, как Ланваль, при помощи вновь обре¬
тенного богатства, завоевал дружбу многих рыцарей, в том числе
Гавейна и Ивейна. Отношения феи и Ланваля включают обмен при¬
знаниями в любви и секс между равными по возрасту. Отношения
королевы и Ланваля - это обмен враждебными выпадами между
старшей по возрасту женщиной и более молодым мужчиной, при¬
чем женщина называет мужчину сексуальным извращенцем, а муж¬
чина, человек чести, в буквальном смысле оскорбляет женщину, от¬
казывая ей в красоте и даже в благородстве. Поскольку королева
лицемерно заявляет, что до этого оказывала Ланвалю честь, забо¬
тилась о нем и любила (263-264), ее “дар” любви (“Ма druerie vus
otfrei”, 267) отличается от любви (атиг), дарованной феей (“S’amur е
sun cors li otrei”, 134). Дело не только в том, что любовь феи дозво¬
лена, а любовь королевы - недозволена. Дар королевы Ланвалю
представлен как вымогательство сексуальной службы взамен яко¬
бы ранее полученных от королевы даров (которых на самом деле не
было). Он представляет собой, говоря словами П. Бурдье, акт “мяг¬
кого насилия”, с помощью которого королева требует секса от Лан¬
валя, ожидая обязательного ответного дара на ее собственный дар,
которого на самом деле не было18. Отношения начинаются со лжи,
продолжаются обманом и лицемерием. Если ради феи Ланваль ра¬
нее отказался от всего (128), то теперь он отказывается от дара ко¬
ролевы (270). Когда он заявляет, что дар королевы - не самый луч¬
ший, и тем самым ее оскорбляет, он ничего не говорит о фее или о
недостаточной сексуальной привлекательности королевы, а в каче¬
стве основания своего отказа называет нежелание нарушить вер¬
ность королю и совершить против него преступление 0mesfait, 274).
Ответ Ланваля вполне уместен, но, тем не менее, вызывающ. Лан¬
валь оскорбляет королеву отказом принять ее “недобрый дар”и тем,
139

что он как бы обвиняет королеву в неверности мужу. Рассерженная
королева мстит за столь емкое оскорбление, нанесенное ей Ланва-
лем, и тем самым вступает с Ланвалем в состязание за честь, отпла¬
чивая ему еще более серьезным оскорблением. Трактуя отказ Лан-
валя как свидетельство его мужеложества, королева задевает муж¬
ское достоинство Ланваля, его социальный статус и положение при
дворе; она называет его “подлым трусом и злобным извращенцем”
(283), недостойным служить Артуру (284-286). Ланваль отвечает в
том же духе: он отрицает красоту королевы, ее моральные достоин¬
ства, женственность и благородный статус. Возмущенный ответ
Ланваля еще больше злит королеву и в то же время нарушает усло¬
вия соглашения Ланваля с феей. Вместо того чтобы просто оспо¬
рить обвинение королевы в его мужеложестве, Ланваль оскорбляет
Гиневру, заявляя, что она во всех отношениях ниже (301-302) самой
последней из meschine (служанок) его возлюбленной. Этот выпад
отличается от выпадов Гиневры тем, что, как это вскоре узнают аб¬
солютно все в Камелоте, Ланваль говорил правду. Но не только в
правде дело. Утверждение Ланваля - это прежде всего оскорбление,
которое ставит под сомнение красоту и благородство королевы, она
чувствует себя расстроенной, злой и униженной (304-306). Глубина
оскорбления становится еще яснее, если вспомнить, что Гиневра, в
других поэмах воспетая как самая прекрасная женщина на свете, в
этой поэме ни разу не восхваляется, здесь нет даже ее описания.
2. Гиневра и Артур. После позора от оскорбления, нанесенного
Ланвалем, королеве не терпится отомстить. Но как? Однажды она
уже вышла проигравшей из словесной дуэли с Ланвалем, и значит,
ей самой уже не удастся отомстить за себя; ей необходимо прибег¬
нуть к помощи других людей. Королева побуждает короля к дейст¬
вию, демонстрируя пассивную решимость, она говорит, что не под¬
нимется с постели до тех пор, пока король не решит дело в ее поль¬
зу (307-310). Эта стратегия, однако, не так уж проста. Чтобы муж
мог помочь Гиневре отомстить за ее позор, ей необходимо расши¬
рить рамки конфликта с Ланвалем; чтобы выглядеть невинной пе¬
ред Артуром, королева неверно излагает ему суть своего позора.
Если бы она рассказала королю все честно, она добилась бы только
еще большего позора, король бы ей не помог и, наоборот, быть мо¬
жет, стал бы ей мстить сам. Королева же, жалуясь Артуру и прося
его снисхождения, выбирает смесь правды, полуправды и совершен¬
ной лжи. Она утверждает, что: 1) Ланваль оскорбил ее; 2) он доби¬
вался ее любви; 3) когда она ему отказала, он оскорбил и унизил ее;
4) Ланваль хвастался, что у него есть возлюбленная, столь благовос¬
питанная, благородная и гордая, что даже ее горничная, последняя
из ее служанок, достойнее королевы (314-324). Утверждая, что Лан¬
валь добивался ее любви (хотя на самом деле все было наоборот), и
неправильно называя причины оскорбления, королева дает невер¬
ную картину конфликта. Но все же частично ее жалоба справедли¬
во

на. Как бы то ни было, Ланваль нанес королеве оскорбление и опо¬
зорил ее (пункты 1 и 3 в только что приведенном перечне), похва¬
ляясь своей возлюбленной (пункт 4). Вначале стратегия Гиневры -
успешна: она получает поддержку мужа в конфликте с Ланвалем.
Но в итоге стратегия, которую подстрекаемый женой король из¬
брал для мести Ланвалю, подвергает риску их обоих Отождествляя
себя с королевой и выбирая столь изощренную форму мести, ко¬
роль ставит на карту свою честь, выставляя на показ собственный
позор и позор королевы, включает в число участников конфликта
весь свой двор и берет на себя обязательство ввести это дело в рам¬
ки юридического дискурса, судебного разбирательства об измене.
И снова стратегия короля и королевы имеет успех только на корот¬
кое время. Королева, опираясь на поддержку мужа в конфликте с
Ланвалем, получает возможность отомстить за свой позор. Король,
подвергая спор (о котором ему ничего не известно) судебному раз¬
бирательству по делу об измене, получает возможность отомстить
за позор жены и свой собственный, отомстить самим фактом возбу¬
ждения дела. В дальней перспективе, однако, эта стратегия опасна и
для короля, и для королевы. Превращая жалобу королевы мужу в
судебный иск и открывая уголовное дело против рыцаря двора, ко¬
роль Артур и королева выставляют поведение и честь Гиневры на
всеобщее обозрение, равно как и поведение и честь Ланваля. Ко¬
роль и королева также допускают, чтобы все члены двора как сле¬
дует рассмотрели королевскую семью, в которой жена позволяет
себе понукать мужем. Более того, слово короля (и королевы) также
вынесено на суд, и они рискуют потерять контроль над ходом спора
с Ланвалем, так как правила судебного разбирательства ограничены
различными процедурными условностями и нормами относительно
того, что можно произносить на суде, а что нельзя. Некоторые из
этих норм играют на руку королю и королеве. Другие - нет.
3. Король Артур и Ланваль. Хотя в первом столкновении с ко¬
ролевой Ланваль добивается успеха, его следующий конфликт окан¬
чивается ничьей. Артур вынужден мстить Ланвалю, но сам он не бе¬
рет на себя решение вопроса о его вине. Отвечая на призыв короле¬
вы проявить “милость” по отношению к ней, т.е. подвергнуть ре¬
прессиям Ланваля, Артур решает, что дело должно рассматривать¬
ся по меньшей мере некоторыми из его придворных. Он также ви¬
доизменяет обвинения Гиневры, придавая большее значение собст¬
венному позору, нежели позору жены (316). Поклявшись, согласно
обычаю, “сжечь или повесить” Ланваля в том случае, “если Ланваль
не сможет защитить себя в суде” (325-327), и вызвав Ланваля в суд
(329-331, 352-356), король выдвигает против героя два обвинения:
1) Ланваль совершил серьезный проступок против короля; 2) Лан¬
валь поступил неблагородно, оскорбив и унизив короля и королеву.
Избранная Артуром стратегия несообразна в нескольких отношени¬
ях. Во-первых, Артур со всей энергией обвиняет Ланваля в том, что
141

тот фактически делать отказался, и наоборот, сравнительно малЬ
внимания уделяет действительно справедливому обвинению. Во-
вторых, король, в отличие от Ланваля и слушателей поэмы, не зна¬
ет, что, хотя Ланваль и не предавал короля, добиваясь любви коро¬
левы, он на самом деле его предал, служа другому сюзерену, т.е.
фее. Тем не менее, король и королева стараются отомстить Ланва-
лю за нелояльность и опозорить фею, не желая признавать справед¬
ливыми слова Ланваля о ее красоте и красоте ее служанок. В-треть¬
их, вступая в качестве третьего участника в спор королевы с Ланва-
лем и вынося уголовное дело на публичное рассмотрение, король,
уже однажды оскорбивший Ланваля, отказав ему в дарах, получен¬
ных остальными рыцарями, оскорбляет его еще раз, причем сильно,
так, что потом потребуется весьма значительное возмещение ущер¬
ба. Король, вместе с королевой, сам становится объектом мести
Ланваля, которая будет не меньшей, чем нанесенное королем Лан-
валю оскорбление, а может быть, и большей. Наконец, король ини¬
циирует судебное разбирательство, ход которого ни он, ни короле¬
ва не могут контролировать (король не может здесь действовать са¬
мостоятельно, без обсуждения проблемы с членами суда). И в конце
концов судебное разбирательство приведет к оправданию Ланваля и
позору для короля и королевы.
Поначалу юридические условности сдерживают Ланваля и игра¬
ют на руку королю, ибо Ланваль не может ничего противопоставить
обвинениям, кроме как просто их отрицать. Поскольку первое обви¬
нение против Ланваля - целиком ложно, Ланваль может только сло¬
во за словом отрицать, что он оскорбил короля, добиваясь driierie
королевы (371-374). Ответ Ланваля на второе обвинение сложнее,
ибо второе обвинение, хотя и несправедливо, уже не является цели¬
ком ложным. Вместо того чтобы солгать, отрицая факт оскорбле¬
ния королевы, Ланваль, как и другие обвиняемые в воображаемых
делах об измене, делает как бы “исключение” в обвинениях, выдви¬
нутых королем против него19. Ланваль признает, что он действи¬
тельно говорил слова, в которых его обвиняют король и королева,
но при этом утверждает, что то, что он сказал тогда королеве о сво¬
ей возлюбленной, - “правда”. Более того, Ланваль выражает сожа¬
ление по поводу своих слов, но не потому, что обидел королеву, а
потому, что потерял таким образом свою возлюбленную (375-378).
Стремясь представить суду хоть какое-нибудь подтверждение своих
слов, Ланваль увеличивает вероятность того, что его дело будет рас¬
сматриваться в более широком собрании, где король и королева бу¬
дут иметь меньше возможностей влиять на ход рассмотрения дела и
где Ланвалю может в большей степени сопутствовать удача. В рас¬
ширенном собрании честь короля, королевы, да и самого Ланваля,
скорее всего, станут объектом более тщательного рассмотрения20.
4. Король Артур, рыцари его двора и Ланваль. Выказывая свой
гнев, вызванный ответами Ланваля, позорящими короля и короле-
142

ну, Артур демонстрирует решимость продолжить тяжбу. Король
превращает эту тяжбу в публичное испытание для своей чести, чес¬
ти королевы и чести Ланваля. Король ведет рассмотрение дела тра¬
диционным путем: он созывает рыцарей двора и спрашивает их со¬
нета о том, что ему следует сделать, дабы не вызвать о себе криво-
толков (381-384). Впутываясь в конфликт королевы с Ланвалем пе¬
ред лицом еще более широкого собрания, король поднимает ставки,
а в результате может либо защитить свою честь, либо еще больше
опозорить и себя, и жену. Однако в любом случае можно предполо¬
жить, что очень многие сочтут его решение ошибочным (384). С од¬
ной стороны, у короля есть теперь возможность публично отом¬
стить Ланвалю, публично обвинив его в злодеянии (mesfait) и в нару¬
шении закона. С другой стороны, поражение короля в попытке пуб¬
лично отомстить Ланвалю может навлечь на короля и королеву
больший позор, чем если бы они сразу не стали бы никому сообщать
о позоре королевы. Итак, теперь все зависит от решения рыцарей
королевского двора, у которых есть несколько вариантов дальней¬
ших действий. Они могут удовлетворить иск короля, - и тогда ко¬
роль сможет сжечь или повесить Ланваля. Они могут полностью оп¬
равдать Ланваля, а также могут просить короля о помиловании. Но
судьи вместо всего этого выбирают гораздо более сложное и неод¬
нозначное решение.
Хотя рыцари королевского двора и не становятся открыто на
сторону Ланваля, их неохотное участие в этом судебном процессе
означает начало того пути, в конце которого - оправдание, почет и
отмщение для Ланваля и многократный позор для королевской че¬
ты. Рыцари, занимающие более низкое положение на общественной
лестнице, чем некоторые из будущих участников судебного разби¬
рательства, решают, что Ланвалю должен быть предоставлен день
в суде, но при условии, что он представит ручательства, что явится
в суд, и что число судей будет увеличено за счет рыцарей, не принад¬
лежащих ко двору короля Артура. Что касается существа дела, сви¬
детельств и судебной процедуры, это решение с юридической точ¬
ки зрения - уклончивое, а с политической - ни к чему не обязываю¬
щее. Хотя рыцари и не поддерживают обвинений короля против
Ланваля, чего, разумеется, хотел и ожидал Артур, они не столь кри¬
тичны по отношению к ним, как граф Корнуолл21 на более поздней
стадии разбирательства. У рыцарей нет определенной позиции от¬
носительно того, какими должны быть доказательства для оконча¬
тельного решения по делу. Вместо этого они выносят процедурные
решения, которые могут играть на руку как Ланвалю, так и Арту¬
ру - в зависимости от дальнейшего развития событий и от того, как
рассудят члены расширенного руда. С одной стороны, требуя от
Ланваля ручательств, рыцари показывают свое уважение к Артуру,
к серьезности предъявленных им обвинений. Рыцари также накла¬
дывают на Ланваля обязательство, выполнить которое ему может
143

оказаться тяжело, если не невозможно. Ланваль - чужак в Камелб-
те, у него нет родственников, которые могли бы выступить поручи¬
телями, и он может попросту не найти никого, кто бы решился вы¬
ступить в его защиту. С другой стороны, допуская, что, если Лан¬
валь сможет найти поручителей, его дело будет рассматриваться в
суде, расширенном за счет рыцарей и баронов, не принадлежащих
ко двору короля Артура (389, 393), рыцари предлагают Ланвалю за¬
щищаться перед лицом судей, в меньшей степени, чем они сами, за¬
висимых от Артура. В то же время рыцари двора освобождают себя
от тяжелой необходимости самостоятельно принимать решение по
этому делу и превращают разбирательство в более сложный, более
политизированный процесс, результат которого будет труднее про¬
контролировать. Иными словами, рыцари артурова двора действу¬
ют не просто как друзья Ланваля или, наоборот, орудия мести коро¬
ля. Как выяснится потом, их решение - на руку Ланвалю.
На этом этапе процесса решение Гавейна и его сотоварищей вы¬
ступить в качестве поручителей Ланваля (400-401) уже демонстри¬
рует нам, что в предоставленный Ланвалю день на процессе у него
будут сторонники, сильно заинтересованные, исходя из собственной
политической практики, в оправдательном приговоре. До тех пор
никак не высказывавшийся по этому делу Гавейн, про которого из¬
вестно только, что он недавно стал другом Ланваля, поддерживает
своего товарища. Почему? Этот маневр нельзя воспринимать толь¬
ко как выражение искренней дружбы со стороны Гавейна, посколь¬
ку Гавейн - несомненно один из тех придворных, кто “изображал
любовь” к Ланвалю, но “случись с ним что дурное, совсем бы не
огорчился” (24-26). Вернее видеть в решении Гавейна поддержать
Ланваля форму глухого сопротивления королю и королеве и знак
того, что обвинения в отношении Ланваля могут повториться и про¬
тив других рыцарей двора. В этот момент члены королевского дво¬
ра не занимают никакой позиции по существу дела, но, приняв не¬
сколько важных процедурных решений, Гавейн и рыцари двора ока¬
зывают влияние на окончательный исход дела.
5. Расширенный суд (I). Ко времени, когда собирается расши¬
ренный состав суда, поддержка Ланваля рыцарями и их неодобрение
возбужденного против него дела становятся очевидными. Поручи¬
тели Ланваля, которые приводят его в суд, выражают свою под¬
держку, демонстрируя беспокойство за Ланваля, а также, надо ду¬
мать, за себя самих, ибо и их честь пострадает, если Ланваля не оп¬
равдают. Более того, в суд отныне входит “сотня [баронов], кото¬
рые с радостью сделали бы все возможное, чтобы освободить [Лан¬
валя] без суда, на котором он должен был быть несправедливо осу¬
жден” (423-424). Вместо того чтобы объяснить, почему они не верят
в обвинения против Ланваля, Мария Французская как бы намекает,
что у баронов были основания сомневаться в словах короля и коро¬
левы. Сомневаются ли они в том, что Ланваль действительно мог
144

добиваться любви королевы? Если да, то почему? Неужели короле¬
ва уже известна тем, что лицемерно жалуется мужу на то, что его
люди оскорбляют ее и/или добиваются ее любви? Во всех случаях
сторонникам Ланваля, хотя они и не могут полностью освободить
его, удается укрепить его позиции. После того как король просит су¬
дить “согласно законному иску и ответу на него” (424-425), судьи де¬
лятся на две группы. На одной стороне находятся те, кто (пусть да¬
же и не веря в виновность Ланваля) хотят “поддержать обвинение
против [Ланваля], чтобы удовлетворить своего сюзерена” (431-432).
На другой стороне - те, кто на самом деле или притворно “встрево¬
жены и обеспокоены за судьбу благородного человека, одного из
них, попавшего в такую беду” (428^129). Ни одна из групп не может
взять верх над другой. Вместо того чтобы вынести Ланвалю обвини¬
тельный приговор или освободить его, судьи принимают компро¬
миссное решение, которое граф Корнуолл сообщает королю.
Отметив, что король обвинил Ланваля и в преступлении (felony), и
в злодеянии (mesfait, 440), граф Корнуолл сначала рассматривает - до¬
статочно поверхностно - обвинение в преступлении и показывает его
несостоятельность22. Раз “никто кроме короля не обвиняет [Ланваля]”
в преступлении (443), говорит он, то “нет нужды защищаться” от дан¬
ного обвинения. Однако в качестве выражения формального уваже¬
ния к королю Артуру граф добавляет, что, поскольку “человек обязан
блюсти честь сюзерена при любых обстоятельствах” (446-448), Лан-
валь должен отрицать свою вину под присягой, и тогда дело будет пе¬
редано судьям, которые его и закроют. Что же касается обвинения
Ланваля в том, что он оскорбил королеву своим хвастовством по по¬
воду возлюбленной, которая красивее королевы, то здесь граф реша¬
ет по-другому. С одной стороны, фея может появиться и выступить га¬
рантом Ланваля, и тогда Ланваль будет в состоянии доказать, что его
слова, так рассердившие королеву, были правдой. Тогда суд сможет
проявить милость к Ланвалю, ибо он покажет, что вышеупомянутые
слова не были произнесены с целью оскорбить королеву (“pur vilte”).
С другой стороны, если фея не появится на суде, Ланваль потеряет
возможность служить Артуру и ему придется покинуть двор (457^460).
В конце концов, наоборот, Артур теряет возможность пользоваться
службой Ланваля, который сам покидает двор.
Решение графа неоднозначно. Хотя он и заявляет, что Ланваля
накажут, если он не представит доказательств, которых, как Ланваль
уже раннее сказал, он представить не сможет (378), граф также дает
ему возможность опровергнуть обвинение в злостном проступке пе¬
ред королевой. На случай, если Ланваль не сможет опровергнуть это
обвинение, суд назначит ему наказание, но много легче, чем то, ко¬
торое хотели ему назначить король и королева. Более того, суд ис¬
толковывает приписываемое Ланвалю оскорбление королевы таким
образом, что Ланвалю становится проще его опровергнуть. Также,
как выясняется, суд предоставляет Ланвалю еще одну возможность
145

опозорить королеву, на этот раз публично. Вместо того чтобы по^
ставить рассмотрение дела в зависимость от того, действительно да
Ланваль опозорил и оскорбил Гиневру (что и в самом деле имело ме¬
сто), или от того, намеревался ли Ланваль это сделать (что также яв¬
но имело место), граф Корнуолл формулирует вопрос иначе: было
ли то, что сказал Ланваль (намеренное хвастовство, оскорбительное
для королевы), правдой? Следовательно, судьи решают вопрос та¬
ким образом (а граф это формулирует), что остается возможность
превратить суд на Ланвалем в суд над королевой.
Можем ли мы назвать то, что Ланвалю дали шанс доказать пра¬
воту его слов, пустым жестом? Или нам следует предположить, что
граф или кто-то еще из судей был сам заинтересован в том, чтобы
сравнить королеву с возлюбленной Ланваля или с кем-то из ее деву-
шек-вассалов? Ответ зависит от того, насколько сами судьи считали
вероятным, что Ланваль действительно сказал правду, и что он смо¬
жет показать суду свою возлюбленную. Поскольку судьи едва ли
могли представить себе те фантастические условия, которые чуть
не помешали Ланвалю привести фею на суд, их решение можно
рассматривать как продуманную попытку проверить справедли¬
вость хвастливых слов Ланваля. С какой целью? Многие из судей,
очевидно, верили, что .Данваля “несправедливо обвинили”, и заявля¬
ли, что не видят никакого “злого умысла” в похвальбе Ланваля по
поводу его возлюбленной (456). Значит, их решение проверить ис¬
тинность слов Ланваля равносильно стремлению унизить королеву,
продемонстрировав, что она ниже возлюбленной Ланваля. Раз судьи
по делу Ланваля взяли на себя право судить также о красоте и чести
королевы и о справедливости королевских обвинений, они, очевид¬
но, выказали готовность опозорить их собственных короля и коро¬
леву. И снова решение суда по процедурному вопросу подразумева¬
ет имплицитное суждение по существу дела и стратегический, мно¬
гозначный ход в состязании во имя чести.
5. Расширенный суд (II): состязание во имя чести. После описа¬
ния многоэтапного судебного разбирательства, где постепенно уси¬
ливается вполне компетентная поддержка Ланваля и столь же ком¬
петентное сопротивление королю и королеве со стороны королев¬
ских вассалов и где королю и королеве не удается использовать суд
как орудие восстановления их чести и отмщения за их позор, автор
поэмы переходит к изложению того, как суд, на заключительной
стадии рассмотрения дела, не только выносит решение по жалобе
королевы, но и судит женщин, сравнивая и оценивая их тела, а так¬
же улаживает вопросы чести мужчин и женщин. Почти четверть по¬
эмы посвящена описанию трехчастного доказательства, представ¬
ленного в защиту Ланваля, и того, как эти доказательства оценива¬
ет суд. Поскольку Ланваль сказал королеве, что она уступает бед¬
нейшей из девушек феи “телом, лицом, красотой, манерами и доб¬
родетелью” (298-302), восхваление этих качеств феи и ее девушек
146

унижает королеву, ибо подразумевает, что королева им уступает.
Сверх того, фея, выступая как сюзерен, а не только возлюбленная,
Ланваля, демонстрирует свое превосходство не только над короле¬
вой, но и над королем. По мере того как описания красоты и благо¬
родства феи и ее девушек-вассалов становятся все пространнее и
щедрее, возрастают радость и чувство собственного достоинства
тех, кто поддерживает Ланваля. Параллельно, разумеется, печаль,
гнев и позор короля становятся все более и более очевидными23.
В последний момент доказательство, которого искали судьи, по¬
является на суде. Во-первых, две прекрасные девушки, одетые по-
королевски “в пурпурную тафту поверх нагого тела” (471-476),
въезжают в суд верхом. Судьи взирают на них с удовольствием
(472-477), а Гавейн радостно указывает на них Ланвалю (478-483).
Когда эти две девушки просят короля приготовиться к прибытию их
госпожи (490-494), король соглашается (495-498), но рассерженно
требует от баронов немедленного решения по делу Ланваля. Баро¬
ны отвечают: “Мы только что увидели двух дам и не можем теперь
вынести решение. Пусть суд соберется еще раз” (504-506). Когда по¬
являются еще две девушки, роскошно одетые, верхом на испанских
мулах, зрелище их “благородного облика” (510) приносит “радость”
всем судьям, а Гавейн решает, что одна из девушек - и есть возлюб¬
ленная Ланваля (523), и все думают, что Ланваль “спасен” (516):
большинство из тех, кто видел [других двух девушек], восхвалял их
за красоту их тел, их лиц, волос и кожи;
каждая выглядела прекраснее,
чем когда-либо была королева (529-532).
Мы также узнаем, что старшая из двух девушек - “любезна и
мудра” (533). Когда эти две девушки тоже просят гостеприимства и
аудиенции у короля для их госпожи (535-537), король уступает обе¬
им просьбам (538-541), но все еще требует от баронов немедленно¬
го решения по делу Ланваля (542-546).
В конце концов, когда бароны уже почти готовы вынести окон¬
чательный вердикт, появляется возлюбленная Ланваля верхом на
богато украшенной лошади (551-558). Она спешивается перед коро¬
лем, дает возможность лучше рассмотреть ее фигуру, “сбрасывая с
себя мантию, чтобы они могли ее лучше видеть” (605-606). Превос¬
ходство феи над Гиневрой очевидно (в поэме, напомню, даже нет ни
одного описания королевы). Следующее описание феи, если заме¬
нить все слова на их противоположность, станет (хотя прямо это и
не подчеркивается) описанием королевы:
Ее тело - изящно, ее бедра - стройны,
ее шея - белее снега на ветке,
ее глаза - ярко светятся, ее лицо*- бело,
прекрасен рот, хорошей формы нос,
темные брови и изящный лоб,
ее волосы - вьющиеся и довольно светлые (559-568).
147

Когда фея проходит мимо в своем темно-пурпурном платье, на'
руке у нее сидит сокол, а позади идет борзая собака (571-574), ее ви¬
дит каждый, и в том числе судьи, которые дивятся на нее (575-584)
и “согреты радостью” (584). Друзья Ланваля (которых к этому мо¬
менту уже, конечно, много) решают, что именно фея, а вовсе не Ги-
невра, - “самая красивая женщина на свете” (592).
Показав судьям все, что им надо было увидеть и, может быть,
даже более того, фея поддерживает своего возлюбленного - Ланва¬
ля, предоставляя судьям больше свидетельств, чем они требовали.
Она заявляет, во-первых, о своей любовной близости с вассалом Ар¬
тура - Ланвалем. Во-вторых, она говорит, что королева солгала.
В-третьих, фея утверждает, что Ланваль никогда не добивался люб¬
ви королевы. Наконец, в-четвертых, фея говорит, что если она сама
может простить ему нарушенное обещание, Ланваля следует осво¬
бодить. Из этих четырех утверждений только первое и последнее
впрямую касаются вопроса о том, правдивыми ли были слова Лан¬
валя, оскорбившие королеву. Второе и третье утверждения просто
подтверждают отказ Ланваля признать себя виновным в измене, но
это обвинение в общем-то уже было отклонено судьями на ранней
стадии plait. Первое утверждение опровергает непубличный выпад
королевы против Ланваля - заявление о том, что тот предпочитает
женщинам мальчиков. После того как Артур соглашается, что ре¬
шение баронов законно, они единодушно заключают, что Ланваль
“успешно ответил на обвинение”, выдвинутое против него.
“Лэ о Ланвале” представляет собой критическое описание любов¬
ных отношений, покровительственной поддержки на суде, судебной
процедуры и тактики судебного разбирательства, однако картина эта
создается не критикой “феодализма” или практики королевских или
аристократических судов XII в. в Англии и\или во Франции. Такой ре¬
зультат, скорее, достигается тем, что в поэме иронически обыгрыва¬
ются основные мотивы и основные персонажи куртуазной и эпичес¬
кой литературы. Ланваль - привычный слушателям образ рыцаря,
чья служба сюзерену не вознаграждается по достоинству. Мария по¬
казывает, как, вместо того чтобы выступить против своего сюзерена
(подобно Раулю из Камбре) или силой добиться даров от сюзерена
(как Вильгельм Оранский), Ланваль на время покидает двор сюзере¬
на и попросту находит другого господина, который вознаграждает
Ланваля по заслугам. Новый сюзерен - женщина, молодая и краси¬
вая; вместо молодых рыцарей и более старых баронов, с которыми у
Ланваля, конечно же, возникло бы соперничество, в вассалах у нее -
девушки, с которыми соревноваться герою незачем. Вместо того что¬
бы дать вассалу жену и землю, из которой Ланваль мог бы извлечь
легко реализуемое богатство, с помощью которого он мог бы до¬
биться доверия и почета, фея дарует герою себя, без брака, а также
148

столько денег, сколько он захочет, но без имения, которым надо бы¬
ло бы управлять ради получения выгоды. В ответ фея, очевидно,
ожидает службы любовной, а не военной. Вместо того чтобы ждать
от Ланваля прославляющих ее хвастливых рассказов, фея настаивает
на том, чтобы их любовь оставалась тайной. Найдя себе великодуш¬
ного сюзерена и возлюбленную за пределами двора Артура, Ланваль
может не добиваться даров от короля или королевы. В других пове¬
ствованиях того времени рыцари, изменяющие сюзерену, ищут люб¬
ви своей госпожи, а затем, получив отказ, винят ее в сексуальной вер¬
ности ее господину. Ланваль, напротив, сам становится объектом лю¬
бовных притязаний королевы, а затем, когда он отказывает ей, -
объектом оскорбительного обвинения в сексуальных извращениях.
Позже королева еще и несправедливо обвиняет Ланваля в предатель¬
стве. В то же время вместо типичного героя, мужчины, который кле¬
вещет на целомудренную женщину, в поэме Марии Французской
представлена похотливая королева, которая клевещет на рыцаря, об¬
виняя его в якобы совершенном им предательстве по отношению к ее
мужу, хотя на самом деле рыцарь всего лишь не принял дар короле¬
вы, отказавшись удовлетворить ее сексуальные притязания. Королю
Артуру, который требует военной службы от Ланваля, но забывает
его вознаградить, Мария Французская противопоставляет женщину-
сюзерена, которой от ее рыцаря нужна только любовь и любовная
служба, за что он получает в дар ее тело и ее любовь. Она проявля¬
ет милость к своему возлюбленному, подтверждая его право на ее те¬
ло, и даже выступает, в некотором смысле, как защитник своего вас¬
сала на суде. Вместо защитника-мужчины, который в схватке с про¬
тивником, рискуя своим телом против тела противника или его за¬
щитника, доказывает, что его сторона - правая, в поэме появляется
защитник-женщина. Она своим телом подтверждает правоту своего
возлюбленного, демонстрируя превосходство своего тела и тел ее де-
вушек-вассалов над телом королевы. Наконец, заключительный эпи¬
зод дает еще одну вариацию мотивов других повествований того вре¬
мени. Фея едет верхом не позади своего возлюбленного в его домен
(как, например, Энида в романе “Эрек и Энида” Кретьена де Труа), а
напротив, впереди возлюбленного, в свое собственное королевство,
чтобы сочетаться счастливым браком. Так ловко и последовательно
Мария Французская выворачивает наизнанку в “Лэ о Ланвале” основ¬
ные мотивы и гендерные роли, что ей уже не приходится объяснять,
кто возьмет верх, когда счастливая пара достигнет, наконец, Авало¬
на. Мария не только заканчивает затянувшийся спор между Ланва-
лем, королем, королевой и двором счастливым финалом, который
представляется неизбежным. Она также показывает, шаг за шагом,
как этот финал был достигнут* путем рискованного, многосложного
состязания правовых и политических интересов в королевском суде.
149

1 Текст поэмы см.: Les lais de Marie de France / Ed. J. Rychner. P., 1966. P. 72-92.
Далее при ссылках на текст в скобках даются номера строк в соответствии с
этим изданием. Перевод цитат в значительной степени опирается на издание:
The Lais of Marie de France / Eng. transl. with intr. and notes by R. Hanning and
J. Ferrante. Durham (N.C.), 1978. P. 105-123.
2 О королевском гневе см.: Althojf G. Ira Regis: Prolegomena to a History of Royal
Anger // Anger’s Past: The Social Uses of an Emotion / Ed. B.H. Rosenwein. Ithaca
(N.Y.), 1998. P. 59-74; Hyams P. What did Henry III of England Think in Bed and
in French about Kingship and Anger // Ibid. P. 92-124. О гневе и ненависти вооб¬
ще см. другие статьи в том же сборнике, а также: Miller W.l. Emotion, Honor,
and the Affective Life of the Heroic // Miller W.L Humiliation and Other Essays on
Honor, Social Discomfort, and Violence. Ithaca, 1993. P. 93-130; Smail D.L. Hatred
as a Social Institution in Late Medieval Society // Speculum. 2001. Vol. 76.
P. 90-126.
3 Monson D.A. L’iddologie du lai de Lanval // Le moyen age. 5th ser. 1987. Vol. 92.
P. 349-372 (цитируется P. 371). Другой взгляд на репрезентацию “феодализ¬
ма” в старофранцузском эпосе и романе см.: White S.D. The Politics of Gift-
exchange. Or, Feudalism Revised // Medieval Transformations / Ed. E. Cohen, M. de
Jong. Leiden, 2000. P. 169-188; Idem. Giving Wives, Lands and Honour: Alexander’
testament in Le Roman d’Alexandre of Alexandre de Paris // Ed. D. Maddox,
S. Storm-Maddox (в печати); Idem. The Language of Inheritance in Raoul de
Cambrai: Alternative Models of Fief-holding // Law and Government in the Middle
Ages: Essays in Honour of Sir James Holt / Ed. G. Garnett, J. Hudson. Cambridge,
1994. P. 173-197.
4 Monson D.A. Op. cit. P. 370.
5 The Lais of Marie de France / Eng. transl. P. 125.
6 Monson D.A. Op. cit. P. 367.
7 О других подобных судах в старофранцузской литературе см.: White S.D.
Imaginary Justice: The End of the Ordeal and the Survival of the Duel // Medieval
Perspectives. 1998. Vol. 13. P. 32-35; Idem. La traicidn en la ficcidn literaria.
Derecho, hecho у ordaljas en la narrativa у ёрюа en frances antiguo / Transl.
J.E. Monge // Desarrollo legal, pr£ticas judiciales у accion pohtica en la Europa
medieval / Ed. I Alfonso. 1997 (Hispania: Revista Espanola de Historia. 57).
P. 957-980; Idem. The problem of Treason: The Trial of Daire le Roux in Roman de
Thebes // Solidarity and Law in Medieval Europe (в печати). Во всех трех работах
есть подробные отсылки к другим случаям, когда в старофранцузской лите¬
ратуре идет речь о судах. Важным исследованием, в котором показана тщет¬
ность предыдущих попыток придать историчность этим описаниям судов, яв¬
ляется.: Bloch R.H. Medieval French Literature and Law. Berkeley, 1977.
8 Hyams P.R. Henry II and Ganelon // Syracuse Scholar. 1983. Vol. 4. P. 22-35 (cm.
P. 31-35). См. также: Francis E.A. The Trial in Lanval // Studies in French
Language and Mediaeval Literature to Prof. M.K. Pope. 1939 (reprinted: N.Y., 1969).
P. 115-124.
9 Hyams P.R. Henry II and Ganelon... P. 27.
10 О процедуре см.: Ibid.; White S.D. Imaginary Justice...
11 White S.D. The problem of Treason...
12 Эта идея сформулирована уже давно: Cheyette F.L. “Suum cuique tribuere” //
French Historical Studies. 1970. Vol. 6. P. 287-299. Последующее обсуждение во¬
проса см.: Geary P.J. Living with Conflicts in Stateless France: A Typology of
Conflict Management Mechanisms, 1050-1200 // Geaiy P.J. Living with the Dead in
the Middle Ages. Ithaca (N.Y.), 1994. P. 125-160.
13 Cm.: Humfreys S. Law as discourse // History and Anthropology. 1985. Vol. 1.
P. 241-264.
150

14 Monson D.A. Op. cit.
15 Полагая, что проблема социального статуса важна для понимания поэмы, я
выделяю эту проблему, переводя такие слова, как “vileins”, “aviler” и “vilte”.
16 По мнению Д.А. Монсона, описание суда в поэме - “более изысканно / более
тонкое (plus nuanceУ\ чем в более ранних текстах Марии о дворе короля Ар¬
тура, “поскольку оно включает в себя, наряду с активной критикой, некото¬
рые положительные моменты, которые и подготавливают счастливую раз¬
вязку” (Monson D.A. Op cit. Р. 369).
17 Ibid.
18 Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice / Transl. R. Nice. Cambridge, 1977.
P. 191-197.
19 О так называемых “исключениях” в делах об измене см. работы о судах, пе¬
речисленные в сноске 7.
20 Hyams P.R. Henry II and Ganelon... P. 32.
21 “Возможно, Артур надеялся закончить дело изгнанием или заточением Лан-
валя, без необходимости судебного разбирательства” (Hyams P.R. Henry II and
Ganelon... P. 32).
22 Другую весьма правдоподобную и, быть может, лучшую интерпретацию об¬
винений против Ланваля см.: Hyams P.R. Henry II and Ganelon... P. 33.
23 О параллелизме между радостью и честью, горем и позором см.: White S.D.
The Politics of Anger // Anger’s Past: The Social Uses of an Emotion / Ed.
B.H. Rosenwein. Ithaca (N.Y.), 1998. P. 127-152.
Перевод с английского Тимофея Гимона

Ольга Кошелева
СНОВА РЫБНИКОВ:
ОБМАН И ДОВЕРИЕ
На том последнем семинаре, которым руководил Ю.Л. Бес¬
смертный 26 июня 2000 г., я рассказывала об Иване Рыбникове. Со¬
хранилась кассета с его записью, остались пометки Юрия Львовича
на тексте доклада. В процессе обсуждения коллеги интересовались,
могут ли еще найтись о Рыбникове материалы или мое “общение” с
ним наконец завершилось. Ответа на этот вопрос не было, но в ду¬
ше я надеялась, что с Рыбниковым покончено. Надежда, однако,
оказалась напрасной: новые документы о нем действительно появи¬
лись, но по прошествии полутора лет, когда статья о Рыбникове уже
выходила из печати в очередном “Казусе”1, когда Юрия Львовича
уже не было с нами. И документы эти казались лишними, более не¬
нужными. Но очень хотелось рассказать о них Юрию Львовичу,
ведь он был искренне увлечен историей с Рыбниковым. Вот почему
я все же снова решилась вернуться к этому сюжету. Однако и для
меня, и для читателей трудность заключена в том, что речь пойдет
о “деталях”, выпавших из обширного и, как казалось, уже завер¬
шенного рассказа, который, с одной стороны, невозможно заново
повторять, с другой - без которого могут быть не совсем ясны но¬
вые “эпизоды”.
Тем не менее попробуем выйти из этого затруднения следую¬
щим образом - предметом нашего внимания будет не сам Иван Рыб¬
ников со своей сложной биографией, а проблема обмана и доверия.
Эта проблема меня интересует вне зависимости от Рыбниковых, но
я постараюсь рассмотреть ее на документах, связанных именно с ни¬
ми, исходя из того, что, на мой взгляд, обман и доверие, заключаю¬
щие в себе много исторически изменчивых сторон, занимали важ¬
нейшее место в жизни каждого человека, в том числе и Рыбникова.
Тексты документов мне бы хотелось проанализировать так, чтобы
дать читателю возможность “встать рядом” с обычными, повседнев¬
ными событиями конца XVII - первой четверти XVIII в.
Эта “двусторонняя медаль” - обман и доверие - имеет разные
уровни. Они формируют отношения между отдельными людьми в
обществе, между разными его группами, а также между властью и
подданными. Обман многолик: он может быть выражен в форме
уголовно наказуемых действий - от мошенничества до предательст¬
ва - и иметь конечной целью личную выгоду, добытую аморальны¬
ми средствами. Обман может быть и стратегической хитростью, и
ложью, и клеветой, и шуткой. Но в любом случае обман возможен
только при наличии доверия, которое не имеет столь разнообраз¬
ных форм проявления: без доверия нет обмана, он полностью зави¬
152

сим от него. Мошенничество опирается на малые формы доверия,
которые можно определить как “доверчивость”. Предательство же
есть обман глубокого доверия, на котором выстроены определен¬
ные отношения между людьми, оно предполагает тяжелые послед¬
ствия. Бывает и обман, осуществляемый якобы во благо ближнего
своего.
Стратегии поведения, основанные и на обмане, и на завоевании
доверия, в конечном счете строятся людьми для получения выгоды.
То, какая из них превалирует в том или ином коллективе, в значи¬
тельной мере определяет его лицо. Стратегия обмана в отношениях
между властью и обществом чревата катаклизмами, стратегия же
доверия их предотвращает.
Приятно существование среди людей, к которым испытывается
доверие, однако такая среда предпочтительна и для обманщика, где
он может развернуться. Слабое место обмана в том, что он являет¬
ся приемом одноразового действия: обнаруженный однажды, он
редко может пройти второй раз среди одних и тех же людей; плата
за обман тоже очень высока - потеря доброй репутации.
Стратегия на завоевание доверия среди ближних своих, в отли¬
чие от обмана, предполагает длительные и серьезные усилия чело¬
века2. Поэтому обман, подрывающий доверие, всегда унизителен и
оскорбителен для обманутого, он вызывает конфликт, выплеск не¬
гативных эмоций, ответные действия самого различного характера.
И общество, и государство вырабатывают разные защитные средст¬
ва от обмана, в том числе и средства законодательного характера, и
культивируют доверие как одну из высших ценностей общества.
Таковы некоторые общие характеристики обмана и доверия,
они сделаны вне конкретного исторического материала, который
должен их подтвердить или опровергнуть, или, по крайней мере,
вдохнуть в них жизнь.
Итак, перед нами - судебные дела, относящиеся к посадским
людям3, вологжанам отцу и сыну Рыбниковым. Их многочислен¬
ность, редкая для биографий простых людей, однажды уже позволи¬
ла мне подробно написать о персоне Рыбникова младшего - Ивана4.
Из биографии Рыбникова-старшего - Алексея мне известен только
один эпизод, начавшийся в конце правления царевны Софьи, одна¬
ко в нем разыгрывают свои партии и обман, и доверие.
9 февраля 1689 г. в Москву в Новгородский приказ5 явился
Алексей Рыбников в качестве ответчика по гражданскому судеб¬
ному делу (“встал к суду”) и был в ожидании прибытия истца до су¬
да отдан “на расписку”, иначе говоря, он не содержался на тюрем¬
ном дворе, а жил где-то в городе под поручительством за него.
Истцом по делу являлся его земляк Вологжанин посадский человек
Никита Сибиряков, обвинявший Рыбникова “в бою и в бесчестье”
(т.е. в том, что он его побил и обругал). Рыбников же характеризо¬
вал этот иск как “поклепный”, т.е. ложный. Что за ссора произош¬
153

ла между тяжущимися - неизвестно это должен был выяснить суд,
но он не состоялся из-за неявки Сибирякова. 9 марта Рыбников,
прождав истца день в день ровно ^есяц, как это и требовалось по
закону, подал челобитную, в которой просил, чтоб через суд на Си-
бирякове “доправить проести и волокиту”, т.е. возместить ущерб,
связанный с тратой денег и времен в напрасном ожидании суда и
оцененный им в 3 руб.6 Выигрыш ,*ела остался за ответчиком, так
полагалось при неявке истца на с>Ц7- В апреле судьи положитель¬
но ответили на просьбу РыбниксРа: истец, кроме выплаты ему
3 руб., должен был еще возместить судебные издержки. За Сиби-
ряковым был послан в Вологду су^бный пристав, который отпра¬
вил его там “на правеж”: иными совами, Сибиряков не смог рас¬
платиться, поэтому был наказан заключением. В такой ситуации
пристав должен был отыскать поручика за Сибирякова и взять с
него “поручную запись” в том, чтоон расплатится вместо должни¬
ка. Рыбников в мае подал в суд втфую челобитную с жалобой на
то, что Сибиряков не платит, а поручителя за него нет. Суд поста¬
новил “сыскать и допросить”, догрошенный пристав подтвердил
сказанное Рыбниковым8.
Тут в деле наконец-то появляется челобитная самого Сибиряко¬
ва, который рассказывает в ней аою историю. Бил он челом на
Алексея Рыбникова в приказе Больного дворца9 “в пропажной боч¬
ке сельдей по цене в трех рублях с полтиною” (видимо, Рыбников
поставлял соленую рыбу во дворец, а в другом приказе - в Новго¬
родском - бил челом на него же “в *ою и бесчестье”. Рыбников же,
в свою очередь, “встречно” подал калобу на Сибирякова в бесче¬
стье в Казенный приказ10. Но, поскольку множество судебных тяжб
было для людей разорительным, flejo кончилось, по версии Сибиря¬
кова, миром: “и в том во всем, не хо?я в суд, мы с ним, Алексеем, по¬
мирились и роспиской мировой ме> себя покрепились”. Далее Си¬
биряков сделал еще более удивител*ное заявление: вместо Алексея
Рыбникова за него и без его ведома в суд “о просрочке месячного
сроку и убытках” пишет земский в>логодский дьячек Матвей Ма¬
нуйлов для своей “корысти, хотя с н го взятков каких взять”, “а его,
Алексея, и на Москве нет”11. Мы, (Цнако, видим то, чего не видел
Сибиряков, - собственноручную порись Рыбникова на челобитной,
что заставляет усомниться в словах Сибирякова, либо заблуждаю¬
щегося из-за доверия к Рыбникову, ;ибо, наоборот, вводящего в за¬
блуждение судей. Сибиряков испрапивал у судей “в том деле сроку”,
т.е. просил отсрочить судебное разбирательство. На личном допро¬
се Сибиряков подтвердил все, напитанное им в челобитной, и про¬
сил, чтоб дьячек Мануйлов прине< “алешкиной руки грамотки”.
Суд стал проверять показание (ибирякова (не обманул ли суд
Рыбников?) и искать в записных кш'ах Новгородского приказа ми¬
ровую запись враждовавших вологаан, ибо без такой записи доку¬
мент не имел юридической силы. Мровой записи не обнаружилось,
154

нашлась только запись челобитной “Алешки Рыбникова”12, посту¬
павшего все время юридически грамотно.
Тут почему-то вместо Алексея в суд обратился его родной брат
Семен, ознакомленный с челобитной и допросом Сибирякова. Воз¬
можно, Алексей и в самом деле уехал в Вологду, а Семен остался в
Москве его поручиком. Семен подтверждал правоту Алексея, обви¬
няя Сибирякова в “затейном вымысле” и “оговорном допросе”, т.е.
в сознательном обмане, и сообщал, что они с братом “застряли” в
Москве из-за данного судебного дела (ведь Никита Сибиряков навел
на них тень обвинения в ложном иске) и это их разоряет. Поэтому
он просил судей прекратить волокиту и потребовать от Сибирякова
предъявления “мирового письма”, а если не предъявит - обвинить
его в поклепе. Челобитная вместо Семена действительно подписана
дьячком Мануйловым, его же рукой написаны и челобитные Алек¬
сея, только подпись Алексей ставил своею рукой. Очевидно, что
Мануйлов принимал активное участие в этом деле.
Никита Сибиряков просил суд дать ему срок до 15 декабря
1689 года, “потому что он, Никита, того мирового письма в письмах
своих не сматривал, а скажет он, Никита, про то мировое письмо, и
что ему, Никите, есть ли чем ему, Алексею Рыбнику, три рубли пла¬
тить или нечим”. Никите дали испрошенный срок, но взяли за него
поручика - посадского же человека Вологжанина Ивана Варфоло¬
меева, который в случае неявки Никиты был бы за него “в ответе”.
И 15 декабря Никита Сибиряков “в Новгородском приказе
стал”. И предъявил судьям копию с “мировой росписки” “слово в
слово”.
В ней говорилось, что 6 марта 1689 г. (т.е. за три дня до оконча¬
ния срока ожидания суда Алексеем) вологжане Алексей Рыбников
и Федор Ананьин подали иск на Сибирякова в Казенный приказ “в
бещестьях своих”. А потом, “поговоря полюбовно, не ходя в суд, с
ним, Никитою, помирились”. Далее следует обещание Рыбникова и
Ананьина “в иных приказах не искать” на Никиту “по тому бесче¬
стью”, а если оно будет невыполнено, то они заплатят ему 20 руб.
Список с подлинного текста сделал площадной подьячий, а Сибиря¬
ков взял подлинник себе, о чем тоже есть помета за его подписью13.
И тут занавес закрывается, увы, навсегда: дело обрывается на
этом документе. Мы не знаем и не можем узнать ни окончания этой
истории, ни того, что в действительности происходило.
Возможно, Алексей Рыбников располагал большим кредитом
доверия в своем кругу, поскольку в деле фигурируют люди, действо¬
вавшие с ним заодно: брат Семен, дьячек Мануйлов, Вологжанин
Ананьин. У Сибирякова же поначалу даже возникли трудности с
тем, чтобы найти за себя поручика.
Судебное состязание сторон - это игра, в которой часто присут¬
ствует обман. Кто-то кого-то в этом деле пытался обмануть: или ми¬
ровой между тяжущимися не было и обманывал Сибиряков, или она
155

была - и его доверие обманул Рыбников. Есть и третий вариант -
они просто не поняли друг друга.
Сохранившаяся в деле копия с мировой записи, принесенная Си-
биряковым, вызывает много вопросов, на которых нет ответа. Ведь
он должен был представить в суд мировую, из которой бы следова¬
ло, что не только Рыбников не хочет более его обвинять в бесчестье,
но и сам он освобождает Рыбникова от роли ответчика. Если такого
мирового письма не было, то Рыбников поступил по закону, когда к
“суду встал” в качестве ответчика, и был прав, требуя возмещения
себе ущерба. В то же время по логике вещей такое заявление долж¬
но было существовать - вряд ли на примирение одна сторона согла¬
силась, а другая нет. Тогда выходит, что Рыбников был не прав. Воз¬
можно, в деле была и вторая мировая грамота, но она не сохрани¬
лась, а возможно, Сибиряков принес подложный документ, ведь
обычно текст мировой грамоты был один на двоих, в котором гово¬
рилось: “мы, такой-то и такой-то”, далее сообщалось о факте прими¬
рения сторон и общий отказ от исков друг на друга. Можно также с
достаточной вероятностью предположить, что за три дня до оконча¬
ния “ставочного” месячного срока на Сибирякова “надавили” его
противники ответным судебным иском в другом приказе, чтобы он
согласился на мировую. Но почему он так долго тянул и не приходил
в суд? Почему он не верил, что Рыбников стал с ним судиться? Всего
этого мы не знаем, как не знаем и того, у кого из тяжущихся сторон
были сильные свидетели и кто надеялся выиграть, а кто боялся про¬
играть. Но для нас в общем-то это и неважно, ведь мы - не судьи, ин¬
тересней образцы поведения в ситуациях обмана и доверия.
В каждой конкретной судьбе, в каждом конкретном случае об¬
ман и доверие разыгрывают свои комбинации, делают свою игру:
кто-то ставит свой козырь на обман, кто-то на доверие, и не так лег¬
ко в этом разобраться. Посмотрим с этой точки зрения на судьбу
старшего сына Алексея Рыбникова - Ивана.
Не буду писать о ней подробно, поскольку, как отмечалось вы¬
ше, однажды уже имела случай это сделать14, а остановлюсь лишь
на ключевых моментах его биографии, в которых свою роль сыгра¬
ли и обман, и доверие.
Родился Иван Рыбников в 1696 г., через шесть лет после описан¬
ных событий, он был старшим сыном Алексея, еще через семь лет
родился его младший брат - Прокофий. Семья принадлежала вер¬
хушке вологодского зажиточного купечества, все мужчины в ней
знали грамоту. Глава семьи Алексей умер около 1711 г., а в 1715 г.
его двоим сыновьям пришлось принудительно покинуть родной го¬
род: посадская община выбрала именно их в качестве переведенцев
в Петербург. Из 24 таких переведенцев от вологодской провинции
только двое, в частности и Иван Рыбников, “обжились” в столице,
т.е. приобрели собственный двор. Иван был уже женат, в 1717 г. у
него родилась дочь Евдокия.
156

В апреле 1718 г. Рыбников “с товарищи”15 взял в Адмиралтейст¬
ве 2254 руб. задатка на поставку двух тысяч сажен дров и не выпол¬
нил договор. Видимо, Рыбников был еще слишком малоопытным
молодым человеком, чтобы успешно осуществить столь крупную
поставку с участием в ней четырех компаньонов и четырех поручив¬
шихся за них петербургских жителей. Однако доверие к нему участ¬
ников подряда, ставших его “компанейцами”, налицо. Поручики, ви¬
димо, должны были получить свой процент от сделки.
Осенью 1718 г., когда срок поставки дров заканчивался, Иван
уехал в родную Вологду, чтобы, как докладывала властям его жена,
разделить наследство с матерью и братом, и начал, как свидетельст¬
вуют документы16, активную продажу своей недвижимости, видимо,
изыскивая деньги для расплаты. И у подрядчиков, и у поручиков
этой сделки в течение 1719 г. конфисковали “поместья и вотчины и
дворы до указу”. Одним из поручиков Рыбникова был дворянин
Е. Глазов, которому пришлось продать свой двор на Адмиралтей¬
ском острове, но он выручил за него только 150 руб. Всего же каж¬
дый из восьми участников сделки должен был выплатить 208 руб.
или отправиться в каторжную работу17.
Рыбников туда и отправился, однако, поскольку самого его суд¬
ного дела не сохранилось, остается не совсем ясно, то ли его приго¬
ворили за дровяную задолженность, то ли он совершил в Вологде
еще какую-то кражу, пытаясь покрыть долг. При обычном разви¬
тии событий в делах о невыполненных подрядах, неуплате долгов и
т.п. уважаемые купцы, как правило, находили возможность взять за
себя поручиков и занять денег, чтобы выплатить задолженность. В
Вологде у Рыбникова хватало состоятельной родни, которая могла
бы его поддержать, но, кажется, никто, кроме матери, ему не помог,
хотя именно родня скупала лавки и огороды Ивана. По версии само¬
го Ивана он был привлечен к суду “в татьбе по оговору”18. Жену
Прасковью уведомили “от комиссарства”, “что де он, муж ея, де быв
на Вологде, явился во многих воровствах и в тех воровствах пы¬
тан”19. Видимо, его дело стало носить уголовный характер.
Скованного и под караулом, его отправили в Петербург, но по
дороге Рыбников обманул караульного и сумел бежать. Бежал он в
Петербург к жене, но Прасковья не захотела скрывать беглого.
Рыбников ловил ее на улицах, “грозил смертным убивством и при¬
нуждал ее жить с собою”20. Вскоре он был пойман, возможно, не без
помощи Прасковьи, которая сообщила о нем властям, и водворен в
тюрьму Надворного суда. 13 сентября 1720 г. ему был зачитан при¬
говор: “за воровство” и “за побег“, “бив кнутом и запятнав пятном в
лоп, послать в каторжную галерную работу на десять лет”21.
Так купец Иван Рыбников, справедливо ли, нет ли, потерял
свою репутацию, утратил доверие окружающих, даже самых близ¬
ких. С женой, по ее настоянию, ему пришлось фактически развес¬
тись. Отбыв несколько лет работы на галерах Петербурга, Иван в
157

1721 г. попал под амнистию и вернулся в Вологду. Но нормальной
жизни начать уже не мог - для всех он был “вором” и каторжником
(“ведомый и публично наказанной вор” называют его в документах),
человеком, к которому невозможно питать ни малейшего доверия.
Рыбникова снова судили в вологодском магистрате за “бесчинство”
в присутственном месте (он назвал бурмистра Семена Мануйлова22
“бездельником”) и присудили к битью батогами. Затем его двою¬
родный брат Юрий Воробьев, зарезав забредшую на его двор чужую
корову, обвинил в этом пришедшего к нему в дом в то время Ивана.
Позднее Юрий объяснял, что сделал это, “отбывая себе наказания...
затейно... потому, что наперед сего он, Рыбников, бывал за ево во¬
ровство пытан и был в каторжной работе”23. Иначе говоря, Воробь¬
ев надеялся на то, что будет легко свалить свою вину на человека,
потерявшего доверие. Также повели себя и судьи, среди которых
были и родственники Рыбникова. Нарушив обычный процессуаль¬
ный порядок суда, они, опустив первый этап “распроса” обвиняемых
в уголовщине без пытки, сразу стали Рыбникова пытать “с пристра¬
стием”. Сначала допрашивали “на виске”, потом дали 25 ударов кну¬
том (за оскорбление бурмистра били батогами, а за корову кнутом).
Иван остановил пытну тем, что крикнул “слово и дело” о государе¬
вом здравии и уже через месяц его допрашивали в Москве в Преоб¬
раженском приказе. Обычно за донос, который в ходе следствия
подтверждался, доносчику полагалась награда, но только если до¬
носчиком был не преступник. Рыбникову судьи сказали сразу24, что
ему “в службу” донос не зачтется, потому как “не от доброжелания,
но избывая вины то чинил”.
По заведенной процедуре следствия по политическим делам25
первоначальный донос надо было повторить “слово в слово” еще
раз под пыткой (“изветчику - первый кнут”). Рыбников это сделал.
Разговор между ним и Воробьевым, в котором было произне¬
сено “слово и дело”, пересказанный Рыбниковым в допросе, види¬
мо, произошел на самом деле за день до случая с коровой, так как
позднее Воробьев его подтвердил: “был он, Рыбников, у Воробье¬
ва по зову ево в гостях и взял там блаженные и вечнодостойные па¬
мяти е.и.в. печатной указ о взятье за беглых людей и крестьян за
пожилые годы денег, и прочет тот указ, он, Рыбников, говорил
оному Воробьеву: «тебе, де, одному в доме жить хорошо, а я де жи¬
ву з братом своим в одном доме и между нами бывают де непре¬
станно ссоры, а в прошлом 724 году оной ево брат сказывал за со¬
бою... “слово” и послан был в Преображенский приказ26, а с ним
послан и он, Рыбников, во свидетелстве. И на те ево слова говорил
ему, Рыбникову, на один: “и за мною де есть ево императорского
величества “слово”; а какое, того имянно не выговорил, а он не
спросил, а только молвил ему, Воробьеву, когда за ним есть “сло¬
во” и он, Рыбников, станет на него доносить, где надлежит, и Во¬
робьев из избы вышел, а куды - не знает... И на другой день он же,
158

Рыбников, к тому Воробьеву пришол было вдругоряд для спросу
того Воробьева о означенном слове».
В этом пассаже много примечательного. Он весьма странен по
своей логике: непонятен переход разговора от петровского указа к
фразе о ссорах с братом Прокофием, а потом к делу в Преображен¬
ском. Однако представляется, что в словах Рыбникова о том, что он
был с братом как свидетель по политическому делу в Преображен¬
ском есть и упрек Прокофию, и определенное хвастовство: дескать
был причастен и знаю кое-какие государственные тайные дела (о
сути дел, рассмотренных в Преображенском, всем участникам под
страхом смерти было запрещено игде-либо упоминать). Именно это
спровоцировало Воробьева на ответ: дескать и я не хуже тебя с бра¬
том, тоже кое-что знаю. И тут же оба собеседника попали в яму, вы¬
рытую своими руками, теперь каждый мог обвинить другого в недо¬
159

носительстве. Рыбников точно охарактеризовал перед судьями мо¬
тив своего поведения: «И он, Рыбников, слыша от него, Воробьева,
такие слова, удержать за собою не смел, опасаясь того, ежели тот
Воробьев впредь “слово и дело” скажет за собою и покажет о выше¬
означенных их разговорах, и в то время причтеца ему, Рыбникову, к
вине». Подобная ситуация не была редкой: стоило кому-нибудь за¬
говорить на опасные темы, касающиеся верховной власти (а они в
разговорах волей-неволей как-то возникали, и зачастую, как в на¬
шем случае, на пустом месте), как все вокруг должны были или
стать доносчиками, или ходить под домокловым мечом “неизветчи-
ка”27. “Оказаться неизветчиком, - пишет Е.В. Анисимов, - было
страшнее, чем стать ложным изветчиком. Согласно законам неиз-
ветчик фактически признавался соучастником государственного
преступления”28.
И тут вопрос о доверии возникал с особой остротой: нужно бы¬
ло делать сложный выбор либо в пользу ближнего своего, либо в
пользу государства. Сделать его в пользу первого оказывалось воз¬
можным лишь при абсолютном к нему доверии. В таком кипящем
котле обмана и доверия, подогреваемого политическим сыском, вы¬
варивалось понятие^“чести”, в котором одним из главных компонен¬
тов была вера в недоносительство на “своего”. Самодержавие же не
доверяло ни одному из своих подданных, в корне пресекая какие-ли¬
бо самые ничтожные разговоры на свой счет. В течение XVIII в., од¬
нако, парадигма отношения подданных и монарха изменялась: запу¬
гивание отходило на второй план, сменяясь “обожанием” монарха.
Общие тенденции можно увидеть в том, что и в частной жизни ро¬
дителям стали рекомендовать вместо запугивания детей и профила¬
ктических еженедельных порок пытаться снискать их любовь и до¬
верие29.
Однако мы отдалились от дела Рыбникова, пора к нему возвра¬
титься. Е.В. Анисимовым рассмотрены сотни дел о “слове и деле”,
подобных рыбниковскому, оно ничем не выделяется из остальных.
По ним видно, как часто люди против своей воли, а иногда и с удо¬
вольствием, доносили на своих ближних. Однако судебные источни¬
ки, естественно, не фиксируют тех, кто не доносил о неосторожно
сказанных кем-то словах. Поэтому трудно с определенностью ска¬
зать, стал ли бы доносить Рыбников о бывшем “на один” разговоре,
если бы братья не попали случайно в застенок из-за коровы. Ведь
сделал он это в самых крайних обстоятельствах, фактически пыта¬
ясь спасти свою жизнь. При этом Рыбников был хорошо осведомлен
о том, какие жестокие пытки применяются к изветчику в процессах
по “слову и делу”, ведь он уже однажды с братом побывал в Преоб¬
раженском.
На очной ставке с Воробьевым, моментально доставленным из
Вологды в Преображенское, Рыбников повторил свои показания, а
Воробьев подтвердил только слова Рыбникова о его ссорах с Про-
160

//
/ л
A(2f & <tf
Ъм&фг'У
f /,. „ • 7" 4+>
mf
<y
(C
cm ofrilfi
<J***>r»r*< -
fa Д-./eS -1У ~сГ,с*\г
л.,
\
/см*
ft*
**y-
H * &)
$?&-£&&*
y*Jb&
Распросные речи Ивана Рыбникова
кофием. Очная ставка осуществлялась не только для того, чтобы
судьям уяснить разногласия в показаниях, но и потому, что возво¬
дить напраслину на ближнего своего, глядя ему в глаза, намного
труднее, чем делать это заочно.
В результате того, что Воробьев не подтвердил показания из¬
ветчика, судьи постановили пытать Рыбникова еще дважды “и жечь
огнем”: если он не изменит при этом своих показаний, значит заслу¬
жит к своим словам доверие судей. Однако “по вышеписанному при¬
говору вышеписанным Рыбниковым не разыскивано за болезнью
ево”. Болезнь Ивана не вызывает удивления, он был много раз пы¬
тан и, хотя, видимо, имел могучее здоровье, вряд ли вынес бы еще
пытки и поджаривание на огне.
6. Homo historicus. Кн. II
161

После двухмесячного заключения Воробьев сам попросился в
приказ и “при судейском столе винился”. Он полностью подтвердил
показания Рыбникова, чем спас его от пытки. Сказал он за собой
“слово и дело” «будучи во пьянстве, потому что в то время был он,
Воробьев, веема пьян, а “слова и дела” за ним, Воробьевым, нет, и
ни за кем не знает», сразу же он не признался, “убоясь розыску и в
беспамятстве”.
Теперь показания подследственных расходились лишь в одной
детали - маловажной для следствия, но любопытной для нас. Рыб¬
ников утверждал, что пришел к Воробьеву “по зову его”, тот же го¬
ворил, что в дом к себе двоюродного брата не звал. Тут опять нали¬
цо вопрос о доверии: Рыбников хотел показать (правда ли, нет ли),
что Воробьев приглашал его в свой дом, т.е. совершал акт доверия
и приязни к нему. Воробьев же это отрицал, желая сказать, что он
воров и каторжников в свой дом не зовет. Рыбников также упомя¬
нул в распросе, что его при аресте солдаты били, «платье с него со¬
драли и приговаривали “для чего он ходит капитана Бахметьева к
дочери девке?”». Упоминание капитанской дочки, к делу не относя¬
щееся, также возникло для того, чтобы отметить делающее Рыбни¬
кову честь знакомство. В целом Иван хотел представить перед судь¬
ями и перед самим еббой свой “имидж” человека, которого призна¬
ют и не чуждаются окружающие. Соответствовало это реальности
или нет - нам знать не дано.
Итак, по делу последовал приговор: Воробьева пытать один
раз - дать 25 ударов кнутом, “и если с розыску скажет тож, то вме¬
нить ему в наказанье”. Обоих подследственных после экзекуции ве¬
лено было отправить обратно - в вологодский магистрат.
Однако очутились они в Вологде только через полтора года -
нелепый случай, который уже не в первый раз подстерег Ивана
Рыбникова, привел к тому, что на него было заведено новое следст¬
венное дело. Оно возникло перед моим изумленным взором, когда я
закрыла последнюю страницу материалов по доносу Рыбникова на
Зоробьева. В той же папке снова передо мной лежал не один деся¬
ток страниц с допросами разных лиц. Обобщая почерпнутые в них
сведения, постараюсь изложить подробности происшествия, опять
обращая внимание на то, как в этом случае проявили себя обман и
доверие.
Прошло два месяца с окончания судебного дела в Преображен¬
ском, но в Вологду братьев все не отправляли, видимо, ждали пока
Воробьев придет в себя после кнутования. Иван Рыбников и еще
един колодник содержались под караулом в с. Преображенском на
дворе некоего квасника. 29 июля туда пришла проведать Рыбнико¬
ва его жена Анна. Следовательно, она заняла место Прасковьи, яв¬
лявшейся женой Ивана в Петербурге. Однако в Вологде, как кажет¬
ся у него никакой жены не было, он жил вдвоем с братом Прокофи¬
ев и, как мы знаем, “ходил” к капитанской дочке. Возможно, Анна
162

была москвичкой и знакомство произошло во время одного из пре¬
бываний Рыбникова в Преображенском. Говорили супруги об от¬
сутствии денег, и Иван велел Анне продать ее зимнюю шапочку -
нсдь на дворе стояло лето, и она временно была не нужна. Судя по
тому, что Анна носила не платок, а шапочку, а еще более по тому,
какую шапочку она носила, Анна относилась к зажточной части
посадского населения: такими шапочками красного бархата с со¬
больей оторочкой не стыдились украшать себя и дворянки30.
Пошла Анна на московские барахолки и просила за шапочку
5 руб., но такую цену никто не дал, и она решила вернуться в Прео-
браженское. И вот, “в старой Басманной слободе близ церкви вели-
комученника Никиты встретилась с нею, Анной, жена аченская31, а
как ее зовут (Анна. - О.К.), не знает. И сторговала у нее тое шап¬
ку за пять рублев. И, не заплатя денег, выпросила у нее тое шапку в
той же Басманной слободе на дворе показать, а на чьем и кому по¬
казать, того не сказала”. Анна, однако, опасалась мошенничества и
не доверяла женщине. Поэтому, по словам самой продавщицы, “и
она, Анна, той шапки ей не дала, а сказала, что она ей не верит, и
оная женка велела ей с той шапкою постоять, а сама пошла на оной
указанной двор”. Вскоре покупательница вывела из того двора ста¬
руху, назвала ее сватьею и сказала Анне: “вот тебе по мне пору¬
кою”. “И она, Анна, той старухи спросила, знает ли она тое женку,
и та старуха сказала ей, что оная женка ей, старухе, сватья, и она по
ней в той поруке”. Таким образом, через общепринятую систему по¬
руки Анна хотела оградить себя от возможного обмана. Но не огра¬
дила: покупательницу с шапкой прождали на улице “с час и болши,
и не дождався, пошли на тот же двор и спрашивали про оную женку
того двора у жителей, и они сказали, что де такой жонки у них нет
и не бывало, и шапки никакой к ним не принашивала, разве аще ка¬
кая незнаемая им женка перешла через двор их, потому де через тот
двор есть другие ворота на другую улицу”.
Анна стала действовать - надо было не упустить старуху-пору-
чицу, нашелся какой-то слуга “дому Одоевского”, которого Анна
“для проваживанья оной старухи взяла ... с собою”. Затем она зашла
в соседнюю церковь великомученника Никиты и “объявила” стару¬
ху попу, рассказав ему о том, что с ней случилось. Так Анна собира¬
ла свидетелей, видимо, уже думая решать дело через суд.
Анна привела старуху к Рыбникову, а тот, выслушав ее рассказ,
пошел с пленницей и со своим караульным солдатом Панкратием
Медовщиковым в Преображенской приказ и “объявлял караульно¬
му капитану Михайлу Лисогоркову, и просил у него, чтоб он тое ста¬
руху в приказе задержал”. Дело было поздно вечером, судей в при¬
казе уже не было, и караульный32 попытался сам “распросить” ста¬
руху. Поскольку та упорно молчала, за ее “противность” он ее
“слегка” побил. И отправил Рыбникова со старухой обратно, по¬
скольку ее “без докладу и без пометы судейской принять не смел”.
6*
163

Таким образом, старуху и Анну оставили ночевать в доме квас¬
ника, где содержался Рыбников. Ночью караульный капитан Лиса-
горков прислал солдата с приказом старуху со двора “сослать”. Но
Рыбников Медовщикова “просил слезно, чтоб не ссылал”, и тот не
смог ему отказать.
Старуха тем временем поняла, что дела ее совсем плохи, и стала
просить, чтоб ее отвели к сыну “позументщику”, якобы тот отдаст
за нее 5 руб. И рано утром Медовщиков с Анною и со старухою по¬
шли искать ее сына. Как рассказала Анна, старуха привела их к то¬
му же двору “куда женка с шапкою ушла и спрашивала того своего
сына. И того де двора хозяйка жонка Александрова дочь... сказала,
что де у ней, хозяйки, сына ее, старухина, нет и не бывало, и она, Ан¬
на, с помянутым солдатом Медовщиковым, взяв тое старуху и наняв
извозщика, для того, что заболела, привезли в Преображенской
приказ к вышеписанной квартере”. Сразу после приезда старуха
умерла. Ее труп обнаружили под забором того двора, где жил Рыб¬
ников, сообщили о нем в Приказ, а осмотр трупа показал следы по¬
боев по всему телу.
Все участники этой истории в допросах показали, что старуху
никто не бил, однако о том, что же случилось по приезде, все пока¬
зания расходятся. По словам солдата Медовщикова получается, что
старуха умерла в то время, когда он с Рыбниковым ушел в приказ
после ее возвращения “от сына”. Караульные же в приказе показа¬
ли, что именно Медовщиков сообщил о ее смерти. Рыбников сказал,
что старуха умерла прямо у него на глазах, Анна же просто сказала,
что старуха “умерла скоропостижною смертию”.
Для Преображенского приказа, который занимался политиче¬
ским сыском, подобное дело было “не по специальности”, и ограни¬
чившись снятием показаний, расследовать его, видимо, не стали.
Тем более, что старуху никто не искал, ее тело отдали в дом Крутиц¬
кого архиерея. Привлекло внимание судей другое - почему карауль¬
ный солдат Медовщиков оставил свой пост и бегал по просьбе охра¬
няемого им колодника по его личным делам?
Дело кончается промеморией от 25 июня 1727 г. (т.е. почти че¬
рез год после смерти старухи) в ямскую канцелярию о доставке ко¬
лодников Рыбникова и Воробьева в Вологду. 5 июня Вологодский
магистрат доложил в Преображенский приказ об их успешном при¬
бытии33, посадил обоих в свою тюрьму и продолжил судопроизвод¬
ство по делу о “зарезании коровы”34.
Происходившие в реальности события участники этой истории
превратили перед судьями в “рассказы” (нарративы), именуемые в
суде “показаниями” или “распросными речами”. От таких показаний
часто зависела судьба, поэтому, естественно, что “рассказчики” ста¬
рались в меру своего разумения представить события в выгодном
для них свете. Чтобы узнать “истинную правду”, ее в суде “выпыты¬
вали”: рассказ следовало повторить под пыткой или под клятвой.
164

Часто судей интересовала не столько истина, сколько описание со¬
бытий в выгодном для суда изложении. Так или иначе, рассказ “сте¬
нографировался” писцами, принимал форму их протокольной речи,
за которой не всегда можно услышать “живое слово” самого рас¬
сказчика. В судебных записях убраны все эмоции, проявление ка¬
ких-либо чувств, в том числе нет в них ни эмоциональных реакций
на обман, ни выражений доверчивости. По текстам такого характе¬
ра возможно проследить лишь образцы поведения35 участников.
Итак, посмотрим какие образцы поведения проявили себя в
трех судебных казусах (гражданском, политическом и уголовном)
по отношению к обману и к доверию, какими были общепринятые
пути выяснения предполагаемого обмана и предотвращения его или
его последствий.
В первом случае тяжущиеся стороны (Алексей Рыбников и Ни¬
кита Сибиряков) сначала были равны перед судом, ни одной из сто¬
рон изначально не было причин не доверять. Этот судебный процесс
был состязательным, обе стороны оказались социально равны и
применения насилия для выявления “истины” в нем не предполага¬
лось. В гражданских тяжбах для прояснения истины, если истец и
ответчик говорили “все в рознь”, требовались подтверждающие по¬
казания документы, распрос свидетелей, улики. Если же таковых не
было, то и истец, и ответчик три раза клялись на Евангелии, пере¬
давая себя, таким образом, на суд Божий за клятвопреступление.
В нашем случае судьи в Новгородском приказе пытались вы¬
явить обман через наличие документа (мирового письма), подтвер¬
ждающего правоту одной из тяжущихся сторон. Однако, возможно,
документ этот составлялся “на доверии”, поэтому остался нотари¬
ально неоформленным. От обеих сторон и судьи, и сами тяжущиеся
требовали поручителей, особенно остро встал вопрос о них тогда,
когда Сибиряков начал терять кредит доверия и превращаться в об¬
виняемого. В этом судебном деле, как и во всяком другом, система
поруки для предотвращения обмана занимала главное место.
Иначе выглядят процессы, в которых действующим лицом был
Иван Рыбников. Став из купца “каторжником”, он оказался челове¬
ком, лишенным доверия - полностью перед властями и государст¬
вом и частично в обществе, где личные отношения делали картину
более сложной. По документам видно, как к Рыбникову относились
вологодские судьи, среди которых имелись и его близкие родствен¬
ники: все, чтобы ни говорил Иван, они считали заведомым обманом
и дознавались правды только через пытку. Двоюродный брат Рыб¬
никова Воробьев надеялся, попав под суд, также сыграть на том, что
Иван - человек, потерявший доверие. Тем не менее Иван выиграл
две тяжбы с Воробьевым, доказав свою правоту. Однако доказа¬
тельство это было достигнуто благодаря слабости противника: Во¬
робьев боялся пыток, перед их лицом он сразу признался в обмане.
Случалось, судя по многим судебным делам, что люди под пытками
165

часто шли на самооговор. Таким образом отстаивал себя в суде за¬
частую не правый, но физически и психически более стойкий. Пред¬
ставляется, что, с точки зрения людей того времени, это было впол¬
не логично, так как мужеством и стойкостью Господь одаривал пра¬
вого, но не виноватого.
Отвергнутый людьми своего круга из Вологды, Иван, тем не ме¬
нее, нашел поддержку в другой среде. Так или иначе, рядом с ним в
Москве появилась женщина, называвшая себя его женой. Но дове¬
рие и сочувствие к Ивану в текстах прямо проглядывает лишь один
раз. Их оказал караульный солдат Панкратий Медовщиков, приняв¬
ший горячее участие в делах Рыбникова. Только в его собственных
показаниях суду описан эпизод, изобличающий его как солдата, не
выполнившего приказа старшего по званию: он, как мы помним,
вняв слезной просьбе Рыбникова, не “сослал” старуху со двора, т.е.
не дал ей исчезнуть вместе с надеждами на возвращение утраченной
шапки. Даже караульный капитан Лисогорков, отдавший это прика¬
зание, не стал упоминать об этом эпизоде в допросе. Медовщиков,
доверяя Рыбникову, оставил колодника без присмотра и поехал с
его женой искать старухиного сына. Впрочем, трудно было предпо¬
ложить, что Рыбников решился бы бежать: один раз он уже сбегал
из-под караула и, видимо, мог убедиться в бесперспективности тако¬
го поступка, к тому же и дело он выиграл. Солдат впрочем мог это¬
го и не ведать, ему не полагалось знать хоть что-нибудь о деле охра¬
няемого им человека.
Е.В. Анисимов отмечает, что между охраняемыми и охранника¬
ми нередко складывались дружественные отношения36, и особенно в
тех случаях, когда обе стороны оказывались близки по социальному
положению: «солдаты и колодники происходили в основном из од¬
ного “подлого” класса, их объединяли общие, весьма приземленные
интересы, схожие взгляды на жизнь»37. Мне тоже встречались упо¬
минания о доверительных отношениях осужденных с конвойными.
Вот показательный отрывок из “доношения” по уголовному делу о
краже. “Каторжный невольник” Иван Медведев в допросе показал:
“что он по отпуску с каторжного двора каптенармуса на Морской
рынок для покупки харчу с караульным солдатом показанным По-
тешниным под караулом ходил, и в то время означенной товарищ
ево Гуляков (тоже каторжник. - О.К.) отпросился у означенного
солдата, чтоб он ево отпустил на время в казенные адмиралтейские
казармы для проведывания брата своего, по которой ево просьбе
оный солдат ево и отпустил, а оной де Медведев в то время остался
с показанным солдатом на улице, и, пождав малое время, пошли в
кабак, которой имеетца близ оных казарм, а после их в скором вре¬
мени пришел в тот кабак и означенной Гуляков”38.
Вообще в показаниях по “делу о шапке” заметно, что все, дав¬
шие их (и караульные, и колодник с женой), покрывают друг друга.
Рыбников, Анна и Медовщиков, общавшиеся со старухой вне стен
166

приказа, в один голос утверждали, что и пальцем ее не тронули. Од¬
нако в это верится с трудом: как из Рыбникова судьи битьем доби-
иались правды, так, видимо, действовал и он сам по отношению к
старухе. В показаниях Анны судьям подкинута версия о том, что
старая женщина почувствовала себя плохо, поэтому якобы в обрат¬
ный путь взяли извозчика. Однако показания Ивана с этим расхо¬
дятся: он сказал, что извозчика взяли “для скорости, чтоб застать в
приказе судей”.
О том, что старуху били, свидетельствовало ее мертвое тело, ко¬
торое было “местами сине и багрово”. Если ее не били потерпев¬
шие, то кто? Во всех показаниях отмечено, что старуху побил кара¬
ульный капитан Лисогорков в Преображенском приказе, но так, что
смертельного исхода от этого случиться не могло. В показаниях
Рыбникова записано, что капитан бил старуху “тоненьким баташ-
ком по плечам”; судьи задали вопрос Лисогоркову в такой форме:
“бил ли он старуху прутиком?”, и он подтвердил, что “ударил ее пру-
тичком по плечам и груди”. Это уменьшительное именование палки
“баташком” и “прутичком” свидетельствует о чьем-то желании
снять вину с Лисогоркова (вне зависимости от того, действительно
ли так говорили допрошенные или в такой форме передали писцы
их слова). Представляется, что все, вплоть до судей, сочувствовали
обманутым и были настроены против несчастной старухи, которая
обманщицу не выдавала. Стала ли она сама жертвой родственницы-
мошенницы или была ее сообщницей - так никто и не узнал.
Судьи посмотрели на это дело с другой стороны - для них в нем
главным криминалом оказалось халатное поведение караульного
Медовщикова. Для судей “в доклад” сделали выписки из военного
артикула, что за такую провинность наказание - смертная казнь, од¬
нако в том же артикуле перечислялись и смягчающие этот просту¬
пок обстоятельства, при их наличии казнь заменялась шпицрутена¬
ми. А ведь это Медовщиков побежал сообщать в приказ о мертвом
теле, вместо того чтобы тихо избавиться от него. Но мне кажется,
что и он не понес серьезного наказания. Во всяком случае в деле нет
пометы о приведении экзекуции в исполнение.
Анну же судьи сразу отпустили на поруки двух солдат лейб-гвар¬
дии Преображенского полка с тем, чтоб она до окончания дела ни¬
куда не исчезла.
Необходимость иметь поручиков неоднократно возникала в рас¬
смотренных нами ситуациях. И это не случайно - система поруки
была самым распространенным способом оградиться от последст¬
вий обмана и мошенничества. Поручик требовался при любой сдел¬
ке: при купле-продаже, при найме квартиры, при составлении под¬
рядного договора, при займе, прщнайме на работу, при бракосоче¬
тании, при составлении мировой, при выпуске подследственного на
свободу и прочее, и прочее. Иначе говоря, без поруки невозможно
было и шагу ступить. Это означало, что поручик в случае обмана и
167

исчезновения того, за кого он поручился, будет отвечать вместо не¬
го перед потерпевшим и перед судом, а обманщик - перед Богом и
своей совестью. Так, за Сибирякова отвечал бы его поручик Варфо¬
ломеев, если б тот вовремя не явился, как обещал, на суд. Поручи¬
кам пришлось выплачивать свои деньги за невыполненный подряд
на поставку дров, заключенный Рыбниковым.
Система поруки связывала и пронизывала все общество, форми¬
руя в нем соответствующий стиль и стратегию поведения в отноше¬
ниях между людьми. Мало кого прельщала роль поручика за друго¬
го человека, поэтому надо было иметь весомые возможности угово¬
рить, попросить или принудить своего ближнего за тебя поручиться.
Однако каждый обязательно и сам попадал в ситуацию, когда ему
требовался поручик. Поэтому существовала очень краткая, однако
точная пословица “порука-мука”. Чтобы облегчить себе муки поис¬
ка поручителей, необходимо было иметь в среде ближних своих кре¬
дит доверия. Человек, согласившийся дать за другого поруку, фак¬
тически становился заложником честности другого. В небольших
общинах, где люди жили бок о бок и знали друг друга, складывалось
мнение о тех, кому можно доверять, а кому нет. Особенно трудно
было находить поруки в незнакомых местах, здесь человек чувство¬
вал себя неуверенно. Например, как было освободиться из полиции
приезжим, пойманным без паспортов, если в городе их никто не
знал и не мог за них поручиться? Поручителей им приходилось изы¬
скивать из родных мест или, как представляется, получать их за
деньги или услуги.
Власти не имели возможности приставить к каждому, кто ради
выгоды мог пойти на какой-либо обман, караульного солдата. За
наказуемое поведение одного должен был ответить другой - так
организовывался в стране порядок. Случай со старухой, попавшей
в поручицы-заложницы, показывает, как поручительством поль¬
зовались и вне суда, в бытовых ситуациях. Система порук, не толь¬
ко малоизученная39, но и не оцененная в своем огромном значении
для российского общества, проходила через жизнь каждого чело¬
века, поскольку в ней всегда в той или иной форме возникали про¬
блемы обмана и доверия. “Эпизоды” из жизни Рыбниковых, как
кажется, хорошо это демонстрируют и включают нас в разнооб¬
разные ситуации межличностных отношений эпохи петровского
времени. Система порук создавала особо повышенный спрос на до¬
верие друг к другу.
В определенных группах общества намечалось складывание
иной, отличной от порук, основы для доверия - “честь”, производ¬
ная от “честности”40. Человек самостоятельно отвечал за себя, да¬
вая слово чести в ситуации возможного обмана. Нарушение такого
слова могло привести к положению изгоя в своем кругу, к самоубий¬
ству. “Слово чести” как известно, стало присуще дворянину, без не¬
го трудно было существовать купцу41, видимо, свои способы реше¬
168

ния проблемы обмана и доверия возникали и у других групп населе¬
ния. Однако как и когда стала отмирать порука, став ограниченной
узкосудебным применением, как исторически формировались раз¬
ные формы защиты от обмана и как завоевывалось доверие, мы
еще не знаем, так как история обмана и доверия еще не написана
Однако она обещает быть интересной.
1 Кошелева О.Е. Один из Иванов в эпоху Петра // Казус. Индивидуальное и
уникальное в истории. М., 2002.
2 Это отражается и в языке: существительное “доверие” лексически сочетает-
ся с такими глаголами, как “завоевать”, “испытывать”, выражающими на¬
пряженность действия.
3 Судопроизводство в Московском государстве XVII в. отправляли все админи¬
стративные органы - приказы, в которых “ведались” разные группы населе¬
ния. Такой порядок был подтвержден в гл. X “О Суде”, в § 20 “Соборного
Уложения” 1649 г. : “А которым людя*м доведется о судных своих и о иных
каких делех бить челом государю, и тем людям о тех своих делех челобитныя
свои подавати в приказех... кто в котором приказе ведом”. Большинство та¬
ких приказных судебных дел содержится в следующих коллекциях Россий¬
ского государственного архива древних актов (Далее: РГАДА): Приказные
дела старых лет (ф. 141), Приказные дела новых лет (ф. 158), Приказные де¬
ла новой разборки (ф. 159), Розыскные дела (ф. 146).
4 Кошелева О.Е. Указ. соч.
5 Вологда находилась в административном ведомстве Новгородского четверт¬
ного приказа, поэтому вологжане подавали судебные иски в это учреждение.
6 РГАДА. Ф. 159. Оп. 3. Д. 3682. Л. 5-6.
7 См.: “Соборное Уложение” 1648 г. Гл. X. § 109: “А будет который ответчик
по зазывной грамоте станет к суду на указной срок, а истец его на тот указ¬
ной срок и после сроку неделю спустя не станет, и тот истец иску своего ли¬
шен...”
8 РГАДА. Ф. 159. Оп. 3. Д. 3682. Л. 11.
9 Обращение Н. Сибирякова с иском на Рыбникова в приказ Большого дворца
объясняется, видимо, тем, что Рыбников, вероятно, поставлял сельдей в цар¬
ский дворец и, таким образом, оказывался в подчинении и этого приказа.
10 Н. Сибиряков был “тяглецом Казенной слободы”, поэтому на него подавали
в суд в Казенном приказе.
11 РГАДА. Ф. 159. Оп. 3. Д. 3682. Л. 13.
12 Там же. Л. 14-15.
13 Там же. Л. 20.
14 Подробно о Иване Рыбникове см.: Кошелева О.Е. Указ. соч.
15 РГАДА. Ф. 285. Оп. 2. Д. 1479. Л. 75, 76.
16 Там же. Ф. 717. Д. 252, 302, 313. Последнее дело уже осуществляется матерью
Ивана в его отсутствие.
17 Там же. Ф. 285. Оп. 2. Д. 1479. Л. 75-76.
18 Российский государственный исторический архив. Ф. 796. On. 1. Д. 139.
Л. 1об-2.
19 Там же. Л. 27.
20 Там же.
21 РГАДА. Ф. 285. On. 1. Ч. 2. Д. 1555. Л. 148 об.
22 Вероятно, это родственник того земского дьячка, который помогал отцу
Ивана в деле с Сибиряковым.
169

23 РГАДА. Ф. 717. Д. 644. Л. 38 об.
24 Со ссылкой на указ Петра I о том, чтобы изветчикам-преступникам донос “I
службу не ставить” от 27 января 1724 г. (См.: Воскресенский НА. Законода¬
тельные акты Петра I. М.; Л., 1945. С. 405).
25 Об этом подробно см.: Анисимов Е.В. Дыба и кнут: Политический сыск и
русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 313—464.
26 Преображенский приказ занимался политическим судом и сыском.
27 О недоносительстве и о подобных ситуациях см.: Анисимов Е.В. Указ. соч.
С. 175-185.
28 Там же. С. 175.
29* Сравни: Московские ведомости. 1783 г. № 333: “Спрашивайте их (детей) час¬
то, не повелительно, но доверенно и дружественно: для чего они это дела¬
ют?”
30 Об этих польских шапочках см.: Седов П.В. Появление польского головного
убора в женском дворцовом гардеробе начала 1680-х годов // Русское Прос¬
ветительство конца XVII-XVIII веков в контексте европейской культуры:
Тезисы докладов научной конференции. СПб., 1997. С. 12-14.
31 Значение этого слова прояснить не удалось, видимо, оно определяет нацио¬
нальность.
32 Кто стоял на карауле остается неясно, видимо, караульные Лисогорков и
Сметков подменяли друг друга. Во всяком случае их показания расходятся,
они явно не предполагали, что им придется давать отчет в своих действиях
того вечера.
33 РГАДА. Ф. 371. Д. 3208. Л. 17-39.
34 Там же. Ф. 717. Д. 644.
35 Об изучении “стилей” поведения через судебное делопроизводство больших
городов см.: Дингес М. Историческая антропология и социальная история:
Через теорию стиля жизни к “культурной истории повседневности” // Одис¬
сей. 2000. С. 108-118.
36 “Бывало, - отмечает Е.В. Анисимов, - что арестанты угощали конвоиров в
кабаках, ссужали их деньгами на прогоны, а те, в свою очередь, не следуя
строго букве инструкции, давали своим подопечным разные послабления”
САнисимов Е.В. Указ. соч. С. 267).
37 Там же. С. 305.
38 РГАДА. Ф. 366. On. 1. Д. 798. Л. 1-4.
39 Исключение составляют статьи американских исследователей X. Дьюи и
А. Клеймолы См.: Dewey H.W., Kleimola A.M. Russian Collective Consciosness:
The Kievan Roots // The Slavonic and East European Review. 1984. Vol. 62; Idem.
Suretyship and Collective responsibility in Pre-Petrine Russia // Jahrbucher fur
Geschichte Osteuropas. 1970. Vol. 18; Idem. From the Kinship group to Every Man
His Brother’s Keeper: Collective Responsibility in Pre-Petrine Russia // Ibid. 1982.
Vol. 30; Dewey H.W. Political poruka in Moscovite Rus’ //The Russia Review. 1987.
Vol. 46. P. 117-134; Idem. Mongol Element in Old Russian Poruka // Comparative
Studies of Society and History. 1989. Vol. 29. 4. P. 270.
40 О доверии в западноевропейском обществе см.: Shapin S. A Social History of
Truth. Civility and Science in Seventeenth-Century England. Chicago; London, 1996.
41 “He имея доверия, никакому почти купцу торговать неможно” (Словарь Ака¬
демии Российской. СПб. 1789. Ч. 1.1026).

Натали Земон Дэвис
ЕЩЕ РАЗ О САМОЗВАНЦАХ:
ОТ МАРТИНА ГЕРРА ДО СОММЕРСБИ*
С Ю.Л. Бессмертным мы часто беседовали о формировании ин¬
дивида и осознании им себя в период позднего средневековья и нача¬
ла нового времени; мне, кроме того, довелось прочесть многие стра¬
ницы его интереснейших публикаций на эти темы. Моя статья -
продолжение наших, теперь уже умолкших, бесед.
В новогодние каникулы 1979 г. некий человек, представивший¬
ся как член городского комитета партии, позвонил в шанхайский
Художественный театр с просьбой о билете для сына заслуженного
старого революционера, теперь работающего в Генштабе в Пекине.
Директор театра с готовностью обещал выполнить просьбу, хотя
билетов на спектакль уже не было. Вскоре после этого в театр явил¬
ся молодой человек в потрепанной военной форме, что было вер¬
ным признаком приверженности аскетическим принципам Народ¬
но-освободительной армии Китая. В речи его слышался явный пе¬
кинский акцент; он назвался Ли Дзяояном. Спектакль он смотрел,
сидя на одном из лучших мест в зале.
После спектакля директор подошел к Ли Дзяояну и сказал, что
хотел бы зайти к нему на следующий день. Молодой человек на¬
стойчиво попросил его тут же рассказать, в чем дело. Понизив го¬
лос, директор спросил, не может ли тот передать рекомендовавше¬
му его партийному деятелю просьбу о более просторной квартире.
Ли пообещал. На следующий день директор театра, накануне разре¬
шивший Ли посещать любые спектакли, когда тому заблагорассу¬
дится, обратился к нему с новой просьбой для передачи партийному
деятелю: нельзя ли сделать так, чтобы его сына перевели с угольной
шахты, где он работает, обратно в Шанхай, поскольку у отца его
слабое здоровье и он нуждается в помощи? Ли пообещал сделать все
возможное.
Таким образом установилась определенная модель отношений с
Ли Дзяояном, в результате чего он получил доступ в другие театры
и в клуб “Весенний чай” - собрание литературных, художественных
и театральных талантов Шанхая. Новой ступени в развитии этих от¬
ношений мог предшествовать звонок от местного партийного деяте¬
ля или даже от отца Ли - из Пекина, а за этим непременно следова¬
* Natalie Zemon Davis. Remaking Impostors: From Martin Guerre to Sommersby. Статья
впервые опубликована: Hayes Robinson Lecture Series. 1997. N 1. (Royal Holloway.
University of London. Egham, Surrey).
171

ли обращения к Ли с просьбами о помощи влиятельных партийных
функционеров в улучшении жилищных условий, в предоставлении
более интересных ролей на сцене, в переводе сыновей или дочерей
с сельскохозяйственных работ в город и т.п. Время от времени но¬
вым друзьям Ли звонил какой-нибудь партийный чин и сообщал,
что он в курсе дела, но это трудно устроить, а иногда даже, что за¬
ниматься этим было бы слишком рискованно.
К весне Ли удостоился права пользоваться автомобилем, при¬
надлежащим самому секретарю партийной организации Шанхай¬
ского университета: машина - предмет редкостный, символ высоко¬
го престижа в мире пешеходов и велосипедов; к тому же Ли был по¬
молвлен с прелестной молодой актрисой и поселился вместе с ее
семьей. Поскольку отец молодой женщины в прошлом был капита¬
листом, семья с восторгом отнеслась к установлению связей с по¬
томственными революционерами. Ли способствовал повышению
статуса братьев своей невесты уже одним своим появлением в шко¬
ле у одного и на заводе, где работал другой.
Затем, весной 1979 г., Ли обратился непосредственно к одному
из партийных деятелей с просьбой о переводе своей невесты в дру¬
гой, более знаменитый театр. Заподозрившие что-то неладное, пар¬
тийные чины решили проверить зарвавшегося молодого человека,
разъезжавшего в машине по Шанхаю, трубя во весь клаксон. В ре¬
зультате проведенного расследования выяснилось, что на самом де¬
ле он - Чжан Лонкван, сын ничем не примечательных родителей из
Шанхая, приехавший в город в отпуск с ненавистных сельских работ
в хозяйстве “Восточный ветер”. Его самозванство началось с жела¬
ния попасть на спектакль, билет на который купить под Новый год
оказалось невозможно, и он шаг за шагом стал создавать себе но¬
вую жизнь. Арестовали его 6 апреля 1979 г.1
Девятью годами позже в приемную комиссию Принстонского
университета, что в штате Нью Джерси, поступило заявление от не¬
коего Алекси Сантаны, сообщавшего, что он - восемнадцатилетний
ковбой-безотцовщина с ранчо в штате Юта - прочитал весьма вну¬
шительный список книг и побил несколько рекордов в беге на сред¬
нюю дистанцию. Его отметки на вступительных экзаменах в кол¬
ледж были высоки, а когда он явился на интервью в университет, он
просто светился умом и сообразительностью. Университет принял
Алекси Сантану и обязался выплачивать ему в течение четырех лет
стипендию в 10 тыс. долл, в год, т.е. 40 тыс. за четыре года обучения
в колледже.
Сантана снова объявился в Принстоне лишь осенью 1989 г., ис¬
просив позволения в течение года ухаживать за тяжелобольной -
умирающей - матерью, где-то в Швейцарии. Теперь он называл се¬
бя Алекси Индрис-Сантана, добавив фамилию покойной матери к
фамилии отца. В Принстонском университете он пользовался успе¬
хом. получая самые высокие оценки по самым трудным предметам
172

и участвуя в состязаниях в беге в составе университетской команды
легкоатлетов. Он обзавелся широким кругом друзей; эти друзья лю¬
били слушать его рассказы об экзотических путешествиях и при¬
ключениях, и вскоре он был принят в члены Ivy Club (“Клуб плю¬
ща”) - одного из старейших и самых элитарных обеденных клубов
Принстона.
На втором курсе, в феврале месяце, Сантана участвовал в сорев¬
нованиях по легкой атлетике между Гарвардским, Йельским и
Принстонским университетами. Один из студентов Йельского уни¬
верситета узнал Сантану - тот участвовал в легкоатлетических со¬
ревнованиях в Калифорнии лет шесть тому назад. Там он выступал
под именем Джея Митчела Хантсмена и победил в Стэнфордских
открытых соревнованиях в беге по пересеченной местности. Одна¬
ко, как сообщил этот йельский бегун, он не имел необходимых дан¬
ных для того, чтобы его победа была засчитана, так как не являлся
студентом Стэнфордского университета. Он - по его собственным
словам - был шестнадцатилетним сиротой из какой-то невадской
коммуны и пытался поступить в старшие классы школы в Пало-
Альто, чтобы иметь затем право поступать в Стэнфордский универ¬
ситет. И как бы хорошо он ни бежал, говорилось в статье спортив¬
ного обозревателя, опубликованной в калифорнийской прессе, он
все равно не имел права считаться победителем.
Через десять дней после легкоатлетических соревнований
1991 г. между Гарвардским, Йельским и Принстонским универси¬
тетами, принстонская полиция арестовала Джеймса Артура Хога,
называвшего себя Алекси Индрис-Сантаной. Его прошлое было
столь же экстравагантным, как и те рассказы, которыми он потче¬
вал принстонских студентов. Хог родился в Канзас-Сити, родители
его были живы, и было ему на десять лет больше, чем он утвер¬
ждал, когда поступал в Принстонский университет. Под конец
весьма успешной карьеры в качестве студента и спортивной звез¬
ды в университетах Вайоминга и Техаса он вдруг выпал из универ¬
ситетской колеи и стал вести жизнь мелкого воришки и самозван¬
ца. В тот год, что он, как предполагалось, провел в Швейцарии,
ухаживая за умирающей матерью, он досиживал десять месяцев из
пятилетнего срока в тюрьме штата Юта за владение краденой соб¬
ственностью. Теперь, в Нью-Джерси, он был осужден за получе¬
ние обманным путем многих тысяч долларов из стипендиального
фонда Принстонского университета и подделку документов для
поступления в этот университет2.
Такие истории с противоположных концов Земли с легкостью
преодолевают океаны, государственные границы, различие языков.
Всех нас может восхитить талантливость двух молодых людей:
Чжан Лонкван был таким прекрасным актером и так удачно менял
голоса и акцент, разговаривая по телефону, так хорошо умел вести
беседу с людьми театра и художниками; Джеймс Артур Хог был та-
173

ким способным студентом - отлично занимался в аудитории, пре¬
красно сдавал экзамены; он так замечательно пробегал дистанцию*
его рассказы звучали так увлекательно! I
И все же в каждом из этих случаев детали самозванства весьма
специфичны для своего времени и места, и в значительной части
наш интерес к ним вызывается именно этой их встроенностью в
конкретное время и исторической глубиной. Чжан/Ли в своей по¬
трепанной военной форме претендовал вовсе не на королевское - на
революционное происхождение, жаждал вовсе не наследства, а оп¬
ределенного стиля жизни и соответствующих связей, и пытался иг-;
рать на вере во “влиятельность” в коммунистических кругах, харак¬
терной для коммунистического общества. На самом деле действия
Чжана/Ли оказались пародией на коммунистические установки и
поблажки, демонстрацией того, насколько глупа вера во влиятель¬
ность. После разоблачения Чжана/Ли “Вэн’юе Дейли” опубликова¬
ла карикатуру, изобразив его в виде принимающего подарки чело¬
века с лисьей головой, облаченного в форму Народно-освободи¬
тельной армии, коварного, но обладающего “духом китайского ли¬
са”, который представляет людские вожделения3.
У Хога/Сантаны привычка к самозванству развилась в период,
когда во главе Соединенных Штатов стоял актер - Рональд Рейган,
и молодой человек использовал обман, чтобы обрести нечто, весь¬
ма высоко ценившееся в Америке конца XX в. - высшее образова¬
ние, полученное в элитарном университете. Его действия стали па¬
родией на существующую политику приема в учебные учреждения,
подобные Принстонскому университету. Хог и в самом деле обладал
качествами, традиционно требовавшимися в Принстоне от абитури¬
ентов мужского пола, т.е. умом и спортивными достоинствами. А
как ковбой-самоучка, да еще с экзотической фамилией, Хог/Санта-
на имел еще и те качества (как оказалось, фальшивые), которые
нужны были университету, чтобы сделать состав студентов более
разнообразным. Хог/Сантана поставил под сомнение американскую
веру в успех по заслугам. После того как было раскрыто, что он -
самозванец, некоторые его соученики все еще утверждали, что он
человек добропорядочный и талантливый, что, подобно Жану Валь-
жану Виктора Гюго, Сантана из нужды совершал незначительные
преступления, но теперь хотел вести нормальный образ жизни.
Эти два случая помогают нам проложить путь к рассмотрению
казуса Мартина Герра и его последователей. Моя тема здесь - все¬
гдашняя и повсеместная привлекательность историй о самозванстве,
и вместе с тем их тесная связь с конкретным временем, когда осуще¬
ствлялось самозванство. Особый интерес таких историй в том, что
они и очень похожи, и в то же время резко отличны от того, что
происходит в наши дни. Каждая эпоха до какой-то степени меняет
историю самозванца, подчеркивая характерные для ее времени чер¬
ты и заботы, но если напряжение между всеобщим и исторически
174

специфичным слишком ослабевает, повествование теряет в коло¬
ритности и звучности.
Повесть о Мартине Герре путешествует, пересекая границы
стран и эпох. Напомню ее основное содержание4. Действие происхо¬
дит в 1548 г., в деревне Артигат, в Пиренеях. Зажиточный молодой
человек, деревенский житель по имени Мартин Герр, бросает жену,
Бертранду де Роль, новорожденного сына и покидает деревню. Це¬
лых восемь лет от него нет никаких вестей, но затем он вроде бы
возвращается. Жена принимает Мартина; принимают его и дядя,
Пьер Герр, теперь являющийся главой семейства, и сестры, и вся де¬
ревня. После трех лет спокойной семейной жизни и рождения доче¬
ри в Артигате возникает спор, одну из сторон в котором возглавля¬
ет Пьер Герр, теперь обвиняющий вернувшегося Мартина в том,
что на самом деле он - Арно дю Тиль, или Пансет, самозванец из га-
сконской деревни. Это заявление Пьера поддерживается проходив¬
шим через Артигат солдатом, рассказавшим, что настоящий Мар¬
тин Герр двумя годами ранее на севере потерял ногу в бою при Сен-
Квентине. Бертранда (вместе со своими золовками) возглавляет
другую группу, встав на защиту мужчины, который спит теперь в ее
постели, и утверждая, что он и правда ее настоящий муж.
Совершенно неожиданно, в 1560 г. Бертранда, по всей видимо¬
сти, передумывает и соглашается подать жалобу на человека, с ко¬
торым она живет, заявляя, что он - не Мартин Герр, но Арно дю
Тиль, или Пансет. И пока длилось судебное разбирательство в Риё и
Тулузе, Бертранда утверждала, что более трех лет ее низко обманы¬
вали; однако все, что она рассказывала о прошлом Мартина Герра,
закованный в цепи обвиняемый рассказывал и о себе. Высокий суд
в Тулузе был уже готов объявить его настоящим Мартином Герром,
когда в зал явился человек с деревянной ногой. Бертранда де Роль
признала в нем давно исчезнувшего мужа, несмотря на то что чело¬
век в цепях продолжал утверждать, что это он настоящий Мартин
Герр. Арно дю Тиль признался в самозванстве только в последнюю
минуту перед тем, как был повешен и сожжен на деревенской пло¬
щади в Артигате. Бертранда де Роль и Мартин Герр снова зажили
как семейная пара.
Самые разные слушатели одобряют развитие этого сюжета -
отъезд и возвращение, узнавание и отвержение и в конце концов по¬
явление человека с деревянной ногой. Самых разных слушателей
поражает поведение самозванца и поведение жены. Как мог он бо¬
лее трех лет ее обманывать? Те, кто в XVI в. воочию наблюдали
происходящее, т.е. тулузский судья, вынесший приговор, и молодой
судебный адвокат, были восхищены памятью Арно дю Тиля и его
красноречием (качествами, фчэль необходимыми профессиональ¬
ным юристам), пусть даже они и объявили его виновным в “чудо¬
вищном правонарушении”. “Я не припомню ни одного человека, кто
столь же успешно мог использовать собственную память,” - заявил
175

судья де Кора. “Казалось, он не просто пересказывал что-то для су4
дей, - добавлял адвокат Ле Сёр, - он говорил так, что описываемое
оживало перед их глазами”5. Ч
Что же касается Бертранды де Роль, комментарии XVI в. (все 4
со стороны мужчин) по поводу ее поведения сводятся к формально-^
му заключению, что она - женщина, легко поддающаяся обманув
как это свойственно женщинам “из-за слабости, присущей их полу”;
однако в некоторых комментариях звучит и подозрение в том, что
она “слишком легковерна” и “слишком долго продолжала упорство¬
вать” в своем заблуждении. Топос “легко поддающаяся обману” по¬
зволил суду освободить Бертранду от обвинения в соучастии в само¬
званстве и прелюбодеянии и возложить всю вину на ослепительно¬
го Арно. Вместе с тем фраза “слишком легковерна” выражала при¬
глушенную тревогу и подозрение, что достойные женщины - како¬
вой считалась Бертранда - способны позволить себе распоряжаться
собственным телом, как им заблагорассудится.
Такие неоднозначные формулировки вполне узнаваемы для нас,
но в то же время специфичны для XVI в. У этой истории множество
подобных, характерных своею двойственностью черт. Самозванст¬
во в Артигате выявляет недостаток мужей и наследников в общест¬
ве, издавна укорененном среди полей и виноградников, с твердыми
семейными устоями. Здесь было одновременно и легче, и труднее
осуществить смену образа, чем в наши дни. Легче, ибо без снятия от¬
печатков пальцев, фотографий, удостоверений личности, а зачас¬
тую даже без возможности сличить почерк или рисованные портре¬
ты, установить личность можно было в большинстве случаев лишь
по памяти. Труднее, потому что если кто-то хотел сохранить за со¬
бой хотя бы малый клочок земли и семейный союз во Франции
XVI в., он должен был сидеть на месте. В то время не существовало
неосвоенных земель Нового Света, куда пары с детьми могли бы от¬
правиться, чтобы под другим именем вести вполне достойную, рес¬
пектабельную жизнь. (В XVII в., когда стали образовываться посе¬
ления в Новой Франции, сельские парни отправлялись за океан в
одиночку, и брали себе жен из индианок или из тех бедных незамуж¬
них женщин, которых специально для этой цели привозили на ко¬
раблях из Франции.) Если бы Арно и Бертранда решились отпра¬
виться в Женеву Кальвина в 1559 г., когда ссоры только начинали
закипать в семье и в деревне, они явились бы туда без какой бы то
ни было собственности, которую так высоко ценили, и без пастыр¬
ского свидетельства о добропорядочной жизни, необходимого для
того, чтобы поселиться в реформационном городе6. Своим успеш¬
ным самозванством Арно дю Тиль посягнул на святая святых ста¬
бильной сельской жизни.
После того как описания таких свидетелей-очевидцев, как Кора
и Ле Сёр были опубликованы, дело Мартина Герра получило широ¬
кий резонанс, и отклики на него тоже весьма ярко свидетельствуют
176

о насущных проблемах, заботивших общество XVI в. Следовало ли
наказывать Арно дю Тиля смертным приговором? Единственным,
кто сказал “нет”, был Мишель де Монтень: в этом деле было слиш¬
ком много странного, в частности - как мог Арно знать все то, что
он знал? Монтень полагал поэтому, что Парламент Тулузы должен
был воздержаться от вынесения суждения. Другие юристы поздрав¬
ляли Кора с его решением по поводу дочери, рожденной Бертран-
дой де Роль от Арно дю Тиля. Девочка представляла собой одну из
наибольших опасностей в ранненовый период - стирание грани меж¬
ду законнорожденным и незаконнорожденным ребенком, грани, оп¬
ределявшей лишь законнорожденного как единственного наследни¬
ка и имевшей важнейшее значение для ранненовых представлений о
порядке и праве наследования. Кора решил, что поскольку Бертран-
да верила, что совокупляется с собственным мужем, когда зачала
Бернарду, или, во всяком случае, суд согласился принять заявление
Бертранды де Роль о том, что она в это верила, Бертранда является
законнорожденной. Но ее фамилия будет дю Тиль, и ей отойдет все
имущество Арно дю Тиля.
Другая линия откликов XVI в. на дело Мартина Герра характе¬
ризовала его как нечто “чудовищное”. Успех самозванца Арно дю
Тиля сравнивали со странными и необычайными явлениями приро¬
ды: с устрашающими кометами, превращениями женщин в мужчин
и сверхъестественными двойниками. В комментариях этого типа
Мартин Герр и сам вырастал до сверхъестественных размеров.
В наиболее широко распространенном повествовании XVII в. о
Мартине Герре эта история помещена в иные рамки. Теперь это
всего лишь один случай из обширной категории “самозванства”. Ра¬
зумеется, Кора и Ле Сёр упоминали средневековых и античных са¬
мозванцев в своих речах. Подобные фигуры должны были придать
большую значимость истории о самозванце-крестьянине: разве
Юпитер не наряжался Амфитрионом, чтобы соблазнить его жену?!
Они могли, например, способствовать юридической оценке правди¬
вости Бертранды: разве дочь графа Болдуина Фландрского (XIII в.)
не сомневалась постоянно в том, что он - действительно Болдуин, а
не самозванец? Однако общая природа самозванства, фальшивости
человеческой натуры не являлась главной проблемой для Кора и Ле
Сёра; скорее, их более всего заботила проблема сотворения челове¬
ческой личности и трудность определения, что же здесь на самом де¬
ле правда.
В XVII в., после многих десятилетий борьбы между сопернича¬
ющими религиозными доктринами, ведовских процессов и демоно¬
логических трактатов, политической борьбы между претендентами
на трон, столкновений конкурирующих представлений о добром
правлении и даже после появления королей-самозванцев (фальши¬
вый Эдуард VI на английском троне в 1555 г., заявивший, что он во¬
все не умер в 1553 г.; несколько фальшивых королей Себастианов
177

Португальских, заявлявших в 1580-1590-х годах, что они не умира¬
ли в 1578 г.) - после всех этих многочисленных событий концепция
самозванства расширилась и вобрала в себя все виды притворства,
злоупотребления доверием и обмана. Такая категоризация встреча¬
ется уже в протестантской книге “Замечательные и незабываемые
истории”7, появившейся в первые годы XVII в. В разделе “Странные
самозванцы” (Strange Impostures) “Арнаут Тиллет, называвший себя
Мартином Герром” втиснут между женщинами, утверждавшими,
что прожили несколько месяцев без пищи и воды, и чревовещате¬
лем, бравшим с людей деньги за то, что воспроизводил голоса их
умерших и теперь находящихся в Чистилище родственников8.
Этот жанр расцвел пышным цветом в книге “Les Imposteurs
insignes” - “Знаменитые самозванцы”, написанной юристом-протес-
тантом, историком и беллетристом по имени Жан Баптист де Ро-
коль9. Он родился в Лангедоке, не так уж далеко от родных мест
Мартина Герра, уехал из Франции в Амстердам, а затем в Берлин,
задолго до того, как отмена Нантского Эдикта могла вынудить его -
гугенота бежать из страны. Его книга о четырех с лишним десятках
самозванцев была опубликована в 1683 г. в Амстердаме и представ¬
ляла собой смешение историй о самозванных претендентах на пре¬
стол в самых разных странах (в Англии - Перкин Уорбек, заявляв¬
ший, что он Ричард III; Дмитрий-самозванец, утверждавший, что он
царевич, убитый Борисом Годуновым, и реально правивший в Рос¬
сии с 1605 по 1606 г.), а также о религиозных деятелях (Ян Бокель-
сон, возглавивший революционных анабаптистов Мюнстера; почти
современный автору самозванный иудейский мессия Саббатаи Зеви,
принявший ислам в 1666 г.). “Арно дю Тиль, архиобманщик” был
единственным среди “Знаменитых самозванцев”, кто претендовал
всего лишь на крестьянское хозяйство, на жену и землю, но Роколь
полагал, что история такого памятного самозванства доставит удо¬
вольствие читателям10. Он воспроизвел - в кратком изложении -
текст Кора, опустив многие комментарии, которыми Кора услож¬
нял рассказ, а также указания на дополнительные свидетельства.
Бертранда у него оказывается почти несомненно обманутой женщи¬
ной, совершенно невиновной. Арно - просто умный и умелый лжец,
его великолепная память и красноречие в изложении Роколя выгля¬
дят довольно блекло. Он не упоминает о том, что Высокий суд Ту¬
лузы был уже готов объявить Арно настоящим Мартином Герром,
когда появился человек с деревянной ногой. История по-прежнему
остается интересной, но утрачивает игровой элемент, сложность и
сомнение в собственной правоте, звучавшие в тексте Кора: их мес¬
то занимает морализаторская назидательность, столь заметная и в
других главах книги Роколя. (Например, глава о Саббатаи Зеви со¬
провождается историческими рассуждениями о том, как справедли¬
во наказаны иудеи за упрямое нежелание признать, что пришествие
Спасителя давным давно уже состоялось.)11
178

Вполне возможно, что упрощенная версия Роколя попалась на
глаза философу Лейбницу (умер в 1716 г.), так как вскоре после пуб¬
ликации книги, он упоминает об “истории фальшивого Мартина
Герра” в своих эссе о человеческом разуме. Рассуждая о трудностях
обретения представлений об индивидуации, Лейбниц отмечает, что
дети не обладают автоматически “четким пониманием индивидуаль¬
ного... Более или менее приемлемое сходство легко вводит ребенка
в заблуждение и заставляет его принимать за мать другую женщину,
которая вовсе ею не является. Всем известна история фальшивого
Мартина Герра, который смог обмануть даже жену настоящего
Мартина и его ближайших родственников своим сходством с ним в
соединении с собственной ловкостью”12. Может быть, если бы
Лейбниц прочел полный текст Кора, он пришел бы к выводу, что
дело было не просто в путанице, заставившей Бертранду и родст¬
венников Мартина принять не абсолютно схожего с ним человека за
вернувшегося мужа и наследника.
Книга Роколя была переведена на английский и немецкий язы¬
ки, но к XVIII в. самая распространенная концепция трактовки казу¬
са Мартина Герра снова изменилась. Два барристера, работавших
при Парижском парламенте, - Гайо де Питаваль в 1734 г. и Рише в
1772 г. - опубликовали собрание знаменитых судебных дел “Causes
Celebres” и судебных решений по этим делам13. Выбор казусов был
эклектичен - объемистые тома открывала история Мартина Герра;
было там и дело о ребенке, на которого претендовали две матери;
процесс XVII в. по делу маркизы де Бранвийе, вместе с любовником
отравившей своего мужа и детей; дела о праве на наследство и мно¬
гое другое. Эти книги быстро раскупались, что свидетельствовало
об интересе к ним не только юристов, но и людей, далеких от этой
профессии, стремившихся увидеть мир в контексте противоречиво¬
го толкования законов и противоречивой оценки аргументов. Те¬
перь читатель не должен был изумляться чудовищности этих по¬
ступков или солидаризироваться с теми, кто их совершал, как это
было в XVI в.; его не заставляли возмущаться коварным самозван¬
ством, как в XVII в.: теперь читателя приглашали поразмыслить в
том же ключе, в каком размышлял сам судья, и тогда оценить его
решение. В первом издании Гайо де Питаваль опубликовал даже
описание таких крупных политических конфликтов, как история
жизни и дело о государственной измене Марии Стюарт, Королевы
Шотландской, и описывал их так, будто сама по себе эта история
могла быть выстроена как судебное дело. Во втором издании Рише
высказал сомнение по этому поводу: такие события следует описы¬
вать “в книгах, повествующих об истории народов и стран”, а не
включать их в собрания, рассказывающие “о кознях и заботах от¬
дельных лиц”. На самом же деле Г^айо де Питаваль прекрасно чувст¬
вовал биение пульса времени: историки, занимающиеся XVIII в., в
последнее время постоянно показывают нам, что такая публикация
179

аргументов по гражданским и уголовным делам была весьма успеш¬
ным средством выражения политических взглядов в строго цензури¬
руемой печати14.
И Гайо де Питаваль, и Рише используют отчет Кора о деле Мар¬
тина Герра, но не переводят его текст с латыни целиком, а скорее
пересказывают историю по-своему. Они становятся первыми реин¬
терпретаторами дела, четко выразившими сильное подозрение в
том, что Бертранда не была обманута Арно дю Тилем. “Многие по¬
верят, что Бертранда де Роль охотно обманывалась, потому что эта
ошибка была ей приятна,” - писал Гайо. Однако они изображают ее
скорее робкой женщиной, принявшей Арно, но затем пошедшей на
поводу у Пьера, чем человеком, способным проявить собственную
инициативу. Что же касается Арно дю Тиля, они преуменьшают его
блестящие способности. Они не относят его необычайную памятли¬
вость о событиях и деталях жизни Мартина Герра на счет магии, как
чуть было не соблазнился сделать Жан де Кора, когда вернулся че¬
ловек с деревянной ногой. Гайо и Ришар объясняют это прежде все¬
го тем, что Арно знал Мартина Герра, когда они оба были солдата¬
ми в Пикардии, и что Мартин не только рассказывал ему о фактах,
касающихся его семьи, но и, “когда бывал пьян... открывал ему все
тайны, упрятанные под покров брачной жизни”.
Авторы XVIII в. вкладывают эти слова в уста Арно как его по¬
следнее признание, но в тексте Кора они не были обнаружены (как
и в тексте Ле Сёра, кстати говоря); они появляются лишь как пред¬
положение, высказанное в первоначальной жалобе. В действитель¬
ности, Мартин служил в испанских войсках, тогда как Арно - во
французских, и только Мартин участвовал в сражении при Сен-
Квентине. На суде оба уверяли, что никогда не знали друг друга,
причем Арно добавлял, что получил некую “секретную информа¬
цию” заранее, от других людей. Ле Сёр верил, что и тот, и другой го¬
ворят правду, и отметил, что это делает самозванство Арно
“mirabilis magis” - еще более чудоподобным. Для юристов XVIII в.
такое непомерное изумление стало почти невозможным.
В версии Гайо-Рише история Мартина Герра добралась далеко
на восток - до самой России - в переводе XVIII в.15, и далеко на за¬
пад - до самой Америки: там “Нью-Лондон Газет” (штат Коннекти¬
кут) опубликовала ее в нескольких сериях уже в 1763-1764 гг. В
1787 г. английская поэтесса и прозаик Шарлотта Смит перевела и
опубликовала ее вместе с четырнадцатью другими юридическими
казусами под названием “Романтические истории из реальной жиз¬
ни”16. Теперь уже не представленные как попытка юридической
оценки существующего мира, эти тексты имели целью (как она со¬
общает в предисловии) показать, что исторические факты обыден¬
ной жизни столь же интересны, как и романтические сочинения: на¬
блюдение весьма характерное для представлений писательниц того
времени - женщин ее поколения.
180

Шарлотта Смит не добавила к переводу истории Мартина Герра
ни слова о собственном взгляде на произошедшее; нам пришлось
ждать, пока в XX в. поведение Бертранды де Роль не взялась интер¬
претировать женщина по имени Джанет Льюис, поэтесса, писатель¬
ница и жена критика Айвора Уинтера. Она заинтересовалась случа¬
ями косвенных доказательств, когда коллега ее мужа по английско¬
му факультету Стэнфордского университета был признан винов¬
ным в совершении убийства, которого - она была уверена в этом -
он не совершал. Она написала роман, сюжет которого был постро¬
ен на этом и двух других подобных делах, где косвенные доказатель¬
ства повели суд в неверном направлении. Одним из трех было дело
Мартина Герра, с которым она была знакома лишь по сильно сокра¬
щенной версии Александра Дюма-отца, помещенной в книге “Зна¬
менитые случаи косвенных доказательств” (Famous Cases of
Circumstantial Evidence). Интересовала ее Бертранда, и в 1941 г. она
опубликовала увлекательный психологический роман “Жена Мар¬
тина Герра”17. В книге она описала воображаемую Бертранду, кото¬
рая была введена в заблуждение, потом интуиция подсказала ей, что
ее обманули, но ей хотелось остаться с человеком, который оказал¬
ся лучшим мужем, чем бивший ее и давно пропавший Мартин, но в
конце концов муки совести заставили ее подать на него в суд. В
1982 г. Джанет Льюис, достигшая восьмидесяти трех лет, написала,
что теперь, когда она прочла Кора, она рассказала бы эту историю
совершенно иначе, обратив более серьезное внимание на давление,
которое оказывал на Бертранду Пьер Герр, заставляя ее выступить
против Арно. Но какими бы ни были ее более поздние взгляды,
Джанет Льюис - первая, кто попытался проникнуть глубоко и твор¬
чески в психологию деревенской женщины XVI в., о которой столь
многие толковали в течение нескольких столетий.
В 1976 г. в Калифорнии история Мартина Герра попалась мне
на глаза в “Памятном декрете” Жана де Кора. Я вела выпускной
курс “Семья, близкие и структура общества во Франции XVI в.” в
Университете Беркли, и одна из моих студенток, писавшая работу
по усыновлению, отыскала эту книгу в Библиотеке редких книг
при университетской Юридической школе18. Прочитав эту исто¬
рию, я сказала себе: “Из этого нужно сделать фильм”. Тут была
прекрасная сюжетная линия, взгляд “изнутри” на деревенских жи¬
телей и социальный разрез общества - классовое разнообразие ге¬
роев - от судей до крестьян, как раз то, чем я так люблю занимать¬
ся как историк. Появилась возможность показать особость про¬
шлого, особость XVI в. миллионам людей, которые иначе об этом
никогда бы не узнали.
Четыре года спустя я оказалась в Париже, где вместе со сцена¬
ристом Жаном-Клодом Каррьером и кинематографистом Даниэлем
Винем мы воспроизводили образ самозванца. Мое феминистское со¬
знание, свойственное более молодому поколению, чем поколение
181

Джанет Льюис, и убеждение профессионального историка, что лю¬
ди до некоторой степени являются творцами собственной жизни,
подготовили меня к тому, чтобы смотреть на Бертранду де Роль как
на активно действующее лицо, а на Арно дю Тиля не просто как на
обаятельного негодяя. Каррьер и Винь предложили свой взгляд -
взгляд французов XX в. на женщину как достойного компаньона и
товарища, выказали восхищение человеком, который буквально
“сам себя сделал”, и помимо прочего вложили в наше предприятие
высочайшее знание того, сколько сложностей можно втиснуть в сю¬
жет одного фильма. Мы - все трое - были согласны в том, что Бер-
транда де Роль была соучастницей Арно, зная о его самозванстве:
если она и не полностью осознавала обман в самом начале, то со
временем достигла полного взаимопонимания с самозванным му¬
жем. Мы все были согласны и в том, что существуют убедительные
свидетельства, что Арно, взявшийся играть Мартина Герра как ко¬
варный самозванец, со временем увлекся ролью крестьянина на сво¬
ем хозяйстве и мужа Бертранды де Роль. Мы все были согласны в
том, что фильм сможет выявить и передать преходящее чувство
возможного в жестком мире XVI в.
Фильм “Возвращение Мартина Герра” (“Le Retour de Martin
Guerre”) отходит от текстов Кора и Ле Сёра в двух важных момен¬
тах19. С одним я согласилась и помогла построить сценарий соот¬
ветствующим образом. В конце фильма Мартин Герр и Арно дю
Тиль показаны как давние друзья, познакомившиеся на войне, т.е.
в ситуации, которая, как было сказано выше, почти наверняка не
могла иметь места. Я в то время знала, что эта дружба упомина¬
лась только как предположение в жалобе Бертранды, и в тексте
Кора по этому поводу высказывалась неуверенность. Но на той
ранней стадии меня увлекло замечание Кора о попранной дружбе,
и я полагала, что такая трактовка усилит в фильме драматическое
противостояние двух мужчин. Лишь позднее я познакомилась с до
тех пор неизвестным текстом молодого адвоката Ле Сёра, где под¬
черкивалось, что эти двое вообще никогда не встречались. Лишь
позднее мне удалось проследить передвижения Мартина Герра в
Испании вместе с армией знаменитого Дома Мендосы, и я поняла,
что Арно и Мартин не могли вместе участвовать в битве при Сен-
Квентине. И лишь позднее, когда я смотрела, как Жерар Депардье
играет Арно дю Тиля, выступающего в роли Мартина Герра, я по¬
няла, что поистине успешным самозванство может быть только,
когда, подобно Арно, ты начинаешь верить, что ты и есть тот са¬
мый другой человек, и утверждаешь, что ты и есть Мартин Герр,
даже когда судьи выносят тебе смертный приговор. Лишь тогда я
поняла, что поистине успешное самозванство становится более ве¬
роятным, если ты никогда в глаза не видел человека, которого
изображаешь. Как Жерар Депардье, ты создаешь его из собствен¬
ного нутра.
182

Против второго отхода от исторического протокола я возража¬
ла. В фильме Бертранда не выступает истицей на процессе против
фальшивого Мартина Герра. Поначалу зритель предполагает, что
это, скорее всего, она подала жалобу, но вскоре узнает, что ее “под¬
пись” (т.е. знак, поставленный вместо подписи) на документе была
подделана. В фильме Бертранда не играет на процессе той двойст¬
венной роли, о которой свидетельствует текст Кора, когда она зая¬
вляет, что ее провели, и в то же время рассказывает эпизоды из
прошлого Мартина Герра, которые Арно с легкостью сможет по¬
вторить. Напротив, в фильме Бертранда всегда поддерживает обви¬
няемого в самозванстве дю Тиля как своего настоящего мужа. Я со¬
жалела о таком повороте, поскольку это было отходом от записей
Кора, и к тому же было бы юридически просто невозможно (дело
было бы немедленно прекращено рассмотрением в суде, как только
Бертранда показала бы, что она не подписывала жалобу); кроме то¬
го, это ослабляло значимость соучастия Бертранды во всем проис¬
ходившем. Возникала опасность создать образ Бертранды - роман¬
тической женщины XIX в., вставшей на защиту любимого человека,
вместо фактически бесправной, не защищенной законом деревен¬
ской женщины XVI в., которая стремилась бы к спокойной жизни в
браке, если это было возможно, но изо всех сил старалась бы избе¬
жать обвинения в прелюбодеянии или любой другой угрозы ее соб¬
ственной жизни и жизни ее детей. Жан-Клод Каррьер полагал, что,
если пытаться представить исторически верный образ Бертранды,
это слишком усложнит сюжет фильма; возможно, ему хотелось так¬
же несколько сместить акцент, преуменьшив инициативность и ха¬
ризматичность Арно дю Тиля. Во всяком случае, я постаралась при¬
думать линию поведения и черты, характерные для человека XVI в.,
чтобы наделить ими кинообраз Бертранды, которая “поддерживала
своего любимого” почти до тех пор, пока не стало слишком поздно,
а затем я заявила Каррьеру и Виню, что как историк буду писать ра¬
боту о Мартине Герре.
В своей книге (аргументация которой и лежит в основе этой
статьи) я попыталась сконструировать историческими и антропо¬
логическими методами характер жизни и ценностей всех четырех
главных участников драмы: Бертранды, Арно, Мартина и Пьера, и
разобраться в биографиях и записях судьи де Кора и адвоката Ле
Сёра. Теперь, когда я оглядываюсь назад, на то время, когда - лет
пятнадцать назад - я писала эту книгу, я вижу, что наряду с моим
интересом к женщинам и историческим возможностям, я была
также озабочена проблемами идентичности в том смысле, как она
понималась в последней трети XX в. в мультикультурной Северной
Америке. Баскское происхождение семейства Герров играло важ¬
ную роль в этой моей работе не только потому, что этого требова¬
ла моя приверженность этнографическим методам, но еще и в свя¬
зи с тем, что у нас, в США и Канаде, проблема этнической принад¬
183

лежности - предмет размышлений и споров. И кроме того, как
внучка и правнучка евреев-иммигрантов в Америке, я всю жизнь
интересовалась проблемой формирования личности (своего собст¬
венного “Я” в том числе).
История Мартина Герра все еще не закончена. Многое еще мо¬
жет быть сказано о ней, и многое уже говорится. Я и сама собира¬
юсь в один прекрасный день снова отправиться в Артигат и пере¬
браться через Пиренеи в Бургос, по следам Мартина. И тем не ме¬
нее несколько лет назад Жан-Клод Каррьер, Даниэль де Винь и я с
удивлением прочли в одной из газет, что Джон Амьель в Голливуде
режиссирует (в студии “Warner Brothers”) фильм-ремейк - новую
версию “Возвращения Мартина Герра”; действие происходит на
американском Юге, в период Реконструкции, после Гражданской
войны. Сценарий был написан Николасом Мейером и Сэрой Кемо-
хэн, причем Мейер объяснял решение создать новую версию тем,
что “фильм о Мартине Герре хорошо прошел в Америке. Однако
зрители не желают читать субтитры, а когда студии обсуждают кас¬
совые сборы, речь идет о миллионах, а не о тысячах”20.
В результате фильм “Соммерсби” повторяет некоторые эле¬
менты визуального ряда “Возвращения Мартина Герра”, следует не¬
которым его сюжетным линиям и пытается применить кое-какие
психологические находки и толкования, взятые из нашего фильма и
из моей книги, к самозванцу 1865-1867 гг. и его жене, обитающим в
Теннесси. Лорел Соммерсби мужественно сохраняла и поддержива¬
ла семейную плантацию там, на Юге, тогда как целых шесть лет ее
муж отсутствовал; какое-то время он участвовал в сражениях на
стороне конфедератов. Считавшийся погибшим, муж - или человек,
назвавшийся именем Джека Соммерсби - возвращается и претенду¬
ет на то, чтобы занять свое место в доме жены и подростка-сына. В
действительности этот человек - ловкий, умный и даже имеющий
кое-какое образование мошенник по имени Хорас Таунсенд, кото¬
рый в период военных действий провел некоторое время в тюрем¬
ной камере вместе с Джеком Соммерсби, а затем, выйдя вместе с
ним на волю, видел, как тот был убит в бою. Он оказывается гораз¬
до более приятным человеком, чем ее жестокий и скаредный муж,
подло бросивший семью. Так что Лорел, которая с самого начала
подозревает, а потом и принимает то, что к ней под именем Джека
Соммерсби явился совсем другой человек, решает, что он вполне
подходит, чтобы быть ей мужем, и более того - он гораздо предпоч¬
тительнее ее законного супруга.
Тем временем самозванный Соммерсби изменяется, он теперь
гораздо лучше, чем был в дни своего бродяжничества, он становит¬
ся настоящим плантатором. Он ввозит в Теннесси табак и обещает
своим белым соседям и бывшим рабам с плантаций, которые теперь
стали издольщиками, что они смогут купить землю, на которой вы¬
ращивают новую культуру. Обязательства, взятые им на себя перед
184

чернокожими издольщиками, порождают враждебность Ку-Клукс-
Клана, тем более, что один из его лидеров ревнует фальшивого
Джека к Лорел, на которой надеялся жениться сам. Соперник “Сом¬
мерсби” получает сведения о том, что муж Лорел - самозванец. Не¬
ожиданно против того, кто теперь носит имя Соммерсби, выдвига¬
ется обвинение в убийстве какого-то знакомого, которое Соммерс¬
би совершил еще до войны. В суде, где председательствует один из
чернокожих судей периода Реконструкции, самозванец - не желая
признаваться в том, что он не настоящий Соммерсби - принимает
смертный приговор за совершенное Соммерсби преступление. Та¬
ким образом он спасает свою честь, честь Лорел и защищает право
чернокожих издольщиков на засеянную табаком землю. Лорел
Соммерсби рыдает во время его казни.
Есть множество мелких вопросов, которые хотелось бы задать
фильму “Соммерсби”. Я отправилась смотреть его вместе с истори¬
ком Джеймсом МакФерсоном, который занимается периодом Граж¬
данской войны и Реконструкции. Он заметил, что не нужно было
поднимать столько шума из-за табака в Теннесси: табак выращива¬
ли там с конца XVIII в., а к 1830-м годам он стал главным предметом
экспорта21. Обвинение в преднамеренном убийстве, выдвинутое
против Джека Соммерсби, убившего человека, который первым
ударил его во время пьяной драки за игрой в карты, вмиг преврати¬
лось бы в южном суде в обвинение в убийстве по неосторожности
или даже в чем-то менее значительном. И мы отметили, насколько
этот фильм “политически корректен” во всех отношениях: он обес¬
печивает себе поддержку афро-американцев за то, как изображает
чернокожего судью и (хотя и не всегда столь же положительно) чер¬
нокожих издольщиков; он вызывает одобрение южан - сторонни¬
ков Конфедерации, изображая северян, приехавших на Юг для осу¬
ществления Реконструкции, как интриганов и мошенников.
Здесь нам не важны эти детали. Точно такие же упреки могут
быть высказаны в адрес любого исторического фильма, я и сама от¬
мечала определенные недостатки в “Возвращении Мартина Герра”.
Мне хотелось бы задать куда более серьезный вопрос, с которого я
и начала эту статью. Может ли сюжет о Мартине Герре, т.е. сюжет,
тесно увязанный с проблемами собственности, наследования, неза¬
коннорожденности и разыгранный в обществе, где отсутствуют но¬
вые земли, а следовательно, и возможности для построения новой
жизни на селе, и где память - основная гарантия идентификации
личности, - может ли такой сюжет быть перенесен на американский
Юг периода Реконструкции? Или скажем иначе: можно ли это сде¬
лать удачно, т.е. может ли он быть перенесен интересно? Не приглу¬
шит, не притушит ли эта средневековая специфика, пусть и замаски¬
рованная костюмами 1860-х годов, жгучих проблем идентичности и
самозванства в Америке XIX в. вообще и на послевоенном Юге, в
частности? Всегдашняя и повсеместная привлекательность истории
185

о самозванце, как выразился один рецензент, теряется “в фильме об
истощенной земле, севообороте и удобрениях”22.
А ведь нам известны истории о крупных американских само¬
званцах XIX в., и по ним можно сделать фильмы, которые привле¬
кли бы миллионы зрителей. Одна такая история содержится в по¬
следней книге Германа Мелвилла “Мошенник”, опубликованной в
1857 г.; другая - в позднем романе Марка Твена, вышедшем в свет
в 1890-х годах - “Тупоголовый Уилсон”23. Обе книги - об Амери¬
ке, где искусство привлечь всеобщее внимание, продемонстриро¬
ванное Ф.Т. Барнумом24, стало образцом продвижения наверх; где
существовало свободное пространство для белых, а порой и для
афро-американцев, куда можно было переехать, где можно было
подобрать себе, сфабриковать новую идентичность; где социаль¬
ная мобильность и сопутствующее ей сомнение являлись важным
жизненным опытом. У Сэмьюела Клеменса, т.е. Марк Твена, име¬
лась книга, изданная в 1882 г., - “Impostors and Adventurers. Noted
French Trials.” (“Самозванцы и авантюристы. Знаменитые процес¬
сы во Франции”), которая начиналась с дела “Фальшивого Марти¬
на Герра”. Однако в “Геккельберри Финне” писатель не воспроиз¬
вел неподобающий сюжет, но создал в Короле и Герцоге образы
самозванцев и авантюристов, отвечающих американским условиям
того времени, вызывающих резонанс.
“Тупоголовый Уилсон” посвящен еще более жгучей теме, вол¬
нующей сознание жителей Юга гораздо больше, чем выяснение, яв¬
ляется ли человек, вернувшийся, чтобы владеть плантацией, дейст¬
вительно ее прежним хозяином. Эта книга - о прозрачности границ
между реальным опытом и видимостью в отношениях между белы¬
ми и черными, о переходе из одного состояния в другое, об идентич¬
ности, т.е. о сюжетах, давших пищу для множества романов, повес¬
тей, рассказов конца XIX в. В повествовании о “Тупоголовом Уил¬
соне”, действие которого происходит до Гражданской войны, два ре¬
бенка похожи друг на друга, потому что у них один и тот же отец,
владелец плантации, но матери - разные: одна - почти белая рабы¬
ня, работающая в доме, другая - покойная хозяйка плантации. Рок¬
си - рабыня - заменяет ребенка хозяйки своим, когда они еще сов¬
сем грудные. История описывает их судьбы с детства до повзросле-
ния, когда Рокси открывает свободному юноше Томасу а-Беккету
Дрисколлу, что на самом деле он ее сын, и следовательно, раб. Это
повесть о самозванстве, которая проникает в самую суть вопросов,
тревожащих сердца жителей Юга, и в ироническом ключе отражает
расовые проблемы и проблемы среды. Почему Томас а-Беккет Дри¬
сколл, выросший в большом доме, оказался бесчестным и трусли¬
вым, а воспитанный Рокси в рабстве слуга, камердинер хозяина -
Valet de Chambre - храбр и высокоморален? Воспроизведение этих
самозванцев в фильме сотню лет спустя, разумеется, потребовало
бы критического подхода и огромной работы, но это было бы го¬
186

раздо более стоющим предприятием, чем перенос деревни Артигат
в Теннесси.
В этой статье много говорится об изменениях, переработке, пе¬
реосмыслении в тесной связи с контекстом произошедшего. Самоз¬
ванцы описывались как “выявители” насущных проблем своего вре¬
мени, как люди, наделенные поразительными способностями. Поз¬
вольте в заключение вернуться к некоей определенности. То, что
существует универсальная привлекательность историй о самозван¬
цах, вовсе не означает, что нам хочется сознательно прибегать к об¬
ману. Здесь примером нам может послужить Мишель де Монтень. С
одной стороны, он был весьма осторожен, даже нерешителен, когда
дело касалось окончательных смертных приговоров, таких, какой
был вынесен Мартину Герру. Кроме того, он был полон раздумий о
собственной дурной памяти и склонности к совершению ошибок. С
другой стороны, он призывал нас быть честными по отношению
друг к другу, насколько это возможно, и к своим современникам, и
к тем, о ком размышляем, вглядываясь в них сквозь завесу времени.
По его словам, “мы - существа человеческие, и держимся вместе
лишь силою нашего слова”25.
1 Этот рассказ взят из аннотированной рукописи, подготовленной и переведен¬
ной на английский язык Энн Анагност, основанной, в частности, на материа¬
лах “Wenhui bao” (“Вэн’юе дейли”) и “Jiefang Ribao” (“Либерейшн дейли”) в
сентябре 1979 г. Энн Анагност - сотрудник факультета антропологии в Уни¬
верситете штата Иллинойс.
2 Princeton Alumni Weekly. 1991. 3 April. P. 5-7; New York Times. 1991. 26 April.
Интересно отметить, что Национальная университетская легкоатлетическая
ассоциация решила, что результаты соревнований по бегу, в которых от
Принстона принимал участие Сантана/Хог, должны по-прежнему засчиты¬
ваться университету. Сантана злоупотребил университетскими фондами, но
во время соревнований он числился студентом Принстонского университета и
таким образом имел право участвовать в забеге. (Телефонный разговор со
Спортивным отделом Принстонского университета, 22 января 1997 г.)
3 Anagnost A. The Narrative: An Impostor Falls into the Net (title page and n. 1).
4 Эти события подробно рассмотрены в книге: Davis N.Z. The Return of Martin
Guerre. Cambridge, Mass., 1983.
5 Coras J. de. Arrest Memorable, du du Parlement de Tolose, Contenat une histoire-
prodigieuse du nostre temps. Lyon, 1561. P. 64. Le Sueur G. Admiranda historia de
Pseudo Martino. Lyon, 1561. P. 12.
6 На самом деле существовал авантюрист, появившийся в Женеве в 1570-х го¬
дах, некий Жан Аллар, который затем был известен как выдающийся мошен¬
ник в Швеции, Италии, Франции, а также в других частях Швейцарии. Но он
жил один, работал садовником в Женеве, прежде чем стал вести бродячую
жизнь фальшивого финансиста. См.: Goulart S. Histoires admirables et memo-
rabies de nostre temps. P. 1607. Fols.l95b-199b.
7 “Admirable and Memorable Stories’’. v
8 Goulart S. Op. cit. Fols. 187a-199b; Davis HZ. From Prodigious to Heinous: Simon
Goulart and the Reframing of the Imposture // Hommages a Emmanuel Le Roy
Ladurie / Eds. А. Burguifcre et al. P. 1997. P. 274-283.
187

9 Jean Baptiste de Rocoles. Les Imposteurs insignes ou Histoires de plusieurs homme
de neant de toutes Nations, qui ont usurpe la qualite d’Empereurs, Roys et Princes
Amsterdam, 1683.
10 Ibid. 18.
11 Возмущенный тон Роколя воспроизведен в английском переводе двенадцати
историй о самозванцах из его книги “Imposteurs insignes”, опубликованном в
Лондоне в 1683 и 1686 гг., во время политических столкновений периода пра¬
вления Якова II. В предисловии анонимный переводчик говорит, что такие
обманщики помогут пролить свет и на теперешних английских самозванцев;
далее он резко критикует видных политических и литературных деятелей
(Драйдена, Шефтсбери), не называя имен (The Lives and Actions of Several
Notorious Counterfeits. L., 1683 and 1686. Переводчик не включил в это изда¬
ние историю о Мартине Герре).
12 Leibniz G.W. Nouveaux essais sur l’entendement humain // Ouevres philosophiques.
Amsterdam; Leipzig, 1765. Vol. 3. Ch. 3. P. 4.
13 F. Gayot de Pitaval. Causes Celebres et interessantes avec les jugements qui les ont
decidees. P., 1734; Causes Celebres et interessantes avec les jugements qui les ont
decidees. Redigees de nouveau par M. Richer, ancien Avocat au Parlement.
Amsterdam, 1772.
14 Maza S. Le Tribunal de la nation: Les Memoires judiciaires et l’opinion publique a la
fin de l’ancien regime // Annales. E.S.C., 42 (1987). P. 73-90.
15 Новиков В.В. Театр судоведения. М., 1791. Т. 5. С. 138-148.
16 Smith С. The Romance of Real Life in Three Volumes. L., 1787. Preface and Vol. 2.
Ch. 4.
17 Lewis J. The Wife of Martin Guerre. San Francisco, 1941; The Triquarterly. 1982,
Fall. Vol. 55. P. 104-110.
18 Эта студентка была Энн Уолтнер. Впоследствии она написала очень важную
книгу об усыновлениях в Китае: Waltner A. Getting an Heir: Adoption and the
Construction of Kinship in Late Imperial China. Honolulu, 1991.
19 Подробности о подготовке и съемках фильма см.: Benson Ed. Martin Guerre,
the Historian and the Filmmakers: An Interview with Natalie Zemon Davis // Film
and History. 1983. 13 September. P. 49-65.
20 Dupont J. Nicolas Meyer and the Art of Remake //International Herald Tribune. 1993.
2 June.
21 Cm.: CorlewR.E. Tennessee. A Short history. 2nd ed. Knoxville, Tenn., 1981. P. 228.
22 Canby V. Husband Back from War: Too Good to be True // New York Times. 1993.
5 February. C. 8.
23 Melville H. The Confidence Man; Twain M. Pudd’nhead Wilson.
24 Ph.T. Bamum (1810-1891) - американский шоумен, прославившийся экстрава¬
гантным стилем рекламирования и выставкой уродов в Американском музее
в Нью Йорке, а также цирком, который он рекламировал, как “величайшее
представление в мире” (примечание переводчика).
25 Montaigne М. de. Essais, 1:9// Ouevres completes/ Ed. A. Thibaudet and M. Rat.
P., 1962. P. 37.
Перевод с английского Ирины Бессмертной

СТРАТЕГИИ ПОВЕДЕНИЯ:
2. НЕОБЫДЕННОСТЬ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Павел Уваров
НОТАРИАЛЬНЫЕ АКТЫ И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
О ЦЕННОСТИ ОБРАЗОВАНИЯ ВО ФРАНЦИИ XVI ВЕКА
(к современным спорам о сущности университета)
Когда-то я написал книгу “Французы XVI в.: Взгляд из Латин¬
ского квартала”1. Она основывалась на публикации инвентаря нота¬
риальных актов, зарегистрированных в книгах парижского город¬
ского суда Шатле между 1539 и 1559 г. Почти четвертую часть всех
документов (1054 акта) составляли дарения, адресованные студен¬
там Парижского университета. На основании этой выборки я попы¬
тался составить представление о различных сторонах жизни фран¬
цузского общества, точнее, того его сегмента, который оказался
связан с университетским образованием. На основе некоторых
“объективных” характеристик я строил выводы о социальной стра¬
тификации французского общества. Но поскольку в публикации
иногда воспроизводились мотивировки дарений, содержащиеся в
том или ином акте, я не счел возможным пройти мимо подобной ин¬
формации и одну из глав так и назвал: “Слово - дарителям”.
В ней на основе анализа формул мотиваций университетских
актов, приводимых в публикации, я старался выделить социальную
типологию формул и рассуждал о том, почему одни группы дари¬
телей оказались гораздо “разговорчивее” других. Наименьшее
число мотивировок содержалось в актах парижских буржуа, тор¬
говцев и ремесленников. Несколько чаще свои акты мотивирова¬
ли чиновники. Но в целом акты провинциалов были гораздо “крас¬
норечивее” актов парижан, в особенности это относилось к кре¬
стьянам. Затем я постарался выделить формулы, наиболее типич¬
ные для определенных социальных групп, и даже построил на этом
некоторые гипотезы2.
А ведь предупреждал меня тогда мудрый Юрий Львович, любез¬
но взявшийся ознакомиться с рукописью монографии: “Не забывае¬
те ли Вы о том, что имеете дело со стереотипами, с клише? Не то¬
ропитесь ли Вы, делая выводы об умонастроениях французов? Чьи
слова Вы читаете в нотариальных актах?”. «Да нет же, Юрий Льво¬
189

вич, - отвечал я, - ведь мы имеем дело с массовым материалом, и ес¬
ли, например, большинство из дарителей-крестьян что-либо жела¬
ют одариваемым студентам, а большинство парижских купцов и ре¬
месленников никаких мотиваций в своих актах не приводят, то это
само по себе достаточно красноречивое свидетельство. И у меня нет
оснований не доверять почтенным публикаторам3, жившим в пери¬
од “Золотого века” исторической науки, когда отношение к публи¬
кациям источников было весьма трепетное».
Несколько позднее у меня появилась возможность ознакомить¬
ся с оригиналом моего источника, и знакомство это заставило меня
пересмотреть некоторые положения уже опубликованной книги, а
для упомянутой главы оно оказалось и вовсе разрушительным.
Выяснилось, что мотивации содержатся практически в каждом акте,
и их печатное воспроизведение определялось исключительно при¬
хотью публикаторов. Они приводили либо чем-то им приглянувши¬
еся, оригинальные формулы, либо же изредка те, которые предста¬
влялись им “типичными”.
Но была в публикации также и еще одна лакуна, пожалуй, куда
более существенная. Кампардон и Тюетей опускали сведения о но¬
тариусах, подписавших акт. Таким образом, я в свое время оказался
лишенным возможности учесть весьма важный фактор, который
мог существенно влиять на выбор формулы мотивировки дарения.
Надо сказать, что парижские нотариусы пользовались таким ав¬
торитетом, что две их подписи под актом заменяли все свидетель¬
ские показания. Поэтому на актах, зарегистрированных в Шатле,
стоят две подписи нотариусов. Вероятнее всего, владелец конторы
приглашал одного из своих коллег в свидетели, делясь с ним частью
гонорара. Как правило, нотариусы образовывали довольно устойчи¬
вые пары. Весь вопрос в том, у кого из них хранилась минута (конт¬
рольная копия акта). Как показал опыт, в большинстве случаев хо¬
зяин конторы, оставлявший нотариальную минуту у себя, ставил
свою подпись вторым, хотя иногда бывали и исключения4.
Получив доступ к оригиналам регистров, я попытался хоть как-
то исправить свой конфуз. И хотя тематика моей работы была в ту
пору совсем иной, я постарался выписать все формулы мотиваций
дарений, адресованных студентам, и имена составивших их нотариу¬
сов. Относительно сжатые сроки моего пребывания в Националь¬
ном Архиве вынудили меня ограничиться только документами,
относящимися к правлению Генриха II (1547-1559 г., серии
Y 92-Y 100). Число зарегистрированных в Шатле дарений в адрес сту¬
дентов в этот период составило 546 актов. Из них лишь 89 (пример¬
но одна шестая) составлены провинциальными нотариусами. Вообще-
то доля провинциалов среди дарителей, адресовавших свои акты
студентам, была не столь малой. Дело в том, что очень многие из
190

них не составляли акты “по месту жительства”, но приезжали для
этого в Париж.
Среди 457 парижских актов мне удалось выявить подписи
154 нотариусов (как мы помним, каждый акт в столице подписыва¬
ли два нотариуса). Сразу следует оговориться, что и в этом блиц-ис¬
следовании не удалось обойтись без погрешностей: в ряде случаев я,
вероятно, неправильно транскрибировал имена, поэтому в состав¬
ленную мной рабочую таблицу могли попасть “лишние” нотариусы.
Так, например, “Augirard” и “Angeran” вполне могли в действитель¬
ности быть одним и тем же человеком.
И все же возможная погрешность не должна казаться слишком
серьезной - ведь свыше ста нотариусов в данной выборке встреча¬
ются более одного раза, а из пятидесяти “одиночек” не менее дюжи¬
ны упоминаются в других, более надежных источниках5.
Таким образом, мы располагаем сведениями как минимум о 118
нотариальных конторах, функционировавших в Париже в течение
двенадцатилетнего правления Генриха II. А ведь население города
вряд ли сильно превышало в ту пору 250 тыс. жителей6!
Трудно определить, чем руководствовались нотариусы, выбирая
себе партнера для скрепления акта: узами родства или свойства,
дружбой, опытом совместного обучения? Объяснений может быть
много, и одни не исключают другие. Скорее всего, важна была тер¬
риториальная близость контор. Во всяком случае для тех из них, чье
местоположение известно, данное объяснение вполне подходит.
Насколько позволяют судить наши данные, такие пары нотари¬
усов совсем не обязательно были постоянными, но все же можно го¬
ворить о некоторых предпочтениях. Так, например, Анри Бержерон
(Bergeron Henry) обычно работал вместе с Шарлем Mae (Maheut
Charles): их подписи стоят на пяти актах, и только в одном случае
Бержерон выбрал в напарники Рене Контесса (Contesse Rene). Рене
Контесс, в свою очередь, часто составлял акты с Марком Руссо
(Rousseau Marc) и Антуаном Леалем (Leal Antoine).
Наиболее устойчивые пары составляют Депрель (Depresle) - Бу¬
ро (Boureau), Филесак (Felissac) - Обер (Aubert), Франклен
(Franquelin) - Ожирар (Augirard), Ленорман (Lenormant) - Роже
(Roger), Мопу (Maupeau) - Бастонно (Bastonneau).
Бывают и более сложные конфигурации, например, “триады”:
Кузен (Cousin) - Сорет (Soret) - Понтрен (Pontrain), Буржуа
(Bourgeois) - Крозон (Crozon) - Контесс (Contesse). Другие, напри¬
мер, Дюпон (Dupont) или Жаклен (Jaquelin) почти всякий раз высту¬
пают с новым партнером.
Выявление сетей социальных связей между нотариусами -
цель интересная и небесполезная, однако она не входит сейчас в
нашу задачу.
Вернемся к формулам университетских дарений. Уже при пер¬
вом взгляде на них понятно, что перспективы конструирования со¬
191

циальных корреляций в выборе формул весьма туманны. В подавля¬
ющем большинстве случаев, вне зависимости от своего социально¬
го статуса, даритель или его нотариус выбирали одну из нескольких
стереотипных формул. При трех основных смысловых блоках
(“жить и содержать себя в учении, иметь книги и все необходи¬
мое”, “содержать себя в учении, достичь степени и мудрости”,
“вознаградить за любезные услуги”) я насчитал полтора десятка
основных комбинаций, из которых отдельные встречались относи¬
тельно редко. Но что определяло выбор той или иной формулы -
индивидуальное волеизъявление клиента, “мода”, присущая той или
иной социальной группе, или же стиль конкретной нотариальной
конторы? Если ранее, анализируя публикацию инвентаря, я отдал
предпочтение второму варианту, то теперь очевидна стала большая
правдоподобность последнего объяснения. Это легко доказывается
на примере наименее употребимых формул.
Так, в общей массе пожеланий и мотиваций дарений, используе¬
мых в парижских актах, почему-то весьма редко упоминается жела¬
ние помочь студенту покрыть свои расходы (издержки) на обучение
(“supporter les fraiz de son estude”, вариант - “payer ses fraiz”). Однако
нотариус Жак Юиселен (Huisselin) использовал в четырех случаях из
пяти термин “fraiz” "^издержки): “помочь оплатить издержки на его
обучение” (“ayder a payer les fraiz des ses estudes”).
Другой нотариус - Клод Деферкуа (Defercoy) - предпочитал раз¬
вернутую формулу: чтобы помочь ему жить, содержать себя в
учении и достичь в нем степени и мудрости (“pour luy aider vivre,
s’entretenir aux estudes et у acquerir degre et science”). Каждый из эле¬
ментов этой фразы встречается часто, но их соединение было явле¬
нием относительно редким. Однако Деферкуа использовал его в пя¬
ти случаях из семи.
Нотариус Д’ Орлеан (D’ Orleans) отдавал предпочтение более
краткой формуле - в честь обучения (en faveur d’estude). Он пользо¬
вался этой формулой как клеймом, и даже у нотариуса Дюпре
(Dupre), отнюдь не склонного к этой формулировке, словечко “еп
faveur” иногда проскальзывает в его актах, составленных совместно
с Луи Д’Орлеаном.
Пара Понтрен-Сорет отличалась тем, что в мотивации дарения
указывала, помимо необходимости содержать себя и иметь книги,
еще и возможность покупать одежду (habillement). А Этьен Дюме-
ниль (Dumesniles) вообще не любил лишних слов и предпочитал ука¬
зывать на одну только любовь, питаемую дарителем к студенту. При¬
чем это выбор именно его, а не его основного партнера Ле Шарона
(Le Charron). Ведь Ле Шарон ни разу не воспользовался этой усечен¬
ной формулировкой в тех актах, минуты которых сохранялись в его
конторе (т.е. тех, на которых его подпись стоит на втором месте).
Таким образом, предпочтение, оказываемое той или иной фор¬
мулировке, могло быть чем-то вроде личного клейма нотариуса
192

(или, возможно, его клерка). Порой, это “клеймо” помогало мне
компенсировать неразборчивость написания имени нотариуса. В со¬
мнительных случаях употребление одной и той же (не вполне стан¬
дартной) мотивации дарения, да еще и составление акта совместно с
одним и тем же партнером, являлось достаточным основанием пола¬
гать, что мы имеем дело с разными вариантами написания имени од¬
ного и того же нотариуса. Но можно ли сделать отсюда какие-то
выводы историко-психологического характера?
Пока мне удалось это лишь в одном случае. Речь идет об актах,
составленных Жаком Крюсе. Он использует разные формулы, не
отдавая предпочтения какому-нибудь из стереотипов. В одном слу¬
чае он, единственный из всех своих парижских коллег, вообще обхо¬
дится без всякой мотивации - правда, речь идет каком-то странном
дарении студенту и его жене7 (целибат был к тому времени фор¬
мально отменен на факультете медицины, и женатых преподавате¬
лей и бакалавров там было немало, однако упоминаний о женатых
студентах мне ранее не встречалось). В другом - упоминает лишь о
любви, питаемой к студенту, в третьем - о необходимости содер¬
жать себя, иметь книги и получить степень. Однако в оставшихся
шести случаях речь идет о продолжительности обучения и, соответ¬
ственно, оказываемого благодеяния. Для этого нотариус использует
слова, указывающие на временную протяженность: “в будущем” (а
l’advenir), “продолжение”, “чтобы продолжить” (“continuation, con¬
tinuer”). Такие выражения использовались и другими парижскими
нотариусами, но значительно реже. Можно ли предположить, что
мэтр Жан Крюсе обладал неким особенным чувством времени, от¬
личавшим его от прочих коллег? Во всяком случае он чаще своих
коллег склонен уточнять возраст дарителей.
Итак, мотивации дарений в подавляющем своем большинстве
были стереотипны, хотя определенная свобода выбора того или
иного клише существовала. То, что она в значительной степени за¬
висела от выбора нотариуса или, быть может, от традиций его кон¬
торы8, - вполне очевидно, но гораздо сложнее ответить на вопрос о
роли клиента в этом процессе.
Обратимся теперь к анализу основных элементов стереотип¬
ных мотиваций дарений. Чаще всего говорится о любви, питаемой
дарителем по отношению к студенту. Это необходимый элемент
всякого, а отнюдь не только университетского дарения. Ведь в про¬
тивном случае акт мог бы быть истолкован как сделка: скрытая ку¬
пля-продажа, аренда, рентный договор. Понятно, что корыстные
побуждения могли присутствовать и в акте, украшенном фразой о
“доброй любви”, но с формальной точки зрения его уже можно бы¬
ло считать именно дарственной. Иногда следовало уточнение - лю¬
бовь могла именоваться отеческой, материнской, братской, сест¬
ринской, или же обобщенно - природной (naturel), в значении - род¬
ственной. В некоторых случаях (здесь вероятна инициатива дарите¬
7. Homo historicus. Кн. II
193

ля) любовь также характеризовалась как искренняя (vray), добрая
(bon), законная (“loyal”), пламенная (fervent), а в одном случае гово¬
рится о доброй родительской дружбе (bon amitye patemelle9 - даре¬
ние сеньора Жана Ле Прево, ординарного сборщика Санлиского
бальяжа).
Одной из общеупотребительных формул было указание на необ¬
ходимость содержать себя (soy entretenir), содержаться в дальнейшем
(s’entretenir a l’advenir). Это также не было специфической универси¬
тетской чертой. Подобным образом желали содержать себя в браке,
да и многие простые дарения предназначались для того, чтобы одари¬
ваемый мог содержать себя в будущем. Университетский характер
дарений проявлялся в уточнениях: содержать себя в школах, в колле¬
жах, в Университете и т.д. Возможны были некоторые варианты -
глагол “entretenir” либо заменялся глаголами “subvenir”, “soustenir”,
“se maintenir” (<споспешествовать, поддержать, продержаться), ли¬
бо соседствовал с ними. Одна из формул несколько проясняет разли¬
чие между смысловыми оттенками - шотландский студент помогает
двум другим своим братьям-студентам, чтобы помочь им содержать
себя в учении и споспешествовать им в других их делах (pour ayder а
les entretenir a leurs etudes et subvenir aux autres affaires10).
Как мы уже поняли, порой возможна была несколько иная фор¬
мулировка - выдержать расходы на обучение (fraiz d’estude), кото¬
рая употреблялась гораздо реже. К числу сравнительно редких от¬
носится также фраза: оплачивать свои надобности для обучения
(payer ses necessites pour estudier).
Иногда упоминаются составляющие этих расходов и забот о
собственном содержании - на необходимость приобретать одежду
(habillement) указывается в двух актах, составленных нотариусом
Понтреном (Pontrain), еще дважды говорится о пожелании содер¬
жать себя достойно (honnestement). Достаточно часто (в 41 акте)
речь идет о необходимости покупать книги, очевидно, рассматрива¬
емые как атрибут университетской жизни. Только в трех конторах
нотариусов Перье (Perrier), Понтрена (Pontrain) и Вале (Valet) упоми¬
нание о книгах может играть роль “личного клейма”, в остальных
случаях пожелания иметь книги распределены достаточно равно¬
мерно как между нотариусами, так и между категориями дарителей.
Формула в честь обучения (en faveur d’estude) употребляется
всего лишь в 17 парижских актах, из которых шесть составлены па¬
рой Д’Орлеан - Дюпре. Похоже, что это реликтовая, архаичная
формула: именно она в виде примера встречается в переводных
итальянских учебниках по нотариальной практике, и она же упот¬
ребляется в акте парижского буржа Жана Бернара, единственном
документе из всей нашей выборки, почему-то составленном цели¬
ком на латыни нотариусами Дювалем (Duval) и Роже (Roger)11.
В том случае, когда в формулировках присутствуют глаголы до¬
стичь или снискать (acquerir, parvenir), университетская специфика
194

проявляется в употребляемых с ними существительных косвенного
падежа. В подавляющем большинстве случев дарители желают сту¬
денту достичь степени (degre). Это слово в том или ином виде встре¬
чается более чем в двух третях всех случаев (347 актов). Причем наи¬
более употребимой является формула, совмещающая указание на
испытываемое чувство любви с пожеланием содержать себя в уче¬
нии и достичь степени в оном (172 акта). Таким образом, в ней со¬
единены три самых частотных термина, что делает эту формулу
наиболее типичной для университетских дарений.
Еще в 42 случаях к этой триаде добавляется также и глагол
vivre (жить). Он, в отличие от многих других, не отражает специфи¬
ку какой-либо конторы, но распределен равномерно по всему спи¬
ску. Исключение, пожалуй, составляет нотариус Жан Филессак
(Felissac), для которого именно это слово может рассматриваться в
виде “личного клейма”.
Помимо университетской степени дарение могло помочь в дос¬
тижении знания или мудрости (science). Этот термин использован в
38 случаях. Он может считаться “излюбленным” термином нотари¬
уса Рене Контесса (9 актов из 12), для Клода Деферкуа, который ис¬
пользовал его в 5 актах из 8 (правда, в последнем случае к глаголу
“entretenir” добавлен глагол “vivre”), а также для нотариуса Россинь-
оля (Rossignol) (5 из 8 актов).
А вот пожелание достичь образованности (lettres) встречается в
данной выборке лишь у нотариуса Тьеро (Thierot) в трех из семи его
актов. Содержать себя в [постижении] образованности желает
своему малолетнему сыну землепашец (s’entretenir aux lettres12. С
другим предлогом употребляется это слово в акте торговца поно¬
шенным платьем (s’entretenir es lettres13). В более развернутом виде
это пожелание высказано вдовой парижского ювелира: ‘‘s’entretenir
en l’estude des bonnes lettres et en icelles acquerrir degre”14. Похоже, что
в данном случае, мы имеем дело не с социальной корреляцией, и не
с выражением чувств дарителя, но с обычаями нотариуса.
Иначе обстоит дело с пожеланием духовной карьера; достиже¬
ния святых духовных чинов (sainctes ordres de prebstrise) иди обрете¬
ния священнического достоинства (dignite de prebstise). В парижской
части нашей выборки такие формулировки встречаются ц шести ак¬
тах, причем все они составлены разными нотариусами. В трех случа¬
ях их авторами являются крестьяне, еще три составлены священни¬
ком, стряпчим из маленького городка в Бовези и, наконец, президен¬
том Счетной палаты Жаном Бриссоне, адресующим дарение своему
слуге и крестнику. Некая “крестьянская”, а точнее, “провинциаль¬
ная” специфика данных формулировок вполне вероятна, но нуждает¬
ся в проверке на более представительном материале.
Анализируя формулировки университетских дарений, состав¬
ленных парижскими нотариусами, мы без особого труд^ выделили
несколько стереотипных вариантов. Но проделать аналогичную ра-
7*
195

боту с актами, происходящими из провинции, оказалось намного
сложнее.
Актов, составленных провинциальными нотариусами, в регист¬
рах Шале, как мы поняли, немного - всего 88 (против 457 парижских
актов). Первое, что бросается в глаза при сопоставлении парижских
дарений с провинциальными - значительно меньшая степень унифи¬
кации последних. Сама мотивация дарений, в парижских актах рас¬
положенная обычно в конце документа, может оказаться здесь в са¬
мом его начале (в восьми случаях) или даже в середине (в одном слу¬
чае). В двух же актах мотивации вообще нет15. Указание на любовь,
питаемую дарителем к студенту, отсутствует здесь гораздо чаще,
чем в парижских актах. Слова, сочетания которых выглядят нераз¬
делимыми у парижских нотариусов, в провинции могут совершенно
спокойно использоваться по отдельности. Так, например, в столич¬
ных актах при описании целей, которые могут быть достигнуты с
помощью дарения, слово мудрость (science) употребляется непре¬
менно в сочетании со словом степень (science et degre). В то же вре¬
мя акты, составленные нотариусами из Этампа и Монбрисона16, со¬
держат пожелания достичь лишь мудрости. Впрочем, формализация
отличий провинциальных актов от парижских не имеет особого
смысла - слишком различались обстоятельства их составления. В
Париже мы можем констатировать одинаковые для всех условия со¬
ставления актов, высокую степень унификации, подкрепленную
разнообразием форм контроля. В провинции ничего подобного не
было. Одни акты составлялись нотариусами, находившимися в круп¬
ных судебных центрах с относительно развитой административно¬
правовой традицией, где существовали даже коллегии нотариусов
(таких, например, как нотариусы Орлеанского Шатле). Другие -
присяжными письмоводителями провинциальных бальяжей и кас-
теллянств, адвокатами местного суда или муниципальными служба¬
ми (например, мэром и эшевенами Амьена17). Трудно ожидать от па¬
рижских актов формулировок, наподобие пожелания, зафиксиро¬
ванного присяжным письмоводителем города Шабли. Он составил
акт от имени коллектива виноградарей с тем, чтобы студент мог
иметь бы впредь лучшую возможность достичь мудрости и свет¬
ской образованности у за что признательность к ним он смог бы
лучше сохранить в будущем, а также как напоминание о добрых и
любезных услугах, которые они надеются получить от указанно¬
го Этьенна Митеса (mieulx су apres de pouvoir parvenir aux sciences &
lettres humaines, dont iceulx recognaissans puissent estre supportez a lade-
venir et aussi en commememoration des plaisirs et agreables services qu’ilz
esperont recevoir dudict Estienne Mitais18).
И все же некоторые общие наблюдения можно сделать и отно¬
сительно группы провинциальных актов в целом.
На примере только что процитированного документа мы видим,
что в мотивировках провинциальных дарений могут быть ярче вы¬
196

ражены “меркантильные” мотивы, или, что вероятнее, они просто
хуже скрыты, чем в столичных актах. Часто сообщается, что со сту¬
дентом хотят быть квитами (demeurer quitte). Так, в одном случае
речь идет о рассчете за долг в сумме 100 ливров19, в другом - о сум¬
ме в 30 экю20 (характерно, что в этих актах отсутствуют упоминания
о “доброй любви” дарителя). Студента вознаграждают за “добрые и
любезные услуги”, ожидая, как в случае с Этьеном Миттесом, от¬
ветной признательности, возмещения понесенных расходов21, или
же рассчитывают избежать в будущем судебных процессов. В целом
доля таких “меркантильных” актов в провинции в четыре раза вы¬
ше, чем в Париже (11 из 89 в первом случае и 13 из 457 во втором).
Доля актов, в которых отмечается необходимость несения рас¬
ходов на обучение, также несколько большая у провинциалов, не¬
жели у парижан. В шести случаях в той или иной форме говорится о
необходимости несения расходов на содержание (supporter les fraiz,
subvenir les fraiz, foumir aux frais), или в более развернутом виде - вы¬
нести издержки и оплатить расходы на существование (subvenir
aux frais et payer ses depences a l’existence). Чаще, чем в Париже, про¬
винциалы конкретизируют эти расходы: в четырех случаях говорит¬
ся о расходах на еду (alyments), на оплату питания и пансиона. Наря¬
ду с общим и, как мы помним, весьма распространенным в Париже
пожеланием содержать себя, встречается (также в четырех случа¬
ях) указание на необходимость достойного поддержания своего ста¬
туса (entretenir honnestement). И еще в четырех актах отмечается не¬
обходимость приобретения книг, в то время как в Париже эта фор¬
мула используется чаще.
В двух актах говорится о достижении образованности (lettres) -
вспомним, что в Париже эту формулу использовал лишь один нота¬
риус. В четырех актах говорится о достижении мудрости, или (как в
акте, составленном в Монбриссоне) о почтенной мудрости, или
почтенных науках (sciences honnorable22). Так же, как в Париже, хо¬
тя и не с таким колоссальным преобладанием, наиболее распростра¬
ненным является пожелание достичь степени (в восьми случаях).
Причем в одном акте, составленном в Вермандуа, использована ори¬
гинальная формула: достичь каких-нибудь степеней (parvenir aux
quelques degres23).
Если мы говорили о своеобразном “меркантилизме” провинци¬
альных актов, то это в некотором роде проявляется и в пожелании
молить Бога за дарителя: если в Париже эта фраза встречается
лишь однажды24, то в провинции - у четырех дарителей. Еще в че¬
тырех случаях речь идет о пожелании церковной карьеры. Вспом¬
нив, что в Париже таких актов было шесть, но что пять из них бы¬
ли составлены провинциалами,.мы впервые получим социально-ок¬
рашенную характеристику: стремление видеть одариваемого сту¬
дента священником и надежда на то, что студент будет возносить
молитвы за дарителя, являются признаком провинциализма. Боль¬
197

шинство из авторов таких дарений не просто провинциалы, но сель¬
ские жители. Так, ткач Жан де Фэ, желавший студенту лучше содер¬
жать себя в школах и достичь святых церковных чинов, а после
молить Бога за дарителя25, проживал в приходе Сен-Реми близ
Шевреза, т.е. был сельским жителем.
Но кого характеризует этот провинциализм - местных нотариу¬
сов или их клиентов? На сей раз справедливым кажется последнее
предположение. Вот, например, крестьянская чета из Эрбле-сюр-
Сенн, что близ Кормея, составила дарение, учитывая свое располо¬
жение к Антуану де Валару, крестнику указанной пары, а ныне -
студенту Парижского университета, каковой возымел с Божьей
помощью намеренье достичь сана священства, а также с тем,
чтобы он смог легче содержать себя в учении и достичь указанно¬
го сана26. Это дарение, очень похожее на другие крестьянские акты,
составлено не каким-нибудь местным стряпчим, а опытным париж¬
ским нотариусом Этьеном Брюле, отнюдь не склонным к выбору
пышных мотивировок. Очевидно, что в этом, как и в других случа¬
ях, сельские жители, даже оказавшись в Париже, могли сохранить
свое представление о целях университетского образования. И то,
что провинциалам это удавалось даже в условиях сильнейших уни¬
фикаторских тенденций, характерных для парижского нотариата,
по-видимому, может свидетельствовать об убежденности в церков¬
ном предназначении университетской карьеры.
Если же мы выйдем за пределы нашей выборки и привлечем те,
пусть даже фрагментарные данные, которые содержатся в осталь¬
ных материалах публикации, то эта тенденция будет выражена еще
более отчетливо. Так, например, Пьер Велиар, землепашец - порт¬
ной из окрестностей Сен-Клу, и его жена желали сыну достичь свя¬
щенных духовных чинов и достойно содержать себя в этом звании
(plu honnestement gouvemer et entretenir audit estat), посвятить себя
Божественной службе (vaquer au service devyn) и молить Бога за
своих родителей21. Аналогичная формула встречается и в акте кре¬
стьянской четы из Шампсене, что близ городка Ножан-сюр-Сен28.
Тюетей и Кампардон донесли до нас сведения о 13 дарителях, со¬
общивших о своем желании видеть студента священником (на деле
их могло быть и больше). Среди них был президент Жан Бриссонэ,
скромная вдова прокурора парижского Шатле, сельский священник,
поденщик (manouvrier) и его родственник - провинциальный купец,
сельский ремесленник, а также семеро крестьян (землепашцев и ви¬
ноградарей).
“Белой вороной” в этой компании смотрятся лишь президент
Счетной палаты, адресовавший акт своему слуге и крестнику29. В
остальных случаях гипотеза о “сельском”, по-преимуществу кресть¬
янском, характере подобных установок подтверждается.
Чаяния родителей - крестьян и те трудности, которые возника¬
ли перед студентом, не имеющим родственников в мире церкви, от¬
198

кровенно изложил землепашец Жан по фамилии Жан из деревни
Пюто в приходе Сюрезн. Он и его жена “заявили, что Дени Жан,
студент в Парижском университете, их сын, указал им на степень и
достоинство священства (leur a faict remonstrer le degr6 et le dignit£ de
prebstrise), для достижения коих он обрел первые и скромные чины
(premiere et intimes ordres), но все же опасается получить отказ, так
как он был и остается лишенным всякого имущества. По этой при¬
чине он покорнейше просил.... отца и мать выделить ему что-нибудь
н аванс наследства”30. Видеть сына священником было вековой меч¬
той крестьян, практически единственной надеждой на быстрое из¬
менение социального статуса семьи31. Но речь идет не столько о
прагматическом подходе, указывающем на наиболее реальный путь
социального продвижения, сколько о концепции, рассматривающей
образование как частный случай снискания божественной мудрости,
а знание ценившей как нечто сакральное.
В уже знакомом нам акте, адресованном Этьену Митесу, вино¬
градари при помощи местного присяжного письмоводителя желают
студенту достичь мудрости (знаний) и светской (людской) образо¬
ванности (parvenir aux sciences & lettres humaines). С точки зрения но¬
тариальных форм, эта фраза выглядит своеобразной “оговоркой”,
но нельзя ли, уподобясь психоаналитикам, увидеть в таких оговор¬
ках информацию о глубинных пластах культуры? Мудрость (sci¬
ence) понимается, как нечто божественное, образованность
(lettres) - как человеческое32. Два термина если не противопоставля¬
ются по смыслу, то во всяком случае разделяются. Поэтому не уди¬
вительно, что студентам гораздо чаще желают достичь или сни¬
скать мудрости, нежели достичь образованности. Как бы то ни
было, предписание молить Бога за дарителя встречается только в
актах, составленных провинциалами. Не потому ли, что студент, до¬
стигший либо мудрости вообще, либо святых духовных чинов, в
частности, должен быть ближе к Богу?
Мы вправе теперь сделать два вывода. Первый относится к су¬
ществованию особой концепции образованности, которую услов¬
но можно назвать “сакральной”; в нашей выборке она характерна
по большей части для деревенских жителей. Второй вывод пре¬
тендует на большее: вопреки нотариальному принуждению в вы¬
боре формулировок дарители, если считали нужным, могли быть
вполне самостоятельны и активны. Ведь удавалось же крестьянам
сохранять свои собственные формулировки в унифицированных
парижских актах.
Но тогда в новом свете предстает перед нами весь набор стерео¬
типных мотиваций университетских дарений. Конечно, на выбор
той или иной формулы большое влияние оказывали и привычки но¬
тариуса, и примеры, взятые из какого-нибудь учебника по нотари¬
альной практике, но при этом роль клиента не была пассивной, он
оставлял за собой возможность самостоятельных действий. Если да¬
199

ритель не вмешивался, то это означало, что он с большей или мень¬
шей степенью сознательности одобрял предложенную формулиров¬
ку. Таким образом, собранные нами формулы университетских да¬
рений являются своеобразным отражением общественного консен¬
суса по поводу ценности университетского образования. Следова¬
тельно, основные “кусты” нотариальных мотиваций университет¬
ских дарений соответствуют основным комплексам массовых пред¬
ставлений о ценности университетского образования.
Один из таких комплексов мы можем назвать сакральной кон¬
цепцией, которая, по всей видимости, была наиболее древней и в
большей степени свойственной крестьянам.
Но, разумеется, “сакральная концепция” не была ни единствен¬
ной, ни преобладающей. За образованием признавали несомненную
ценность, способную принести пользу в земной жизни. Здесь, как и
ранее, для нас особо важны акты провинциалов, более склонных к
“оговоркам”, прорывающимся сквозь жесткие формы стереотипов.
Закончить, довершить, “продолжить” образование нужно в первую
очередь потому, что это принесет выгоду: содержать себя [в уче¬
нии], если ему будет угодно, и извлечь свою выгоду (s’entretenir, si
bon luy semble, et fpire son proffict)33, как отмечается в акте одного из
провинциальных купцов. Другой провинциал выражается более по¬
этично: нотариус-шатлен из Божоле (впрочем, свой акт он составил
не у себя, а в парижской конторе нотариуса Тома Карто) желает сы¬
ну содержать себя в учении и снискать плод мудрости (acquerir 1е
fruict de science34). Тот факт, что дарителем является человек
отнюдь не чуждый нотариальной культуре, свидетельствует в пользу
сознательности выбора именно этой, несколько необычной, но, по-
видимому, искренней мотивации. Но в чем мыслилась сладость это¬
го плода? Другой юрист-профессионал, Франсуа Дюпюи, бездетный
адвокат Парламента, передал один из своих парижских домов тем из
племянников, которые захотят учиться в университете с тем, что¬
бы они сумели достичь степени и мудрости и смогли бы принести
пользу родным и друзьям35. Мотив пользы звучит и в акте его кол¬
леги - парижского адвоката Рауля Спифама. Совместно с женой им
составлено дарение сыну, какового они хотят отправить учить¬
ся в прославленные университеты королевства, чтобы быть об¬
разованным и воспитанным в наилучших науках (institue et endoc-
trine en bonnes lettres), чтобы придать ему желание к продолжению
занятий и побудить его наилучшим образом извлекать из них
пользу (mieulx proffiter d’icelles)36.
Эта формула служит лучшей иллюстрацией к тому, что мы мо¬
жем назвать прагматической концепцией. Она является вполне ути¬
литарной и вполне светской: хорошее образование (причем именно
образование, а не мудрость, памятуя о дихотомии sciences/lettres) да¬
ет стимул к продолжению обучения в прославленных университе¬
тах, а это, в свою очередь, ведет к получению выгоды. Но сформу¬
200

лированная, по-видимому, самим Спифамом37 на редкость ясно, и,
казалось бы, должная отражать чаяния многих дарителей, эта моти¬
вация остается очередной “белой вороной”, чем-то уникальным и
неповторимым.
В любом случае никто из дарителей не конкретизирует этой
выгоды, только лишь намекая на нее. Быть может, она виделась в
обретении определенного социального качества: чтобы он смог
стать порядочным человеком (qu’il pourra parvenir a estre homme
de bien), как гласила одна из формулировок38. Наиболее красноре¬
чивым в этом отношении мне показалось дарение прокурора-но-
тариуса из Бур-Арженталя, который пожелал своему племяннику
достичь состояния мудрости и попасть в число людей знания
(parvenir au faict de science et au nombre des gens de scavoir) - так зна¬
чилось в Регистре Шатле39. К сожалению, при сверке этой записи
с подлинником нотариальной минуты (контора Дюпре) выясни¬
лось, что мы имеем дело с редким случаем ошибки клерка Шатле.
Переписывая акт, он выпустил часть фразы, которая в оригинале
звучала следующим образом: достичь состояния мудрости, по¬
пасть в число порядочных людей и снискать знания (parvenir au
faict de science et au nombre des gens de biens et acquerir scavoir).
Впрочем, эта ошибка, по-видимому, и была порождена нестан¬
дартностью формулировки - термин “scavoir” встречается в на¬
шей выборке лишь в этом акте.
Он, как и предыдущие, остается исключением, поскольку в по¬
давляющем большинстве случаев объект достижения и снискания
указан более конкретно, это - университетская степень. Собствен¬
но, даже если речь в акте идет о достижении мудрости, все равно
этот термин употребляется в обязательной связке с указанием на
получение степени - degre40.
Характер искомой степени уточнен в актах лишь однажды: в ак¬
те провинциального судебного секретаря (greffier), пожелавшего
студенту-медику достичь докторской степени на этом факульте¬
те медицины Парижского университета^. В остальных случаях
всегда говорилось о степени вообще, а один раз, опять же в провин¬
циальном акте, составленном в Вермандуа, названы, как мы пом¬
ним, просто-напросто какие-нибудь степени.
Если сакральная концепция была выражена слабо и носила пе¬
риферийный характер, а прагматическая концепция вообще лишь
угадывается в легких намеках, то концепцию статусную, видевшую
обретение степени, обретение особого социального качества глав¬
ной целью университетского образования, трудно не признать доми¬
нирующей. Ведь термин “степень” в Париже присутствует более
чем в двух третях актов, да и в провинции преобладание его было
хоть и не столь подавляющим, но все же несомненным. Поистине,
как гласит отечественный академический фольклор, “ученым мо¬
жешь ты не быть, но кандидатом быть обязан”.
201

Какое же значение имеет то, что подавляющее число французов
XVI в., составлявших дарения в пользу студентов, соглашались с
тем, что главным смыслом университетского образования является
обретение степени?
Как ни странно, мы получили в руки весьма весомый аргумент в
споре о природе университета, в споре, который велся издавна и ве¬
дется поныне. Позволю себе небольшой историко-историографиче¬
ский экскурс.
Для чего существует университет - чтобы готовить специали¬
стов того профиля, который на данный момент нужен обществу,
чтобы добывать новые знания или чтобы формировать людей, на¬
деленных некими особыми качествами? Понятно, что эти три зада¬
чи могут быть разделены лишь в теории, но от расстановки акцен¬
тов зависят и оценка роли университетов в обществе, и определение
стратегии образования. Утилитарный подход делает упор на первой
и, частично, на второй задачах. Противоположный ему подход, на¬
зовем его “антиутилитарный”, - на последней. В XVIII и, особенно,
в XIX столетии спор^между этими подходами был ожесточенным и
плодотворным. Особую интенсивность он имел в Германии, Анг¬
лии, а несколько позже и в России42.
Считается, что эпоха Просвещения и питаемые ее импульсами
более поздние рационалистические доктрины настаивали, в соот¬
ветствии с парадигмой Джона Локка, на прагматическом подходе к
университетам с позиции пользы и “общественного интереса”, где
университетам отводилась роль важного элемента государственной
машины. В свою очередь университетские реформаторы эпохи ро¬
мантизма (в том числе Вильгельм фон Гумбольдт в Берлине и Джон
Ньюмен в Дублине) старались придать (или вернуть) университету
независимость, используя иногда для этого метафору “башни из
слоновой кости”. Основная цель университета по Джону Ньюмену -
воспитывать настоящих джентльменов. По Гумбольдту же “госу¬
дарство... вообще ничего не должно требовать от университетов не¬
посредственно для себя, а должно проникнуться тем внутренним
убеждением, что достигая своих конечных целей, университеты тем
самым отвечают и его конечным целям, и отвечают с высшей точ¬
ки зрения, откуда открывается гораздо более широкий горизонт,
причем в их распоряжении находятся такие рычаги и силы, какими
не располагает само государство”43. Совпадение целей государства и
университета видится в подготовке личностей, обладающих особы¬
ми качествами - способностями к самостоятельному мышлению и
саморазвитию, наделенных, по выражению немцев, “мужественной
верой в себя и в идею правды и свободы”44. Пруссия, разбитая Напо¬
леоном I, не пошла по пути своего победителя - ведь во Франции Ре¬
волюция уничтожила все университеты, а в наполеоновскую эпоху
202

была создана рациональная система высших школ, где под строгим
государственным контролем и по государственным программам го¬
товили необходимых для общества специалистов. В Берлине же был
основан в 1809 г. университет, получивший максимальную академи¬
ческую свободу как в выборе программ, так и в подборе преподава¬
телей. Будущее показало, что в эти годы закладывалось превосход¬
ство немецкой академической системы: профессора, вышедшие из
немецких университетов эпохи “романтизма” воспитали того само¬
го немецкого учителя, который, как известно, сперва победил авст¬
рийцев при Садовой, а затем и Наполеона III под Седаном и заста-
вил-таки французов перенимать германский опыт академической
свободы.
Но так ли уж противоположны были просветительская и роман¬
тическая (т.е. утилитарная и антиутилитарная) концепции универси¬
тетского образования? Плоть от плоти философии Просвещения,
М.В. Ломоносов в середине 1750-х годов выделил главные условия
для полнокровной жизни университета в России:
- по возможности полное самоуправление, подкрепленное на¬
дежными привилегиями;
-право корпорации присуждать ученые степени (“ученые
градусы”);
- включение обладателей университетских степеней в систему
Табели о рангах, признание равенства университетского статуса и
степени дворянскому состоянию45.
Ломоносов очень хорошо, “изнутри”, изучил европейскую уни¬
верситетскую систему и, благодаря своим недюжинным аналитиче¬
ским способностям, сумел вычленить три самых главных и взаимо¬
зависимых элемента этой системы. Университет должен представ¬
лять собой независимую корпорацию, пользующуюся привилегия¬
ми, полученными от государства, но свободную от его мелочной
регламентации. Только такая корпорация сможет присваивать пол¬
ноценные “ученые градусы”, свидетельствующие о достижении их
обладателем особых достоинств, способных придать ему новое со¬
циальное качество. Из какого бы сословия не происходил студент,
по достижении степени он становится равен дворянину и не менее
важен для общества.
Тогда, в середине XVIII в., ни один из пунктов программы Ломо¬
носова не был реализован. Но с течением времени стихийно, зачас¬
тую вопреки намерениям властей, указанные тенденции начинали
так или иначе пробивать себе дорогу в повседневной жизни Москов¬
ского университета46. Полностью “ломоносовская” программа была
претворена в жизнь при Александре I. Весьма любопытны аргумен¬
ты, выдвигавшиеся в николаевЬкую эпоху сторонниками свертыва¬
ния университетских свобод и пересмотра “александровских” уста¬
вов. Так, Д. Рунич видел “корень зла в копировании уставами непри¬
емлемых готических форм”47. И этот гонитель Санкт-Петербург¬
203

ского университета был по-своему прав. “Идея университета” имела
средневековое происхождение, и системообразующие элементы
этого любопытнейшего института в принципе мало изменились.
Уже в XIII в. важнейшим постулатом университетской культуры
был тезис о том, что ее носители обладают некими особыми каче¬
ствами, ставящими их выше прочих смертных и уж никак не ниже
традиционной феодальной элиты - мирян, простых и невежествен¬
ных, не имеющих письменных добродетелей48. Клирик имеет боль¬
ше оснований быть Благородным, куртуазным и мудрым! В силу
того, скажу я вам, /Что ни князь, ни король/Не используют кни-
ги,/Поскольку клирик видит в книгах /При помощи знаний доказу¬
емых,/ Умозрительных и демонстрируемых/Все зло, которого на¬
до там остерегаться, /И все блага, которые оттуда можно из¬
влечь.. .”49 - пояснял автор момументальной второй части “Романа о
Розе”, магистр парижского университета Жан де Мен. Кроме того,
университет, согласно тому же автору, хранит ключи от всего хри¬
стианского мира, или, по Жану Жерсону (начало XV в.) является
“стражем на башне христианского мира”50. Т.е. выполняет чрезвы¬
чайно важные социальные функции, и потому университетские ма¬
гистры могут претендовать на равное положение с теми, кто ры¬
щет с псами средь полей51.
Где-то на рубеже ХП-ХШ вв. этос “университетский” начал от¬
деляться от более древнего “священнического” этоса мудреца. От¬
деление это шло долго и осуществилось далеко не полностью (от¬
сюда элементы “сакральной” концепции, наблюдаемые на нашем
материале). Новая самоидентификация университетских интеллек¬
туалов основывалась на том, что в результате ученых занятий они
становятся обладателями новых качеств, письменных добродете¬
лей, и главное свойство университетской корпорации - осуществ¬
лять эту важнейшую функцию - фиксировать моменты перехода в
новое качество. Этой задаче и служила университетская степень,
ставшая краеугольным камнем всей университетской системы.
Собственно говоря, и в средние века, и в новое, да и в новейшее
время существовало немало альтернативных университетам образо¬
вательных структур и институтов, многие из которых давали обра¬
зование, более приближенное к потребностям общества, были го¬
раздо эффективнее университетов (коллегиумы нищенствующих
орденов, городские и частные школы, соборные школы, институт
ученичества, домашнее образование и др.). Но конкуренты и крити¬
ки университетов, которых всегда было немало (в рассматриваемый
нами период XVI столетия это были гуманисты, а чуть позже - про¬
тестанты и иезуиты) стремились так или иначе интегрироваться в
университеты, подчинить их себе или, в крайнем случае, - основать
свои собственные университеты.
Притягательность университетов заключалась в том, что толь¬
ко они имели право присуждать степени. Причем, имея статус
204

“Studium generate”, в силу привилегий, выданных универсиальной
властью, университеты могли присуждать licentia ubique docendi -
свидетельство, признаваемое повсюду в Христианском мире. Ни од¬
но другое, пусть даже самое передовое, учебное заведение не обла¬
дало таким правом. И это прекрасно осознавали современники.
“Одни школы являются законными (autentica), другие же незаконными
(leninoma). Та школа является законной, чьи занятия были похвальным образом
утверждены апостольскими привилегиями и императорскими свободами; среди
них, например, школы Парижская, Болонская, Падуанская и Оксфордская.
Школа меньшего достоинства - незаконная, не имеющая привилегий глав ми¬
ра... И большие различия в них происходят от того, что в законных школах го¬
товятся воины [научных баталий] и господа наук увенчиваются... чтобы радо¬
ваться как одеждам, так и особым свободам; они пользуются также особым
уважением как светских, так и духовных глав не менее, чем [уважением] наро¬
да, и такие магистры и господа наук титулуются похвальным образом. В неза¬
конных школах сколько бы магистры ни кормились своей деятельностью, она
не связана с привилегированным титулом...”52.
В этом анонимном трактате XIV в. “О похвале клиру” как о са¬
мо собой разумеющихся говорится об основных отличительных
чертах университета: наличие особых свобод и привилегий; способ¬
ность присуждать академические степени (“привилегированные ти¬
тулы”), признаваемые во всем Христианском мире; притязания на
равенство обладателей таких степеней благородным воинам. Нет¬
рудно узнать здесь черты, знакомые нам по “ломоносовской” про¬
грамме.
Но и в современном обществе, по мнению столь известного со¬
циолога, как Пьер Бурдье, главная функция ученой степени заклю¬
чается в “социальной магии”, т.е. в способности придавать человеку
новое, относительно высокое социальное качество, наделяя его со¬
циально признанным символическим капиталом53.
Принципиально важно при этом, что полноценность универси¬
тета и выдаваемых им степеней гарантировалась академической
свободой корпорации. Как бы далеко ни заходил контроль со сторо¬
ны властей, они не могли, да и не хотели, отменять принципов вы¬
борности университетских должностей, свободы дискуссий и не
должны были вмешиваться в процесс присуждения степеней. Значе¬
ние этого “дара Христианского средневековья Новой Европе”54 по¬
лезно осознавать и в современной России при обсуждении универси¬
тетских реформ.
Если же мы вернемся в XVI в., то поймем, что, несмотря на
убийственную сатиру Эразма и Рабле, университет продолжал ма¬
нить французов прежде всего возможностью получить степень. По¬
нятно, что у каждого студента могли быть свои собственные моти¬
вы - спасение души, любознательность, семейная традиция или
стремление воспользоваться университетскими привилегиями, но
фоном служила доминирующая статусная установка.
205

Подведем итоги. Мы сделали шаг на пути интериоризации nerof
рического объяснения, предприняв попытку взглянуть на вещи гла¬
зами людей XVI в. Попытка эта была весьма трудоемкой и не самой
эффективной - гораздо больше нам могли бы сказать дневники са¬
мих интеллектуалов того времени. Но нам трудно было бы оцени¬
вать степень соответствия полученных данных массовым представ¬
лениям (если избегать термина “ментальность”). В результате же
проведенного анализа выяснилось, что фиксируемые в стереотип¬
ных формулах нотариальных актов основные концепции универси¬
тетского образования (вероятно, наиболее архаичная сакральная,
слабо выраженная прагматическая и доминирующая статусная) в
общих чертах совпадают с тем, что нам известно об университет¬
ском образовании в средние века и новое время.
Получив подтверждение гипотезе о соответствии чувств и на¬
строений, выраженных в нотариальных актах, неким “ментальным”
установкам, мы сможем попытаться проанализировать в дальней¬
шем какую-нибудь иную, уже не связанную с университетскими да¬
рениями, область социальной практики. Пытаясь проникнуть во
внутренний мир людей, мы можем теперь не бояться стереотипов,
поскольку они не только не мешают, но, в какой-то мере, даже спо¬
собствуют решению этой задачи.
1 Уваров П.Ю. Французы XVI в: Взгляд из латинского квартала. 2-е изд. М, 1994.
2 Там же. С. 208-219.
3 Inventaire des registres des inainuations au Chatelet de Paris. 1539-1559 / Pub. par
E. Campardon et A. Tuetey. P., 1905 (Histoire generate de Paris). Далее: IRI.
4 Поэтому историки, собирающие данные о том или ином персонаже, имея на
руках лишь один из его нотариальных актов, просматривают затем сохранив¬
шиеся связки минут контор обоих нотариусов, заверивших документ.
5 Etat des notairs parisiens (des origines & nos jours) / Par M. Bonnot. P., 1993.
6Лозинский А. А. О росте населения Парижа в XVI в. // Средние века. М.,
Вып. 37. С. 146-173.
7 Y 98, f. 338.
8 Посещение одной из московских контор позволило мне предположить суще¬
ствование еще одного фактора, влиявшего на выбор формулировки. У нота¬
риуса могла быть своя, “коронная” формулировка (в Москве она есть у сот¬
рудников со стажем, даже не столько у самих старших нотариусов, сколько у
опытных машинисток), но если речь идет о составлении нового акта на осно¬
вании старого, то нотариус мог охотнее воспроизводить имевшийся перед
глазами текст (в нашем случае либо “болванку”, заготовленную клиентом
или его доверенным лицом, либо старую дарственную, если речь шла о ее
продлении или переоформлении). Этим может объясняться отсутствие “мо¬
нополии” той или иной формулы в актах, составленных даже теми нотариу¬
сами, кто был больше других склонен прибегать к “личному клейму”.
9 Y 98, f. 54.
10 Y 97, f. 298.
11 Y 95, f. 35v.
12 Y 93, f. 107.
206

13 Y 94, f. 270.
14 Y 97, f. 38.
15 Y 97 f. 95v.; Y 97 f. 362.
I6Y93, f. 314v.; Y 93, f. 387.
17 Y 98 f. 191 v.
I8Y95, f. 32.
19 Y 95, f. 299.
20 Y 95, f. 303.
21 Y 96, f. 126.
22 Y93,f. 314 v.
23 Y99, f. 137.
24 Y92, f. 183.
25 Y 97, f. 194.
26 Y 98, f. 413v.
27 IRI, 931.
28 IRI, 1573.
29 Можно предположить, что подобная роль “белой вороны” уже служит доста-
точным основанием для того, чтобы предпринять разыскания биографиче¬
ского характера - наверняка выплывет что-нибудь или необычное, или весь¬
ма поучительное. Жан Бриссоне был братом знаменитого епископа города
Мо, собравшего вокруг себя кружок ревнителей церковных преобразований.
30IRI, 3646.
31 Достаточно красноречиво об этом пишет в своей замечательной автобиогра¬
фии швейцарский гуманист крестьянского происхождения Фома Платтер.
Поскольку в момент его рождения зазвучал благовест, родственники реши¬
ли, что ему повезет стать священником. Когда же он, движимый реформаци-
онными убеждениями, вступил в брак и вместе с молодой женой открыл
школу в родной деревне, то вызвал недовольство односельчан: “уж лучше бы
ты привез с собой девку, ведь теперь не бывать тебе священником”. См.:
Платтер Ф. Жизнеописание Фомы Платтера // Сперанский И.В. Очерки по
истории народной школы в Западной Европе. М.,1898.
32 На Божественный источник мудрости указывает старая максима: знание - дар
Божий и продаваться не может (scientia donum dei est unde vendi non posset).
33 Y 98, f. 279v.
34 Y97 f. 461.
35 Y93, f. 17v.
36 Y 87, f. 314.
37 Спифам составлял этот акт у нотариуса Венсана Мопу, а вовсе не у Тьеро,
единственного из парижских мэтров, имевшего склонность употреблять этот
термин.
38 IRI, 1050.
39 Y 94, f. 357.
40 Наша выборка для актов парижских нотариусов знает лишь одно исключе¬
ние - тот самый акт, где речь идет о плоде мудрости, в провинции, как отме¬
чалось, в трех актах присутствовало такое разведение терминов “degre” и
“science”.
41 Y 94, f. 36lv.
42 Захаров И.В, Ляхович Е.С. Миссия университета в европейской культуре. М.,
1994; Уваров П.Ю. Университеты Российской империи глазами медиевиста (в
защиту “идола истоков”) // Диалог со временем. М., 2001. Вып. 7. С. 207-223.
43 Цит по: Паульсен Ф. Исторический очерк развития образования в Германии
/ Пер. с нем. Под ред. Н.В. Сперанского. М., 1908. С. 205-206.
44 Там же. С. 207.
207

45 Ломоносов М.В. Поли. собр. соч. М.; Л., 1955. Т. 9. С. 538-539; см. также:/
Иванов А.Е. Ученые степени в Российской империи XVIII в. - 1917 г. М.,'
1994.
46 Университет для России: Взгляд на историю культуры XVIII столетия / Под
ред. В.В. Пономоревой и Л.Б. Хорошиловой. М., 1997 С. 101.
47 РуничД.П. Из записок // Русская старина. 1901. Т. 106. С. 382.
48 “Les gens lais, simples et nices, qui n’ont pas les vertus escrites” (Guillaume de
Lords, Jean de Meung. Le Roman de la Rose / Ed. D. Poirion. P., 1974. N. 18670).
49 “D’estre gentil , courtois et saige / Et la raison vous en dirai / Que n’ont le prince ni
le roi / Qui ne servent de letreure / Car li clers vont en scripture / Avec les sciences
provees / Raisonaible et demontrees / Touz maus dont Pent se doit retrair/Et touz les
biens que Pen peut faire” // Ibid. N 18640.
50 Ibid. N 11793-11796; Gerson J. Oeuvres completes / Ed. Par P. Glorieux. P., 1968.
T. VII. P. 767; T. VII. P. 1010, 1145.
51 Guillaume de Lords Jean de Meung. Op. cit. N 18752
52 De commendatione cleri // University records and life in the Middle Ages / Ed.
L. Thorndike. N.Y., 1944. Цит. по: Антология педагогической мысли христиан¬
ского средневековья. М., 1994. Т. 2. С. 216.
53 Bourdieu Р. Homo Academicus. Р., 1974; Idem. La noblesse d’Etat. P., 1989.
54 Hoye WJ. The religious roots of Academic freedom // Theological Studies. Sep. 97.
Vol. 58. Issue 3. P. 409.

Александр Чудинов
ПОЛЕТЫ НАД МОСКВОЙ
(французы-гувернеры и первые опыты воздухоплавания
в России XVIII века)*
“В Москве марта 27 дня.
Девятаго на десять числа сего месяца пущен был здесь Французом Мени-
лем воздушной шар, которой имел окружности 6 сажен и 1 аршин с вершками,
а вышины 8V2 аршин, и начал подыматься по полудни в 1 часу между 20 и 25 ми¬
нутами, и менее нежели в 5 минут взошел выше 500 сажен, и продолжал хожде¬
ние свое так, что в 2V4 часа видели его весьма малым, и можно было заклю¬
чить, что он отстоял от земли на 1500 сажен. Поднялся же он у Дмитровской за¬
ставы ветром Норд-Вестом, которой переменясь после получаса, оборотил его
на Зюд-Вест; от сего и взял шар новое течение на Коломенское, а оттуда на Во¬
робьевы горы, так что над Москвою виден был, и даже до 5!/2 часов в виду на¬
ходился, чему много помогла черная краска, которою покрыта тафта, из коей
шар сделан. Он упал перед захождением солнца, что можно полагать в 7 часов,
от Москвы за 27 верст по Калужской дороге в деревне Господина Церемоний-
местера, Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. Тамошние крестьяне привезли
его в Москву совсем в целости, так, что можно его опять пускать без починки.
К оным 27 верстам можно прибавить еще 13 верст, кои сделал шар в воздухе,
быв там около 6 часов, что и составит 40 верст”.
Московские ведомости. 1784. №25. 27 марта
Эксперимент, о котором рассказала газета, впоследствии нашел
отражение практически во всех сколько-нибудь заметных работах
по истории отечественного воздухоплавания, ведь это был первый в
нашей стране запуск аэростата столь крупного размера1. Однако со¬
держащаяся в указанных изданиях информация на сей счет крайне
скудна: почти все авторы ограничились повторением вышеприве¬
денной заметки из “Московских ведомостей”. Исключение состав¬
ляют лишь две книги. В старой работе А. Родных есть некоторые
сведения о последующей судьбе Мениля, но непосредственно к экс¬
перименту они не относятся, почему мы обратимся к ним несколько
позже. Зато в относительно недавно вышедшем сочинении по исто¬
рии аэронавтики есть дополнительные “подробности” о самом опы¬
те: “Русская Академия в марте 1784 г. пригласила француза Мениля
совершить показательные полеты на воздушном шаре. В одном из
полетов, покрыв расстояние в 27 км, он находился в воздухе 6 ча¬
сов”2. Правда, источник, откуда известно, что Мениль выполнял за¬
дание Академии и сам летал на шаре, не указан. На поверку же и то,
и другое, как мы увидим ниже, оказывается чистой воды вымыслом.
Очевидно, испытывая острый недостаток сведений о столь важном
* Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного науч¬
ного фонда (грант 01-01-00017а).
209

событии в истории отечественной техники, авторы научно-популяр¬
ной книжки сочли возможным восполнить его собственной фанта-j
зией. По-человечески их порыв отчасти даже можно понять: нахо*
дящиеся в научном обороте источники, относящиеся к опыту Мени-
ля, до сих пор действительно сводились лишь к крохотной газетной
заметке.
В ходе работы над международным проектом по подготовке
публикации бумаг известного деятеля Французской революции
Жильбера Ромма (1750-1795), мне посчастливилось найти в Госу¬
дарственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) документы,
проливающие дополнительный свет на историю Мениля, а именно
корреспонденцию Пьера-Игнаса Жама (James), француза, служив¬
шего в 1781-1785 гг. гувернером в доме графа А.К. Разумовского.
В письмах, которые Жам регулярно посылал из Москвы в Петер¬
бург своему другу Ромму, в то время наставнику юного графа Стро¬
ганова, подробно рассказывалось и о технической стороне экспери¬
мента, и его социальном контексте3. Последнее обстоятельство
представляет особую ценность, ибо позволяет нам рассмотреть дан¬
ный случай не только как важную веху в развитии науки и техники,
но и как своего рода казус истории культуры.
л
* * *
Год 1783 положил начало аэронавтике, родиной которой стала
Франция. 5 июня братья Жозеф и Жак-Этьен Монгольфье при боль¬
шом стечении народа запустили в городке Аннонэ (провинция Вива-
рэ) воздушный шар, наполненный дымом. “Монгольфьер”, как с
этого времени стали называть подобные аэростаты, за 10 минут
поднялся на высоту 2000 м и пролетел расстояние в 2,4 км. 27 авгу¬
ста в Париже с Марсова поля поднялся воздушный шар, созданный
механиками братьями Роберами по руководством физика Ж. Шарля.
В отличие от монгольфьера “шарлиер” был наполнен водородом.
Эксперимент проходил на глазах 300 тыс. зрителей. Аэростат под¬
нялся на высоту около 1000 м и спустя 45 мин опустился в окрестно¬
стях Парижа.
После этого полета между братьями Монгольфье и Шарлем
развернулся острый спор за пальму первенства в покорении воз¬
душного пространства4. Конкуренция побуждала обе команды ко
все более смелым и впечатляющим экспериментам. 19 сентября
Монгольфье в присутствии короля и всего двора запустили в Вер¬
сале аэростат, пассажирами на котором были баран, петух и утка.
Полет продолжался 10 мин. Животные, вопреки опасениям, не по¬
гибли. Это побудило Монгольфье начать в октябре подготовку к
запуску воздушного шара с людьми на борту. После ряда предва¬
рительных экспериментов такой полет состоялся 21 ноября. Пер¬
выми аэронавтами стали Пилатр де Розье и маркиз д’Арланд. Их
монгольфьер достиг высоты 1000 м и, преодолев за 45 мин. около
210

15 км, плавно опустился на землю. Конкуренты ответили 1 декаб¬
ря запуском в Париже шарлиера с Шарлем и одним из братьев Ро¬
беров на борту. Их полет проходил на высоте 400 м чуть более
двух часов. После приземления Робер вышел, а Шарль вновь под¬
нялся и в одиночестве продолжал полет еще в течение получаса,
достигнув высоты около 3000 м.
Известия об успешных полетах аэростатов вызвали во Франции
настоящий бум увлечения аэронавтикой. Русский посланник, князь
И.С. Барятинский докладывал в реляции от 30 ноября (И декаб¬
ря н.ст.): “Экспериенции, учиненные Монгольфье и Шарлем, зани¬
мают еще всю здесь публику, а наипаче всех разумных и ученых лю¬
дей, ибо изобретатели, Великая Государыня, предполагают и имеют
надежду в том, что возможно будет дойти до того, что оными маши¬
нами могут управлять как судами на воде...”5 О поголовной моде во
Франции на все, что связано с воздухоплаванием, регулярно сообща¬
ли и корреспонденты русских газет. Так, в письме из Парижа от
12 декабря, опубликованном в “Московских ведомостях”, говори¬
лось: “Недавно чиненный здесь опыт над воздушною машиною про¬
извел здесь такое всеобщее предубеждение, что с сего времени
большие и малые люди говорят об нем и занимаются опытами. Воз¬
душную машину напечатали на эстампах в разных видах; все наши
картинныя лавки наполнены оными, и множество людей беспре¬
станно ходят в них, чтоб покупать или по крайней мере посмотреть
оные. Все наши профессоры Физики ни о чем другом не преподают,
кроме как о горючем воздухе [водороде. - А. ¥.], о воздушном шаре
и о средствах управлять оным на воздухе. Господин Шарль открыл
в прошедший вторник Физические свои уроки, на которые съеха¬
лись до 300 карет с знатными слушателями и такое множество дру¬
гих людей, что едва двадцатая часть оных могла уместиться в зале
собрания... Наконец все наши новейшие моды названы en globe
(“под шар”. - А. ¥.), a la Montgolfier, a la Charles”6.
Но не только дипломаты и пресса сообщали об охватившей
Францию “аэронавтической лихорадке”. Сведения о ней доходили в
Россию и через частную переписку, которую жившие здесь францу¬
зы вели со своими соотечественниками на родине. Так, Г. Дюбрель,
директор почты маленького овернского городка Риом, писал 4 дека¬
бря 1783 г. в Петербург своим землякам Ромму и Ж. Демишелю (се¬
кретарю А.С. Строганова): “А ну-ка, господа, что вы скажете о го¬
ловах наших французов, придумавших способ путешествовать по
воздуху? Это житель Виварэ г-н де Монгольфье недавно сделал
столь приятное открытие. Если бы оно смогло облегчить сообще¬
ние между вами обоими и мною, я бы благословил изобретателя и
его машину. Наши газеты не. перестают сообщать о воздушных пу¬
тешествиях. Подробности преподносятся в изобилии, и каждый хо¬
чет их знать. Торговцы модными товарами приобретают воздушные
шары и продают их в провинции. Сатирические сочинения, водеви¬
211

ли, анекдоты еще больше подогревают желание обсуждать эту те¬
му”7. 3 января 1784 г. Дюбрель сообщал Ромму, что уже и в Оверни
предпринимаются попытки повторить опыты братьев Монгольфье!
и Шарля: “Представьте же себе, что и в нашей провинции работают
над такой машиной. Это - г-н Кледьер, который перебрался из Вер-
тэзона, где работал хирургом, в Клермон, где ведет физико-матема¬
тические занятия. Только что он выпустил проспект, в коем объя¬
вил, что, обладая суммой в 3600 ливров, осуществит эксперимент
подобный парижским. Несколько частных лиц и несколько гильдий
уже подписались. Полагают, что не пройдет, возможно, и месяца,
как произойдет запуск, столь ожидаемый обитателями Клермона.
Посылаю вам объявление, очень хорошо выполненное, и в дальней¬
шем возьму на себя труд рассказать вам об этом событии. Мне толь¬
ко что дали знать, что в Мулене хотели провести такой же экспери¬
мент, но неудачно. Горючий газ вспыхнул. Подробности мне не из¬
вестны, а то, что я знаю, не точно”8. Последующие письма Дюбреля
изобиловали все новыми подробностями опытов овернских энтузи¬
астов аэронавтики.
Поступавшие в Россию разными путями из Франции вести о все¬
общем увлечении воздухоплаванием нашли здесь, похоже, наиболее
живой отклик у француЗ&в, служивших гувернерами в домах рус¬
ской аристократии. Во всяком случае, именно эти люди первыми в
нашей стране предприняли практические шаги к проведению науч¬
ных экспериментов по аэронавтике.
В конце 1783 г. автор одной из первых французских работ о воз¬
духоплавании Фожа де Сен-Фон опубликовал письмо Ромма его па¬
рижскому знакомому, химику Б.Г. Сажу, от 4 октября того же года,
где говорилось: “Я недавно имел честь писать вам об аэростатиче¬
ском шаре; о том же я пишу вам и сегодня. Этот эксперимент, кото¬
рый настолько прост, что его принцип понятен всякому, но резуль¬
тат в высшей степени удивителен, заслуживает самого широкого ос¬
воения. Здесь им заняты многие головы. Знаменитый геометр Лео-
нар Эйлер сделал его предметом своих последних исчислений; он ви¬
дел в нем решение многих проблем механики... В ожидании, пока
физики найдут ему практическое применение, повсюду предприни¬
маются попытки повторить эксперимент в Аннонэ. Его высочество
великий князь (Павел Петрович. -А.Ч.) имеет горячее желание уви¬
деть его своими глазами. Мне поручили этим заняться, но я считаю,
что для такого предприятия мне нужны более обширные и надеж¬
ные сведения, чем те, что излагаются в газетах, изобилующих ужас¬
ными неточностями”9. О серьезном интересе Ромма к аэронавтике
свидетельствуют и пространные записи на эту тему в его научном
дневнике, в частности конспект заметки из “Gazette de Leyde” о по¬
лете монгольфьера 21 ноября 1783 г.10
Но если у Ромма до запуска воздушного шара дело так и не дош¬
ло, очевидно, из-за последовавшего в апреле 1784 г. официального
212

запрета на подобные эксперименты (о чем подробнее будет сказано
ниже), то его соотечественник Мениль, служивший в Москве гувер¬
нером в доме княгини Шаховской, гораздо больше преуспел в осу¬
ществлении аналогичного плана. Правда, первая его попытка оказа¬
лась неудачной, о чем вышеупоминавшийся Жам подробно расска¬
зал Ромму в письме от 12 февраля (ст. ст.) 1784 г.:
“Вам будет не лишним узнать, мой дорогой друг, о том, какой результат
имел состоявшийся здесь запуск воздушного шара, наделавший столько шума.
Его автора зовут г-н Мениль, это - гувернер в доме г-жи княгини Шаховской.
Он, полагаю, способен повторить свой опыт. Он сведущ в математике и слывет
знатоком права, я всегда считал его сильным юристом. Его намерение состоя¬
ло в том, чтобы запустить маленький бумажный шар в присутствии московско¬
го дворянства и тем самым побудить последнее провести подписку на создание
большого, от чего он сам мог бы получить некоторую прибыль. Он начал с то¬
го, что велел изготовить модель из ивовых прутьев. Ее он обклеил бумагой,
прутья вынул и получил оболочку. Но эта слабая оболочка не могла долго
удерживать дым, поскольку намокала от него. Пришлось от нее отказаться. То¬
гда он вернулся к тафте, которая сначала показалась ему слишком дорогой. Во¬
образите себе, мой дорогой друг, некий мешок яйцевидной формы, длиной
18-19 футов, шириной 10 футов в самом широком месте, и вы получите точное
представление об этом знаменитом шаре. Таково его устройство с тремя коль¬
цами из ивовых прутьев - посредине и на концах, оставленных открытыми.
Этот шар должен был подниматься при помощи дыма, и, чтобы обеспечить по¬
ступление того, в нижней части пришлось пристроить нечто вроде донышка от
кадила, наполненного камедью, куда положили несколько углей.
Вы видите, сколь убогим и чрезвычайно плохо продуманным было это изо¬
бретение, однако оно наделало много шума, благодаря той манере ведения дел,
которую избрал Мениль. Еще до того, как опробовать свой бумажный шар, он
посетил губернатора11, попросив у него протекции и разрешения провести за¬
пуск на площади перед его [губернатора] домом, что и было дозволено. Затем
он заказал отпечатать проспект, где объявил о великих открытиях, которые
рассчитывает сделать при помощи своей машины. Если мне удастся, утверждал
он, подняться до малоподвижных слоев воздуха12, окружающих Землю, то я
увижу, как она вращается подо мной, и смогу опуститься на том градусе долго¬
ты, где захочу; таким образом, чтобы достичь любой точки Земли, куда я по¬
желаю попасть, мне потребуется лишь проехать с севера на юг. По его утвер¬
ждению, пассаты и есть те самые малоподвижные слои воздуха, которые ощу¬
щаются между двумя тропиками только потому, что обширные моря, занимаю¬
щие это пространство, не представляют собою каких-либо преград для воздуха,
тогда как суша покрыта горами. Я полагаю, что нет необходимости в опровер¬
жении подобной системы, в наши дни уже устаревшей. Однако из нее он дела¬
ет оригинальные выводы. Этой малоподвижностью слоев воздуха, говорит он,
можно полностью объяснить до сих пор не найденную причину прецессии рав¬
ноденствия: экватор в своем суточном движении пересекает эклиптику в раз¬
ных точках. Все это показывает мне, что он так же не силен в астрономии, как
и в физике. Не нужно быть весьма сведущим в первой из сих наук, чтобы знать:
указанный феномен не может быть объяснен замедлением суточного движения
Земли, а скорее, вращением вокруг оси ее эклиптики, или перемещением солн¬
ца, или, наконец, если кому-то это больше нравится, общим движением всех
звезд вокруг оси небесной эклиптики. Мениль этим не удовлетворился и дошел
до того, что рассчитал, через сколько лет Земля перестанет вращаться. Послед¬
нее утверждение губернатор счел слишком сильным для проспекта, который
213

должен распространяться среди публики и может попасть в руки каких-нибудь
суеверных людей. Он потребовал изменить или удалить этот пункт. Но Мениль
уже раздал пару десятков экземпляров проспекта своим знакомым. Узнав об
этом, губернатор приказал изъять оставшиеся экземпляры у типографа, ош¬
трафовал того на 20 рублей и посоветовал Менилю отказаться от всей затеи.
Тот упал духом, не зная, что делать и куда податься, когда несколько русских
сеньоров вернули ему надежду, предложив замолвить словечко перед Марша¬
лом. Они действительно это сделали, и все уладилось.
Мениль стал готовиться к эксперименту, для которого было отведено мес¬
то возле ворот, ведущих на Петербург. Там участок земли шестиугольной фор¬
мы, около 20 футов в диаметре, обнесли оградой высотой в 25 футов, дабы ук¬
рыть его [Мениля] и шар от ветра. Я не стану говорить вам, мой дорогой друг,
обо всех тех мелких неприятностях, каковые ему пришлось пережить до нача¬
ла своего опыта. Рассказ о таких деталях получился бы длинным и вам бы на¬
скучил. Почти все эти неприятности ему доставила полиция.
Час наступил. В прошлую пятницу в полдень все обитатели Москвы стоя¬
ли на снегу вокруг этого загона, с нетерпением ожидая момента пуска. Сюда же
прибыл и губернатор. По несчастной случайности, или скорее из-за неловкости,
пламя перекинулось на шар. Мениль потерял голову и обрубил веревки, кото¬
рые шар удерживали. Тот поднялся на 12-15 туазов13, окутанный облаком чер¬
ного и густого дыма, и тут же рухнул вниз. Весь полет не занял и двух секунд.
Зрители расходились весьма недовольные тем, что им пришлось мерзнуть из-за
такой малости, а всадники, которые должны были скакать за шаром, спокойно
спешились.
Надо заметить, мой дорогой друг, поскольку уж я рассказал вам всю эту
маленькую историю, что Мениль проявил довольно мало сноровки в наполне¬
нии шара. Прежде всего он решил, что не все дымы одинаковы. Он полагал,
что дым от камеди гораздо легче, чем остальные, если не считать, что она об¬
ладает таким недостатком, как способность легко воспламеняться. Ему сдела¬
ли несколько печей для наполнения шара. Та, которую он использовал, пред¬
ставляла собою своего рода чашу из обожженной глины. Этот огромный очаг
был наполнен пылающими углями. Поверх очага располагался наполненный
камедью железный черпак на длинной ручке, откуда дым попадал в воронку,
слишком маленькую по размерам, а оттуда поступал в шар. Четыре человека
держали шар открытым над воронкой, рискуя обжечь себе пальцы. Все это бы¬
ло очень плохо совмещено. Не буду вам говорить, как все следовало делать, вы
это знаете лучше меня. Однако очаг, слишком большой даже для той цели, для
которой предназначался, подпалил тафту. Она вспыхнула - вот вам и авария.
Мне довелось несколько раз увидеться с г-ном Менилем накануне его экс¬
перимента. Я дал ему ряд советов, но он держался очень скрытно и упорство¬
вал в своих идеях. Его аэростат имел слишком большую длину по сравнению с
шириной и переворачивался от малейшего дуновения ветра. Кольца из ивовых
прутьев оказались совершенно бесполезны и, в лучшем случае, увеличивали
вес, который, боюсь, был слишком маленьким. Если считать, что 1 кубический
фут дыма поднимает 2 гро14 (а я думаю, даже немного больше), то его воздуш¬
ный шар поднимал около 15 фунтов; вес самого шара составлял, по меньшей
мере, 2/3 от этого; балласт в 3 фунта был недостаточен; и он [шар] поднимался
с силой всего лишь в два фунта15. Все это плохо сочеталось. Сегодня я узнал,
что он [Мениль] все отладил и собирается завтра снова запускать. Дай Бог, что¬
бы он преуспел. Я сообщу вам о том, что произойдет.
На все свои эксперименты Мениль потратил около 500 рублей и больше не
мог умалчивать о таком убытке. Г-н Собакин стал убеждать публику, что опла¬
чивать надо лишь те расходы, которые можно признать разумными. Но князь
214

Голицын, более сдержанный и более любезный, предложил дворянам, пришед¬
шим посмотреть на шар, возместить затраты этому иностранцу. После прове¬
дения эксперимента дворянство согласилось с тем, что поскольку опыт завер¬
шился неудачно, ничего не остается, как повторить его.
Мне бы хотелось, мой дорогой друг, рассказать вам также и о нас. Публи¬
ка считает, что и мы делаем шар. Ничего подобного пока не происходит, но гря¬
дущей весной граф16 предполагает потратиться на это. Нам очень не хватает
сведений о том, как господа Шарль и Робер, до сих пор остающиеся для нас об¬
разцом, изготовили свой шар. Г-н Макар, доктор, которого вы видели в Петер¬
бурге, заверил нас, что г-н граф Строганов выписал из Парижа опубликованное
там сочинение на эту тему. Не зная, как мне его раздобыть, я засыпаю вопро¬
сами вас, мой дорогой друг. Вы должны меня за них простить, ибо вам хорошо
известно, что вы - мой учитель и что я доверяю только вам. В какой жидкости
им удалось растворить резину, которой они покрыли тафту и парусину? Могу
ли я достать ее в Петербурге, ежели здесь ее не окажется? Как устроены те кла¬
паны17, которые я не очень хорошо себе представляю, или же выпускать газ и
приземляться по желанию можно скорее при помощи веревки, открывающей
нижнюю часть шара? Нельзя ли заменить горючий газ, добываемый из метал¬
лов при помощи серной кислоты, тем, что выходит из болот? У нас здесь мно¬
го стоячих вод, и я знаю хорошие места, где его можно найти.
Однако, говоря обо всем этом, я и не заметил, что уже 8 часов и надо бе¬
жать на почту. Остальное в следующей корреспонденции, как пишут в газетах.
Прощайте, мой дорогой друг, я вас обнимаю и люблю всем сердцем. Жам”18.
Мениль, похоже, и в самом деле собирался повторить экспери¬
мент в ближайшие же дни после первой, неудачной попытки. Уже
24 февраля “Московские ведомости” опубликовали следующее объ¬
явление: “Г. Мениль имеет честь предупредить публику, что он бу¬
дет пускать на воздух аеростатический свой шар при первом благо¬
получном к тому ветре, о чем назначить накануне никак не можно,
в рассуждение переменной погоды; а сообщено будет о сем в то са¬
мое утро в Благородном Клобе, в 9 часов”19. Однако по каким-то не¬
известным нам причинам, метеорологического ли, технического ли
характера, запуск шара задержался почти на месяц - до 19 марта.
О том, как он прошел, Жам рассказал Ромму в письме от 21 марта:
“Я спешу, мой дорогой друг, сообщить вам о том великолепном зрелище,
которое г-н Мениль подарил нам в прошлый вторник. Я уже извещал вас о не¬
удаче его первого эксперимента. На сей раз все оплошности предыдущего бы¬
ли полностью исправлены. Начало было назначено на полдень вторника. На
месте эксперимента, у Петербургских ворот, находились граф Захар (Черны¬
шев. - А. Ч.), все дворяне, кого удалось предупредить, и множество других лиц.
Сначала г-н Мениль накачивал свой шар дымом, получаемым от сжигания ка¬
меди и серы. Когда тот наполнился, он поджег источник дыма (porte-fumee), на¬
ходившийся внутри, и отпустил шар. Аэростат поднялся на 2-3 фута и тут же
вновь опустился на прежнее место. Все решили, что опыт не удался. Мениль
увидел, что огонь внутри погас из-за недостаточного доступа воздуха. Он гут
же принял решение шире раскрыть отверстие в нижней части шара, вновь на¬
полнил тот дымом и зажег лампу (находившуюся внутри. - А.Ч.). На сей раз
шар полетел. Однако поскольку все эти действия заняли 20 минут, многие зри¬
тели, недовольные ожиданием, разошлись в уверенности, что ничего не полу¬
чится. В их числе был и губернатор.
215

Аэростат сначала поднимался чрезвычайно медленно. Чтобы дать ему
выход пришлось снести две стороны шестиугольной ограды, окружавшей сие
место. Шар прижался к левой стороне этого пролома и развернулся вокруг
нее, как будто у него не было сил держать себя самому. Подувший сбоку по¬
рыв ветра его оторвал (от ограды. - А.Ч.), и он начал подниматься, сперва
крайне медленно, а потом немного быстрее, отклоняясь в сторону под дунове¬
нием очень слабого ветерка. Он взял направление примерно на юго-восток и
поднялся на высоту где-то в 500-600 туаз, поскольку ветер был слабым. Он
был виден из города отовсюду в течение более трех часов и казался меньше,
чем шапочка, которую носят на голове. Несколько конных полицейских име¬
ли приказ его сопровождать. До вчерашнего дня о нем не было никаких све¬
дений. Мне сказали, что он плавно и без повреждений опустился возле заго¬
родного дома государыни в 13 верстах от города. Даже Мениль был удивлен
тем, сколько времени шар находился в воздухе. Я полагаю, оно составило 4
или 4V2 часа. Было подсчитано, что лампа внутри может гореть не более
21/2 часов. Однако окутанная паром и имея весьма ограниченный доступ воз¬
духа она горела дольше, чем ожидалось.
А теперь, мой дорогой друг, вам будет небезынтересно узнать некоторые
подробности устройства этого аэростата, ибо позавчерашний был совсем не по¬
хож на тот, что запускали месяц назад. Его размеры - 14 на 17 футов. Немного
приплюснутый сверху, он по окружности опоясан обручем из китового уса, при¬
шитого к тафте. К этому обручу крепятся латунные нити, которые, соединяясь
внизу, поддерживают лампу. Изнутри шар прошит шнурами, обеспечивающи¬
ми ему вертикальное положение. Внизу он закрыт, если не считать двух отвер¬
стий, через которые накачивают дым. Инцидент с погасшей лампой побудил
Мениля расширить эти отверстия, что оказалось неплохой идеей. Первая зада¬
ча состояла в том, чтобы наполнить шар дымом, который развернул и распра¬
вил оболочку, что позволило зажечь внутри лампу, не опасаясь пожара. Заж¬
женная лампа обеспечила поступление пара и поддерживала внутри высокую
температуру, необходимую для расширения воздуха. Я забь!л вам сказать, что
он [Мениль], дабы пар лучше удерживался внутри, пропитал свой шар смесью
льняной олифы с окисью свинца, получив эффект лака. Ш$р весил 14 фунтов,
лампа, ее содержимое и аксессуары - 9 фунтов, итого - 23 фунта. Судя по вы¬
соте, на которую поднялся аэростат, я полагаю, что его подъемная сила соста¬
вляла максимально фунтов 4-5. Мениль держал в секрете то, из чего он полу¬
чил свой газ. Я знаю, что он использовал серу с камедью и, думаю, больше ни¬
чего. Впрочем, поскольку подъемная сила шара составляла примерно 2 гро на
кубический фут, от всех этих разновидностей дыма эффект был ничуть не вы¬
ше, чем от тех, что использовались до сих пор. Преимущество, которого он су¬
мел достичь, состояло в том, что при небольшом объеме вещества горение про¬
должалось долгое время.
До своего последнего эксперимента Менилю пришлось терпеть различно¬
го рода неприятности. Поскольку дворянство взяло на себя оплату его расхо¬
дов, то позволяло себе оказывать на него давление (malmener). Из дворян
3/4 считало его шарлатаном, а самые сдержанные говорили, что он взялся за де¬
ло, которое ему не по силам, и что он водит за нос публику. Среди иностранцев
некоторые были настроены против него, некоторые позволили себе зло насме¬
хаться над ним в стихах и в прозе, на что он отвечал эпиграммами. Доктор Ма¬
кар стал объектом одной из них, на днях я могу вам послать ее копию. Поря¬
дочные французы проявили интерес к этому эксперименту как к национально¬
му делу и обрадовались его успеху.
Я вам сообщил, что шар упал в 14-15 верстах от города. Это оказалось
ложным слухом, поскольку вчера, как я только что узнал, г-н Мениль еще не
216

имел о нем никаких известий. Вчера утром его приглашал к себе князь Потем¬
кин, я пока не знаю зачем.
Прежде, чем закончить тему воздушных шаров, я скажу вам, мой дорогой
друг, что граф все еще собирается весной изготовить такой шар. В течение не¬
скольких недель я ставлю опыты в миниатюре, чтобы понять свойства горюче¬
го газа и трудности, которые нам предстоит преодолеть. Я наполнил им не¬
сколько пузырей и, закрыв их, держу его внутри. Их оболочка, которую я су¬
мел сделать настолько тонкой, что она весит лишь несколько гран20, легко под¬
нимается в воздух, что заставило меня уменьшить их объем. Я подсчитал подъ¬
емную силу нескольких из них и нашел, что кубический фут газа, получаемого
из серной кислоты и цинка, поднимает 9 гро в комнате, где термометр показы¬
вает 12 градусов тепла. Поскольку в тепле этот газ расширяется сильнее, чем
обычный воздух, подобного преимущества не проявилось бы, будь в комнате
холоднее. Из-за своей неопытности я допустил несколько оплошностей. Я ре¬
шил, что если поместить цинк и кислоту в бутыль и поднести к горлышку пу¬
зырь, то он наполнится газом. Я с удивлением увидел, что в нескольких случа¬
ях так и произошло, а в нескольких нет. Вынужденный искать причину, я обна¬
ружил, что вода - необходимое вещество для получения газа. Когда пузырь
влажный, он наполняется, когда сухой, частицы газа проходят его насквозь, и,
приближаясь, я ощущаю запах сульфата. Таким образом, вода входит в число
веществ, нужных для получения газа. Я также обнаружил, что стеклянные со¬
суды лучше всего подходят для хранения других исходных для этого газа ве¬
ществ, легко проходящих сквозь металлы и любой другой материал, проводя¬
щий электричество. В настоящее время я занят изготовлением небольшого ша¬
ра, диаметром 40 дюймов, из тафты, которая будет укреплена бодрюшем21;
к ней также будет добавлен слой высушенного гудрона (une couche d’huile grasse
rendue siccative); я предпочитаю его лаку из копала22 за большую эластичность.
Я надеюсь, что при всем при том шар сможет поднимать 5-6 унций. Я сообщу
вам, хорошо ли он будет удерживать газ и успешно ли пройдет пуск.
Сложность достать в этом городе хоть какие-то инструменты, делает про¬
ведение опытов занятием трудным и дорогостоящим. Я до сих пор не могу раз¬
добыть большие флаконы с пробкой из хрусталя. Я не знаю, как их можно про¬
сверлить сбоку, чтобы присоединить трубку. Я все еще не могу найти никого,
кто бы согнул те трубки, что вы нам прислали. Да и все здесь представляет со¬
бою необычайную сложность, на мельчайшие пустяки уходят целые недели.
Добавьте сюда еще и то, что все стоит безумных денег. Я плачу здесь полтора
рубля за унцию серной кислоты, тогда как в Париже она стоит 8 су 6 денье, что
составляет огромную разницу. Кубический фут газа обходится мне в 3/4 рубля,
а в Париже он стоит 6 соль. При маленьких опытах такую дороговизну еще
можно стерпеть, но она делает их неосуществимыми в большом масштабе. Все
приходится делать самому. Так, если граф будет настаивать на изготовлении
большого шара, я предполагаю начать с изготовления серной кислоты. Ее мож¬
но производить достаточно легко, сжигая серу с небольшим количеством сели¬
тры в закрытых сосудах. Я думаю, в таком случае она окажется не дороже, чем
во Франции. Сколько раз за день, мой дорогой друг, я сожалел, что нахожусь
далеко от вас. Ваши советы позволили бы мне избежать множества бесполез¬
ных усилий, и я бы имел несказанное удовольствие заниматься под вашим на¬
блюдением наукой, которая привлекает меня все больше и больше...”23
Последнее письмо Жама, где обсуждается тема воздухоплава¬
ния, датировано 17 апреля 1787 г.:
“Ваше письмо от 28 марта изменило мои представления по основному воп¬
росу. Я полагал, что любой пар, который легче воздуха, может поднимать шар,
217

и думал, что г-н Монгольфье использовал огонь только для поддержания пара
в расширенном состоянии. Теперь я избавился от своего заблуждения. Я вместе
с вами убежден, что предпочтительнее сухое и обширное пламя, заставляющее
воздух расширяться. Я понимаю все преимущества этого. Однако я не уверен,
что метод г-на Монгольфье лучше метода г-на Шарля. В горючем газе я нахо¬
жу значительные преимущества. Если когда-нибудь удастся управлять шарами,
то это будут шары, наполненные газом. Они меньше прочих, и требуется мень¬
ше усилий, чтобы направить их против потока воздуха. Если они хорошо сдела¬
ны и не теряют газа, то могут подолгу находиться в воздухе, не требуя допол¬
нительных забот, тогда как в случае с другими надо постоянно следить за обо¬
лочкой и не позволять начаться пожару, который вам постоянно угрожает.
В прошлый четверг - день, когда я получил ваше письмо, - я запустил не¬
большой шар из бодрюша, диаметром в два фута. Оболочка была укреплена
слоем высушенного гудрона, но, несмотря на это, он все равно терял до V2 гро
в час. Всего же он весил 26 гро и наполненный газом поднимал 10 гро, ровно
столько, сколько я и рассчитывал. Таким образом, он должен был продержать¬
ся в воздухе около 20 часов. Мы запустили его в саду графа в присутствии еще
2-3 человек. Случайно там оказался Майи24, хотя я ему заранее ни о чем не го¬
ворил, поскольку не придавал этому эксперименту большого значения. Шар
поднимался достаточно быстро. Порыв ветра понес его в противоположную от
солнца сторону. Лак отражал солнечные лучи, и издалека шар походил на звез¬
ду. Его можно было видеть 10 минут, когда он уже казался не больше пугови¬
цы на куртке. Хотя при нрм была записка с просьбой к тому, кто его найдет,
дать нам знать, у нас до сих пор нет никаких вестей, и мы не знаем, что с ним
стало. Этот небольшой опыт вызвал и до сих пор вызывает много шума в Мо¬
скве. Ему придают намного больше значения, чем он того заслужил.
Я слышал или где-то читал, что можно получать горючий газ путем дис¬
тилляции каменного угля. Однако, прочитав в газетах, что г-н Шарль делает за
счет короля шар 40 футов в диаметре, который должен наполняться таким же
образом, как и его первый шар25, я понял, что каменный уголь не оправдал тех
надежд, какие на него возлагались. И вообще, я прочитал в газетах столько глу¬
постей, что опасаюсь им верить. Спирт мне представляется весьма подходящим
для применения в шарах, нагреваемых огнем. Я где-то видел, что один париж¬
ский физик предложил его использовать. Если это и имеет какое-либо неудоб¬
ство, так только довольно большой расход спирта, что приводит к некоторым
затратам. Однако я не думаю, что сие способно послужить препятствием.
Я очень хорошо помню о производимых вами опытах по разложению воздуха и
о преимуществах, которые дало вам применение спирта.
Что касается формы воздушного шара, то вы хотите, чтобы его ширина,
как минимум, была равна длине. Но разве тепло, исходящее от очага, по верти¬
кали распространяется не сильнее, чем по горизонтали? Таким образом, чтобы
получить максимальное количество тепла от того же очага, длина шара, на мой
взгляд, должна быть немного больше ширины. Предлагаемая вами форма, как
мне кажется, сочетает все виды преимуществ. Я это очень хорошо понимаю и
легко могу рассчитать форму расходящихся, как лучи звезды, полос материи, из
которых должен быть изготовлен шар. Я бы только хотел знать некоторые
подробности о круге, что держит корзину, о конструкции самой корзины и о
способе ее надежного крепления. Формула, которую вы мне дали, чрезвычай¬
но удобна для расчетов. До сих пор я довольствовался тем, что узнавал вес и
площадь поверхности образцов, затем я рассчитывал общую поверхность шара
и его мощность, а затем, сравнив то и другое, узнавал, сможет ли он подняться
и с какой силой. Я плохо изъяснился, мой дорогой друг, если вы прочли в моем
письме, что горючий газ, получаемый из цинка и серной кислоты, весит 9 гро
218

на кубический фут. Я хотел вам сказать, что его кубический фут поднимает
9 гро. Все проведенные мною эксперименты дали такой результат с достаточ¬
но высокой степенью точности.
Мне удалось направлять горючий газ в емкости, используя трубки из бело¬
го железа, вместо трубочек из стекла, так что все, что я вам говорил на сей
счет, не имеет никакого значения...”26
Как видим, Жам вел весьма серьезную подготовку к созданию
большого аэростата. Причем намеревался запускать не монголь¬
фьер, как это сделал Мениль и, возможно, собирался сделать Ромм,
а шарлиер, технически гораздо более сложный. Письма свидетель¬
ствуют о знакомстве Жама с такими техническими новшествами,
впервые примененными Шарлем, как клапан для сброса газа и изго¬
товление оболочки аэростата из равных по форме полос материи,
составляемых вместе, словно дольки апельсина.
Однако в самый разгар его приготовлений до Москвы дошли из¬
вестия об изданном Екатериной II указе от 4 апреля 1784 г.: “В пре¬
дупреждение пожарных случаев и иных несчастных приключений,
произойти могущих от новоизобретенных воздушных шаров, напол¬
ненных горючим воздухом или жаровнями со всякими горючими со¬
ставами, повелеваем учинить запрещения, чтоб от 1 марта по 1 де¬
кабря никто не дерзал пускать на воздух таковых шаров, под стра¬
хом заплаты пени по 20 рублей в Приказ общественного призрения,
и взыскания вреда, ущерба и убытка тем причиняемого”27. Хотя за¬
прет носил временный характер и не представлял собою чего-то из
ряда вон выходящего (той же весной аналогичные ограничения на
запуск аэростатов из-за их пожароопасности приняли правительст¬
ва и других стран, в том числе Франции28), тем не менее для дальней¬
шего развития воздухоплавания в России он имел негативные пос¬
ледствия. Проводившиеся эксперименты были прерваны и, увы,
больше не возобновились. Во всяком случае, никто из тех людей, о
ком шла речь выше, к ним не вернулся.
Когда наступил дозволенный для полетов сезон, Жам, только
что возвратившийся из длительного путешествия на Урал, уже гото¬
вился к отъезду на родину и задержался в России до мая 1785 г. лишь
из-за тяжелой болезни29. Ромм до конца своего пребывания в Рос¬
сии, которую он покинул летом 1786 г., также больше не обращал¬
ся к идее запуска аэростата, хотя интерес к воздухоплаванию сохра¬
нял и в последующем. Так, вернувшись в 1788 г. во Францию, он по¬
сетил Аннонэ, где встретился и долго беседовал с братьями Мон¬
гольфье30. Вполне вероятно, что Ромм присутствовал и при запуске
большого воздушного шара в Париже весной 1790 г.: об этом собы¬
тии его ученик Павел Строганов рассказал в одном из писем отцу31.
Меньше известно о дальнейшей судьбе Мениля, но и его к кон¬
цу 1784 г., скорей всего, уже не было в Москве. В мае 1784 г. “Мо¬
сковские ведомости” трижды, как тогда было положено, если че¬
ловек окончательно покидал город, поместили объявление в руб¬
219

рике "Отъезжающие”: “Г. Мениль, живет в доме княгини Шахов¬
ской, между Арбатом и Поварской”32. Некоторая информация о
дальнейшей жизни Мениля после запуска аэростата, сделавшего
его знаменитым, приведена в упомянутой выше работе А. Родных,
правда, без ссылок на источники: "Судя по сохранившимся сведе¬
ниям, Мениль весьма был увлечен воздухоплаванием и в листке,
выпущенном им впоследствии по поводу полета его воздушного
шара, сообщал на французском языке о своем намерении совер¬
шить воздушное путешествие вокруг земли немногим более чем в
24 часа. По переселении же вместе с тем же княжеским домом (где
он служил учителем. - А.Ч.) из Москвы в Петербург, в последние
дни 1785 г. Мениль выпустил на французском языке Проспект, в
котором излагал свои взгляды на причины образования периоди¬
ческих и постоянных ветров. В общем этот труд Мениля служил
для выяснения вопроса о возможности совершить воздушное путе¬
шествие вокруг земли. Для своих целей Мениль должен был иметь
огромный воздушный шар, с которым он хотел совершить это пу¬
тешествие. Однако в марте 1786 г. Мениль внезапно исчез, и сведе¬
ний о нем больше не осталось”33.
Хотя "аэронавтическая лихорадка” 1784 г. оказалась в России
весьма скоротечной и не имела далеко идущих последствий, тем не
менее этот казус проливает дополнительный свет на такой важный
и до сих пор малоизученный аспект истории отечественной культу¬
ры, как деятельность французов-гувернеров. Из произведений рус¬
ской классики хорошо известно о той определяющей роли, которую
французские учителя играли в домашнем образовании дворянских
детей. Вместе с тем именно из художественной литературы в общие
труды по истории педагогики перекочевал и получил широкое рас¬
пространение карикатурный образ убогого "мусью” - малокультур¬
ного человека, и не помышлявшего у себя на родине об интеллекту¬
альном труде, нередко бывшего наемника, парикмахера, а то и ка¬
торжника, которому охваченные галломанией русские дворяне до¬
веряли воспитание своих детей34.
Рассмотренный нами случай если и не опровергает подобный
стереотип (для этого выборка слишком ограничена), то по крайней
мере ставит под сомнение его универсальность. Мениль, Жам и
Ромм - французы-гувернеры, ставшие героями нашего этюда, были
людьми не только хорошо, но и универсально образованными. Как
мы могли убедиться, сфера их интересов включала в себя широкий
спектр естественных и точных наук: математику, физику, химию,
астрономию, географию. Весьма характерно в данном отношении
стремление этих людей подвести под свои эксперименты теоретиче¬
ское обоснование на самом высоком уровне современной им науки.
Даже Мениль, решившийся на запуск аэростата, прежде всего в на¬
220

дежде на получение материальной выгоды, счел необходимым под¬
робно объяснить в выпущенном накануне проспекте научное значе¬
ние своего опыта. Отметим также достаточно интенсивный обмен
научными сведениями внутри их круга (особенно между Жамом и
Роммом) и высокую восприимчивость к соответствующей информа¬
ции, поступавшей из Франции по разным каналам.
Кроме того, обстоятельства, сопутствовавшие указанным экс¬
периментам, дают основание констатировать достаточно высокий
материальный и социальный статус французов-гувернеров, оказав¬
шихся в центре нашего исследования. Об имущественном положе¬
нии Мениля мы, например, можем судить по тому факту, что всю
подготовку к запуску своего первого шара он осуществил за собст¬
венный счет, потратив на это огромную в то время сумму около
500 руб. Причем он не имел никакой уверенности в том, что ему уда¬
стся компенсировать эти расходы. Для сравнения заметим, что во
Франции лишь братья Монгольфье, будучи преуспевающими вла¬
дельцами крупной фабрики, могли себе позволить за собственный
счет такое дорогое удовольствие, как запуск аэростатов, да и то
лишь на первых порах. Все последующие запуски оплачивались ли¬
бо казной, либо общественностью, собиравшей деньги по подписке.
О том, что герои нашего этюда занимали далеко не последнее
место в иерархии русского общества и пользовались уважением дво¬
рянской элиты, свидетельствует уровень, на котором решался воп¬
рос о проведении их аэронавтических экспериментов. Ромм получил
заказ на изготовление воздушного шара не больше не меньше, как
от самого наследника престола, будущего императора Павла I. Жам
осуществлял аналогичные опыты в тесном сотрудничестве с гра¬
фом А.К. Разумовским, у которого служил, и за его счет. Мениль
вышел с предложением о запуске аэростата непосредственно на мо¬
сковского губернатора, имел в своем начинании поддержку предста¬
вителей высшей аристократии и, наконец, получил компенсацию
расходов от московского дворянства, которое для этого провело, по
предложению князя Голицына, специальную подписку. Характерно,
что окончательное объявление о времени начала эксперимента Ме¬
ниль предполагал сделать в “Благородном Клобе”. Упоминание же
в письме Жама о том, что дворянство “позволяло себе оказывать да¬
вление” на Мениля, говорит, на мой взгляд, не столько о подчинен¬
ном положении последнего (едва ли Жам особо обратил внимание
на подобное обращение, если бы оно было в порядке вещей), сколь¬
ко о нетерпении благородной публики. После объявления в “Мос¬
ковских ведомостях” подготовка к запуску второго аэростата затя¬
нулась почти на месяц, и вполне вероятно, участники подписки на¬
чали волноваться, будут ли собранные ими деньги потрачены по на¬
значению. Тем более что из газет они могли узнать о прецедентах
следующего рода: “В Седане некоторый Физик, собрав на изготов¬
ление воздушнаго шара посредством подписки около 100 луидоров,
221

отправился с оными не в воздушное, но ему единому известное путе¬
шествие”35. Когда же подобные опасения не оправдались, а экспери¬
мент, напротив, увенчался успехом, изобретатель удостоился при¬
глашения к самому князю Потемкину.
Разумеется, данный этюд отнюдь не претендует на обобща¬
ющие выводы относительно места и роли учителей-французов в
России XVIII в. Однако он показывает, что под лупой микроистори-
ческого исследования этот, на первый взгляд, хорошо известный ас¬
пект истории отечественной культуры оказывается неизмеримо бо¬
гаче распространенных в литературе стереотипов и заслуживает
дальнейшего, самого внимательного изучения.
1 Родных А. История воздухоплавания и летания в России. СПб., 1911. Кн. 1.
С. 21; К звездам: История воздухоплавания / Сост. Н. Глаголев. СПб., 1912.
С. 34; Виргинский В. Рождение воздухоплавания. М.; Л., 1938. С. 88-89; Ис¬
тория воздухоплавания и авиации в СССР: По архивным материалам и свиде¬
тельствам современников. Период до 1914 г. М., 1944. С. 23; Бойко Ю.С.,
Туръян В.А. Голубая мечта столетий. М., 1991. С. 10; Дузъ П.Д. История воз¬
духоплавания и авиации в России. Период до 1914 г. М., 1995. С. 24.
2 Бойко Ю.С., Турьян^ВЛ. Указ. соч. С. 10.
3 Об этом источнике и его авторе см.: Чудинов А.В. Обычные и необыкновен¬
ные приключения французского гувернера в России XVIII в. // Казус: Инди¬
видуальное и уникальное в истории. Вып. 5. М., 2003. С. 441-474.
4 Подробнее см.: Мович JI.3. Воздухоплавание: Его прошлое и настоящее.
СПб., 1911. С. 27-31.
5 Цит. по: Черкасов П.П. Экспериенция Монгольфье: Русский дипломат о на¬
чале воздухоплавания // Родина. 2001. № 4. С. 43.
6 Московские ведомости. 1784. №1.3 янв.
7 Российский государственный архив древних актов. Ф. 1278. Строгановы.
Оп. 3. Д. 2. Л. 106.
8 Там же. Л. 110.
9 De Saint-Fond F. Description des experiences de la machine aerostatique de MM. de
Montgolfier, et de celle auxuelles cette decouverte a donne lieu. P., 1783. P. 281-282.
10 Journal scientifique et anecdotique de G. Romme en Russie // Санкт-Петербург¬
ский филиал Института российской истории. Ф. 8 (картон 72). Д. 1. Л. 5 об.,
14, 20.
11 Московским губернатором тогда был генерал-фельдмаршал, граф Захар
Григорьевич Чернышев (1722-1784).
12 Т.е., не вращающихся вместе с Землей.
13 1 туаз = 6 футов.
14 1 гро (gros) = Vs унции (около 4 г).
15 En calculant que la fumee tire 2 gros par pied cube (je crois qu’elle tire un peu plus)
son balon tiroit environ 15 livres; il en pesoit au moins les deux tiers; un leste [sic!]
de trois livres n’etoient pas suffisant, et il ne s’elevoit qu’avec une force de deux livres
(Орфография оригинала сохранена).
16 Граф Алексей Кириллович Разумовский (1748-1822), у которого служил
Жам.
17 В конструкции запущенного 1 декабря 1783 г. шарлиера был впервые исполь¬
зован клапан, открыв который, можно было обеспечить быстрый и плавный
спуск шара на землю, что Шарль и сделал, завершая свой полет.
222

18 Государственный архив Российской Федерации. Ф. 728. On. 1. Д. 274.
Л. 30-32 об. Оригинал на французском языке (Далее: ГАРФ).
19 Московские ведомости. 1784. № 16. 24 февр.
20 1 гран = 62 мг.
21 Бодрюш - воздухонепроницаемая пленка из кишок животных.
22 Копал - растительная смола.
23 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. Д. 274. Л. 33-35 об. Оригинал на французском языке.
24 Барнабе Огюстен де Майи, французский художник-эмальер. Подробнее о
нем см.: Карп С.Я. Переписка Гримма с Верженном (1775-1777) // Русско-
французские культурные связи в эпоху Просвещения: Материалы и исследо¬
вания: Сб. памяти Г.С. Кучеренко. М., 2001.
25 Для наполнения своего первого аэростата водородом Шарль смешивал сер¬
ную кислоту с железными опилками.
26 ГАРФ. Ф. 728. On. 1. Д. 274. Л. 38-39. Оригинал на французском языке.
27 Воздухоплавание и авиация в России до 1907 г.: Сб. документов и материа¬
лов /Под. ред. В.А. Попова. М., 1956. С. 22.
28 О таких ограничениях сообщали, в частности, корреспонденты “Московских
ведомостей” из Милана и Парижа. См.: Московские ведомости. 1784. № 34.
27 апр.; № 41. 22 мая. Идеологическое же объяснение этого шага русской им¬
ператрицы, предложенное некоторыми советскими авторами, выглядит по
меньшей мере курьезно: “Екатерина II враждебно отнеслась к идее воздухо¬
плавания, что, возможно, было вызвано тем, что во Франции Национальный
конвент вскоре (в 1793 г.! - А. Ч.) воспользовался воздушными шарами для
революционной армии” (Бойко Ю.С., Туръян В.А. Указ. соч. С. 10. См. так¬
же: История воздухоплавания и авиации в СССР). С. 26.
29 См.: Чудинов А.В. Указ. соч.
30 Galante Garrone A. Gilbert Romme: Histoire d’un revolutionnaire. 1750-1795. P.,
1971. P. 153.
31 Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже
(1789-1790) // Россия и Франция XVIII-XX веков. М., 1998. Вып. 2. С. 61.
32 Московские ведомости. 1784. № 37. 8 мая; № 38. 11 мая; № 39. 15 мая.
33 Родных А. Указ. соч. С. 21-22.
34 Подробнее см.: Чудинов А.В. Французские гувернеры в России конца
XVIII в.: Постановка проблемы // Европейское Просвещение и развитие ци¬
вилизации в России. Саратов, 2001.
35 Московские ведомости. 1784. № 11.7 февр.

Ольга Вайнштейн
ДЕНДИСТСКИЕ МАНЕРЫ:
ИЗ ИСТОРИИ СВЕТСКОГО ПОВЕДЕНИЯ
‘‘Что создает из человека денди?” - спрашивал Барбе д’Ореви-
льи, первый биограф знаменитого денди Браммелла: “Дендизм - это
вся манера жить, а живут ведь не одной только материально види¬
мой стороной”1. Манеры складываются из практического выполне¬
ния теоретических принципов поведения, например, из следования
джентльменскому стилю или кодексу рыцарской чести.
Манеры достаточно трудно поддаются культурной реконструк¬
ции, но отлично читаются как показатель адекватности того или
иного члена социальной группы. Процитируем еше раз Барбе
д’Оревильи: “То, что гибнет всего бесследнее, та сторона быта, от
которой менее всего остается обломков, - аромат слишком тонкий,
чтобы быть устойчивым, - это манеры, непередаваемые манеры,
сделавшие Браммелла властителем своего времени”2. Денди высту¬
пали как практики светских манер и во
многом создавали нормы элегантного по¬
ведения.
Наиболее явственно норма выявляет¬
ся при ее нарушении. Луи-Себастьян
Мерсье, тонкий знаток и летописец па¬
рижских нравов XVIII столетия, описыва¬
ет как раз такой случай. Речь идет о воз¬
вращении Вольтера из Ферне, где он про¬
вел двадцать семь лет: “Когда в 1778 году
господин де Вольтер приехал в Париж,
люди высшего света, опытные в этих де¬
лах, заметили, что за время своего отсут¬
ствия в столице знаменитый писатель ут¬
ратил способность верно определять, ко¬
гда нужно быть порывистым, когда сдер¬
жанным, когда сосредоточенным и когда
веселым, нужно ли молчать или говорить,
хвалить или шутить. Он потерял равнове¬
сие и то поднимался чересчур высоко, то
опускался чересчур низко, и при этом все
время испытывал определенное желание
казаться остроумным. В каждой его фра¬
зе чувствовалось усилие, и это усилие пе¬
реходило в какую-то манию”3.
Именно те качества, которые утра¬
тил Вольтер, - легкость светского обра¬
Д.Б. Браммелл
Гравюра Т. Тестевида
224

щения и чувство меры, особое чутье ситуативной адекватности -
входили в непременный репертуар дендистских манер.
В нашей статье мы попробуем проанализировать дендистские
манеры, обратившись к личности и поведению известнейшего денди
эпохи Регентства в Англии Джорджа Браммелла, которого называ¬
ли “премьер-министром элегантности”.
Браммелл был завсегдатаем балов и званых обедов. Его имя
числилось первым в списке нетитулованных гостей. Со своей сторо¬
ны, он также устраивал для друзей великолепные обеды в узком
кругу у себя дома на Честерфилд стрит. Частым гостем у него был
Принц Уэльский, будущий британский король Георг IV. Браммелл
всегда был душой компании и за столом развлекал собравшихся за¬
бавными историями, так что обед сопровождался взрывами хохота.
Браммелл был лидером моды, и ему подражали все светские
денди. В большинстве своем они имели репутацию весьма приятных
молодых людей.
По свидетельству современника, “манеры денди были сами по
себе очаровательны. Денди отличались приятным стилем речи и
безукоризненным языком. Многие из них обладали высокими даро¬
ваниями и преуспевали во всем, что они делали; менее талантливые,
если им что-то не удавалось, умели вовремя остановиться, без осо¬
бых иллюзий или энтузиазма. Они демонстрировали джентльмен¬
скую выучку - щедрость и великодушие. Эфемерные как молодость
и духи, они все же имели одну постоянную черту - верность в друж¬
бе, несмотря на позднейшее соперничество”4. Как видим, в этом яв¬
но восторженном и слегка романтическом описании манеры денди
воспринимаются как вариант джентльменского поведения, что с не¬
которыми оговорками можно принять за исходную посылку.
Итак, на первый взгляд, дендистское поведение - сплошная
гладкая оболочка текучей вежливости, непринужденного изящест¬
ва, расцвеченного вспышками остроумия. Но на самом деле за
внешним лоском скрывались тысячи нюансов, порой тонкие и не¬
приятные намеки или скрытые “подколки”, порой истинно галант¬
ные жесты или “скорая помощь” попавшему в неприятное положе¬
ние другу. Толкование многих эпизодов сейчас затруднительно, да и
в то время, вероятно, было доступно только людям, преуспевшим в
науке светской жизни.
Камертон к дендистским манерам - старинное понятие “La
sprezzatura”. Напомним, что его впервые стал употреблять Б. Кас-
тильоне в XVI в. для характеристики идеального придворного, кото¬
рый отличается восхитительной непринужденностью во всем, что
он делает.
Виртуозное владение “La sprezzatura” создает у окружающих
впечатление особой легкости и одновременно совершенства - мас¬
терство, достигнутое ценой большой работы, тщательно скрывает¬
ся. Возникает обманчивое ощущение, что перед нами - одаренный
8. Homo historicus. Кн. II
225

Б. Дизраэли
Рис. Д. Маклиса
дилетант, который презирает свои способности и избегает любых
усилий; однако, если бы он более серьезно относился к своему делу,
он, уж наверное, достиг бы непревзойденных результатов5.
Императив “La sprezzatura” диктует программное легкомыслие.
Художник должен делать вид, что творит исключительно по вдох¬
новению: таким прекрасным дилетантом и впрямь всю жизнь оста¬
вался граф Д’Орсе. Старинный девиз “ars est celare artem” (“искусст¬
во в том, чтобы скрывать искусство”) полностью применим и к дру¬
гим видам деятельности. Если речь идет о светском человеке, он
всеми силами будет скрывать свои серьезные занятия, будь то науч¬
ные исследования или государственные дела, или держаться так, как
будто не придает им ни малейшего значения6.

Такие установки во многом восходят к кодексу аристократиче¬
ского поведения, строго предписывающему праздность. В модифи¬
цированном виде это отражается в принципе любительства у анг¬
лийских джентльменов, которые могут увлекаться самыми разнооб¬
разными хобби, но предпочтительно не должны работать.
У денди “La sprezzatura” проявляется прежде всего в общем сти¬
ле легкого и непринужденного обращения, культе досуга и изы¬
сканных развлечений. Из них на первом месте - салонная беседа, в
которой денди касается понемножку всех злободневных тем, де¬
монстрируя свою эрудицию, но в меру: упаси боже проявить зануд¬
ный педантизм! Даже если познания или мнения денди по какому-
либо предмету окажутся весьма основательными, они должны
быть упакованы в форму занимательных историй или остроумных
парадоксов.
В дендистском костюме “La sprezzatura” дает о себе знать в наро¬
чито небрежных деталях: расстегнутая нижняя пуговица жилета,
легкая поношенность одежды, как бы случайно и быстро завязан¬
ный шейный платок... Внешний вид призван свидетельствовать о
том, что весь ансамбль сложился сам собой, без особых усилий. Ре¬
ально стоящие за таким ансамблем многочасовые консультации с
портными, сессии перед зеркалом, тренировки по завязыванию уз¬
лов на шейном платке или личные уроки слуге по чистке ботинок -
все это должно оставаться за кадром. Надев костюм, денди забыва¬
ет о нем и держится в высшей степени свободно и естественно.
В его движениях сквозит легкость и грациозность, в беседе - от¬
точенная гладкость, профессиональное скольжение от одной темы
к другой. В каждом жесте - легкость, закругленность, изящество.
Но порой эта ставка на кажущуюся беспечность маскировала ре¬
альную беспечность в житейских делах. Многие денди долго скры¬
вали финансовую неустроенность, но правила игры требовали дер¬
жаться до конца. Так Браммелл, не в силах расплатиться с кредито¬
рами, в свой последний вечер сходил ненадолго в оперу, пообедал по
полной программе, написал записки друзьям, после чего сел в каре¬
ту и покинул Англию навсегда. Подобная развязка - драматический
финал, разыгранный опытным актером, ситуация, когда надо поста¬
вить изящную точку в повествовании.
Вне таких экстраординарных коллизий дендистские манеры -
это искусство демонстрировать ежеминутную “гибкость перехо¬
дов”, соединять сухость и аффектацию, высокомерие и почтитель¬
ность. Однако за внешней легкостью и грацией денди стоят весьма
жесткие принципы. Вся жизнь настоящего денди регламентируется
изощренной системой правил поведения.
Первое правило гласит: “Nil admirari” (“ничему не удивляйся”),
сохраняй бесстрастие при любых обстоятельствах. Эта заповедь,
возводящая в абсолют традиционную британскую невозмутимость,
даже дала повод Бодлеру сравнивать дендизм со стоицизмом, видеть
8*
227

в нем “род религии”. Но, пожалуй, более близок к изначальному ро¬
мантическому пониманию этого девиза Барбе Д’Оревильи, понима¬
ющий дендизм как “позу духа, увлекавшегося многими идеями и
слишком пресыщенного, чтобы воодушевляться”7. Пресыщен¬
ность - симптом романтической мировой скорби - здесь соединяет¬
ся с философским идеалом полного владения собой, замыкая в неус¬
тойчивом синтезе два амплуа: мудреца-аскета, роняющего презри¬
тельные максимы, и умелого светского авантюриста, всегда готово¬
го на новые эскапады.
Этот авантюрно-динамичный аспект дендизма воплощен во вто¬
ром правиле, дополняющем первое: “сохраняя бесстрастие, пора¬
жать неожиданностью”. Задача состоит в том, чтобы “ум, привык¬
ший к игу правил, не мог, рассуждая логически, этого предвидеть”8.
Более того, идеологи дендизма советуют воздерживаться от баналь¬
ных, предсказуемых жестов, преодолевая примитивное желание
нравиться: необходимо прежде всего удивлять, чтобы тебя запомни¬
ли. Этому правилу прилежно следует, к примеру, Пелэм, герой клас¬
сического романа Бульвера-Литтона. При появлении в светском об¬
ществе он сразу шокирует блестящую публику дерзкими парадокса¬
ми: “Затем мисс Пруллинг обратилась ко мне: - Скажите, мистер
Пелэм, а Вы уже купили часы у Бреге? - Часы? - переспросил я. -
Неужели Вы полагаете, что я стал бы носить часы? У меня нет та¬
ких плебейских привычек. К чему, скажите на милость, человеку
точно знать время, если он не делец, девять часов в сутки проводя¬
щий за своей конторкой и лишь один час - за обедом? Чтобы вовре¬
мя прийти туда, куда он приглашен? - скажете Вы; согласен, но, -
прибавил я, небрежно играя самым прелестным из моих завитков, -
если человек достоин того, чтобы его пригласить, он, разумеется,
достоин и того, чтобы его подождать”9. Этой тирадой он убивает
сразу трех зайцев: ставит на место самодовольных владельцев доро¬
гих брегетов; подчеркивает свою аристократическую привычку к
праздности и, наконец, нахально заявляет собственное право опаз¬
дывать, что обычно считается прерогативой только знаменитостей.
Добившись изумления пораженных собеседников, Пелэм уходит
раньше всех, поскольку он знает третье золотое правило дендизма,
гласящее: “Оставайтесь в свете, пока Вы не произвели впечатление;
лишь только оно достигнуто, удалитесь”.
Для истинного денди очень важно соблюдать это правило, ибо
главный стилистический прием дендизма - максимальная экономия
выразительных средств. Денди в идеале никогда не может быть на¬
вязчив, зануден или утомителен: он лаконичен, его импровизации
мгновенны, его коронный жанр - афоризм. Поэтому дендизм в об¬
ществе наиболее эффективен в малых дозах: его ценят как пикант¬
ную приправу к пресным повседневным блюдам.
Браммелл в высшей степени владел этим искусством дозирован¬
ного остроумия и продуманной дерзости. “Он смешивал в равных
228

Э. Бульвер-Литтон
Рис. Д. Маклиса. 1830 г.
долях страх и любезность и составлял из них магическое зелье сво¬
его обаяния”, - писал о нем Барбе д’Оревильи, как будто речь шла
о некой алхимической формуле.
Но обратим внимание на такой нюанс: иногда в дендистских ма¬
нерах проскальзывала откровенная грубость. Сошлемся на другой
роман Бульвера-Литтона “Годольфин”, в котором дается беспри¬
страстная картина светских нравов. Главная героиня, Констанс, опи¬
сывается прежде всего как лидер моды. “Власть моды! Эту таинст¬
венную и возвышенную силу она умела направить по своему жела¬
нию. Ее интуитивное знание людских характеров, такт и изящество
были именно теми качествами, которые требовались для моды, и
она сосредоточилась на этой сфере. Грубость, искусно чередуемая с
обворожительной мягкостью и простотой обращения, только уси¬
ливала эффект. Она заставляла робеть и обеспечивала себе победу.
И ее грубость вскоре даже прибавила ей популярности, поскольку
она всегда была направлена на тех, чьим унижениям другие были в
глубине души рады. Она никогда не высмеивала скромность или
гордость, подкрепленную достоинством. Но зато ей нравилось уни¬
жать высокомерных глупых герцогинь или разбогатевших просто¬
людинов”10.
Как чувствуется по тону, романист одобряет грубость Констанс,
что может показаться странным для современного читателя. Но он
делает важную оговорку: адресаты грубых реплик - “высокомер¬
ные герцогини и разбогатевшие простолюдины”, явно не заслужи¬
вающие авторских симпатий. Да и сама Констанс, что очень сущест¬
229

венно для понимания ее стратегии, - по происхождению не принад¬
лежит к знатным кругам. Она берет на вооружение “плебейскую”
грубость, пренебрегая основным правилом аристократического вос¬
питания: разговаривать со всеми ровно и вежливо независимо от со¬
циального статуса человека.
Обратимся к эпизоду, где грубость Констанс обрисована на
практике: дело происходит на балу, и к героине обращается ее не¬
доброжелательница, герцогиня Уинстон. “Как поживаете, мисс
Вернон? Вы прекрасно выглядите. Насколько можно верить слу¬
хам о Вас?” - и герцогиня показала зубы, что означало улыбку. -
“Какие слухи имеет в виду Ваша светлость?” - “Ну, я полагаю,
лорд Эрфингам должен быть в курсе, и я желала бы ради Вас обо¬
их, чтобы эти слухи оправдались”. - “Дожидаться, чтобы герцоги¬
ня Уинстон что-либо сказала членораздельно, было бы пустой
тратой времени для всех”, - произнесла надменная Констанс с той
грубостью, которую она тогда обожала и которая сделала ее зна¬
менитой. Когда же наконец герцогиня, не смутившись, все-таки
делится с ней якобы услышанными где-то сплетнями по поводу
предстоящего замужества Констанс, она получает еще более рез¬
кий отпор. “Я думала до сих пор, - сказала Констанс, - что люди,
передающие чужие сплетни, достойны презрения. Но теперь я по¬
нимаю, что наиболее отвратительны те, кто сами изобретают
сплетни”11.
Подобный “обмен любезностями” - типичный случай из исто¬
рии этикета, когда вежливость превращается в свою противополож¬
ность и более уверенный в себе из конкурентов побеждает за счет
грубости или неприкрытого цинизма. Герцогиня в нашем примере,
желая поиздеваться над Констанс, все же не нарушала внешних при¬
личий, что как раз, не задумываясь, делает Констанс. Однако она
оправдывает свое поведение мотивами “мести” за погибшего отца,
которым пренебрегли его аристократические друзья, и сочувствие
читателя остается на ее стороне.
Аналогичную сугубо избирательную грубость берут на воору¬
жение и денди. Она может быть направлена против неприятного че¬
ловека или представителя “вульгарного сословия”, но существенно,
что эта грубость всегда преподносится в упаковке холодной издева¬
тельской вежливости. Все знаменитые остроты Браммелла выдер¬
жаны именно в этом стиле: например, реплики “Вы это называете
фрак?” или “Я не могу считаться элегантным, раз Вы отмечаете
это”. Можно привести и такой случай. Однажды Браммелла спроси¬
ли, какое из шотландских озер ему больше нравится. Он переадре¬
совал вопрос своему лакею: “Робинсон, какое из озер мне больше
нравится?” - “Уиндермирское, мистер Браммелл”. Тем самым Брам-
мелл искусно дал понять спрашивающему, что не держит в памяти
тривиальные туристические впечатления и вообще красоты приро¬
ды его мало занимают.
230

Совсем другой случай представляет из себя ироническая гру¬
бость как проявление мизантронии и несносного характера. В рома¬
не Эжена Сю “Парижские тайны” (1842-1843) выведен герцог де
Люсене, поведение которого в;е окружающие воспринимают как
образец вульгарности. Его любимый прием - приписывать людям
нелепые болезни или немысли\ые увечья и затем вр всеуслышанье
выражать свое сочувствие. Увгдев одного господина, он публично
осведомляется: “Бэже мой, боже мой, Вы так и не смогли отделать¬
ся от своих утренних рвот?”12.
Подобный розыгрыш - лишь малая часть светских промахов
герцога. Его манеры не укладываются прежде всего в обычный ко¬
декс чисто физического, телесного поведения. Он “развалился на
диване рядом с маркизой, после чего закинул левую ногу на правую
и схватился рукой за свой башмак”, далее он ударяет по своей шля¬
пе “как по баскскому барабану’ и теребит вьющееся растение, в ко¬
нечном итоге опрокидывая его на себя. В обществе он говорит “кри¬
кливым, пронзительным голосом”, ломает веера и флаконы с духа¬
ми у дам, а свою неприязнь выражает, ничуть не чинясь: “Как мне
хочется сбросить тюрбан с этой: противной жеманницы!”13.
В чем отличие его поведения от дендистских розыгрышей и на¬
меренных скандалов? Денди как талантливый актер в совершенстве
владеет искусством мгновенного переключения ролей, язвительный
укол лишь оттеняет его холодную любезность, его розыгрыши - пи¬
кантная приправа к обычной светской галантности. А герцог де Лю¬
сене по-другому вести себя не может, просто потому что таков его
нрав; он всегда играет единственную роль - самого себя, и оттого
его воспринимают как персонажа комедии, неприятного шута.
Невозможно понять дендизм, не учитывая, насколько риско¬
ванную игру вели многие щеголи с общественными условностями
XIX столетия. Денди, действующий согласно своему кодексу, час¬
то балансировал на грани публичного скандала. “Дендизм издева¬
ется над правилами и все же и>; соблюдает, - писал по этому пово¬
ду Барбе д’Оревильи в своем трактате. - Он страдает от их ига и
мстит, не переставая им подчиняться; взывает к ним в то время,
как от них ускользает; попеременно господствует сам и терпит над
собой их господство: двойственный и переменчивый характер! Для
этой игры надо располагать всей той гибкостью, из которой слага¬
ется грация, подобно тому, как из сочетания оттенков спектра ро¬
ждается игра опала”14.
Именно такой счастливой гибкостью был наделен знаменитый
денди Джордж Браммелл, который имел репутацию человека с без¬
укоризненным вкусом и был принят в самом изысканном обществе.
По словам Барбе д’Оревильи, “он обладал той фамильярностью,
очаровательной и редкой, которая затрагивает все, ничего не опо¬
шляя. Он держался как равный со всеми могущественными и выда¬
ющимися людьми той эпохи, своей непринужденностью возвышаясь
231

Ироничный проект памятника Браммеллу и Георгу IV
до их уровня. Ему сходило с рук то, что погубило бы любого ловка¬
ча. Его смелость оборачивалась верным расчетом. Он мог безнака¬
занно хвататься за лезвие топора”15.
Браммелл охотно пользовался гостеприимством своих аристо¬
кратических друзей: “В Бельвуаре его принимали на правах друга
семьи, а в Чивли, замке герцога Ратланда, его комнаты считались
священными, и если кто-либо из джентльменов временно занимал
их, его просили освободить помещение, когда неожиданно приезжал
Браммелл”16.
Некоторые из его шуток, однако, могли напомнить игру с ог¬
нем. Особенно ему нравилось испытывать на прочность обществен¬
ные условности, искусно нарушая правила вежливости и гостепри¬
имства. Однажды, например, он пришел на бал и, потанцевав с са¬
232

мой красивой дамой, осведомился: “Что это за уродец стоит возле
камина?” “Но как же, Вы должны быть с ним знакомы - ведь это хо¬
зяин дома”, - ответила дама. “Вовсе нет, - беззаботно сказал ден¬
ди, - ведь я явился на бал без приглашения”17. Судя по таким исто¬
риям, Браммелл отличался ироническим складом ума и умел сохра¬
нять редкое самообладание во время своих рискованных выходок -
ведь теоретически владельцы модных домов могли спокойно ука¬
зать ему на дверь.
В другой раз, когда он опять пришел без приглашения на прием
некой миссис Томпсон, хозяйка потребовала предъявить пригласи¬
тельный билет. Браммелл долго обыскивал карманы и наконец из¬
влек пригласительный билет на другой прием, устраиваемый миссис
Джонсон. Когда рассерженная хозяйка указала ему на ошибку, он
холодно сказал: “Боже мой, какая незадача! Миссис Джонс... Томп¬
сон, я очень сожалею, но, видите ли, Джонсон и Томпсон, Томпсон
и Джонсон - звучит настолько похоже... Желаю Вам приятного ве¬
чера!” И, элегантно поклонившись, он неторопливо покинул комна¬
ту под шепот и смешки знакомых, оставив хозяйку весьма разгне¬
ванной18.
Подобное демонстративное поведение имело свои скрытые мо¬
тивы: на балу у миссис Томпсон должен был появиться принц Уэль¬
ский, с которым Браммелл был к тому времени в ссоре, и все знали
о нежелании принца встречаться с ним где-либо. Затягивая время в
поисках несуществующего билета, Браммелл тем самым увеличи¬
вал вероятность светского скандала. Одновременно ему удалось
публично унизить хозяйку, акцентируя ее простую “незапоминаю¬
щуюся” фамилию, указывающую на незнатное происхождение
(о чем свидетельствовало обращение “миссис”, а не “леди”).
В таких случаях налицо субверсия обычных форм поведения
гостя. Это своего рода искусно рассчитанная провокация, виртуозно
исполненная благодаря специфической холодной наглости, чрезвы¬
чайно типичной для дендистского стиля. Наглость как особая фор¬
ма поведения может иметь разный культурный смысл. Морис Блан-
шо в эссе “О наглости как виде изящных искусств” писал: “Наг¬
лость - отнюдь не бесполезное искусство. Это средство оставаться
верным себе и превосходить других во всех обстоятельствах, когда
другие оказываются в позиции превосходства. Это также волевое
желание отвергать общепринятое, привычные стереотипы”19. Мож¬
но привести пример другого вида наглости - вольное обращение, ос¬
корбления, вызывающие жесты, практикуемые шутами. Общество
санкционировало шутовское поведение как особый жанр, уместный
в определенных ситуациях, когда в карнавальной манере низверга¬
лись авторитеты и опрокидывались социальные иерархии.
В дендистском поведении присутствовал элемент шутовской ма¬
неры. Браммелл, по свидетельствам современников, “имел счастли¬
вый талант представлять самые обычные обстоятельства в комиче¬
233

ском свете и никогда не отказывался от возможности посмешить
друзей”20.
В традициях отечественной семиотики шутовские манеры по¬
рой именуют “антиповедением”21, однако применительно к денди
следует скорее говорить об особой культурной форме антипове¬
дения - розыгрышах, колких шутках в адрес конкретного лица.
По-английски это называется “cutting”, т.е. буквально “резкость”,
“язвительность” (сходный смысл просвечивает в русском выраже¬
нии “подколоть, подрезать кого-либо”). Холодные, наглые “под¬
колки” были в моде в дендистских кругах. Нередко жертвами по¬
добных сарказмов становились люди простого происхождения,
которые ошибочно считали, что стать “своими” среди денди до¬
вольно просто.
Однажды один из знакомых Браммелла, мистер Р., желая обра¬
тить на себя внимание знаменитого денди, устроил в его честь обед
и даже предоставил ему право позвать сотрапезников по собствен¬
ному вкусу. Браммелл пригласил своих друзей, они отлично отобе¬
дали, однако единственным поводом для недовольства денди стал
тот факт, что “мистер Р. осмелился сесть с нами за один стол и то¬
же пообедать!”22. Здрсь уже идет полное выворачивание наизнанку
роли хозяина: гость нагло узурпирует его права и третирует хозяи¬
на как прислугу.
Вполне возможно, что в таких историях мы также имеем дело с
перифразом известных эпизодов из биографии Алкивиада, когда он
позволял себе надменное отношение к заискивающим перед ним
людям. Так, например, он неприязненно относился к некоему Ани¬
ту, сыну Антемиона. “Тот любил Алкивиада и однажды, ожидая к
ужину несколько иностранных друзей, пригласил и его. Алкивиад
отказался от приглашения и, напившись допьяна с товарищами у се¬
бя дома, вторгся с толпой товарищей к Аниту; остановившись в две¬
рях мужской комнаты и увидев столы, на которых стояло очень
много золотой и серебряной посуды, приказал рабам взять полови¬
ну и нести к себе домой; совершив это, он удалился, не удостоив вой¬
ти. Некоторые из приглашенных, возмущенные, стали говорить о
том, как нагло и высокомерно вел себя Алкивиад. “Напротив, - ска¬
зал им Анит, - он был снисходительным и гуманным: ему никто не
мешал забрать все, а он нам часть оставил”23. Браммелл, безуслов¬
но, знал биографию Алкивиада - ведь Плутарха изучали в англий¬
ских колледжах, и Алкивиад был одним из самых популярных ан¬
тичных героев именно в XIX в. (Байрон так вообще ценил его боль¬
ше всех). Конечно, нельзя на сто процентов утверждать, что это со¬
знательный перифраз, но сходство моделей поведения лежит на по¬
верхности24.
В обоих случаях бросается в глаза наглость, но у Браммелла это
утонченная холодная наглость, а у Алкивиада прямая и брутальная,
не прикрытая иронической дендистской вежливостью. Алкивиад
234

берет посуду по праву сильного, и Анит признает за ним это право.
Он ведет себя как аристократ, желающий проучить плебея. Брам-
мелл же как будто имитирует эту аристократическую спесь, но уже
по-игровому, отстраненно, легко. “Денди - человек дерзающий, но
в дерзании знающий меру и умеющий вовремя остановиться”, - за¬
мечал Барбе д’Оревильи25.
Обоих щеголей роднит готовность нарушить общественные ус¬
ловности. В иных эпизодах Алкивиад, не стесняясь, сразу дает вы¬
ход своему темпераменту: “Алкивиад пришел к учителю и попросил
книгу Гомера. Когда тот ответил, что никаких сочинений Гомера у
него нет, он ударил его кулаком и вышел”26. Алкивиад готов оскор¬
бить человека и просто на спор, дабы показать, что ничто ему не по¬
меха: “Он дал пощечину Гиппонику, отцу Каллия, имевшему боль¬
шую славу и влияние, благодаря как богатству, так и происхожде¬
нию, - не в гневе и не из-за какой-либо ссоры, а просто для смеха,
уговорившись с приятелями”27.
Здесь оскорбление направлено уже не на плебея, а напротив, на
знатного гражданина по принципу “чем крупнее дичь, тем больше
триумф охотника”. И если смиренный Анит так и остался среди раз¬
грабленной посуды, то перед Гиппоником Алкивиад на следующий
день идет извиняться и проявляет гипертрофированное раскаяние:
“На другой день утром Алкивиад пришел к дому Гиппоника; посту¬
чавшись в дверь, он вошел и, сняв гиматий, отдался во власть хозя¬
ина, прося, чтобы тот наказал его плетью. Гиппоник простил его,
перестал гневаться и впоследствии отдал за него свою дочь Гиппа-
рету”28. Как видно, дерзость молодого человека все же уравновеши¬
вается раскаянием и в целом прочитывается в контексте аристокра¬
тического кода поведения: Гиппоник видит в нем “своего”.
Сравним эту историю с эскападой Браммелла, когда он решил
поиздеваться над известным ученым, членом Королевского общест¬
ва Снодграссом. Опять же на спор с приятелями он постучал в окно
ученого в три часа утра и, когда тот в панике высунулся в ночной ру¬
башке на мороз, решив, что в доме пожар, Браммелл вежливо спро¬
сил его: “Простите, сэр, Вас зовут Снодграсс?” Ученый опешил и
кивнул, после чего Браммелл задумчиво протянул: “Снодграсс,
Снодграсс - какое чудное имя, клянусь, в высшей степени чудное, ну
что же мистер Снодграсс, доброе утро!”29
Браммелловские шутки, пожалуй, более гуманны, чем выходки
Алкивиада (все же, если сравнивать чисто физический ущерб, заста¬
вить жертву высунуться на холод в три утра лучше, чем дать поще¬
чину). Они уязвляют скорее морально, превращая человека в посме¬
шище. В Англии существует целая культурная традиция таких шу¬
ток, которые называются “practical jokes” - розыгрыши. Классиче¬
ский пример розыгрыша - история с париком одного французского
маркиза-эмигранта. Браммелл с друзьями посыпали парик маркиза
вместо обычной пудры сахарной, так что он оказался “bien sucre”. За
235

завтраком на парик маркиза слетелось целое полчище мух. Бедняга
сначала отмахивался, затем стал энергично трясти головой, пытаясь
отогнать непрошенных пришельцев; сладкие липкие струйки потек¬
ли у него по лбу. Наконец, весь облепленный мухами, он, схватив¬
шись за голову, стремглав выбежал из комнаты. Браммелл, естест¬
венно, больше всех недоумевал, за что мухи невзлюбили несчастно¬
го маркиза30.
Если сопоставить розыгрыши (practical jokes) с уже рассмотрен¬
ными “подколками” (cuttings), то отличие будет вполне очевидно:
розыгрыши смешны именно как действие, перформанс, “практиче¬
ская шутка”, в то время как эффект “подколки” базируется на ост¬
роумной реплике. Шутка с мистером Снодграссом - розыгрыш, но,
благодаря пожеланию доброго утра, эта история уже тянет на уро¬
вень “подколки”. Кроме того, “подколка” часто направлена на разо¬
блачение завышенных социальных претензий, развенчание высоко¬
мерия или угодливости. Розыгрыш может быть просто чистым ис¬
кусством, смеха ради, как в случае с насахаренным париком. При
этом розыгрыш иногда бывает довольно грубым и даже физически
болезненным для жертвы.
Подобные розыгрыши были популярны в среде английских ще¬
голей - и предшественников, и современников Браммелла. Ими ув¬
лекался франт Джордж Селвин, которого Браммелл очень уважал.
Знаменитый драматург Р.Б. Шеридан, автор “Школы злословия”,
однажды подстроил такую “практическую шутку”. Его приятель
Тикелл погнался за ним по темному коридору, в котором на полу
были расставлены тарелки. Для себя Шеридан благоразумно оста¬
вил узкую тропинку среди тарелок, а Тикелл бежал, не разбирая до¬
роги, несколько раз спотыкался, падал, разбивая тарелки, и в ре¬
зультате сильно порезался осколками. Потом, когда он лежал и по¬
правлялся, его навестил лорд Таунсхенд и после формальных собо¬
лезнований таки не удержался и сказал по поводу хитрости Шерида¬
на. “Да, но как замечательно все было подстроено!”31 - восхитился
красотой розыгрыша как эстет, невзирая на страдания друга32.
Браммелл, хотя и любил всяческие розыгрыши, “специализиро¬
вался” как денди на колких замечаниях по поводу нарядов, посколь¬
ку он в качестве общепризнанного арбитра элегантности пользо¬
вался привилегией публично критиковать костюмы окружающих.
Такова история с герцогиней Ратландской: как-то раз на балу ему не
понравился фасон ее платья, причем особенно неудачным он счел
вид сзади. Бедной герцогине было приказано покинуть бальную за¬
лу, причем пятясь, дабы лишний раз не оскорблять взор утонченно¬
го циника-эстета. В подобных остротах проявлялась присущая
Браммеллу особая дендистская дерзость: “Его слова распинали, а
дерзость была слишком необъятна, чтобы уместиться в эпиграм¬
мах. Выразив колкими словами, он затем переносил ее на все свои
действия, манеры, жесты, самый звук своего голоса. Наконец, он
236

применял ее с тем неоспоримым превосходством, которое одно де¬
лает ее терпимой среди людей порядочных; ибо дерзость граничит с
грубостью, подобно тому, как возвышенное граничит со смешным,
и, утратив тонкость выражения, она гибнет”33.
Гостеприимство было обязательным ритуалом в светской жиз¬
ни денди. Денди был постоянным посетителем балрв и приемов и
нередко сам принимал у себя гостей. Каковы же специфические
дендистские особенности гостеприимства?
На фоне дендистских субверсий в амплуа как гостя, так и хозяи¬
на возникает вопрос: можно ли вообще говорить о гостеприимстве
применительно к денди? Обратимся к философским размышлениям
о гостеприимстве Жака Деррида. Деррида выделяет особую “апо¬
рию” гостеприимства. С одной стороны, существует безусловный
Закон гостеприимства, согласно которому надо принимать в свой
дом любого гостя и предоставлять ему все, что имеешь, ни о чем ни
спрашивая и ничего не требуя взамен34.
С другой стороны, “категорический императив гостеприимства”
реализуется в условных, частных законах, представляющих беско¬
нечное эмпирическое многообразие конкретных форм. И собствен¬
но “апория” заключается в том, что между двумя полюсами антино¬
мии отсутствует симметрия - взамен действует особая иерархия,
ставящая основной Закон над частными законами35.
Однако безусловный Закон гостеприимства требует условных,
локальных законов, ибо без них он останется абстрактной утопией,
иллюзорным пожеланием и даже может обратиться в свою проти¬
воположность36. И более того, главный Закон допускает и противо¬
речащие и угрожающие ему формы, полностью его опровергаю¬
щие - множественность разнообразных вариантов лишь подтвер¬
ждает и оттеняет его единственность и совершенство37.
Для дендистских субверсий, таким образом, появляется метафи¬
зическое пространство, легитимирующее саму возможность беско¬
нечных вариантов “подколок”, “наглости” и прочих шуточек. Ведь
дендистские приемы субверсии гостеприимства относятся как раз к
подобным способам подрыва основного Закона, диалектически не¬
обходимым для его осуществления: “Это искажение Закона сущест¬
венно, необходимо и неустранимо. Такой ценой покупается способ¬
ность к совершенствованию Закона. И отсюда историчность от¬
дельных вариантов”38. Временная развертка конкретных форм и
субверсий гостеприимства обеспечивает историзм частных законов,
и дискурс дендизма, безусловно, во многом объясняется спецификой
исторического момента.
Каковы же были причины необычайной терпимости в обществе
по отношению к дендистским скандальным выходкам? Очевидно, в
Англии в период Регентства аристократия, напуганная событиями во
Франции, демонстрировала особое почтительно-мазохистское отно¬
шение к выходцам из простых семей, вращающимся в светских кру¬
237

гах и обладающим, как Браммелл, высоким уровнем самооценки. Та¬
ким выдающимся индивидам общество позволяло играть роль дикта-
торов-садистов, все пересказывали друг другу последние дендистские
колкости, все спрашивали: “Вы слышали о последней выходке Брам-
мелла?”. Так складывался замкнутый круг садомазохистских отноше¬
ний, когда люди порой невольно сами провоцировали Браммелла на
резкие ответы, спрашивая его мнение по поводу собственной одежды,
сразу ставя себя тем самым в заведомо уязвимое положение.
Социальное происхождение самого Браммелла было довольно
скромным, но благодаря учебе в Итоне он с юности был вхож в ари¬
стократические круги. В высшее общество в то время стремились
попасть многие весьма состоятельные дельцы, буржуазные банки¬
ры - это способствовало престижности. Однако именно по отноше¬
нию к ним знать была настроена отрицательно, считая их выскочка¬
ми, пошлыми и вульгарными людьми39. Устав элитарного клуба
“Олмакс” был составлен специально так, чтобы отсеять нуворишей.
Подавляющее большинство жертв Браммелла относилось как раз к
категории богатых парвеню, которые всеми силами пытались заво¬
евать его дружбу. Они-то в первую очередь и становились жертва¬
ми иронических высказываний и розыгрышей.
В некоторых случаях объект дендистского сарказма более мате¬
риален, нежели социальные претензии нувориша: в одной известной
истории речь идет о шампанском. Браммелл обедал в доме, где по¬
давали плохое шампанское. Он дождался паузы в разговоре, поднял
бокал и громко приказал лакею: “Джон, плесни мне еще этого сид¬
ра”40. Публичное осуждение шампанского, разумеется, воспринима¬
ется как оскорбление хозяина дома, однако гурманская репутация
Браммелла служит ему защитой.
Порой, однако, денди использовал свой авторитет для собствен¬
ной коммерческой выгоды. Один раз он аналогичным образом в
лавке торговца табаком раскритиковал лучший сорт табака, из-за
чего продавец был вынужден резко сбавить цену. Тогда Браммелл
почти сразу купил большую партию этого сорта по бросовой цене,
после чего торговец немедленно поднял цену, ссылаясь на его по¬
купку в качестве рекламы своему товару41.
Точно так же он мог успешно использовать в своих интересах
гостеприимство. Как-то раз, когда Браммелл служил в армии, он
умудрился опоздать на парад, в котором принимал участие его полк,
и командующий был в ярости. Но Браммелл быстро нашел выход из
положения: он тут же сказал генералу, что герцог Ратландский при¬
глашает его на обед. Генерал смягчился, конфликт был потушен.
Но Браммеллу пришлось при первой возможности срочно мчаться к
герцогу, чтобы предупредить его о нежданном госте - ведь спаси¬
тельная идея с приглашением была чистой импровизацией42.
В этом примере гостеприимство пускается в ход как разменная
монета: приглашение на обед в обмен на послабление в службе. По¬
238

добные игры обмена наиболее типичны для прагматического бур¬
жуазного стиля отношений: все символические ценности, включая
престижные знакомства с аристократическими семьями, легко при¬
обретают меновую стоимость, потенциально способствуя социаль¬
ному возвышению. В отдельных случаях этот символический капи¬
тал может функционировать даже в качестве платежного средства.
Браммелл нередко использовал собственную репутацию, чтобы
уклониться от уплаты долгов. Приветственный взгляд красавца ко¬
тировался столь высоко, что Браммелл мог позволить себе такие
шутки: однажды один из его кредиторов напомнил ему про долг, на
что денди ответил, что долг давно уплачен. “Но когда? - Когда, сидя
у окна клуба Уайте, я кивнул Вам и сказал: Как поживаете, Джим¬
ми?” Быть замеченным Браммеллом составляло такую честь, что за¬
икаться об оплате долга после этого было попросту бестактно.
Однако полностью понять весь смысл этого эпизода невозмож¬
но, не зная, какова была роль клуба “White’s” в ту эпоху. Это был
один из старейших закрытых торийских клубов, стать членом кото¬
рого можно было только по рекомендации самых влиятельных лор¬
дов. В клубе устраивали балы, играли в карты и бились об заклад по
любому поводу. Члены клуба придавали огромное значение эле¬
гантным костюмам, и в этом отношении лидерство Браммелла бы¬
ло бесспорным.
Клуб располагался на Сейнт-Джеймс стрит, а в 1811 г. в фасаде
здания был сделан эркер, и позиция у эркерного окна предоставляла
великолепные возможности для обзора улицы. Именно у этого окна
любил сидеть Джордж Браммелл, наблюдая прохожих и отпуская яз¬
вительные замечания по поводу их костюмов. Вокруг него собира¬
лась компания приятелей, на ходу подхватывающих любую его реп¬
лику, чтобы затем пересказать светским знакомым. Но на самом де¬
ле круг участников этой визуальной игры был еще шире. Зная о том,
что в определенные часы Браммелл занимает позицию у клубного
окна, многие лондонские щеголи специально шли прогуляться имен¬
но по Сейнт-Джеймс стрит, чтобы представить свой костюм на суд
всеми признанного арбитра, а потом окольными путями разузнать
его мнение. Тем самым они как бы удостаивались аудиенции некоро¬
нованного короля моды, что само по себе, даже в случае безжалост¬
ной критики, содержало момент престижной сопричастности.
Другой занятный аспект ситуации заключался в том, что Брам¬
мелл, благодаря структуре эркерного окна, был сам прекрасно ви¬
ден с улицы. Он смотрел - но и на него смотрели. Он был, говоря
словами Шекспира, “the observed of all observers”43. Все проходящие
мимо в неспешном ритме могли разглядеть детали его туалета и све¬
рить свой наряд с образцом, оценить последние новации в костюме
первого денди. И Браммелл, разумеется, тоже это учитывал, созна¬
тельно “подставляясь” изучающим взглядам, с профессиональным
удовольствием играя роль модели.
239

Остроумный и остроглазый Браммелл, сидящий в пол-оборота
возле клубного окна, наверное, также мог восприниматься с улицы
как подобие манекена в витрине, хотя в начале XIX в. манекенов в
современном смысле еще не было. (Они появились несколько поз¬
же, когда возникли большие универсальные магазины - grand maga-
sins, а в период Регенства источником информации о моде служили
картинки в журналах или рисунки с костюмов знатных особ.)
Один из сильнейших импульсов в визуальных играх - желание
быть замеченным, желание удостоиться небезразличного взгляда.
Для щеголей это было особенно важно: один денди признавался,
что выходит в Хайд-парк посмотреть на прогуливающихся дам, но
“прежде всего чтобы показать себя, чтобы вызвать восхищение”44.
О взгляде Браммелла ходили легенды. Знавшие Браммелла все¬
гда отмечали, что он обладал особенным взором: “Пристальный
взгляд небольших серых глаз, который мгновенно засекал и оцени¬
вал все особенности внешности, костюма и манер собеседника, сра¬
зу обнаруживая недостатки”. Уильям Хэзлитт назвал его взгляд
“тонким и различающим”45. Однако порой этот взгляд мог служить
орудием “подколки”, и в этом случае он приобретал особые свойст¬
ва: “спокойный, рассеянный взор, как бы бессознательно блуждаю¬
щий вокруг намеченной жертвы; ни на ком не задерживающийся и
не поддающийся перехвату, этот взгляд не устремлен ни в простран¬
ство, ни на кого в отдельности. Сосредоточенный, хотя и не отвле¬
ченный, такой взгляд, возможно, извиняет Вас в глазах лица, над ко¬
торым Вы подшутили, но все же препятствует дальнейшему конта¬
кту”46. Так описывает взгляд своего героя-денди романист Листер.
Если же речь шла уже не только об иронической “подколке”, но
об открытом противостоянии, с помощью взглядов денди могли уст¬
роить настоящую оптическую дуэль. Таков был поединок взглядов,
когда Браммелл столкнулся в театральном фойе с принцем Уэль¬
ским уже после их ссоры. Толпа зажала обоих, он обернулся и уви¬
дел, что в футе от него стоит принц. “Браммелл нисколько не изме¬
нился в лице, не шевельнул головой, они поглядели друг другу в
зрачки; у принца был явно изумленный и разгневанный вид. Брам¬
мелл, однако, не опустил глаз под взглядом принца и не выказал ни
малейшего смущения. Он спокойно отступал, шаг за шагом, не спу¬
ская ни на мгновение глаз с принца, пока их не разделила толпа...
Невозможно описать впечатление, произведенное этой сценой на
окружающих. В его манерах не было ничего надменного или оскор¬
бительного: отступая, не повернувшись спиной к принцу, он выка¬
зал почтение к его сану, однако не извинился за вынужденную не¬
ловкость. Его обращение с принцем, как мужчина с мужчиной, бы¬
ло бескомпромиссным и враждебным”47.
Особого разговора заслуживают дендистские оптические при¬
боры. Денди культивировали прищуренный взгляд, близорукость
считалась модным недостатком, и оттого монокль и лорнет были
240

необходимыми аксессуарами. Пойти в оперу без хорошего бинок¬
ля было недопустимо, и в Париже был популярен оптик Шевалье,
продававший театральные бинокли с 32-кратным увеличением.
Лорнет использовали и в романтических целях, чтобы завязать от¬
ношения с дамой: “Допустим, Вы желаете засвидетельствовать да¬
ме свое восхищение ее прелестями... Когда Вы берете свой лорнет,
дама понимает, что произвела на Вас благоприятное впечатление.
Она обращает на Вас внимание. Тогда Вы делаете ей знак глазами,
что придает Вам интригующий вид. Скажут, что благодаря лорне¬
ту Вы оценили каждую деталь и внимательно разглядели силуэт
под одеждой”48.
Рассматривать публику сквозь лорнет или монокль было излюб¬
ленной привычкой каждого уважающего себя денди. Леди Морган
описывает поведение в салоне английского денди: “Я была в гостях
у княгини Волконской, когда один из этих новомодных щеголей, не¬
давно появившихся в Париже, возник в дверях, гордо выступая в
своем наряде и высокомерно оглядывая публику в монокль. Меня
представили ему, он приблизился и, зевнув, пробормотал какую-ту
дежурную фразу, ответа на которую он, впрочем не стал дожидать¬
ся, повернув сразу к более интересовавшему его лицу”49. Наглость
бесцеремонного взгляда, вооруженного моноклем, здесь сочетается
с пренебрежительными манерами - в очередной раз приходится фи¬
ксировать, как роль вежливого гостя трещит по швам, стоит только
на сцене появиться денди.
Специально стоит отметить особую игрушку, популярную среди
денди, - монокль, вмонтированный в рукоятку трости. Усовершен¬
ствованная таким образом трость применялась на прогулках и, безу¬
словно, воспринималась как фаллический символ и жезл дендист-
ской власти. На портрете Б. Дизраэли работы Д. Маклиса изобра¬
жена подобная трость (см. рис. на стр. 226).
Современные франты, предпочитающие иные технические иг¬
рушки, все же продолжают пожинать плоды неоклассического мо¬
мента в моде. И хотя пышная риторика сейчас, возможно, вызовет
лишь ироническую улыбку, дендистский стиль постоянно возникает
в коллекциях ведущих дизайнеров, а мужской магазин “Printemps” в
Париже носит имя “Браммелл”, хотя большинство покупателей
вряд ли подозревает, откуда такое название.
1 Д’ Оревилъи Б. О дендизме и Джордже Браммелле. М., 2000. С. 72.
2 Там же. С. 79-80.
3 МерсьеЛ.-С. Картины Парижа. М., 1995.
4 Цит. по: Cole Н. Beau Brummell. London; Toronto, 1977. P. 82.
5 Подробнее см.: Dictionnaire raieonne de la politesse et du savoir-vivre/Ed.
A. Montandon 1995. P. 279, 847-855.
6 Подобный стиль кажущейся небрежности в ведении дел практиковал пре¬
мьер-министр лорд Мельбурн: “Когда он принимал делегацию, он даже не
241

старался придать этому торжественность. Достойные представители мыло¬
варов или Общества борьбы со смертной казнью бывали смущены и обеску¬
ражены, когда в середине речи премьер-министр вдруг с увлечением начинал
продувать перо или внезапно отпускал неуместную шутку. Ну как могли они
поверить, что он всю прошедшую ночь тщательно разбирался в тонкостях
дела?” (СтрэчиЛ. Королева Виктория. Ростов-на Дону, 1999. С. 73).
7 Д’Оревильи Б. Указ. соч. С. 91.
8 Там же. С. 75.
9 Булъвер-Литтон Э. Последние дни Помпей. Пелэм, или приключения
джентльмена. М., 1988. С. 312.
10 Bulwer-Lytton Е. Godolphin. L., n.d. Р. 120.
11 Bulwer-Lytton Е. Ibid. Р. 80.
12 Сю Э. Парижские тайны. М., 1989. Т. 1. С. 244.
13 Там же. С. 242-244.
14 Д’ Оревилъи Б. Указ, соч С. 75.
15 Там же. С. 76.
16 Jesse W. The Life of George Brummell / Esq., Commonly Called B. Brummell: In 2
vol. L. 1844. Vol. I. P. 84-85.
17 Ibid. Vol. I. P. 44.
18 Ibid. Vol. I. P. 106-107.
19 Blanchot M. De l’insolence consid6ree comme un des beaux-arts. P., 1943. P. 349.
™ Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 116.
21 Успенский Б.А. Антиповедение в культуре Древней Руси // Успенский Б.А.
Избранные труды.М.,Тнозис, 1994. С. 320-333.
22 Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 108-109.
23 Плутарх. Избранные жизнеописания. M., 1987. Т. 1. С. 355.
24 Об античных источниках поведения российских дворян писал Ю.М. Лотман в
статье ‘‘Декабрист в повседневной жизни”: Лотман Ю.М. Избранные статьи.
Таллинн, 1992. Т. 1. С. 307.
25 Д’ Оревилъи Б. Указ. соч. С. 111-112.
26 Плутарх. Указ. соч. С. 356.
27 Там же. С. 357.
28 Там же. С. 357.
29 Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 115-116.
Ы Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 114-115.
31 Ibid. Vol. I. P. 113-114.
32 Традиция розыгрышей и “практических шуток” продолжается в Англии и
в XX в. В “Автобиографии” Бертрана Расселла приводится эпизод, когда
его бабушка “гостила в Нэуртском замке одновременно с Бёрн-Джонсом,
чей кисет напоминал по форме черепаху. А в замке жила и настоящая че¬
репаха, и в один прекрасный день она забрела в библиотеку. Это навело
молодое поколение на мысль подшутить над старшими. Кисет Берн-Джон¬
са был водворен в гостиной рядом с камином, куда после обеда перешли
дамы, которые стали возмущаться тем, что от черепахи теперь нет покоя
и в гостиной. Одна из них подняла кисет с пола и тут же закричала, что че¬
репаха “размягчилась”! Лорд Карлейль тотчас принес из библиотеки соот¬
ветствующий том энциклопедии и сделал вид, будто зачитывает то место,
где говорится, что от сильного жара с черепахами такое случается. Бабуш¬
ка проявила живейший интерес к этому естественно-историческому явле¬
нию и при случае охотно его вспоминала; а много лет спустя в пылу спора
по поводу гомруля леди Карлейль, по столь ей свойственной сердечной до¬
броте, выложила матери всю правду о тогдашнем розыгрыше. Но бабуш¬
ка отрезала: “Можешь думать обо мне что угодно, но я не дура и не верю
242

тебе!” Расселл Б. Автобиография // Иностранная литература. 2000. № 12.
С. 116.
33 Д*Оревильи Б. Указ. соч. С. 124-125.
34 “La loi de l’hospitalit6, la loi inconditionelle de l’hospitalit6 illimit6e (donner I’ar-
rivant tout son chez-soi et son soi, lui donner son propre, notre propre, sans lui
demander ni son nom, ni contrepartie, ni de remplir la moindre condition)”
(Derrida J. De l’hospitalit6. P., 1997 (Anne Dufourmantelle invite Jacques Derrida к
r6pondre sur l’hospitalite). P. 73.
35 “...Les deux termes antagonistes de cette antinomie ne sont pas symetriques. И у a \k
une 6trange ЫёгагсЫе. La loi est au-dessus des lois” (Ibid).
36 “La loi inconditionelle de l’hospitalit6 a besoin des lois, elle les requiert. Cette exi¬
gence est constitutive... La loi ne serait pas effectivement inconditionelle, si elle ne
devait pas devenir effective, conc^te, d6terminee, si tel n’etait pas son etre comme
devoir-etre. Elle risquerait d’etre abstraite, utopique, illusoire, et done se retoumer en
son contraire” (Ibid. P. 75).
37 “Pour etre ce qu’elle est, la loi a ainsi besoin des lois qui pourtant la nient, la mena-
cent en tout cas, parfois la corrompent ou la pervertissent. Et doivent toujours pou-
voir le faire” (Ibid).
38 “Car cette pervertibilit6 est essentielle, irr6ductible, necessaire aussi. La perfectibilite
des lois est к ce prix. Et done leur historicity (Ibid.).
39 Точный анализ социальных аспектов дендизма см.: Домны Стантон:
Stanton D. The Aristocrat As Art. Columbia U.P., 1980.
40 Jesse W. Op.cit. Vol. I. P. 108.
41 Ibid. P. 102.
42 Ibid. P. 92.
43 Shakespeare W. The Complete Works. L., P. 1146. Hamlet, Prince of Denmark.
Act III, scene 2.
44 The Exclusives. N.Y. 1830. Vol. 1. P. 62-63 (цит. no: Moers E. The dandy. N.Y.,
1960. P. 65).
45 Hazlitt W. Brummelliana. The Complete Works in 22 Volumes / Ed. P. Howe. N.Y.,
1934. Vol. 20. P. 153.
46 Цитата из романа T. Листера “Грэнби” взята из воспоминаний У. Джессе:
Jesse W. Op. cit. Vol. I. P. 104.
47 Цит. no: Moers E. Op. cit. P. 19.
48 Deriege F. Physiologie du lion. P., 1841. P. 10-11.
49 Lady Morgan. France in 1829-1830. L., 1831. P. 12-13.

Светлана Оболенская
“КОСМОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПАТРИОТИЗМ”
ТЕОДОРА ФОНТАНЕ
Известный немецкий писатель Теодор Фонтане (1819-1898) -
одна из самых привлекательных фигур в литературном мире Герма¬
нии конца XIX в. Русский читатель знает о нем очень мало: романы
его переводились на русский язык редко, специально о творчестве
Фонтане у нас не написано ничего, а личность писателя, весьма ин¬
тересная и примечательная в контексте проблем личности и обще¬
ства, личности в обществе и роли интеллигенции в обществе (тема
очень актуальная в России), русским читателям совершенно неиз¬
вестна. Поэтому кажется не бесполезным представить Фонтане, ка¬
ким он представлял себя сам и каким был в представлении общест¬
ва бисмарковской эпохи в Германии. В данной статье сосредоточим
внимание главным образом на соотношении космополитических и
патриотических черт в его характере и его жизни в связи с метамор¬
фозами германской нациднальной идеи в XIX в.
* * *
Автор около двух десятков романов, ряда рассказов, нескольких
поэтических сборников, множества публицистических статей, лите¬
ратурных и театральных рецензий, Теодор Фонтане вошел в миро¬
вую литературу главным образом благодаря своему замечательно¬
му роману “Effi Briest” (переведенному на русский язык - “Эффи
Брист”). Достаточно сказать, что великий немецкий писатель Томас
Манн, посвятивший Фонтане несколько статей и в переписке не раз
высказывавший самые восторженные отзывы о нем, назвал “Эффи
Брист” в числе десяти (а может быть, оговорился он, даже пяти)
лучших, с его точки зрения, романов в мировой литературе.
Отметим главные вехи жизни и творчества Фонтане. Теодор
Фонтане (он произносил свою фамилию на французский лад, но с
ударением на первом слоге - Fontan) родился в 1819 г. в Нойруппи-
не, крошечной столице расположенного в Бранденбургской марке
графства Руппин, в семье аптекаря Луи Анри Фонтане; мать писате¬
ля Эмилия Лабри была дочерью торговца шелком. Отец купил в
Нойруппине аптеку и переселился сюда из Берлина. Оба они были
французского происхождения, их предки оказались среди гугенотов,
изгнанных из Франции и бежавших в созданное в 1701 г. королевст¬
во Пруссию. Дед писателя Пьер Бартелеми Фонтане долгие годы
был при дворе Гогенцоллернов французским учителем принцев и
умер в Берлине верным слугой прусского короля; он писал свою фа¬
милию на французский лад - Fontanes - и только с началом нового,
XIX в. стал опускать последнюю букву1. Однако происхождение
244

Фонтане не было чисто французским: среди тридцати двух извест¬
ных исследователям предков писателя тринадцать были француза¬
ми, девятнадцать - немцами2.
Получив первоначальное образование дома, а потом в гимна¬
зии и в ремесленной школе в Берлине, он начал работать помощ¬
ником аптекаря, затем, сдав экзамен на фармацевта, стал аптека¬
рем, мечтал купить собственную аптеку, но не смог этого сделать
по недостатку средств и служил в аптеках Лейпцига, Дрездена и
Берлина.
С юных лет испытывая влечение к литературе, двадцатилет¬
ним молодым человеком Фонтане начал публиковать собствен¬
ные стихи, переводы, занимался журналистикой, в 40-х годах во¬
шел в берлинское объединение поэтов ‘Туннель через Шпрее”.
Долгие годы в нем боролись желание, отдав себя литературному
творчеству, стать независимым писателем, и необходимость зара¬
батывать деньги иным путем, чтобы содержать семью. Это во
многом определило и странные, на первый взгляд, колебания в
его общественно-политической позиции. Поклонник Г. Гервега в
40-х годах, разделявший “предмартовские” настроения герман¬
ских либералов, он с энтузиазмом воспринял революцию 1848 г. в
Германии, а после ее окончания, в эпоху контрреволюционного
правительства О. Мантейфеля, чей полицейский режим был ему
отвратителен, Фонтане, по его собственному выражению, “про¬
дался реакции за тридцать сребреников ежемесячно”3, стал сот¬
рудником “Литературного бюро” прусского министерства внут¬
ренних дел, затем чиновником прусского правительства на разных
должностях, связанных с прессой; в 50-60-х годах работал литера¬
турным агентом в Лондоне и сотрудничал в консервативной газе¬
те “Kreuz-Zeitung”, был военным корреспондентом во время войн
Пруссии против Дании в 1864 г., против Австрии в 1866 г. и про¬
тив Франции в 1870 г. (он также написал книги, содержавшие во¬
енно-историческое описание этих войн).
В последний раз Фонтане находился на государственной службе
несколько месяцев в 1876 г., получив место секретаря Академии ху¬
дожеств в Берлине. Он покинул это место, поняв, что совершенно
не годится для какой бы то ни было административной деятельно¬
сти, и принял решение отныне жить литературным трудом.
В 1878 г., когда Фонтане было уже 59 лет, он опубликовал свой
первый роман “Vor dem Sturm” (“Перед бурей”), ознаменовавший
начало главной части его творчества. Пика мастерства он достиг в
возрасте 76 лет - упоминавшийся уже роман “Эффи Брист” увидел
свет в 1895 г. Последним, что написал Фонтане, была вторая часть
его автобиографического сочинения - “Von 20 bis 30” (“От 20 до
30”); первая часть - “Die Kinderjahre” (“Детские годы”) была опубли¬
кована в 1894 г. Он умер в 1898 г., после его смерти увидели свет еще
два его романа.
245

* * *
Годы зрелого творчества Фонтане и завершения становления
его личности пришлись на ту эпоху в истории Германии, которую
условно можно назвать бисмарковской. Завершилось объединение
Германии, осуществленное под эгидой Пруссии и под руководством
первого рейхсканцлера Отто фон Бисмарка. Франко-прусская вой¬
на 1870-1871 гг., преодоление последних препятствий и провозгла¬
шение Германской империи в марте 1871 г. происходили в обстанов¬
ке национального воодушевления, обнаруживавшего порой черты
националистической истерии.
Национализм как великое общественное движение, определяв¬
шее судьбы многих народов и многих европейских государств в
XIX в., ассоциировался в этом столетии, особенно в первой его по¬
ловине, с эмансипацией и прогрессом. Что касается Германии, то
понятия “национальная литература”, “национальное сознание”, “на¬
циональный характер” вошли в обиход немецких интеллектуалов
еще с середины XVIII в.4 Х.-У. Велер называет этот ранний герман¬
ский национализм “эзотерическим феноменом”, “элитарным нацио¬
нализмом”5. Это была идея “внутреннего” отечества немцев, идея
Kultumation, если воспользоваться введенным Ф. Майнеке понятием,
обозначающим народ, воспринимающий себя как нечто целое, объ¬
единенный общим языком и общей культурной традицией (и точно
так же воспринимаемый другими народами). Этот ранний национа¬
лизм имел универсалистские, космополитические корни. В XVIII в.
патриотизм как понятие - это гражданская добродетель, свойствен¬
ная именно гражданину мира. И патриотизм, и космополитизм пони¬
мались как выражение просвещенного гражданского сознания, ро¬
жденного общностью граждан города или страны6.
Как особая система идей и как общественное движение нацио¬
нализм в Германии сформировался в эпоху Великой французской
революции и наполеоновских войн, это была реакция на француз¬
ское влияние в Европе, проявлявшееся в конце XVIII в. в господстве
идей французского Просвещения, но главное - реакция на импер¬
ские тенденции Наполеона, а затем на наполеоновские завоевания.
В годы борьбы против Наполеона в разрозненных германских
землях рождается общегерманское движение, в основе которого ле¬
жало стремление к национальному единству. Размышления о Фран¬
цузской революции внесли в него и другую струю: оно выражало и
стремление к гражданской свободе. Как и в других европейских
странах, национализм развивался здесь одновременно с либерализ¬
мом как системой идей и как общественно-политическим движени¬
ем. Либеральные идеалы - вера в прогресс, в торжество свободы,
мира, равенства и основная либеральная идея - свобода человека в
экономической и всякой иной деятельности - были восприняты как
национальные идеалы, а национальное единство осмысливалось как
необходимое условие свободы. Но германский национализм имел
246

особый оттенок - он был направлен против французского врага и
предполагал борьбу с ним.
В национальном движении 20-40-х годов национальная идея, ро¬
дившаяся как идея языковой и культурной общности, трансформи¬
ровавшаяся в идею образования единого национального государст¬
ва, укрепилась и развилась и подразумевала теперь демократиче¬
скую программу объединения свободных граждан германских зе¬
мель. Революция 1848-1849 гг. стала ее практическим испытанием,
и она этого испытания не выдержала. Осуществить объединение
германских земель не удалось. Обнаружилось трагическое несовпа¬
дение национальной идеи с реальным положением и соотношением
сил в стране, где вовсе не всюду “звучала немецкая речь”7. Нацио¬
нальные требования венгров, чехов, поляков, живших в германских
землях, подчас противоречившие друг другу, конфликт в Шлезвиге
и Гольштейне, где столкнулись национальные притязания немцев и
датчан - все это ставило под вопрос идею единого национального
государства, исторического единства германских земель.
Но национальное чувство, сложившееся в массовой психологии
еще накануне революции 1848-1849 гг. и активизировавшееся во
время революции, стало основой тех настроений, которые позволи¬
ли Бисмарку в 60-х годах еще раз трансформировать германскую
национальную идею и использовать ее для завершения объединения
Германии путем “революции сверху”. Последним ее этапом стала
франко-прусская война 1870-1871 гг. Она началась для Германии
как отражение нападения, и в этой ситуации возродился на новом
уровне антифранцузский аспект национальной идеи. Не без участия
Бисмарка в стране развернулась националистическая агитация. Гер¬
манская национальная идея, утрачивая либеральный характер, ста¬
новилась основой шовинистической идеологии, в которой особое
значение приобрел заложенный в ней “образ врага”.
На фоне нескончаемых размышлений об испорченности фран¬
цузов и об ужасных свойствах их национального характера, которы¬
ми была наводнена публицистика и пропагандистская литература в
1870-1871 гг., совершенно удивительным образом прозвучал спо¬
койный и не особенно громкий голос Теодора Фонтане, рассказав¬
шего о своем пребывании в плену у французов и о посещении анне¬
ксированных областей.
Обстоятельства были таковы. В сентябре 1870 г. Фонтане полу¬
чил от берлинского издателя Р. Деккера предложение отправиться
вслед за прусскими войсками во Францию, с тем чтобы по непосред¬
ственным впечатлениям написать историю франко-прусской войны.
Фонтане принял предложение. В октябре он уже был во француз¬
ском городе Туле, несколько дней назад взятом прусской армией, и
решил посетить родину Жанны д’Арк - местечко Домреми в 40 км
от Туля; это была “нейтральная территория”. Он осматривал дом
Жанны, а затем перед памятником Орлеанской девы был задержан
247

французскими франтирерами, принявшими его за шпиона, переоде¬
того прусского офицера, и отправлен в тюрьму. Началось “путеше¬
ствие” по французским префектурам и тюрьмам; положение было
весьма опасным, и в какой-то момент писателю даже грозил рас¬
стрел. Он впоследствии описал свои ночные размышления, когда
просил Бога помочь ему достойно встретить смерть. Однако Фонта¬
не все же удалось доказать свою невиновность, и в конце концов он
был интернирован и препровожден на остров Олерон. Только через
два месяца по ходатайству Бисмарка через американского посла в
Париже Фонтане удалось освободить, и в декабре 1870 г. он вернул¬
ся в Берлин.
Тогда же в газете “Vossische Zeitung” началось продолжавшееся
до весны 1871 г. печатание очерков Фонтане под названием
“Kriegsgefangen. Erlebtes 1870” (“В плену. Пережитое в 1870 г.”); в
1871 г. они были дополнены материалом о посещении оккупирован¬
ных Эльзаса и Лотарингии и вышли отдельной книгой8.
В тюрьме среди узников Фонтане встретил немало французов.
5 октября 1870 г. он писал жене из заключения: “Какие дни! В часах
сконцентрированы переживания целых лет; все время новые карти¬
ны, новые люди, долгие записи и беседы, и все на французском язы¬
ке; в эти три недели я ббльше выучил французский, нежели мог бы
выучить его за год”9.
В первой же фразе очерков о пребывании в плену, вышедших,
напомним, в самый разгар войны, говорилось: “Мой долг состоит в
том, чтобы сказать, что впечатления у меня были самые приятные,
и я не могу себе представить другую нацию, которая через случайно
выбранных своих представителей могла бы произвести более благо¬
приятное впечатление”10.
Фонтане так описывал своих товарищей по заключению в крепо¬
сти Безансона: “Все они были любезны, внимательны, предупреди¬
тельны, благодарны за любую маленькую услугу; их никогда не оби¬
жали возражения; им не свойственна зависть. В этом мы можем мно¬
гому у них поучиться. Мне открылось неисчерпаемое богатство доб¬
родушия, легкого характера, веселого настроения... Ни следа нацио¬
нального раздражения, хотя все они, без исключения, были полны
живейшего патриотического чувства”11. Задевая “истинно герман¬
ские” чувства, Фонтане заметил, что по уровню образованности
французы ничуть не уступают немцам. Хрестоматийной стала произ¬
несенная фельдмаршалом Мольтке фраза о том, что в войне победил
немецкий школьный учитель. Фонтане со спокойным юмором заме¬
тил: «Мы думаем, что владеем чем-то вроде “школьной монополии”;
среди немцев есть люди, которые полагают, что по ту сторону гер¬
манской границы не умеют ни читать, ни писать... Я со своей сторо¬
ны всегда находил, что жители других цивилизованных стран, особен¬
но западных, читают не хуже, а пишут гораздо лучше, чем мы. Так
обстоит дело в Англии, Шотландии, Дании, а также и во Франции»12.
248

Что касается вопроса об Эльзасе и Лотарингии, Фонтане считал
присоединение этих земель к Германии исторически оправданным,
однако писал, что нигде не встречал большего отсутствия “немецко-
сти” (Deutschtum), настойчиво повторял, что здесь во всех слоях на¬
селения живет французский дух. “Они хотят быть французами” - го¬
ворил он о крестьянах, которые смотрят через непонятную им гра¬
ницу на свою французскую родину, и страсбургских детях, игра¬
ющих во французские игры. А то, как обходятся с жителями этих
мест прусские чиновники и военные, лишь усиливает их антигер¬
манские настроения. Нельзя требовать от жителей этих земель ни
повиновения, ни привязанности, заявлял писатель, подчеркивая, что
немцам здесь потребуется долгая и тяжелая работа, исполненная
терпения и такта13.
Читатели были шокированы. Даже старший сын Фонтане Ге¬
орг, офицер прусской армии, с которым он встретился во время вой¬
ны во Франции, написал ему 2 февраля 1871 г.: “Я должен, дорогой
отец, от себя и от всех нас сделать тебе маленький упрек. Ты...
слишком уж расхваливаешь французов”14. И это было, конечно, са¬
мое мягкое, что довелось услышать писателю. Фонтане был очень
удивлен: он был убежден, что является настоящим прусским патри¬
отом, чему никак не может противоречить ни беспристрастная
оценка французов, ни правдивое описание того, что он видел в ок¬
купированных областях. Теперь выяснилось, что, по-видимому,
прусский патриотизм должен включать такие компоненты, как на¬
ционализм и шовинизм.
Несколько лет спустя Фонтане вернулся к теме франко-прус¬
ской войны: в 1873-1876 гг. вышли написанные им два тома истории
этой войны, в которых события анализировались с военной точки
зрения15. Военные специалисты невысоко оценили этот анализ (по
всей вероятности, вполне справедливо), книга прошла почти неза¬
меченной. Отметим, однако, что Фонтане и в этом труде, и в особен¬
ности в статье “Леон Гамбетта”, опубликованной в берлинском жур¬
нале “Die Gegenwart” в августе 1877 г., нарушил одно из главных
прусских “табу”, заявив, что победа Пруссии была обеспечена вовсе
не особыми качествами прусской армии и ее руководителей. Бог,
судьба, удача, случай были на их стороне; совсем не пресловутая
прусская армейская дисциплина и прусская педантичность обеспе¬
чили победу. Фонтане также вполне оправдывал отступления от
“правил ведения войны” со стороны французов, в массовом порядке
выступивших на защиту только что провозглашенной республики.
Легче всего было бы предположить, что Фонтане писал о фран¬
цузах таким образом вследствие своих французских корней или по¬
тому, что в детстве воспринял особенное отношение своего отца к
французам. Если это отчасти и так, то все-таки главное, что им ру¬
ководило - естественная справедливость, искренность, простая че¬
ловечность (воспринятые, однако, в значительной мере именно от
249

отца), а также интерес к любой культуре. Об этом свидетельствует
хотя бы то, что в 1870-1871 гг., когда отдельным изданием выходи¬
ли его корреспонденции об австро-прусской войне 1866 г.16, Фонта¬
не вставил в них большой экскурс о Богемии, о положении чешско¬
го населения в Австрии, о чешской истории и культуре. Это вызва¬
ло критику прусских “патриотов”, ибо показалось совершенно не¬
уместным в сочинении о победоносной войне Пруссии.
Но вернемся к запискам Фонтане о пребывании в плену. «Нас¬
колько приятное впечатление производило их индивидуальное пове¬
дение, - писал он о французских сокамерниках, - настолько же пе¬
чальным оно выглядело, когда каждый выступал как часть целого...
Не затрудняя себя размышлениями, они ничего не принимали близ¬
ко к сердцу, кроме “La France” и славной истории своей страны... это
чаще опасно, нежели благословенно. Отделенная от всего более
глубокого, любовь к родине (которая в таком случае есть лишь оп¬
ределенная форма личного тщеславия) легко приобретает карика¬
турные черты... характер сверкающего мыльного пузыря, это пус¬
тота. Такое ощущение я испытывал часто»17.
Это размышление Теодора Фонтане о французском патриотиз¬
ме и патриотизме ворбще подводит нас к вопросу о том, был ли он
сам немецким патриотом, и если да, то какова природа его патрио¬
тизма.
* * *
“Мой отец был высокий статный гасконец, исполненный добро¬
душия, при этом фантазер и юморист, любящий поговорить, и рас¬
сказчик разных историй... моя мать была дитя южных Севенн,
стройная, изящная черноволосая женщина с глазами, как угли, энер¬
гичная, бескорыстная, с сильным характером”18. Так писал Фонтане
о своих родителях в “автобиографическом романе” “Мои детские
годы” (писатель в предисловии объяснял, что он дал своей книге та¬
кой подзаголовок только для того, чтобы никто из еще живущих
людей времен его детства не обвинял его в вымысле). Эта книга
убедительно свидетельствует о том, что детские годы Фонтане сыг¬
рали значительную роль и в формировании духовных интересов и
вообще в формировании личности писателя. В этой книге рельефно
выделяются две темы, очень важные для понимания происхождения
и природы патриотизма Теодора Фонтане. Одна из них - описание
жизни портового прусского города Свинемюнде на о-ве Узедом, где
в течение пяти лет жила его семья, когда он был мальчиком. Дру¬
гая - самая важная и ведущая тема всей книги - образ отца писате¬
ля, нарисованный с любовью, восхищением, благодарностью, пони¬
манием, правдивостью, юмором.
Луи Анри Фонтане, хороший, добросовестный аптекарь, забот¬
ливый отец, очень любил свою жену, но не дал ей счастья, потому
что был одержим “благородными страстями”. Вначале страсть к ло¬
250

шадям и экипажам, а затем страсть к карточной игре поглотили его
небольшое состояние; Фонтане с горечью писал, что у его отца все¬
гда хватало денег на вино и игру, а на образование детей денег не
хватало. Между родителями происходили бесконечные “войны”,
связанные с легкомыслием отца в денежных делах, сын отлично по¬
нимал, что права мать, но внутренне всегда был па стороне отца.
Осенью 1813 г. во время освободительной войны против Напо¬
леона отец писателя в возрасте 17 лет по призыву прусского короля
Фридриха Вильгельма III отправился добровольцем в армию. «Ког¬
да я его спрашивал, был ли он настоящим патриотом, он отвечал,
что дело не в этом: просто в 17 лет вольная солдатская жизнь кажет¬
ся более привлекательной, чем ученическая, к тому же в песне по¬
ется: “Eine jede Kugel trifft ja nicht” (не каждая пуля попадает)»19.
Отец Фонтане участвовал в нескольких сражениях и когда сын спра¬
шивал, не привык ли он к опасности, отвечал без всякой рисовки,
что к войне привыкнуть нельзя. Никакого патриотического пафоса
в речах отца не было.
По словам Фонтане, его отец проявлял необыкновенные инте¬
рес и любовь к Наполеону и в особенности к его генералам и мар¬
шалам. Многочисленные истории о Наполеоне он рассказывал ча¬
ще всего по-французски, порой нарушая грамматические правила.
Когда слушавшие указывали на это, «мой загнанный в угол папа с
нерушимым спокойствием отвечал: “мое французское чувство под¬
сказывает, что это должно звучать так, а не иначе”»20. Друзья, соби¬
равшиеся в доме Фонтане, часто подшучивали над хозяином, но это
нисколько не смущало и не обижало добродушного и доброжела¬
тельного рассказчика. В пору первоначального домашнего обуче¬
ния мальчик занимался с отцом историей и географией. Уроки бы¬
ли весьма своеобразными и не слишком серьезными. Но Фонтане
писал: “Все лучшее, нужное, что я знаю, у меня от уроков отца и по¬
следующих бесед с ним. Не только для беседы в обществе, но и для
моих сочинений все это служило маленькой сокровищницей, и когда
меня спрашивали, какому учителю я обязан своими знаниями, сле¬
довало бы отвечать: моему отцу, моему отцу, который, так сказать,
ничего не знал, но почерпнутым из газет и журналов богатством ис¬
торий о самых различных вещах дал мне гораздо больше, чем все
учителя гимназии и реального училища, вместе взятые. Их сведения
постепенно забылись, а истории о Нее и Раппе и сегодня со мной”21.
Связь с Францией у родителей Фонтане сохранялась всегда, за¬
мечал писатель, “если не в душах, то в воображении”. Эта его ого¬
ворка не случайна. Вся жизнь семьи Фонтане прошла в Пруссии,
иного места для себя они не представляли. Их предки, изгнанные из
Франции, хотели быть пруссаками и стали ими - из благодарности к
приютившей их стране. Вместе с тем они всегда гордились своей
особостью, живо ощущая принадлежность к французской “коло¬
нии”. Впрочем писатель Теодор Фонтане вступил во французскую
251

общину в Берлине лишь в 1885 г. для того, чтобы поддержать ее
своим авторитетом.
В происхождении Фонтане соединились и французские и прус¬
ские корни. Отец участвовал в войне против Наполеона и восхи¬
щался Наполеоном; в нем жило “французское чувство” и вместе с
тем - ощущение глубокой связи с той землей, на которой он жил.
Это создавало гарантию против того, что мы называем “квасным
патриотизмом”. Но не только это. Вспоминая о воспитании, полу¬
ченном в родительском доме, Фонтане писал, что жизненные прин¬
ципы родителей были для него образцом - “у матери без всяких
оговорок, у отца были известные ограничения, но никаких ограни¬
чений не было у него в понимании того, что любой человек есть
человек. Гораздо важнее и шире его добродушия была его гуман¬
ность. Он был кумиром бедняков”22. Интерес к человеку и чело¬
вечность в широком смысле явились, наверное, главным, что Фон¬
тане почерпнул у родителей и что всю жизнь определяло все его
оценки и его отношение к людям разных национальностей, к наци¬
ональному вопросу вообще.
Очень важны были, вероятно, и впечатления детских лет, про¬
веденных в Свинемюнде .(этот приморский северный городок, а так¬
же и дом, в котором поселились Фонтане, описаны не только в вос¬
поминаниях о детских годах, но и в романе “Эффи Брист”). Отец ку¬
пил в Свинемюнде аптеку, и семья Фонтане перебралась сюда из
Нойруппина, когда Теодору было 8 лет. Он прожил здесь пять сча¬
стливых лет. Свинемюнде не был большим портовым городом, но
торговля и судоходство придавали ему особый колорит и живость: в
порту кипела жизнь, приходили и уходили корабли, некоторые воз¬
вращались из кругосветного плаванья, что тогда было большой ред¬
костью. Население было интернациональное, здесь жили шведы,
датчане, голландцы, шотландцы, осевшие в порту еще в начале
XIX в. В 1885 г. Фонтане писал своему младшему сыну Фридриху:
“Ты еще поймешь, что все лежащее на побережье Северного и Бал¬
тийского морей, гораздо красивее, богаче, лучше, нежели места,
удаленные от моря, особенно такие, как провинция Бранденбург...
На побережье все имеет вкус Англии, Скандинавии и торговли,
В Бранденбурге и Лаузице все имеет вкус сосны и казармы”23.
Упоминание об Англии не случайно; Фонтане был англома¬
ном. Впервые он побывал в Лондоне в 1844 г. Охваченный пред-
мартовскими настроениями, он восхищался здесь тем, о чем мечта¬
ли немецкие либералы накануне революции 1848-1849 гг. Сила и
действенность законов, писал он, индивидуальная свобода позволя¬
ют назвать Англию “благословенной страной”, страной политиче¬
ской образованности (вплоть до кучеров на омнибусах) и интелли¬
гентности. Здесь существует свободная оппозиция, свобода прес¬
сы, митингов и клубов, и на челе англичанина написано: я свобод¬
ный человек!24
252

Лондон Фонтане называл моделью или квинтэссенцией всего
мира. В 50-х годах он четыре года жил в британской столице, где
сначала руководил информационной службой для немецких газет в
созданном им по поручению прусского правительства бюро
“Deutsch-englische Korrespondenz”, а затем, когда это бюро прекрати¬
ло свое существование, был полуофициальным “пресс-агентом”
прусского посольства. Он хорошо познакомился с английской жиз¬
нью и англичанами (английскую литературу он хорошо знал и до
этого), почувствовал веющий здесь “воздух свободы” и понял “анг¬
лийский стиль”, весьма далекий от прусского провинциализма.
Английские впечатления, восхищение Англией и англичанами,
которых он более, чем других, считал “гражданами мира”, очень
способствовали формированию его космополитических взглядов.
Еще до выхода в свет первого романа Фонтане “Перед бурей”
(1878) писатель задумал книгу, которая так и не была написана, со¬
хранились лишь наброски, которые в 1929 г. опубликовал Ю. Пе¬
терсен25. В одном из них главный герой ненаписанного романа про¬
фессор Брозе говорит о том, какими бы он хотел видеть своих сы¬
новей: “Много путешествующие, знающие языки, воспитанные в
космополитическом духе люди, освободившиеся от местной и на¬
циональной узости, от высокомерия и предрассудков, отважные,
уверенные в себе, обладающие знаниями и свободными убеждени¬
ями”26. Таково наиболее отчетливое выражение “космополитиче¬
ского патриотизма” Фонтане, который напоминает ранний роман¬
тический национализм, в частности И.Г. Гердера, выдвинувшего
тезис о том, что человечество как нечто всеобщее воплощается в
отдельных исторически сложившихся нациях. Народы с их разны¬
ми языками - это многообразное выражение единого Божествен¬
ного порядка, и каждый народ вносит свой вклад в его осуществле¬
ние. Единственным предметом национальной гордости может
быть то, что нация составляет часть человечества. Особая, отдель¬
ная национальная гордость, так же, как гордость происхождени¬
ем - большая глупость, ибо “нет на земле народа, единственно из¬
бранного Господом: истину должны искать все, сад всеобщего бла¬
га должны создавать все...”27
Еще в 1849 г., как раз когда Фонтане собирался вступить в брак
со своей будущей женой, он потерял работу и в поисках выхода од¬
но время задумывался даже над тем, чтобы уехать в Америку -
“в пенсильванскую тюрьму, называемую аптекой”. Удалось, однако,
устроиться сотрудником газеты в Дрездене, и американский проект
отпал. Он писал по этому поводу Г. Гюнтеру (журналист, во время
революции 1848 г. член Франкфуртского национального собрания,
эмигрироваший в 1849 г.): “Вы насзовете переселиться в Америку...
Мы не все одинаковы в том, чего жаждет сердце; свобода и незави¬
симость, которые один ищет за пределами родины, в мире, другой
находит в свободной стране искусства и науки. Я люблю немецкое
253

искусство. Это и есть мое настоящее отечество, и отречься от него
значило бы для меня отречься от себя самого”28.
Кажется, Фонтане немного лукавит. Отечеством для него было
отнюдь не только немецкое искусство. Следует со всей силой под¬
черкнуть, что Фонтане несомненно был настоящим прусским патри¬
отом, хотя многие земляки и современники таковым его не призна¬
вали, потому что любовь к отечеству неизменно соединялась у него
с критическими размышлениями о прошлом и настоящем Пруссии.
В письмах он неоднократно называл себя “хорошим пруссаком”.
“Я люблю страну, в которой родился, - писал он из Лондона В. Мер¬
келю 20 сентября 1858 г., - гораздо искреннее, бескорыстнее, чем
многие мои здесь живущие земляки, и ощущаю разлуку с ней, при
моей растущей склонности к изображению в искусстве жизни в оте¬
честве, гораздо острее, чем многие другие”29. Именно в Лондоне он
задумал написать книгу о маркграфстве Бранденбургском, о его лю¬
дях и истории. Он ее и написал, предприняв путешествие по родной
земле. Во время этого путешествия Фонтане читал в архивах пись¬
ма и хроники, написанные сельскими пасторами и учителями, знако¬
мился с генеалогическими таблицами, записывал анекдоты, пого¬
ворки, народные песни, рассматривал замки, церкви, кладбища, над¬
писи, эпитафии, картины, скульптуры, парки. В разные годы, начи¬
ная с 1862 и кончая 1882 г., вышли в свет четыре части его “Путе¬
шествия по Бранденбургской марке”30.
В предисловии ко второму изданию книги он писал, что для то¬
го, кто предпринимает путешествие по бранденбургской земле, важ¬
но любить здешних людей и саму страну или хотя бы научиться су¬
дить о них без предвзятости. Поэтическое описание скудных пейза¬
жей Бранденбурга (Фонтане замечал, что тем, кто интересуется
“глетчерами или штормами”, лучше отказаться от поездки сюда)
обнаруживает любовь писателя к этим местам. Как говорят, писал
он, что в самой некрасивой женщине можно найти семь прелестей,
так и в этой земле между Одером и Эльбой есть семь прелестей,
только нужно уметь их отыскать.
Но главным в этой книге являются характеристики людей и их
истории. «Лучшее, что тебе может встретиться, - писал он в преди¬
словии, - это люди, конечно, если умеешь найти правильный тон в
разговоре с “простым человеком”. Не пренебрегай кучером, пусть
он расскажет о себе, о своем доме и дворе, о своем городе или сво¬
ей деревне, о своей военной службе или годах странствий, и его бол¬
товня окутает тебя паутиной прелести естественного... Когда вер¬
нешься домой, окажется..., что перед тобой раскрылся человек. И
это всегда будет самым лучшим»31.
Первое место среди этих историй занимают описания старин¬
ных юнкерских родов. Здесь мы подходим к такому аспекту патри¬
отизма Фонтане, который можно назвать социально-историческим.
Еще в детстве, в годы жизни в Свинемюнде ему приходилось об¬
254

щаться с представителями прусских аристократических фамилий.
Светское общество, куда вхожи были и родители мальчика, состав¬
ляли около двадцати семей, среди которых были старые дворянские
семьи. “Первым и, может быть, лучшим” человеком в городе, вспо¬
минал Фонтане, был “старый ландрат фон Флемминг... старый тип
дворянина; его дворянское самоощущение было того своеобразно¬
го, счастливым образом часто встречающегося рода, которое нико¬
гда не оскорбляет, так же, как есть благочестивые люди, чье благо¬
честие никого не подавляет. Такие дворяне и такие благочестивые
люди обладают сознанием своей тихой внутренней силы”32.
Фонтане не раз приходилось отвечать на упреки в особой при¬
верженности прусской аристократии. Он этого не отрицал. Личное
обаяние многих ее представителей, манера обхождения с людьми и
с обществом, напоминавшие XVIII в. и “старого Фрица” - прусского
короля Фридриха II, которого он справедливо признавал выдаю¬
щейся исторической фигурой, вызывали его восхищение. В 1884 г.
Фонтане писал жене: “В конечном счете я принадлежу к этим лю¬
дям, и несмотря на их огромные ошибки, бранденбургские юнкеры
и сельские священники остаются для меня идеалом, моей тайной
любовью”33.
Но почему же писатель соединил в этом признании бранден¬
бургских юнкеров и скромных сельских пасторов? Объяснение за¬
ключается, по-видимому, в следующем. Задолго до того, как было
написано это письмо, в 1863 г., вскоре после выхода в свет первой
части его “Путешествия по Бранденбургской Марке”, размышляя
об обращенных к нему упреках в сервильности, проявившейся яко¬
бы в его описаниях бранденбургских юнкеров, он писал жене: «Я
торжественно против приложения того, что я называю “дворян¬
ским”, только к тому классу людей, который именуется “дворянст¬
вом”. “Дворянское” есть во всех сословиях, так я называю понима¬
ние всеобщего, понимание идеала и отказ от мелочной суеты...»34
Романтический дух, верность идеалам, пренебрежение к материаль¬
ной стороне жизни, к карьерным соображениям - это Фонтане про¬
тивопоставлял “буржуазному духу”, которому и сам был чужд. Но
это вовсе не исключало признания, с одной стороны, благотворно¬
сти перемен, наступивших в связи с упадком юнкерства и возвыше¬
нием буржуазии, с другой - уважения к фигурам крупных предпри¬
нимателей, приносящих обществу безусловную пользу. “Настоящее
богатство импонирует мне, - писал он в 1891 г., - или по крайней ме¬
ре радует, формы его проявления мне в высшей степени симпатич¬
ны, и я охотно живу среди людей, которые обеспечивают работой
5 тыс. шахтеров, основывают фабричные города и снаряжают экс¬
педиции для колонизации центральной Африки. Крупные судовла¬
дельцы создают флоты, строители туннелей и каналов связывают
между собой части света; газетные князья и железнодорожные ко¬
роли могут рассчитывать на мое признание, я ничего от них не хочу,
255

а смотреть, как они создают и действуют, доставляет мне удоволь¬
ствие...”35
Симпатии Фонтане к дворянству и его прямой прусский патрио¬
тизм носили исторический характер. Он не раз подчеркивал, что его
Пруссия - это старая Пруссия, хранящая дух “старого Фрица”, Прус¬
сия до 1815 г., а к “новой Пруссии”, Пруссии после 1815 г. он отно¬
шения не имеет. Тема “старой Пруссии” и ее славных персонажей
прозвучала у него в 1844 г. в опубликованном в берлинских и штут¬
гартских газетах цикле стихотворений “Sieben preussische Feldherm”
(“Семь прусских полководцев”). Тогда, в предмартовские времена,
эти стихотворения воспринимались как прославление некоей рево¬
люционной напористости знаменитых прусских военачальников.
После революции 1848-1849 гг., в 1850 г. он издал эти баллады от¬
дельной книгой “Manner und Helden” (“Мужи и герои”), и в этот мо¬
мент те же самые стихотворения звучали по-иному - как восхвале¬
ние старых прусских традиций.
Критические тона в отношении “новой Пруссии”, Пруссии пос¬
ле 1815 г., звучат у Фонтане не только в характеристиках представи¬
телей дворянства. В книге о путешествии по Бранденбургской мар¬
ке в главе “Нойруппил”, где речь идет о родном городе Фонтане,
есть раздел “Михель Протцен”, где описан запомнившийся писате¬
лю в юношеские годы хозяин нойруппинской гостиницы, “совер¬
шенно немецкая фигура”, олицетворение “немецкого Михеля”.
“Михелем его звали, Михелем он и был, немецким Михелем in opti¬
ma forma... Немецкий гражданин, если он этого имени заслуживает,
должен обладать тремя вещами: собственностью, правом и чувст¬
вом свободы, которое у него проистекает из собственности и права.
Так было в средние века в имперских и ганзейских городах. Но ко¬
гда возникло королевство Пруссия, повсюду в германских землях с
этой триадой дело обстояло довольно плохо. В одном месте не бы¬
ло собственности, в другом - права, и чувство свободы возникнуть
не могло. Таким жалким, как в Марке, оно не было нигде, ибо нигде
не были более убогими отношения собственности... 10 моргенов пе¬
счаной почвы - не собственность”. И та доля “гражданского созна¬
ния”, которой обладал Протцен, “состояла не в просвещенных
взглядах или энтузиазме вольно чувствующего сердца, впитываю¬
щего великое и общее, но в своенравии и своекорыстии убежденно¬
го эгоиста, считающего себя центром всего. Он напоминал о тех
временах средневековой Германии, когда свободу любили не за нее
самое, а за возможность поступать по своей воле”. Юмор и ориги¬
нальность сочетались в нем с грубостью, “он был популярен, но в
сущности не любим. Его слишком боялись, чтобы любить”36.
Тема “старого” прусского дворянства прямо или косвенно за¬
тронута во многих романах Фонтане. Отметим только два из них.
Действие первого его большого романа “Vor dem Sturm” (“Перед бу¬
рей”) - он начал его писать в 1862 г., а опубликовал в 1878 г. - раз¬
256

вертывается в Пруссии в 1812-1813 гг.; многие типы и характеры
олицетворяют собой ту “историческую” Пруссию, которая была
симпатична Фонтане. Появление книги совпало с переломным мо¬
ментом в политической жизни Германии. После двух покушений на
жизнь императора Вильгельма I летом 1878 г. в стране царили тре¬
вожные настроения, общество вновь охватила националистическая
истерия, и Бисмарку удалось провести в жизнь Исключительный за¬
кон против социалистов, который знаменовал собой переход к ре¬
прессивной политике37. Через месяц после этого события, 24 ноября
1878 г., Фонтане в письме к В. Хертцу оправдывал восхваление ста¬
рой Пруссии в первом своем романе: «Книга эта является выраже¬
нием определенного взгляда на мир и на жизнь; автор ее выступает
за религию, традиции, отечество. Но он ненавидит “синий василек”,
лозунг “с Богом за короля и отечество”, иными словами ненавидит
пустоту и карикатурность этой троицы»38. Это высказывание обо¬
значает позицию Фонтане, решительно отличавшуюся от широко
распространившихся верноподданнических настроений. (Так, на¬
пример, писатель Бертольд Ауэрбах, автор рассказов из крестьян¬
ской жизни, предложил устроить сбор денег, назвав его
“Wilhelmspfennig” или “Wilhelmsgrosche” (не более 1 марки с челове¬
ка), и в знак теплого сочувствия и благодарности “послать эти день¬
ги кайзеру с тем, чтобы он употребил их, как пожелает”. Удалось
создать организационный комитет, по поручению которого Ауэр¬
бах написал обращение к народу; “оно вылилось прямо из серд¬
ца”39). Василек был любимым цветком императора и стал символом
сентиментального культа Гогенцоллернов, над которым Фонтане
всегда издевался.
Последний опубликованный роман Фонтане - “Der Stechlin”
(“Штехлин”) вышел в свет в 1899 г., уже после смерти писателя. Это
роман о современности. В первой главе автор дает характеристику
главного героя романа Дубслава фон Штехлина. Это типичная фи¬
гура старого прусского, бранденбургского дворянина. В нем живет
чувство собственного достоинства, свойственное тем, кто был еще
“до Гогенцоллернов”. Но он никогда не выставляет его напоказ, а
когда оно все-таки проявляется, то облекается в форму юмора, са-
моиронии. Он охотно выслушивает чужие мнения и далек от мысли,
что его собственное - вернее. Любое свое суждение он заканчивает
вопросительным знаком. Лучшая его черта - глубокая гуманность,
единственное, что его возмущает, - высокомерие и заносчивость.
Над могилой Дубслава сельский пастор (тоже любимый герой
романов Фонтане) произносит речь, настоящий гимн старому чест¬
ному скептику Дубславу, олицетворяющему тип настоящего прус¬
ского аристократа. Он мог показаться человеком Старого порядка,
говорит пастор Лоренцен, но для тех, кто знал его истинную сущ¬
ность, он таким не был, как впрочем не был и человеком Нового,
ибо в нем было то, что выше всего временного. Аристократом он
9. Homo historicus. Кн. II
257

был не в общепринятом смысле, аристократом делали его нравст¬
венные установки, и он был свободным человеком. Поклоняться зо¬
лотому тельцу - это было не для него, и этот принцип защищал его
от зависти и злой славы. У него не было врагов, потому что он сам
не был никому врагом. Он был олицетворением доброты, воплоще¬
нием старой мудрости: “не делай другим того, что ты не хочешь,
чтобы делали тебе”. Он знал, что такое любовь; ничто человече¬
ское не было ему чуждо, потому что себя он воспринимал просто
как человека и всегда осознавал свою человеческую слабость. В
нем были добродушие, милосердие и сердечная искренность. Он
представлял собой лучшее, чем может быть человек - муж и дитя
одновременно.
Дубслав фон Штехлин - не единственный представитель ста¬
рого дворянства, восхваляемый в последних романах Фонтане.
Старый генерал фон Поггенпул в романе “Die Poggenpuhls” (“Пог-
генпулы”), отец Эффи в романе “Эффи Брист” и другие персона¬
жи его книг - это прусские дворяне, аристократы, люди из невоз¬
вратных времен, “из XVIII века”. Все они противопоставляются
корыстолюбцам современного мира. В них, и особенно, конечно,
в Дубславе, исследователи справедливо угадывают черты самого
старого Фонтане - Иконичность, скептицизм в делах веры, консер¬
ватизм, но и открытость прогрессу и др.40 Но поскольку писатель
никак не может быть причислен к дворянству и сам говорил, что
считает себя принадлежащим к бюргерскому сословию, это под¬
меченное сходство свидетельствует о том его понимании “дворян¬
ского”, которое было упомянуто выше, - аристократизм как оли¬
цетворение духовных и нравственных позиций человека. В сущно¬
сти речь идет о немецком интеллигенте, каким его себе вообра¬
жал автор.
Что же касается конкретных представителей современного пи¬
сателю прусского дворянства и их общественно-политических пози¬
ций, то в последнее десятилетие своей жизни Фонтане высказывал¬
ся о них все более и более резко. Это “сведение счетов” с дворянст¬
вом особенно ясно видно в письмах Г. Фридлендеру, относящихся к
этим годам. В апреле 1894 г. он писал ему: “Я все больше и больше
разочаровываюсь в своем любимом дворянстве; печальные фигуры,
оскорбительно неприятные эгоисты: мне совершенно непонятна их
ограниченность”. Ему же месяц спустя: «Дворянский вопрос... Есть
отдельные прелестные экземпляры, которые вследствие природных
способностей или под влиянием особых обстоятельств развились в
нечто по-человечески прекрасное; но “юнкер”, тип собственно дво¬
рянина, стал несносным... Чем больше приходится им убеждаться в
том, что мир принадлежит другим силам, тем невыносимее они ста¬
новятся в своих претензиях; их любовь к отечеству есть лишь позор¬
ная фраза, в них этого меньше, чем в других, они знают только себя
и свои привилегии...»41
258

Фонтане создал лучшие свои произведения и стал известным пи¬
сателем уже в единой Германии. Он воспринял результаты франко¬
прусской войны и провозглашение Германской империи в 1871 г.
как естественное решение назревшей проблемы. Но все произошло
не так, как мечталось в 1848 г. Формы усиливавшегося могущества
буржуазии и новые порядки оказались не такими, как, например, в
Англии; либералы теряли влияние в государстве. В письме к
А. фон Хайдену 5 августа 1893 г. он приводит слова своего знакомо¬
го, произнесенные после провозглашения империи: “О Пруссо-Гер-
мании предзнаменований не было”. Фонтане прибавляет: “Это вер¬
но. В Ветхом завете нас еще не было. А вот англичане ведут себя
так, будто они были предсказаны”42.
Однако сколь ни несовершенен был результат, объединение
Германии произошло, и Фонтане, хотя иногда и сомневался в проч¬
ности созданной империи, считал завоеванное единство благом. Это
была, с его точки зрения, великая заслуга Бисмарка; когда молодой
император Вильгельм II попытался приписать ее Гогенцоллернам,
это вызвало у писателя лишь насмешку; он еще раз повторил, что
единая Германия - детище “гениального силача из Заксенвальда”43.
Он не стал поклонником Бисмарка и его сторонником, но его оцен¬
ки Бисмарка вовсе не однозначны. Это очень для него характерно:
недаром о Дубславе фон Штехлин Фонтане писал, что любое сужде¬
ние тот заканчивает вопросительным знаком. Точно так же посту¬
пал и сам писатель.
Бисмарк для Фонтане - воплощение имперской идеи, типич¬
ный представитель новой эпохи, эпохи власти денег, ему присущи
черты этой эпохи - погоня за выгодой, плутовство, обман. В пись¬
ме к М. фон Pop в 1878 г. (здесь он впервые упоминает Бисмарка)
он размышляет о Джордже Вашингтоне и Уильяме Питте: они ин¬
туитивно понимали, что подобает, что приличествует государст¬
венному деятелю. У рейхсканцлера это понимание отсутствует.
Циничные способы достижения цели, с помощью которых “же¬
лезный канцлер” добивался своего, он порицал и презирал. “Он
великий гений и маленький человек”, - писал Фонтане в 1881 г.44
Но в 1898 г., когда к Фонтане обратились с просьбой написать сти¬
хотворение на смерть Бисмарка, он согласился (несколько ранее,
когда ему предложили сделать то же самое в память фельдмарша¬
ла Мольтке, он отказался), и его небольшое стихотворение “Wo
Bismarck liegen soil” (“Где должен лежать Бисмарк”) в поэтиче¬
ской форме выразило его последнюю, конечную оценку этого го¬
сударственного деятеля и человека. Смысл стихотворения таков.
Где должен лежать покойный Бисмарк? Его место не в церкви и
не в княжеском склепе, а на вольном воздухе, в горах, а лучше все¬
го - глубоко, глубоко в лесу. Видукинд пригласит его к себе, ска¬
жет: он был саксонец, положите его в Заксенвальде. Пройдет три
тысячи лет; однажды сюда придут чужие и восхитятся красотой
9*
259

этого места и станут громко ликовать. Но один из них скажет: “Не
шумите так, где-то здесь покоится Бисмарк”.
Что же касается Германии после смерти императора Вильгель¬
ма I и отставки Бисмарка, Фонтане считал, что для нее возможно ве¬
ликое будущее. С этой точки зрения он оценивал императора Виль¬
гельма II. Писателю казалось, что в нем есть “устремленность в бу¬
дущее”, намерение освободиться от пустых форм старого пруссаче¬
ства, мечта о возвышении Германии и ее превращении в великую
державу. Но тут же замечал, что у императора отсутствует реаль¬
ный взгляд на вещи: для осуществления подобных замыслов нужны
деньги, ум, воодушевление. А с помощью одних лишь германских
медалей, знамен да нищего дворянства добиться этого невозможно.
Претензии же на господствующее положение Германии в Европе
Фонтане считал не только беспочвенными, но и недостойными.
В 1896 г. берлинский редактор Г.О. Нойман-Хофер прислал ему на
рецензию две книги о войне 1870-1871 гг. Ответ Фонтане был та¬
ков: «Обе книги местами были мне очень интересны, но точно так
же местами меня огорчали. Одна по причине высокой степени бо-
руссизма, другая вследствие “Deutschland, Deutschland liber alles” -
обе одинаково меня нервировали. Писать о них я не могу»45.
Эти слова Фонтане возвращают нас к изменившей свое содержа¬
ние и функцию германской национальной идее, о которой идет речь
в словах “Deutschland, Deutschland liber alles”. Эти знаменитые слова
из “Германской песни” были написаны либеральным поэтом Хофма¬
ном фон Фаллерслебен в 1841 г. и означали тогда призыв поставить
превыше всего интересы разорванного на части отечества и бороть¬
ся за его единство, независимость и прежде всего - за его свободу.
Через тридцать лет все изменилось. Во время франко-прусской
войны 1870-1871 гг. германская национальная идея приобрела шо¬
винистические черты. В 1878 г., когда Бисмарк вел борьбу за приня¬
тие “Исключительного закона”, вновь манипулируя национальной
идеей, в ней появились антисоциалистические, антилиберальные и
не в последнюю очередь антисемитские ноты, слова из “Германской
песни” звучали как призыв к борьбе против опасных для народа
“безродных парней” (vaterlandslose Gesellen) - такое имя присвоили
сторонники “порядка” социалистам. На основе национальной идеи
формировались лозунги правых сил, лозунги вражды, ненависти,
шовинизма. Образ врага становился стереотипом массового созна¬
ния, причем в это понятие вкладывалось нужное в каждый данный
момент содержание. Именно поэтому лозунг “Deutschland,
Deutschland liber alles” стал для Фонтане символом того “патриотиз¬
ма”, который он не принимал никогда.
Единственной формой патриотизма, которую Фонтане призна¬
вал и которой неизменно придерживался, был его “космополитиче¬
ский патриотизм”. Можно выделить три его аспекта. Через все
творчество Т. Фонтане и через его обширную переписку красной
260

нитью проходит тема старого прусского дворянства. В понимании
старопрусского дворянского аристократизма как олицетворения
духовных и нравственных позиций человека, как определенной сис¬
темы ценностных ориентаций воплощены исторический и культур¬
ный аспекты его патриотизма; в оценке современной ему Пруссии и
современного вырождающегося дворянства находит отражение его
критический аспект.
В целом же гораздо выше национальных и “патриотических”
идей были для него идеи общечеловеческие; германский националь¬
ный вопрос существовал только в общечеловеческом гуманистиче¬
ском контексте, и германскую национальную идею он мог прини¬
мать только в либеральном духе 1848 г., когда она означала не одно
лишь единство нации, но и свободу общества и свободу человека.
Германская национальная идея в имперском обличье была для него
абсолютно неприемлемой. Фонтане, конечно, желал для новой еди¬
ной Германии великого будущего, но это означало для него не евро¬
пейскую гегемонию, а достижение равенства Германии - просве¬
щенной, процветающей свободной родины свободных людей - со
всеми другими народами.
Нечего и говорить о том, что такая позиция Теодора Фонтане, ко¬
торую он никогда не скрывал, рождала непонимание и протест и в
правительственных кругах, и среди дворянской аристократии, кото¬
рой он в своих романах поставил настоящий памятник, и в буржуазных
кругах, весьма заинтересованных в том, чтобы лозунг “Deutschland,
Deutschland iiber alles” (в том понимании, которое сложилось в 70-х го¬
дах) воплотился в жизнь. Но и среди людей искусства, принадлежав¬
ших к его поколению, Фонтане со своим странным - в их глазах - по¬
ниманием патриотизма был одинок. Так что типичным представите¬
лем немецкой интеллигенции второй половины XIX столетия его счи¬
тать нельзя. Он резко отличался в этом отношении от собратьев-свер-
стников, почитателей империи, мечтавших о великой Германии как о
сильном государстве, которого будут бояться в Европе.
Что же представляла собой немецкая интеллигенция конца XIX
столетия, какое место занимала она в обществе, каким видело ее об¬
щество и каково было ее самопонимание? Можно ли сравнить немец¬
кого интеллигента с русским интеллигентом того же времени, образ
которого так хорошо знаком российским читателям из специальной и
художественной литературы? Разумеется, в рамках данной статьи
уместно только лишь поставить этот вопрос, касающийся столь акту¬
альной в новой истории проблемы “интеллигенция и общество”.
1 Fontane Т. Meine Kinderjahre. Autobiographischer Roman. Leipzig, 1971. S. 15. Пьер
Бартелеми Фонтане писал пастельные копии английских картин, его пригла¬
сили ко двору прусского короля в качестве учителя старшего принца. Затем
королева, наблюдавшая за ученьем сына, взяла учителя с прекрасным фран¬
цузским произношением себе в секретари.
261

2 Verchau E. Theodor Fontane. Individuum und Gesellschaft. Frankfurt a/M.; Wien,
Berlin, 1983. S. 12.
3 Fontanes Briefe: In zwei Banden. Berlin; Weimar, 1980. Bd. 1. S. 67.
4 Conze W. “Deutschland” und “Deutsche Nation” als historische Begriffe // Die Rolle
der Nation in der deutschen Geschichte und Gegenwart / Hg. O. Biisch, J.J. Sheehan.
B., 1985. S. 30.
5 Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Miinchen, 1987. Bd 2. S. 572.
6 Cm.: Vierhaus R. Deutsche Einheit als Problem der deutschen und europaischen
Geschichte // Einheit, Freiheit, Selbstbestimmung. Die Deutsche Frage im historisch-
politischen Bewu|3tsein / Hg. K.E. Jeismann. Frankfurt a/M., 1988. S. 146.
7 Э.М. Арндт (центральная фигура в немецкой политической публицистике
начала XIX в.) в песне “Was ist des Deutschen Vaterland” (“Что такое отечест¬
во немцев?”), написанной в 1813 г., давал на этот вопрос возвышенный, но
расплывчатый ответ: “Это там, где звучит немецкая речь и Господь поет в
небе свои песни”. (См.: Arndt Е.М. Lieder fur Deutsche. Leipzig, 1813. S. 101).
8 Fontane T. Erlebtes 1870. B., 1871. Эта книга переиздавалась затем под назва¬
нием: Wanderungen durch Frankreich. Erlebtes 1870-1871.
9 Fontanes Briefe. Bd.l. S. 362.
10 Fontane T. Wanderungen durch Frankreich. Erlebtes 1870-1871. B., 1970. S. 91.
11 Ibid. S 91-92.
12 Ibid. S. 92.
13 Ibid.
14 Ibid. S. 23.
15 Fontane T. Der Krieg gegen Frankreich. 1870-1871: 2 Bde. B., 1873-1876.
16 Fontane T. Der deutsche Krieg von 1866: 2 Bde. B., 1870-1871.
17 Цит. no: Verchau E. Op. cit. S. 95-96.
18 Fontane T. Der Krieg gegen Frankreich. 1870-1871. S. 15
19 Fontane T. Meine Kinderjahre. S. 9
20 Ibid. S. 104-105.
21 Ibid. S. 141-142.
22 Ibid. S. 158.
23 Цит. no: Reuter H.-H. Theodor Fontane. Grundziige und Materialien einer his-
torischen Biographie. Leipzig, 1976. S. 64.
24 Об этом см.: Der junge Fontane. Dichtung, Briefe, Publizistik. Berlin; Weimar,
1969. S. 270-271.
25 Petersen J. Fontanes erster Berliner Gesellschaftsroman // Sitzungsberichte der
Preussischen Akademie der Wissenschaften. Phil.-histor. Klasse. 1929. H. 24. S. 520-
562.
26 Цит. no: Verchau E. Op. cit. S. 137.
27 Herder J.G. Briefe zur Beforderung der Humanitat. Rudolstadt. s.l. S. 216.
28 Цит. no: Der junge Fontane... S. 549-550.
29 Fontanes Briefe. Bd. 1. S. 239.
30 Wanderungen durch die Mark Brandenburg. Erster Teil: die Grafschaft Ruppin. B.,
1865 (это второе, существенно расширенное издание первой части путешест¬
вия, опубликованной впервые в 1862 г.); Wanderungen durch die Mark
Brandenburg. Zweiter Teil. B., 1863; Wanderungen durch die Mark Brandenburg.
Dritter Teil. B., 1873; Wanderungen durch die Mark Brandenburg. Vierter Teil. B.,
1882.
31 Wanderungen durch die Mark Brandenburg. Erster Teil: die Grafschaft Ruppin. S. 4.
32 Fontane T. Meine Kinderjahre. S. 62.
33 Цит. no: Verchau E. Op. cit. S. 170.
34 Fontanes Briefe. Bd.l. S. 302.
35 Цит. no: Verchau E. Op. cit. S. 185.
262

36 Von Rheinsberg bis zum Miiggelsee. Markische Wanderungen Th. Fontanes. Berlin,
Weimar, 1971. S. 48-51.
37 Об этом см.: Оболенская С.В. Политика Бисмарка и борьба партий в Герма¬
нии в конце 70-х годов XIX в. М., 1992. С. 74-100.
38 Fontanes Briefe. Bd. 1. S. 462^163.
39 Auerbach В. Briefe an seinen Freund Jacob Auerbach. Frankfurt a/M., 1884. Bd. 2.
S. 347.
40 См. например: Reuter H.-H. Op. cit. S. 190.
41 Цит. no: Deutsche Literaturgeschichte in einem Band / Hg. H.J. Geerdts. B., 1967.
S. 442.
42 Цит no: Ibid. S. 143.
43 Письмо Г. Фридлендеру 6 апреля 1897. Цит. по: Reuter H.-H. Op. cit. S. 144.
(Заксенвальд - местность, в которой было расположено имение Бисмарка
Фридрихсру).
44 Письмо графу фон Ойленбургу 23 апреля 1881 г. Цит по: Ibid. S. 87.
45 Цит. по: Ibid. S. 36.

СМЕХ, СКОРБЬ, СМЕРТЬ...
Нина Брагинская
БЫЛО ЛИ У АРИСТОТЕЛЯ ЧУВСТВО ЮМОРА,
ИЛИ ЕСТЬ ЛИ У НАС ЧУВСТВО ЕГО ЧУВСТВА?
ЭССЕ ПО ИСТОРИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
А чье состояние противоположно гневу,
те, естественно, покойны, например, когда
шутят, смеются, празднуют, благоденству¬
ют, когда все в порядке, всего вдосталь, во¬
обще когда беспечальны, когда наслажденье
не дерзко, а желания добропорядочны.
Аристотель. Риторика. 1380 в. 2-5
Однажды во время своего семинара Джош Обер выразил уве¬
ренность в том, что Аристотель был начисто лишен чувства юмора.
Поскольку в чужой стране я постоянно испытывала трудности в по¬
нимании именно остроумных высказываний, шуток, игры аллюзия¬
ми, я часто вспоминала, что Аристотель считал смех чисто челове¬
ческой способностью: “Из всех живых существ смеется только че¬
ловек”1. Представить себе Аристотеля таким же тупым, животным
агеластом2, каким приходилось видеть себя в аудитории, где все по¬
катывались со смеху, я внутренно не соглашалась. Таковы были не¬
хитрые мотивы, побудившие меня возразить коллеге. Он потребо¬
вал доказательств. Я обещала найти.
Путь Умберто Эко, с его фантомом второй книги “Поэтики” о
комедии3, мне был заказан, во-первых, потому что книги этой нет4,
а во-вторых, существуй она, все равно ничего бы не доказала. От
Аристотеля дошло немало высказываний о смехе, шутовстве и ост¬
роумии, они интересны, но еще не говорят о его собственном чувст¬
ве юмора, как сочинения врача мало говорят о его здоровье5. Хотя
и трудно себе представить, что коллекция чужих остроумных вы¬
сказываний, игры словами и парадоксов6 собрана человеком, кото¬
рый сам ни разу не пошутил, что тонко видевший, как форма выска¬
зывания может скорбное превратить в “смех и слезы”, сам никогда
не использовал такой зоркости.
Другое дело, что и словесные игры доставляли Аристотелю
прежде всего познавательное наслаждение: «Большая часть забав¬
264

ных оборотов получается с помощью метафор и при помощи обма¬
на ожиданий: становится яснее, что нечто узнано, раз оно противо¬
положно [ожидаемому]; и тогда душа словно говорит человеку:
“Как это верно! А я ошибался”»7.
Конечно, мы упускаем, особенно при переводе, фонетическое
остроумие рифмоидов, всяких языковых шутовских колокольчи¬
ков, периодов и исоколонов. Ничего остроумного нет во фразе:
“Образование нуждается в даровании, учебе и тренировке”. Кто
стал бы по-русски сохранять, как Диоген Лаэртский, такую
“хрию” философа? Но по-гречески все три надобности имеют од¬
ну словообразовательную и просодическую модель и рифмуются,
наделяя выражение языковой складностью, играющей роль ост¬
роты: 6elv... cpuaecog, раблоесод, йаклоесод. Деметрий, цитирую¬
щий многие удачные высказывания Аристотеля, приводит такое,
в котором гомеотелевтон, формально идентичный, но варьирую¬
щий значение слова “великий”, составляет всю его прелесть: “Я
прибыл из Афин в Стагиру из-за царя великого, в Афины - из
Стагиры из-за урагана великого”8. Аристотель говорит в “Поэти¬
ке” о смешном как безвкусном, т.е. неумеренном или нарочитом,
“для смеха”, использовании метафор и глосс9, а Деметрий черпает
из него и пример, показывающий, что сделать высказывание не¬
лепым и смешным может сама его форма, те же гомеотелевтоны,
те же рифмы ритмически подобных колонов, но неуместные. Так
оплакивание судьбы Афин: “Сколь великий город захвачен, с ним
сравним лишь тот, что утрачен!” прозвучит комично, если постро¬
ить его так: “Какой большой город у врагов они взяли, такой же,
какой сами и потеряли!”10.
Аристотелеву остроумию трудно преодолеть языковой барьер,
да и читают его “не за этим”, хотя языковые остроты, по крайней
мере, выражены в оригинале. У юмора же вообще нет “материаль¬
ной выраженности”: один и тот же текст одному кажется смешным,
а другому - ничуть. Таким образом, легко можно оказаться исследо¬
вателем собственного чувства юмора, или собственного чувства
чувства юмора у Аристотеля: ведь понять древнегреческий смех ни¬
чуть не легче, чем смех американских филологов-классиков. Мне,
скажем, кажется смешным, когда Аристотель заявляет, что у Ага¬
мемнона, которого Терсит ругает бабником и которому как своему
предводителю ахейцы возвели на ложе “множество лучших из жен”,
это “множество было не для употребления, а как почетный дар, точ¬
но так, как большое количество вина заготавливают не для того,
чтобы упиться им допьяна”11. Но он-то скорее всего говорил совер¬
шенно серьезно, и антропологи подтвердят распространенность
символического, а не потребительского, значения даров - и не толь¬
ко для архаичного общества. Мне видится ирония, расчет на улыбку
во фразе: «Тот, кто отважно ожидает порки, не “мужественный”»12,
но возможно, речь идет о вполне серьезных вещах, об отличии доб¬
265

родетелей рабских от добродетелей свободного, и последний дол¬
жен бояться быть опозоренным телесным наказанием?
Меня обнадеживало то, что философ и смех в античном мире
сопряжены тесно и к тому же двояко: философы и смеются над
людьми, и вызывают смех. С одной стороны, греческая традиция
изобилует образами мудрецов, смеющихся над толпой и властите¬
лями. У Демокрита было своего рода прозвище: “Смеющийся”, а
у Сократа - “Ироник”. С другой стороны, философ был фигурой
“клоунской”, смеховой. Аттическая комедия выводила умников
“на чистую воду”; Тимон Флиунтский написал “Силлы”, три кни¬
ги, высмеивающие всех подряд мудрецов; не говоря уже о бесчис¬
ленных смешных рассказах о философах, греки создали даже спе¬
циальную смеховую маску “схоластика” - героя греческих анек¬
дотов. Эзоп сочетал в себе мудреца с обликом смехового, “фарсо¬
вого”, шутовского персонажа. “Жизнеописания” Диогена Лаэрт¬
ского замечательны не столько изложением учений философов,
сколько богато представленной традицией их вышучивания, час¬
то злого и “снижающего” глумления. Многие философы получа¬
ют в собрании Диогена комическую биографию, завершающую¬
ся жалкой и позорной смертью фармака: заели вши, разорвали
собаки и т.д.
На этом фоне глава Диогена об Аристотеле, - а это первосте¬
пенный для нас источник биографических о нем сведений13, - отли¬
чается благообразием и краткостью (она вдвое короче, например,
главы о Платоне), словно комической и силлографической тради¬
ции негде разгуляться в жизнеописании Стагирита. Версия само¬
убийства отметается: умер Аристотель обыденно, от болезни (хотя
какое-то обвинение в святотатстве все-таки в традиции присутству¬
ет, но подается как нелепое). Даже Тимон задел этого философа на
ходу и без особой злобы и детальности - одной строкой: “Ни Ари¬
стотель с его пустословьем, не знающим сдержки...”, эпиграмму Фе¬
окрита тоже не назовешь ни особенно злобной, ни особенно ост¬
рой14. Платон дразнил Аристотеля чтецом-анагностом15. Европей¬
цы с их книжной культурой долгое время принимали эту шутку за
похвалу, ставя знак равенства между чтецом и читателем. Но анаг-
ност обозначает раба, которого используют для читки. Да, Платон
иронизировал, говоря: “пойдем к дому читателя”, потому что сам он
был аристократом, а не “книжным червем”, и скорее всего слушал
раба-анагноста, а не читал сам, как делал, судя по прозвищу, Ари¬
стотель. (Да и кого было читать Платону, кроме разве что Геродо¬
та и Софрона? Сократ ничего не писал. Демокрита? Его книги он
сжег, а поэзию полагалось слушать и знать наизусть.) Однако Пла¬
тон часто предлагал отправиться к дому анагноста, а не обходить
его стороной.
Аристотель хорошо одевался и пришепетывал. Инвектива не
идет дальше мелких дефектов. То ли дело, приписать двоеженство -
266

как Сократу, или объявить фальшивомонетчиком - как переоцен-
щика ценностей Диогена!
Завещание Аристотеля, сохраненное тем же Диогеном Лаэрт¬
ским, говорит о доброй душе, которой ведомы и благодарность, и
участие, и забота о ближних, даже о тех, кого вроде бы он называл
“одушевленными орудиями”: “Никого из мальчиков, мне служив¬
ших, не продавать, но всех содержать, а как придут в возраст, то от¬
пустить на волю, если заслужат”. Только когда живая традиция дав¬
но почила, и Аристотель стал именем нарицательным для филосо¬
фа, - так же как Ницше в нынешних средствах массовой информа¬
ции16, тогда появилось высмеивающее его Лэ (XIII в.), а реакция на
университетскую зубрежку породила изображения Аристотеля на
четвереньках, оседланного девкой, которая его погоняет (сюжет из
упомянутого Лэ).
Впрочем, до нас дошла одна инвектива, принадлежащая Тимею
Тавроменскому, где к Аристотелю разом примериваются комиче¬
ские маски и софиста, и торговца-шарлатана, и парасита: “...заучив¬
шийся17 противный софист, только что закрывший свою драгоцен¬
ную знахарскую лавку, втиравшийся во все дворы и военачальниче-
ские палатки, лакомка, чревоугодник, везде и всегда, только и ду¬
мавший, что о своем брюхе”18. Полибий оценивает эту тираду как
позорящую самого Тимея: “Такое, думаю, едва ли можно было бы
стерпеть от попрошайки и проходимца, когда он честит кого-нибудь
перед судьями. От него ведь не ждут сдержанности. Но пишущий о
событиях мирового значения и правдивый поборник истории даже
наедине с собой подобной мысли не допустит, не то что дерзнет та¬
кое написать”19. Полибий показывает, что повод для этих поноше¬
ний не только ничтожен (неверные, с точки зрения Тимея, сведения
о локрах, за которые Аристотель именуется “наглецом”, “пустоме¬
лей” и “торопыгой”20), но и сомнителен, ибо сомнительны сведения
о локрах самого Тимея. Что же касается чревоугодия, то Тимей за¬
ключает о нем всего лишь из частых упоминаний об изготовлении
лакомств. А повторяющиеся описания Тимей считает характеризу¬
ющими пристрастия самого автора. На это Полибий предлагает по¬
смотреть, что особенно часто повторяется у злоязычного Тимея, и
затем, следуя его же методе, приписать все это ему самому21.
Нет, Аристотель не был ни “смешным”, ни смешащим, ни Сме¬
ховым философом. Он различал смех рабов и смех свободных22,
смех тела и смех ума23, и как свободный не использовал знаменитую
освобождающую силу смеха, а как здоровый - целительные свойст¬
ва иронии. Его собственное “смешное” не касалось низового, ведь
он не дозволял господам даже улыбаться в присутствии рабов24, а
остроумие хотя называл дерзостью, но “благовоспитанной”
(nenai6ev\itvr\ гЗРрц;)25.
Для Аристотеля синонимом к смешному оказывается интеллек¬
туально невозможное, нелепое, абсурдное. “Смешно думать, будто
267

малое пусто, а большое... нет, или думать, что пустота - это что-то
иное, а не место тела... Смешно измышлять поры, когда тела повсю¬
ду делимы”26. Такого рода “смешное” Аристотель видит постоянно,
и axojiov оказывается у него синонимом к yeXoiov (см. Указатель
Bonitz’a)27, и шутит он, главным образом, по самым серьезным и бо¬
жественным поводам28.
В “Метафизике” Аристотель принимает без доказательства, что
нельзя в одно и то же время быть и не быть, и поясняет, что для все¬
го доказательства быть не может, потому что иначе пришлось бы
уйти в бесконечность, а доказательства все равно бы не было. По¬
том обращает тезис об одном и том же одновременно существую¬
щем и несуществующем против своих оппонентов: “И все же можно
и относительно их утверждения [что нечто одновременно существу¬
ет и не существует] доказать путем опровержения, что так дело об¬
стоять не может, если только возражающий против нас что-то вы¬
сказывает; если же он [одновременно] ничего не высказывает, то
было бы смешно искать доводы против того, у кого нет доводов ни
для чего, именно поскольку у него их нет”29.
Традиция сохранила воспоминание и об устных шутках Ари¬
стотеля. В трактате Псевдо-Филона Александрийского “О вечно¬
сти мира” сказано: “Аристотель благочестиво и благоговейно от¬
казывался признать, что мир тварен и тленен, и обвинял в страш¬
ном безбожии тех, кто, держась противоположных взглядов, ду¬
мал, что великое зримое божество, солнце и луна и остальной храм
всех богов, воистину объемлющий планеты и неподвижные звез¬
ды, ничем не отличается от рукотворных произведений; и как рас¬
сказывают, он имел обыкновение говорить в шутку, что прежде
боялся за свое жилище, как бы оно не рухнуло из-за сильных вет¬
ров или небывалых бурь, или от старости, или от небрежения за¬
ботой о его сохранности, но теперь большей опасностью угрожа¬
ют те, кто своим рассуждением уничтожает все мироздание”30. Во¬
ображение современного гуманитария легко нарисует ветхий дом
немолодого уже философа, скорее всего, последнее его прибежи¬
ще, где-нибудь в изгнании на Эвбее, в Халкиде, куда он бежал от
нелепых обвинений в оскорблении святынь. “Я не позволю афиня¬
нам дважды совершить преступление перед философией”, - такие
одновременно величественные и остроумные слова будто бы он
сказал в ответ на приглашение возвратиться в Афины, где его мог¬
ла ожидать участь Сократа31.
Шуточное, веселое, смешное обнаруживается в сравнениях, в
столкновении в этих сравнениях абстрактного плана и бытовой,
предметной реальности. Это напоминает о беседах Сократа, как их
изображал Платон, об излюбленных ослах, мулах, валяльщиках и
горшечниках из примеров и сравнений образцового “ироника”. Но
если от Платона до нас дошли его изданные для публики диалоги32,
то от Аристотеля сохранились (не во фрагментах) только сочинения
268

для внутришкольных нужд, научные труды и/или конспекты его
лекций. В записях “для себя” от атмосферы бесед с учениками мог¬
ло ничего не остаться. Иной современный профессор возможно и
поместит в свои конспекты заранее заготовленные шуточки, но в
Аристотелевых их практически нет. Разве, пожалуй, вот это: Ари¬
стотелю нужно пояснить разницу значений cpiXrioic; и cpiXia; чувство
“любви”, названное первым словом, можно испытывать и к неоду¬
шевленным предметам, а названное вторым, - только к человеку,
потому что cpiAia предполагает ответное расположение и желание
блага объекту любви: “Ведь смешно, наверное, - замечает Аристо¬
тель, - желать блага вину, а если и желать, то это желание быть в
целости и сохранности, чтобы обладать им самому”33. Или, может
быть, посмешить студентов должны были примеры сообразитель¬
ности из “Второй аналитики”? Первый пример называет сметливым
или сообразительным того, кто видя, что Луна всегда светится, ко¬
гда она находится против Солнца, тотчас догадается, что Солнце ее
и освещает. Второй пример говорит о человеке, кто сразу смекнет,
зачем имярек болтает с богачом. Чтобы занять денег! А третий ум¬
ник догадывается, отчего двое дружат. Они оба - враги третьего!
«Ибо видя крайние термины, он сразу же узнает в качестве причин
средние. Пусть А обозначает “светиться против Солнца”, Б - “осве¬
щение Солнцем”... и т.д.» - продолжается после веселой передышки
лекция по логике34.
Чтобы хотя бы в малой мере представить себе, как отличались
тексты на публику и “для себя”, сопоставим трактовку одного и то¬
го же образа мира как театра в “Метафизике” и “Протрептике”. Ес¬
ли не признавать, рассуждает философ в “Метафизике”, что движу¬
щая причина (или причина возникновения) делает единым число, ду¬
шу и тело, идею и вещь, “то сущность целого распадается на эписо-
дии... и получается множество начал; но сущее не хочет дурного
правления. “Нет в многовластии блага, да будет единый прави¬
тель”35. Здесь любопытно не столько обнаружение воли у сущего,
подкрепленное цитатой из Гомера36, сколько аналогия сущего и те¬
атрального представления. Причем абсурдно, смешно и нелепо
представлять себе сущее не трагедией, а дурной трагедией: “Судя по
тому, что мы наблюдаем, не похоже, чтобы природа была эписоди-
ческой, как дрянная трагедия”37. Как известно, “эписодической”
Аристотель называет трагедию, в сюжете которой последователь¬
ность эпизодов не естественна и не необходима38.
В “Протрептике”, диалоге, изданном для публики, но целиком
до нас не дошедшем, он снова с улыбкой сопоставляет мироздание и
театр, и когда говорит о самодовлеющей ценности созерцания-тео¬
рии, то делает это более развернуто й явно с расчетом на улыбку чи¬
тателя: “Коль скоро мы отправляемся в Олимпию только ради са¬
мого зрелища, даже если ничего за этим не последует, потому что
само участие в зрительском посольстве (Oecopta) стоит дороже боль¬
269

ших денег, да и Дионисии мы смотрим не для того, чтобы получить
что-то с актеров (напротив, мы на них тратимся), и есть еще немало
зрелищ, которые мы предпочтем немалым деньгам, то и созерцание
COecopta) Вселенной надлежит ставить выше всего, что считается
полезным. Нельзя в самом деле так усердствовать, чтобы посмот¬
реть, как мужчины изображают женщин и рабов, драки и бегство, и
в то же время считать, что не следует созерцать природу сущего, а
также истину, причем совершенно бесплатно!”39
Однако и в трудах для внутреннего пользования Аристотель
“играл” своей любимой мыслью о блаженстве “теории”, созерцания.
“Что совершенное счастье - это некая созерцательная деятель¬
ность, станет, наверное, очевидно также из нижеследующего. В са¬
мом деле, блаженными и счастливыми мы представляем себе в пер¬
вую очередь богов. Какие же поступки нужно им приписать? Может
быть, правосудные? Но разве боги не покажутся смешными при за¬
ключении сделок, возвращении вкладов и при всех подобных делах?
Тогда, может быть, представить их мужественными, стойкими в
опасностях и идущими на риск, потому что это прекрасно? А может
быть, щедрыми? Однако кому станут они давать? Да и нелепо, если
у них будет монета^или что-то в этом роде. А благоразумные по¬
ступки, в чем бы они могли состоять? Разве не унизительна для бо¬
гов похвала за то, что у них нет дурных влечений? Если перебрать
все, то обнаружится, что все ничтожно и недостойно богов. И тем не
менее все представляют себе богов живыми, а значит, и деятельны¬
ми. Не спят же они, в самом деле, словно Эндимион?”40
В этом небольшом пассаже затронуто разом несколько серьез¬
ных проблем: доказывается, что счастье состоит в созерцании, по¬
скольку наиболее блаженные живые существа, боги, только созер¬
цают и ничем иным заниматься просто не могут, ибо это было бы
смешно, и наконец, что их жизнь - это жизнь ума41. Делается это в
изящной, парадоксальной форме, с примером из общеизвестного
мифа о том, как богиня Луны уговорила Зевса усыпить ее возлюб¬
ленного Эндимиона, сохранив ему вечную юность. Аристотель стал¬
кивает традиционный мифологический образ с философским пред¬
ставлением о боге с улыбкой, а не так, как комедиограф “Облаков”,
который превращал в фарс и философских богов, и философа.
Отношение Аристотеля к традиционной религии - особая тема;
не затрагивая ее по существу, укажу только на пример самоиронии
Аристотеля который в частном письме признавался, что чем боль¬
ше он “скучал и одиночничал42, тем больше любил мифы”43. И ми¬
фы вовсе не были предметом презрения и отторжения. В “Метафи¬
зике” даже сказано, что любитель мифов в известном смысле фило¬
соф, так как миф состоит из того, что вызывает удивление-дивова-
ние44. Мифологические персонажи в силу их особого “ироническо¬
го” статуса в системе мысли Аристотеля отлично служили именно
остроумному высказыванию.
270

Та же излюбленная тема трактовалась Стагиритом в рассчитан¬
ном на публику “Протрептике”. Аристотель рассуждает о благе са¬
мом по себе, существующем не для чего-то и желанном не ради че¬
го-то другого, но ради самого себя, и о его отличии от вещей необ¬
ходимых, служащих чему-то от них отличному. Он полагает смеш¬
ным искать во всем что-то иное, вопрошать обо всем: для чего оно,
какая в нем польза... потому что так можно уйти в бесконечность.
Но завершает это рассуждение предложением вообразить себя на
Островах Блаженных, где не понадобятся никакие навыки, за ис¬
ключением интеллектуальных: “В истинности наших слов можно
убедиться, если кто-нибудь как-нибудь перенесет нас мысленно на
Острова Блаженных. Потому что там не будет ни нужды ни в чем,
ни выгоды ни в чем; и останется там только мыслить и созерцать, а
мы и ныне скажем, что такова жизнь свободная. Если это так, то не
постыдно ли, выпади нам жребий поселиться на Островах Блажен¬
ных, оказаться по собственной вине к этому неспособными?”45
Похоже, Аристотель пользуется мифологией примерно так, как
писатели Ренессанса - именами чужих для них, языческих, богов.
Желая показать своему воспитаннику (Александру), что малые и ве¬
ликие города равно заслуживают того, чтобы с ними хорошо обра¬
щались, он говорит: “Боги и в тех и в других равновелики, а потому,
коль скоро Хариты - богини, то и от малых и от больших городов
тебе уготованы равные [хариты]”. Фокус здесь и в том, что харита -
это одновременно и имя богини, и аппеллятив “благодарность”, а
строчных и прописных (как по-русски: Харита с большой буквы -
богиня, а с маленькой - благодарность) Аристотель, как и все гре¬
ки, еще не знает.
Игра словами была для Аристотеля источником остроумных
эффектов и неожиданных ходов, которые делают столь трудными
для перевода его, казалось бы, далеко непоэтические сочинения.
Так, Аристотелю в “Риторике” нужно привести пример кажу¬
щийся энтимемы, основанной на сходстве слов (омонимиями). Выб¬
ранный им случай вызывает улыбку: “например, сказать, что мис
(цдЗд, т.е. мышь) - важное животное, так как по ней названо самое
уважаемое из всех таинств, ведь лшстерии - самое уважаемое из всех
таинств”46.
А к кажущемуся силлогизму он прибегал сам в “Протрептике”,
призывая юношество обратиться к философии. Если перевести его
слова, не мудрствуя, получится какая-то неубедительная тавтоло¬
гия, смешная своей нелепостью: “Если надлежит философствовать,
надлежит философствовать, если не надлежит философствовать,
надлежит философствовать: таким образом в любом случае надле¬
жит философствовать”47. Я думаю, что это топтание на месте мож¬
но понять, если увидеть здесь игру словом. Один и тот же греческий
глагол (piXooocpelv надо понимать то в исходном значении любить
мудрость, то в выросшем из него значении философствовать, рас-
211

суждатъ особым образом. Тогда получается: “Если мудрость следу-/
ет любить, то рассуждать надо” уже по поводу того, чего не следует
любить, т.е. рассуждать о мудрости, а значит, любомудрствовать. И
действительно, дальше в некоторых источниках этой цитаты следу¬
ет пояснение, возможно не аутентичное, но принадлежащее тем,
кто читал “Протрептик”: «Ведь если она [т.е. мудрость] существует,
мы, конечно, должны ее любить48, а если не существует, то мы
должны исследовать, что значит “любовь к мудрости не существу¬
ет”, а занимаясь исследованием, мы тем самым философствуем, по¬
тому что исследование и есть [формальная] причина философии».
Разумеется, при первом предъявлении “если надлежит, надлежит,
если не надлежит, надлежит, поэтому всяко надлежит” звучит глу¬
по, смешно. И фраза должна обратить на себя внимание бессмысли¬
цей, чтобы затем юношество открыло, подобно Алкивиаду из “Пи¬
ра”, что внутри полой фигурки силена спрятано сияющее божество.
Проверить воздействие фразы на юношество я могла только mutatis
mutandis. В английском philosophize, как и в русском философство¬
вать, нет нужной многозначности, и фраза: “If you ought to philoso¬
phize you ought to philosophize, and if oyu ought not to philosophize you
ought to philosophize: th^efore in any case oyu philosophize” - вызыва¬
ла взрыв неподдельной веселости у молодых слушателей семинара
моего ученого коллеги.
Диоген Лаэртский сохранил небольшую подборку изречений
Аристотеля, которые счел удачными49. Принадлежность их именно
Аристотелю, конечно, требует специальной критики, но человече¬
ский образ, из них вырастающий, обладает завидным единством.
Уберем восходящее к Демокриту50, и приписываемое также Ди¬
огену51. О чем случалось Стагириту сказать mot? В небольшой кол¬
лекции Диогена есть и просто краткие определения, которые -
удачны они или нет - не содержат, кажется, никакой “пуанты”:
“справедливость - это душевная добродетель, состоящая в том, что¬
бы воздавать всем по заслугам”; “красота - дар богов”. Оксюморон
в определении надежды - сон наяву - сегодня, конечно, уже стерся,
как стерлась от употребления острота и в определении друга - одна
душа, обитающая в двух телах, и во фразе: “у кого есть друзья, у то¬
го нет друга”. Красноречие и словесная изощренность обращены у
Аристотеля главным образом на темы учения, образования, интел¬
лекта; об учении он говорил знаменитое: “корни его горьки, но пло¬
ды сладки”, что душа получает свет из наук, как зрение из воздуха,
что “образованность - лучший припас к старости”, а разница между
образованным и необразованным человеком “как между живыми и
мертвыми”, что “учителя заслуживают большей чести, чем те, кто
только породил: родители дают необходимое, чтобы жить, учите¬
ля, - чтобы жить прекрасно”.
Обличение пороков не было у Аристотеля страстью, как у мно¬
гих античных философов, у библейских пророков или христианских
272

моралистов. Ведь и этику Аристотель построил на учении о добро¬
детели и счастье. Пороки у него не имеют собственной, так сказать,
природы, непонятно и что их объединяет, они являются уклонения¬
ми от добродетели в ту или иную сторону52. Его отношение к чело¬
веческим слабостям ироничное и снисходительное, к порокам серь¬
езное, но без пафоса сатирика. На вопрос о том, какая выгода
(кербод) лжецу от лжи, он отвечает так, словно вопрос и впрямь
экономический - о барыше, прибытке, проценте: “ему не поверят,
когда он скажет правду”, иными словами, заработанный капитал от¬
рицательной репутации будет работать уже “сам”, и прибыток будет
состоять в самовозрастающей лжи. Иронию вызывают и скупцы и
моты: одни копят, словно им предстоит вечная жизнь, другие тра¬
тят, словно завтра умрут. На вопрос, что быстрее всего стареет, он
ответил: “Харита”, а так как слово многозначно, то он высказал ра¬
зом и мысль о мимолетности хариты-прелести (например, жен¬
ской), переменчивости хариты-милости (например, властителя) и,
наконец, о том, что люди быстро забывают об оказанных им благо¬
деяниях, о харите-благодарности. Он отличал снисхождение и доб¬
роту к человеку от снисхождения к пороку, и в двух вариантах со¬
хранилась история о каких-то упреках ему за то, что пожалел чело¬
века дурного нрава, помог ему деньгами или даже устроил для него
складчину. Аристотель отвечал, что он пожалел не нрав, а челове¬
ка, а в другом варианте, что собирал складчину не ради человека, а
ради человечности.
Конечно, среди апофтегм Аристотеля числятся и такие, какие
мог бы сказать любой эллинский мудрец: “Афиняне открыли лю¬
дям пшеницу и законы, но пшеницей жить научились, а законами -
нет”; или о пользе от философии: “Стал делать добровольно то, что
другие делают в страхе перед законом”. Приписано ему Диогеном
Лаэртским и “золотое правило”53, которое вообще едва ли имеет ав¬
тора, и для современного уха слишком привычно, чтобы расслы¬
шать его первоначальную свежесть54.
С юмором и остроумием Стагирита произошло то же, что с его
мыслями: они сделались слишком знакомыми, школьной рутиной
европейского мира55. Думаю, есть немало оснований считать выра¬
жение “одна ласточка весны не делает” крылатой фразой из Ари¬
стотеля, а не пословицей, которую он использует. Не то, чтобы
фраза уж очень смешна или остра, просто это яркий пример ставше¬
го ничьим из его наследия56.
Философ вызывает смех поведением, отвечающим его принци¬
пам и нелепым в конкретной ситуации. За исключением известной
“бестактности” в адрес Платона, поведение у Стагирита было при¬
мерным. Кроме того, философ высекает смех небытовым воспри¬
ятием бытовых ситуаций. А Аристотель, похоже, иногда отвечал
по-обывательски на философские вопросы. Так, на вопрос, почему
нам приятно водиться с красивыми людьми, он ответил, как многие
273

могли бы: “Кто спрашивает такое, тот слеп”. Это вместо того, что¬
бы сперва начать, как Сократ, допытываться, что есть красота, что
такое “водиться”, и прочая. Однако характерная здравость создате¬
ля логики диктовала ему и в “Физике” не пытаться одинаково дока¬
зывать все: “А пытаться доказывать, что природа существует,
смешно, ибо очевидно, что таких предметов много. Доказывать же
очевидное посредством неясного свойственно тому, кто неспособен
различать, что понятно само по себе и что не само по себе. Ясно, что
такое может происходить с людьми: ведь слепой от рождения мог
бы рассуждать о цветах...”
Есть у Аристотеля и такие mot, из которых проглядывает биогра¬
фия. Будучи родом из маленького городка, который он один и про¬
славил, Аристотель сказал человеку, похвалявшемуся своим происхо¬
ждением из большого города: “Не это важно, а то, кто достоин вели¬
кого города”. Ему, видимо, было свойственно известное высокомерие
в интеллектуальной сфере. Ученикам, которые хотели преуспеть в
учении, он советовал гнаться за теми, кто впереди и не поджидать от¬
стающих, а болтуну, который ему докучал и спросил потом: “Я тебя
не утомил?”, Аристотель ответил: “Ей-богу, нет, я не слушал”.
Но реакция на сообщение, что кто-то за глаза его бранит, дес¬
кать, “за глаза пусть он меня хоть высечет”, кажется мне киниче-
ской, а не Аристотелевой. Сама манера оценивать все с позиции ра¬
ба, бродяги, нищего, которому важна не честь, а шкура, гораздо
больше подходит кинику, нежели не считающему мужественным
того, кто бесстрашно ожидает порки. Кроме того, данная апофтег-
ма у Диогена Лаэртского следует сразу за рассказом о том, как Ари¬
стотель перешучивал киника Диогена, весьма, впрочем, невинно и
весело57, и можно думать, высказывание о готовности к заочной
порке попало в рассказ об Аристотеле из рассказа о Диогене.
Если обратиться теперь к описанию Аристотелем остроумия
как добродетели, то, как мне кажется, в этой сфере теория портре¬
тирует практику ее автора. Для того, кто держится середины между
шутовством и неотесанностью, Аристотель избирает слово
ейтр&леАод - буквально “поворотливый”. В обиходном употребле¬
нии слово не всегда имело положительный смысл58, так же как рус¬
ское “вертлявый”, “проныра”, “шустрый”. Позднее в “Послании к
Эфесянам” в знаменитом рассуждении о подражании Христу евтра-
пелия прямо осуждается и противопоставляется, ни много ни мало,
евхаристии. Парадоксальным образом в самом риторичном произ¬
ведении Павлова корпуса противопоставление не обходится в ори¬
гинале без словесной игры, которая как раз присуща евтрапелии:
“сквернословие и пустословие и смехотворство (eircpaJieXta) не при¬
личны [вам], а напротив, благодарение (ейхарютьа)”59.
Для положительного обновления семантики слова Аристотель
прибегает к этимологизации “изнутри”: ейтр&леАод он сопоставляет
с eircpojtog от tv - “хорошо” и тролод - “образ”, “способ”, “обраще¬
274

ние”, но и “нрав”. Так Аристотель сближает “обходительный” и
“благонравный”.
“Поскольку в жизни случается отдых и тогда время проводят в развлечени¬
ях, то и тут, видимо, существует известная пристойность общения: что и как
следует говорить и соответственно выслушивать. При этом важно учитывать,
что человек делает в это время: говорит или слушает60. Ясно между тем, что и
в этом тоже бывает излишек и недостаток по сравнению с серединой. А значит,
шутами и грубыми людьми считаются те, кто преступает в смешном меру, ибо
они любой ценой добиваются смешного и больше стараются вызвать смех, чем
сказать [нечто] изящное, не заставив при этом страдать того, над кем смеются.
А кто, не сказавши сам ничего смешного, отвергает тех, кто такое говорит,
считается неотесанным и скучным. Те же, кто развлекаются пристойно, прозы¬
ваются остроумными, т.е. людьми как бы проворными, потому что такая под¬
вижность, кажется, принадлежит нраву, и, как о телах судят по движению, так
судят и о нравах. Но поскольку смешное встречается повсеместно, и большин¬
ство людей радуются развлечениям и насмешкам больше, чем следует, то и
прозывают шутов “остроумными”, как будто они обходительны; однако из ска¬
занного выше ясно, что они отличаются от остроумных, и притом значительно.
Срединному душевному складу свойственна любезность, а кто умеет быть
любезным, тому свойственно высказывать и выслушивать то, что подобает до¬
брому и свободнорожденному человеку. Ведь существует, в самом деле, такое,
что подобному человеку развлечения ради прилично и говорить, и выслуши¬
вать, причем развлечения свободнорожденного отличаются от развлечений
скота так же, как развлечения воспитанного и невежи. [Разницу эту] можно
увидеть [на примере] старых и новых комедий: в первых смешным было срамо¬
словие, а в последних - скорее, намеки. С точки зрения изящества, это разли¬
чие существенно. По чему же тогда надо определять умелого насмешника? по
речам ли вполне приличным для свободнорожденного? или по тому, что он не
заставляет слушающего страдать? или по тому, что даже веселит его? или это
все-таки неопределенно? Ведь как ненависть, так и удовольствие у одного вы¬
зываются одним, у другого - другим. Соответственно, будут и слушать, ведь
считается, что какие насмешки не стесняются выслушивать, такие и сами гово¬
рят. Но не всякие насмешки, ибо насмешка - это своего рода поношение, а [ес¬
ли] иные поношения запрещаются законодателями, то следовало бы, вероятно,
запретить также [иные] насмешки.
Человек же обходительный и свободнорожденный будет вести себя так,
словно он сам себе закон. Таков, стало быть, кто держится середины, любез¬
ным ли его называть или остроумным. А шут подчинен смешному, и, если вый¬
дет потеха, он не пощадит ни себя, ни других, говоря такое, из чего обходитель¬
ный человек ни одного слова не скажет, а иного не сможет и выслушать.
Что до неотесанного, то для такого общения он непригоден, ибо, ни в чем
ему не способствуя, он всем недоволен”61.
Аристотель сторонился не только кинической бесстыдной “ра¬
дикальной” буффонады (по-гречески следует сказать “бомолохиа-
ды”), но и агеласии, которая также была свойственна иным фило¬
софским школам с яркой демонстративностью - прежде всего пифа¬
горейцам. Впрочем, и св. Афанасий почти слово в слово заимствует
из Порфириевой биографии Пифагора свой рассказ о св. Антонии,
который никогда не смеялся и не печалился, чье тело и дух всегда
были в одном и том же состоянии62.
275

Обособление идеологической социальной группы, будь то фи¬
лософская школа или секта, ее аутомаргинализация связана с на¬
ложением ограничений на “обычное” поведение, будь то пища,
одежда или смех. Сходство пифагорейцев и ранних христиан в от¬
ношении к смеху тем показательней, что ни те ни другие не хоте¬
ли бы подражать друг другу63. Не более во всяком случае, чем
юродивые - киникам.
Средневековые монастырские правила строго ограничивали
смех64, но Фома Аквинский захочет возвратиться к Аристотеле¬
вой eutrapelia, чтобы использовать его рассуждения как оправда¬
ние сдержанного, “подконтрольного” смеха; за ним последовал и
Паскаль65.
Здесь не место, конечно, для очерка диалектики смеха и свобо¬
ды. Вывод из вышеописанного мне видится таким: подобно Диогену
и Пифагору Аристотель воплощал свои философские ценности соб¬
ственной жизнью. Другое дело, что экстравагантность и эксцент¬
ричность отнюдь не занимала среди них почетного места, его “фи¬
лософская жизнь” протекала вне так называемого “жизнестрои-
тельства”. В яркой толпе античных философов его юмор кажется
слишком сдержанным, а его “нормальность” - маргинальной.
1 Arist. De part. anim. 673a8; в “Риторике” Аристотель добавил к этому, что склон¬
ность к смеху, остроумие скорее свойственны молодым, нежели старикам, а
молодые описаны им с большой симпатией, во всяком случае по сравнению с
беспощадным собирательным портретом старика (1389b 12-1390а 27).
2 В том, как я, вслед за всей европейской традицией, воспринимала высказыва¬
ние Аристотеля, содержалась непроизвольная ирония. Аристотель в сочине¬
нии о частях животных нисколько не был озабочен превосходством человека
над прочей тварью. А ведь эту фразу часто можно встретить в несколько из¬
мененной форме: “человек единственное животное, которое умеет смеяться”.
Но философ говорит о смехе в сугубо физиологическом контексте, как о ре¬
акции на внезапный, быстрый разогрев “френетических” частей, диафрагмы;
он описывает физиологический механизм и смеха, и щекотки, вызывающей
смех, ибо и смеется, и боится щекотки только человек, что связано, по Ари¬
стотелю, с особенностями его диафрагмы и нежностью кожи.
3 В несохранившемся тексте “Поэтики” содержалась также классификация шу¬
ток, “смешного” (см. Rhet.l419b5).
4 Научные попытки реконструкции второй книги см.: Janko R. Aristotle on
Comedy: Towards a Reconstruction of Poetics II. Berkeley; New York, 1984.
5 См. например: Fortenbaugh W.W. Une analyse du rire chez Aristote et Theophraste //
Le rire des Grecs. Anthropologie du rire en вгёсе ancienne/Sous la direction de
Marie-Laurence Desclos. Grenoble, 2000. C. 333-354; Он же. Aristotle on Emotion.
L., 1975; Flashar H. Aristoteles. Das Lac hen und die Komodie I I Laughter down the
Centuries / Ed. S. Jakel, A. Timonen. Turku, 1994. Vol. I. P. 59-70; Cooper L. An
Aristotelian Theory of Comedy. N.Y., 1922; Golden L. Aristotle on Tragic and Comic
Mimesis. Atlanta; Georgia, 1992.
6 В “Риторике” несколько глав посвящено остроумным метафорам и забавным
сравнениям, а также игре слов и изящным выражениям (1410Ь5—141ЗЬ1).
7 Rhet. 1412а 1 в—21.
276

8 Dem. De eloc. 29.
9 Poet. 1458b 12 sq.
10 Dem. De eloc.28; я опускаю доказательство того, что не только первая фраза,
но и ее экспериментальная замена на нелепую и смешную принадлежат Ари¬
стотелю. Оно слишком увело бы нас в сторону.
11 Athen. XIII 556 d.
12 EN 1115а23.
13 Другие, дошедшие до нас биографии, созданы уже после Диогеновой, нео¬
платониками или византийцами. К Диогену можно добавить помимо внут¬
ренних свидетельств самих сочинений Аристотеля еще одно из писем Диони¬
сия Галикарнасского (Ad. Ammaeum 5 sq.)
14 “Пуст Аристотеля ум. И пустую он ставит гробницу, Евнух Гермий, тебе,
бывший Евбуловский раб! От ненасытного брюха покинул он сад Академа,
чтобы найти свой приют там, где мутится Борбор”. Эпиграмма приводится у
Диогена Лаэртского, цитаты из которого здесь и далее даются в переводе
М. Гаспарова, иногда с небольшими изменениями.
15 См. тексты свидетельств и комментарий в кн.: During J. Aristotle in the Ancient
Biographical Tradition. Goteborg, 1957. P. 98, 152; а также: Доватур А.И. Пла¬
тон об Аристотеле // Вопросы античной литературы и классической филоло¬
гии. М., 1966. С. 137-144.
16 См.: Безродный М. Философ из пяти букв, но не Маркс // Новое литератур¬
ное обозрение. 2001. № 50.
17 Буквально “поздно учившийся”, т.е. уже будучи взрослым.
18 Polyb. XII 8, 4.
19 Polyb. XII 8, 5-6.
20 Polyb. XII 8, 2.
21 Polyb. XII 24.
22 Rhet. 1419b8—10: “О том, сколько есть разновидностей смешного, мы ска¬
зали в сочинении о творческом искусстве (т.е. в “Поэтике”. - Н.Б.)\ одни
разновидности подобают свободному человеку, другие нет, чтобы всяк
получил ему подобающее. Так, ирония более подобает свободному, неже¬
ли шутовство, потому что ироник смешит себя самого, а шут потешает
другого”.
23 См.: Mesturini AM. Diafragma е gelos in Aristotele: “riso della came” о “riso dell’
inteletto” // Mosaico. Studi in onore di Umberto Albini dedicati dal D.Ar.Fi.Cl. et T.
(F. Della Corte) / Ed. S. Feraboli. Genova, 1993. P. 119-134.
24 Clem. Al. Paed. Ill, 12, 84 = Fr.183 Rose; В Псевдо-Аристотелевых “Пробле¬
мах” обсуждается вопрос, почему при знакомых (друзьях) нам труднее сдер¬
жать смех; ответ состоит в том, что состояние приподнятости, создаваемое
взаимной расположенностью, делает движение (души) более легким, 950а 12.
25 Arist.Rhet. 1389b 11-12.
26 Gen. et corr. 326b 15-20, 26; перевод T.A. Миллер.
27 An.Post. 88bl4; De an. 414b25; Phys. 246 a 26 (libri octavi textus alter); Top.
149a20;De spirit. 485b3; De cael. 307a31; Poet. 1460 a 33; De insec. lin. 969b 12;
Meteor. 362b 12; Part. anim. 664b9; Pol. 1275a28; 1333b23; Poet. 1451b25; 1460a33
etc.
28 Уже после завершения этого эссе мне удалось познакомиться с новой рабо¬
той: Annick J. Le rire logique: usages de geloion chez Aristotle // Le rire des Grecs...
P. 319-331. Автор подробно рассматривает по группам произведений Ари¬
стотеля использование им негативной характеристики “смешного” в ряду:
“нелепо” (йтолоу), “абсурдно” (6Xoyov), “невозможно” (A6i3vcxtov), “неудач¬
но” (об mX6v), “неправильно” (огпс 6p66v), “надуманно” (лХаоцатсобед), и
приходит к сходным выводам: “смешное” предполагает принципиальную не¬
277

адекватность, незнание принципа. Этот смысл хорошо иллюстрируют приме¬
ры из “Метеорологики”: смешно, подобно Эмпедоклу, прибегать к поэтиче¬
ским метафорам в исследовании природы и говорить о море как о “поте зем¬
ли” (357а26); он подтверждает свою мысль и тем примером из “Метеороло-
гики”, который мы приводим ниже.
29 Met. 1006а2—15; перевод А.В. Кубицкого.
30 Phil. De aetem. mundi, III 10—11. В “Метеорологике” Аристотель только
вскользь заметил: “Смешно ведь по малым и несущественным переменам за¬
ключать об изменчивости Вселенной, ведь объем и величина Земли, разуме¬
ется, ничто в сравнении со всем Небом” (352а25 сл.).
31 Elias in Arist. categ. p. 26b 25 Br (=Fragmenta varia 9.56.667.11; 17).
32 См., например: De Vries GJ. Laughter in Plato’s Writings//Mnemosyne. 1985.
Vol. 38 (3-4). P. 378-381.
33 EN 1155b30.
34 An. Post. 89b 10-20.
35 Met. 1076al с цитатой из “Илиады” II, 204 .
36 У Аристотеля “хочет” применительно к абстракциям или природным явлени¬
ям означает - стремление, или приближение вещи к своей форме (идее).
37 Met.l090bl9.
38 Poet. 1451Ь34.
39 Iamblichus. Protrept. 53, 19-26 = Fragm. varia 1.6.58.44-50 Rose.
40 EN 1178b7-20.
41 Возможно современные психологи назвали бы такое понимание Бога “про¬
екцией”: Аристотель приписал богам то, что доставляло наивысшее блажен¬
ство ему самому (сравни, однако, критику учения о первоначале, мыслящем
самого себя, у Плотина: Епп. 5, 1, 9; 1,2, 1; 6, 7, 37).
42 Это слово возможно является изобретением самого Аристотеля.
43 Dem. De eloc. 144 = Fragm. varia 9.56.668 Rose.
44 Metaph. 982b. 18: 616 xai 6 OiXdpuOog cptXooocpdg jtwq £cruv6 ydp ргЮод обу¬
хе nett Ы Oaupaotcov.
45 Iamblichus Protr. 52, 25-53.10 = Fragm. varia 16.58.27 sqq. Rose.
46 Arist. Rhet. 1401al3-15.
47 Fragmenta varia 1.6.51 Rose = Alex.Aphrod. In Ar.Top. (Ven.Ald. 1513). P. 80
(P. 266, 15 Br.); Anon, schol. In Arist.I analyt. pr.cod.Par. 2064 f.263a; Olympiodor.
In Alcib. (ed. Creuzer 1821). P. 144; Elias (Proleg. philos. prax. 2). In Porphyr.
Isagogen 3.18; David (Proleg. philos. prax.4). In Porphyr. Isagogen 9.2-13; Lactant.
inst. div. 3, 16).
47 В известных мне переводах на европейские языки переводчики подставляют
вместо аристотелевского местоимения не мудрость, а философию (если фи¬
лософия существует, мы должны философствовать), мне кажется эта подста¬
новка неубедительной. Ведь неусомневаемая ценность - это мудрость, а во¬
все не философия. Нужна ли философия, как раз и обсуждается!
49 V, 17-21.
50 “Воспитание - в счастье украшение, в несчастье прибежище”.
51 “Красота - лучшая из верительных грамот”.
52 О загадке “порока” в этике Аристотеля, согласно которой порочный дейст¬
вует сознательно, по своему выбору, но не повинуясь при этом логосу, раци¬
ональной части души, см.: Irwin Т. Vice and Reason //The Journal of Ethics. 2001.
№ 5. C. 73-97.
53 На вопрос, как следует вести себя с друзьями (ближними), отвечал: “Так, как
хотелось бы, чтобы они вели себя с нами”.
54 Сравни: Сыркин А.Я. Краткая суть дхармы (“Золотое правило”) // Стхапа-
кашраддха: Сб. статей памяти Г.А. Зографа. СПб., 1995. С. 283-300.
278

55 А Платон так и не стал. Возможно, потому, что пропитан трагической иро¬
нией.
56 Впервые выражение встречается в “Никомаховой этике” 1098а 18: “Ведь ни
одна ласточка весны не делает, ни один день; точно так же ни один день, ни
краткий срок не делают блаженным и счастливым”. В Эзоповом корпусе (169
Perry) есть басня о моте, который продал последний плащ, увидев первую ла¬
сточку, но затем наступили холода, и мот упрекал обманувшую его и погиб¬
шую от холода птицу. Мораль басни вполне могла бы состоять из нашей сен¬
тенции, но мораль там другая. У Крылова сентенция соединяется с басней;
был ли баснописец изобретателем этого соединения или получил басню с по¬
словицей от предшественника, мне не удалось выяснить. У Лафонтена басни
о весенней ласточке нет.
После Аристотеля пословица встречается не так уж часто: кроме его
комментаторов еще у Телеста (Comp. div. et paup. 43.4). Выражение попало в
паремиологические сборники без всяких ссылок, хотя толкование пословицы
у Гесихия явно “помнит” о контексте Аристотеля (“имеется в виду, что один
день не даст мудрецу ни достичь совершенства, ни впасть в невежество”. -
Hesych. Lexicon mu. 1318.1). Только последний греческий собиратель антич¬
ных максим, архиепископ Арсений, указал, что пословица взята из “Никома¬
ховой этики”. Он не счел это народной мудростью и, имея доступ к несрав¬
ненно большему числу античных источников, - включая библиотеку и сбор¬
ник его отца, Михаила Апостола, - не нашел никого, кто бы употребил сен¬
тенцию до Аристотеля (Apophtheg. 17.20b. 1-2).
57 В жизнеописании Платона содержится история про то, как Диоген предло¬
жил Платону сушеные фиги со словами “прими и ты участие”, но когда тот
взял, сказал, высмеивая философский жаргон школы - “причастность” вещи
идее: “Я сказал: прими участие, но не говорил: поешь”. Продолжение сериа¬
ла с Диогеном переходит в жизнеописание Аристотеля: “Диоген предложил
ему сушеные фиги; но он догадался, что если он их не возьмет, то у Диогена
уже заготовлено острое словцо (хрия), и взял их и сказал, что вместе с хрией
потерял Диоген и смоквы”. То ли Диоген снова предложил смоквы, то ли, что
вероятнее, Диоген Лаэртский понял как два эпизода два варианта истории,
только во второй раз Аристотель поднял эти смоквы к небу, словно это был
акт признания младенца своим, и со словами “великий Диоген (Богородный)”
возвратил их.
58 Pind. Pyth. IV 105; Is. Агеор. 49; Ael. V. Н. V, 13.
59 Eph. 5, 4. Сравни об отношении к “остротам” у ранних христиан: Rahner Н.
Eutrapelie // Dictionnaire de spiritualite ascetique et mystique. Vol. 4.2. 1961.
P. 1726-1729; Spicq C. Notes de lexicographie neotestamentaire: Supplement.
Fribourg; Gottingen, 1982. P. 322-325.
60 Здесь перевод на основании ЕЕ 1234а 13 сл., где различаются тот, кто умеет
шутить (средний между “пошлым” и “сухим”), и тот, кто понимает шутки да¬
же в свой адрес.
61 EN 1127Ь32—1128ЬЗ: Старая работа об Аристотелевой эутрапелии осталась
мне недоступной: Lueck О. Die Eutrapelie des Aristoteles. Pharus, 1932. Vol. 24.
62 Cm.: Vita Antonii. 26.864.32-865.8 (Migne): “Изумлялись они, видя тело его все¬
гда в одном состоянии: оно не толстело, как бывает от неупражнения, и не ху¬
дело, как бывает от поста, но в борении с бесами пребывал он таким, каким
знали его до удаления в пустыню. Точно так же и лицо его являло всегда яс¬
ное расположение духа: оно не сжималось, как бывает от муки, и не расплы¬
валось, как бывает от удовольствия, и не охватывал его ни смех, ни отвраще¬
ние; и видя такую толпу, он не испугался, а когда столько людей кинулось его
приветствовать, не обрадовался. Но он оставался полностью тем же, словно
279

логос был его кормчим, а природа его опорой”; Porph. Vita, 35-6: ‘‘Поэтому
тело его как по мерке всегда оставалось одинаково, а не бывало то здоро¬
вым, то больным, то потолстевшим и окрепшим, то ослабелым и похудев¬
шим. Точно так же и лицо его являло всегда одно и то же расположение ду¬
ха - от наслаждения оно не расплывалось, от муки не сжималось, он не пока¬
зывал, что охвачен радостью или горем, и никто никогда не видел его ни сме¬
ющимся, ни плачущим” (см. выше, сноску 54, а также: Adkin N. The Fathers on
Laughter//Orpheus, 1986. Vol. 6. P. 149-152).
63 Cm.: Bremmer J. Symbols of Marginality from Early Pythagoreans to Late Antique
Monks // Greece and Rome. 1992. Vol. 39. P. 205-214; Uytfanghe M.van.
L’Hagiographie: un “genre” chretien ou antique tardif? // Analecta Bollandiana. 1993.
№ 111. P. 135-188.
64 См., например: Steidle B. Das Lachen im alten Monchtum; Idem. Beitrage zum alten
Monchtum und zu Benediktusregel. Sigmaringen, 1986. S. 30-39; Le Goff J. Le rire
dans les regies monastiques du haut moyen age II Haut moyen age: culture, education
et societe. Etudes offertes a Pierre Riche / Ed. C. Lepelley et al. La Garenne-
Colombess, 1990. S. 93-103.
65 Cm.: Rahner H. Eutrapelie, eine vergessene Tugend // Geist und Leben. 1954. № 27.
S. 346-353; Dufeil M.-M. Risus in theologia Thomae // Le Rire au Moyen Age dans
la litterature et les arts / Ed. T. Bouche, H. Charpentier. Bordeaux, 1990. P. 147-163;
Morel J. Pascal et la doctrine du rire grave // Methodes chez Pascal. P., 1979.
P. 213-222.

Ирина Свенцицкая
СКОРБЬ ПО УМЕРШЕМУ У ДРЕВНИХ ГРЕКОВ -
РИТУАЛ И ПЕРЕЖИВАНИЕ
Древние эллины воспринимали смерть как неизбежность, срок
которой определен судьбой. В период расцвета полисов достойная
гражданина (к тому же легкая) смерть почиталась благом - недаром
Солон у Геродота среди счастливых людей называет двух братьев,
победителей на состязаниях, которые впряглись в повозку, чтобы
отвезти свою мать, жрицу Геры, на священное празднество. А когда
мать попросила богиню вознаградить сыновей, та послала им тут же
легкую смерть во сне. Ранняя смерть, если человек успел совершить
что-то заслуживающее уважения, не казалась страшной - страш¬
ным было одиночество в старости, недаром у Софокла царь, винов¬
ный в гибели Антигоны, теряет своих близких, сам же остается в
живых; у Еврипида Медея убивает не неверного мужа, а детей. Ге¬
рой трагедии Еврипида “Алкеста” говорит об умершей жене: “По¬
чившая счастливей, чем муж ее. Что солнце? Что Аид? Уж никогда
и никакое горе Алкесты не коснется: от забот свободная, она прие¬
млет славу великую”; для женщины эта “великая слава” заключа¬
лась в служении своей семье: в основе сюжета трагедии - миф о том,
что Алкеста добровольно согласилась принять смерть вместо мужа,
в то время как старый отец его не согласился заместить сына.
При выражении горести от потери доблестного гражданина или
близкого человека у греков, как у всех древних народов, особую
роль играл похоронный ритуал, совершавшийся коллективом граж¬
дан или родственной группой; ритуал ставил целью выразить связь
с умершим, проводить его должным образом в подземное царство.
Значение ритуала как своего рода религиозного или в более широ¬
ком смысле символического знания охарактеризовано в ряде иссле¬
дований1. Ритуал определял и поведение отдельных людей как соци¬
альных персонажей: Тернер отмечает, что исполняя ритуальные об¬
ряды, эти люди взаимодействовали по статусам и ролям2. Погре¬
бальный ритуал греков был корнями связан с культом предков и оп¬
ределен традицией. Близкие люди и слуги надевали черную одежду,
стригли волосы, на публичных похоронах выступали специальные
плакальщицы. Обычай этот зафиксирован в Греции достаточно ра¬
но: на одном из аттических сосудов VIII в. до н.э. изображены тор¬
жественные похороны знатного человека в присутствии членов се¬
мьи и плакальщиц с руками на голове, это должно было означать,
что они рвут на себе волосы3. В могилы даже клали статуэтки, изо¬
бражавшие плакальщиц4. Основой сюжета “Антигоны” Софокла
был именно, согласно обработанному им мифу, приказ фиванского
царя, запрещавший исполнять погребальный обряд и хоронить на¬
281

павшего на город претендента на престол, а затем осуждение на
казнь пытавшуюся совершить погребение Антигону. Непогребение
воспринималось как нарушение божеских законов; что же касается
Антигоны, то после смертного приговора лейтмотивом в ее про¬
щальных речах проходят слова о том, что она умрет неоплаканной.
Существовал обычай поминальной трапезы - прощального пи¬
ра, как это видно из некоторых росписей, правда, эти росписи отно¬
сятся к периферии античного мира. О поминальных обедах как час¬
ти ритуала, с издевкой говорит Лукиан, когда горюющих родствен¬
ников (в глубине души желающих этого) гости уговаривают поесть.
Впрочем сатиры Лукиана создают обобщенный образ погребально¬
го ритуала; он использует не только современные ему, но и древние
обычаи: его главная задача - высмеять веру в загробную жизнь
(О скорби, 24).
На протяжении многих веков в могилу клали специально изго¬
товленные вещи для погребения - амфоры, различные амулеты,
культовые терракотовые статуэтки, среди которых в эпоху архаики
были карикатурные изображения сатиров, силенов, обезьян, урод¬
ливых женщин, демонов. Большинство из безобразных и устрашаю¬
щих изображений должны были служить своего рода оберегами в
царстве Аида; клали в могилу и монеты. Ритуал этот был связан с
представлением об обеспечении “жизни” души (тени) умершего в
царстве Аида.
Однако, как отмечает Гриц, комплекс символов, лежащих в ос¬
нове ритуала, находился вне индивидуального мира и был основан
на общем (коллективном) восприятии и понимании5; поэтому в гре¬
ческом полисе, где самоощущение индивида и роль его индивиду¬
альных эмоций усиливалась с течением времени (во всяком случае,
к концу V в.), ритуал не исключал выражения личных переживаний,
связанных с потерей любимого человека, как это видно по трагеди¬
ям - прежде всего Еврипида, - в которых эти переживания: любовь,
ревность, страх перед смертью, выступают уже достаточно ярко. Но
характерной особенностью индивидуальной скорби был ее интим¬
ный характер. И даже если в трагедиях герой эту скорбь выражает
на сцене перед публикой, то предполагается, что он как бы делает
это наедине с собой или в присутствии самых близких людей. Про¬
исходит известный разрыв между ритуалом и личным переживани¬
ем горя. Греки считали невозможным свою искреннюю - не риту¬
альную - скорбь выражать публично. В той же трагедии “Алкеста”
Геракл приходит к своему другу Адмету, у которого только что
умерла жена. Горе и раскаяние ее мужа Адмета безмерно (“О, луч¬
ше б я умер!” - восклицает он), но при этом он не говорит Гераклу,
что Алкеста умерла, предлагает войти другу в дом и приказывает
рабам приготовить для него трапезу: “...двери затворите срединные,
стенанья портят пир, а огорчать не подобает гостя...” Только от слуг
узнает Геракл о кончине Алкесты. Но когда он упрекает Адмета,
282

что тот не сказал ему правды, Адмет отвечает: “Я не искал товари¬
ща беду домашнюю оплакивать”.
Переживание скорби индивидом, существовавшее в реальной
жизни, ставило перед творцами литературных произведений, пре¬
жде всего театральных (ибо театр рассматривался как школа для
взрослых) и вопрос о моральном оправдании самоубийства по
личным причинам. В трагедии Еврипида Геракл - герой, совер¬
шивший преступление в приступе умопомрачения, - хочет покон¬
чить с собой, но в конце концов отказывается от этой мысли, счи¬
тая самоубийство трусостью (“Не точно ль трус самоубийца?” -
говорит он)6.
В конце IV в. до н.э., когда многие принципы гражданского по¬
ведения отошли в прошлое, а основные ценности постепенно пере¬
ходили в сферу частной жизни, разница между ритуальным и под¬
линным выражением скорби усилилась, причем первое, по-видимо¬
му, становилось только традицией. Так, например, в комедии Ме¬
нандра “Щит” (к сожалению, дошедшей только во фрагментах7) слу¬
га обращается к родным молодого воина, получившим известие о
его гибели: “Ваш плач понятен разуму, но все-таки вам подобает в
этих обстоятельствах по-человечески держаться” (характерно, что
он говорит это людям, находящимся за сценой, т.е. горе их не прояв¬
ляется публично). В то же время, когда по ходу сюжета нужно было
изобразить мнимую смерть одного из действующих лиц, тот же слу¬
га говорит, что перед домом начнут плач и крик. Публичный плач -
это ритуал, которому греки послеалександровского времени уже не
придавали сакрального значения, но искреннее горе выставлять на
всеобщее обозрение считалось неприличным. Устройство же мни¬
мого плача не казалось святотатством, это, возможно, было связано
с тем, что начинал ощущаться разрыв между ритуалом, который
становился все более формальным, и индивидуальными - подлин¬
ными - переживаниями.
Литературные свидетельства можно сопоставить с дошедшими
надгробиями, поставленными частными лицами своим родным; в
V в. в их стилистике видны определенные ритуальные стереотипы и
та же сдержанность8: в одиночных изображениях на стелах - скло¬
ненные головы в грустной, но спокойной отрешенности от земного
мира; женщины изображались иногда с атрибутами своих занятий,
порой с зеркалом. Зеркало имело сложную символику: душа умер¬
шей как бы уходила через изображение в иной мир. Встречаются
парные изображения прощания живого с умершим, как, например, в
надгробии в виде лекифа, где за руку прощаются муж и жена, или в
надгробии воина, изображенного рядом с лошадью, который про¬
щается за руку со стариком, вероятнее всего, отцом. Рукопожатие -
традиционный жест прощания и в то же время знак сохранения не
только ритуальной связи живого с умершим, но и памяти о покой¬
ном среди живых.
283

Роспись знаменитой гробницы конца 4 в. до н.э. в Казанлыке
(Болгария) изображает погребальный пир в честь знатного умерше¬
го (фракийца?). Изображение это дает возможность проследить ри¬
туал: слуги ведут лошадей, служанки подносят еду, музыкантши иг¬
рают на флейтах, стол накрыт, в центре его - пара: муж в венке дер¬
жит за руку жену, склонившую голову, покрытую покрывалом.
Изображено соревнование колесниц. Однако неясно, отражала ли
роспись реальный ритуал похорон, или это были своего рода вирту¬
альные проводы покойного, предназначенные для тени, отправляю¬
щейся в подземное царство. Прямых свидетельств о столь пышных
погребальных пирах на рубеже эллинистического времени у нас нет,
хотя не исключено, что негреческие традиции могли сохраняться
среди знатных фракийцев.
Гробница, по-видимому, предназначалась для обоих супругов,
хотя первым, как считают некоторые исследователи, умер мужчина
(есть точка зрения, что умершая - женщина; разница в трактовках
зависит от восприятия склоненной головы женщины: жест горя или
жест ухода от земной жизни9). Но кто бы с кем ни прощался - жест,
соединяющий руки, символизирует не столько скорбь, сколько
связь живого и умершегу, осознание неизбежности ухода из жизни и
памяти о покойном. Интересно, что в том случае, когда надгробие
поставлено обоим умершим супругам, рукопожатие отсутствует -
как в афинском надгробии Ктесилея и Феано: у мужа руки сложены,
и супруги не смотрят друг на друга, они уже разобщены: только жи¬
вые помнят и страдают. Надгробные изображения, как и вся грече¬
ская скульптура классического времени, не портретна. Для надгро¬
бий это был своего рода принцип, сохранившийся и в последующее
время, - это образ уже умершего человека, его души, тени.
В IV в. появляются и такие надгробия, которые отражают ощу¬
щение трагической несправедливости ухода из жизни молодых лю¬
дей, разрыв, а не сохранение связи между живым и умершим. В этом
отношении характерно надгробие павшего воина, исполненное про¬
славленным скульптором Скопасом: молодой человек изображен в
фас, обнаженным, идеально прекрасным, в традициях классической
скульптуры, он ни с кем не контактирует; на него смотрит старик,
опирающийся на палку. В отличие от большинства надгробий, голо¬
ва юноши не склонена; это не изображение конкретного воина, а
символ молодого, прекрасного человека, никак не связанного с ми¬
ром живых, но и не погруженного в мир потусторонний. Основная
драматическая патетика этого надгробия - в противопоставлении
образа юноши и старика, с глубокой грустью взирающего на сына,
который не только не прощается с отцом, он не видит его: контраст
между погибшим во цвете лет молодым воином и одинокой, под¬
черкнуто изможденной фигурой старика-отца, передает пережива¬
ние глубокого горя, ощущение несправедливости судьбы. Здесь нет
прославления воинской доблести, нет и акцента на уходе в потусто-
284

Скопас. Надгробие юноши с реки Илис
ронний мир; главное - это сдержанная неизбывная скорбь отца,
ощущение его одиночества. Горе отражено и в фигуре сжавшегося
слуги по другую сторону от воина. Это надгробие - не ритуально; в
отличие от стереотипного изображения прощания, оно выражает
индивидуальное переживание, хотя сами образы безусловно не
портретны, поскольку отображены типы, наиболее сильно призван¬
ные выразить несправедливость свершившегося.
Надгробные надписи классического времени кратки и сдержан¬
ны, но и среди них можно найти те, которые выделяются выражени¬
ем конкретного горя. Так, в эпитафии V в. до н.э., найденной на
Аморгосе, сказано: “Я лежу здесь, мраморная статуя, вместо жен¬
щины, памятник Битте и горю ее матери”(СЕО,53 - надгробия того
времени часто делались от имени статуи, например: “Ее отец Клео-
дам, сын Гиперанора и мать Корона поставили меня здесь как па¬
мятник Фессалии, их дочери” - это надгробие конца VI в. до н.э., ха¬
рактерно, что об их горе ничего не сказано). Еще более выразитель¬
285

на эпитафия IV в. из Пирея. В ней сказано, что в могиле лежит Ксе-
ноклея, оставившая двух дочерей, она оплакивала смерть сына, уто¬
нувшего в море восьми лет от роду. “Никто, кто ни был бы знаком
с горем, не сожалел бы о твоей судьбе. Ты оставила двух молодых
девочек и умерла от горя по сыну, кто обрел безжалостную могилу
и лежит в темной пучине моря” (CEG, 526). Эта эпитафия прониза¬
на горестью, связанной как с кончиной Ксеноклеи, так и с гибелью
ее маленького сына, которую она не смогла пережить.
Среди эпитафий эллинистического и раннеримского времени
также можно выделить те, которые подчеркивают тяжелые пере¬
живания оставшихся в живых. Так, в одной из них, созданной поэ¬
тессой Анитой, сказано: “Часто здесь на могиле своей дочери рыда¬
ла в горе по своему ребенку Клейна, моля вернуться душу Филени-
ды. Прежде чем она (Филенида) вышла замуж, она пересекла блед¬
ный поток Ахерона” (АР VII, 486). Горе от потери близкого челове¬
ка в этот период высказывают в надгробиях не только женщины-
матери, но и мужчины. Например, в надгробии III в. до н.э. из Оль¬
вии сказано, что смерть дочери сделала пустой жизнь отца; в другой
эпитафии из Боспора I в. в связи со смертью дочери говорится о том,
что несбыточные надежды отца безбожно спрятала под землей
Мойра. В надгробиях отражены скорбь родителей, жен, мужей.
Можно сказать, что эпитафии этого времени в известной степени
уже стереотипны, во всяком случае в употреблении риторических
оборотов, но характерно, что выражение личного горя стало обяза¬
тельной частью этого стереотипа. Не менее существенно, что над¬
гробные надписи ориентированы прежде всего на живых их читате¬
лей. В них присутствуют обращения от имени умершего к остав¬
шимся в живых, причем не только родным, но и к проходящим ми¬
мо (прохожим, путникам); такие обращения становятся практически
правилом. Памятник как бы рассказывает живым о погребенном
(обращение часто делалось от первого лица). При этом надпись ча¬
сто заканчивается словами: “Путник, прощай”, а иногда - “и будь
здоров”. В одной ольвийской стеле I в. до н.э. прямо сказано в обра¬
щении к путнику: “Жизнь, [утраченную] по приходящем ко всем
пределе, о путник, [удерживает] вот это надгробие”. Память - это
то, что остается живым, и то, ради чего ставятся надгробия: так, во
фригийских надгробиях римского времени, опубликованных в пер¬
вых томах Monumenta Asiae Minoris Antiqua, надгробия кончаются
словами: “памяти ради”. Формула для этого района общепринята, но
само закрепление такого стереотипа отражает сдвиги в восприятии
смерти в массовом сознании: люди уже не столько ублажают под¬
земных богов, сколько стремятся сохранить воспоминание о родных
и близких10. Увековечивание памяти становится способом преодо¬
леть скорбь, оно не всегда ограничивается постановкой надгробия.
Так, жительница острова Фера, некая Эпиктета построила святили¬
ще своему покойному мужу совместно с Музами; обслуживать свя¬
286

тилище должно было собрание родственников (II до н.э.), а в рим¬
ское время в память умершего сына Юлий Демосфен пожертвовал
большую сумму денег на организацию в память сына различных со¬
ревнований в своем родном городе в Малой Азии11.
Но почитание памяти умершего не снимало вопроса о том, что
же ждет его после смерти: изживание традиционных религиозных
представлений на рубеже эр неизбежно должно было поставить
этот вопрос перед людьми, потерявшими близких (тем более, что
это касалось и участи еще живущих). Отдельные люди начинают
отражать в надгробиях свое личное, нестереотипное, восприятие по¬
смертной жизни - от резко отрицательного до исполненного надеж¬
ды. В этом отношении интересна большая надпись из Херсонеса на
могиле молодой девушки. Там сказано, что вокруг нее плывут “чер¬
ноужасные волны Океана”, а души подземных мертвецов грозно
кричат. Горе родителей и жениха от потери прекрасной девушки за¬
ставляет их усомниться в справедливости мироздания. В этот страш¬
ный (и уже не безмолвный) мир попадают “из обреченных на без¬
временную смерть не нерадивые девушки, не [происходящие] от ни¬
чтожных родителей, но если [у них] великолепная внешность или
происхождение”. Авторы эпитафии называют это “бесчеловечным
законом”. В других надгробиях иногда выражается надежда на по¬
смертное блаженство. Так, в надписи над могилой некоей Клеопат¬
ры (Боспор I в. до н.э.) сказано, что неувядающий дух ее пребывает
в “бессмертном свете”; в эпитафии того же времени воину, погиб¬
шему в битве, говорится, что его принимают не мрачные обитали¬
ща, а жилища героев, а уже упомянутая ольвийская надпись конча¬
ется просьбой: “Его (т.е. умершего), одинаково [желанного] и лю¬
дям и бессмертным, о Божество, отправь в обиталище праведных”12.
Как можно судить по разобранным эпитафиям, усиление инди¬
видуально-эмоционального начала в жизни людей эллинистическо¬
го и раннеримского времени, все большая формализация традици¬
онных верований, в том числе и погребального ритуала, приводили
к поискам утешения, которое помогло бы преодолеть горе от поте¬
ри близких, а может быть, и саму смерть. Подобные умонастроения
нашли отклик в сочинении Плутарха “Слово утешения к жене”, на¬
писанном в связи со смертью их малолетней дочери”13, в котором пи¬
сатель выступает прежде всего как моралист. Это сочинение свое¬
образно: оно посвящено конкретному семейному несчастью и в то
же время носит характер трактата. На собственном примере Плу¬
тарх учит не только жену, но и всех своих читателей, как нужно пе¬
реносить горе. У Плутарха и его жены было четверо сыновей и од¬
на - младшая - дочь, по-видимому, родившаяся поздно (Плутарх пи¬
шет, что о ее смерти он узнал от внука), которую мать особенно лю¬
била и которая умерла очень рано.
В сочинении Плутарха прослеживается несколько тем: непо¬
средственные утешения, похвала сдержанности жене при похоро¬
287

нах и общие рассуждения о том, как следует воспринимать несча¬
стья. Темы эти искусно переплетаются: осуждения неумеренности
в выражении горя включены в описание того, как вела себя жена
Плутарха. Хотя эти описания обращены к жене, фактически они
имеют форму не всегда умело скрытого поучения, адресованного
читателям.
Утешения начинаются с воспоминаний о том, какая прелестная,
добрая, приветливая была их дочка. Плутарх говорит жене, что вос¬
поминания о дочери должны приносить им больше радости, чем го¬
ря. Дальше автор переходит к своей главной идее - отказа от внеш¬
них ритуальных форм, сдержанности в проявлении скорби. Он одо¬
бряет, что жена не надела траур, избежала при похоронах много¬
людства. “Горестное потрясение требует стойкой борьбы - не с лю¬
бовью к скончавшемуся, как думает большинство, а с душевной не¬
сдержанностью. Ведь этой любви мы воздаем скорбь, и почет, и па¬
мять, но ненасытная страсть к оплакиванию, доводящая до причита¬
ния и самообезображивания (плакальщицы исцарапывали себе ли¬
цо. - И.С.) столь же постыдна, как неумеренность в наслаждениях”.
Плутарх вспоминает, что так же - без внешних излишеств - вела се¬
бя его жена, когда потеряла двоих сыновей. Такое поведение еще не
стало нормой: по его словам, когда друзья посетили их дом после
кончины сына, они были удивлены и подумали, что не произошло
никакого несчастья - так пристойно был убран дом. Именно эта не¬
ординарность поведения и послужила причиной подробных рассуж¬
дений писателя, который утверждает, что суетный и неистовый
плач не от добрых чувств, а от того, что “к малому природному чув¬
ству примешано много тщеславия, которое делает горе диким, и ис¬
тупленным, и неутолимым”. С точки зрения современного челове¬
ка, рассуждения Плутарха кажутся не вполне справедливыми, но
нельзя забывать, что он выступает против ритуального выражения
горя при “многолюдстве”. Он осуждает присутствие при похоронах
чужих женщин, чьи возгласы и причитания лишь растравляют боль,
он против плакальщиц, приходящих со стороны. Тем самым Плу¬
тарх как бы подводит своими рассуждениями итог тому, что уже за¬
рождалось раньше: индивидуальное переживание горя, скрытое от
посторонних глаз, не должно соседствовать с ритуальными действи¬
ями, которые потеряли к его времени сакральный смысл. Приход
посторонних людей со слезами и сетованиями он прямо называет
дурным обычаем. Правда, Плутарх не мог полностью отказаться от
традиций, тем более в сочинении, предназначенном для посторон¬
них глаз: в конце письма-трактата в связи с потерей ребенка он го¬
ворит о древних обычаях, согласно которым при похоронах младен¬
ца не следует совершать погребальных обрядов, ибо они еще не
причастны к земле и ко всему земному; тем самым он пытается опе¬
реться на традиции (правда, эти обычаи относились именно к мла¬
денцам, а не к детям, уже подросшим).
288

Однако рассуждений, направленных против публичных ритуа¬
лов, было недостаточно для решения проблемы, которую поста¬
вил Плутарх: помочь человеку пережить индивидуальное горе, че¬
му раньше помогали традиционные сакральные действа. Поэтому
Плутарх проводит мысль, что нужно радоваться тому, что у чело¬
века есть, а не сетовать по поводу потерь, а также вспоминать о
том хорошем, что было в прошлом, когда ушедший был с ними.
Такова его попытка - в духе стоиков - смягчить горестные пере¬
живания, когда ритуал уже не мог этого сделать, во всяком случае
для многих образованных людей, живших в начале нашей эры. Но
и эти советы вряд ли могли достичь своей цели. В заключение сво¬
его послания Плутарх рассуждает о бессмертии души в соответст¬
вии с учением дионисийских мистерий орфиков, в которые, по его
словам, были посвящены он и его жена. Мисты не признавали
традиционного представления о том, что покойные не доступны
ничему достойному и огорчительному, о чем и упоминает Плу¬
тарх, хотя ранее говорил о том, что их дочь “пришла к беспечаль-
ности”. Согласно представлениям орфиков, существовало пересе¬
ление душ, но они не считали его неизбежным: бессмертная душа
испытывает то же, что плененная птица: если она проведет в теле
долгое время, то, освободившись от материальной оболочки, ду¬
ша снова воплощается и в ряде рождений не перестает подвер¬
гаться земным испытаниям и судьбам. Поэтому лучше, когда ду¬
ша пробудет в теле недолго, тогда она сохранит то, что Плутарх
называет “лучшим состоянием”, т.е. освобождением от перерож¬
дений. По-видимому, насколько мы можем судить по отрывочным
замечаниям источников, именно избавление от перерождений и
соединение с божеством в инобытии и было целью посвящения в
мистерии орфиков.
Однако сопоставление разных утешительных советов Плутарха
показывает их внутреннее противоречие: с одной стороны, в жизни
столько хорошего, что думая об этом, можно забыть свои горести, с
другой, - согласно учению, которое он разделяет, пребывание на зе¬
мле тягостно, и душа должна от этих тягот освободиться. Причем
пребывание души после смерти, пока она в плену привязанности к
земной жизни, не беспечально. В этих противоречиях сказались не
только изменения в общественном сознании, но и личные особенно¬
сти Плутарха, который был историком, моралистом, в известной
степени ориентированным на повседневную жизнь (как это видно из
“Параллельных жизнеописаний”), а не философом. Он не призна¬
вал традиционного ритуала, да и не мог его признавать, будучи по¬
священным в таинства, основой которых было личное спасение пу¬
тем совершения индивидуальных обрядов над каждым мистом при
посвящении, искал духовную замену ритуалу в преодолении горя и в
памяти - на уровне повседневной жизни, и в религиозно-философ¬
ских верованиях.
10. Homo historicus. Кн. И
289

В то же время появление такого сочинения - одновременно ча¬
стного и публичного - показывает, что достаточное число людей
придерживалось общепринятого ритуала, приходило на похороны в
чужие дома, при этом не всегда соболезнуя, но завидуя тому хоро¬
шему, что они видели у хозяев (“Подумай, как завидны для соболез¬
нующих твои дети, дом, жизнь,” - говорит Плутарх, обращаясь к же¬
не). Не только потеря сакрального смысла ритуала, но и проявляв¬
шееся лицемерие в исполнении обычаев непричастными к семейно¬
му несчастью людьми побудило Плутарха обратиться не только к
жене, но и ко всем, кто читал его другие, уже известные работы и
мог прислушаться к его словам.
Но найти единую спасительную формулу преодоления горя
для обычных людей в обыденной жизни он не мог, хотя и чувство¬
вал потребность, особенно ощутимую в связи с собственным го¬
рем. Эта противоречивость, свойственная личности Плутарха, от¬
ражала, как мне представляется, и тот внутренний кризис, кото¬
рый был характерен для многих людей его времени, когда тради¬
ционные ценности античного мира уже не могли удовлетворить
человека, когда особенно остры становятся личные пережива¬
ния - и одни из самых дстрых - страх перед смертью и потерей
близких людей. Утешительное сочинение Плутарха, может быть,
и воздействовало на его жену, но вряд ли могло изменить пережи¬
вания большинства его читателей. Одной внутренней сдержанно¬
сти индивидуального выражения горя было недостаточно для его
преодоления. Плутарх попытался соединить в своем сочинении и
отказ от ритуала, и призыв к индивидуальному, а не коллективно¬
му переживанию горя, и ссылку на учение о переселении душ.
Стройной позиции у него не получилось, но, может быть, это не
столько его вина, сколько следствие сложного, путанного, порой
трагического восприятия мира и человека, которое было свойст¬
венно именно образованной элите на рубеже эр. Отрицание риту¬
ала, столь серьезно воспринимаемое Плутархом, завершилось в
сатире Лукиана “О скорби”, где тот с особой издевкой писал о дей¬
ствиях наемных (!) плакальщиц, которые бьют себя в грудь, выди¬
рают волосы, царапают лицо (О скорби, 12). Разумеется, как и в
других своих произведениях, Лукиан доводит реальные проявле¬
ния до абсурда, но для нас важна не столько степень достоверно¬
сти в описании сатирика, сколько его позиция в отношении внеш¬
него проявления скорби.
Однако неприятие или высмеивание ритуальных действий не
могло отменить самих горестных переживаний. Для их смягчения
люди, разочаровавшись в старых ритуалах, искали новые: в мисте¬
риях, в нарождающейся ритуализации христианства, в вере в Остро¬
ва блаженных, где живут и пируют после смерти мудрецы, общение
с которыми и составляет мечту живых (хотя, разумеется, эта мечта
не была массовым достоянием)14.
290

1 См., например: Sperber D. La pensee symbolique est-elle pre-rationelle? // La fonc-
tion symbolique, P. 1979. P. 17-42; Price S.R.F. Rituals and Power. Cambridge,
1998. P. 7-9; Geertz C. Religion as Cultural System // Anthropological Approaches
to the Study of Religion / Ed. M. Banton 1966. P. 42 ff.
2 Тернер В. Символ и ритуал. М., 1983. С. 168.
3 Чубова Л.П., Иванова А.П. Античная живопись. М., 1966. Илл. 1.
4 О терракотовых статуэтках и их назначении см.: Бритова Н И. Греческая
терракота. М., 1969.
5 Geertz С. Ibid. Р. 10.
6 О проблеме самоубийства и религиозном чувстве см.: Фестюжъер Ф.-Ж.
Личная религия греков. СПб., 2000. С. 55. Правда, в реальной жизни люди
кончали с собой по личным мотивам: в одном боспорском надгробии упомя¬
нут человек, который, “унесенный любовью, предпочел смерть прекрасной
жизни”, т.е. покончил жизнь самоубийством, по-видимому, из-за несчастной
любви; в другом говорится, что умерший собственноручно свершил “священ¬
ные решения” и избежал мучительных страданий (возможно, от болезни?).
См.: Антология источников по истории, культуре и религии древней Греции.
СПб., 2000. С. 485-486.
7 Менандр. Комедии. Фрагменты. М., 1982. С. 169 и сл.
8 Описанные надгробия приведены в книге: Колпинский Ю.Д. Искусство Эгей¬
ского мира и древней Греции. М., 1970. Илл. 199а, 2586, 2596, 279, 280, 288
(Скопас).
9 См.: Чубова А.П., Иванова А.П. Указ. соч. С. 70-71; Цоннева М. Художест-
веното наследство на тракийските земи. София, 1971 (гробница описана во
всех деталях).
10 Интересно, что в относительно ранних христианских погребениях (III в.) это¬
го района сохраняется та же формула, только иногда, чтобы показать хри¬
стианскую принадлежность умершего букву “хи” в слове charin (“ради”) они
пишут в виде креста.
11 Sokolowski F. Lois sacrees de cites greques. P., 1969, 135; Worrle M. Stadt und Fest
im kaiserzeitlichen Kleinasien. Miinchen, 1988.
12 Надписи из Северного Причерноморья в переводе на русский язык приведе¬
ны в книге: Антология источников по истории, культуре и религии древней
Греции. С. 480-486.
13 Плутарх. Сочинения. М., 1983. С. 537-543.
14 Веру в Острова блаженных также высмеивает Лукиан, отрицавший загроб¬
ную жизнь вообще; он дает подробное их описание в Правдивой истории (И,
5-26). Интересно, что первое дошедшее до нас христианское описание рай¬
ского сада в апокрифическом Апокалипсисе Петра (II в.) напоминает описа¬
ние сада на Островах блаженных, только на них царит полумрак, а в Раю -
ярчайший свет.
10*

Рольф Шпрандель
ИНДИВИД И ГРУППА В ЭПОХУ ЧУМЫ* *
Вышедшая в 1977 г. книга Филипа Арьеса1 стала важнейшей ве¬
хой в изучении истории смерти - истории, уже успевшей стать раз¬
витой специальной дисциплиной. Арьес проводит различие между
ранним средневековьем, с одной стороны, - когда смерть была “при¬
ручена” тем, что являлась “публичной” - nous mourrons tous**, и вы¬
соким и поздним средневековьем, с другой - когда развилась “своя”
смерть - La mort de soi. Это развитие в основе своей явилось резуль¬
татом усвоения христианами определенных представлений о смерти,
и в особенности о смерти как пути на Страшный Суд, на котором
каждой отдельной душе предстоит взвешиваться особо. То, что вы¬
сокое средневековье стало временем перелома, выразилось, соглас¬
но Арьесу, например, в том, что именно тогда над церковными пор¬
талами вдруг начали изображать сцены Страшного Суда.
Суровая (особенно в Германии) критика Арьеса заходит слишком
далеко, особенно потому, что, указывая на методические недостат¬
ки его исследования, она пытается отбросить конструктивные и эв¬
ристические идеи его книги. Конечно, разрыв между ранним и вы¬
соким средневековьем в концепции Арьеса преувеличен, ведь идеи
Страшного Суда и индивидуальной души относятся еще к древней¬
шему пласту христианского учения. То, что воспитание индивида на¬
чинается именно на этой основе, показывают раннехристианские
автобиографические сочинения, например, “Исповедь” Августина.
В то же время справедливо, пожалуй, что этот процесс приобрел но¬
вую динамику в ходе общего интеллектуального и социального
подъема Европы на протяжении высокого средневековья.
В 1348 г. к нему прибавилось и тяжкое воздействие Черной
смерти, превратившей массовую гибель людей в Европе в явление,
возвращавшееся с тех пор периодически - вплоть до конца XIX в.
Иоахим Воллаш привел в своей статье 1990 г. много свидетельств
того, что еще оставались в силе старинные христианские установле¬
ния и “подсобные средства”, позволявшие держать смерть в “приру¬
ченном” состоянии, если воспользоваться выражением Арьеса2.
Это, конечно же, справедливо, и не стоит разделять ошибочного
представления, будто наслаивавшиеся друг на друга формы поведе¬
ния и процессы должны были полностью сменять друг друга. Но как
раз вследствие этого же самого и Воллаш не может претендовать на
то, что его наблюдения содержат последнюю истину, даже хотя бы
* Rolf Sprandel. Der Einzelne und die Gruppe im Zeitalter der Pest // Vom Mittelalter zur
Neuzeit. Festschrift fur Horst Brunner. Wiesbaden, 2000. S. 391 —402.
* Все умирать будем - фр.
292

только в тех пределах, которые он сам для себя устанавливает, ин¬
тересуясь широкими слоями населения в противоположность иным
историкам, интересовавшимся смертью в среде гуманистов, а зна¬
чит, в узких элитарных кругах. Здесь он подразумевал прежде всего
Альберто Тененти3 и Арно Борста4.
А. Борет особенно пристально занимался проблемой смерти в
своей работе 1980 г., где сделал два вывода, которые, конечно же,
должны относиться не к одним только гуманистам. Во-первых, в
кризисную пору позднего средневековья была раз и навсегда разру¬
шена солидарность людей перед лицом смерти. Во-вторых, были ут¬
рачены все индивидуальные претензии на отдельную смерть. Оба
тезиса кажутся противоречащими друг другу и по широте обобще¬
ния подходят скорее для журналистики, чем для науки. Тем не менее
и они содержат полезные указания, - так же, как и высказывания
Арьеса, от которых Борет дистанцируется с излишней резкостью.
Эти два тезиса Борста привлекают наше внимание к двум разным
явлениям, вызванным массовыми смертями, которые здесь будут
обозначаться понятиями “изолирование” умирания и его “коллекти-
вирование”. Какие феномены, известные нам, можно охватить эти¬
ми понятиями?
Начнем с первого явления - с изолирования умирания. Обста¬
новка во время чумы 1348 г. описывается хронистом Генрихом Хер-
фордским следующим образом: “Муж оставляет свою жену, мать -
дочь, а та - свою мать, отец - сына и наоборот, брат - сестру, а та -
опять-таки брата и сестру, и наконец, каждый - любого своего дру¬
га из страха перед заразой”5. Такие сообщения о распаде социаль¬
ных связей можно найти также и в других хрониках и того же вре¬
мени, и чуть более позднего, в письмах, отчетах врачей и в литера¬
турном описании чумы у Боккаччо. Тем не менее уже давно доказа¬
но, что здесь мы имеем дело с “топосом десоциализации”, унаследо¬
ванным средневековьем через некоторые передаточные звенья
(так, он выявлен в раннем средневековье у Павла Диякона) из ан¬
тичной литературы, а в конечном счете восходящим к Фукидиду6.
Однако данное свидетельство еще не обесценивается указанием на
то, что оно - топос, а это, собственно, все, что мы о нем сегодня зна¬
ем. Для его дальнейшей интерпретации открываются два пути.
Во-первых, Фукидиду, возможно, удалось распознать такой за¬
кон социального воздействия чумы, который вступает в силу всякий
очередной раз, когда начинает случаться массовая гибель людей7.
При этом сложившийся некогда литературный штамп используется
для передачи сходных социальных последствий. Один флорентий¬
ский хронист дополняет приведенные выше фразы маленькими
сценками. Родственники покидали дом заболевшего, заявляя, что
идут за врачом, но не возвращались. Больные устраивались у окон и
поджидали прохожих. Часто им приходилось ждать по получасу. То¬
гда они начинали звать и кричать, чтобы быть услышанными. Ино¬
293

гда они получали ответ, порой же - нет. Но даже в том случае, если
ответ и приходил, помощи им еще долго не оказывали8.
Однако, вероятно, невозможно решить, чем являются такого
рода сценки - доказательством того, что “топос десоциализации”
был близок к действительности, или же того, что они сами являлись
просто литературным развитием этого самого топоса.
Во-вторых, другая линия интерпретации “топоса десоциализа¬
ции” состоит в том, чтобы увидеть в нем модель, в соответствии с
которой воспринималась действительность и выстраивались ожида¬
ния. Этот топос выявляет в происходящем страхи и возможность де¬
социализации, делает ее извиняемой, если нечто такого рода начи¬
нает действительно случаться, и позволяет разлетаться, как искрам,
искушению к соответствующему образу действий от людей, литера¬
турно образованных, на их окружение.
Когда же в дальнейшем будет говориться о “коллективирую-
щем воздействии” массовых смертей, то будет подразумеваться
другой антипод социализации: не участие в сообществах, прирож¬
денных или естественных (angeborene oder natlirliche), и не заклю¬
чение свободных, строящихся на чувстве или на договоре, связей
между индивидами, а сплачивание в толпы под воздействием ло¬
зунгов или же сбивание вместе в результате капризов слепой судь¬
бы. Такие явления разносторонне засвидетельствованы при эпи¬
демиях чумы. К ним относится, например, движение флагеллан¬
тов, возникшее из древних христианских покаянных процессий.
Такая процессия при участии папы и с бичеванием - ради прими¬
рения с насылающим чуму разгневанным Богом - засвидетельст¬
вована в одном письме из Авиньона еще при первом появлении чу¬
мы в этом городе в 1348 г.9 Однако то было лишь самое начало:
вскоре движение флагеллантов становится массовым и агрессив¬
ным. Церковь дистанцируется от него, подвергает запрету и реко¬
мендует его подавлять10.
В качестве сходного массового явления стоит хотя бы кратко
упомянуть также еврейские погромы. То была темная смесь, впи¬
тавшая религиозные страхи, материальные вожделения, подстрека¬
тельства властей и напряжение в социальных отношениях. Вину за
чуму приписывали евреям потому, что они, как бы повторяя распя¬
тие Христа, отравили колодцы, покушаясь теперь на Его общину. В
этом состояло тогда второе, наряду с общими ссылками на гнев Бо¬
га, вызванный аморальностью людей, религиозное “каузальное
объяснение” массовых смертей.
Оба этих “каузальных объяснения” существуют в одном и том
же контексте священной истории, соотнесены с религиозной судь¬
бой человечества как целого и уже вследствие этого играют деинди¬
видуализирующую роль. Ведь индивид лишается возможности сам
обеспечить личное спасение своей души. Он теряет эту возмож¬
ность и вследствие mors prematura - смерти без отпущения грехов.
294

Вероятно, именно ее, в первую очередь, имеет в виду Борет, когда
говорит: “Лишились почвы все претензии индивида на свою собст¬
венную отдельную смерть”. При этом проявляется странная связь
данного явления с десоциализацией. Ведь к уже рассматривавшему¬
ся ранее “топосу десоциализации” относится еще и бегство священ¬
ников, которые, как и врачи, боятся заболевших и не посещают их.
В этом бегстве священников и соединяются вместе десоциализация
и утрата индивидуального спасения души.
Приведенные наблюдения, подтверждающие тезисы Борста, от¬
нюдь не отрицают полностью и суждений Воллаша. Необходимо
лишь подчеркнуть, что ни предварительные условия, бывшие в на¬
личии ко времени распространения массовой смерти, ни воздейст¬
вия, ею оказанные, нельзя подвести под один знаменатель, потому
что весьма многое наслаивалось друг на друга и взаимно переплета¬
лось. Именно под этим углом зрения и следует вести теперь даль¬
нейшие наблюдения, которые уже не ограничатся работами упомя¬
нутых авторов, а должны будут бегло и в тезисном виде подвести к
анализу культуры в эпоху чумы. Если бы мы попробовали проана¬
лизировать общественную культуру наших дней в плане ее отноше¬
ния к смерти, то возник бы сложный образ, составленный из многих
более или менее согласующихся друг с другом элементов. Нечто по¬
добное мы вправе ожидать обнаружить и в европейской культуре
позднего средневековья, даже если в ней составные элементы были
совершенно иными. Показав “десоциализацию” и “коллективиза¬
цию” смерти, мы переходим теперь к дальнейшим соображениям,
которые вновь окажутся, по видимости, сильно противоречащими
тезисам Воллаша. Это наблюдения над снижением благочестия под
влиянием эпидемий.
В одном ряду с религиозным “каузальным объяснением” чумы
стоит и естественнонаучное, распространившееся прежде всего на
Западе и Юге Европы. Как и “топос десоциализации”, это объясне¬
ние было заимствовано из античных текстов. Дополнительную опо¬
ру оно могло находить себе и в некоторых местах из Библии. В од¬
ном парижском трактате о чуме говорится, что первопричиной -
primeria causa - эпидемии является некая определенная констелля¬
ция звезд11. Она вызывает возникновение болезнетворных ветров,
заболевания животных и все остальное. Здесь массовая смерть объ¬
яснялась в контексте уже не священной истории, а естественной - но
воздействие и этого объяснения на индивида примерно то же: ослаб¬
ляется чувство его ответственности и возможность предпринимать
какие-либо действия. Мы знаем, что люди XIV в. были в состоянии
соединить некую астрономическую primeria causa со своей верой в
Бога. Однако следует заметить, что при таких эпидемиях Бога в оп¬
ределенной степени отодвигали на задний план. Именно в “отходе
от Бога” под воздействием огромной и непостижимой катастрофы
взаимно упрекали друг друга уже современники Черной смерти, и то
295

же самое явление как реакцию на бедствия можно проследить как
определенную тенденцию вплоть до сегодняшнего дня.
Хроники времен нашествия чумы отражают вариативность
прямых и косвенных размышлений о природе массовой гибели лю¬
дей и усилий ее осмыслить. В Германии в целом преобладает рели¬
гиозное объяснение ее причин. Констанцский городской хронист,
которому довелось в 1435 г. описывать чумную эпидемию -
Siechtag, протекавшую необычно, чувствовал себя в некоторой
растерянности: “Wol was er ainem trukenen ritten gelich” - “она была
похожа на пьяную скачку”12. Неоднократно делались также по¬
пытки обнаружить у чумы какой-нибудь квазиестественный зако¬
номерный смысл. Автор Вюрцбургской хроники городского сове¬
та отталкивался от идеи смерти вообще. Своему труду, написанно¬
му около 1500 г., он предпослал в качестве своеобразного эпигра¬
фа sprichwordt - присказку: “Нет ничего лучше, чем умирать, рож¬
даться и вину радоваться. И впрямь, коли за десять лет никто не
умрет, то на свете разразится такое бедствие, что любому надо бу¬
дет опасаться гибели от голода”13. То же самое представление поч¬
ти с цинизмом выразил как раз в связи с чумой эрфуртский хро¬
нист Конрад Штолле, напасавший под 1483 г., что в настоящее вре¬
мя людей слишком много, потому что вот уже двадцать лет, как не
приходила чума14.
Другие хронисты критически относились к тому, что не везде
разделяли религиозный смысл чумы и ее “культовую обработку”.
Хронист эрфуртского монастыря св. Петра пишет в связи с 1349 г.:
люди более не принимают еды, положенной во время поста, потому
что думают, что сельдь заражена15. Один монастырский хронист в
силезском Сагане живописует, как церковный интердикт остановил
продвижение чумы. Когда же интердикт был снят, чума проникла в
ту область16. Дипольд Шиллинг из Берна замечает в записи к 1478 г.,
что процессии бессильны против смерти17. Библейская экзегеза эпо¬
хи чумы также отражает известное “отступничество от Бога”. Якоб
Парец пишет около 1500 г. по поводу 24 стиха из 54 псалма (“крово¬
жадные и коварные не доживут и до половины своих дней”): есть
люди, верящие, что они не умрут никогда. Жан Эсден пишет при¬
мерно в 1360 г. в Париже по поводу стиха 2,2 Послания Апостола
Павла к Титу (моральные наставления для старцев): “Старцы сеют
и надеются на плоды, потому что не верят, что умрут”18. Отсюда
прямая дорога ведет к самому знаменитому примеру такого рода:
сообщению Филиппа де Коммина в его “Мемуарах” (VI, 7) о послед¬
них годах жизни французского короля Людовика XI. Тот вызвал к
себе издалека одного святого, построил для него часовню в своем
парке и велел ему молиться за себя - но не о спасении собственной
души, а о том, чтобы не умереть так скоро. Коммин не приводит
здесь собственных оценок, но дает понять, что окружение критико¬
вало поведение короля19.
296

И еще тогда хронисты критиковали отход людей от Бога, когда
они, не без тенденциозности, сообщали об усилении в связи с чумой
тяги к жизненным наслаждениям. Маттео Виллани пишет, что пос¬
ледствия каждого натиска чумы быстро забывались, и люди вели се¬
бя так, как будто ничего не случилось20. Этот хронист знал, о чем
писал, потому что он продолжал “Хронику Флоренции” своего зна¬
менитого брата - Джованни Виллани, умершего в 1348 г. при пер¬
вом ударе чумы. Сходным образом пишет позже и один немецкий
автор в “Лимбургской хронике”: после 1348 г. “мир вновь начал
жить и радоваться, а мужчины придумали себе новые наряды”. Из
Италии и Франции сообщается, что люди предавались невоздержан¬
ности в еде, питье, азартных играх, пропадали в борделях. Еще один
бернский хронист - Конрад Юстингер - пишет, что те, кто излечи¬
лись от чумы, веселились, танцевали и смеялись над флагеллантами,
т.е., над теми, кто путем умерщвления собственной плоти пытался
смягчить божий гнев, вызвавший, по их мнению, чуму21. Бурхард
Цинк пишет в своей “Аугсбургской городской хронике” о чуме
1462 г.: “Танцуют, играют свадьбы, и все люди веселятся, хотя при
этом все же умерло много людей... Никто от того не становился
смиреннее или же богобоязненней”22.
Ведущие круги церкви заметили опасность и стали побуждать к
действиям противоположного свойства: они ведь еще со времен вы¬
сокого средневековья обладали опытом такого рода деятельности -
внутреннего миссионерства, противостоя разным ересям, к кото¬
рым между прочим причислялось и преувеличенное поклонение да¬
ме в куртуазной среде23.
Поэтому с тем же усердием, с каким она преследовала процес¬
сии флагеллантов, церковь на протяжении позднего средневековья
всячески поощряла паломничества. Отпущение грехов на случай
внезапной смерти церковь ранее давала только крестоносцам, те¬
перь же оно стало общей нормой. В результате паломничества
можно было, например, обзавестись отпущением грехов, которое
вступит в силу в час смерти. Когда папа в 1470 г. (19 апреля,
Ineffabilis) сократил промежуток времени между юбилейными го¬
дами с 50 до 25 лет, в качестве обоснования этого решения он на¬
зывал в своей булле очень низкую продолжительность жизни и ча¬
стые эпидемии чумы. Лишь немногие достигают 50 лет и получа¬
ют возможность воспользоваться юбилейным отпущением грехов.
Паломничества за юбилейным отпущением умножились, их ритм
ускорился. Страх перед смертью, страх перед гневом Господним
(как и использование этих страхов в финансовых интересах) гнали
людей через всю Европу.
Многие городские хронисты XV в. считали паломничества не¬
нужными и даже вредными. Решительнее других высказывается о
паломничествах один магдебургский хронист в записи за 1475 год:
людям надо позволять пускаться в путь, чтобы они не сошли с ума24.
297

Он рассматривал паломников тем самым в качестве больных - как
людей, чуждых самим себе.
Не следует здесь спешить с выводом о содержании паломни¬
честв. Кто знает, что происходило в душе пилигрима, сколько ста¬
ринных христианских обоснований для индивидуальной подготовки
к смерти им двигало, или же насколько сильно он подпадал под воз¬
действие импульсов к коллективированию, вызывавшихся массовой
смертностью? Однако ясно во всяком случае, что проявившиеся
тенденции к секуляризации побуждали к ответным действиям также
и те силы в церкви, что были настроены на ее реформирование,
придание ей большей спиритуальности.
Для них главное состояло в том, чтобы не утратилось “искусст¬
во умирания” - индивидуальная подготовка человека к собственной
смерти. Ars moriendi было модным литературным жанром в XV в.
Распространению его очень способствовал Жан Жерсон - влиятель¬
ный парижский теолог и церковный политик. Он продолжил тради¬
цию “советов об умирании”, которые восходили еще к XII в. и содер¬
жались в литературе, призванной помочь священнику при соверше¬
нии им таинств. Однако в XV в. жанр Ars moriendi уже не был досто¬
янием только замкнутого*круга священников - ни как читателей, ни
даже как авторов. Были и светские лица, составлявшие трактаты о
духовном искусстве умирания, и такое распространение жанра пока¬
зывает, сколь успешной оказалась церковь в своей воспитательной
деятельности, как впрочем и то, что продолжал действовать им¬
пульс к построению индивидуальности, с самого начала содержав¬
шийся в христианском отношении к смерти. Воздействие этого им¬
пульса шло, конечно же, намного далее простого признания зависи¬
мости судьбы отдельной души от божественного суда. Стоит только
послушать “Miroir de Mort” французского поэта Жоржа Шателена
(середина XV в.), вложившего в уста своей лежащей на смертном од¬
ре возлюбленной следующие слова: “Мой друг, взгляните на мое ли¬
цо. Узрите, что творит мучительница-смерть и более того не забы¬
вайте. Вот та, которую Вы так любили, и ее плоть, которая и ва¬
ша, - для вас исчезнет в мерзости и грязи”25. Это тоже своего рода
секуляризация христианского представления о смерти, однако не в
результате “изолирования” или “омассовления” человека, но через
продолжение косвенного воздействия христианских установок:
смерть переживается как концентрация и обрыв большой межчело¬
веческой связи. Два человека взаимно обладали друг другом, и со
смертью одного второй утрачивает самое ценное свое достояние.
Клаус Шрайнер показал в исследовании об успении девы Марии,
что в XIV и XV вв. жанр “искусства умирания” и легенда об успении
Марии соединились. Именно Марию молили дать какой-нибудь знак
за три дня до кончины, чтобы избежать нежданной смерти. Люди
хотели получить три дня времени, чтобы успеть подготовиться к
смерти. Сюда же можно отнести и то, как умирающие созывали дру¬
298

зей, чтобы те оказали им помощь чтением вслух, молитвами и душе¬
спасительными беседами. Гайлер фон Кайзерсберг - немецкий пе¬
реводчик “Искусства умирания” Жана Жерсона - жаловался в
1497 г. на анонимность смерти в одном страсбургском приюте:
“Многие, даже большинство, умирают, когда рядом с ними никого
нет... и остаются лежать мертвыми, так что никто и не знает об их
смерти”26. Вновь, как и в 1348 г., это было не чем иным, как “десо¬
циализацией” смерти, приходившей вместе с ее же “разиндивидуали-
зацией”.
Напротив, усилия, предпринимавшиеся деятелями церкви, на¬
строенными на реформы, достигали далеко не всех. Насколько ши¬
рокое в культурном плане воздействие они оказывали, можно было
бы узнать при помощи статистических исследований. Конечно, воз¬
можности позднего средневековья в этом отношении куда более ог¬
раничены, чем нашего времени, однако и историки отнюдь не ис¬
пользовали всего, что могло бы оказаться для них полезно. Больше
всего заслуживает внимания фонд сохранившихся завещаний, ведь
отдельные распоряжения и формулы, встречающиеся во многих из
них, вполне поддаются подсчету. Французские историки предложи¬
ли уже некоторые исследования на этой основе. В качестве приме¬
ра приведу завещания из Лионнэ. Около 1350 г. в них можно заме¬
тить некоторую перемену в стилистике. Идет сокращение пожерт¬
вований церквям и на бедных, зато увеличиваются расходы на по¬
гребение завещателя и на заупокойные службы по нему. На основа¬
нии этого можно предположить, что вера в благочестивое посред¬
ничество церкви в целом уменьшается. Люди сосредоточиваются на
литургическом обслуживании собственной души. Этот индивидуа¬
лизм проявляет себя, например, в приросте числа специальных пред¬
писаний по оформлению заупокойных месс. Когда вскоре после
1350 г. стали устраивать процессии ради спасения собственной души,
это было неслыханным новшеством. Зато в XV в. их становится все
больше, так что за одной смертью могло последовать до 116 таких
процессий27.
Однако христиански-спиритуальный ответ был не единствен¬
ным, который мог быть противопоставлен “изолирующему” и “кол-
лективирующему” воздействиям массовой смертности. Обратимся к
гуманистам, чье особое положение признавал уже Воллаш, и чье от¬
ношение к смерти весьма внимательно разработано в литературе, в
частности Тененти и Борстом. Основная мысль Тененти состоит в
том, что после 1348 г. появляется rinnovato ideale di sopravvivenza -
обновленный идеал преодоления смерти, а Борет разбирает описа¬
ния смерти и размышления о ней у Данте, Петрарки и Боккаччо. В
своем жизнеописании Данте Боккаччо рассказывает, как тот в пос¬
ледние месяцы жизни находил для себя облегчение, размышляя о
вечных основополагающих вопросах - о движении небес и о проис¬
хождении жизни, а также “творя произведения, которые позволят
299

ему оставаться живым в славе в те будущие времена, когда он сам
будет мертв”. Боккаччо утешает себя самого в свой последний час:
мы все рождены, чтобы умереть. Но поэты навсегда останутся вме¬
сте. И потому Боккаччо может примириться со смертью. Он рабо¬
тал еще над лекциями о Данте, и когда к нему кто-нибудь приходил,
говорил о Петрарке. Сообщество литературно образованных людей
выражает себя в беседе и в изучении вклада друг друга в развитие
общего идеала истинного и прекрасного - воистину это весьма дале¬
ко от тех явлений “коллективирования”, о которых речь шла выше.
Круги, в которых проявлялись такие стремления, были, пожа¬
луй, не столь элитарны, как полагает Воллаш: они не ограничива¬
лись несколькими громкими именами. В их орбиту так или иначе за¬
тягивало много людей, и тут вновь стоит предостеречь от того, что¬
бы рассматривать различные явления исключительно как рядопо¬
ложенные. Должны были случаться и их взаимные наложения.
Взглянем на группу мелких и средних авторов, в большом числе
представленных в немецкой историографии позднего средневеко¬
вья, обосновывавших смысл историописания в немалой степени при
помощи антикизирующих мотивов: посмертная слава, закономер¬
ность происходящего, историописание как подтверждение цивили¬
зованности, история как серьезное развлечение. Якоб Унрест, свя¬
щенник у Вёртерзее, пишет в своей Австрийской истории: “Ежели
кому это не понравится и кто-то сочтет меня глупцом, тот пускай
подумает, что у искусства нет врагов, кроме тех, кто в нем ничего не
смыслит. Кто же охотно слушает и читает рассказ о давнем про¬
шлом, тот уравнивается со знатным человеком, ведь и у него оказы¬
вается давнее прошлое”. История относится к искусству и вместе с
искусством противостоит катастрофам. Другой автор, Теодорих Эн-
гельхус из Эрфурта пишет: “Составлять истории (historias texere) не¬
обходимо так, чтобы читатель находил в них горькие несчастья
смертных, которые мы обычно прочитываем более на собственном
теле, нежели в кодексах”. Можно было бы добавить: в результате
встречи с сопоставимыми случаями несчастий в истории те беды, от
которых страдает собственное тело, приобретают свой особый
смысл. Во времена катастроф эти хронисты бывают подавлены пес¬
симизмом. Цюрихский автор Герольд Эдлибах желает завершить
свой труд рассказом о 1517 г. и пишет: “Мне не хочется более пи¬
сать”. Затем он стирает эти слова и вставляет: “Я должен еще напи¬
сать кое-что”28. Из стонов такого рода можно порой вычитать нечто
вроде внутреннего обязательства писать историю, взятого на себя
автором. Высшую точку литературного освоения чумной катастро¬
фы следует видеть в “Декамероне”. В этой реалистической фанта¬
зии Боккаччо представляет нам флорентийское общество, скрыва¬
ющееся от чумы за городом и предающееся там искусству - велико¬
му искусству слова. Сколь бы фиктивной ни была эта история, со¬
ставляющая обрамление всего произведения, в ней, безусловно,
300

обыгрываются возможные ситуации, в отношении которых автор и
читатель - современники первого приступа чумы - хорошо понима¬
ли друг друга29.
Понятно, что даже этот гуманистический ответ на массовые
смерти имеет отношение к развитию индивида. Мы уже слышали
о личностном характере отношений между литераторами. Но
sopravvivenza - преодоление смерти, - вновь и вновь являемое в
слове и образе, было делом индивидуальным. И такой индивид по
сути своей стоит отдельно от того, кто был носителем христиан¬
ской единичной души - пускай даже в реальности они оба легко
сливались друг с другом. Такой индивид, с одной стороны, древнее,
поскольку он указывает назад, в античность, но с другой - и новее
тоже. Во время чумы он представляет в известном смысле второй
позитивный ответ на ее вызов. Здесь человек, застигнутый катаст¬
рофой, вполне осознанно создает себе свой собственный антимир,
и притом главным образом средствами искусства. Это искусство не
является коллективным продуктом, его творцы - отдельные люди,
привносящие в него и собственное понимание своего служения и
свой особый почерк.
Еще раз мы можем вернуться к нашим немецким хронистам и
наблюдать у них, как в своего рода зоне влияния гуманизма, за вуль¬
гаризацией гуманистических воззрений. В 1390 г. впервые появляет¬
ся мотив, что история должна служить развлечением - pro temporis
sublevamine30. Но ведь ранее существовало только осуждавшееся
церковью “безделье”, запрет на которое, конечно же, продолжал
жить и далее и существовал наряду с новым мотивом “развлечения”,
пришедшим из внецерковных традиций. Как они оба могли соеди¬
няться вместе, показывает Энеа Сильвио, писавший свою “Историю
Чехии”, когда состояние здоровья заставило его быть на водах в Ви¬
тербо. Развлекающим сочинением истории можно было избежать
вынужденного безделья при пребывании на курорте. И другой гума¬
нист, Альбрехт фон Бонштеттен, перевел в 1492 г. свою собствен¬
ную латинскую “Хронику Австрийского дома” на немецкий язык in
dieser Fassnacht mapigen Zeit - “в бездельное время этого поста”. Од¬
нако новое “развлечение” меняет и характер старого “избегания
безделья”. Ведь новое “развлечение” (Kurzweil) связано с тем, что
человек в состоянии заставить время течь быстрее или медленнее,
как нам ярче всего показывают авторы восточных сказок. Время
оказывается вложено в руку человека и становится плодом его ис¬
кусства, как и все, что он создает в его потоке. И поскольку он жи¬
вет в этом искусственном времени, то он в некотором отношении и
вдыхает его искусственность внутрь себя.
Итак, кратко подытоживая, судьба человека отражается в исто¬
рии умирания. В результате воздействия эпидемий и социальность
человека, и его индивидуальность оказались под угрозой. Индивиду¬
альность тогда состояла прежде всего в личной заботе о судьбе соб¬
301

ственной души. И поскольку под угрозой оказалась именно эта ин¬
дивидуальность, то церковь стала искать ответные средства, как в
области деятельного благочестия, так и в сфере спиритуальности.
Но в дополнение к церковному ответу на вызов чумы был дан, как
мы видели в заключительной части, и ответ гуманистический, - а он
вел к индивидуализму нового рода.
1 Aries Ph. L’homme devant la mort. P., 1977.
2 Wollasch J. Hoffnungen der Menschen in der Zeit der Pest // Historisches Jahrbuch.
1990. Bd. 110. S. 23-51.
3 Tenenti A. II senso della morte e 1’amore della vita nel Rinaschimento. Francia e
Italia. Torino, 1957.
4 Borst A. Drei mittelalterliche Sterbefalle // Merkur. 1980. Bd. 34. S. 1081-1098 (рас¬
ширенную версию см.: Idem. Barbaren, Ketzer und Artisten. Welten des Mittelal-
ters. MUnchen, 1988. S. 567-598.)
5 Heinrich von Herford. Liber de rebus memoriabilioribus sive Chronicon / Hg. von
A. Potthast. Gottingen, 1859. P. 274.
6 Grimm J. Die literarische Darstellung der Pest in der Antike und in der Romania.
Munchen, 1965.
7 Именно в этом смысле следует понимать Жана Делюмо (Delumeau J. Angst im
Abendland. Die Geschichte der kollektiven Angste im Europa des 14. bis 18.
Jahrhunderts. Reinbek, 1985. S. 154-165), когда он собирает свидетельства “рас¬
пада общественной жизни” в разные чумные времена.
8 Bergdolt К. Die Pest 1348 in Italien. 50 zeitgenossische Quellen. Heidelberg, 1989.
S. 67-68.
9 Welkenhuysen A. La peste en Avignon (1348) decrite par un temoin oculaire, Louis
Sanctus de Beringen // Pascua Mediaevalia. Studies voor Prof. Dr. J.M. de Smet.
Leuven 1983 (Mediaevalia Lovaniensia 1, 10). P. 452-492, публикацию письма
см. на стр. 465-469.
10 Об этом и последующем см.: Graus F. Pest, Geipler, Judenmorde. Das 14.
Jahrhundert als Krisenzeit. 3. Aufl. Gottingen, 1994 (Veroffentlichungen des Max
Planck Instituts fur Geschichte, 86).
11 Leone M. Das Hausbuch / Hg. von H. Brunner. Goppingen, 1983 (Litterae, 100),
f. 218-220.
12 Die Chroniken der Stadt Konstanz / Hg. von Ph. Ruppert. Konstanz, 1891. S. 186.
13 “Es sey kein beser dieng dann sterben, werden undt wein erfruhren. Undt mag wol
war sein, dann sollt in zehen jahren niemandts sterben, es wiirde ein solch jammer in
der weldt, dap iderman besorget, er miipte hungers sterben” (Die Rats-Chronik der
Stadt Wurzburg / Hg. von W. Engel. Wurzburg, 1950 (Quellen und Forschungen zur
Geschichte des Bistums und Hochstifts Wurzburg, 2). Nr. 1.
14 Stolle K. Memoriale / Hg. von R. Thiele. Halle, 1900 (Geschichtsquellen der Provinz
Sachsen, 29). S. 498-499.
15 Cronica Sancti Petri Erfordensis modema // Monumenta Erphesfurtensia / Hg. von
O. Holder-Egger. Hannover, 1899 (Monumenta Germaniae Historica-далее: MGH.
Scriptores rerum Germanicarum, [42]). P. 380.
16 Catalogue abbatum Saganensium / Hg. von A. Stenzel. Breslau, 1835 (Scriptores
rerum Silesicarum, 1). S. 360. См. к этому: Proksch C. Klosterreform und
Geschichtsschreibung im Spatmittelalter. Koln, Weimar, Wien, 1994 (Kollektive
Einstellungen und sozialer Wandel im Mittelalter, N.F. 2). S. 256-257.
17 Schilling D. Die Berner Chronik / Hg. von G. Tobler. 2 Bde. Bern, 1897-1901, здесь
Bd. 2. S. 194.
302

18 Sprandel R. Altersschiksal und Altersmoral. Die Geschichte der Einstellungen zum
Altem nach der Pariser Bibelexegese des 12.-16. Jahrhunderts. Stuttgart, 1981
(Monographien zur Geschichte des Mittelalters, 22). S. 63 и 166 (см. к этому S. 142).
19 Paravicini W. Sterben und Tod Ludwigs XI // Tod im Mittelalter / Hg. von A. Borst
u.a. Konstanz, 1993 (Konstanzer Bibliothek, 20). S. 83-84.
20 Последующее также цит. no: Bulst N. Der schwarze Tod. Demographische,
wirtschafts- und kulturgeschichtliche Aspekte der Pestkatastropiie von 1347-1352.
Bilanz der neueren Forschung // Saeculum 1979. Vol. 30. S. 66-67.
21 Justinger K. Die Berner Chronik / Hg. von G. L. Studer. Bern, 1871. S. 112.
22 Zink B. Chronik // Chroniken der schwabischen Stadte. Augsburg. Bd. 2 / Hg. von
F. Frensdorff. Leipzig, 1866 (ChdSt 5). S. 293: “Man tantzet, man hochzeitet und
waren die leut frohlich, wiewol doch ie vil leut sturben ... Es ward niemant dester
diemiitiger noch dester gots forchtiger”.
23 Сравни, например: Matfre Ermengau в его “Breviari d’Amor” о “Perilleux trait6
d’amour des dames selon qu’en ont traite les anciens troubadours”. Цит. no:
Marrou H.-Ir. Les troubadours. P., 1971. P. 165-171.
24 Gesta Archiepiscoporum Magdeburgensis / Hg. von W. Schum // MGH. Scriptores.
T. 14. Nachdruck. Stuttgart, 1988. S. 479.
25 Chastellain G. CEuvres / Ed. J. Kervyn de Lettenhove. Vol. 1-8. Bruxelles, 1863—
1866 (Collection des Auteurs beiges, 1). Здесь Vol. 6. P. 49-50. См. также:
Huizinga J. Der Herbst des Mittelalters / Ubersetzt von Kurt Koster. Stuttgart, 1961.
S. 204-205.
26 “Item es sterben vil, das merenteil, das niemans by ynen stot... und also blyben todt
liegen des niemand darumb weisset” - цит. no: Schreiner K. Der Tod Mariens als
Inbegriff christlichen Sterbens. Sterbekunst im Spiegel mittelalterlichen
Legendenbildung // Tod im Mittelalter... S. 287-288.
27 Lorcin М.-Th. Vivre et mourir en Lyonnais a la fin du Moyen Age. P., 1981.
28 “Ich mag niitz mehr schriben.... Noch muss ich mer schriben” - цитата из:
Sprandel R. Die Entstehung des Selbstverstandnisses. Wehe mir, dap ich geschwiegen
habe (Isai 6,5) // Idem. Chronisten als Zeitzeugen. Forschungen zur spatmittelalter-
lichen Geschichtsschreibung in Deutschland. Koln; Weimar; Wien, 1994 (Kollektive
Einstellungen und sozialer Wandel, N.F. 3). S. 193-206.
29 Сравни обе статьи: Tenenti Л. La rappresentazione delle morte di massa nel
Decameron и Wehle W. Der Tod, das Leben und die Kunst - Boccaccios Decameron
Oder der Triumph der Sprache // Tod im Mittelalter... S. 209-219 и 221-260.
30 Sprandel R. Kurzweil durch Geschichte // Sprandel R. Chronisten als Zeitzeugen...
S. 207-220, также и к последующему.
Перевод с немецкого Михаила Бойцова

Юлия Крылова
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
АНЖУЙСКОГО РЫЦАРЯ XIV ВЕКА О СМЕРТИ
Время нашей жизни есть не что иное,
как бег к смерти...
Августин
Изучая особенности индивида и его внутреннего мира в позднее
средневековье, историк не может не задаваться, в частности, вопро¬
сом об отношении героев его исследования к смерти. От периода
XIV-XV вв. исследователь мог бы ожидать особых свидетельств об
этом: с одной стороны, крупные войны и страшные эпидемии этого
времени не могли не повлиять на восприятие смерти современника¬
ми, с другой - широкое распространение сочинительства в эту пору
давало авторам возможность сообщить о последствиях всяческих
бедствий своим читателям.
Как известно, даже если медиевисту и удается “услышать” голос
“жителя средневековь-й”, то речи его, скорее всего, окажутся впле¬
тены в традицию, расцвечены литературными топосами или попро¬
сту “списаны” слово в слово из более раннего по времени источни¬
ка. Однако же такой аспект мировосприятия человека, как его от¬
ношение к смерти - будь то реакция на утрату близких ему людей
или заимствованный из “exempla” рассказ, услышанный в церковной
проповеди, - становится индикатором его индивидности1, присущей
ему внутри его времени и социальной группы. В размышлениях и
высказываниях о человеческой кончине автор, написавший дошед¬
ший до нас текст, подчас обнаруживает свое личное отношение к
смерти, вплетенное в орнамент предписанных каноном эмоций и
традиционных фраз.
Изучением восприятия смерти - и не только в средние века -
ученые занялись еще 30 лет назад, и сегодня эта проблема уже име¬
ет свою историю. Для демографов и ученых, работающих в русле
исторической антропологии этот сюжет уже становится обыден¬
ным. Иначе обстоит дело с направлением, изучающим внутренний
мир человека, его личные, свойственные лишь ему представления
об окружающем мире. Такая постановка проблемы стала актуальна
не так давно. Одним из первых в этом русле стал рассматривать вос¬
приятие смерти Ю.Л. Бессмертный2. Ведь именно в подобные дра¬
матические моменты, по его мнению, человек и мог, порой неосоз¬
нанно, высказывать свои индивидуальные (возможно даже нехарак¬
терные для его времени и его социального статуса) чувства и мыс¬
ли. Как герой изучаемого нами средневекового текста (а вместе с
ним и сам автор) переживает смерть ближних? Как он выражает
304

“Я подумал, что сочиню для своих дочерей книжицу...” Жоффруа
преподносит свою книгу дочерям. Гравюра конца XV в.
(или вовсе не выражает) свою скорбь? Какова его реакция на “раз¬
ную” смерть (“достойную, благородную” и “презренную”)?
В качестве своего рода зарисовки к истории внутреннего мира
человека прошлого я попытаюсь рассмотреть один из вариантов
размышлений средневекового человека о смерти, представленный в
дидактическом трактате, созданном анжуйским рыцарем XIV в.
Жоффруа де Да Тур Ландри, анжуйский рыцарь и отец семейст¬
ва, составил в 1371-1372 гг. “Книгу, написанную в назидание моим до¬
черям”3. Его сочинение - весьма популярный, как в свое время, так и
позже, сборник поучительных рассказов, “примеров” самого разного
рода - от библейских сюжетов до историй, свидетелем которых был
он сам. В трактате автор затрагивает все стороны жизни, обучая до¬
черей (и не только их) правилам добропорядочного поведения. Впол¬
не естественно, что проблема смерти также волнует автора.
Какова же смерть в сочинении Жоффруа де Да Тура? Когда он
вводит в повествование эпизоды, связанные со смертью? На каком
эмоциональном уровне это происходит?
305

Прежде всего надо сказать, что автор прибегает к интересую¬
щему нас сюжету не так часто. Это не касается библейских историй,
упоминающих убийства, которые, однако, мне представляется пра¬
вомерным на данном этапе исследования исключить из подробного
рассмотрения: они встречаются нередко, но о такой кончине пове¬
ствуется довольно равнодушно, без эмоций и почти без какой бы то
ни было личной оценки. Полагаю, что связано это с тем, что главы,
опирающиеся на библейские сюжеты, с разной степенью полноты
позаимствованы Жоффруа из сочинения “Зерцала праведных жен”,
принадлежащего францисканскому монаху XIII в., чьи представле¬
ния на этот счет еще никем не исследовались4.
При каких же обстоятельствах автор упоминает в трактате о
чьей-либо смерти? На мой взгляд, такие истории можно разделить
на две условные группы. В первую входят рассказы, где сюжеты,
связанные со смертью, рассматриваются косвенно, а автор как бы
“не замечает”, что выводит свою мораль из факта кончины какого-
либо человека (например, гл. 73 - “О лести” или гл. 78 - “О преда¬
тельстве”). Ко второй группе я отношу рассуждения Жоффруа, на¬
прямую связанные со смертью: его размышления о смерти вообще,
о том, что смерть бывает “разная”, и т.д. Рассмотрим обе группы5.
“Жила-была некая горожанка. Она имела репутацию женщины
порядочной и милосердной; постилась три дня в неделю, два из ко¬
торых на хлебе и воде. Она часто подавала милостыню, слушала
много месс, помогала больным и сиротам. Так случилось, что одна¬
жды она умерла. И Господу было угодно показать, что погибла она
из-за одного смертного греха: могила, куда ее должны были помес¬
тить, стала дымиться, а земля пылать.... Многие удивлялись... по¬
скольку полагали, что она должна быть спасена от всего. В городе
жил один святой человек... который обратился к Богу с просьбой
объяснить происходящее”6. Все услышали голос несчастной женщи¬
ны, признающейся, что некогда она согрешила с монахом и так и не
осмелилась исповедать свой грех, страшась более светских сплетен,
чем последующего наказания. Поскольку она публично призналась
в своем проступке и всю свою жизнь постилась, то священник отпу¬
стил ей это прегрешение...
Моралью к этой истории служит рассуждение автора о том, что
следует поститься, это “поистине святое дело”. Схожие мысли мы
находим в главе “О том, как все женщины должны поститься”. Не¬
смотря на название, история рассказывает вовсе не о женщинах, а о
некоем крестоносце, которому, видимо, в сражении, отрубили голо¬
ву. Однако он не умер; более того, его голова, как сообщает автор,
начала кричать и требовать исповеди. Прибывший священник спро¬
сил, “за какие заслуги его голова может говорить без тела?”7 “Голо¬
ва ему ответила... что он по средам остерегался есть мясо в честь)
Сына Божьего... и по пятницам он не ел chose qui prensist mort8, и за
это Господь не захотел, чтобы он был проклят и умер в смертном
306

“Случилось так, что одному крестоносцу отрубили голову... Голова
стала кричать и требовать исповеди...” Гравюра конца XV в.
грехе, который ему не был отпущен”9. Из этой истории о “чудесной”
смерти крестоносца Жоффруа также делает вывод о пользе поста.
Автору нельзя отказать в находчивости. Трудно было бы вывести
мораль из истории о гибели крестоносца, вполне вписывающуюся в
нравоучительное сочинение для девочек, но только не нашему авто¬
ру. Возможно, в написанном им же и несохранившемся трактате, ад¬
ресованном сыновьям, тот же сюжет служил для рассказа о смело¬
сти и благородстве, необходимых рыцарю? Здесь же, как и в преды¬
дущем примере, Жоффруа не интересует сама смерть, она служит
лишь поводом для рассказа, преследующего иные, хотя и вполне оп¬
ределенные дидактические цели.
Следующую историю Жоффруа де Да Тур услышал в пропове¬
ди. Умирала некая очень богатая горожанка. Священнику, испове¬
довавшему ее, она заявила, что искренне прощает всем, кроме сво¬
ей соседки (voisine), которая сделала ей столько зла, что она не мо¬
жет простить ее от чистого сердца. Длительные увещания и приме¬
ры (“Спаситель смиренно простил свою смерть!”) не смогли помочь,
и женщина умерла, не раскаявшись10. Далее следует повествование
в духе exempla о том, что священник отказался хоронить ее в освя¬
307

щенной земле, а при вскрытии на ее сердце сидела безобразная жа¬
ба. Однако эти подробности нам сейчас не так важны. Интересно,
как автор использует этот сюжет: “...это действительно прекрасный
(moult belle) пример того, что следует прощать друг другу; ибо кто
не прощает от чистого сердца, того Господь едва ли простит...”11
Жоффруа не рисует страшные картины ада, куда отправляются по¬
добные грешники, не пугает дочерей нравоучениями в духе того,
что “их ждет именно такой конец, если они не будут искренне про¬
щать”. Другими словами, автор не акцентирует внимание читателя
на факте смерти, не использует этот образ во всей его полноте, вы¬
рисовывая его художественные особенности, как это будет чуть
позже, в XV в.
Более значимой представляется вторая выделенная мной группа
историй. В ней автор так или иначе касается собственно того, что
связано со смертью. Здесь обнаруживается, что в представлении
Жоффруа де Л а Тура каждый человек заслуживает ту смерть, кото¬
рую он получает. Если герой его историй обладает многими досто¬
инствами и добродетелями, то его ждет достойная кончина. Греш¬
ник же - убийца или предатель - может заслужить лишь презрен¬
ную смерть.
При дворе одного крупного сеньора произошло следующее.
Некий вероломный (faulx) рыцарь просил о запретной любви
(folle amour) девушку. Ее отказ лишь подтолкнул его к мести. В ре¬
зультате его оговора девушку приговорили к сожжению на кост¬
ре. Однако Бог услышал обращенные к нему мольбы ни в чем не¬
повинного создания и послал ей спасение в виде благородного ры¬
царя, пожалевшего ее и выступившего в ее защиту на поединок с
оклеветавшим ее человеком. Бой был длительный и тяжелый,
как сообщает автор, и в результате враг был убит, а девица спасе¬
на. Победитель же получил пять смертельных ран, от которых
вскоре скончался. Но за свое благородное поведение рыцарь был
уподоблен в своей смерти самому Господу, “пожалевшему нас и
весь человеческий род... пострадавшему в очень жестоком и ги¬
бельном сражении... и его рубашка была проткнута в пяти местах,
это были пять прискорбных ран, которые он получил по своему
желанию...”12
Подобных образцов благородства у Жоффруа не так много, как,
казалось бы, должно было быть. Чаще он описывает смерть како¬
го-нибудь нечестивого героя, чтобы сообщить, что того постигла
“плохая” смерть. В основном все эпизоды такого рода относятся к
примерам, заимствованным из библейской истории, или дополняют
собой эти “библейские” главы.
Так, Жоффруа рассказывает, весьма схематично, историю об
Иоанне Крестителе, в которой коварная (moult diverse) Иродиада
потребовала у Ирода Антипы его смерти. Путая последнего с его
отцом Иродом Великим и ставя ему в вину также и избиение мла¬
308

денцев в Вифлееме, автор сообщает читателям, что это был “злой,
хитрый и завистливый человек”13, так же как и его жена, а потому
и “кончили они плохо”14.
Автор верен себе, и в дальнейшем подобные примеры выстро¬
ены по схеме “плохая жизнь - плохая смерть”15. Далила, выдавшая
тайну силы Самсона, “плохо умерла”16. Жена Потифара, пытаю¬
щаяся соблазнить Иосифа (Быт. 39), “умерла плохо, внезапно и
скверной смертью”17. Неожиданная смерть в риторике Жоффруа
де Л а Тура также весьма значима. В трактате “вдруг“ умирают
лишь люди, причинившие много зла окружающим и заслуживаю¬
щие такую неправедную кончину. Судя по всему, гибель, скажем, в
поединке не относится к разряду внезапных, ее предполагают.
“Неожиданно и жалким образом”18 умер Онан, сын Иуды (брата
Иосифа), потому что он был “слишком порочный, коварный и жил
плохой жизнью, о которой я не хочу все рассказывать”, добавляет
Жоффруа19. “Страшно” (laidement) погибла язычница Иезавель,
женщина “плохая (male), порочная (qui avoit moult de males taches) и
надменная (orgueilleuse)”20. В рассказе Жоффруа ей отрубили голо¬
ву перед всем народом. За ее зло и жестокость царь запретил ее хо¬
ронить и приказал бросить на съедение собакам21. По Жоффруа,
надо быть большим грешником, чтобы не удостоиться захороне¬
ния. Умереть без погребения, “sans sepulcre”, безусловно, означает
“плохую смерть”22.
Иногда автор заявляет, что кто-то из его персонажей погиб
“подло и ничтожно”23. Это наиболее сильная из используемых им
характеристик возможной смерти. Однако Жоффруа спокойно го¬
ворит о таком конце, поскольку “Бог воздает каждому по его заслу¬
гам... и, как сказано в Евангелии, нет блага, которое не было бы за¬
служено, и нет зла, которое не было бы наказано”24.
Заслужить же достойный конец, по мысли Жоффруа де Ла Ту¬
ра, не так уж трудно. Надо лишь жить добродетельной жизнью, про¬
тивостоять возможным грехам и соблазнам. В этом могут помочь
сами мысли о смерти, дне Страшного Суда и последующем воздая¬
нии. Но “увы! не думаем мы и те, кто пребывает в грехе до сегод¬
няшнего дня, о своем исправлении, живя в безумной надежде испра¬
виться в свой последний день, и они не видят смерти, которая при¬
ближается к ним день за днем и приходит неожиданно, как вор, ко¬
торый входит с задней двери и берет добро, режет горло, и неизвест¬
но, когда он придет...”25 Наш автор тоже не безгрешен: размышляя
о своих современниках, он употребляет местоимение “мы”, давая
понять, что и его самого волнует эта проблема, он тоже не так час¬
то, как следовало бы, вспоминает о “великом страшном дне, когда
Господь со всех спросит”26.
Большим подспорьем на пути к вечной жизни служит молит¬
ва за умерших27. Дочь византийского императора всегда моли¬
лась за усопших. Однажды она, чуть не совершившая грех, была
309

спасена тысячью умерших людей в саванах, загородивших путь
тайно пришедшему к ней ночью на свидание рыцарю28. Молитва
за усопших была повсеместной и общеобязательной добродете¬
лью, выгодной для обеих сторон. В Дантовом Чистилище то и де¬
ло раздаются просьбы о молитвах от несчастных, пребывающих
там: “от тех, кто там, нам помощь здесь большая”; “я прошу, чтоб
обо мне, взойдя, ты помолился”29. Ведь их судьба, возможность
попасть в рай, зависит от участия в ней живых, пребывающих в
земном мире30. Живым необходимо молиться за умерших, наста¬
вляет Жоффруа, еще и потому, что мертвые, в свою очередь,
просят там Бога за тех, кто просил за них здесь. Так что каждый
раз, говорит он, “когда вы ложитесь спать, не засыпайте до тех
пор, пока не помолитесь за покойных”31. То же следует делать,
проснувшись. Подобных наставлений можно найти немало в тек¬
стах средневековья. Ребенок считался первым “заступником” за
умерших, и с раннего детства его приучали читать De profundis
два раза в день. Дети “просыпались со словами смерти и засыпа¬
ли, молясь о мертвых...”32
XIV век - время постоянно возвращающейся чумы, затянув¬
шейся Столетней войны и острого внутреннего кризиса француз¬
ского общества. Как относились люди того времени к смерти?
С точки зрения Ф. Ариеса (ныне отвергнутой), люди средневеко¬
вья смерти не боялись и относились к ней достаточно мирно. Уход
близких осознавали внутренне спокойно; лишь в новое время про¬
изошла “революция чувства” и кончину родных стали переживать
более эмоционально33. По мнению же А.Я. Гуревича, достаточно
обратить внимание на поведение героев средневековой литерату¬
ры, чтобы понять, что это не так: “осознание смерти близко¬
го...как жизненной трагедии...отнюдь не было открытием, сделан¬
ным в новое время”34. Не согласна с Ариесом и Д. Александр-Би-
дон, считая, что “тихая смерть” не имеет места в жизни, о ней го¬
ворят лишь в морализаторских сочинениях и проповедях35. Отвер¬
гая такой взгляд Ариеса, историки сходятся в том, что (как это
особенно ярко показал еще Й. Хейзинга в своем знаменитом ис¬
следовании36) позднее средневековье - время безудержной жажды
жизни у средневековых людей. Они стремятся всеми возможными
способами избежать смерти, оттолкнуть ее от себя. Особенно это
характерно для XV в., известного своими “плясками смерти”, “ма-
кабрическими37 мотивами” в описаниях тел умерших, обострив¬
шимся отвращением к смерти в целом. Что же говорит нам трак¬
тат анжуйского рыцаря об отношении к последнему часу челове¬
ка XIV в.?
Поучительная книга адресована детям - девочкам лет 11-13.
Они уже достаточно взрослые, чтобы им нужно было объяснять,
310

что такое смерть. Как я уже отмечала, ребенок с рождения был зна¬
ком с понятием смерти. Его окружало множество визуальных обра¬
зов, говорящих о ней (в церкви, книгах). В Азбуке Марии Бургунд¬
ской, например, несколько букв иллюстрируют понятия, связанные
со смертью38. Поэтому Жоффруа спокойно рассказывает о случаях,
в которых “замешана” смерть. Чаще автор упоминает о физической
кончине какого-то своего героя, чем о “духовной”, - загробных му¬
ках и т.п. В его словах нет ни собственного страха, ни стремления за¬
пугать читателей. Если его персонажи боятся чего-то, то это их
страх, но не автора. Он хочет, чтобы его истории были поучитель¬
ны, но не пугали детей. Для него смерть - нормальное явление. (За¬
мечу, однако, что о своем отношении к смерти близких он практи¬
чески ничего не говорит39, и определенно судить об этом трудно.)
Думать о смерти, по его мнению, нужно, но, в первую очередь, это
касается грешников, именно им надлежит бояться кончины и того,
что за нею последует. Если же жить добродетельно, во всем умерен¬
но, молиться, посещать церковную службу, то смерти будет незачем
бояться, ведь совесть чиста.
Вместе с тем, персонажи его “историй” ведут себя по-разному.
Если, например, у двух женщин умирают дети, то одна долго опла¬
кивает ребенка и носит траур, другая же, задавившая его во сне,
тайно меняет свое умершее дитя на сына своей соседки. Если один
беспокоится о “жизни после смерти”, то другой (точнее другая)
больше боится светских сплетен, чем божьего воздаяния в загроб¬
ном мире. В книге Жоффруа мы не находим буквального воспро¬
изведения церковной позиции по отношению к смерти в той ее ча¬
сти, которая видела в человеческой кончине переход в лучший,
вечный мир. Большинство его героев не хотят умирать. Например,
одна тяжело болевшая дама выздоровела и была весьма рада, что
не умерла, ей явно не хотелось переходить “в лучший мир”, и Жоф¬
фруа описывает это как естественную, нормальную реакцию, не
требующую осуждения.
Таким образом, мы обнаруживаем довольно противоречивую
картину. С одной стороны, автор трактата в своих представлениях о
смерти близок церковной позиции - тогда, когда говорит о кончине
своих героев спокойно; когда показывает, что каждый умирает так,
как заслуживает (“плохая жизнь” = “плохая смерть”); когда требует
праведной и благодетельной жизни. С другой, - описывая (и неред¬
ко принимая как естественное) нежелание умирать и любовь к жиз¬
ни у своих персонажей, он как будто уходит в сторону от этой пози¬
ции. Такое стремление жить еще не связано здесь, однако, с паниче¬
ским страхом смерти, характерным для следующего века - века
“macabre”. Зачастую, ругая смерть, персонажи “историй” Жоффруа
скорее выражают гнев по ее адресу, чем боятся ее. И в целом книге
чужды, подчеркну еще раз, описания разлагающихся трупов и копо¬
шащихся червей. Нельзя ли предположить, что и сам автор был со¬
311

лидарен со своими героями в их отношении к смерти? Однако своей
книгой он должен был наставить дочерей, научить их жить достой¬
но и богобоязненно, а не сеять сомнения в их душах. Помощь клири¬
ков оказалась весьма существенной в задуманном им деле. Но про¬
тиворечивость суждений, свойственных ему, сохранилась в написан¬
ном им тексте.
Предстающее здесь перед нами восприятие смерти, как мне ка¬
жется, занимает некое промежуточное положение на пути к измене¬
ниям XV в.Трактат Жоффруа де Ла Тура - одно из свидетельств то¬
го, как могли воспринимать смерть представители французской зна¬
ти конца XIV в.; как постепенно меняется отношение к жизни, от¬
тесняя на второй план сугубо церковное ее видение. На наших гла¬
зах происходит зарождение той “алчной страсти к жизни”, которая
столь ярко проявится в следующее столетие.
1 Бессмертный ЮЛ. Скорбь о близких в ХН-ХШ веках: (По материалам англо¬
французской литературы) // Человек в мире чувств: Очерки по истории част¬
ной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала нового времени /
Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 2000. С. 243.
2 Бессмертный ЮЛ. Скорбь о близких в ХН-ХШ веках...; Он же. Риторика ры¬
царской скорби по данным англо-французской литературы ХН-ХШ вв. // Че¬
ловек и его близкие на Западе и Востоке Европы / Под общей ред. Ю.Л. Бес¬
смертного и О.Г. Эксле). М., 2000. См. также: Он же. Метод // Человек в ми¬
ре чувств...
3 Le Livre du chevalier de La Tour Landry pour l'enseignement de ses filles / Ed.
A. de Montaiglon. P., 1854 (Далее: Le Livre...).
4 Источник не опубликован. Два полных его списка хранятся в архивах Пари¬
жа и Дижона. См. о нем: Grigsby J.L. A New Source of the Livre du Chevalier
de la Tour Landry // Romania. P., 1963, LXXXIV (84); Idem. Miroir des bonnes
femmes // Romania. 82 (1961) № 327-328, 83 (1962) № 329-330. Hasenohr G. Miroir
des bonnes femmes // Dictionnaire des lettres frangaises. Le Moyen Age. P., 1992.
P. 1017.
5 Первый раз слово “смерть” (la mort) мы встречаем уже в 20-й строке тракта¬
та. Жоффруа начинает произведение с топического “весеннего начала”, пред¬
ставляя себя в саду и вспоминая посетившую его в молодости любовь. “Но
смерть, которая всех забирает, взяла и ее, доставив мне много горя и грусти.
Вот уже более 20 лет, как я тоскую и скорблю” (Le Livre... Р. 2). Этот мотив
дает нам некоторые начальные сведения об отношении автора к смерти. Если
предположить, что возлюбленная действительно некогда существовала - хо¬
тя не исключено, что упоминание о ней - неотъемлемый элемент указанного
топоса - можно заметить, что Жоффруа не удивляет ранняя смерть предмета
его любви. Несомненно, во второй половине XIV в. во Франции для этого бы¬
ло немало причин, например, бушующая эпидемия Черной Смерти. Вместе с
тем уход человека сопровождается грустью и скорбью по нему близких, судя
по всему, не публичной, но внутренней, тихой. Несмотря на то что начальный
мотив трактата был, скорее всего, “позаимствован” Жоффруа у труверов, он
позволяет нам предположить, что такое переживание смерти близких каза¬
лось автору естественным. Ведь сколь бы ни был риторичен этот прием, он
мог родиться не на пустом месте.
6 Le Livre... Р. 19-20.
312

7 Ibid. P. 15.
8 Дословно: “ничего, принявшего смерть”.
9 Le Livre... Р. 15.
10 Ibid. Р. 202-204.
11 Ibid. Р. 204.
12 Ibid. Р. 206-208.
13 Ibid. Р. 161.
14 “fina mauvaisement” (Ibid.). И Жоффруа добавляет, что царь “fust occis par
cirons” - погиб от клещей. Ведь поскольку тот приказал убить невинных де¬
тей, Бог захотел, чтобы он погиб от самых малых существующих в этом ми¬
ре тварей.
15 “De mauvaise vie mauvaise fin” (Le Livre... P. 115).
16 Ibid. P. 146; см.: Кн. Суд. 16.
17 “Morut mauvaisement et soudainement de male mort” (Le Livre... P. 121).
18 “Soudainement et pitieusement” (Ibid. P. 118).
19 Ibid. Cp. Быт. 38: 8-10.
20 Le Livre... P. 138-139.
21 Ibid. P. 139; cm.: 3 Цар. 16-21; 4 Цар. 30-37. В библейском тексте ее выброси¬
ли из окна, а похоронить хотели (“так как царская дочь она”), но не успели.
Как и было предсказано Господом ранее, ее съели собаки.
22 Le Livre... Р. 139, 157.
23 “Vilement (villainement) et ordement” (Ibid. P. 124, 138).
24 Ibid. P. 121. Здесь следует упомянуть, что в составлении трактата автору по¬
могали несколько клириков. Полагаю, в высказываниях Жоффруа о смерти
(особенно в “библейских” главах) есть и их влияние.
25 “Helas! que ne pensons nous et ceulx qui sont endormis et nourris en pechie jusques
au jour d4uy, de nous amender, et non mie d'estriver tousjours a la folle esperance de
cuidier tousjours vivre ne de attendre a soy admender sur son derrenier jour, et ilz ne
voient pas la mort qui se aprouche d'eulx de jour en jour et vient soudainement, comme
le larron qui entre par l’uis derriere et emble les biens, coppe les gorges, et ne scet Pen
quant il vient...” Le Livre... P. 93-94. Антропоморфный образ смерти - вора -
не оригинальный прием Жоффруа. Ср.: “История Гийома Марешаля”
(XIII в.): “глуп тот, кто... так себя ведет, что Господь его оставляет. А смерть
тогда его хватает и как вор похищает” (Цит. по: Бессмертный ЮЛ. Скорбь
о близких в ХН-ХШ веках // Человек в мире чувств... С. 257). Истоки этого
образа следует, видимо, искать во Втором послании Петра (3.10): “Придет же
день Господень, как тать ночью...”. Первым же средневековым автором, об¬
ратившимся к Смерти, как “живому существу”, стал Элинан де Фруамон, тру¬
вер, а позже монах, участвовавший в искоренении ереси катаров (См.:
Lorcin М.-Т. Le theme de la mort dans la litterature medievale // A reveiller les morls.
La mort au quotidien dans LOccident medieval. P., 1993. P. 51-52). О других ан¬
тропоморфных образах смерти см.: Blum С. La folie et la mort dans imaginaire
collectif (XII-XIV) // Death in the Middle Ages. Leuven, 1983. P. 268.
26 Le Livre... P. 92.
27 Молитва за мертвых имеет длинную историю, она ведет свою традицию с I в.
до н.э. См.: Ариес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 152-154.
28 Le Livre... Р. 7.
29 Данте Алигьери. Божественная комедия. М., 1982. Чистилище - 3:145,
16:50-51.
30 Le Goff J. La naissance du Purgatoire. P., 1981. P. 472.
31 Le Livre... P. 6, 7, 8,77.
32 Alexandre-Bidon D. Apprendre a vivre: l’enseignement de la mort aux enfants //
A reveiller les morts... P. 37.
313

33 Ариес Ф. Указ. соч. См., например, с. 59. Вместе с тем начало мятежа чело¬
века против смерти Ариес относит к XV в., связывая его с Плясками смерти
(Там же. С. 145-147).
34 Гуревич А.Я. Смерть как проблема исторической антропологии: О новом на¬
правлении в зарубежной историографии // Одиссей. Человек в истории. 1989.
М., 1989. С. 122-123. О проблеме переживания смерти в более ранний пери¬
од см. также: Бессмертный ЮЛ. Скорбь о близких в ХП-ХШ веках...
35 Alexandre-Вidon D. Gestes et expression du deuil // A r6veiller les morts... P. 131.
36 Хейзинга Й. Осень средневековья. M., 1988. Гл. 1-2.
37 Хотя впервые слово “макабр” - и образ “пляса смерти, Макабра” - использо¬
вал в своем сочинении Жан Ле Февр еще в 1376 г.
38 Alexandre-Bidon D. Op. cit. Р. 33-37.
39 За исключением упомянутого выше воспоминания о девушке, которую он
любил в молодости. См. сноску 5.

Ольга Дмитриева
ХОРОШО ОТРЕДАКТИРОВАННАЯ СМЕРТЬ
(фантазии и агония сэра Филипа Сидни)
В 70-х годах XVI в. из-под пера благородного джентльмена и по-
эта-любителя Филипа Сидни вышли строки, рисующие заворажива¬
ющую картину чудовищной битвы:
“Лязг доспехов, переламывание копий, столкновение тел, грохот отражае¬
мых ударов стали прелюдией к той диссонирующей музыке, которую разнооб¬
разили отталкивающие раны, вздымающаяся пыль, ужасные падения и стоны
умирающих. Даже лошади, гневные гневом хозяев, в их любви и покорности
выказывали признаки ненависти и противостояния и, исполненные послуша¬
ния, вели себя так, как будто жаждали славы. Некоторые пали замертво под их
погибшими хозяевами, кому безжалостные раны стали несправедливым возда¬
янием за верность в исполнении долга. Некоторые из-за сходного стечения об¬
стоятельств лежали поверх своих господ и в смерти своей удостоились чести
быть несомыми теми, кого носили на себе при жизни. Некоторые, лишенные
ноши, управлявшей ими, рассеявшись, носились по полю в замешательстве от
людского безумия. Сама земля (служившая обыкновенно, чтобы хоронить лю¬
дей) была теперь похоронена под ними, так что лицо ее оказалось скрыто под
телами мертвых, к которым смерть явилась под разнообразными личинами.
В одном месте лежали лишенные наследства (disinherited) головы, у которых
отобрали их естественные владения (seignories); в другом - на виду громозди¬
лись тела... У иных же мерзкая смерть выставила напоказ отвратительно воло¬
чащиеся кишки. Там лежали руки, у которых все еще шевелились пальцы... и
ноги, которые, (вопреки здравому смыслу) лишившись своей ноши, станови¬
лись лишь тяжелее”1.
Это отталкивающее видение торжествующей Смерти, собираю¬
щей свою кровавую жатву, выписанное Сидни с такой тщательно¬
стью, изобличало его несомненную способность испытывать и ги¬
бельный восторг и “упоение в бою”. К сценам кровавых битв и впе¬
чатляющих смертей благородных героев он возвращался в своей
“Аркадии” вновь и вновь, предполагая, и, по-видимому, не без осно¬
вания, что они доставят читателю столь же острое удовольствие,
как и автору, стремившемуся вызвать подобными пассажами ощу¬
щение “приятного ужаса” - “delightful terribliness”2.
Многих героев “Аркадии” его фантазия заставляла вступать в
смертельные схватки, сокрушать сонмы врагов, порой страдать от
ран и трагически, но неизменно красиво погибать. Играя с их вооб¬
ражаемыми образами, не отождествлял ли Сидни и себя с ними, как
это часто случается в детстве, да и позднее, когда уже вполне зре¬
лые люди мысленно ставят себя нц место литературных персона¬
жей, положительных героев, с честью выходящих из трудных испы¬
таний? Попытки мальчика-отрока-мужа представить свой триумф в
воображаемой битве или собственную смерть как моральную побе¬
315

ду над врагом - явление, по-видимому, вневременное. Соотнося себя
с книжными героями, юношество безотчетно впитывает высшие
этические ценности, которые с годами утрачиваются большинством
и остаются уделом лишь немногих романтиков. Мысль о “верных
книгах, которые ты в детстве читал”, делающих мальчика мужчи¬
ной, очень точно выразил В.С. Высоцкий:
Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фраз.
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтевших слетая на нас.
В этом смысле поколение Филипа Сидни не было исключением.
Молодые аристократы-елизаветинцы вырастали на жизнеописаниях
античных героев - Александра Великого, Цезаря, Сципиона, Пом¬
пея; грезили о подвигах Баярда и Орландо, мечтая прославиться в
битвах за Англию и королеву, убегали от двора, чтобы участвовать в
морских антииспанских экспедициях. Они готовились к военной карь¬
ере со всей серьезностью, но мало кому удавалось побывать в насто¬
ящем деле. Филип Сидни считался одним из самых искусных турнир¬
ных бойцов и рано заслуждл славу опытного воина и безупречного
рыцаря3, однако парадокс заключался в том, что ему не приходилось
обнажать оружия в бою до той единственной военной кампании в Ни¬
дерландах, которая стала для него роковой. По иронии судьбы виде¬
ние страшной битвы, созданное им в “Аркадии”, оказалось пророче¬
ским: он получил смертельную рану в обстоятельствах, на удивление
схожих с теми, что были порождены его фантазией.
В 1585 г. Сидни, считавшийся к тому времени опытным полити¬
ком и дипломатом, отправился на континент, чтобы участвовать в во¬
енных действиях против испанцев, которые вел английский экспеди¬
ционный корпус под командованием его дяди графа Лейстера. Там
сэр Филип впервые удостоился по-настоящему высоких и ответствен¬
ных постов: был назначен командующим кавалерии и губернатором
города Флиссинген. (Его действиям в Нидерландах в качестве воена¬
чальника и советника Лейстера на переговорах с Северными провин¬
циями посвящено немало специальных работ4.) В последний год, от¬
веденный ему провидением, Сидни довелось участвовать в трех стыч¬
ках с противником. Первая произошла под стенами города Аксель,
успешно захваченного объединенными силами людей Сидни и графа
Нассауского. Сэру Филипу была поручена рекогносцировка; по-види¬
мому, он принимал активное участие и в общем планировании кампа¬
нии и одним из первых вошел в город. После успешного и бескровно¬
го штурма (защитников Акселя удалось застать врасплох) дебютиро¬
вавший военачальник собрал щедрый урожай похвал и от представи¬
телей Соединенных провинций и от соотечественников.
Аксельский успех, прервавший долгую череду неудач союзни¬
ков, был немедленно вписан в историю: елизаветинские хроники и
316

мемуары той поры отвели
ему важное место. Изве¬
стный хронист Дж. Стау
посвятил пространный
пассаж речи, с которой
Сидни обратился к анг¬
лийским солдатам перед
битвой: “Он объявил, что
предстоящее им - есть де¬
ло Господа, под водитель¬
ством которого они сра¬
жаются за Ее Величест¬
во...Те же, против кого
они воюют, - люди лож¬
ной веры, враги Господа и
его церкви; [они сража¬
ются] против Антихриста
и против народа, чья зло¬
намеренность и по натуре
и в жизни настолько про¬
является, что Господь не
оставит его безнаказан¬
ным. И далее, он внушал
им, что они - англичане,
чьей доблести мир боится и превозносит ее, и не должно им испыты¬
вать никакого страха смерти и погибели, во имя той службы, кото¬
рой они обязаны своей государыне... во имя чести их страны и их соб¬
ственной репутации.” По утверждению хрониста, “эта речь так на¬
строила и объединила людей, что они мечтали скорее умереть, со¬
служив эту службу, чем жить, не исполнив ее”5.
Несмотря на явный протестантский акцент в словах Сидни, в
глазах очевидцев и современников он, по-видимому, представал в
этот момент воплощением античного героя - Александра Македон¬
ского или Цезаря. Нетрудно усмотреть в его обращении к солдатам
параллель с классическими образцами6, которым Сидни мог следо¬
вать вполне осознанно, принимая во внимание его склонность ссы¬
латься на пример древних при решении насущных вопросов государ¬
ственного управления7. Что касается приведенного выше пассажа из
хроники Стау ( который, разумеется, не был свидетелем происхо¬
дившего), его исследователи также склонны приписывать неоклас¬
сицистским пристрастиям хрониста8.
Влияние классических примеров на интерпретацию реальных со¬
бытий и оценку действий Сидни ярко проявляется и в воспоминаниях
Э. Молино, вошедших в “Хронику” Р. Холиншеда (он сравнивает Сид¬
ни с Цезарем, приписывая ему “непобедимый дух древнего римлянина,
который куда бы он ни приходил, отовсюду присылал сообщения о по-
Филип Сидни
317

Сидни и Мориц Нассауский во время штурма Акселя
беде”), и у преданного друга и биографа последнего Фулка Грэвила,
именующего своего товарища “британским Сципионом”9. Рассуждая о
штурме Акселя, он превозносит таланты и предусмотрительность
Сидни, который “возродил древнюю и полезную дисциплину порядка
и молчания на марше, а после их вступления в город определил отбор¬
ных солдат на пост на рыночной площади для безопасности осталь¬
ных, которые были вынуждены перемещаться туда-сюда, согласно
приказам их командиров; а по окончании этих действий щедро возна¬
градил каждого за послушание и дисциплину из собственного кошель¬
ка”10. Мы видим, таким образом, что и реальным поступкам Сидни, и
их последующим трактовкам мемуаристами свойственна постоянная
оглядка на исторические и литературные образцы. Литература прони¬
кает в поры действительности, моделируя ее облик и формы.
Вторая стычка, в которой принял участие “британский Сципи¬
он”, не принесла ему славы. Более того, Сидни упрекали в том, что
он оставил на произвол судьбы несколько десятков английских сол¬
дат, которые попали в плен и были казнены неприятелем11. Однако
последовавшее за этим знаменитое столкновение при Зутфене, сыг¬
равшее фатальную роль в судьбе сэра Филипа, вытравило из памя¬
ти его прежнюю неудачу.
318

События вокруг этого небольшого городка развивались следу¬
ющим образом: англичане долго и безуспешно осаждали крепость
Зутфена, пока граф Лейстер не решил добиться успеха на этом на¬
правлении и не подтянул сюда значительные силы. В лагере осаж¬
дающих оставался и сам главнокомандующий и его племянник
Ф. Сидни. В это время герцог Парма послал на помощь осажденно¬
му испанскому гарнизону продовольствие в сопровождении сильно¬
го конвоя, насчитывавшего 3000 пехотинцев и 1500 всадников. Анг¬
личане перехватили сообщение об этом и, не подозревая, какая си¬
ла движется к их лагерю, решили атаковать караван. Навстречу не¬
приятелю послали 200 всадников и 300 пехотинцев. Однако, когда
на рассвете 23 сентября 1585 г. рассеялся густой туман, скрывавший
противников друг от друга, англичане увидели, что неприятель в не¬
сколько раз превосходит их численностью. Тем не менее они броси¬
лись в атаку не раздумывая, что и решило исход боя: потеряв 34 че¬
ловека, они вывели из строя около трехсот испанцев. Но конвой
прорвался в Зутфен, и людям Лейстера досталась лишь слава отча¬
янных смельчаков.
В пылу стычки Сидни приблизился к вражеским укреплениям и
был ранен выстрелом из мушкета в левое бедро: пуля вошла на три
пальца выше колена и раздробила кость. Лошадь принесла его, сла¬
беющего от потери крови, к своим. Позднее Фулк Грэвил описал
эту сцену в манере, присущей самому Сидни: “Лошадь, на которой
он скакал, была скорее неистово возбужденной, чем бесстрашно
гордой и вынудила его покинуть поле [боя], но не седло, послужив¬
шее благороднейшими и достойнейшими носилками, чтобы доста¬
вить Военачальника к его могиле”12.
Ранение Сидни вызвало всплеск эмоций среди его товарищей по
оружию. Лейстер выразил свое глубокое сочувствие племяннику,
который ответил ему, что сражался во славу своего родича и коро¬
левы. Сэр Уильям Рассел, по свидетельству очевидцев, дравшийся в
том бою, как дьявол, со слезами на глазах старался подбодрить Сид¬
ни словами: “О, благородный Филип, не было человека, который
получил бы рану достойнее, чем ты”13.
С этого момента каждый жест Сидни, каждое слово, перемена
в настроении сделались объектом пристального внимания, а впос¬
ледствии - и активного мифотворчества. Одним из хрестоматий¬
ных рассказов о безупречном поведении этого мужественного че¬
ловека, стойко переносившего физические страдания, стал так на¬
зываемый эпизод с флягой. Согласно Фулку Грэвилу, когда ране¬
ный Сидни продвигался через английский лагерь, «испытывая жа¬
жду из-за чрезмерного кровотечения, он попросил пить, и ему тут
же принесли [воды]14, но когда .он приблизил флягу к губам, он
увидел как мимо проносили бедного солдата, сполна вкусившего
на том же пиру, взгляд которого был жадно прикован к этой фля¬
ге. Поняв это, сэр Филип отнял флягу ото рта, не испив из нее, и
319

передал бедняге с такими словами: “Твоя нужда сильнее моей”»15.
Достаточно трудно судить о том, имела ли эта трогательная исто¬
рия реальное основание. Ни один из тех, кто непосредственно при¬
сутствовал под Зутфеном, не оставил записи об этом случае, а Грэ-
вил создавал свои мемуары спустя почти четверть века с явным на¬
мерением показать Сидни идеальным героем и образцовым анг¬
лийским рыцарем. Но значит ли это, что Сидни не совершал по¬
добного жеста и вся история с флягой - лишь стилизация Грэвила
в духе жизнеописаний классических героев (например, Александра
Македонского у Плутарха или Катона Младшего у Лукана)?16 По¬
святивший этому вопросу специальное исследование Дж. Гоус по¬
лагает, что, несмотря на разумное стремление снизить пафос ми¬
фотворчества вокруг Сидни, у нас нет никаких оснований отвер¬
гать эту историю как чистой воды выдумку17. Вполне вероятно,
что Грэвил основывался на устном рассказе кого-то, кто наблюдал
“печальный проезд” Сидни по английскому лагерю.
В любом случае жест сострадания и самоотречения благород¬
ного героя, способного терпеть муки, в пользу того, кто был сла¬
бее него, ничуть не противоречит тому, как мог и должен был дер¬
жать себя в данных обстоятельствах такой человек, как Филип
Сидни. Здесь уместно напомнить, что, как в его собственных гла¬
зах, так и в представлении окружающих, он занимал совершенно
особое положение: по сути Сидни был вторым лицом после Лей-
стера, представлявшего в Нидерландах королеву Англии; более
того, представители Соединенных провинций не без основания
рассчитывали, что заносчивый и недальновидный граф будет вско¬
ре отозван, а его место займет племянник, к которому здесь пита¬
ли гораздо большее уважение и политики и военачальники. К то¬
му же Сидни пользовался славой искусного дипломата, ученого,
мецената, поэта и безупречного джентльмена. Прекрасно осозна¬
вая социальную значимость своего статуса, он должен был тща¬
тельно контролировать собственные поступки и действовать в со¬
ответствии с неписаными нормами рыцарской этики и ожиданиями
окружающих. По счастью, никто не знал лучше него, как должен
держаться настоящий герой - он сам многократно описывал этот
идеал в своей “Аркадии”.
Один не слишком значительный эпизод убеждает нас в том, что,
даже слабея от кровопотери, Сидни сохранял полный контроль над
собой, оценивая, как он выглядит в глазах соратников, а также не¬
приятеля. Очевидец событий, английский дворянин и поэт Джордж
Ветстоун, запомнил некоторые интересные подробности: по его
свидетельству, раненый Сидни отказался спешиться и принять по¬
мощь, он лишь позволил некому Юдалу взять его лошадь под уздцы
и направлять ее, сказав: “Пусть идет вперед, пока я не упаду, но враг
будет лишен торжества при виде моей раны” (Let goe quoth he, till I
fall to the grounde. The foe shall misse the glory of me wounde”18).
320

Отделить реальные события от последущего мифотворчества на
их основе столь же нелегко, как и разглядеть в поступках самого Сид¬
ни грань между его непосредственными реакциями и поведением,
обусловленным определенными канонами, задаваемыми историче¬
ской и литературной традицией. Этот вопрос возникает, в частности,
когда заходит речь о злосчастной причине его ранения. Почему, от¬
правляясь в бой, Сидни не надел полный доспех с поножами и набед¬
ренниками, которые смогли бы защитить его от шальной пули? Эта
тема волновала современников, и многие высказывали свои догадки.
Некоторые считали, что неприятель появился близ английского лаге¬
ря внезапно, и Сидни попросту не успел надеть все части доспеха.
Иного мнения придерживался авторитетный военный специалист, ав¬
тор трактатов о преимуществах и недостатках огнестрельного и хо¬
лодного оружия Джон Смит19. Он сетовал на то, что Сидни, к несча¬
стью, следовал предосудительной моде, распространившейся среди
английских офицеров: пренебрегать тяжелым доспехом и гарцевать,
ограничившись шлемом и кирасой. Это казалось изящным и аристо¬
кратичным, в то время как полный доспех становился уделом воен¬
ных низшего ранга20. Если Смит был прав и Сидни действительно
стал жертвой моды, стоит все же заметить, что это было социально-
обусловленное поветрие, и он осознанно выбрал тип снаряжения, ко¬
торый считал приличествующим человеку его круга и положения.
Существовали, однако, и иные предположения относительно моти¬
вов, по которым он столь явно пренебрег своей безопасностью.
Фулк Грэвил, склонный всячески драматизировать повествова¬
ние о гибели друга, привнес в него мотив роковой случайности. По
его сведениям, поначалу Сидни был полностью защищен доспехом:
“Памятуя о том, что древние предания (ancient sages) справедливо
рисуют лучших людей наилучшим образом снаряженными, он надел
полную броню, но когда повстречал маршала лагеря21 (чья слава в
этом искусстве [войны] не давала этому лишенному зависти Феми-
стоклу спать22) в легком доспехе, чистая ревность сердца побудила
его к соперничеству, но чтобы между ними не было неравенства, за¬
ставила его избавиться от набедренников и тем самым по тайному
внушению судьбы разоружить ту часть, куда (как кажется) Господь
решил поразить его”23. Таким образом, Грэвил снова предлагал
неоклассицистскую интерпретацию действий Сидни, какими бы
противоречивыми они не были. В одном случае он указывает на
“древние саги” как на источник, к которому Сидни обращается даже
в обычной житейской ситуации, решая надевать или не надевать
доспех. В другом - проводит более сложную параллель между Сид¬
ни и Фемистоклом, намекая при этом на моральное превосходство
своего друга, который в отличие от античного героя, не питал зави¬
сти к тому, с кем все же был готов соперничать в доблести.
Нам, по-видимому, никогда не удастся узнать, по каким причи¬
нам Сидни снял набедренник и снимал ли он его вообще. Достовер¬
11. Homo historicus. Кн. II
321

но лишь то, что он его не надел. Было ли это продиктовано модны¬
ми веяниями, рыцарской бравадой или стремлением превзойти со¬
перника в доблести - в любом случае его решению предшествовала
рефлексия относительно того, что пристало истинному герою, от¬
правляющемуся на битву.
Из-под Зутфена Филипа Сидни переправили по воде в г. Арн-
хейм, где у его постели собрались лучшие доктора, находившиеся в
английском лагере, личные медики Лейстера - Джон Джеймс и
Уильям Клоус. На консилиумы периодически являлись врачи про¬
чих выдающихся персон и голландские хирурги. Несмотря на то что
пуля раздробила кость, рана была чистой и поначалу не вызывала
особых опасений лекарей, которые сообщали утешительные ново¬
сти о скором выздоровлении пациента. Их с жадностью передавали
из уст в уста. Лейстер регулярно извещал государственного секрета¬
ря Фрэнсиса Уолсингема, тестя Сидни, о том, что тот идет на по¬
правку24. Свою заботу о раненом выказывала королева Елизавета,
посылавшая ему свои добрые пожелания25, и, по словам Грэвила, в
Англии любые обнадеживающие вести воспринимались как ново¬
сти “не частного, а общественного значения”26.
Несмотря на физические страдания и периодические приступы
лихорадки Сидни держался стоически. По словам Грэвила, когда
врачи стали обследовать рану, “он дал им и приказ, и совет, сказав,
что пока он еще полон сил, пока тело его не подвержено лихорадке,
а разум пребывает с ним, они вправе свободно применять свое ис¬
кусство, резать и проникать вглубь до самого предела. Ибо помимо
надежды на выздоровление, он собирался извлечь ту пользу из стра¬
даний, которые вынужден был переносить, что они [доктора] станут
свидетелями того, как в их руках оказался, конечно, чувствитель¬
ный по натуре человек, но такой, коему сильнейший дух дал власть
превозмогать самого себя, как в делах, так и в страданиях”27. Его го¬
товность терпеть любую боль, возможно, сыграла отрицательную
роль: многие врачи осматривали рану, делали новые надрезы, раз¬
двигали ткани и мышцы, безуспешно пытаясь извлечь пулю, и, по-
видимому, вносили инфекцию, результатом чего стала гангрена.
На шестнадцатый день бесплодного лечения в состоянии и на¬
строении больного произошел перелом: по словам Грэвила, отныне
он скорее подчинялся врачам, чем верил в их искусство28. Причиной
стало то, что Сидни обнаружил у себя первые признаки омертвения
тканей, почувствовав при перемене белья неприятный запах, кото¬
рый не могли заглушить ароматы лечебных снадобий и бальзамов.
Поначалу обеспокоенный пациент, смущенный тем, что это может
быть неприятно окружающим, скрывал свою тревогу, но затем при¬
знался и, несмотря на все заверения врачей и их многочисленные ар¬
гументы, уверился в том, что у него гангрена - “вестник смерти”29.
По-видимому, до этой минуты Сидни не допускал мысли о том, что
ему в действительности может грозить смерть, но теперь наступило
322

прозрение. Если в первые две недели лечения он был, кажется, не
только спокоен, но и пассивен, полагаясь на врачей, то последние
дни его долгой агонии были исполнены действия.
Существует несколько текстов, повествующих об этом периоде
его жизни. Помимо многократно упоминавшихся мемуаров Ф. Грэ-
вила, написанных спустя 26 лет после этих событий, в распоряжении
исследователей есть воспоминания тех, кто, в отличие от Грэвила,
находился в ту пору в Нидерландах. Это мемуары Эдуарда Молино,
служившего секретарем у отца поэта, Генри Сидни. Его краткий
рассказ о смерти сэра Филипа включил в третий том своих “Хро¬
ник”, опубликованный в 1588 г., Р. Холиншед, тем самым обеспечив
Молино широкую читательскую аудиторию30.
Весьма интересен и текст некоего анонимного автора, по тради¬
ции приписываемый перу Джорджа Джиффорда, входившего в ок¬
ружение одного из друзей Сидни, - Роберта Девере, графа Эссекса.
Независимо от того, был ли автором этой “краткой записки” имен¬
но Джиффорд, она составлена священником, находившимся у одра
больного до его последней минуты31.
Еще один очевидец событий, человек из окружения Сидни, док¬
тор Томас Моффет записал свои воспоминания спустя шесть лет по¬
сле гибели его покровителя около 1602 г., в назидание племяннику
последнего Уильяму Херберту, будущему графу Пемброку32.
По единодушному мнению исследователей, все эти тексты в боль¬
шей или меньшей степени несли на себе печать традиционного “ars
moriendi”. Сильнее всего это влияние ощущается в “записке” Джиф¬
форда, в которой историки не без основания усматривают все необхо¬
димые элементы агиографического канона и общие места, характер¬
ные для картины благочестивой христианской смерти (безграничное
терпение и стойкое перенесение мук как показатель истинной веры,
раскаяние в грехах, отречение от суеты и намерение посвятить себя
Богу, забота о ближних и устремленность навстречу желанной смер¬
ти)33. Особый тон источника продиктован еще и тем, что священник
имел намерение утешить тех, кто знал и любил Сидни, и убедить их в
том, что его конец был, “без сомнения, счастливым”, и он отошел в
мир иной протестантским праведником, уверенным в своем спасении.
Джиффорд утверждал, что сразу после ранения Сидни, устремив
глаза к небу, признал, что это не было случайностью, и Господь по¬
слал пулю, чтобы выказать ему свое недовольство (Заметим, что
сам автор в это время был еще далеко от Зутфена). В то же время,
по его словам, раненый усматривал особую милость и расположе¬
ние Господа в том, что он не нанес ему смертельного удара немед¬
ленно, но дал время для покаяния. Характер этого благочестивого
сочинения и его клишированность, на первый взгляд, побуждают ис¬
следователя скептически отнестись к его информационным воз¬
можностям34, тем не менее внимательное отношение к хронологии
событий, которую Джиффорд довольно четко фиксировал, позво-
11*
323

лило Й. ван Дорстену сделать несколько интересных наблюдений.
Он подметил, что страх и душевное смятение, о которых пишет
Джиффорд, и попытки Сидни поддерживать в себе надежду на спа¬
сение с помощью библейских примеров того, как Бог карал Давида
и прочих героев, которых намеревался наставить на истинный путь;
упреки в суетной жизни и грехах, обращенные к себе, отречение от
поэзии и всего написанного, а также от любви к его “Стелле” и т.д. -
все это имело место еще на ранней стадии болезни, когда и все ок¬
ружающие, и сам Сидни верили в его скорое выздоровление. Раска¬
яние в том, что он “шел неверным путем” и обещание “измениться”,
если Господь продлит его дни, и даже обет “посвятить себя Богу”
были связаны с мыслями о продолжении жизни, а не о грозящей
смерти. По мнению ван Дорстена, в это время Сидни осознал, что ни
в одной сфере, где он подвизался, он еще не смог проявить себя в
полной мере (ни одно из его серьезных литературных произведений
не было закончено, как и переводы из Аристотеля, дю Барта и Дю-
плесси-Морне; вышедшие из-под его пера стихи теперь казались
ему лишь “грубым эмбрионом”), а широкие перспективы в полити¬
ческой карьере только начинали открываться. Возможно, говоря о
намерении посвятить сеХ>я Богу, Сидни имел в виду планы сделать
еще больше, чем ему уже удалось, для сплочения протестантских
сил на севере Европы и организации протестантского “крестового
похода” против католиков35.
Тем болезненнее для этого 31-летнего человека оказалось вне¬
запное осознание того, что новой жизни уже не суждено и ему не
осуществить всех своих планов. Лихорадочную радость от того, что
Господь проявил к нему особое расположение, даровав возмож¬
ность исправиться, сменилась отчаянием и новыми сомнениями. Не¬
смотря на обилие топосов в тексте Джиффорда, в нем, на наш
взгляд, можно распознать некоторые детали, отражающие реаль¬
ное состояние Сидни в эти дни. Его мучили сомнения в том, что его
мольбы доходят до Бога, и если прежде он переживал, что не может
полностью сосредоточиться во время молитвы, отвлекаясь на по¬
сторонние мысли, то теперь, когда его положение стало трагичнее,
а молитвы, по-видимому, интенсивнее, он не мог понять, почему
Господь не отвечает даже на его скромную просьбу о недолгом об¬
легчении его мук - о нескольких часах сна. Священник дал ему без¬
укоризненный, с точки зрения теологии, ответ, сводящийся к тому,
что только одно из обещаний Господа абсолютно по своему харак¬
теру - обещание спасения души, на которое Сидни должен уповать,
что же касается обстоятельств земной жизни, никакие “договор¬
ные” отношения с Богом в ней невозможны, и его право карать ра¬
ди исправления и блага грешника не должно подвергаться сомне¬
нию. “Я полностью удовлетворен”, - ответил ему измученный Сид¬
ни, и Джиффорд самодовольно заметил: “Без сомнения, это так”36.
Однако, судя по всему, ему не удавалось успокоить умирающего.
324

Несколько раз в его записке возникает мотив боязни Сидни лишить¬
ся сознания и возможности управлять собой, когда придет смерть.
Кажется, никто из исследователей не замечал, что здесь мы скорее
всего имеем дело с действительными опасениями, столь характер¬
ными для Сидни, стремившегося сохранить самоконтроль в любых
ситуациях: “Он страшился, что будучи человеком со здоровым и
сильным сердцем в цветущем возрасте, он может лишиться созна¬
ния, если предсмертные муки окажутся ужасными, и этот страх со¬
хранялся у него, невзирая на все увещания”37.
Повествование Джиффорда о последних часах Сидни полно¬
стью соответствует канону описания христианской кончины, вклю¬
чая советы брату отречься от жизненной суеты и заверения в том,
что он не променял бы радость перехода в мир иной на “мирское
царство”38. О его радостном приятии смерти пишут и другие авторы.
Грэвил даже гангрену именует “желанным вестником смерти”39. Так
ли желанна она была для Сидни? Два свидетельства явно идут враз¬
рез с благостной картиной его упокоения. Э. Молино вспоминал,
что в ночь перед смертью Сидни собственной рукой с трудом напи¬
сал несколько латинских строк к Иоганну Виеру - “искушенному
ученому и врачу”, умоляя того поспешить на помощь и попытаться
вырвать его из рук смерти. В этих беглых строках звучат неподдель¬
ный страх и отчаяние, нежелание уходить и безумная надежда: “Мой
дорогой Виер. Приди. Приди. Моя жизнь в опасности, и я жажду те¬
бя увидеть. Буду ли я жить или умру - я не останусь неблагодарным.
Я более не могу писать, но всеми оставшимися силами молю тебя
поспешить ко мне. Прощай. Арнхейм. Твой Филип Сидни”40.
Доктор Моффет приводит еще одно свидетельство того, что
Сидни явно не хотел расставаться с жизнью: “Будучи близок к смер¬
ти, больной воскликнул, что жизнь была бы желанна для него: во
имя того, чтобы зачать сына и ради службы государству”. Тем не
менее автор подытоживает свой рассказ очередным благочестивым
рассуждением о готовности Сидни к смерти, “поскольку он никогда
не совершал ничего такого, из-за чего он мог бы не хотеть уме¬
реть”41. Добавим к этим свидетельствам мучительного нежелания
Сидни переселяться в иной мир еще один штрих: в начале октября
1586 г. к нему приехала жена, носившая под сердцем его ребенка,
которого отец так и не увидел. (Судя по всему уже после его смерти
младенец появился на свет мертворожденным”.)42
Тем не менее, как утверждает большинство мемуаристов, Сидни
умер удивительно спокойно, оставаясь до последнего мгновения в
полном сознании. Молино, человек светский, выразил это в следую¬
щих словах: “Жизнь его была самой достойной, а конец - самым
благочестивым”43. Грэвил по своему обыкновению расцветил эту
мысль: “На своем недолгом пути к вечному дому, он [Сидни] проло¬
жил миру ясные и точно прочерченные указующие линии, по кото¬
рым все странники в этой жизни могут смиренно проследовать на
325

небеса к вечному покою”. И ни один добрый протестант, по его мне¬
нию, не должен был усомниться в том, что Сидни обрел “вечное от¬
дохновение”, ибо такое сомнение было бы немилосердно44.
Протестантскому рыцарю и человеку сильных религиозных
чувств, Сидни, разумеется, не были чужды общепринятые представ¬
ления о достойной христианской смерти; как всякий канон, который
следовало соблюсти благородному английскому дворянину, и этот
был соблюден. Больной собрал у своего ложа священнослужителей
разных наций, перед которыми, по словам Грэвила, “совершил такое
исповедание в христианской вере, какое ни одна книга, а только лишь
сердце способно высказать искренне и свободно”. После чего он по¬
просил их вознести свои молитвы вместе с ним, причем некоторые
были не в силах сдержать слез, взирая на “эту дыбу небесной агонии”
и не отдавая себе отчета в том, что сильнее действует на них - сочув¬
ствие или восхищение им, “ибо огонь этого Феникса едва ли был спо¬
собен породить из пепла равного ему, как они полагали”45.
Несмотря на то что мемуары Грэвила содержат в себе немало об¬
щих мест, связанных с традиционным восприятием образцовой смер¬
ти христианского праведника, было бы неверно утверждать, что эта
линия доминирует в его повествовании. Будучи ярко выраженной,
она, тем не менее, постоянно переплетается у него с оценками, отно¬
сящимися к иной “системе координат”, с репрезентацией Сидни как
истинного стоика, философа и героя-гражданина. Это неразрывное
переплетение религиозного и неоклассического идеалов, обнаружи¬
вающееся у Грэвила, по-видимому, представлялось людям, принадле¬
жавшим к их с Сидни кругу, естественным и органичным; оно лежа¬
ло в основе позднего рыцарского этоса елизаветинской поры.
В полном соответствии с этим двойственным каноном немед¬
ленно после коллективного молебна сэр Сидни попросил этот “хор
божественных философов” остаться, чтобы поговорить с ним о
“мнениях древних язычников относительно бессмертия души: во-
первых, рассмотреть, какое истинное знание сохраняет она о своей
собственной сущности, благодаря свету, исходящему из нее самой;
затем сопоставить это с самыми вескими утверждениями Ветхого и
Нового Завета о том, как во имя божественного света веры прояв¬
ляются и действуют сверхъестественные откровения, сокрытые за
печатями для нашей плотской [сути]”46.
Тот факт, что Сидни находил поддержку в интеллектуальных
дискуссиях и античной философии, подтверждают упоминание Мо-
лино, что незадолго до смерти тот написал пространное послание к
некоему ученому мужу Белериусу (которого пока не удается иденти¬
фицировать) “на чистейшей и изысканной латыни”, а также интерес
сэра Филипа к тому, как у его друга продвигаются дела с переводом
Платона47. Имя Платона неизбежно возникает в связи с упоминани¬
ями Грэвила о философских беседах Сидни, поскольку они вызыва¬
ют прямые ассоциации с одним из платоновских диалогов, описыва¬
326

ющим предсмертные часы Сократа. Невозможно судить о том, стре¬
мился ли Сидни походить на греческого философа, но подобный эф¬
фект оказался достигнут, как благодаря его собственному выбору
темы дискуссии о природе души, так и благодаря Грэвилу.
Не слишком вписывалось в христианское “искусство умирать”
неожиданное желание сэра Филипа послушать музыку (хотя Грэ-
вил нашел и этому приличествующее объяснение, утверждая, что
таким образом его “небесная душа” приобщалась к ангельской
гармонии, эхом которой служила земная музыка). Эпизод с призва¬
нием музыкантов довольно интересен. По словам Грэвила, Сидни
хотел, чтобы для него исполнили балладу, “которую он сам назвал
“La cuisse rompue”48 (судя по названию, посвященную ранению в
бедро). В литературе высказывались предположения о том, что он
сам мог написать стихи о постигшем его несчастье и слушать их,
положенными на музыку. Это добавило бы новый драматический
штрих к портрету Сидни как истинного стоика, однако текст бал¬
лады не сохранился, и о характере музыки, услаждавшей слух поэ¬
та, невозможно судить.
Обращение к пению и стихам на пороге смерти вновь отсылало
образованного читателя к теме Сократа, ожидавшего казни. Эти ал¬
люзии тщательно проанализированы Дж. Гоусом, по мнению которо¬
го, ассоциативный ряд, связанный с пением перед смертью, восходит
к словам Сократа о том, что подобно лебедю, Аполлоновой птице,
наделенной пророческим даром, он поет в предвидении смерти, но не
от жалости к себе (как некоторые ошибочно трактуют лебединую
песнь), а в радостном предвкушении блаженства в ином мире. Иссле¬
дователь подчеркивает, что идея “лебединой песни” была близка
Сидни, у которого в “Аркадии” герои Пирокл и Мусидор “как два ле¬
бедя” поют в ожидании казни радостный гимн бессмертной душе, над
которой не властна смерть, “доблестно укрепляя свой разум”, чтобы
он противостоял несчастьям49. Правда, историк с долей разочарова¬
ния замечает, что Грэвил не использует выражения “лебединая
песнь” применительно к Сидни, что подтвердило бы версию о распро¬
страненности и отрефлектированности данной темы в XVI в. Но мы
встречаем подтверждение его теории в другом источнике - в мемуа¬
рах Моффета, который называет “лебединой песней” последние сло¬
ва Сидни и его заветы, обращенные к живым, а также говорит и о его
пророческом даре, уподобляя поэта Калхасу Гомеровской Илиады50.
Тема мужественного перенесения страданий и стоического отно¬
шения Сидни к собственному положению постоянно звучит в мему¬
арной литературе. В стойкости его уподобляют Катону Младшему, а
Дж. Ветстоун проводит параллель между нашим героем и Гаем Ма-
рием, по преданию, улыбавшимся, когда ему отнимали ногу51. Со¬
гласно свидетельствам очевидцев, в атмосфере всеобщего эмоцио¬
нального смятения, когда даже суровые военачальники не скрывали
слез, сам Сидни являл пример сдержанности и успокаивал друзей и
327

Траурная процессия на похоронах Ф. Сидни. Гравюра Т. де Бри. 1587 г.
близких. Отношение присутствующих к слезам позволяет выявить
расхожие представления дворянства той поры о должном поведении
в подобной ситуации. Очевидно, что современники оказывались пе¬
ред выбором: одна распространенная модель поведения предписыва¬
ла демонстративное и неуемное проявление горя, другая предполага¬
ла сдержанность. Большинство окружавших Сидни не стремились
подавлять свои чувства, напротив, позволяя им излиться в преувели¬
ченных формах. Т. Моффет писал о “безбрежных потоках слез”,
“постоянной скорби знатных и непрестанном горе рыцарства”. “Да¬
же по сию пору”, замечает он, “города скорбят, городки плачут, се¬
ления грустят... и наша королева, общая мать для всех, при любом
упоминании Сидни дает волю горю и жалобам”52. Что касается непо¬
средственных свидетелей событий, их реакцию мемуарист описыва¬
ет так: “Я опускаю жалобы и стоны Уиллогби...слезы графа Эссек¬
са и стенания Лейстера, орошавших слезами свои перси и даже лона
(breasts and inmost bosoms)53. Грэвил также приводит пример преуве¬
личенной реакции графа Холлока, раненого в той же битве, но по¬
славшего личного врача позаботиться о Сидни. Когда же тот явился
с мрачными известиями о тяжелой ране последнего, граф, обозвав
его низким негодяем, запретил лекарю являться к нему на глаза, по¬
ка тот не принесет добрых вестей о выздоровлении Сидни54.
Было бы заблуждением считать столь бурные реакции непосред¬
ственными и не обусловленными литературными образцами. Эпиче¬
ская, историческая и куртуазная традиции формировали модели пове¬
328

дения и в этом случае. С этой точки зрения забавен пример Моффе-
та, который стоит перед дилеммой - плакать или нет по Сидни - и де¬
лает выбор, опираясь на античные образцы: “Уллис плакал над умер¬
шей собакой, Красе горячо сокрушался над умирающей рыбкой...
Считаешь ли ты уместным, задаюсь я вопросом, оберегать свои гла¬
за, сдерживая потоки слез, искать утешения и (что выходит за рамки
человечности) гнаться за репутацией человека, сохраняющего спо¬
койствие посреди всеобщего горя?” В результате этих раздумий
Моффет дозволяет себе “слезный дар”. Однако тут же приводит иное
и не менее распространенное мнение (также подкрепленное антич¬
ными прецедентами) о том, что павших героев следует провожать не
слезами, а гимнами радости. По его словам, у смертного одра Сидни
были и те, кто “скорее подавляли проявления горя, чем обнаружива¬
ли их”, считая, что стенания “более ранят, чем служат прославлению
того, кто погиб как воин, сослуживший службу государству”55.
Что же касается самого Сидни, ему, безусловно, была близка
стоическая модель поведения. Грэвил нарисовал трогательную кар¬
тину его прощания с братом, во время которого “тот, кто был сла¬
бее, выказывал безграничную силу, подавляя горе, а тот, кто силь¬
нее, - безграничную слабость в выражении его”56.
Последнее наставление Сидни брату звучало в духе христиан¬
ского неоплатонизма, которому он был привержен и в жизни, и в
творчестве: “Храни память обо мне, лелей моих друзей, их верность
мне послужит тебе порукой в том, что они честны. Но превыше все¬
го, направляй свою волю и желания (will and affections) в соответст¬
вии с волей и словом твоего Творца. Узри во мне конец этого мира
со всей его суетностью”57.
Антикизированный героический канон не только подразуме¬
вал определенные поступки и их освещение, но и исключал из нар¬
ратива некоторые темы. С этой точки зрения заслуживает внима¬
ния тот факт, что мемуаристы дружно игнорируют присутствие
рядом с Сидни его жены (что, по-видимому, не укладывалось в об¬
щую картину мужественной смерти). А между тем из письма Лей-
стера ее отцу явствует, что дочь Уолсингема, будучи в тягости, тем
не менее преданно заботилась о муже и после его смерти была “со¬
вершенно разбита” (wonderfully overthrowen throw hir longe care since
the beginning of hir husbandes hurt)58, после чего ей самой потребо¬
вался долгий медицинский уход. Позднее в устной традиции возник
неожиданный поворот, связанный с судьбой Фрэнсис Уолсингем-
Сидни. Как известно, спустя несколько лет она стала женой друга
Сидни графа Эссекса, что навлекло на него гнев королевы. Пыта¬
ясь оправдаться, по-видимому, сам Эссекс создал трогательную ис¬
торию о том, как Сидни поручил его заботам и чуть ли не передал
ему свою жену, подобно тому, как умирающий рыцарь вручает
другу свой меч. Таким образом и вдова обрела место в неокуртуаз-
ной легенде о покойном муже.
329

История мучительно долгой агонии Сидни, протекавшей на гла¬
зах множества свидетелей, оставивших воспоминания о его героиче¬
ской кончине, дает нам возможность, приоткрыв занавеси у постели
больного, заглянуть в мир эмоциональных переживаний и мораль¬
но-этических представлений елизаветинской эпохи. Очевидно, что
если не сами поступки “первого рыцаря” Англии, то их внешние экс¬
прессивные формы во многом определялись историко-литератур¬
ными образцами, лежавшими в основе общепринятых представле¬
ний о благородном и достойном поведении. Спектр источников, пре¬
доставлявший выбор “с кого делать жизнь”, был достаточно широк,
включая греко-римскую эпическую традицию, античные историче¬
ские сочинения, в особенности жизнеописания великих людей, сред¬
невековые рыцарские романы и новомодную ренессансную неокур-
туазную литературу. Деяния высокообразованных аристократов,
составлявших круг Сидни, в особенности имевшие публичный хара¬
ктер, совершались с постоянной оглядкой на некую идеальную мо¬
дель поведения, сформированную чаще всего классической тради¬
цией. Это касалось, как мы видим, не только тех случаев, когда ин¬
дивидуум действовал вместе с массой ему подобных (например, в
бою), но даже самых ийтимных моментов, когда речь шла о глубо¬
коиндивидуальных переживаниях - болезни, страданиях и, наконец,
смерти. Активная рецепция классического философского, истори¬
ческого и литературного наследия в Англии сказалась в том, что и
оценки человеческих поступков в общественном мнении выноси¬
лись во многом в соответствии с этой антикизированной шкалой
ценностей, органично вписавшейся в весьма синкретичный этиче¬
ский идеал XVI столетия. (Неудивительно поэтому, что когда это
общество воздвигает воображаемые памятники героям своей эпохи,
они оказываются похожими на Янусов: один из их профилей неиз¬
менно скопирован с античного бюста, другой - с реликвария христи¬
анского святого.)
Случай с Сидни, быть может, самый яркий пример, как человек,
постоянно рефлексирующий относительно того, как он должен вы¬
глядеть в глазах окружающих, целенаправленно формирует свой
образ в соответствии с книжным идеалом своей юности и вообража¬
емыми героями, порожденными его собственной фантазией. Позд¬
нее эту работу продолжат историки и мемуаристы, которые завер¬
шат сотворение легенды из реального человека и, в свою очередь,
предложат ее следующим поколениям в качестве образца для под¬
ражания, чтобы те могли по примеру Сидни “плыть через проливы
истинной доблести в спокойный и широкий океан человеческой че¬
сти”59. Тем самым будет обеспечен новый цикл в кругообращении
романтизированного книжного идеала, в процессе которого чело¬
век парадоксальным образом выглядит лишь передаточным звеном,
ибо книги создают его по своему образу и подобию, чтобы он, в
свою очередь, породил новые книги.
330

1 The Countess of Pembroke’s Arcadia. L., 1987. P. 469.
2 Ibid. P. 98. Порой в описаниях кровавых стычек Сидни обнаруживает своеоб¬
разный черный юмор, изобличающий снисходительное отношение профес-
сионала-военного к некоторым “цивильным лицам”, по недоразумению ока¬
завшимся в гуще боя. Так в сцене восстания илотов в Аркадии он довольно
жестоко потешается над портным, которому благородный рыцарь Пирокл
сначала отрубил нос, а когда бедняга попытался приставить гго на место,
снес и голову. Не менее ошеломляюще выглядит и сцена с неким художни¬
ком, который, готовясь изобразить битву кентавров с лапифами, горел же¬
ланием увидеть настоящие раны, “чтобы живее их изобразить... глупец был
даже доволен тем, что видел последствия ударов”. К несчастью один из глав¬
ных героев “Аркадии” Мусидор ударом меча отсек ему обе руки. “Так ху¬
дожник возвратился поднаторевшим в ранах, но лишенным рук, чтобы про¬
демонстрировать свое мастерство” (Ibid. Р. 380-381).
3 О жизни, карьере и репутации Ф. Сидни см.: Addleshaw Р. Sir Philip Sidney.
N.Y., 1909; Buxton J. Sir Philip Sidney and the English Renaissance. L., 1954;
Howell R. Sir Philip Sidney. The Shepherd Knight. L., 1968; Duncan-Jones K. Sir
Philip Sidney: Courtier Poet. L., 1991; Wilson M. Sir Philip Sidney. L., 1950;
Worden B. The Sound of Virtue: Sir Philip Sidney’s “Arcadia” and Elizabethan
Politics. L., 1996; Stewart A. Philip Sidney. A Double Life. L., 2000; Дмитрие¬
ва О.В. Сэр Филип Сидни как “культовая фигура” елизаветинской эпохи //
Человек в культуре Возрождения. М., 2001. С. 203-212.
4 См., в частности: Van Dorsten J. The Final Year / Ed. J. van Dorsten, D. Baker
Smith, A.F. Kinney. Sir Philip Sidney: 1586 and the Creation of a Legend. Leiden,
1986. P. 16-24; Poort M. “The Desired and Destined successor” / Ibid. P. 25-37.
5 Stow J. Annales. P. 737.
6 Van Dorsten J. Op cit. P. 21.
7 С этой точки зрения интересна речь Сидни в защиту политики его дяди в Ни¬
дерландах, обращенная к представителям Соединенных провинций, в кото¬
рой он требовал всей полноты власти для Лейстера: “Из истории он усвоил,
что когда Римская республика находилась в опасности и ей угрожала гибель,
как сейчас Нидерландам... было необходимо ввести диктатуру...” Цит. по.:
Poort М. Op.cit. Р. 29.
8 Van Dorsten J. Op. cit. P. 21-22.
9 Historical Remembrance of the Sidneys, the Father and the Son / Sir Philip Sidney.
The Major Works. Oxford, 2002. Appendix В. P. 313; Greville F. Life of Sir Philip
Sidney. Oxford, 1907. P. 127.
10 Ibid. P. 121.
11 Имеется в виду неудачная попытка англичан захватить г. Грейвлин, где их
ждала ловушка. Сидни отправил туда небольшой отряд, попавший в засаду и
не сумевший пробиться к берегу, чтобы погрузиться на корабль и ретиро¬
ваться.
12 Greville F. Op. cit. Р. 129.
13 Stow J. Annales. P. 737.
14 Собственно, ничто не указывало на то, что во фляге была вода, Грэвил гово¬
рит лишь о том, что Сидни принесли пить. Однако позднейшая панегириче¬
ская традиция, в особенности викторианская, не допускала и мысли о том,
что во фляге могло быть вино.
15 Greville F. Op. cit. Р. 130.
16 Подробнее об античных, а также библейских параллелях этому сюжету см.:
Gouws J. Fact and Anecdote in Fulke Greville’s Account of Sidney’s Last Days / Sir
Philip Sidney: 1586 and the Creation of a Legend. P. 62, 71-72.
17 Ibid. P. 79.
331

18 Whetstone G. Sir Philip Sidney, His Honourable Life, His Valiant Death and True
Virtues. [1587] Sig. С. 1.
19 О личности и взглядах Джона Смита см.: Дмитриева О.В. Пьянящее вино
свободы (Дело о несостоявшейся государственной измене сэра Джона Сми¬
та) // Казус. М., 1997. С. 225-245.
20 См.: Gouws J. Op. cit. Р. 69.
21 Имеется в виду У. Пелхем, товарищ и соперник Сидни.
22 Согласно Плутарху, Фемистокл до такой степени завидовал славе Мильтиа-
да, что не мог спать.
23 Greville F. Op. cit. Р. 128.
24 Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester During His Government of the
Low Countries. 1585-1586. Camden Society. Old Series. Vol. XXVII. L., 1844.
P. 414, 415, 421, 429-430.
25 Calendar of the State Papers. Domestic. 1581-1590. L., 1865. P. 362.
26 Greville F. Op. cit. P. 131.
27 Ibid.
28 Ibid. P. 133.
29 Ibid. P. 134.
30 Historical Remembrance of the Sidneys, the Father and the Son / Sir Philip Sidney.
The Major Works. Oxford. 2002. Appendix В. P. 311-314.
31 The Manner of Sir Philip Sidney’s Death / Ibid. Appendix. С. P. 315-318.
32 Moffet Th. The Noble man or a view of a Sidney’s Life and death. San Marino, 1940.
33 Gouws J. Op. cit. P. 63.
34 Ibid.
35 Van Dorsten J. Op. cit. P. 19.
36 The Manner of Sir Philip Sidney’s Death... P. 317.
37 Ibid. P. 316-317.
38 Ibid.
39 Greville F. Op. cit. P. 134.
40 Historical Remembrance... P. 297.
41 Moffet Th. Op. cit. P.91.
42 Correspondence. P. 480-481.
43 Moffet Th. Op. cit. P. 314.
44 Greville F. Op. cit. P. 128, 140.
45 Ibid. P. 135-136.
46 Ibid. P. 137.
47 Historical Remambrance... P. 313.
48 Greville F. Op. cit. P. 138.
49 Gouws J. Op. cit. P. 65-66.
50 Moffet Th. Op. cit. P. 91-92.
51 Whetstone G. Op. cit. C. 2.
52 Moffet Th. Op. cit. P. 69, 90.
53 Ibid.
54 Greville F. Op. cit. P. 132.
55 Moffet Th. Op. cit. P. 69-70.
56 Greville F. Op. cit. P. 139.
57 Ibid. P. 139-140.
58 Correspondence... P. 446.
59 Greville F. Op. cit. P. 3.

V
Post
scriptum
■
sa
Os- \i>f-
“jfV* 4 C *. ’
r^V>c - »
fbS'vKr/'t’*'^
:
I - ^igg^
д -fesr« здаЗ® P;
Vv» !6, j-4-^..
• Xl'
или t: P.^v^L-P-
T»*A «мбфвд
$*®Я*8£
-*%
iM-p e
WjT**^*. " -V ’
.£*-'ЗМ£К (p \
p )
cO^tf* V
,r
ч»^гИ’"Л
'"'* Г„ )Mc.
аЙР
v

“НАЧАТЬ С НАЧАЛА...”
ИНТЕРВЬЮ Ю.Л. БЕССМЕРТНОГО Н.Е. КОПОСОВУ
(20 сентября 1991 года)*
1957 г. 1994 г.
Итак, с чего начинать? Начать с начала? Думаю, для меня это зна¬
чит начать не с alma mater, как это обычно бывает, а с каких-то более
ранних этапов жизни. И связано это с тем, что, по ряду обстоятельств,
* Интервью было взято у Ю.Л. Н.Е. Колосовым в связи с замыслом сравнительного
исследования места этого поколения медиевистов в советской и французской исто¬
риографии методами устной истории. Разговор происходил вечером, дома у Ю.Л.
Этот, удивительный по своей открытости, рассказ (не укладывающийся, по сути, в
жанр формального интервью, а явившийся, скорее, беседой частной, для публика¬
ции в этой форме не предназначавшейся) - не только своего рода автобиография
Ю.Л. и наиболее цельное из имеющихся сегодня свидетельств о его жизни до
1991 г. Помимо этого, его повествование пронизано теми “казусами”, которые в
переплетении и множественности своих смыслов составляют одну из целостных
картин эпохи и исторической науки в ней (разумеется, возможны другие интерпре¬
тации и ее общего контекста, и отдельных судеб). Да и сама беседа в целом пред¬
ставляет собой “казус” - случай, происшедший в конкретный момент и в конкрет¬
ных обстоятельствах.
От них иной раз зависела та или иная расстановка акцентов или выбор сюже¬
тов, самый ход разговора порой влиял на высказывавшиеся суждения: таковы ха¬
рактерные отличия устного рассказа от продуманного и взвешенного письма. Но в
335

мое детство, мое отрочество - так уж получилось - наложили на мою
жизнь чрезвычайно сильный отпечаток и в каком-то смысле, может
быть, даже определили тип моего поведения... и многое другое.
Для меня всегда очень большим авторитетом был мой отец. Это
был не слишком образованный человек. Ему удалось окончить, по-
моему, лишь один (или даже не полный?) курс Коммерческого ин¬
ститута до революции1. Началась революция (он был тогда еще со¬
всем молод), и, естественно, он не смог продолжать учебу. И вот,
почти всю свою очень недолгую жизнь - он умер, когда ему было
42 года, - он занимался тем, что работал экономистом, плановиком,
бухгалтером... - используя те небольшие знания, которые он в этом
Коммерческом институте получил. Он был человеком внутренне
очень организованным; и из формул его, которые более всего мне
запомнились, была особенно часто повторяема одна: “Не трй вре¬
мя!” Эта формула как-то въелась в меня, и сознание того, что вре¬
мя тенет необратимо и его надо использовать, - действительно,
сложилось у меня очень рано и привело к тому, что, начиная, кажет¬
ся, с 5-го или с 6-го класса школы, я делал вещи, которые, вообще
говоря, меня бы сейчас очень удивили. А именно: каждый день я со¬
ставлял такой “планчик”. Эти “планчики” составлялись аж на неде¬
лю вперед. Там было расписано все, что я должен сделать после
школы. Приготовление уроков занимало там определенное место,
но не самое главное. Я все время участвовал в каких-то кружках,
что-то я читал, куда-то ходил, в какое-то кино или... Ходил, кстати
говоря, уже начиная, по-моему, с 7-го класса, в Историческую биб¬
этой же непосредственности (разумеется, ни в коей мере не искажающей общий
стержень видения Ю.Л. происходившего), как представляется, - и состоит ценность
устных повествований. В частности в силу этого, как и в силу убеждения, что не
следует вмешиваться в оригинальный текст, было решено ограничиться минималь¬
ной редакторской правкой, в ряде случаев сопроводив те или иные суждения (и ого¬
ворки) Ю.Л. комментарием.
Текст публикуется с магнитофонной записи. Тем, кто когда-либо слышал, как го¬
ворил Ю.Л., нетрудно представить себе, сколь разнообразен и значим - и в смысловом,
и в эстетическом отношении - интонационный рисунок этого рассказа и сколь слож¬
но воспроизвести его на бумаге (далеко не всегда способной передать боль или восхи¬
щение,. звучащие в голосе). Я все же постаралась хотя бы отчасти отразить здесь ин¬
тонации (используя, в особенности, “авторскую” расстановку знаков препинания) и
намеренно стремилась сохранить устную стилистику, например, фразы, оборванные
на полуслове, паузы, вызванные раздумьем, поиском слова или же выдержанные в ри¬
торических целях - что пришлось во всех случаях обозначать многоточием.
Хотелось бы выразить самую глубокую и искреннюю признательность
Л.Т. Мильской, согласившейся, несмотря на крайнюю занятость, прочесть в рукопи¬
си настоящего издания статьи, касающиеся истории отечественной медиевистики, и
этот текст в частности, - и сделавшей ряд важных замечаний (далеко выходящих по
своей значимости за пределы ремарок по тексту), позволивших уточнить и углубить
комментарии к этим статьям (если не оговорено иначе, здесь ссылки даются на бесе¬
ду Л.Т. с О. Бессмертной, состоявшуюся 28 сентября 2003 г.), - хотя и не со всеми ее
замечаниями оказалось возможным согласиться. Ответственность за редакцию ори¬
гинала и комментарии целиком лежит на мне (Примечание О. Бессмертной).
336

Мария Владимировна и Лев Яковлевич Бессмертные. Апрель 1923 г. Мать
ждет рождения сына
лиотеку. Она тогда была в здании, где сейчас Исторический музей.
Наверху находилась Историческая библиотека для юношества. Там
работали энтузиасты - замечательные пожилые (как мне тогда ка¬
залось) женщины, - которые умели подсказать, что почитать, как
почитать, где найти книжку... И это создавало какую-то необычай¬
но теплую атмосферу в библиотеке...
Но это только одна сторона дела. Другая сторона дела, связанная
с влиянием отца, определялась совсем иными обстоятельствами. В
38-м году его арестовали. Арестовали его уже на исходе этой кампа¬
нии. Кампания понемногу стала стихать к началу 39-го года. Его аре¬
стовали 8 марта 38-го года. Через несколько дней мы, естественно, -
разыскав, где он находится, в какой тюрьме (он, кстати, был в той са¬
мой “Матросской тишине”, в которой сейчас сидят наши знаменитые
ГКЧПисты2), - пытались относить ему передачи, и довольно скоро
нам сообщили, что передачи все равно не принимаются, потому что
он уже отсутствует. Он осужден, и его здесь нет... Объяснять траге¬
дийность этой ситуации не приходится. Сцена ночного обыска и про¬
щания с отцом и сегодня стоит у меня перед глазами. А для моей ма¬
тери отец был, что называют, “свет в окошке”, и она просто не пред¬
ставляла себе жизни без него, И прямо на глазах относительно не
старая еще женщина превратилась, фактически, в дряхлую старуху3.
Связана глубина этих переживаний еще и с тем обстоятельством,
что я... по-своему, лучше всех знал рблик отца. У нас в семье, кроме
337

меня, была еще старшая сестра, дочь моей матери от первого мужа,
много старше меня. Замужем она была за участником отрядов ЧОН.
(Вы знаете, что такое ЧОН? - Части особого назначения. Попросту
говоря, это - ЧК.) Ее муж 14-ти ле г отроду бежал йз дому в Красную
Армию, стал сыном полка, потом его воспитывал командир этого
полка, вместе с ним он стал сотрудником органов ЧК... И я присутст¬
вовал на “семейных”, так сказать, обедах (сестра с мужем к нам обыч¬
но приходили по воскресеньям), и во время этих обедов муж моей се¬
стры - а он был очень убежденным коммунистом - постоянно нахо¬
дил что-то такое, что возмущало его в поведении Советской власти!
Он критиковал то, другое, третье, возмущался... И всякий раз его оп¬
понентом выступал мой отец - объяснявший ему, что он просто не
понимает, что то, другое или третье неизбежно, что таковы обстоя¬
тельства, в силу которых пришлось поступить вот так или иначе. А
ведь посмотрите, кто первым осваивает Северный полюс, посмотри¬
те, как прошла эпопея “Челюскина”, кто побеждает в шахматах, вы
посмотрите, какие у нас построены заводы - в России, где ничего это¬
го раньше не было... Ну а я, будучи мальчишкой - когда отца аресто¬
вали, мне было 14 лет, - естественно, кое-что понимал из этих разго¬
воров, но меня абсолютно не удивляла позиция отца.
Почему он боготворил Советскую власть?! Сегодня это для ме¬
ня вопрос. Тогда у меня этого вопроса не возникало. Мы жили чрез¬
вычайно скромно. Я не помню, чтобы мне что-нибудь покупали но¬
вое, обычно я ходил в том, что переделывали из одежды старших.
Когда у каких-то наших родственников, я помню, подали к ужину
творог со сметаной, я был внутренне потрясен, потому что не знал,
что можно есть творог со сметаной. Сметану нельзя ведь было ку¬
пить в “нормальных” условиях: меня ставили в очередь (мы жили на
Арбате, и там, где сейчас министерство культуры, там на углу была
тогда молочная, напротив театра Вахтангова), так вот, меня стави¬
ли в очередь, где-нибудь в конце переулка, писали мне на ладошке
чернилами номер, и я стоял часами, чтобы купить сметаны, чтобы
из этой сметаны потом сбивать масло. Это была совершенно обыч¬
ная процедура, ничего, так сказать, чрезвычайного в этом не было,
шли 30-е годы, все жили так.
Больше того. В 30-м году прошла “чистка совслужащих”. Пос¬
кольку у моего отца происхождение было не пролетарское, его “вы¬
чистили”. Работать в Москве он не смог. Ему пришлось уехать в Ал¬
ма-Ату, которая нам тогда казалась “краем света”. Целый год он жил
в Алма-Ате, и то был период жизни совершенно ненормальный для
меня и моей матери: всё откладывалось на то время, когда, наконец,
приедет отец. И несмотря на это, после этих “чисток”, тем не менее,
он мне говорил (потом он то же писал мне в письме, я еще расскажу
об этом): «Понимаешь, если бы не Советская власть, я бы остался за
чертой оседлости, и мне бы ничего “не светило”. Для меня - еврея -
Советская власть сделала возможной нормальную жизнь».
338

Вот именно в связи с этим обликом отца... Я повторяю, вопрос о
том, почему он (а он был не одинок) и ему подобные... - я бы назвал
это именно так - боготворили Советскую власть, - для меня загад¬
ка. Я понять этого - рационально - не могу. Был ли это какой-то
коллективный гипноз, было ли это, действительно, увлечение каки¬
ми-то временными (как я сейчас считаю) или, во всяком случае, яр¬
кими какими-то событиями - я не могу объяснить этого рациональ¬
но сегодня. Но тогда это было так. И вот в этих условиях арест от¬
ца и осуждение его на 10 лет без права переписки за антисоветскую
агитацию были для меня крушением основ.
Я бы сказал - крушением основ не только в том смысле, что я
остался без отца, но еще и в том смысле, что я впервые оказался в
состоянии глубоко прочувствовать, что Советский строй - который,
кстати, и я, вслед за отцом, считал самым лучшим... (Могу даже при¬
вести такую деталь. Я был этаким немножко суеверным юношей и
порой как бы “молился”. Не Богу, а какому-то “верховному верши¬
телю судеб”... И я помню, что первым, что я произносил в этих “мо¬
литвах”, было: “Пусть Советский Союз побеждает во всех войнах,
какие только будут!” Вторая “молитва”: “Пусть мои отец и мать
живут не меньше, чем до 70-ти лет, а пусть я стану инженером-испы-
тателем новых самолетов!” Ну, мне было тогда, наверное, лет во¬
семь, девять, десять... Вот это - психология юноши с Арбата в нача¬
ле, в середине 30-х годов...) И когда, в этих условиях, отца увели,
это, действительно, было крушение основ.
Дальше произошло нечто очень интересное. Мы с матерью стали
получать какие-то странные конверты. Это были конверты, всякий
раз надписанные другой рукой. Иногда это были даже не конверты, а
треугольники. Всюду были наклеены марки... И в этих конвертах и
треугольниках мы находили... - такие тогда выпускались сброшюро¬
ванные листики для самокруток, из папиросной бумаги... Эти вот сбро¬
шюрованные листики папиросной бумаги были исписаны... отцовским
почерком. Значит, едучи этапом из Москвы на Дальний Восток - мы
это определяли по штемпелям, - он, видимо, опускал то ли в щель дна
вагона, то ли куда-то еще, письма - вот такие сброшюрованные кни¬
жечки - и на последнем листочке он писал адрес. И кто-то их отправ¬
лял... Что очень характерно для отношения людей 38-го года к таким
вот находимым, видимо на полотне дороги, рассказам о жизни, расска¬
зам о тюрьме, рассказам о следствии, рассказам об этапе. Мы получи¬
ли семнадцать писем такого рода - приблизительно за полтора меся¬
ца, пока отец ехал от Москвы до Хабаровска. Из Хабаровска он мне
прислал телеграмму: “Поздравляю с окончанием 7-го класса”. Значит,
опять-таки кто-то отправил, ведь он был осужден без права переписки.
Из этих писем я узнал, в чем его обвиняли: его обвиняли в том, что во
время “читки” процесса Бухарина - материалы этого процесса печата¬
лись в газете, и он как заведующий плановым отделом проводил там
эту “читку” - так вот, читая текст бухаринских показаний, он произнес
339

такую фразу: “Это ж надо, это ж каким талантом надо обладать! Но¬
чью человек готовит свержение Советской власти (он верил в то, что
Бухарин готовил свержение Советской власти...), а днем он редактиру¬
ет “Известия”, которые носят такой замечательный характер, такая
интересная газета”. Вот этой фразы оказалось достаточно, чтобы об¬
винить его в том, что он восхвалял “врага народа” Бухарина, и дать ему
10 лет...4 Ужасна судьба этих писем, я еще скажу об этом.
В общем, событие это, что называется, перевернуло мне душу. И
не только в том смысле, что я, естественно, перестал верить всему,
что говорится, особенно по поводу этих процессов, но, прежде всего, в
том смысле, что я понял, что сам я, и все мои близкие, и мать - кото¬
рая не ложилась теперь спать, иначе как придвинув к кровати корзин¬
ку с вещами, каждый день ожидая ареста, - что все мы - ничтожные
пешки в руках какой-то, совершенно непонятной, силы, которая мо¬
жет сделать с нами в любой момент всё, что она хочет. И это сломало
некий стереотип моего поведения. Я был (да и потом тоже стал, это и
Вы, наверное, видели) человеком, не просто любящим некую деятель¬
ную жизнь, но с каким-то особым увлечением во всем участвовал - в
“пионерской”, например, “работе” (комсомольцем я до ареста отца не
успел стать)... Скажем, я постоянно был “председателем отряда”...
Еще во 2-м классе - были тогда такие “пионерские базы” - так еще во
2-м классе, только я пришел в школу5, как должен был читать какой-
то там “отчет”6. Словом, я хочу сказать, что некое органическое стро¬
ение натуры побуждало меня к такой вот очень активной жизни, ак¬
тивному участию во всех делах класса, школы, и т.д. Но после 8 мар¬
та 38-го я почувствовал себя каким-то ущербным, и естественно, что
с этим событием все стало меняться. Больше того, я стал бояться не
только говорить о том, что меня волнует, но даже, может быть под¬
сознательно, ограничивал себя в чем-то, что я позволяю себе думать.
Так продолжалось, по крайней мере, года полтора наверное.
Через очень короткое время после ареста отца мы узнали, что
он скончался, как нам сообщили, от разрыва сердца, на прииске
Нижний Отурях, на Колыме. Естественно - я был тогда мальчиш¬
кой - горечь утраты, которая поначалу была такой нестерпимой, со
временем стала как-то стираться... И я припоминаю, что, скажем, в
10-м классе я решил написать сочинение: о том, почему Лебедев-Ку-
мач, тогда самый популярный поэт, не имеет ничего общего с поэ¬
зией, во-первых, и не представляет никакого интереса, во-вторых.
Но писал я это втайне: я уходил в библиотеку, выписывал книжки
и что-то читал, но никому то, что я писал, не показывал... А когда я
увидел, что у меня не получается по-настоящему все это как-то по¬
нять и объяснить, я все уничтожил. Но такое желание отказаться от
конформистского увлечения окружающим миром стало постепен¬
но усиливаться. Вот так, я бы сказал, еще в школьные годы, роди¬
лось неприятие этого дежурного стиля жизни... (Хотя не могу ска¬
зать, что это было окончательно, были потом какие-то периоды
340

возврата к неким конформистским тенденциям...) Ну вот, я думаю,
что эти события, этот перелом, сыграли в моей жизни, и в становле¬
нии моего интеллекта, роль катализатора чего-то, что можно на¬
звать, наверное, критическим отношением к окружающему миру, к
жизни, и ко всему прочему. Таково было первое испытание.
Второе испытание, пожалуй, надо связать с поступлением в ин¬
ститут. Я принадлежу к тому поколению, ныне достаточно немного¬
численному, которое поступало в институты в 20-х числах июня
41-го года. Я окончил школу - получил аттестат - 19 июня 41-го года,
а 22-го, как известно, началась война. Но я успел, еще до того, как
она была объявлена, отнести свой аттестат туда, куда меня и тяну¬
ло, - в Институт истории, философии и литературы им. Чернышев¬
ского, или знаменитый ИФЛИ. Связано это было с тем, что я, еще
будучи школьником, увлекался литературой, историей7... Моей
школьной учительницей истории была Вера Владимировна Сказки-
на - жена будущего академика Сказкина. И хотя я не могу сказать,
что она была уж очень хорошей учительницей с точки зрения ка¬
ких-то ее дидактических черт, но она несомненно была увлечена
своим делом. Увлечена настолько, что даже тогда, когда ее рассказ
сам по себе казался не слишком интересным, она увлекала нас сво¬
ей собственной увлеченностью. У меня была прекрасная учитель¬
ница литературы... И поэтому я очень долго колебался: поступать
мне на литературный факультет или на исторический. И, в конеч¬
ном счете, отнес свой аттестат об окончании школы на литератур¬
ный факультет ИФЛИ. А поскольку у меня был, так тогда называв¬
шийся, “отличный аттестат”, я был сразу зачислен. Началась война,
и все окружающие, прежде всего родственники (не столько друзья,
сколько родственники), стали мне говорить: “Что ты будешь делать
со своей литературой или историей в этой ужасной войне?! Надо за¬
ниматься Делом!” Я, как мог, сопротивлялся, но... 22-го началась
война, 26-го была первая, пробная, воздушная тревога, а 26-го июля,
если мне память не изменяет, была первая бомбежка Москвы. Со
всеми своими сверстниками я дежурил на крыше, хватал эти зажи¬
галки, бросал их вниз, как это нам полагалось делать. И, действи¬
тельно, родные меня допекли, я забрал свои документы из ИФЛИ и
понес их в Энергетический институт, решив поступать на факультет
телемеханики. В армию я не должен был идти, потому что по состо¬
янию зрения я был так называемым “белобилетником”. Ну, и уж
пойдя в Энергетический институт, я хотел идти на такой факультет,
который действительно представлял собою что-то впередсмотря-
щееу а телемеханика тогда была новым делом. Я подал документы,
считая, что автоматически буду зачислен. Через день, когда я при¬
шел за соответствующим подтверждением что принят, мне сказали:
“Нет, молодой человек, Вас не могут принять на факультет телеме¬
ханики”. Я говорю: “Почему?!” - “Если Вас это очень интересует,
зайдите к ректору”. Тогда это было очень просто - зайти к ректору
341

института, а ректором Энергетического института была тогда, меж¬
ду прочим, жена Маленкова8, которая оказалась вполнё демокра¬
тичной особой. Она приняла меня и сказала: «Вы знаете, молодой
человек, нет смысла Вам поступать на факультет телемеханики.
Мы не можем Вас туда принять. Понимаете, все, что связано с теле¬
механикой, - это закрытая тематика. Вся преддипломная, курсовая
практика должна проходить в закрытых учреждениях, в “ящиках”, а
у Вас репрессирован отец, и Вас никуда не пустят. Так что выбери¬
те что-нибудь другое, у нас столько факультетов, поступайте куда
хотите». После этого мне стало решительно все равно, куда посту¬
пать, я перенес документы, по-моему, на факультет “тяги” что ли,
или факультет “строительства железных дорог“, я уж не помню. И
это стало вторым таким уроком... жизни.
В это время у меня очень тяжело заболела мать. Фактически,
она была при смерти. Родные убедили меня, что единственный, кто
может ее увезти из Москвы, это я (у нее было онкологическое забо¬
левание, спускать ее в убежище было невозможно, а значит, надо
было любой ценой ее куда-то увезти), и мы с ней вместе уехали в
эвакуацию9. Она там довольно скоро скончалась. И я остался один.
В момент похорон потерялся мой “белый билет”. Ну, потерял¬
ся... Тогда нельзя было оставаться без документа об отношении к
воинской обязанности, я, естественно, пошел в военкомат, меня ко¬
миссовали и признали... годным. И в тот же самый день, когда мне
пришла повестка “явиться с вещами”, я получил устроенный мужем
моей сестры пропуск для въезда в Москву. Я пошел к горвоенкому
и сказал: «Вот у меня повестка “с вещами” и вот у меня пропуск в
Москву. Ведь Вы меня все равно повезете на запад. Давайте я собст¬
венным ходом поеду туда и призовусь из Москвы”. И - можете себе
представить? - он разрешил. Я приехал в Москву, явился в военко¬
мат, меня отправили на медкомиссию... и признали негодным к во¬
инской службе. Чем это объяснялось? Тем, что те врачи должны
были любой ценой выполнить какой-то план, а здесь это не было
так остро? - Я не знаю. Но, получив свидетельство о том, что в ар¬
мию меня не могут взять (это был май 42-го года), я решил посту¬
пать куда возможно. В этот момент объявил прием - в мае месяце! -
Московский институт инженеров транспорта. Я отнес туда свои до¬
кументы, был принят, и 7 мая 42-го года я начал там заниматься - на
том же самом факультете “тяги”, который раньше я должен был
оканчивать в Энергетическом институте... И вот, 7 мая я начал
10-й класс 59-й школы (выпуск 1941 г.) с учителями (слева направо, сверху
вниз): Е.Н. Домбровской (вторая из взрослых во втором ряду) - литература,
Ф.И. Лауенбург - биология, И.Ф. Герц - химия, В.В. Сказкиной (третий ряд,
слева) - история, Е.Н. Жудро - завуч, Ю.Я. Воронцовой - французский язык,
А.И. Фетисовым - астрономия, и с нянечкой Марией Львовной (слева, рядом с
Фетисовом). Слева в верхнем ряду - Юра Бессмертный
343

заниматься - причем стал даже увлекаться, потому что оказались
очень неплохие профессора, особенно химик почему-то меня увлек
(женщина преподавала химию), - а 12 мая меня вызвали в спецотдел
и сказали: “вот Вам повестка, явитесь с вещами в военкомат”. Я го¬
ворю: “Знаете, я нисколько не возражаю, но две недели назад я по¬
лучил свидетельство о том, что негоден к воинской службе”. - “Э,
молодой человек, Вы ничего не понимаете. В начале мая Вы были
рядовым необученным, а теперь Вы - человек с незаконченным
высшим образованием. А как к человеку с незаконченным высшим
образованием, к Вам - совершенно другие нормы. Вы годны для
службы в качестве офицера”.
И я попал в армию, начал там служить, окончил училище, но это
особая история, на которой можно не останавливаться. Скажу
лишь, что с первых дней пребывание в военной среде... - я бы так
сказал, укрепило во мне вот ту критйческую струну, которая и рань¬
ше стала уже складываться... Я служил в специальной роте офицер¬
ского училища, состоявшей из людей с незаконченным высшим об¬
разованием. Это были: люди молодые, мои ровесники, с первого
курса или со второго (из тех, кто имел отсрочку), и одновременно -
люди, скажем, 35-ти, 45-ти лет (среди них, между прочим, - отец
А.О. Чубарьяна), которых взяли в армию после окончания срока их
брони. И вот в этой полуинтеллигентной, даже, в каком-то смысле,
интеллигентной среде... - Нет, у нас не было ничего подобного де¬
довщине - должен сказать совершенно определенно, - и для меня это
абсолютно непонятная вещь, все были достаточно, ну, не то что¬
бы лояльны, но держали себя в рамках. Но я никогда не забуду, как
некий курсант, математик - не успевший, правда, закончить универ¬
ситет, - некий Косырев, когда он дежурил по кухне и должен был
принести хлеб на всю роту (он был из первого взвода, значит, очень
высокого роста, и ему особенно не хватало еды - кормили нас
скверно), припрятал буханку хлеба. Уменьшив, таким образом, до¬
лю хлеба для всех остальных. Это казалось таким... - понимаете, та¬
ким предательством! Ведь голодными были всё. Вот такие вещи не
укрепляли оптимизм. В то же время там были очень приличные лю¬
ди, очень приличные люди были наряду с этим...
Например, помню... Я уже закончил это училище, и почти все, с
кем я учился, уехали на фронт, а меня оставили в училище препода¬
вать. Сначала я был просто командиром взвода, а потом преподавал
минометную подготовку (минометы тогда входили в моду, людей,
способных быстро освоить это дело, было не так много, мне это
удалось, и меня, не спрашивая, оставили в училище). Но меня это
очень тяготило. Тяготило, прежде всего, потому, что я панически
боялся - совершенно не думая о том, что может случиться, что, во¬
обще, война идет (это 42-й год), - я панически боялся того, что ме¬
ня навсегда оставят в армии. И я должен буду всю жизнь служить
вот в этой армейской среде - с ее солдафонским духом, обстановкой
344

приказа, обстановкой несвободы (ведь мы не имели права покидать
расположение части, даже офицерами уже мы должны были ноче¬
вать в специальных офицерских казармах)... Поэтому я хотел уйти
из этого кадрового корпуса и подавал, один за другим, рапорты с
просьбой отправить меня на фронт. Командир батальона, такой
майор Скворцов (до сих пор я его не забыл), всякий раз, получая мой
рапорт, вызывал меня, объяснял мне, что я еще успею на фронт и,
категорически отказываясь дать ход моему рапорту, его разрывал.
Причем, когда я ему объяснил: “Понимаете, я хочу учиться”, - он
сказал: “Хорошо. Что тебе нужно, чтоб учиться?” - “Ну, разрешите
мне поступить в заочное”. (Я был в училище им. Верховного Сове¬
та, которое тогда находилось в Москве, а сейчас - под Москвой, это
та самая, знаменитая Школа кремлевских курсантов.) - “Пожалуй¬
ста, пиши заявление, я его поддержу. Поступай в заочное - в тот са¬
мый институт, в котором ты учился. Тебе негде работать? Мы тебе
отгородим в бараке... Четыре метра тебе хватит? - Мы тебе отгоро¬
дим четыре метра, у тебя будет койка и тумбочка, на которой ты
сможешь заниматься”. Мне отгородили эти четыре метра, где у ме¬
ня стояли койка и тумбочка, и я начал заочно учиться. Но заочно я
должен был учиться уже не в Институте инженеров транспорта, а -
это довольно забавно - был такой Заочный политехнический инсти¬
тут10, его центр находился в проезде Серова, рядом с Политехниче¬
ским музеем. Я поступил на отделение... “ракетной техники”, кото¬
рое только тогда начиналось. И я прошел там два с половиной кур¬
са, совмещая это с преподаванием. Ну, естественно, я занимался но¬
чами, и ложился спать я обычно тогда, когда девушки шли в пище¬
блок, часа в 4 утра, - тогда я знал, что надо ложиться поспать, пото¬
му что в 6 начинается служба... Но потом я все-таки попал на фронт.
Был я под Берлином11. Должен был участвовать в наступлении на
Берлин, но так получилось, что за день до начала наступления меня
отозвали обратно в то же самое училище, поскольку считалось, что
нужно - это был уже 45-й год - готовить кадры для послеберлинско-
го времени. Опять-таки надо мной нависла угроза - для меня это бы¬
ла угроза - остаться в кадрах в армии: ведь я был офицером.
Кончилась война, я продолжал служить в этом училище и одно¬
временно продолжал учиться в этом Политехническом институте. И
вот помню, как... Такой есть курс в технических вузах - “сопромат”,
сопротивление материалов. Автором учебника по сопромату (доста¬
точно известного учебника) был такой профессор Беляев. Для заоч¬
ников, как это и сейчас бывает, устраивались специально установоч¬
ные лекции, вот и я на эти лекции ходил. И вот однажды, сидя на та¬
кой лекции - и ощущая восхищение чистейшей воды в связи с тем,
как ясно, чётко, стройно, красочно* убедйтельно излагает лектор
свой курс, - восхищаясь всем этим, - я вдруг почувствовал, что... не
могу я больше этим заниматься, чужое это мне - при всем том, что
это превосходно. У меня была только одна четверка и одна тройка
345

(тройку, кстати, я получил по
английскому языку - потому
что сдавал экзамен накануне
того дня, когда должен был
ехать на фронт, готовиться мне
было решительно некогда, и
преподавательница меня всяче¬
ски убеждала прийти еще раз,
подготовиться...) - но это не¬
важно. Важно то, что, ощутив,
что я больше не могу этим зани¬
маться, я отправился к своей
единственной родственнице - к
старшей сестре, которая была
тогда далеко от Москвы (ну, не
далеко от Москвы, а за горо¬
дом, в санатории она была). Я
отправился к ней с единствен¬
ной просьбой: разрешить мне
уйти с третьего курса Политех¬
нического института - это был
45-й год - уйти на истфак! Я не
мог себе позволить это сделать
без разрешения, потому что... - ну, я чувствовал себя еще мальчиш¬
кой, несмотря на то, что я уже прошел... И она сказала: “Ну Госпо¬
ди, если ты с-с-сумасшедший, ну... сходи с ума...”
Примерно в это же время вернулись к более строгим нормам
медицинского освидетельствования, и я попал снова в разряд тех,
кому по состоянию зрения не полагается служить в армии, меня де¬
мобилизовали - это было в ноябре 45-го года. Почти одновременно
это происходило: в следующем месяце, в декабре 45-го - воспользо¬
вавшись тем, что среди людей, у которых я занимался в историче¬
ском кружке в Доме пионеров в школьные времена, были такие фи¬
гуры, как Бахрушин, Рыбаков... все они были преподавателями уни¬
верситета, я их знал, и они меня знали, - я бросился к ним с одной
только просьбой: помочь мне посреди года поступить на 1-й курс.
Они мне помогли, я “доедал” все, что нужно... А поскольку я был
один и мне нужно было работать, как-то себя содержать, - я оста¬
вался на заочном отделении. И поэтому я смог приблизительно за
3-3,5 года закончить университет - закончить истфак.
А работал я при этом на разных должностях. Дело в том, что
скучно было в училище. Уже под конец, особенно после войны - ко¬
гда война закончилась, в мае, и вот начались летние месяцы... Для
меня эти занятия по минометной подготовке превратились в некую
рутину. И вдруг пришло мне в голову: взять и написать что-то о том,
как нужно вести занятия в военном училище, такую маленькую ста¬
346

тейку. И я послал ее в “Красную звезду”. Меня вызвал начальник
соответствующего отдела “Красной звезды” (училище оставалось
под Москвой, и потому все это было возможно) и сказал, что статья,
конечно, слабенькая, но... они ее допишут, за меня, и опубликуют:
«Так что будете Вы со своей фамилией фигурировать в “Красной
звезде”...» Я ответил, что меня это совершенно не интересует и,
прежде всего, мне важно, чтобы моя фамилия не фигурировала в
“Красной звезде”. - “Почему?!” - “Потому что я боюсь, что меня то¬
гда только хуже не будут отпускать из армии”. - “А чего же Вы хо¬
тите?” - “Ну, давайте, я сам доделаю свою статью”. Это его заинте¬
ресовало, я доделал статью, и у меня появился псевдоним: “майор
Захаров”12. И я стал пописывать в “Красную звезду”. А когда я де¬
мобилизовался и должен был заочно продолжать учиться, то я, ес¬
тественно, пришел к этому же полковнику (по-моему, Викентьев
была его фамилия) и сказал, что готов работать в “Красной звезде”.
А это был конец 45-го года... И, как мне потом объяснили “умные
люди”, дни полковника Викентьева в “Красной звезде” были сочте¬
ны... Потому как полковник Викентьев - еврей. И это же полковник
Викентьев - уже отнюдь не открытым, а сугубо закрытым тек¬
стом - мне объяснил, сказав, что он мне рекомендует сотрудничать
не в “Красной звезде”, а в газете Московского военного округа
“Красный воин”; что он мне туда даст рекомендацию. И действи¬
тельно, он дал мне туда рекомендацию, меня туда взяли, и я в тече¬
ние двух лет разъезжал по частям Московского военного округа в
качестве внештатного корреспондента этой газеты. Это давало мне
очень удобную возможность заниматься на заочном отделении - за¬
ниматься историческими всякими сюжетами, историей, сдавать эк¬
замены, писать курсовые работы... А, скажем, на 10 дней я уезжал
куда-то в командировку каждый месяц. Ну вот... Больше того, я на¬
чал сотрудничать тогда в - не к ночи будь помянутом - Антифаши¬
стском комитете и стал писать для него какие-то материалы. Это
тот самый Антифашистский комитет при Совинформбюро во главе
с Лозовским, которое все было арестовано в 49-м году по обвине¬
нию в связях с сионизмом и еще с чем-то такое...13 И я просто чудом
уцелел. Связано это было только с тем, что у меня там прошло от¬
носительно мало статеек...
А когда я пошел уже на истфак, то передо мной стоял выбор,
куда идти учиться. Вот тут я пошел к своей учительнице, к Вере
Владимировне Сказкиной, и стал у нее спрашивать совета, что мне
делать? Ее муж, которого я тогда смертельно боялся, был, кажет¬
ся, деканом? - истфака...14 - и я стал спрашивать его тоже. Задал я
ему вопрос такой, который только и мог задать человек, только что
вернувшийся из армии. Я сказал: “Нельзя ли мне взять такую тему,
чтобы я мог по ней написать диплом, потом превратить его в кан¬
дидатскую, а потом в докторскую?” Так что, как видите, скромно¬
стью я особой тогда не отличался... Сергей Данилович надо мной
347

А.И. Неусыхнн, Н.П. Грацианский, В.В. Стоклицкая-Терешкович со студента¬
ми. Приблизительно 1940 г.
посмеялся и, проявив свойственную ему либеральность, сказал:
“Ну, Юра, это Вы по молодости лет так говорите. Вы потом пой¬
мёте, что к чему. Я Вам посоветую: идите-ка Вы к Неусыхину.
Других таких, как он, которые бы вот так беззаветно отдавали се¬
бя студентам, я не знаю. Я сам люблю заниматься со студентами
(он так немножко сквозь усы говорил... Вы ведь его не застали?),
но, знаете, я, все-таки, предпочитаю сам писать. А Александр Ио¬
сифович, он, по-моему, готов весь отдаться студентам. Для него,
кроме студентов, ничего не существует. Идите к нему”15. Ну, по¬
скольку я был заочник, мне нужно было получить специальное
разрешение на посещение очных занятий, Сказкин мне помог та¬
кое разрешение получить, и я стал - поскольку у меня работа бы¬
ла не “от сих до сих”, а позволяла мне располагать своим време¬
нем - посещать занятия: я старался слушать какие-то лекции и,
прежде всего, заниматься в семинарах.
Из тех лекций, которые я слушал, незабываемое впечатление на
меня произвели - и до сих пор я их представляю себе очень четко -
лекции Неусыхина и лекции Сказкина. И те и другие были заме¬
чательны. Лекции Неусыхина были замечательны тем, что они абсо¬
лютно не воспроизводили того рутйнного материала, которым на¬
сыщен учебник и который нужен для того, чтобы “натаскать” сту¬
348

дента к экзамену. Он даже общий курс читал, к£к бы исследуя ис¬
точники. Он цитировал источники, не жалея на них времени, а за¬
тем - из источников - выводил некоторые “тезы”, которые как-то
связывал с общими положениями того курса, что он читал. Я слу¬
шал, отчасти, его общий курс, и кроме того - “кучу” спецкурсов.
Сказкин... читал, на первый взгляд, более увлекательно, Александр
Иосифович - Неусыхин - совершенно не беспокоился ни о каких
ораторских достоинствах своих лекций. - Для него существовал
только предмет. Для него существовал источник, в который он
чувствовал себя как бы одетым, он жил среди людей, о которых го¬
ворил источник. Сказкин - читал очень ярко, и, что особенно инте¬
ресно, он абсолютно не ограничивался (как и Неусыхин, но совсем
в другом ключе) канвой программы и учебника. Он постоянно зани¬
мался какими-то совершенно неожиданными сопоставлениями - от
Ромула до наших дней. Я помню, как - например, на лекциях по об¬
щему курсу истории Германии - он совершенно безо всяких затруд¬
нений переходил от истолкования событий в средневековой Герма¬
нии - к истолкованию событий в военной, предвоенной и послевоен¬
ной Германии. Причем это делалось не плоско, не на уровне внеш¬
них аналогий - а на уровне существа дела. Логика изложения в об¬
щем курсе Сказкина - чрезвычайно привлекала.
Я должен признаться, что впервые с прелестью логики изложе¬
ния - которая подчиняет всё и вся, которая превращает любой ма¬
териал в нечто совершенно цельное, а главное - осмысленное, -
впервые я с этим столкнулся на лекциях в военном училище, когда
меня готовили преподавать минометное дело. Моим преподавате¬
лем был полковник артиллерии - полковник старой царской ар¬
мии - Богомолов. Он входил, со звонком, в аудиторию, начинал го¬
ворить в дверях. У него не было ни одного лишнего слова. Затем он,
изложив предельно стройно все, что он должен был изложить, го¬
ворил: “Итак, мы хотели рассмотреть это, мы рассмотрели это - и
получили вот такой результат”. И когда он произносил эту фразу,
раздавался звонок. Чувство времени, чувство стройности лекции,
которое я увидел у него и которое потом мне приходилось видеть и
у Неусыхина, и у Сказкина... - И у того, и у другого проблема логи¬
ки решалась блестяще, но совершенно по-разному. У Неусыхина
была внутренняя логика, которую нужно было потом нащупать, -
и это было очень интересно, найти, понять логику его изложения.
Внешне - казалось, что он говорит о вещах параллельных. Сказ¬
кин - демонстрировал логику изложения абсолютно эксплицитно.
И поэтому почти - ну, не скажу, каждая, - но очень частая лекция
Сказкина по общему курсу заканчивалась аплодисментами. Аудито¬
рия просто не могла оставаться равнодушной: это было действй-
тельно искусство совершенно поразительного свойства. Это был
совсем иной Сказкин, чем тот, которого помнят люди, знакомые с
ним в последний период его жизни...
349

Но, пожалуй, еще интерес¬
нее были семинарские занятия.
Я посещал семинарские занятия
одновременно и у Неусыхина, и
у Сказкина (поскольку я был за¬
очник, я мог варьировать свое
расписание, как хотел). Это бы¬
ли совершенно разные типы
профессоров - и разные типы
организации семинарских заня¬
тий. Сказкин готов был что-то
подсказать по структуре того,
как нужно вести исследова¬
ние, - и это представляло собой
обычно довольно стандарт¬
ный набор предметов, которые
нужно было исследовать. Не-
усыхин - ничего не подсказы¬
вал. Он - предлагал читать ли¬
тературу. Литературу он знал
блестяще, и от него я научился
тому, как находить проблему.
Она не возникает сама собой:
она возникает из понимания
всего, что исследовано предшественниками, - и нужно нащупать
какое-то узкое звено, какой-то... - как это называется, “провал ме¬
жду”? - какой-то хиатус, - и вот в этом “хиатусе” и нужно было
найти место для себя, и для своего подхода. Сказкин относился к се¬
минарским докладам студентов довольно спокойно, чтобы не ска¬
зать даже, в некоторых случаях, довольно равнодушно, ограничива¬
ясь довольно краткими замечаниями. Неусыхин... тщательно запи¬
сывал: доклад каждого студента, выступление каждого в прениях -
как бы совершенно не вмешиваясь в ход обсуждения, и только по¬
том, в конце, давая анализ того, что же в конечном счете получи¬
лось. Его совершенно не интересовало, кто что сказал, его интере¬
совало существо проблемы, кто нащупал что-то новое. Вот этот по¬
иск нового, вот это стремление обнаружить что-то, до сих пор не яс¬
ное, как-то сочеталось с тем критическим настроем, который скла¬
дывался у меня по разным другим причинам еще с юношеских лет, -
и это влекло меня к Неусыхину, и сделало в конечном счете его уче¬
ником.
Ну, а когда я кончил университет, я, естественно, пытался по¬
ступить в аспирантуру, шел 49-й год, и мне не надо Вам объяснять,
что это была попытка с негодными средствами16... Я сдавал экзаме¬
ны, всё, как полагается, - до тех пор, пока такой профессор Семе¬
нов (в университет я и не совался17) не позвонил Сказкину и не ска-
С.Д. Сказкин
350

зал: “Да Вы объясните Бессмертному, что ему не нужно сдавать, его
все равно не примут”. И я пошел работать в школу (тоже не без тру¬
дностей) и преподавал историю в средней школе, ни мало ни много
10 лет - совмещая это с занятиями вольнослушателем: естественно,
мне хотелось подготовить какую-то работу. К сожалению, это
опять происходило ночами. В результате я семнадцать,лет, во-пер¬
вых, не знал, что такое выходной день, во-вторых - что такое от¬
пуск, и в-третьих - что такое спать больше Ъ^Х часов в сутки. Упо¬
минаю об этом потому, что когда 17 лет истекли (я начал так жить
приблизительно в 18, ну, может быть, в 19 лет), где-то лет в 35-36 я
заболел и в общем... режим пришлось изменить.
На Ваш вопрос о том, что мне нравилось и что не нравилось в
университете, мне придется ответить довольно нестандартно. Я ведь
сам определял, что я буду учить в университете и как я буду это
учить. Я не был обязан посещать что бы то ни было: я был заочник.
Поэтому те курсы, которые мне казались - для меня - не слишком
важными, вроде, допустим, китайской литературы, или если я убеж¬
дался, что преподаватель этой китайской литературы (им, кстати,
был брат Ильи Эренбурга18)... - что эти курсы, в тех лекциях, кото¬
рые я имел возможность посещать, не представляют интереса, - я
разрешал себе заниматься таким курсом 3 дня, а на 4-й шел сдавать.
Для меня оказался, в общем, очень полезным ряд семинаров на ка¬
федре. Семинары: Неусыхина, прежде всего, как я говорил уже, и
Сказкина. Были небезынтересные семинарские занятия, хотя на со¬
вершенно другом уровне, у Стоклицкой-Терешкович, отчасти у Мо¬
исея Менделевича Смирина, и я их посещал.
И здесь надо вот что сказать. Я, правда, об этом где-то уже, ка¬
жется, написал, хотя это еще, по-моему, не опубликовано19. Пони¬
маете, кафедра средних веков Московского университета во второй
половине 40-х годов представляла нечто абсолютно нестандартное
и нетрадиционное. Это была кафедра, где - до прихода к заведова¬
нию Сидоровой20 - среди преподавателей не было ведь ни одного
коммуниста. Это Вы себе представляете или нет, в Московском уни¬
верситете??? А среди профессоров... Значит, всего нас было 9 сту¬
дентов, специализирующихся на кафедре, и 11 профессоров-препо-
давателей: я уже называл Сказкина, Неусыхина, Смирина, Стоклиц-
кую - кроме того, Поршнев [Н.К.: Он не был коммунистом??? -
ЮЛ.: Он не был коммунистом], Коган-Бернштейн, Лавровский, сей¬
час не припомню других, и двое или трое молодых, которые тогда
всячески смотрели в рот старшим. Да, я забыл Косминского. Он,
правда, уже не заведовал кафедрой, заведовал кафедрой Сказкин,
но он оставался на кафедре. И трое молодых: Гутнова, Удальцова
и... забыл, кто-то третий21. Я хочу сказать, что костяк кафедры со¬
стоял из людей, которые - либо успели получить образование до ре¬
волюции, либо были учениками настоящих ученых. Неусыхин - уче¬
ником Петрушевского, Сказкин - учеником Савина, Косминский -
351

учеником Петрушевского, и так далее. Эта кафедра выглядела на
нашем факультете как белая ворона среди всех остальных. Не толь¬
ко преподаватели, но и студенты подсмеивались над нашими про¬
фессорами, которые увлечены наукой - и ничего не смыслят в мар¬
ксизме-ленинизме. В год, когда я закончил, началась “космополити¬
ческая” кампания. Жертвой этой “космополитической” кампании
был, прежде всего, Неусыхин. Его ошельмовал, в первую очередь,
его собственный ученик - любимейьиий ученик - нынешний член-
корреспондент Латвийской Академии наук, Василий Васильевич
Дорошенко, опубликовавший в стенной газете статью (перед самой
защитой своей кандидатской диссертации), в которой он упрекал
Неусыхина в “юридизме” и “объективизме” - главных грехах22.
“Объективизм” и “юридизм” прекрасно ложились на стандартный
набор обвинений “космополитов”, и участь Неусыхина этим как бы
предрешалась. В этот момент заведующей кафедрой стала уже Си¬
дорова - страшный человек... Человек, не обладавший сколько-ни¬
будь серьезной научной подготовкой, но зато обладавший железной
натурой коммунйста-начётчика, готового выполнить любой при¬
каз - сесть на ежа и сказать, что это мягкая подушка. Именно она
возглавляла травлю Нзусыхина. Была устроена экзекуция Неусы-
хину в Институте истории (почти все наши преподаватели одновре¬
менно работали и на кафедре, и в Институте истории - тогда не бы¬
ло двух институтов23). И в это же время подверглись такому же раз¬
грому - такой же критике - Лавровский и еще ряд наших профессо¬
ров. Собственно, вот это был переломный момент в истории нашей
кафедры.
Когда я учился на этой кафедре, в университете, то я сознавал,
что я в состоянии узнать нечто такое, что совершенно недоступно
ни на какой другой кафедре, ибо это был последний остаток - ну,
если хотите, - дореволюционной научной традиции, традиции рус¬
ской аграрной школы. Гораздо, к сожалению, в меньшей степени -
традиции русской историко-культурной школы. Ибо Карсавин, как
Вы знаете, остался без учеников - ученики его сохранились отчасти
в Ленинграде, но в Москве ничего этого не осталось. Поэтому у нас
была сильна именно аграрная школа. Думаю, я мог не ощущать то¬
го формализма и той жуткой атмосферы, в которой варились сту¬
денты истфака, именно потому, что я был свободен от обязанностей
студента-очника и ограничивался, в основном, кафедральными за¬
нятиями.
Тем не менее, отчасти я в эту ситуацию все равно попал. В эти
годы были опубликованы знаменитые статьи Поршнева. Может
быть, Вы помните, а может быть, и нет: “ Четыре основные черты
средневековья”. Это что за “четыре основные черты средневеко¬
вья”? - А это те “четыре основные черты средневековья”, кото¬
рые были отмечены Иосифом Виссарионовичем Сталиным в
“Кратком курсе”, в том кусочке, который он посвятил феодализму.
352

Приблизительно 1933 г.

М.В. Бессмертная (Тафт) с сыном.
Приблизительно 1925 г.
«Мама, папа, я: снимок на Гоголев¬
ском бульваре накануне отъезда отца
в Алма-Ату после “чистки”». 1930 г.
(надпись, сделанная Ю.Л. на обороте
фотографии)

Л.Я. Бессмертный.
Приблизительно 1937 г.
Он же. Март 1938 г.
Из следственного дела
НКВД

“В этой буче, боевой, кипучей...”. Приблизительно 1932-1933 гг. Третий слева во втором ряду -
Юра Бессмертный

Исторический кружок Московского дворца пионеров. Верхний ряд, слева направо: Олег Форафонтов,
Леня Рабичев, Казик Абрамов (погиб на фронте), Виталий Рубин; нижний ряд, слева направо: Лена
Зонина, Лена Огородникова, Тамара Мамонова, Юра Бессмертный. Ноябрь 1938 г.

Приблизительно 1943 г.
Курсанты училища, которым Ю.Л. пре¬
подавал минометное дело. На обороте
фотографии надпись, сделанная Ю.Л.:
«1944 г., июнь. МКПУ им. ВС РСФСР.
3 взвод 11 мин. роты. 1 ряд (справа - на¬
лево): Узкое, с-нт (Женя) Самыгин, Мо¬
гильников, пом. ком. взв. Филоненко, Ку¬
динов, Львов (мужичок), Ильин, связной
Воропаев; 2 ряд: с-нт Павлов (сачок), Бо¬
рисов (отличник), Ловягин (мудрый), с-нт
Попов (огурчик), Куренков (ориентир),
Варваркин (вар-вар-вар-вара, вар-вар-
вар-вар-вар), Купчихин, Капустин (4-й
взв.) (из “3-х мушкетеров”); 3 ряд: Соко¬
ленко (мое наказание), Панков (“Мико¬
ла” 4-го взв.), Большаков (хитер, как ли¬
са), Смирнов (“гражданский”), Рыбаков
(себе на уме), Ходяков (прирожденный
старшина); 4 ряд: Алференко (“орел”).
Г. Солнечногорск, лагерь Сенеж

Дома. 1949 г.
Родилась дочка (жена только что вернулась из роддома). 8 ноября 1953 г.

Учитель истории в школе № 637. Приблизительно 1953-1955 гг.
Коллеги по школе и ученики (10-й “А” класс). Слева - Ю.Л. 1955 г.

С женой Ириной и ближайшим другом - Львом Сиротенко. Встреча Нового,
1955, года у Леонида Рабичева
С женой и друзьями в Подмосковье: Е.Е. Михелевич (слева), ее дочь Н.В. Бра¬
гинская (перед ней) и муж А.Д. Райхштейн (справа), М.Ф. Бухина (вторая спра¬
ва), ее дочь Ольга (на переднем плане), И.М. Бессмертная (справа). Ю.Л. - в
центре. Начало 1980-х годов

СХОДСТВА

И КОНТРАСТЫ
Раздумье... (Аграрный симпозиум в Сигулде, октябрь 1970 г.)
Хулиганство. Начало 90-х годов (С И.М. Бессмертной). Нью-Йорк: первый этаж
Международного торгового центра - одной из “башеи-близнецов”, более не
существующих

С Александром Каном. Вильянди, 1964 г.
С Ричардом Джэксоном. Принстон, 25 декабря 1991 г.

Аграрный симпозиум. На скамье слева - Ю.Л., рядом - А.Д. Люблинская. Си-
гулда, октябрь 1970 г.
Семья Бессмертных и Николай Копосов. По дороге в Бад-Франкенхаузен
(Германия). Июнь 1996 г.

Гёттинген. 1996 г.

С И.М. Бессмертной.
Принстон, 1991 г.
Дома (день рожде¬
ния И.М. Бессмерт¬
ной). Справа - Бер¬
надетт и Жан-Мари
Мартен.
Июль 1994 г.

9 октября 2000 г. Закончился последний в жизни Ю.Л. рабочий день
(Заседание российско-германского коллоквиума “Человек среди
близких”)

Каждой из фраз Иосифа Виссарионовича была посвящена отдель¬
ная статья Бориса Федоровича. Но... Борис Федорович немножко
перебрал - и превратил классовую борьбу, которую так любил Ио¬
сиф Виссарионович и все его присные, в движущую силу истории. А
это не понравилось не только некоторым профессорам, но и кому-
то наверху - и потому было разрешено эти статьи критиковать...
Тут проходили, одновременно, такие “семинары” - я в них уча¬
ствовал. Один семинар был посвящен Неусыхину. К нам пришла не¬
кая аспирантка, из партбюро - Зента Земитан, племянница акаде¬
мика Зутиса24, - и пыталась объяснить (собрали всех учеников Не-
усыхина), что мы должны критйчески относиться к своему профес¬
сору, потому что он: “объективист”, сторонник “юридического”
подхода к науке, не марксист и верить ему нельзя. И вот, получилась
поразительная вещь. Мы, предполагалось, должны все, в один го¬
лос, вторить ей. А никто не захотел. В том числе и я, естественно.
Каждый из нас, в той или другой форме - или, по крайней мере, мно¬
гие из нас - в той или другой форме стали объяснять: мы потому и
ценим Неусыхина, что даже если бы у него и были те ошибки, кото¬
рые вы у него находите - и которые мы, пока что, не обнаружили, -
то в силу чрезвычайно критйческого отношения к самому себе, он
способен был бы все это преодолеть! - если бы так оказалось. Вот
такого рода обтекаемые формулировки в высшей степени возмути¬
ли... Леонида Ренделя, представителя партбюро (сейчас я Вам объ¬
ясню, кто это такой). И он выступил, особенно ополчившись против
меня (ну, поскольку я, может быть, был более активен), заявив, что
он просит приостановйть ход семинара, что он сейчас... (он предста¬
витель был, простите, не партбюро, а комсомольского бюро) - что
он сейчас пойдет в партбюро, посоветуется с товарищами, как по¬
ступить по отношению к тем студентам, которые смеют ставить под
сомнение уже обнаруженные коммунистами ошибки в методологии
такого вот объективиста, как Неусыхин. Заседание было приоста¬
новлено. Мы все были оставлены в маленьком помещении кафед¬
ры, в старом здании университета. К нам пришел представитель
партбюро. Но представитель партбюро оказался умным парнем (по¬
койный Саша Кац это был). Короче, они поговорили с этим Ренде-
лем где-то там в коридоре, разобрались, кто что говорил, - и нас от¬
пустили с миром. Но Рендель сказал: “Но вот тебя... - мы все равно
твое персональное дело поставим!”25 Я спокойно ему ответил, что,
мол, мое персональное дело вы поставить не можете, потому что я
у вас “не на учете”. (Трагична судьба этого Ренделя. В период “отте¬
пели” он был членом кружка Краснопевцева. Может быть, Вы зна¬
ете, это тот кружок Краснопевцева, который планировал глубокую
реформу советского строя. Был составлен манифест, требовавший
пересмотра советских порядков - ну, не всех конечно, но некоторых.
Они даже, в шутку, распределили между собой министерские посты.
Это первая университетская группа, которая в период “оттепели”
]/2 12. Homo historicus. Кн. II
353

была арестована. Рендель получил не то 10, не то 15 лет... Ну, что
сказать? - Это был человек фанатичного склада. Как вначале он
считал нужным каленым железом выжигать,., какой-то там еще
метлой выметать всё, что “против”, - так потом он с таким же фа¬
натизмом пытался доказывать все наоборот (и на том этапе, кстати
говоря, мы с ним подружились). Близок к этому кружку, между про¬
чим, был Анатолий Васильевич Адо,.. который... все сделал для то¬
го, чтобы уцелеть, - и уцелел, слава Богу. А они все получили
“срока”.) Ну вот, это - по поводу критики Неусыхина.
По поводу критики Поршнева, тут другая ситуация. Значит, мы
обсуждали его статьи и не сочли, как говорится, что мы в состоянии
с ним согласиться. Но тут-то ситуация была иной, Косминский тоже
выступал против Поршнева, поэтому и наши выступления с крити¬
кой его некоторых статей не явились поводом для преследования та¬
кого нашего кафедрального студенческо-аспирантского семинара.
(Я уже к этому времени кончил университет и просто ходил туда как
вольнослушатель.) И это кончилось миром. Вот то, что я мог бы
вспомнить об университете. Вы хотели бы что-то еще услышать по
поводу университета? Нет? Тогда я могу идти дальше.
Вот о чем теперь я хотел бы сказать. Я продолжал заниматься у
Неусыхина. Готовил работу, уже не на каких бы то ни было основа¬
ниях - ни заочного аспиранта, ни экстерна. Просто, работая в шко¬
ле, я одновременно занимался и подготовкой диссертации. Готовил
я ее очень долго... Я кончил университет в 49-м, летом 49-го, а ос¬
новную часть диссертации я сумел написать, совмещая это со шко¬
лой, к году 57-му... Здесь я бы отметил два момента. Первый. Мне
легко давалась работа в школе. Я вообще люблю преподаватель¬
скую работу, а школа давала мне возможность как-то... трени¬
ровать, что ли, себя в выстраивании концепций по самым разным
вопросам. Преподавать ведь в школе надо всё, от Ромула до наших
дней. Ребята меня, поначалу, не любйли - но боялись. Называли они
меня Кащей Бессмертный (ну, я худой был... и ходил поначалу в во¬
енной форме - мне нечего просто было надеть). Это - с одной сто¬
роны. А с другой стороны - я еще в армии приобрел какой-то навык
преподавательских таких, дидактйческих приемов, и поэтому вы¬
строить урок так, чтобы он был доступен, я мог. Соответственно,
меня начали “крутить”, чтобы я остался в школе, мне стали предла¬
гать даже стать завучем, что-то в таком духе... Но я, опять же, пани¬
чески боялся “застрять” в этой среде, потому что я начинал чувст¬
вовать: когда я первый или второй раз готовлю курс - это ничего;
когда я начинаю готовить его в третий раз - я перестаю чувство¬
вать материал, он превращается для меня в какую-то наезженную
колею, и я иду себе по ней, не чувствуя вопросов, которые могут
возникать...
И второй момент. Ну я, конечно, дйко утомлялся, дйко уставал.
И вот, отдушиной для меня были встречи с Неусыхиным. (Я ходил
354

пни ичкпи -го класса r~v" $~-9 школы
f\Ai £ £ CA?V'Ut J^+sUetH*. 9- .//'in?-*:/*,
J57<? r *44 £p hi н 1? »**у. Л>—1
ЗА ОТЛИЧНЫЕ УСПЕХИ И ПРИМЕРНОЕ ПОВЕЛЕНИЕ
AUtf-<n <» ^
у ■ Ь-
^;0Лit -*
—"•ЯВ»
ГРАМОТА
— х
практику**** " иа»
/,(L
курса' <рг^«
за доклад. д ете***^***-^
научный руноаодитель пре|||И0
.трщ*
Ф««ул*«т» •
r.;
^ *- з£Т»й. t.#-**
Три грамоты
к нему домой - он жил тогда на Малой Бронной, в очень скромной
коммунальной квартирке.) При этом я не могу сказать, что он от¬
крывал какие-то “америки”. Он внимательно читал то, что я, как
аспирант, обязан был писать. И ставил “галочки” - там, где ему нра¬
вилось (как и я, вслед за ним, это делаю - может быть, Вы помните
это по Вашим статьям), и - вопросительные знаки там, где ему ка¬
х/2 12*
355

зал ось что-то неясно... Я продолжал одновременно заниматься и у
него, и, отчасти, у Сергея Даниловича - у Сергея Даниловича я пи¬
сал работу по Эрве. Я помню, я ее написал, такую - мне даже само¬
му очень понравилось, - там конец такой был торжественный, та¬
кой весь напыщенный, я там что-то вещал по поводу великих преоб¬
разований революции, которые все смели из этих установлений,
описываемых февдистами26. Помню, принес я это Сергею Данило¬
вичу, он мне вернул - и написал, на полях, по поводу этих вещей: “Я
не знаю, откуда Вы это взяли...” или: “Что-то я про это у Эрве не чи¬
тал...”, “А это нужно, обязательно?..” Александр Иосифович был
гораздо более сдержан. Он чрезвычайно боялся задеть чье-либо са¬
молюбие. Поэтому он ограничивался очень корректными, осторож¬
ными вопросами. Но если Вы вдумывались в этот вопрос, Вы пони¬
мали, что Вас превратили в яичницу - раскрыв бессодержатель¬
ность, и необоснованность, и неаргументйрованность того, о чем Вы
писали. Хотя, повторяю, впрямую ничего подобного я ни разу от не¬
го не слышал. И это была поразительная школа. Я помню, что я
приходил к Неусыхину иной раз... - ну, просто хотел спать, от посто¬
янного недосыпа. Но когда я уходил от него - для меня мир цвел ро¬
зами. Это было что-то поразительное. Понимаете, он способен был
до такой степени увлечь своей влюбленностью в науку, в знание, в
истину! Кроме того. Александр Иосифович - Неусыхин, - во всем,
был до такой степени честен, вел себя, всегда, до такой степени
достойно, что - если употребить эту отвратительную, избитую
фразу, но она уж очень здесь к месту: “если б знать, делать жизнь с
кого, делал бы ее с товарища...” - Неусыхина. Понимаете?!
При том это было не только мое чувство. Ученики его просто
боготворили. Действительно, он жертвовал собой. Только под ко¬
нец жизни, когда его стали все больше и больше отстранять, лишать
возможности работать в университете и преподавать - все те же Си¬
доровы, удальцовы и компания, - только тогда он начал больше
писать27. Да и то, ну что же, он - за весь период после 29-го года -
выпустил две книжки. Знаменитая книжка о древних германцах в
29-м году была им выпущена, а после этого - только книжка по за¬
висимому крестьянству VI—VIII вв. и книжка по крестьянам
IX-XI вв.28 К сожалению, лишь под конец своей жизни... - когда я
уже работал в институте и когда я в состоянии был... ну, лучше ориен¬
тируясь в институтских делах, что-то ему подсказать, и как-то мы
особенно сблизились, чисто духовно, душевно... - нет, не так: душев¬
но мы были близки всегда, но по-человечески он стал открывать¬
ся... - только тогда он стал объяснять мне, почему он предпочитает
не писать про дофеодальный период... Сколько стоило усилий уго-
ворйть его написать эту знаменитую статью о дофеодальном пери¬
оде. - “Понимаете, меня опять будут смешивать с грязью, доказы¬
вать, что не существует ничего, кроме пяти формаций, что я приду¬
мываю новую формацию”...
356

Любопытно, что даже Данилов, тот самый Данилов, который
потом стал главным ортодоксом и вершителем истины... Надо от¬
дать должное Данилову, он был образованный человек. Я не очень
много знаю министров просвещения, которые так уж свободно чи¬
тают по-латыни, - а он свободно читал по-латыни, не говоря о том,
что он совершенно свободно говорил по-немецки. Но не надо забы¬
вать, что он был в Германии во время войны переводником в нашей
армии. А я подозреваю - я не знаю этого о Данилове, - но я сомне¬
ваюсь, что было много переводчиков во время войны, которые бы
не были работниками спецслужб29. Не случайно, он стал сначала
проректором, потом ректором Томского университета, а потом ми¬
нистром просвещения... Даже Данилов приходил к Неусыхину - и
превращался в послушного ученика... - Но послушного только до
определенного предела. Он принес ему знаменитую статью (кото¬
рую Вы, вероятно, не знаете, и не нужно Вам ее знать и незачем ее
читать) - ту самую статью, которую он в 68-м году опубликовал - в
67-м или в 68-м году? - опубликовал сначала у себя в Томске, а по¬
том в журнале “Коммунист”: “Против...” - нет, “По поводу некото¬
рых методологических исканий советских историков”30. Это та
знаменитая статья, в которой были впервые сведены воедино “ме-
тодологйчески порочные штудии”: Гуревича, Барга, Штаерман,
Люси Даниловой (на самом деле она, кажется, не Данилова, а... я за¬
был сейчас, по-моему, у нее тоже еврейская фамилия31) и Вашего
покорного слуги. Я считаю, что именно с этого времени началось
разделение: на официальную медиевистику и медиевистику неофи¬
циальную. Так вот эту статью, вот эту похабную “статью-донос”,
опубликованную, повторяю, в “Коммунисте”, он принес Неусыхи¬
ну. В ней нас упрекали всех - меня в меньшей степени, потому что
я меньше всех успел к тому времени написать, - упрекали в том, что
мы следуем порочному курсу структуралйстов, и что мы противо¬
поставляем структурализм марксизму, и что мы ревизуем марк¬
сизм - со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мне потом
Неусыхин рассказывал, уже много лет спустя: «Я ему говорил:
“Александр Иванович, не трогайте Бессмертного, те - все уже док¬
тора, а Бессмертному как раз надо защищать докторскую”. А он
мне сказал: “Александр Иосифович, Вы знаете, как я Вас люблю,
но истина мне дороже”», - или что-то в этом духе. И действитель¬
но, эта статья стоила мне нескольких лет отсрочки - или... ну, не
помню точно сейчас - какого-то срока отсрочки докторской защи¬
ты, потому что, естественно, начались проработки - после статьи в
“Коммунисте”!32 Мне не надо Вам объяснять, что такое статья в
67-м, в 68-м году в “Коммунисте” с упоминанием лиц - статья была
посвящена только этим историкам33. Так вот, даже Данилов - при
Неусыхине - превращался в ученика. 'Хотя и сохранял себя. Но не
позволял себе все-таки тех вещей, которые он стал позволять себе
потом, когда уже Неусыхина не стало.
357

Ну вот, я не знаю, ясно ли Вам теперь, что именно создавало ту
вне-научную обстановку, которая формировала во мне... с одной
стороны - какие-то попытки поиска чего-то своего, с другой сторо¬
ны - какое-то неприятие официоза... Может быть, еще только сто¬
ит сказать, почему я предпочел заниматься именно медиевистикой.
Этот выбор был для меня совершенно сознательным. Может быть,
по складу характера, по стремлению как-то участвовать - извините
опять за цитату - в этой “буче... (как там у Маяковского?) - моло¬
дой, кипучей” (кажется так, да?), может быть, в силу вот этого скла¬
да - я бы предпочел что-то очень современное, чтоб можно было
увидеть сегодня же результаты... каких-то своих потуг, каких-то
своих работ. Но сознание, что любые потуги в этом направлении бу¬
дут обречены на необходимость следовать априорным канонам и
железным схемам, делало для меня занятия современностью абсо¬
лютно исключенными. Я помню, как один мой знакомый мне гово¬
рил: “Ну зачем Вы идете в историю? Вот, Вы могли заниматься чем-
то там в области техники, там ведь Вы свободны... А здесь?!” Я ему,
в свою защиту, отвечал, что я пытаюсь найти какой-то такой
свой... - как бы это сказать? - огород, в котором “за плетнем” я, мо¬
жет быть, смогу сохранить себя.
Теперь остается последний из тех вопросов, которые Вас инте¬
ресовали: почему я стал заниматься именно тем, чем я стал зани¬
маться. Ну, вначале моим предметом была аграрная история. Поче¬
му? Для меня это было совершенно четко определено. Я вынес из
университетских стен глубоко ошибочное, как это мне теперь ясно,
убеждение, что есть в истории феномены двух порядков. Одни - раз¬
витие которых носит совершенно закономерный характер и не зави¬
сит ни от каких субъективных влияний, те, где действительно видны
закономерности, чеканная поступь которых звенит на весь мир. -
И есть другие феномены, в которых бьется, что называется, поверх¬
ностная зыбь событий: это вот то, где участвуют люди, - всякие
там события, всякие войны и прочие вещи. Чем надо заниматься? -
Заниматься надо, конечно, глубинным\ И отсюда - мое длительное
увлечение аграрными сюжетами, где я искал нетленный... где, мне
казалось, я могу найти выражение вот этих подспудных, глубинных
закономерностей. Но именно эти занятия аграрными сюжетами -
далеко не сразу, лет эдак через пятнадцать после начала занятия
ими - заставили меня усомнйться в исходном тезисе. Я почувство¬
вал, что я не в состоянии объяснить, скажем, развитие сеньориаль¬
ного хозяйства, если я не пойму, кто такие те, кто этим сеньориаль¬
ным хозяйством владеют. Но как понять этих людей? Где взять о
них сведения? И вот здесь началась мучительная ломка - ломка,
продолжавшаяся несколько лет. В течение нескольких лет я факти¬
чески ничего не писал - после своей первой книжки. Я искал како¬
го-то иного подхода... И, не скрою, здесь в моем дальнейшем разви¬
тии сыграли огромную роль мои ближайшие коллеги по этой самой
358

неофициальной медиевистике - в первую очередь, Арон Яковле¬
вич - Гуревич и Леонид Михайлович - Баткин. Их подход, йх погру¬
жение в аспекты - ну, я бы так сказал: мыслительной деятельности,
восприятия, в поведенческие аспекты - показалось мне чрезвычай¬
но привлекательным, и я по-новому стал относиться ко всему тому,
что я читал об этом в литературе французской, немецкой (в англий¬
ской об этом меньше говорилось), отчасти - американской.
Вот тут начался перелом и в другом смысле. Я говорил о том,
что после ареста отца в течение многих лет я боялся даже думать,
про себя, свободно. Это как-то ушло в конце школы - но потом это
вновь возродилось в конце 40-х годов, в период “космополитизма”.
Когда началось “дело врачей”, в 52-м году, и когда я стал узнавать о
все новых и новых фактах арестов тех, кто уже один раз перенес эту
ужасную жизнь, кто уцелел, - новый, я бы сказал, “пароксизм” пси¬
хологического пресса подавил меня. Я совершил тогда поступок, ко¬
торый никогда в жизни себе не прощу и который считаю преступле¬
нием. Я уничтожил письма отца. Те самые письма отца, которые он
опускал в щели вагона и которые доходили до нас, благодаря незна¬
комым людям, и которые были последним воспоминанием о нем.
Уничтожил потому, что со дня на день ждал, что меня арестуют, и
письма эти могут быть использованы как улика. Может быть, этот
новый пароксизм такого психологического... - ну, я не знаю, как
сказать, - кризиса, что ли, связан и с тем, что в моих работах тех лет
на первом плане были вот эти самые “чеканные закономерности”,
которые легче всего было подвести под марксистскую ортодоксию.
Вероятно, это было неосознанно, т.е. не “вероятно” - наверняка -
это было неосознанно. Но сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что
тот кризис с этим связан. “Оттепель”, в этом смысле, была для ме¬
ня новым каким-то переломом.
Иными словами, я хочу сказать: жизнь в той стране, которую я
считаю своей родиной и с которой - без ложного пафоса могу это
утверждать - я связан всеми корнями... Для меня счастьем являются
поездки на Запад34, потому что я могу там многое узнать, такое, что
мне и не снилось, но чувство того, что я дома, - это чувство возни¬
кает во мне только тогда, когда я здесь. И когда я думаю момента¬
ми, что такие путчи, как прошедший или как какой-нибудь новый,
могут заставить меня, может быть по воле или даже против моей во¬
ли, покинуть эту страну, - я связываю с этим конец своей жизни.
Ибо творческая жизнь для меня возможна именно вот в этой сре¬
де; мой читатель, если он существует, - существует здесь. Когда я
беседую со своими друзьями, которые иной раз подсмеиваются надо
мной: “Ха, что еще нового в XI веке???”, - мне удается их, тем не
менее, уверить, что ведь и они (а мои друзья - почти все “техна¬
ри”35) - что и они, на самом-то деле, не могут обойтись без осмысле¬
ния своего собственного “я”. Когда-то, когда я начинал свою пре¬
подавательскую деятельность (я совмещал с работой в институте
359

лекционные курсы в Горьком, в Горьковском университете - в ны¬
нешнем Нижнем Новгороде), я, помню, на первых лекциях, посвя¬
щенных тому, почему нужно изучать историю, приводил довольно
примитивный, но тем не менее, на мой взгляд, поучительный при¬
мер: «Что говорит человек, напившись? Что он, прежде всего, спра¬
шивает у окружающих? - “Ты меня уважаешь???”» А почему? - Да
потому, что человеческое существо не может существовать - изви¬
ните за этот трюизм, - не осмысливая себя, свое место в жйзни... И
вот в этом смысле я чувствую свое место здесь: ибо если поначалу
среди своих друзей я чаще встречал сугубо ироническое отношение,
то со временем как-то это изменилось, и я всегда теперь знаю, что я
могу найти действительно близких мне людей - хотя мы занимаем¬
ся совершенно разными вещами - среди людей других специально¬
стей именно потому, что им интересно то, чем я занимаюсь. Им ин¬
тересно узнать, как преобразуется человеческое восприятие, как
оно оказывается совершено иным в разных обстоятельствах. Дол¬
гое время это казалось сомнительным - и мне трудно было бороть¬
ся с недоверием к моим словам... Но вот произошли последние собы¬
тия, когда впервые обнаружилось, что, оказывается, даже мы, эти
“совки”, - даже мы в состоянии что-то значить... Вот именно
сейчас, когда обнаружилась важность - исключительная важность
для наших собственных судеб - того, как мы воспринимаем происхо¬
дящее и как мы реализуем наше восприятие, как мы из этого вос¬
приятия выходим на наши собственные действия, как это воспри¬
ятие связано со стереотипами нашего поведения, как наше поведе¬
ние преобразуется в зависимости от того, как меняется наше вос¬
приятие... - вот сейчас я все чаще чувствую, что меня понимают...
И что мной интересуются не просто как тем, с кем знакомы 20 или
30 лет, - а что мной интересуются как тем, кто... знает что-то такое,
что существенно для человека независимо от того, какой специаль¬
ностью он занимается. Хотя я не политолог, не лидер, как некото¬
рые из более известных моих коллег, - я, в общем, достаточно
скромный историк и никогда не преувеличивал своего научного ме¬
ста и роли.
И вот, чем больше я увлекался именно этой стороной социо-
культурного развития, социо-культурными аспектами, тем больше
я чувствовал, что я нащупываю ту струю, которая особенно важна
для окружающих меня людей. Ведь постепенно всем стало ясно, что,
как бы ни развивалось наше сельское хозяйство, - в мире, от этого,
ничего такого “хорошего” не произойдет. Ну, надои молока - это,
конечно, важная вещь, особенно для нашей страны, - но люди, жи¬
вущие на Западе и не нуждающиеся ни в каком увеличении надоев
молока, тем не менее, оказывается, не находят внутреннего удовле¬
творения, ибо “не хлебом единым жив человек”. Эта истина на За¬
паде может быть понята так, как она не может быть понята у нас в
стране, где нет в достатке этого хлеба. Но это безусловное доказа¬
360

тельство того, что человече¬
ское существо не в состоянии -
если только, конечно, мы гово¬
рим о человеке, а не о полужи-
вотном (к которым приближа¬
ется, к сожалению... изрядное
число наших соотечественни¬
ков, доведенных до состояния
полной деградации этими семью¬
десятью с лишним годами) -
ограничиваться поисками хле¬
ба. И вот почему я сейчас испы¬
тываю удовлетворение, когда
занимаюсь своими сюжетами.
Особенно сейчас, когда я пере¬
хожу - вернее возвращаюсь - к
сюжетам рыцарства: ибо мне
хочется на примере истории ры¬
царей, рыцарства и - рыцарст¬
венности - показать основопо¬
лагающую роль понятий чело¬
веческого достоинства, чело¬
веческой чести, внутренней человеческой красоты для... - ну, если
хотите, - судеб истории. Я, пожалуй бы, здесь остановился, если Вы
позволите...
А.Д. Люблинская
Н.К. - А можно еще несколько вопросов?
Ю.Л. - Ради Бога!
Н.К. - Среди Ваших учителей Вы упоминали Александру Дмитри¬
евну Люблинскую. Какую роль она сыграла в Вашем фор¬
мировании и чем?
Ю.Л. - Об Александре Дмитриевне мне говорить очень приятно.
Общение с ней было всегда чрезвычайно интересно. Но де¬
ло в том, что говорить об участии Александры Дмитриевны
Люблинской в формировании моем как учёного трудно. Я
познакомился с ней, когда мне было уже... 36 или 37 лет, и я
как человек уже сложился - да и как ученый, если можно ко
мне применить это обозначение. Мне было очень интересно
с ней потому, что и она сама, и ее интеллект казались мне со¬
вершенно поразительными. Она всегда готова была обсуж¬
дать любой, самый неожиданный сюжет, и Вы всегда спо¬
собны были услышатьют нее что-то, совершенно неожидан¬
ное и очень интересное! Хотя не обязательно - такое, с чем
Вы были согласны и что она бы сама отстаивала спустя не¬
сколько лет. Случалось так, что через несколько лет она, по
13. Homo historicus. Кн. II
361

сюжету, о котором Вы с ней говорили какое-то время тому
назад, могла высказать прямо противоположную точку зре¬
ния - с такой же убежденностью в своей правоте и с такой
же ясностью, четкостью и обширностью аргументов. Она
была чрезвычайно интересным собеседником. Она всегда
умела повернуть сюжет какой-то иной стороной. Я уже не
говорю о том, что она поразительно много знала професси¬
онально. Она знала о вещах, которыми занимался я профес¬
сионально, - сплошь да рядом гораздо больше, чем я сам.
Хотя она этим, казалось бы, специально не занималась. Во
всяком случае, о каких-то аспектах она знала больше - и это
меня наталкивало на что-то очень интересное. Но я должен
признаться: читать ее работы мне, сплошь да рядом, было
гораздо менее интересно, чем ее слушать. И связано это
было с тем, что, как я в этом убеждён, она - как и я, в опре¬
деленные периоды, и как Александр Иосифович (Неусыхин)
почти на протяжении всей своей жизни - боялась: писать
публично то, что она думает, и так смело, и неожиданно, и
оригинально, как она думает, - она, может, этого не созна¬
вала - но она боялась. И потому, если Вы возьмете сейчас ее
книги, - они местами очень сохранили себя, но во многих ме¬
стах - они не интересны. Я не сомневаюсь, что многое из то¬
го, что она сделала, особенно в специальных областях - па¬
леографии, источниковедении - это - нетленно. Но в том,
что касается истории Франции XVII века, в том, что касает¬
ся аграрной истории, истории французского крестьянства в
XVI-XVIII вв., - здесь - она не сумела... найти какого-то
иного, достаточно свежего ключа. Вот как бы я ответил на
Ваш вопрос. При всем том, что чисто по-человечески она
была для меня необычайно дорога. Дорога, прежде всего,
каким-то умением вписаться в любую аудиторию, в любую
среду. Она везде себя находила - и везде оказывалась... поч¬
ти что королевой. Прежде всего, благодаря своим знаниям36.
Н.К. - Спасибо. Юрий Львович, а что Вы скажете о Ваших учени¬
ках?
Ю.Л. - ...Я - ученик Неусыхина. И потому отношусь к своим учени¬
кам - стараюсь к ним относиться - так же, как он относил¬
ся к нам. Это значит, что я... пытаюсь вложить в них - изви¬
ните за громкое слово - душу. И наверное, я не учитываю
здесь того, что прошло, с тех пор, как я учился в универси¬
тете, очень много времени, и сами мои ученики - люди дру¬
гого времени. Наверное... Не то, чтобы я давлю на них, нет -
от этого я освободился, хотя поначалу был грех. Здесь дру¬
гое... Я, может быть, не всегда умею развить в них необходи¬
мую смелость - способность к поиску безумных идей. Не по¬
тому, что я... этому мешаю - я всегда очень радуюсь, когда я
362

хоть что-то свежее в них нахожу - но чтб-то в моей методе,
наверное, этому мешает. Не случайно Леонид Михайлович
мне сказал тут, несколько дней тому назад, не мне даже, а
публично: “Ну уж, если после такого тренера, как Юрий
Львович, человек не сделал того или другого, значит он уже
не способен это сделать”. Вот этот тренаж, на который я не
жалею сил и времени, быть может, должен быть каким-то
иным, я еще не знаю каким. И потому - я не могу сказать,
что я удовлетворен ими. Далеко не все они... предлагают та¬
кие свежие решения, такие новые ходы, которые бы обога¬
щали. Я очень ценю профессионализм. Я, в этом отношении,
между прочим, не согласен - как я Вам уже не раз говорил -
с Вами, что профессионализм служит, подчас, прикрытием
интеллектуальной беспомощности - ну, я немножко утри¬
рую сейчас Вашу мысль, но она в чем-то такова. Професси¬
онализм, конечно, может для каких-то робких умов служйть
таким прикрытием, таким эрзацем интеллектуальной сме¬
лости. Но без профессионализма обойтись нельзя даже са¬
мому смелому интеллекту. И потому профессионализм - это
та ступенька, которой я придаю исключйтельно большое
значение. Я думаю, что мне удаётся передать ученикам на¬
выки профессионализма. А вот способность к безумным
идеям - я не знаю, как ее передать. Например, мне очень
нравится, не скрою от Вас, Ваш подход потому, что в нем -
я не со всем, что Вы пишете, согласен, - но в нем вот это “бе¬
зумство смелых” подчас чувствуется, понимаете? Пусть я с
Вами не соглашусь, пусть то, что Вы напишете, заслужива¬
ет какой-то критики - но это есть что-то ломающее каноны,
что-то переворачивающее привычные подходы, и потому -
привлекающее. Я это не всегда встречаю. Ну, я не говорю
сейчас о том, что мне, в силу обстоятельств, фактически, до¬
велось иметь не так уж много учеников - я же не только был
“невыездным”, но я был и не тем, кому разрешалось иметь
аспирантов. Но многие из тех, кто никогда формально не
были моими аспирантами, тем не менее, приходили - я с ни¬
ми с огромным удовольствием многократно говорил, разго¬
варивал... Они не считаются моими учениками формально,
но я радуюсь, когда я вижу в них что-то такое, о чем я гово¬
рил, что больше всего ценю, и огорчаюсь, когда нёкоторые
из них, к сожалению, предпочитают преходящие ценности
вот таким, по-моему, нёпреходящим научным достоинствам.
Я очень ценю жизненную активность. Но я считаю, что да¬
леко не всем эта жизненная активность (активность в чисто
конкретных, гражданских например, делах и прочих) дана,
что им удается до такой степени себя в этих делах проявить,
чтобы это оправдывало отказ от научных занятий как главно¬
13*
363

го дела. И поэтому я особенно ценю тех... - тех, кому удает¬
ся это совмещать, таких единицы - или же тех, кто остает¬
ся верен... кто остается предан науке в глубоком смысле это¬
го слова. Хотя, наверное, в чем-то из этого проявляется уже
мой какой-то анахронизм - потому что сейчас как-то меня¬
ются ценности, меняется отношение к науке и все прочее...
Но, это уже из другой оперы.
Н.К. - Юрий Львович, а относительно влияний, которые Вы испы¬
тали, кроме влияния историков, Вы могли бы еще назвать
какие-то, важные для Вашего формирования?
Ю.Л. - Несомненно. Я уже сказал, что почти все мои друзья - “тех¬
нари”. “Технари”, математики. Для меня было всегда удиви¬
тельно привлекательно, во-первых, неустанное обновление
сюжетов и методов, которое для них характерно. Они же все
гораздо более мобильны, чем мы - гуманитарии. Во-вторых:
для них логика - не формальная логика, а исследователь¬
ская логика - это то, что еще более важно, чем для нас. И я,
естественно, старался этому следовать. В-третьих: для них
отказ от того, что кажется очевидным, совершенно обязате¬
лен. Мне не нужно Вам объяснять, что мы, гуманитарии,
живем^в трех измерениях и нам представить себе, что такое
четвертое измерение, или там “п+1” измерение, - невоз¬
можно. Они - запросто переходят от трехмерного про¬
странства к “безмерному”, если так можно выразиться. Это
вот - то, что побуждает относиться ко всему, что мы знаем,
как заслуживающему, прежде всего, сомнений в справедли¬
вости того, что мы утверждаем. Может быть, ещё бы я ска¬
зал, что для меня особенно привлекательна - к сожалению,
мне самому это далеко не во всем дано, - особенно привле¬
кательна такая... явная свежесть подходов, которую способ¬
ны рождать некоторые из моих коллег, как гуманитариев,
так и не гуманитариев, - на каждом новом повороте их твор¬
ческой деятельности. И в этом отношении я должен прямо
сказать, что уже называвшиеся мною наши с Вами коллеги
постоянно служат для меня таким... - ну, как бы приоткры¬
вают какой-то путь. И когда я пишу, я перед своим мыслен¬
ным взором держу: некоторых из своих коллег по специаль¬
ности и некоторых своих коллег, ничего общего с моей спе¬
циальностью не имеющих, - представляя себе, что и как они
могли бы сказать, прочтя то, что я пишу. Наверное, что-то я
опускаю, но мне кажется вот это наиболее существенным.
Н.К. - Юрий Львович, как Вы себе представляете своего читателя?
Представляете кого-нибудь? К кому Вы обращаетесь, когда
пишете?
Ю.Л. - Ну, я уже говорил, что я представляю себе в качестве своих
первых читателей, прежде всего, своих коллег-специали-
364

стов. Но с давних пор - с давних пор, во всяком случае, уже
лет 25 - меня интересует не только коллега-специалист. Я
стараюсь писать так, чтобы коллега-специалист почувство¬
вал, узнал что-то, что его привлекло бы. Но с давних пор ме¬
ня интересует, как прочтет это студент - студент-специалист
и студент-неспециалист, студент-гуманитарий и студент-не-
гуманитарий: дети моих друзей, как правило, нцчего общего
с гуманитарными науками не имеют. И я очень хотел бы,
чтобы то, о чем я пишу, в каком-то, общем, смысле их бы за¬
интересовало. С этой точки зрения, мой читатель - это, прё-
жде всего, читатель здесь, в пределах этой страны. В отли¬
чие от некоторых моих коллег, мне далеко не всегда - если
не сказать, почти никогда - не удается писать то, что могло
бы быть важным и интересным моему коллеге на Западе. Я
не представляю себе моего читателя - кроме узких специа¬
листов - на Западе, просто потому, что я недостаточно знаю
этого западного читателя. Но внутри этой страны, мои чи¬
татели видятся мне... - ну, я уже сказал: это должен быть,
прежде всего, читатель-специалист, потому что без его вер¬
дикта все, что я делаю, бессмысленно, - но я хотел бы, что¬
бы глубинный смысл того, что я пишу (разумеется, не все
детали, а основное содержание того, что я пишу, пафос того,
что я пишу), - чтобы он был понятен вот этому моему чита¬
телю здесь (из читающей публики, конечно, а не из... дегра¬
дировавших алкоголиков). Без этого, мне кажется, смысла
нет в деятельности гуманитария вообще, и в моей собствен¬
ной - в частности.
Н.К. - А как случилось так, что большинство Ваших друзей - не гу¬
манитарии?
Ю.Л. - Это получилось совершенно естественно, это такой особый
и интересный сюжет. Я сохранил дружбу с очень многими
людьми еще с довоенного времени. Среди них гуманитариев
сегодня почти не осталось: “иных уж нет, а те далече...” Я не
хочу сказать, что среди них вообще нет гуманитариев, но
большинство - не гуманитарии... и дружеские отношения с
ними как-то сейчас особенно обостряются...
Этому есть еще одно, небезынтересное, объяснение. Ко¬
гда я вернулся с войны и когда я встретился со своими дово¬
енными друзьями, то обнаружилось, что большинство из
них, как я сказал, “технари”. И возникла у нас такая безум¬
ная идея: а что если мы будем собираться время от времени
и рассказывать друг другу о том, чем каждый из нас занима¬
ется и чем каждый из нас способен заняться на таком уров¬
не, чтобы это было интересно всем окружающим? И мы
стали так собираться. Прошла пара месяцев, и мы поняли,
что представляем собой некоторое общество, - и мы реши¬
365

ли его как-то “оформить”. Мы решили, что у нас будет об¬
щество “избранных”, где мы будем рассказывать друг другу
о чем-то интересном, - а кроме того, у нас будут “откры¬
тые” как бы заседания, на которые мы будем приглашать
красивых девушек и молодцеватых юношей. Мы не сразу
поняли - это был 46-й - 47-й год, - что мы вступаем на чрез¬
вычайно опасный путь. Я жил один, у меня была отдельная
комната в коммунальной квартире - и именно у меня был
центр, где мы собирались и иной раз проводили целую ночь
напролет, обсуждая самые разные доклады, типа: “Что по¬
нимали под собственностью крестьяне Франции XVIII ве¬
ка?”, или: “Что такое энтропия?”, или: “Что такое сверхзву¬
ковой полет самолета?” - ну, в зависимости от специально¬
сти каждого из нас37. И вот с тех пор, зародилась и в течение
нескольких десятилетий сохранялась такая, чисто интеллек¬
туальная, я бы сказал, дружба этих людей совершенно раз¬
ных специальностей - убежденных в том, что они способны
сказать друг другу что-то интересное, и - стремившихся най¬
ти форму, в которой они могут сказать друг другу что-то ин¬
тересное. Чудо, что мы уцелели! Над нами висел дамоклов
меч (я сейчас уж€ не буду рассказывать). Если бы еще год-
два прожил великий Иосиф, мы бы все “загремели” - пото¬
му что мои соседи достаточно хорошо понимали, как легко
освободить мою комнату, в которой я один проживаю. Вот я
и ответил, кажется, на Ваш вопрос?
Н.К. - Да. А что Вы читаете, кроме научного чтения? Ходите ли в
кино, театр? Какие у Вас увлечения?
Ю.Л. - Ну, здесь многое зависит, извините, от времени жизни. Вот
на данном этапе - последние года два-три, когда я впервые
стал выезжать на Запад и мне нужно успеть быть готовым
к этим поездкам, с одной стороны, а с другой стороны, я в
состоянии постичь то, что я вижу на Западе и что мне нико¬
гда не было дано узнать раньше (я ведь первый раз выехал
на Запад в 89-м году, когда мне было, извините, шестьдесят
шесть лет), - вот в этот последний период моей жизни, к со¬
жалению, мои интересы ограничиваются собственно науч¬
ными делами и тем, что я в состоянии узнать в этих поездках
вненаучного, чем я и здесь продолжаю интересоваться... Что
касается времени до этого стрессового, я бы сказал, перио¬
да (я сейчас именно в таком стрессовом периоде себя посто¬
янно ощущаю, и это доставляет мне, должен Вам признать¬
ся, определенное внутреннее удовлетворение, потому что -
вйдимо, по каким-то внутренним своим потенциям - я как
раз чувствую себя “в своей тарелке”, когда у меня весь день
расписан по минутам, когда я ощущаю, что я нужен, когда
работа идет, напряжённая, а когда какое-то такое “неопре¬
366

деленное” и “раскислое” состояние - я в нем совершенно
“протухаю”), - так чтб касается времени, когда не было та¬
кого крайнего стрессового состояния, то - помимо, естест¬
венно, того, что все мы читаем всё, что только возможно, -
мне всегда доставляли огромное удовольствие загородные
прогулки. Я люблю лыжи зимой, велосипед и плавание ле¬
том - и это для меня, даже сейчас, сохраняет привлекатель¬
ность. Мой велосипед и сейчас стоит на балконе... Увы - по¬
сле того, как я заболел (я Вам говорил - где-то там в
35-36 лет), мне объяснили, что, если я хочу сохранить себя
как личность, у меня должен быть определенный режим, я
должен его соблюдать -я не работаю по ночам с тех пор. И
по воскресным дням или по субботним - словом, раз в неде¬
лю - я уезжаю, чаще всего один, куда-нибудь в лес. Вот это -
то скромное увлечение, которое у меня есть...38
1 Лев Яковлевич Бессмертный родился в 1895 г. в Витебске, в семье лесотор¬
говца, где кроме него было еще трое детей: Софья и Мария (учившиеся на
Бестужевских курсах в Москве и ставшие, первая - крупным биологом, вто¬
рая - историком) и старший брат Григорий - как и отец, лесоторговец, пос¬
ле революции работавший счетоводом в домоуправлении. Ю.Л., возможно,
не вполне точен в своих воспоминаниях об образовании отца: судя по доку¬
ментам, в 1916 г. Лев Яковлевич поступил на юридический факультет Мос¬
ковского университета, но закончить его, действительно, не смог.
2 Напомним, что разговор происходит через месяц после путча ГКЧП.
3 Мать Ю.Л., Мария Владимировна (1888-1941), родилась в Харькове, в семье
фармаколога Вольфа (Владимира) Тафта (служившего более 10 лет воен¬
ным фармакологом в царской армии и получившего право жить вне черты
оседлости). Окончила зубоврачебную школу в Харькове. Ее младший брат,
Александр, стал известным в Харькове врачом; младшая сестра, Матильда, -
учительницей музыки (и, между прочим, первой учительницей Л. Гурченко).
4 В начале 1993 г. Ю.Л., как и члены семей других репрессированных, получил
доступ к делу отца в архивах КГБ (бывшего НКВД); это позволило уточнить
приведенные здесь сведения. Подробнее см.: Бессмертный ЮЛ. 22 июня
1941 года. Из дневниковых записей // Одиссей. Человек в истории. 1993. М.,
1994. С. 234-235.
5 Ю.Л. начал учиться в школе со 2-го класса, до этого он получал образование
дома.
6 Говоря об этом, Ю.Л. смеется.
7 Ю.Л. занимался в историческом кружке московского Дома пионеров и в ли¬
тературном кружке в школе.
8 Г.М. Маленков в то время - секретарь ЦК ВКП(б), входил в ближайшее ок¬
ружение И. Сталина.
9 Местом эвакуации был город Чкалов (Оренбург).
10 Точное название института - Всесоюзный заочный индустриальный инсти¬
тут.
11 С войсками 1-го Белорусского фронта Ю.Л. прошел часть Польши и Герма¬
нии.
12 Ю.Л. смеется.
367

13 Речь идет о Еврейском антифашистском комитете. Сравни: “Из приговора во¬
енной коллегии Верховного суда СССР (11-18 июля 1952 г.): “Предваритель¬
ным и судебным следствием установлено, что в целях мобилизации еврейско¬
го населения за рубежом на борьбу против фашизма и пропаганды достиже¬
ний СССР в зарубежной печати при Советском информационном бюро в ап¬
реле 1942 г. был создан Еврейский антифашистский комитет (ЕАК)... Лозов¬
ский, будучи скрытым врагом ВКП (б), в прошлом неоднократно выступав¬
ший против линии партии и дважды за это исключавшийся из нее, являясь за¬
местителем начальника Совинформбюро (одновременно и его начальником.
См. статью “Лозовский” в Советской исторической энциклопедии. - О.Б.),
воспользовался организацией ЕАК для объединения еврейских национали¬
стов на борьбу против национальной политики партии и Советского государ¬
ства...” // Неоправданный суд. Последний сталинский расстрел (Стенограмма
судебного процесса над членами Еврейского антифашистского комитета).
М., 1994. С. 376. Аресты членов комитета во главе с А. Лозовским произош¬
ли в январе 1949 г. (см.: Там же. С. 157). По воспоминаниям И.М. Бессмерт¬
ной, Ю.Л. перестал сотрудничать с Совинформбюро задолго до этого.
14 Деканом истфака в 1945-1948 гг. являлся М.Н. Тихонов; С.Д. Сказкин был
деканом истфака в 1940-1943 гг. (в 1943-1944 гг. - С.П. Толстов).
15 Это, конечно, преувеличение. А.И. Неусыхин не менее остро стремился к ис¬
следовательской работе. См., в частности, его письма в: Неусыхин А.Н. Проб¬
лемы европейского феодализма. М., 1974; а также: МильскаяЛ.Т. Александр
Иосифович Неусыхин // Портреты историков. Время и судьбы. Москва;
Иерусалим, 2000. Т. 2. М. С. 207-216. Ср. ниже размышления Ю.Л. о жерт¬
венном отношении А.И. Неусыхина к студентам.
16 Имеется в виду кампания по борьбе с “космополитами”.
17 Ю.Л. пытался поступать в аспирантуру Московского государственного педа¬
гогического института им. Ленина. Профессор В.Ф. Семенов - заведующий
кафедрой средних веков этого института.
18 Г.Б. Эренбург. О его родственных связях с И.Г. Эренбургом достоверных све¬
дений нет; Ю.Л. воспроизводит легенду, ходившую тогда на истфаке.
19 См.: Бессмертный Ю. Пути медиевиста в СССР // Французский ежегодник.
2002. М., 2002. С. 247-271 (рус. оригинал фрагментов из: Bessmertny Y. La
vision du monde et l’histoire demographique en France aux IXe-XVe siecles. Quatre
legons au College de France. Mars 1989. P., 1991); Он же. Август... (в кн. I этого
издания).
20 Здесь, как и чуть ниже в тексте, Ю.Л. оговорился: официально Н.А. Сидорова
не заведовала кафедрой средних веков в МГУ; с 1949 г. (и вплоть до 1973 г.)
кафедрой заведовал С.Д. Сказкин, о чем упоминает здесь же и сам Ю.Л. Од¬
нако Н.А. Сидорова обрела в конце 40-х годов весьма заметное влияние как
на кафедре, так и в Секторе средних веков Института истории АН СССР, ко¬
торым она уже тогда, фактически, руководила (оттеснив Е.А. Косминского),
официально став его заведующим в 1952 г. См.: Мильская Л.Т. Воспомина¬
ния Е.В. Гутновой и их достоверность // Средние века. М., 2002. Вып. 63.
С. 397-398. О роли Н.А. Сидоровой сравни: Гуревич А.Я. Историк среди ру¬
ин // Там же. С. 372-378.
21 Ю.Л., возможно, имеет в виду Ю.М. Сапрыкина. Недолгое время работал там
и А.Н. Чистозвонов (информация получена от Л.Т. Мильской).
22 Говоря о событиях, происходивших на истфаке, Ю.Л. не упоминает, что
В.В. Дорошенко выступил с аналогичной критикой А.И. Неусыхина также в
Институте истории АН, где, как отмечает Л.Т. Мильская, это прозвучало бо¬
лее “громко”, чем выступление в стенной газете факультета. По ее же оцен¬
ке, Ю.Л. преувеличивает степень привязанности А.И. Неусыхина к В.В. Доро¬
368

шенко, хотя учитель и считал его очень способным человеком и, во время
войны, каждое утро проверял, нет ли от того писем с фронта.
23 Институт истории АН СССР был разделен на Институт всеобщей истории и
Институт истории СССР в 1968 г.
24 Зента Яновна Земитан-Зутис была, по всей видимости, дочерью Я. Зутиса,
занимавшегося историей XVIII-XIX вв. и историографией Прибалтики. Он
стал академиком АН Латвийской ССР несколько позже описываемых собы¬
тий, в 1951 г. (в описываемый период он, очевидно, был ее членом-коррес-
пондентом), членом-корреспондентом АН СССР - в 1953 г.
25 Ю.Л. опускает известную из других его рассказов фразу Л. Ренделя (цитиро¬
вавшуюся всегда весьма иронично): “Таких, как ты, мы будем вешать”.
26 Работа называлась “Вопрос о крестьянской поземельной собственности в
XVI-XVIII вв. в свете учения французских февдистов” и была посвящена тра¬
ктату Эрве (Herve) “ТИёопе des matieres feodales et censuelles”. Она сохрани¬
лась в архиве Ю.Л. Ее последняя фраза, действительно, звучит патетично:
“Колесо истории нельзя повернуть вспять”.
27 А.И. Неусыхин был вынужден уйти из университета в 1959 г. в связи с запре¬
том на совместительство для профессоров. См.: Мильская Л.Т. Александр
Иосифович Неусыхин. С. 214.
28 Ю.Л. говорит об этом с глубокой болью. Как подчеркивает Л.Т. Мильская,
немецкое, существенно расширенное издание труда А.И. Неусыхина о зави¬
симом крестьянстве VI—VIII вв. (Neusykhin A.I. Die Entstehung der abhangigen
Bauemschaft als Klasse der frtihfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6. bis 8.
Jahrhundert. Deutsche Ausg. besorgt von Bernhard Topfer. [Ins Deutsche iibertragen
von Peter Wick]. B., 1961) следует считать самостоятельной книгой. См. об
этом издании: Мильская Л.Т. Александр Иосифович Неусыхин. См. тамже
об иных (быть может, более глубинных) творческих интересах А.И. Неусы¬
хина, которые не могли реализоваться в условиях советской цензуры.
29 Это подозрение в том, что касается А.И. Данилова, не подтверждается.
30Данилов А.И. К вопросу о методологии исторической науки // Коммунист.
1969. № 5. С. 68-81. Ошибка памяти Ю.Л. в дате публикации статьи в “Комму¬
нисте” (и вытекающее из нее “удлинение” периода, на который задержалась
защита его докторской диссертации, см. ниже в тексте) показательна как хара¬
ктеристика напряженности ситуации, сложившейся вокруг группы “структура¬
листов” после выхода статьи, - психологической длительности этой ситуации,
заметно превышавшей ее длительность хронологическую. Подробнее см. в
статье Н. Колосова и О. Бессмертной в книге I этого издания.
31 Увлекшись основным сюжетом беседы, Ю.Л. оговорился: обычно он, обсуждая
список поименованных в статье А.И. Данилова, в шутку использовал выражение
“и примкнувшая к ним Л. Данилова”, имея в виду, что все, кроме нее, в этом спи¬
ске - евреи. Но с точки зрения подразумеваемого смысла фразы национальность
Л.В. Даниловой решительно безразлична: Ю.Л. обеспокоен, естественно, не по¬
иском этнических корней “структуралистов”, он ведет речь о “государственном
антисемитизме”, со всей характерностью проявившемся в опубликованной в
центральном партийном органе статье министра просвещения (пусть в личных
отношениях он, как возражает Л.Т. Мильская, не был антисемитом); включение
же в список критикуемых одного-двух человек, не имевших отметки в паспорте
о еврейской национальности, было для подобной критики весьма типичным.
32 Ю.Л. рассказывает об этом уже со смехом.
33 Иную оценку публикации А.И. Даниловым статьи в “Коммунисте”, как и от¬
части иную интерпретацию некоторых других обсуждаемых здесь аспектов
истории отечественной медиевистики, см. в готовящейся к печати в сборнике
“Средние века” статье Л.Т. Мильской.
369

34 В период, когда происходил этот разговор, Ю.Л. как раз готовился к поездке
в Институт высших исследований в Принстоне (США).
35 Ю.Л. говорит здесь о круге друзей за пределами круга друзей-коллег. Пово¬
рот, который приняла беседа, вызвал у Ю.Л. стремление и далее акцентиро¬
вать значимость в сфере его общения негуманитарной среды (достаточно не¬
ожиданную для собеседника). Разумеется, гуманитарии составляли отнюдь не
малое число среди его ближайших друзей.
36 Занятый, в особенности, проблемами творчества историка в условиях тота¬
литарной власти, соотношением творческих потенций исследователя и огра¬
ничивавшей их цензуры и - что важнее - ашоцензуры (сознания - или же
подсознательного ощущения, - что тот или иной исследовательский сюжет
не может быть “пропущен” в печать и даже обсужден, чувства “напрасности”,
“безнадежности” тех или иных исследовательских поворотов и решений, под¬
спудного принятия запретов, нежелания “будить спящих собак”, вызывая на
себя шквал неконструктивной критики и репрессий, - что, все вместе, оче¬
видно, обнимается понятием страха), Ю.Л., быть может, несколько преумень¬
шает степень своей увлеченности встречами с А.Д. Люблинской, и интел¬
лект, и профессионализм, и обаяние которой он ценил чрезвычайно высоко.
Подчеркну, что именно по контрасту с содержательной стороной бесед с
нею, с ее творческими возможностями он и оценивает ее книги.
37 Постоянными членами компании были, кроме Юры Бессмертного: Лева
(Л.М. Сиротенко) - курсант Военной академии химзащиты; Леня (Л.Н. Раби-
чев) - студент Московского полиграфического института, художник; Дима
(В.В. Бомас) - студент Московского авиационного института; Саша
(А.В. Шаровский) - студент Московского энергетического института; Лена
(Е.М. Кривицкая) - студентка филологического факультета МГУ; Ирина
(И.М. Перельман, позднее - Бессмертная) - студентка того же факультета
МГУ; Ляля (Е.В. Бомас), сестра Димы, студентка литературного факультета
Московского педагогического института. По разным причинам Дима, Саша
и Ляля вскоре перестали участвовать в этих “заседаниях”.
38 Ю.Л. уже спешил (их с Н.К. ждали друзья) и не только вновь переключил
внимание на день сегодняшний, но и не сказал о многом, например - о своем
живом увлечении классической музыкой, архитектурой, живописью, интере¬
се к кино, фотографии...

Мэри Абрамсон
О ЮРИИ ЛЬВОВИЧЕ БЕССМЕРТНОМ
О человеке, недавно умершем в расцвете творческих сил, писать
трудно. Общепризнано, что Юрий Львович Бессмертный являлся
одним из самых крупных медиевистов нашего времени (послеста-
линской эпохи). Но я не ставлю своей целью написать его научную
биографию; большая часть заметок относится к тем периодам и
эпизодам в его жизни, которые и меня прямо или косвенно касались.
С Юрием Львовичем меня связывали десятилетия дружбы. В
личном общении высвечивались многие впечатляющие черты, ко¬
торые он по своей скромности не выказывал или мало выказывал
публично. Верный друг, на которого всегда можно было положить¬
ся, мягкий и чуткий человек, Юрий Львович, когда этого требова¬
лось, неизменно проявлял твердость и принципиальность.
В 70-е годы, до смерти моего мужа (в 1980 г.), мы встречались
семьями1, позднее мы с сестрой продолжали видеться с Бессмертны¬
ми. Это общение всегда духовно обогащало. Во всем, включая кри¬
тическую оценку той гнетущей политической обстановки, в кото¬
рой нам довелось тогда жить, мы придерживались близких взглядов.
Юрий Львович был очень живым, остроумным и артистичным
человеком. Особенно запомнилось его воспоминание о том, как в
Тбилиси, где он читал лекции в университете, он побывал в гостях у
известного режиссера С. Параджанова, который проявил широкое
гостеприимство и почти целую ночь занимал его и других гостей
блистательными рассказами о своей жизни.
Летом 1979 г., когда мы с мужем жили на даче в Мичуринце, а
Бессмертные - близко от нас, в Переделкинском санатории, нам
удавалось иногда видеться. Во время прогулок в лесу Ю.Л., весе¬
лый и оживленный (как-то он даже напевал веселую детскую пе¬
сенку), казался совсем юным. Впрочем, и много позднее, включая
последнее время, он был, по выражению Л.М. Баткина, “челове¬
ком без возраста”.
* А между тем жизнь Юрия Львовича складывалась очень нелег¬
ко. В самый разгар сталинских репрессий, 8 марта 1938 г., у него на
глазах был арестован его отец. Об этом Юрий Львович написал в от¬
рывке из автобиографии в сборнике “Одиссей”. Коротко: “тройка”,
через 4 дня приговор “десять лет исправительно-трудовых лагерей”
и скорая гибель на Колыме. В своих воспоминаниях Юрий Львович
пишет: “Отныне [после ареста отца] в душе на долгие годы поселил¬
ся страх - за отца, за мать, которая ждала ареста с минуты на мину¬
ту, за самого себя: я впервые‘почувствовал свое бессилие, даже ни¬
чтожество перед властями предержащими”2. А ему еще не было то¬
гда пятнадцати лет...
371

Я пропускаю годы, когда после начала войны Юрий Львович
был в эвакуации, а затем в военном училище и на фронте.
Он начал заниматься научной работой еще во время учебы на
истфаке МГУ, а затем - своего рода “вольнослушателем-аспиран-
том” (в аспирантуру ему поступить не дали) под руководством уди¬
вительного человека и выдающегося медиевиста А.И. Неусыхина,
с которым, по его рассказам, тесно и надолго сблизился. Обстанов¬
ка не только в сталинские, но и в брежневские времена и несколь¬
ко последующих лет была для всех нас, выражаясь мягко, тягост¬
ной. Хотя медиевистикой, по вполне понятным причинам, честным
ученым было легче заниматься, чем, скажем, новейшей отечест¬
венной или зарубежной историей, все исследования загонялись в
прокрустово ложе марксистско-ленинской идеологии, круг тем
был ограничен - как правило, следовало писать о классах и клас¬
совой борьбе и т.п., избегая, к примеру, изучения таких сюжетов,
как индивид и его внутренний мир. Хотя написанные в это время
труды, посвященные социальным структурам и большим группам
населения, процессам их формирования, развития и упадка, нельзя,
разумеется, недооценивать.
Докторская диссертация Юрия Львовича (1969 г.), посвященная
социальному строю деревни, и вышедшая в том же году на ее осно¬
ве монография “Феодальная деревня и рынок в Западной Европе
ХП-ХШ вв.” свидетельствовали о незаурядной одаренности автора.
И все же помню (я писала отзыв на его диссертацию), что он выну¬
жденно ограничил тему, хотя тяготел к изучению рыцарства, кото¬
рому хотел посвятить вторую часть своего исследования3.
Однако талант Юрия Львовича был слишком оригинален, что¬
бы не перейти узкие ортодоксальные рамки. Первым симптомом
близившегося разгрома была статья, напечатанная в 1969 г. минист¬
ром просвещения РСФСР А.И. Даниловым в журнале “Комму¬
нист”4. В ней автор обвинял ряд ученых, занимавшихся античностью
и средними веками, в применении разработанного западными иссле¬
дователями метода структурного анализа, который, по мнению
А.И. Данилова, представлял угрозу марксистско-ленинской теории
об экономическом базисе и надстройке. В этом, в частности, обви¬
нялся и Ю.Л. Бессмертный. А.И. Данилов критиковал его за то, что
тот, изучая эволюцию межсеньориальных связей с IX по XIII в., ос¬
мелился избрать с этой целью собственный критерий: “соотноше¬
ние экономических (вещных) и неэкономических (личных) компо¬
нентов в социальной системе”5. И вскоре последовал настоящий
удар по нему и по его работе. Он был автором нескольких разделов
во всех томах подготовленной к печати трехтомной “Истории кре¬
стьянства. Эпоха феодализма” и в те годы - ответственным секрета¬
рем главной редакции трехтомника и членом редколлегии 2-го то¬
ма6. В июне 1974 г. в Отделении истории АН СССР было организо¬
вано обсуждение 1-го тома. С обвинениями в лучших традициях “ко-
372

смополитической” кампании конца 40-х - начала 50-х годов снова
выступил А.И. Данилов (хотя в самой этой кампании он в свое вре¬
мя непосредственного участия не принял). Он обрушился на трех из¬
вестных ученых: Л.А. Котельникову, А.Р. Корсунского и более все¬
го на Ю.Л. Бессмертного. А.И. Данилов обвинил его в пресловутом
низкопоклонничестве перед Западом: “Не всегда последняя книжка
французика из Бордо является самым высшим научным авторите¬
том”, - бушевал он7. В результате рукопись осталась на многие го¬
ды лежать на полке и вышла в свет только в 1985-1986 гг.8
Кроме интенсивной работы в Институте истории АН СССР (в
настоящее время Институт всеобщей истории РАН) Юрий Львович
стремился преподавать молодежи. В Москве ему по вполне понят¬
ным причинам не предоставлялось тогда такой возможности, и он
ездил на периферию: в 1963 г. вел общий курс в Новосибирском уни¬
верситете, а в Горьковском (теперь Нижегородском) университете в
1970-х годах четыре года читал спецкурс по истории средневековой
деревни в Западной Европе9.
Перестройка принесла ученым раскрепощение. Это предостави¬
ло Юрию Львовичу широкие возможности - переход к принципи¬
ально новому направлению в науке и в методологии.
В 1989 г. трое медиевистов - А.Я. Гуревич, Л.М. Баткин, и
Ю.Л. Бессмертный - основали культурологический ежегодник
“Одиссей. Человек в истории”. С самого его основания Юрий Льво¬
вич активно в нем участвовал. Позднее, к сожалению, он вынужден
был из “Одиссея” уйти.
В 1991 г., когда он возглавлял в ИВИ РАН группу по изучению
исторической демографии (я иногда принимала участие в ее заседа¬
ниях), Юрий Львович выпустил книгу, само название которой свиде¬
тельствует о замысле автора: “Жизнь и смерть в средние века”. Он
стремился в ней “рассмотреть противоборство жизни и смерти”,
брак и семью, детство и старость и т.п., как бы “изнутри - исходя из
внутренней мотивации действий средневековых людей”, иными сло¬
вами, представлял демографическую историю “как результат
столкновения интересов и действий живых людей”10.
Изучение демографического поведения людей постепенно уг¬
лублялось, обогащаясь новыми проблемами, и все более расширял¬
ся круг людей, живо заинтересованных в них. Два года спустя Юрий
Львович выпустил сборник с участием как сотрудников группы, так
и других исследователей: “Женщина, брак и семья до начала нового
времени. Демографические и социокультурные аспекты” (1993 г.).
В кратком введении к книге Юрий Львович писал: “без понимания
поведенческих стереотипов в демографической сфере и их своеоб¬
разия в ту или иную эпоху, без раскрытия их внутренней связи, их
ментальной (и шире - социальной) подосновы - демографические
данные остаются абстрактными, лишенными собственно историче¬
ского содержания описательными характеристиками”11.
373

Логическим продолжением этих штудий и, вместе с тем, поворо¬
том в их направлении, когда исследования сосредоточились на от¬
дельном конкретном человеке и его семейной группе, явилась орга¬
низация осенью 1994 г. нашего семинара “Индивид и частная жизнь
в Европе до начала нового времени”. Семинар работал под руковод¬
ством Юрия Львовича 6 лет - вплоть до его недолгой болезни, при¬
ведшей к его гибели.
Этот семинар не имел аналогов. В нем принимали участие ис¬
торики, изучающие широчайший диапазон тем, охватывавших ан¬
тичный мир, западноевропейское средневековье и раннее новое
время, историю России X - начала XIX вв. Семинар объединил
ученых, работающих в различных институтах, университетах,
журналах и т.д., людей разных возрастов. Все больше приходило
на заседания молодежи.
Перед членами семинара стояли весьма существенные задачи:
исходя из представлений индивида определенного региона той или
иной эпохи о своем времени, о цели жизни, из его шкалы этических
ценностей осмыслить его поведение - стереотипное или девиантное,
отношение к жене, детям, широкому родственному кругу, старости
и детству в целом. Возникала проблема разграничения частной и
публичной жизни. Исключительное многообразие личностных осо¬
бенностей, судеб, специфики поведения, степени свободы отдельно¬
го человека давало авторам докладов широкие исследовательские
возможности. Доклады предварительно ксерокопировались и разда¬
вались участникам. После вступительного слова очередного доклад¬
чика и его ответов на вопросы начиналось обсуждение, всегда пло¬
дотворное, ибо это был семинар единомышленников. Затем докла¬
ды перерабатывались в статьи, составившие две книги “Очерков по
истории частной жизни” (см. ниже). Недаром Юрий Львович напи¬
сал в первом из томов, что книга представляет собой “плод интен¬
сивных коллективных раздумий”12.
Но душой нашего семинара был сам Юрий Львович. Он предва¬
рительно читал каждый доклад. Для него был характерен сугубо ин¬
дивидуальный подход ко всем авторам: Юрий Львович никогда не
навязывал своей точки зрения на данный сюжет, а в своих предвари¬
тельных замечаниях исходил из концепции самого автора, стимули¬
руя дальнейшее развитие его размышлений, что усиливало их дока¬
зательность. Это тоже способствовало той эмоциональной, друже¬
ской обстановке, которая была свойственна нашей работе. На самих
заседаниях, когда это требовалось, он придавал обсуждению нужное
направление и обязательно подводил итоги. Нас всегда удивляло,
что после трех-четырехчасовых выступлений и споров, когда мы
все уставали, он умел каждый раз очень четко суммировать сказан¬
ное членами коллектива и выделить главное. Думается, нам всем
эта совместная напряженная и при этом столь увлекательная рабо¬
та давала очень многое. Во всяком случае, о себе могу сказать, что
374

участие в ней сыграло большую роль в овладении современными
методами и приемами интерпретации источников и помогло занять¬
ся новыми, для меня - значительно более интересными, чем ранее,
сюжетами в рамках очень важного направления современной исто¬
рической науки. По инициативе и под редакцией Юрия Львовича за
это время были опубликованы две коллективные монографии по
истории частной жизни, объединившие труды членов семинара:
“Человек в кругу семьи” и “Человек в мире чувств”13.
Юрий Львович успевал очень многое: во время заграничных по¬
ездок работал в архивах Парижа, читал лекции во Франции, Герма¬
нии, США, Бельгии, общался с учеными этих стран (особенно ин¬
тенсивно - с французскими). Печатал исследования, часть которых
должна была потом войти в его монографию о рыцарстве.
Он всегда был очень требователен к себе, подчас - излишне.
Так, у него было немалое число учеников, которым он уделял очень
много внимания. Большинство из них состоялись как ученые. Меж¬
ду тем, как мне известно, ему представлялось, что он не создал шко¬
лы, и он терзался этим.
В 1996 г. Юрий Львович основал альманах “Казус. Индивидуаль¬
ное и уникальное в истории”14, который он стал издавать вместе с
М.А. Бойцовым. По составу авторов и сюжетам “Казус” был близок
к публикациям нашего семинара. Об этом свидетельствуют постанов¬
ка вопроса и сам принцип отбора статей: “...в том “особенном”, что
раскрывается в уникальных казусах данного времени, - пишет он, -
полнее всего проступает своеобразие исторического мира культуры...
С этой точки зрения, изучение отдельных казусов, освещающих по¬
ступки и действия хотя бы немногих персонажей прошлого, предста¬
вляется одним из перспективнейших на сегодня инструментов позна¬
ния прошлого”15. И, наконец, полагает он, отдельные люди способны
своим нестандартным поведением повлиять на господствовавшие в
данном обществе стереотипы, что тоже немаловажно.
В эти же годы Юрий Львович организовал три конференции на
актуальные темы, тесно связанные с сюжетами семинара. В октяб¬
ре 1998 г. он возглавил группу, устроившую широкую по составу
участников конференцию, называвшуюся “Историк в поиске: мик¬
ро- и макроподходы к изучению прошлого”16. Подводя итоги раз¬
вернувшейся на ней дискуссии, Юрий Львович писал об эпистемоло¬
гических перспективах и плодотворности микроанализа, так как
только с его помощью можно рассмотреть, как возможности об¬
щественного развития реализовывались в действиях конкретных
персонажей, как и почему эти персонажи выбирали из всех возмож¬
ных свою собственную “стратегию” поведения...”17 Одновременно
он подчеркивал необходимость соединять результаты микро- и мак¬
роанализа, несмотря на все трудности, которые встают на пути.
В том же 1998 г. совместно с директором Гёттингенского института
истории профессором Отто Герхардом Эксле он организовал пер-
375

✓ вый российско-немецкий коллоквиум “Человек и его близкие на За¬
паде и Востоке Европы”18, прошедший в Гёттингене. Второй рос¬
сийско-немецкий коллоквиум на тему “Человек и его близкие. Чув¬
ства, эмоции и жизненный опыт на Западе и на Руси в средние века”
проходил 9-10 октября 2000 г. в Москве, в Институте всеобщей ис¬
тории. На первом заседании Юрий Львович, уже больной, выступил
с очень содержательным докладом “Рыцарское счастье - рыцарское
несчастье в Западной Европе ХН-ХШ вв.”19 На второй день он уже
не смог прийти. А Юрий Львович еще так много мог бы дать своим
коллегам, ученикам, науке... Созданный им семинар продолжает ра¬
боту, а “Казус” - печататься.
1 У него была дружная семья. Жена - Ирина Михайловна - переводчик англий¬
ской прозы и дочь Ольга - востоковед. Свою книгу “Жизнь и смерть в сред¬
ние века” он посвятил “жене, другу и ближайшему помощнику”.
2 Бессмертный ЮЛ. Введение к дневниковым записям “22 июня 1941 года” //
Одиссей: Человек в истории. 1993 / Под ред. А.Я. Гуревича. М., 1994. С. 234.
3 К французскому рыцарству он вернулся в последние годы своей жизни.
4 Данилов А.И. К вопросу о методологии исторической науки // Коммунист.
1969. № 5. С. 73, 75.
5 Бессмертный ЮЛ. Система внутриклассовых отношений среди сеньоров Се¬
верной Франции и Западной Германии // Средние века. М., 1967. Вып. 30.
С. 139.
6 Впоследствии он стал заместителем главного редактора всего издания и чле¬
ном редколлегии каждого тома.
7 Цит. по стенограмме обсуждения, сохранившейся в архиве Ю.Л. Бессмертно¬
го. В защиту крамольных авторов на заседании выступили И.Н. Осиновский
и я. В связи с этим А. Данилов счел, что нам нельзя доверять преподавание.
Он заставил уволить из МГПИ им. Ленина И. Осиновского (работавшего там
по совместительству) и позвонил ректору моего института (МГЗПИ)
Н.С. Виноградову с требованием уволить меня. Мне повезло: ректор не сде¬
лал этого.
8 История крестьянства в Европе. М., 1985-1986. Т. 1-3. Ю.Л. отдавал этому
изданию массу сил, энергии и эмоционального напряжения в течение многих
лет - уже и тогда, когда его в большей степени начали интересовать другие
сюжеты - история ментальностей и рыцарства. О проблемах, связанных с из¬
данием “Истории крестьянства”, см. также: Бессмертный ЮЛ. Пути медие¬
виста в СССР // Французский ежегодник. М., 2002. С. 247-271; Он же. Август
1991 года глазами московского историка. Медиевистика и ее судьбы в совет¬
скую эпоху (см. кн. 1 настоящего издания).
9 О нетрадиционном для того времени характере его работы со студентами и в
дальнейшем - руководстве занятиями некоторых выпускников см.: Одиссей:
Человек в истории. 1993. С. 218-231.
10 Бессмертный ЮЛ. Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографиче¬
ской истории Франции. М., 1991. С. 13-14.
11 Бессмертный ЮЛ. От редактора // Женщина, брак и семья до начала нового
времени: Демографические и социокультурные аспекты / Под ред. Ю.Л. Бес¬
смертного. М., 1993. С. 4—5. Моя статья в сборнике была посвящена “Семье в
реальной жизни и в системе ценностных ориентаций в южноитальянском об¬
ществе Х-ХШ вв.”.
376

12 Человек в кругу семьи: Очерки по истории частной жизни в Европе до нача¬
ла нового времени / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 1996. С. 8.
13 Во втором томе географический ареал исследований несколько расширяет¬
ся: Человек в мире чувств: Очерки по истории частной жизни в Европе и не¬
которых странах Азии до начала нового времени / Под ред. Ю.Л. Бессмерт¬
ного. М., 2000.
14 Первый выпуск альманаха вышел в 1996, второй - в 1999, третий - в 2000 г.;
четвертый, состав которого был задуман еще самим Ю.Л., вышел уже после
его смерти, в 2002; пятый выпуск появился в 2003.
15 Бессмертный ЮЛ. Что за “Казус”? // Казус: Индивидуальное и уникальное в
истории. 1996 / Под ред. Ю.Л. Бессмертного и М.А. Бойцова. М., 1997. С. 10.
16 Доклады и выступления были напечатаны с тем же названием в 1999 г.
17 Бессмертный ЮЛ. Проблема интеграции микро- и макроподходов // Исто¬
рик в поиске: Микро- и макроподходы к изучению прошлого. М., 1999.
С. 294.
18 См.: Человек и его близкие на Востоке и Западе Европы (до начала нового
времени) / Под общей ред. Ю.Л. Бессмертного и О.Г. Эксле. М., 2000.
19 Бессмертный ЮЛ. Рыцарское счастье - рыцарское несчастье (Западная Ев¬
ропа, ХН-ХШ вв.) // В своем кругу: Индивид и группа на Западе и Востоке Ев¬
ропы до начала Нового времени. М., 2003. С. 51-87.
14. Homo historicus. Кн. II

Людмила Андреева
КАЗУС УЧИТЕЛЯ
Начинается лекция. В голове проносятся последние новости,
проблемы... Предательски хочется спать. Не сразу замечаешь, что
за преподавательским столом сидит пожилой человек. Аккуратно
разложив свои записи, он с неподдельным интересом рассматривает
галдящих студентов. Догадываешься, что это сегодняшний лектор.
На мгновение задерживаешь взгляд на его добром и улыбающемся
лице, после чего снова уносишься в мыслях: кому-то надо позво¬
нить, что-то купить, да, и не забыть отдать деньги... Не обращая
внимания на шум, лектор поднимается и начинает говорить. Проис¬
ходит нечто странное: покупки, звонки, стипендия, все повседнев¬
ные заботы и мысли забываются. То, о чем говорит располагающий
к себе лектор, заинтересовывает, приобретает важное значение,
становится близким и волнующим. Возникает ощущение, что одна
реальность, в которой мы только что существовали, сменяется дру¬
гой: реальностью разума и интеллектуального познания. Чувству¬
ешь незнакомую усталость где-то внутри головы. После “пары”
друзья заметят: “Будто мозги зашевелились”.
Никто и никогда не заставлял студентов идти на лекции Бес¬
смертного... Аудитория всегда была переполнена. Никто и никогда
не подталкивал писать у него курсовые и дипломы... Десятки разно¬
возрастных студентов просили его согласиться стать научным руко¬
водителем. Это был казус Преподавателя, Учителя. Все понимали,
что преподавание Юрия Львовича и его научная работа со студента¬
ми - служение, а первые курсовые, написанные под его руководст¬
вом, своего рода посвящение.
Лекции Юрия Львовича сильно отличались от лекций других пре¬
подавателей. Не хочу никого обидеть, но студенты шли именно “на
Бессмертного”. Прежде всего потому, что он не просто информиро¬
вал, не просто рассказывал о чем-то. Он обучал “ремеслу историка”.
Основные идеи “новой исторической науки” становились прави¬
лами профессии, которую осваивал каждый пришедший на лекцию.
Практически лекций как таковых и не было, так как Юрий Львович
с первых же минут выстраивал своего рода диалог с каждым из при¬
сутствующих. Диалог не всегда вербализованный, но обязательный.
Каждая лекция была строго логически выстроена, состояла из не¬
скольких частей. Вначале лекции задавался вопрос, на который в
конце каждый должен был найти ответ. Чтобы достичь заданной
цели, необходимо было пройти вместе с лектором весь путь сомне¬
ний, гипотез, поиска подтверждения оных или их опровержения.
Между первым главным вопросом и окончательным ответом возни¬
кали один за другим промежуточные вопросы, и студенты вместе с
378

лектором искали ответы. Искали, как ищут настоящие историки,
анализируя источники. Нередко Юрий Львович приносил подобран¬
ные для темы занятия тексты и вместе со всеми анализировал их.
То, что происходило, напоминало “мастер-класс”: новички пробова¬
ли свои силы, а Учитель незаметно их поправлял.
Работа велась по системе “карточек”. Вначале никто не мог по¬
нять, почему Юрий Львович настаивал, чтобы все вели исследова¬
тельскую практику по “карточкам”. Со временем поняли...
“Карточки” предполагали несколько этапов исследования. Сна¬
чала нужно было выявить ключевые слова, которые соответствова¬
ли основному вопросу занятия. Затем по этим ключевым словам
нужно было сформулировать то размышление, на которое они на¬
талкивали. На одно умозаключение должна была приходиться одна
“карточка”. Если выводов, основанных на ключевых словах, было
несколько, то и “карточек” с одним и тем же высказыванием соста¬
влялось несколько. В заключение по выводу определялось название
“карточки”.
Как правило, Юрий Львович отводил какое-то время на само¬
стоятельное составление “карточек”, после чего организовывал со¬
поставление найденных ключевых слов, выводов и названий. В про¬
цессе этого сопоставления происходил самый настоящий “мозговой
штурм”, на поверхность сразу выходили все просчеты, алогизмы и
т.п. Благодаря таким образом организованной работе студенты ста¬
новились (или им казалось, что становились) “солекторами”: они са¬
ми формулировали ответы на заданные в начале лекции вопросы.
Невдомек тогда им было, что за всем этим спонтанным обсуждени¬
ем и поиском ответов стоял продуманный лектором план лекции.
Юрий Львович делал все, чтобы студенты не оставались пассив¬
ными слушателями. Банальная для университета практика докладов
трансформировалась на его занятиях в ответственную форму интел¬
лектуальной самореализации. Сообщение на заданную тему не яв¬
лялось сильнодействующим снотворным для окружающих, а наобо¬
рот, пробуждало неподдельный интерес: “А вот и нет, не логично,
вывод недостаточно обоснован!” Чтобы поддержать этот интерес,
Юрий Львович перед докладом задавал вопросы, на которые после
окончания доклада нужно было ответить.
Эти вопросы заставляли анализировать ход рассуждений док¬
ладчика, проводить внутреннюю работу, напоминающую оппониро¬
вание. Когда доклад заканчивался, то скрытые от всех интеллекту¬
альные усилия студентов выливались в дискуссии, в опровержение
высказанной докладчиком точки зрения. Все было совершенно ес¬
тественно и оправдано в глазах студентов. Они и не подозревали,
что за “спонтанной” дискуссией стояли заранее подготовленные и
продуманные вопросы.
Занятия с Юрием Львовичем научили не только самостоятельно
работать, не только анализировать тексты и уметь слушать, но еще
14*
379

и говорить. Казалось бы, зачем студентов университета обучать го¬
ворить? Должны бы уметь это делать. Должны, но не умеют. Каж¬
дому преподавателю знакомы нечленораздельный гул на лекциях и
гробовая тишина на семинарах. Стоило бы задуматься, почему сту¬
денты невнимательны, когда говорят другие, и испуганы, когда к
ним обращаются с вопросом. А разгадка так проста! Они не умеют
говорить на публику, не умеют логично выстроить свою речь. Это¬
му надо учить, причем не в теории, а на практике. Могу лишь ска¬
зать, что после года занятий с Юрием Львовичем мы сами переста¬
ли узнавать самих себя. Мы начали не бояться выражать свое мне¬
ние, членораздельно возражать или соглашаться... За этим стояла
работа, не столько наша, так как мы все осваивали на практике под
руководством Учителя, а его, скрытая от нас.
Невозможно все рассказать об уникальности преподавания
Юрия Львовича. Говорят, что есть педагоги от Бога, это про него.
Он ни на кого не похож, его ни с кем не спутаешь. Может быть, все
должны быть такими как он, открытыми, умными, не возвышаю¬
щими себя над студентами, остающимися почти незаметными? Мо¬
жет и так. Но для поколения его последних студентов он был един¬
ственным. Неспроста давно покинувшие стены университета “экс-
студенты” все собирались? придти его послушать. Не это ли казус
Учителя?

ОПУБЛИКОВАННЫЕ НАУЧНЫЕ ТРУДЫ
Ю.Л. БЕССМЕРТНОГО*
1955
[Рец.:] Переход от феодализма к капитализму. Лондон. 1954. The
Transition from Feudalism to Capitalism. A Symposium. London, 1954
//Вопросы истории. 1955. № 12. С. 178-182.
1956
[Рец.:] Имли Ф. Существовало ли в VIII-X вв. господство мусульман
в экономике европейских государств? Э. Перруа. Еще раз о Ма¬
гомете и Карле Великом. Himly F.I. Y a-t-il emprise musulmane sur
l’economie des etats europeens du VIII au X siecles, in:
“Schweizerische Zeitschrift fiir Geschichte”. 1955, № 1. Perroy E.
Encore Mahomet et Charlemagne, in: “Revue historique”. 1954, t. 212
// Вопросы истории. 1956. № 9. С. 178-182.
1957
Социально-экономическое положение зависимого крестьянства
Среднерейнской Германии по данным Прюмского полиптика
(IX в.) // Средние века. М., 1957. Вып. 10. С. 58-80.
[Ред. издательства:] Средние века. М., 1957. Вып. 10.
1958
Хозяйство крупных вотчин в Лотарингии во второй половине XII в.
и в XIII в. (К вопросу о развитии социально-экономических от¬
ношений в крупных вотчинах Лотарингии во второй половине
XII в. и в XIII в.): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1959.
Господствующая форма феодальной ренты в крупных вотчинах Ло¬
тарингии XIII в. // Средние века. М., 1958. Вып. 11. С. 52-75.
Структура держаний и система обложения в крупных вотчинах Ло¬
тарингии в XIII в. // Научные доклады высшей школы. Истори¬
ческие науки. М., 1958. Вып. 1. С. 108-130.
[Ред. издательства:] Средние века. М., 1958. Вып. 11; вып. 12; вып. 13.
* Библиографические данные выверены Ю. Крыловой. По каждому году труды ука¬
зываются в следующем порядке: монографии; редакционно-составительская дея¬
тельность и руководство авторскими коллективами; авторефераты; отдельные из¬
дания; главы и разделы в коллективных трудах; статьи; статьи в справочных изда¬
ниях; разделы в учебниках; тезисы; публикации и комментарии; рецензии и анно¬
тации; реферативные обзоры; рефераты; personalia; участие в редколлегиях; от¬
ветственное редактирование монографий и публикаций других авторов. Указыва¬
ются только крупные статьи в 3-м издании “Большой советской энциклопедии”.
381

1959
[Рец.:] “Annales (Economies. Societes. Civilisations)”. P., 1958. № 1-4 //
Средние века. M., 1959. Вып. 15. С. 142-146. [По страницам за¬
рубежных журналов. Обзор статей по истории средневековья.]
(Подпись: Б.Ю.)
[Ред. издательства] Средние века. М., 1959. Вып. 14, 15, 16.
[Ред. издательства] Петр Абеляр. История моих бедствий. М., 1959.
1960
О некоторых изменениях в социально-экономическом положении
лотарингского крестьянства во второй половине XII в. и в XIII в.
// Средние века. М., 1960. Вып. 17. С. 141-163.
Заметки о современной западноевропейской медиевистике (Фран¬
ция) // Средние века. М., 1960. Вып. 18. С. 295-302. (В соавторст¬
ве с А.Д. Люблинской и Н.А. Сидоровой.)
Комментарии к статьям Н.П. Грацианского: “Крепостное крестьян¬
ство на поместьях аббатства Св. Германа в начале IX столетия
(по данным Полипти&а аббата Ирминона”, “О материальных
взысканиях в варварских Правдах”, “Крестьянство на землях аб¬
батства Св. Максимина Трирского во второй половине XII в.” //
Грацианский Н.П. Из социально-экономической истории запад¬
ноевропейского средневековья”. М., 1960. С. 137-139; 304-305;
396-397.
Восстановление аппарата к статье: Н.П. Грацианский. Крестьянство
на землях аббатства Св. Максимина Трирского во второй поло¬
вине XII в. // Там же. С. 346-397.
Научная и педагогическая деятельность С.Д. Сказкина (материал
для статьи, подписанной Сектором истории средних веков Ин¬
ститута истории АН СССР и Кафедрой средних веков МГУ) //
Средние века. М., 1960. Вып. 17. С. 5-18. (В сотрудничестве с
Л.А. Котельниковой.)
1962
Барщина [разд. Барщина в зарубежных странах Европы] // Со¬
ветская историческая энциклопедия*. М., 1962. Т. 2. Ст. 145—
146.
Блок М. // Там же. Ст. 488.
Бомануар (без подписи) // Там же. Ст. 608.
Бродель Ф. // Там же. Ст. 747-748.
* Далее СИЭ.
382

1963
Проблема западноевропейской торговли IX—XIII вв. в современной
западной медиевистике (к обсуждению концепции Анри Пирен-
на) // Средние века. М., 1963. Вып. 23. С. 246-264.
О социальном значении новых форм земельных держаний в рейн¬
ской деревне ХИ-ХШ вв. // Там же. Вып. 24. С. 87-П7.
Вилланы // СИЭ. М., 1963. Т. 3. Ст. 476.
Вотчина [Раздел 1] //Там же. Ст. 755-757.
Госпиты (без подписи) //Там же. М., 1963. Т. 4. Ст. 608.
[Рец.:] Тенденциозная концепция немецкой истории. “Annales.
Economies. Societes. Civilisations” / Paris. 1962, № 5, p. 839-856 //
Вопросы истории. 1963. № 8. С. 199-201.
[Сост. и коммент.:] Германия XII-XV вв. // Хрестоматия по истории
средних веков. Т. 2. М., 1963. С. 439-489. (Совместно с В.Е. Май¬
ером.)
1964
К изучению торговли в среднерейнской деревне ХИ-ХШ вв // Сред¬
ние века. М., 1964. Вып. 25. С. 76-100.
Некоторые проблемы социально-политической истории периода
Каролингов в современной западноевропейской медиевистике //
Там же. Вып. 26. С. 104-116.
Франция IX-XI вв // История средних веков: Учебник для пед. ин-
тов. М., 1964. С. 104-112.
1965
Опыт проблемного построения курса истории средних веков в Но¬
восибирском государственном университете // Средние века. М.,
1965. Вып. 27. С. 243-251.
Изменение структуры межсеньориальных отношений в Восточной
Франции XIII в. // Там же. Вып. 28. С. 52-68.
Капитулярии; Капитулярий о поместьях // СИЭ. М., 1965. Т. 6.
Ст. 1003-1005.
Лен // Там же. Т. 8. Ст. 543.
Лопес (без подписи) // Там же. Ст. 787-788.
Лотарингия; Лотарингия верхняя; Лотарингия нижняя // Там же.
Ст. 793-795.
Майер // Там же. Ст. 909.
[Рец.] Причины воинственности средневековых рыцарей. “Annales.
Economies. Societes. Civilisations”. Paris. 1964, № 5, p. 835-846 //
Вопросы истории. 1965, № 7. С. 193-194.
383

1966
Мане // СИЭ. М„ 1966. Т. 9. Ст. 39-40.
Менмортабли //Там же. Ст. 353.
Мертвой руки право // Там же. Ст. 376-377.
1967
Изучение раннего средневековья и современность // Вопросы исто¬
рии. 1967. № 12. С. 83-85.
Некоторые проблемы истории дворянства в Северной Франции
конца XII - начала XIV вв. // Французский Ежегодник. 1966. М.,
1967. С. 5-28.
Система внутриклассовых отношений среди сеньоров Северной
Франции и Западной Германии в XIII в. // Средние века. М., 1967.
Вып. 30. С. 138-156.
Оброк // СИЭ. М., 1966. Т. 10. Ст. 401-402.
Первой ночи право (без подписи) //Там же. Ст. 1021.
- 1968
[Выступление в обсуждении доклада А.Д. Люблинской “Типология
раннего феодализма в Западной Европе и проблема романо-гер¬
манского синтеза”] // Средние века. М., 1968. Вып. 31. С. 22-25.
Поместье [разд. 1] // СИЭ. М„ 1968. Т. 11. Ст. 397.
1969
Феодальная деревня и рынок в Западной Европе ХП-ХШ вв. По се¬
верофранцузским и западнонемецким материалам. М., 1969.
372 с.
Социальный строй феодальной деревни в период роста товарно-де¬
нежных отношений. (По северофранцузским и западнонемец¬
ким материалам ХП-ХШ вв.). Автореф. дис.... д-ра ист. наук. М.,
1969.
“История европейского крестьянства”: задачи и характер издания //
Средние века. М., 1969. Вып. 32. С. 21-25. (В соавторстве с
С.Д. Сказкиным.)
1970
Рыцарство // СИЭ. М., 1970. Т. 12. Ст. 425-427.
Серваж // Там же. Ст. 795-798.
Сервы (без подписи) // Там же. Ст. 799.
384

Барщина [Разд. 1] // Большая Советская Энциклопедия. 3-е изд.*
1970. Т. 3. Ст. 62-63.
К изучению общего и особенного в формах феодальной зависимо¬
сти крестьян // Тезисы докладов и сообщений XII сессии Меж¬
республиканского симпозиума по аграрной истории Восточной
Европы. М, 1970. С. 53-57.
1971
Северофранцузский серваж (к изучению общего и особенного в
формах феодальной зависимости крестьян) // Средние века. М.,
1971. Вып. 33. С. 90-115.
Математические методы и их применение при изучении проблем
средневековья // Средние века. М., 1971. Вып. 34. С. 81-90.
Вилланы // БСЭ. М., 1971. Т. 5. Ст. 162-163.
Вотчина [Разд. 1] //Там же. Ст. 1238 (без подписи).
1972
Возникновение Франции // История Франции. М., 1972. Т. 1. С. 9-68.
Некоторые вопросы применения математических методов в истори¬
ческих исследованиях советских историков. // Математические
методы в исторических исследованиях. М., 1972. С. 3-14
Некоторые данные по истории земледелия в бассейне Рейна в
ХП-ХШ вв. // Европа в средние века: экономика, политика,
культура. М., 1972. С. 62-71.
Z zagadnien dziejon rolnitzwa i handlu w Nadrenii w XII-XIII w //
Kwartalnik Historii Kultury Materialnej (Warszawa). 1972, № 1.
S. 27-40.
Проблема урожайности зерновых в современной европейской исто¬
риографии // Тезисы докладов и сообщений XIV сессии Межрес¬
публиканского симпозиума по аграрной истории. М., 1972.
С. 57-61.
А.Д. Люблинская - историк-медиевист // Средние века. М., 1972.
Вып. 35. С. 3-15. (В соавторстве в В.Н. Маловым.)
[Чл. ред. кол.:] Математические методы в исторических исследова¬
ниях. М., 1972.
1973
Урожайность зерновых в Германии ХН-ХШ вв. // Проблемы гер¬
манской истории. Вологда, 1973. С. 178-185.
* Далее БСЭ.
385

Крепостное право // БСЭ. М., 1973. Т. 13. Ст. 1150-1152.
Слово прощания [С.Д. Сказкин] // Средние века. М., 1973. Вып. 37.
С. 3-8. (Статья подписана редколлегией сборника “Средние ве¬
ка”, Сектором истории средних веков ИВИ АН СССР и Кафед¬
рой средних веков МГУ.)
1974
Некоторые черты А.И. Неусыхина как исследователя // Неусы-
хин А.И. Проблемы европейского феодализма. М., 1974.
С. 20-32.
[Публикация:] Неусыхин А.И. Очерки истории Германии в средние
века (до XV в.) // Там же. С. 213-374.
[Публикация:] А.И. Неусыхин об исторической науке и ее препода¬
вании // Там же. С. 503-520. (Совместно с Л.Т. Мильской.)
Франки // СИЭ. Т. 15. М., 1974. Ст. 261.
Франкское государство // Там же. Ст. 275-280.
Франция: (Исторический очерк до 1494 г.) // Там же. Ст. 288-300.
Лотарингия // БСЭ. М., 1974. Т. 15. Ст. 84-87.
Оброк // Там же. Т. 18. €т. 672.
[Чл. ред. кол.:] Неусыхин А.И. Проблемы европейского феодализ¬
ма. М., 1974.
1975
Основные формы зависимости крестьянства раннего средневековья
и их особенности в западном и средиземноморском регионах //
Страны Средиземноморья в эпоху феодализма. Горький, 1975.
С. 29-59.
Рыцарство // БСЭ. М., 1975. Т. 22. Ст. 1353-1354.
[Рец.:] Крестьянская семья во Франции IX в.: (Заметки о статье
Э. Коулмен “Детоубийство в раннее средневековье”) // Средние
века. М., 1975. Вып. 39. С. 240-244.
[Аннот.:] Три новые книги Ж. Дюби // Средние века. М., 1975.
Вып. 39. С. 253-255.
[Реф.:] Дюби Ж. Бувинское воскресенье (27 июля 1214 г.) // Обще¬
ственные науки за рубежом. Реферативный журнал. Серия “Ис¬
тория”. М., 1975. № 3. С. 271-276.
[Реф.:] Коулмэн Э.Р. Существовало ли детоубийство в раннее сред¬
невековье? // Там же. № 2. С. 268-272.
[Реф.:] Руш М. Исследование рационов питания во франкском госу¬
дарстве (к вопросу о голодовках каролингского периода) // Там
же. № 2. С. 272-277.
386

[Чл. ред. кол.:] Математические методы в исторических исследова¬
ниях по социально-экономической истории. М., 1975.
[Чл. ред. кол.:] Проблемы феодализма. Реферативный сборник. М.,
1975.
[Чл.ред. кол.:] Страны Средиземноморья в эпоху феодализма. Горь¬
кий, 1975.
1976
Предпосылки и характер крестьянских движений во Франции XIV в.
// Французский ежегодник. 1974. М., 1976. С. 205-225.
Серваж // БСЭ. М., 1976. Т. 23. Ст. 841-842.
La France aux IX-XI siecles // Histoire du Moyen Age [Учебник].
Moscou, 1976. P. 109-117.
[Рец.:] Каждая А.П. Армяне в составе господствующего класса Ви¬
зантийской империи в XI—XII вв. Ереван, 1975; Каждая А.П. Со¬
циальный строй господствующего класса Византии в XI—XII вв.
М., 1974 // Историко-филологический журнал. М., 1976. № 2.
С. 236-242.
[Аннот.:] Общинные хартии Пикардии (XI—XIII вв.). Публикация
Р. Фоссье. Париж, 1974 // Средние века. М., 1976. Вып. 40.
С. 307-308.
[Аннот.:] Тубер П. Структуры средневекового Лациума. Южный Лаци-
ум и Сабиния с IX до конца XII в. Рим, 1973 // Там же. С. 306-307.
1977
Reflexions sur les soulevements paysans du XIV siecle en France // La France
dans les recherches des historiens sovietiques. Moscou, 1977. P. 22-37.
Франки // БСЭ. M., 1977. T. 27. Ст. 1833-1834.
Франкское государство //Там же. Ст. 1851-1854.
[Аннот.:] Аграрная история Франции, т. 1. (под ред. Ж. Дюби и
А. Валлона). Формирование французской деревни (от возникно¬
вения до XIV в.). Париж, 1975 // Средние века. М., 1977. Вып. 41.
С. 372-374.
[Чл. ред. кол.:] Математические методы в историко-экономических
и историко-культурных исследованиях. М., 1977.
[Отв. ред.:] А.Я. Гуревич. Норвежское общество в раннее средневе¬
ковье. М., 1977.
1978
Naissance de la France // Histoire de la France des origines a 1789. M.,
1978. P. 8-89.
387

North-French Noblesse in the Late XII to Early XIV Centuries: Evolution
of Social Role // Studi in memoria di Federigo Melis. Napoli, 1978.
T. 1. P. 337-364.
A Franga do seculo IX ao s£culo XI // Historia da idade media / Dir. de
M. Abramson, A. Gurevitch e N. Kolesnitski. Lisboa, 1978. T. 1: A alta
idade media [Учебник]. P. 148-158 (без подписи).
[Рец.:] Буа Г. Кризис феодализма: Сельское хозяйство и демография
в Восточной Нормандии начала XIV - середины XVI в. Париж,
1976 // Средние века. М., 1978. Вып. 42. С. 327-332.
[Реф.:] Буа Г. Кризис феодализма: Сельское хозяйство и демогра¬
фия в Восточной Нормандии н. XIV - сер. XVI вв. // Обществен¬
ные науки за рубежом. Реферативный журнал. Серия “Исто¬
рия”. М., 1978. № 2. С. 168-173.
[Чл. ред. кол.:] Проблемы германского средневекового партикуля¬
ризма. Научно-аналитический обзор. М., 1978.
[Отв. ред.:] А.Д. Люблинская. Французские крестьяне в XVI-
XVIII вв. М., 1978.
1979
Современная западноевропейская историография о динамике
средневекового земледелия // Вопросы истории. 1979. № 7.
С. 162-170.
[Реф.:] Александр П. Климатические изменения в средние века
(Бельгия, Рейнская область, Северная Франция) // Обществен¬
ные науки за рубежом. Реферативный журнал. Серия “История”
М., 1979. № 1. С. 175—177.
[Чл. ред. кол:] Европейский город в системе феодализма. Рефера¬
тивный сборник. М., 1979. Часть 1-2.
1980
М.М. Хвостов и его взгляд на историю средневекового крестьянст¬
ва: (По материалам неопубликованного курса лекций) // Исто¬
рия и историки. 1977. М., 1980. С. 322-345. (В соавторстве с
К.В. Хвостовой.)
Предисловие: идеология, культура и социально-культурные пред¬
ставления западноевропейского средневековья в современной
западной медиевистике // Идеология феодального общества в
Западной Европе: Проблемы культуры и социально-культур¬
ных представлений средневековья в современной зарубежной
историографии. Реферативный сборник. М., 1980. С. 5-54. (Сов¬
местно с А.Я. Гуревичем.)
Сеньориальная и государственная собственность в Западной Европе
и на Руси в период развитого феодализма // Социально-экономи¬
388

ческие проблемы российской деревни в феодальную и капитали¬
стическую эпохи: (Материалы XVII сессии симпозиума по изуче¬
нию проблем аграрной истории). Ростов-на-Дону, 1980. С. 21-37.
Структура крестьянской семьи во франкской деревне IX в.: данные
антропонимического анализа Сен-Жерменского полиптика //
Средние века. М., 1980. Вып. 43. С. 32-53.
Ludzie i imiona // Kwartalnik Historii Kultury Materialnej. Warszawa,
1980. № 2. S. 179-199.
[Рец.:] А. Ястребицкая. Западная Европа XI-XIII вв.: Эпоха, быт, ко¬
стюм // Новый мир. 1980. № 6. С. 270-271.
[Аннот.:] История французской деревни //Французский ежегодник.
1978. М., 1980. С. 275-276.
[Аннот.:] Легофф Ж. Переосмысливая средневековье: Проблемы вре¬
мени, труда и культуры в западноевропейском средневековом об¬
ществе. Париж, 1977 // Средние века. М., 1980. Вып. 43. С. 374-377.
[Аннот.:] Г.Э. Майер. Епископства и монастыри Иерусалимского
королевства. Штутгарт, 1977 //Там же. С. 66-369.
Рыцарство и знать Х-ХШ вв. в представлениях современников: (Об¬
зор литературы 60-70-х годов) // Идеология феодального обще¬
ства в Западной Европе... С. 196-221.
Дети и общество в средние века. Обзор // Там же. С. 281-290.
[Реф.:] Ариес Ф. Ребенок и семья при “старом порядке” // Там же.
С. 273-280.
[Реф.:] Легофф Ж. Переосмысливая средневековье: Проблемы вре¬
мени, труда и культуры в западноевропейском средневековом
обществе // Там же. С. 122-143. (В соавторстве с А.Я. Гуреви¬
чем).
[Реф.:] Фландрен Ж.-Л. Семья: Родня, дом, секс при “старом поряд¬
ке” // Там же. С. 260-272.
[Реф.:] Фоссье Р. Женщина и общество на средневековом Западе //
Там же. С. 292-297.
[Реф.:] Дюби Ж. Тройственная модель или мир воображения при
феодализме // Общественные науки за рубежом. Реферативный
журнал. Серия “История”. М., 1980. № 3. С. 176-180.
Памяти Александры Дмитриевны Люблинской (1902-1980) (без
подписи) // Средние века. М., 1980. Вып. 43. С. 423-424.
[Чл. ред. кол.:] Идеология феодального общества в Западной Европе...
1981
Современная западноевропейская историография о развитии произ¬
водительных сил в средневековом земледелии. Научно-аналити¬
ческий обзор. М., 1981.
389

К вопросу о положении женщины во франкской деревне IX в. //
Средние века. М., 1981. Вып. 44. С. 97-116.
К демографическому изучению французской деревни IX в.: (Люди и
имена) // Советская этнография. 1981. № 2. С. 51-67.
Климат и сельское хозяйство во Франции (800-1800 гг.) // Общество
и природа. М., 1981. С. 169-180.
Об изучении массовых социально-культурных представлений каро¬
лингского времени // Культура и искусство западноевропейско¬
го средневековья. М., 1981. С. 53-77.
Расцвет феодализма и город: (К постановке проблемы) // Средневе¬
ковый город. Саратов, 1981. Вып. 6. С. 31-36.
[Рец.:] Дюби Ж. Тройственная модель или мир воображения при
феодализме // Вопросы истории. 1981. № 1. С.164-168.
[Реф.:] Рише П. Школа и образование в Западной Европе с V до се¬
редины XI вв. // Общественные науки за рубежом. Рефератив¬
ный журнал. Серия “История”. М., 1981. № 1. С. 171-174.
1982
Мир глазами знатной женщины IX в.: (К изучению мировосприятия
каролингской знати) // Художественный язык средневековья.
М., 1982. С. 83-107.
Некоторые проблемы изучения общественного сознания средневе¬
ковья в современной зарубежной медиевистике (предисловие) //
Культура и общество в средние века: методология и методика
зарубежных исследований. Реферативный сборник. М., 1982.
С. 5-35. (Совместно с А.Я. Гуревичем.)
[Рец.\] К.В. Хвостова. Количественный подход в средневековой со¬
циально-экономической истории //Вопросы истории. 1982, № 7.
С. 146-148.
[Аннот.:] Типология источников западного средневековья. Тюриу-
Бельгиум, 1972-1989 //Средние века. М., 1982. Вып. 45. С. 366-368.
Представления людей средневековья об общественной структуре и
действительности: (Обзор работ 70-х годов) // Культура и обще¬
ство в средние века... С. 164-184.
[Реф.:] Шапло Ж., Фоссье Р. Деревня и дом в средние века // Обще¬
ственные науки за рубежом. Реферативный журнал. Серия “Ис¬
тория”. М., 1982. № 2. С. 152-156.
[Чл. ред.кол.:] Культура и общество в средние века...
1983
Демографические и социальные процессы во французской деревне
XIV в. // Французский ежегодник. 1981. М., 1983. С. 127-146.
390

Западноевропейский серваж: Норма, действительность, историо¬
графия // Общество, государство, право России и других стран
Европы. Ранний и развитой феодализм. Норма и действитель¬
ность. Чтения, посвященные памяти академиков С.Д. Сказкина
и Л.В. Черепнина. М., 1983. С. 32-35.
[Рец.:] Ценное историко-археологическое исследование. Шапло Ж.,
Фоссье Р. Деревня и дом в средние века. Париж, 1980 //Средние
века. Вып. 46. М., 1983. С. 366-369.
[Рец.:] Duby G. Le chevalier, la femme et le pretre. Le mariage dans la
France feodale. P., 1981 // Советская этнография. 1983. № 2.
С. 161-164.
[Реф.:] Ж. Дюби. Рыцарь, дама, священник: Брак в феодальной
Франции // Общественные науки за рубежом. Реферативный
журнал. Серия “История”. М., 1983. № 1. С. 160-165.
[Чл. ред. кол.] Общество, государство, право России и других стран
Европы...
1984
[Отв. ред.:] Демография западноевропейского средневековья в сов¬
ременной зарубежной историографии. Реферативный сборник.
М., 1984 (Совместно с А.Л. Ястребицкой).
Проблемы исторической демографии средневековья в современной
западноевропейской медиевистике // Там же. С. 5-18.
Дискуссионные вопросы генезиса феодализма на территории Фран¬
ции // Средние века. М, 1984. Вып. 47. С. 166-184.
“Феодальная революция” X-XI вв.? // Вопросы истории. 1984. № 1.
С. 52-67.
Les structures de la famille paysanne au IX siecle dans les villages de la
Francia au IX siecle. Analyse anthroponymique du polyptyque de l’ab-
baye de Saint-Germain-des-Pres // Le Moyen Age: Revue d’histoire et
de philologie. Paris; Bruxelles, 1984. T. 90. № 2. P. 165-193.
[Рец.:] В.И. Райцес. Жанна д’Арк: Факты, легенды, гипотезы // Во¬
просы истории. 1984. № 6. С. 147-150.
Демографический анализ деревни XI в. на территории Парижского
бассейна: (По материалам полиптика аббата Ирминона): Обзор
исследований 70-80-х годов // Демография западноевропейского
средневековья... С. 87-101.
Некоторые аспекты проблематики и методики историко-демо¬
графических исследований XI-XV вв.: (Обзор) // Там же.
С. 36-47.
[Реф.:] Новая концепция феодализма в современной французской
медиевистике // Общественные науки за рубежом. Рефератив¬
ный журнал. Серия “История”. М., 1984. № 1. С. 167-174.
391

1985
[Зам. глав, ред.:] История крестьянства в Европе. Феодальный пери¬
од. М., 1985. Т. 1.
Введение //Там же. С. 13-18. (В соавт. с З.В. Удальцовой).
Некоторые итоги изучения генезиса феодально-зависимого кресть¬
янства в Европе // Там же. С. 555-561. (В соавторстве с
З.В. Удальцовой и А.Я. Гуревичем.)
Формирование феодально-зависимого крестьянства на территории
Северной Франции (VI-X вв.) // Там же. С. 216-244.
К изучению социального перелома во французской деревне XIV в.:
Демографический аспект // Феодальная рента и крестьянские
движения в Западной Европе XIII-XV вв. М., 1985. С. 311-343.
Une “revolution f6odale” des X-XI siecles? // Sciences sociales. M., 1985.
Vol. 2. P. 134-153.
[Рец.:] Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры.
М, 1984 // Средние века. М., 1985. Вып. 48. С. 309-313.
[Чл. ред. кол.:] История крестьянства в Европе... Т. 1.
[Отв.ред.:] Тушина Г.М. Город и общество в Южной Франции: (По
материалам Прованса jJCII—XV вв.) Владимир, 1985.
1986
[Зам. глав, ред.:] История крестьянства в Европе. Феодальный пери¬
од. М., 1986. Т. 2-3.
Французское крестьянство в Х-ХШ вв. // Там же. Т. 2. С. 94-114.
Французское крестьянство в XIV-XV вв. // Там же. С. 301-318.
Сеньория и система феодальной эксплуатации крестьянства // Там
же. С. 493-521.
Некоторые итоги изучения истории крестьянства в период развито¬
го феодализма // Там же. С. 630-635.
Введение // Там же. Т. 3. С. 9-14. (В соавторстве с Ю.Ю. Кахком и
В.Н. Маловым.)
Духовная жизнь европейского крестьянства.: Предварительные за¬
мечания (раздел в гл.) // Там же. С. 490-491.
Некоторые итоги изучения истории крестьянства в период разложения
феодализма и зарождения капиталистических отношений // Там
же. С. 547-555. (В соавторстве с Ю.Ю. Кахком и В.Н. Маловым.)
Международные отношения в Западной Европе раннего средневе¬
ковья и генезис феодализма // Древнейшие государства на тер¬
ритории СССР. 1985. М., 1986. С. 163-169.
Un nouvel ouvrage d’historiens sovietiques // Sciences sociales. Moscou,
1986. Vol. 3. P. 241-245. (В соавторстве с А.Я. Гуревичем.)
392

[Реф.:] Фоссье Р. Западноевропейские крестьяне (XI-XIV вв.) // Об¬
щественные науки за рубежом. Реферативный журнал. Серия
“История”. М., 1986. № 2. С. 149-152.
Памяти В.Е. Майера (1918-1985) // Средние века. М., 1986. Вып. 49.
С. 332-333.
[Чл. ред.кол.:] История крестьянства в Европе... Т. 2.
[Чл. ред.кол.:] История крестьянства в Европе... Т. 3.
1987
Историческая демография позднего западноевропейского средневе¬
ковья на современном этапе // Средние века. М., 1987. Вып. 50.
С. 289-310.
К изучению обыденного сознания западноевропейского средневеко¬
вья //Советская этнография. 1987. № 1. С. 36-44.
Сеньория и сеньориально-крестьянские отношения в Западной Ев¬
ропе XI-XV вв. // Экономическая история: Проблемы и исследо¬
вания. М., 1987. С. 69-88.
Le monde vu par une femme noble au IX siecle. La perception du monde
dans l’aristocratie carolingienne // Le Moyen Age. Revue d’histoire et
de philologie. Paris; Bruxelles, 1987. T. 93 (№ 2). P. 161-184.
[Рец.:] Раннефеодальные государства на Балканах VI-XII вв. М.,
1985 // Вопросы истории. 1987. № 6. С. 138-141.
Историко-культурные аспекты демографических исследований по
западноевропейскому средневековью (обзор работ 70-80-х го¬
дов) // Культура и общество в средние века: Методология и ме¬
тодика зарубежных исследований. Реферативный сборник. М.,
1987. Вып. 2. С. 196-203.
[Чл. ред. кол.:] Культура и общество в средние века...
[Отв. ред.:] Филипп де Коммин. Мемуары / Пер., статья, примеч.
Ю.П. Малинина. (Памятники исторической мысли.) М., 1987.
1988
[Отв. ред.:] Историческая демография докапиталистических об¬
ществ Западной Европы: Проблемы и исследования. М., 1988.
От редактора // Там же. С. 4-6.
Актуальные задачи исторической демографии западноевропейско¬
го средневековья и начала нового времени //Там же. С. 7-35.
Крестьянин глазами рыцаря: (По материалам Франции XI—XIII вв.)
// Культура и общественная мысль. Античность. Средние века.
Эпоха Возрождения. М., 1988. С. 99-109.
Некоторые черты исследовательской методики в современной ис¬
торической демографии западноевропейского средневековья
393

(IX-XV вв.) // Проблемы исторической демографии СССР. Ки¬
ев, 1988. С. 85-89.
Новая концепция истории европейского крестьянства эпохи феода¬
лизма //Общественные науки. М., 1988. № 6. С. 157-177.
[Тез.:] Сколько видов воспроизводства населения сменилось в За¬
падной Европе в эпоху средневековья?: (К проблеме периодиза¬
ции воспроизводственного процесса) // Проблемы взаимодейст¬
вия социальной структуры и воспроизводства населения в Рос¬
сии и СССР. М., 1988. С. 103-105.
[Рец.:] Фоссье Р. Западноевропейское крестьянство (XI-XIV вв.).
Париж, 1984. R. Fossier. Paysans d’Occident (XI-XIV siecles). P.,
1984 // Средние века. M., 1988. Вып. 51. С. 279-284.
[Рец.:] Херлихи Д. Средневековое домохозяйство. D. Herlihy.
Medieval Households. Camb. Mass. 1985 // Вопросы истории. 1988.
№ 2. С. 160-164.
L’apport scientifique d’Alexandra Lublinscaya // XVIIe siecle. P., 1988.
№ 159. P.217-218.
1989
Историко-демографичес^Ье процессы в Западной Европе XVI-
XVIII вв. в современной науке // Историческая демография:
Проблемы, суждения, задачи. М., 1989. С. 133-150.
Историческая демография западноевропейского средневековья и
начала нового времени: (Характерные тенденции развития) //
Современная зарубежная немарксистская историография: Кри¬
тический анализ. М., 1989. С. 269-287.
Матримониальное поведение во Франции XI—XIII вв. // Одиссей. Че¬
ловек в истории. 1989. М., 1989. С. 98-113.
Проблемы исторической демографии // Всеобщая история: Дискус¬
сии, новые подходы. М., 1989. Вып. 1. С. 103-115.
Памяти Л.А. Котельниковой // Средние века. М., 1989. Вып. 52.
С. 369-371.
[Зам. отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1989. М., 1989.
1990
[Ed.:] L’homme et l’histoire: recherches historico-anthropologiques et his-
torico-culturelles, theme du XVIIе congres international des sciences
historiques. M., 1990. (Avec A. Gurevitch).
[Отв. ред.:] Культура и общество в средние века в зарубежных ис¬
следованиях: (К XVII Международному конгрессу исторических
наук. Мадрид, август 1990). Реферативный сборник. М., 1990.
(Совместно с А.Л. Ястребицкой.)
394

Предисловие // Там же. С. 7-16.
Споры о главном: (К итогам коллоквиума). Международный колло¬
квиум «Школа “Анналов” вчера и сегодня» // Новая и новейшая
история. 1990. № 6. С. 123-131.
Combien pesait la maldra de grain? Note sur les rendements du grain dans
la Rhenanie des XIIе et XIIIе siecles // L’histoire et mesure. P., 1990.
Vol. V. № 3/4. P. 213-220.
Contribution a l’etude du comportement matrimonial en France, XI-XIII
siecles // L’homme et l’histoire... P. 134-156.
La demographie historique de l’Europe: l’etat des recherches en URSS //
Annales de demographie historique. 1990. P., 1990. P. 411-
422.
The Peasant as Seen by the Knight // Social and Political Structures of
Middle Ages. M., 1990. P. 45-61.
[Зам. отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1990. М., 1990.
1991
Жизнь и смерть в средние века: Очерки демографической истории
Франции. М., 1991.
La vision du monde et l’histoire demographique en France aux IXе-
XVе siecles. Quatre lemons au College de France. Mars 1989. P., 1991.
[Сост. и отв. ред.:] Пятнадцать радостей брака и другие сочинения
французских авторов XIV-XV вв. М., 1991.
“Анналы”: переломный этап? // Одиссей. Человек в истории. 1991.
М., 1991. С. 7-24.
Брак, секс и любовь в средние века // Пятнадцать радостей брака...
С. 282-310.
Школа Анналов: Весна 1989 г. // Европейский альманах: История.
Традиции. Культура. М., 1991. С. 137-153.
[Перев. (совместно с И.М. Бессмертной) и коммент.:] Лирические
песни бургундских поэтов и композиторов XV в. // Пятнадцать
радостей брака... С. 257-266, 279-281.
[Рец.:] Уколова В.И. Античное наследие и культура раннего средне¬
вековья (к. V - сер. VII вв.). М., 1989 // Вестник древней истории.
М., 1991. №3. С. 186-192.
[Зам. отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1991. М., 1991.
1992
August 1991 as seen by a Moscow Historian, or the Fate of Medieval stud¬
ies in the Soviet Era // The American Historical Review. 1992. Vol. 97.
N3. P. 803-816.
395

Les Annales vues de Moscou // Annales (Economies. Soci£t£s. Civilisa¬
tions). P., 1992. Vol. 47. N 1. P. 245-259.
[Под общ. ред.:] Жак Ле Гофф. Цивилизация средневекового Запа¬
да. М., 1992.
1993
[Отв. ред.:] Женщина, брак, семья до начала нового времени: Демо¬
графические и социокультурные аспекты. М., 1993.
[Сост., отв. ред., перев. отд. ст.:] Споры о главном: Дискуссии о на¬
стоящем и будущем исторической науки вокруг французской
школы “Анналов”. М., 1993.
От редактора // Женщина, брак, семья... С. 3-6.
Демографическое поведение и демографические процессы во Фран¬
ции IX-XV вв. // Там же. С. 7-13.
История на распутье // Споры о главном... С. 3-15.
Пути междисциплинарных подходов и опыт Анналов // Там же.
С. 80-84.
Кризис “Анналов”? // Там же. С. 107-111.
Au Lecteur // Rivista di Sfbria della Storiografia Modema. Roma, 1993.
Vol. XIV. N 1-2. P. 137-138.
Crise des Annales ? // Ibid. P. 145-149.
[Тез.:] “Средневековье” и “средневековость” в представлениях сов¬
ременников и в концепциях исследователей: Некоторые сообра¬
жения к постановке проблемы // “Scribantur haec...” Проблема
автора и авторства в истории культуры. Научная конференция.
Москва. 12-15 мая 1993 года. М., 1993. С. 86-90.
[Отв. ред.:] Жоффруа Де Виллардуэн. Завоевание Константинопо¬
ля. Пер., ст. и коммент. М.А. Заборова (Памятники историче¬
ской мысли). М., 1993.
1994
[Отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1994. М., 1994.
К читателю // Одиссей. Человек в истории. 1992. М., 1994. С. 5-6.
Новая демографическая история // Одиссей... 1994. С. 239-256.
Исторический факт: Трудный поиск // Наука и человечество: Доступно
и точно о главном в мировой науке. 1992-1994. М., 1994. С. 18-31.
Новые подходы к политической истории // Форум. Переходные про¬
цессы. Проблемы СНГ. М., 1994. С. 165-173.
Fur ein neues historisch-antropologisches Jahrbuch: “Odysseus. Der
Mensch in der Geschichte” // Historische anthropologie. Koln; Weimar,
1994. J. 2. H. 3. S. 485-488.
396

Феодализм - общественный строй средневековья // Средневековая
Европа глазами современников и историков: Книга для чтения.
Ч. 2: Европейский мир X-XV вв. М., 1994. С. 36-45 (Переиздано:
2-е изд., стереотип.: М., 1995).
Брак, семья и любовь // Там же. Ч. 3. С. 315-325.
[Публ. и введ.:] Бернар Лепети и Жан-Ив Гренье о журнале “Анна¬
лы” [Бернар Лепети, Жан-Ив Гренье: О некоторых изменениях
в журнале “Анналы” в 1994 г. (Ответы на вопросы Ю.Л. Бес¬
смертного)] // Одиссей. Человек в истории. 1994. С. 314-321.
[Публ.] Бессмертный ЮЛ. 22 июня 1941 года: Из дневниковых
записей // Одиссей. Человек в истории. 1993. М., 1994. С. 232-239.
[Зам. отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1992. М., 1994.
1995
[Отв. ред.:] Одиссей. Человек в истории. 1995. М., 1995.
Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концеп¬
циях постмодернизма и микроистории // Там же. С. 5-19.
Вновь о трубадуре Бертране де Борне и его видении простолюдина:
К проблеме расшифровки культурных кодов // Там же.
С. 140-150.
Политические традиции средневекового рыцарства в свете истори¬
ческой антропологии // Политическая история на пороге XXI в.
М., 1995. С. 103-111.
A proposito delle nuove “Annales” // Rivista di Storia della Storiografia
modema. Pisa; Roma, 1995. Ann. XVI. N 1-3. P. 127-136.
L’Histoire d£mographique anthropologiquement опетёе et son devenir en
Russie // Historia a debate. T. Ill: Otros Enfoques. Actas del Congreso
Intemacional... en Santiago de Compostela / Ed. C. Barros. Santiago de
Compostela, 1995. P. 121-126.
Le paysan vu par le seigneur: la France des XI-XII siecles // Campagnes
m£di£vales: l’homme et son espace. P., 1995. P. 601-612.
T6moignages £trangers // l’Histoire et le тёбег d’historien en France
1945-1995 / Sous la dir. de Fr. Bedarida. P., 1995. P. 395-397.
[Чл. ред. кол.:] Традиции и новации в изучении западноевропейско¬
го феодализма. Памяти Д.М. Петрушевского и А.И. Неусыхина.
М., 1995.
1996
[Руков. автор, колл, и отв. ред.:] Человек в кругу семьи: Очерки по
истории частной жизни в Европе до начала нового времени. М.,
1996.
Предисловие // Там же. С. 5-8.
397

Частная жизнь: Стереотипное и индивидуальное. В поисках новых
решений // Там же. С. 11-19.
Частная жизнь и индивид: Предварительные итоги // Там же.
С. 345-354.
Изменчивое видение прошлого: К изучению творческого пути Жор¬
жа Дюби // Диалог со временем: Историки в меняющемся мире.
М., 1996. С. 185-199.
История частной жизни в Европе до начала нового времени // Гума¬
нитарная наука в России: Соросовские лауреаты. М., 1996.
С. 24-29.
La Mentalit6 et l’histoire d£mographique // Georges Duby: Ь’ёспШге de
l’histoire (s.l.d. de C. Duhamel-Amado et G. Lobrichon). Bruxelles,
1996. P. 279-284.
Стоит ли копаться в грязном белье?.. (Частная жизнь). Беседа с
С. Тютюкиным, А. Преображенским, Н. Пушкаревой // Родина.
1996. №12. С. 80-85.
[Публ. и введ.:] Bernard Lepetit. Jean-Yves Grenier: Reponses a Youri
Bessmertny // Grafenauerjev Zbomik. Ljubljana, 1996. P. 185-190.
Владимир Ильич Райцес (1928-1995) // Одиссей. Человек в истории.
1996. М., 1996. С. 360-362.
1997
[Под ред.:] Казус-1996. Индивидуальное и уникальное в истории
(Совместно с М.А. Бойцовым). М., 1997.
Что за “Казус”? // Там же. С. 7-24.
Это странное ограбление... // Там же. С. 29-40.
[Выст. в дискуссии: “Споры о казусе”] //Там же. С. 306-309, 315-320.
Alcune osservazioni sui micro-approcci nella storiografia contemporanea
(sguardo da Mocsa) // Dimensioni e problemi della ricerca storica
[Rivista del Dipartimento di studi storici dal Medioevo all’eta contem¬
poranea dell’Uni versita “La Sapienza” di Roma] Milano, 1997. N 2.
P. 97-108.
Individuum in zasebno Zivljenje v Evropi do zaCetka novega veka //
HistoriCni seminar II - Glasovi / Uredila O. Luthar in V. Likar.
Ljubljana, 1997. P. 13-24.
1998
Как писать историю. Французская историография в 1994-1997 гг.:
Методологические веяния. М., 1998 [Препринт].
Как же писать историю? Методологические веяния во французской
историографии 1994-1997 гг. // Новая и новейшая история. 1998.
№ 4. С. 29-42.
398

The Individual and the Private Sphere in Europe, before Modem Times //
Temas Medievales. Buenos Aires. 1998. N 8. P. 107-118.
Paradigms of Historiographie on the Threshold of the Twenty First
Century // Swiat Historii / Red. W. Wrzosek. Poznari, 1998. P. 81-96.
Историческая антропология сегодня: французский опыт и россий¬
ская историографическая ситуация // Историческая антропо¬
логия: Место в системе социальных наук, источники и методы
интерпретации: Тезисы докладов и сообщений научной кон¬
ференции. Москва 4-6 февраля 1998 г. М., 1998. С. 32-34. (Пе¬
репечатано в: Историческая антропология: Концепция препо¬
давания в РГГУ. Учебно-методическое пособие / Сост.
Т.В. Борисенок, М.Ф. Румянцева. М., 2001. С. 10-15; а также в:
Российско-французский Центр исторической антропологии
им. Марка Блока: Программы курсов / Сост. Т.В. Борисенок.
М., 2002. С. 11-14.)
Прощаясь с мэтром: Памяти Жоржа Дюби // Одиссей. Человек в ис¬
тории. 1997. М., 1998. С. 370-375.
1999
[Отв. ред.:] Историк в поиске: Микро- и макроподходы к изучению
прошлого. М., 1999.
[Под ред.:] Казус-1999. Индивидуальное и уникальное в истории.
М., 1999. (Совместно с М.А. Бойцовым).
Несколько вводных замечаний // Историк в поиске... С. 7-8.
Коллизия микро- и макроподходов и французская историография
90-х годов // Там же. С. 10-30.
Несколько заключительных соображений // Там же. С. 286-290.
Проблема интеграции микро- и макроподходов // Там же.
С. 291-301.
Продолжаем наш поиск // Казус-1999... С. 9-12.
Казус Бертрана де Борна, или “Хотят ли рыцари войны?” //Там же.
С. 131-147.
[Выступление в дискуссии по статье М.А. Бойцова “Вперед, к Геро¬
доту!”] // Там же. С. 64-69.
Интервью с Жаном Клодом Шмиттом: La micro-histoire et l’anth-
ropologie historique d’aujourd’hui // Историк в поиске... С. 303-
308.
2000
[Руков. автор, колл, и отв. ред.:] Человек в мире чувств. Очерки по
истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до
начала нового времени. М., 2000.
399

[Под общ. ред.:] Человек и его близкие на Западе и Востоке Европы
(до начала нового времени). М, 2000. (Совместно с О.Г. Эксле.)
[Под ред.:] Казус-2000. Индивидуальное и уникальное в истории.
М., 2000. (Совместно с М.А. Бойцовым).
Метод // Человек в мире чувств... С. 16-26.
Проблема // Там же. С. 7-15.
Скорбь о близких в ХН-ХШ веках: (По материалам англо-француз¬
ской литературы) // Там же. С. 243-261.
О мире чувств и внутреннем мире человека прошлого // Там же.
С. 571-576.
Предисловие // Человек и его близкие... С. 3-4. (Совместно с
О.Г. Эксле.)
Риторика рыцарской скорби по данным англо-французской литера¬
туры ХН-ХШ вв. // Там же. С. 64-83.
Многоликая история: (Проблема интеграции микро- и макроподхо¬
дов) // Казус-2000. С. 52-61.
Иная история: (Вместо послесловия к статье П. Фридмана и Г. Спи-
гел) //Там же. С. 165-177.
Не подводя итогов // Там же. С. 178-184. (В соавторстве с М.А. Бой¬
цовым.)
Тенденции переосмысления прошлого в современной зарубежной
историографии // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 152-158.
Это странное, странное прошлое... // Диалог со временем. М., 2000.
Вып. 3. С. 34-46.
К изучению разрывов в интеллектуальной истории западноевропей¬
ского средневековья // Преемственность и разрывы в интеллек¬
туальной истории: Материалы научной конференции. Москва,
20-22 ноября 2000. М., 2000. С. 34-36.
2001
[Отв.ред.:] Das Individuum und die Seinen. Individualist in der okziden-
talen und in der russischen Kultur in Mittelalter und friiher Neuzeit.
Gottingen, 2001 (Veroffentlichungen des Max-Planck-Instituts fur
Geschichte, 163) (zusammen mit O.G. Oexle).
Le deuil au debut du XIIIе siecle: La rt^torique de l’individuel dans la lit-
terature anglo-frangaise // Ibid. S. 107-126.
Концепция специализации “Историческая антропология” // Истори¬
ческая антропология: Концепция преподавания в РГГУ: Учеб¬
но-методическое пособие / Сост. Т.В. Борисенок, М.Ф. Румянце¬
ва. М., 2001. С. 7-9. (Перепечатано также в: Российско-француз¬
ский центр исторической антропологии им. Марка Блока: Про¬
граммы курсов / Сост. Т.В. Борисенок. М., 2002. С. 9-10.)
400

2002
[Сост.:] Казус-2002. Индивидуальное и уникальное в истории. М.,
2002. (Совместно с М.А. Бойцовым.)
Заметки о счастье и несчастье // Там же. С. 13-15.
Странное счастье рыцаря // Там же. С. 53-72.
Пути медиевиста в СССР // Французский ежегодник. 2002. М., 2002.
С. 247-271. (Публикация О.Ю. Бессмертной.)
Введение в современную французскую историографию // Россий¬
ско-французский центр исторической антропологии им. Марка
Блока: Программы курсов / Сост. Т.В. Борисенок. М., 2002.
С. 23-24.
2003
Микроистория и ее проблемы во Франции 90-х годов // Мир Алек¬
сандра Каждана: К 80-летию со дня рождения. М., 2003.
С. 304-322.
Индивид и понятие частной жизни в средние века: (В поисках ново¬
го подхода) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории -
2003. М., 2003. С. 484-491.
О понятиях “Другой”, “Чужой”, “Иной” в современной социальной
истории // Там же. С. 492-496.
Рыцарское счастье - рыцарское несчастье: (Западная Европа,
ХП-ХШ вв.) // В своем кругу: Индивид и группа на Западе и Во¬
стоке Европы до начала нового времени. М., 2003. С. 51-87.
В печати
Bonheur et malheur dans le monde de la chevalerie (Europe occidentale,
XII-XIIIe siecles) // Das Individuum und die Seinen - 2 / Hg.v.
M. Bojcov, O.G. Oexle.

ИСТОЧНИКИ ИЛЛЮСТРАЦИЙ
К статье: М. Бойцов. Папа римский коронует ногами
На стр. 15. Коронация императора Сигизмунда. Эберхард Виндеке. Книга об
императоре Сигизмунде. Вена. Национальная библиотека. Cvp 13975. Fol. 356v.
На стр. 17. Поучение папой императора Сигизмунда. Эберхард Виндеке. Книга
об императоре Сигизмунде. Вена. Национальная библиотека. Cvp 13975.
Fol. 358.
На стр. 19. Антонио Филарете. Коронация императора Сигизмунда. Фрагмент
“Серебряных врат” храма св. Петра. Рим. 1433-1445 гг.
На стр. 24. Коронация императора Генриха VI. Петр из Эболы. Песнь о сици¬
лийских деяниях. - Воспроизводится по изданию: Petrus de Ebulo. Liber ad hon-
orem Augusti sive de rebus Siculis. Codex 120 II der Burgerbibliothek Bern. Eine
Bilderchronik der Stauferzeit / Hg. vjiTh. Kolzer und M. Stahli. Sigmaringen, 1994 r.
На стр. 43. Иоанн II Комнин и его сын Алексей. - Ватиканская библиотека. Ms.
Urb. 2.
К статье: О. Кошелева. Снова Рыбников: обман и доверие
На стр. 159. Личная подпись Ивана Рыбникова. - РГАДА. Ф. 717. Д. 644.
На стр. 161. Распросные речи Ивана Рыбникова. - Там же.
К статье: О. Вайнштейн. Дендистские манеры: Из истории светского по¬
ведения
На стр. 224. Д.Б. Браммелл. Гравюра Д. Тестевида. - Воспроизводится по изда¬
нию: Scaraffia G. Petit Dictionnaire du dandy. P., 1988. P. 108.
На стр. 226. Б. Дизраэли. Рис. Д. Маклиса. - Воспроизводится по изданию: Ibid.
Р. 124.
На стр. 229. Э. Бульвер-Литтон. Рис. Дю Маклиса. 1830 г. - Воспроизводится по
изданию: Ibid. Р. 158.
На стр. 232. Ироничный проект памятника Браммеллу и Георгу IV. - Воспро¬
изводится по изданию: Ibid. Р. 96.
К статье://. Свенцицкая. Скорбь по умершему у древних греков - риту¬
ал и переживание
На стр. 285. Скопас. Надгробие юноши с реки Илис. - Воспроизводится по изда¬
нию: Колпинский Ю.Д. Искусство эгейского мира и Древней Греции. М., 1970.
К статье: Ю. Крылова. Представления анжуйского рыцаря XIV века о
смерти
На стр. 305. “...Я подумал, что сочиню для моих дочерей книжицу...”: Жоффруа
преподносит свою книгу дочерям. Гравюра конца XV в. - Воспроизводится по:
402

Lambert H. Le livre du Chevalier de La Tour Landry pour l’enseignement de ses filles
(1372) et ses transpositions en langue allemande (1493 et 1538). Lyon, 1995. (Лёве.)
P. 3.
На стр. 307. “Случилось так, что одному крестоносцу отрубили голову... Голо¬
ва стала кричать и требовать исповеди...” Гравюра конца XV в. - Воспроизво¬
дится по: Op. cit.
К статье: О. Дмитриева. Хорошо отредактированная смерть (фантазии
и агония сэра Филипа Сидни)
На стр. 317. Филип Сидни. - Воспроизводится по изданию: Stewart A. Philip
Sidney. A Double Life. L., 2001.
На стр. 318. Сидни и Мориц Нассауский во время штурма Акселя. - Воспроиз¬
водится по изданию: Ibid.
На стр. 328. Траурная процессия на похоронах Ф. Сидни (Гравюра Т. де Бри.
1587 г.). - Воспроизводится по изданию: Miscellaneous Prose of sir Philip Sidney/
Ed. K. Duncan-Jones, J. Van Dorsten. Oxford, 1973.
К публикации: “Начать с начала...” Интервью Ю.Л. Бессмертного
Н.Е. Колосову (20 сентября 1991 года)
На стр. 348. А.И. Неусыхин, Н.П. Грацианский, В.В. Стоклицкая-Терешкович
со студентами. Приблизительно 1940 г. Фотография предоставлена Л.Т. Миль-
ской.
На стр. 350. С.Д. Сказкин. - Фотография воспроизводится по изданию: Сказ-
кин С.Д. Из истории социально-политической и духовной жизни Западной Ев¬
ропы в средние века. Материалы научного наследия. М., 1981 (Фронтиспис).
Остальные иллюстрации - из архива Ю.Л. Бессмертного.

СОДЕРЖАНИЕ КНИГИ I
Несколько слов о Ю.Л. Бессмертном (Александр Чубаръян)
Введение (Михаил Бойцов, Ольга Бессмертная)
I. ИСТОРИК В ИСТОРИИ
Ю.Л. Бессмертный о путях медиевиста и медиевистики
Юрий Бессмертный. Август 1991 года глазами московского историка. Судьбы
медиевистики в советскую эпоху
Юрий Бессмертный. Зима тревоги нашей. Судьбы историков в постперестро¬
ечной Москве
Юрий Бессмертный. Другое средневековье, другая история средневекового ры¬
царства (материалы к лекции)
Историк и его время
Георгий Кнабе. К проблеме локальных компонентов в реконструкциях куль¬
турно-антропологической реальности, или Дитя Арбата
Николай Копосов при участии Ольги Бессмертной. Юрий Львович Бессмертный и
“новая историческая наука” в России
ЖакЛе Гофф. Средневековье Юрия Бессмертного
Пол Фридман. Испанский медиевист во времена диктатора Франко: Жауме Ви-
сенс и Вивес (1910-1960)
II. ДИСКУРСЫ, РЕПРЕЗЕНТАЦИИ, ВОСПРИЯТИЯ
Как пишут историю?
Андре Бюргъер. От серийной к комплексной истории: генезис исторической ан¬
тропологии
Ханс-Вернер Гётц. Историческая наука и историческое сознание. Тенденции в
современной медиевистике (преимущественно в Германии)
Жак Ревель. Возвращение к событию: пути историописания
Ольга Медушевская. Проблема структуры в науках о человеке
Роже Шартъе. Новая культурная история
Массимо Мастрогрегори. Освобождение от прошлого
Андрей Олейников. Исторический опыт - новый предмет теоретических иссле¬
дований
404

Как писали историю?
Ирина Савельева, Андрей Полетаев. Значение и смысл “истории”
Франсуа Артог. Слезы Одиссея
Жан-Мари Мартэн. “История современности” в Южной Италии IX века: “Ysto-
riola” Эрхемперта
Тимофей Гимон. Статья 1049 года Англо-саксонской хроники: опыт “микротек¬
стологии”
Александр Сидоров. Мир глазами монаха (по материалам хроники Регинона
Прюмского)
Евгений Савицкий. Почему пишется история? Отрицание прошлого в “Церков¬
ной истории” Ордерика Виталия
Габриель М. Спигел. Мишель Фуко и проблема генеалогии
Как писали “не-историю”?
Олег Воскобойников. Эмпиризм в “Книге об искусстве соколиной охоты”
Фридриха II: к вопросу о рецепции аристотелевской натурфилософии в
первой половине XIII века
Анна Котомина. Книга и ее читатели. О возможных ракурсах прочтения сред¬
невекового шутливого трактата
Бернхард Юссен. Религиозные дискурсы дара в средние века. Семантические
свидетельства (II—XII века)
Александр Подосинов. Об одном тексте религии бон
“Мы” и “Они” в истории и в историописании
Жильбер Дагрон. Размышления византиниста о Востоке Европы
Янош Бак. Политические функции “сравнительной истории”
Герхард Яриц. Конструирование “себя” и “другого”. Позднесредневековые ви¬
зуальные образы и создание идентичностей
Светлана Лучицкая. Мусульманский воин глазами хронистов Первого кресто¬
вого похода
Джайлз Констебл. Новейшие тенденции в историографии крестовых походов
III. СТРУКТУРЫ, ИНСТИТУТЫ, СООБЩЕСТВА
Люди, земля, климат
Эмманюэль Ле Руа Ладюри. Климат и история
Пьер Тубер. Средиземноморские аграрные структуры в средние века: “аграр¬
ная цивилизация” или “способ производства”?
405

Семья
Юрген Шлюмбом. Устойчивые мифы и изменчивые практики. “Крестьянский
двор” и большая семья в Германии
Александр Авдеев, Алэн Блюм, Ирина Троицкая. Некоторые аспекты изучения
брачности помещичьих крестьян в первой половине XIX века по материа¬
лам ревизских сказок и метрических книг (на примере Выхинской вотчины
графов Шереметевых)
Павел Габдрахманов. Семейные обычаи имянаречения, или о чем “молчали”
генеалогии трибутариев в средневековой Фландрии
Ирина Воробьева. Проблематика историко-демографических исследований в
современной Хорватии
Татьяна Джаксон. Зятья, шурины, тести и прочие magar (брачные связи в ос¬
вещении древнескандинавских источников)
Сословия
Робер Фоссье. Взгляд на Пикардию XI века: между морем и королем
Доминик Бартелеми. Рыцарство. “Первый феодальный период” (XI—XII века)
Марина Винокурова. Копигольд во владениях графов Пемброков в юго-запад¬
ной Англии во второй половине XVI - первой трети XVII века

Научное издание
Homo
Historicus
К 80-летию
со дня рождения
ЮЛ. БЕССМЕРТНОГО
В двух книгах
Книга П
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Зав. редакцией HJL Петрова
Редактор В.М. Черемных
Художник И.В. Яковлева
Художественный редактор Ю.И. Духовская
Технический редактор Т.В. Жмелькова
Корректоры Г.В. Дубовицкая, Т.А. Печко
Подписано к печати 20.11.2003. Формат 60 х 90 1/16
Гарнитура Таймс. Печать офсетная
Усл.печ.л. 25,5+1,0 вкл. Усл.кр.-отт. 26,5. Уч.-изд.л. 30,5
Тираж 1000 экз. Тип. зак. 4732
Издательство “Наука”
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru
Internet: www.naukaran.ru
Санкт-Петербургская типография “Наука”
199034, Санкт-Петербург, 9-я линия, 12