/
Author: Богданов Е. Адамова-Слиозберг О.
Tags: литературно-художественный журнал общественно-политический журнал журнал дружба народов
ISBN: 0012-6756
Year: 1989
Text
ISSN 0012—6756
Г. ЧИЖЕВСКИЙ.
ф. КАФКА.
Процесс.
Иллюстрация.
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЖУРНАЛ
Дружба
шп народов
ОРГАН СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ СССР
Редакционная коллегия
Основан в марте
1939 года
Адрес редакции:
121827 ГСП
Москва. Г-69,
ул. Воровского. 52.
Телефоны:
главный редактор
и первый заместитель
главного редактора —
291-62-27.
заместитель
главного редактора
и зав. редакцией —
291-62-49.
ответственный секретарь —
202-52-03.
Отдел прозы — 291-63-63,
отдел поэзии — 291-85-10.
отдел публицистики —
291-63-54, 291-64-50.
отдел критики
и библиографии — 291-05-09,
редактор приложений —
291-64-50.
Сдано в набор 5.04.89.
Подписано в печать
31.05.89.
А 00906.
Формат бумаги 70X108‘/ib.
Бумага кн.-журн.
Гарнитура «Балтика».
Печать высокая.
Усл. печ. л. 23,8.
Усл. кр.-отт. 26,25.
Уч.изд. л. 28,62.
Тираж 1.135.000 экз
Цена 1 р. 10 коп.
Издательство
«Известия Советов
народных депутатов СССР»
103798, ГСП, Москва, К-6,
Пушкинская пл., 5.
Набрано и сматрицировано
в ордена Трудового
Красного Знамени
типографии «Известий
Советов народных
депутатов СССР»
Москва, Пушкинская пл., 5
Отпечатано в ордена Ленина
комбинате печати
издательства
«Радянська УкраХна»
252047. Киев-47,
проспект Победы, 50
(2 й завод 365.001 —
825.000 экз.). Зак. 01378.
Главный редактор Первый заместитель главного редактора Сергей БАРУЗДИН Леонид ТЕРАКОПЯН Акрам АЙЛИСЛИ Ануар АЛИМЖАНОВ Лев АННИНСКИЙ Альгимантас БУЧИС Василь БЫКОВ
Ответственный секретарь Игорь ЗАХОРОШКО Наталья ИВАНОВА Анатолий ИВАЩЕНКО Наталья ИГРУНОВА Юрий КАЛЕЩУК Николай КАРЦОВ Алим КЕШОКОВ Юрий КИРШИН Григорий КОРАБЕЛЬНИКОВ Георгий ЛОМИДЗЕ Елена МОВЧАН Рафаэль МУСТАФИН Леонид НОВИЧЕНКО Борис ПАНКИН Вардгес ПЕТРОСЯН Тимур ПУЛАТОВ
Зам. главного редактора Александр РУДЕНКО-ДЕСНЯК Юрий СУРОВЦЕВ Бронислав ХОЛОПОВ Константин ЩЕРБАКОВ
Художественный редактор Николай ПШЕНЕЦКИЙ
Технический редактор Анна
СЕЛИВЕРСТОВА
В НОМЕРЕ
Е. БОГДАНОВ
Группа риска
РОМАН
ОЛЬГА АДАМОВА-СЛИОЗБЕРГ
Путь
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
САЛИХ ГУРТУЕВ, ВЛАДИМИР КОРНИЛОВ,
ДМИТРО ПАВЛЫЧКО
Из литературного наследия
ГЕОРГИЙ ИВАНОВ
РОЙ МЕДВЕДЕВ
Н. С. Хрущев
НАТАЛЬЯ ИВАНОВА
Намеренные несчастливцы ?
(о прозе « новой волны » )
© «ДРУЖБА НАРОДОВ» Ns 7 1989
Салих Гуртуев
Ибо память
травою забвения
не зарастала...
С балкарского.
Перевод
Арк. Кайданова
Сон кизилового дерева. 1944
Ночью заснеженной дереву видится сон:
Каплями крови исходят, сочатся плоды.
Снег окровавленный вьюгою ввысь вознесен,
Словно предвестие неотвратимой беды.
Где это видано: красный клубящийся снег
Раной дымится на мертвой безлюдной земле?
Если рискнет на него наступить человек —
В то же мгновенье бесследно исчезнет во мгле.
Старое дерево червем терзает вопрос:
Что как оно всему сущему в мире виной?
Что как годами росло оно людям не впрок
И не к добру покрывалось цветами весной?
Чья это кровь из плодов густо каплет на снег?
Уж не того ль, кто с любовью его посадил?
И для того ли его возрастил человек,
Чтобы несчастье принес ему старый кизил?
Соки живые свой бег замедляют в стволе.
Дереву снится: оно засыхает, гниет.
...Мартовской ночью не слышно ни звука в селе
Год до Победы. Выслан балкарский народ.
Товарный вагон
Громыхая на стыках, бедою груженный вагон
На колеса наматывал горестные километры,
И, в последнем отчаянье бросившиеся вдогон,
Отставали родимых ущелий летучие ветры.
Знать балкарец не знал, что на свете так много земли,
Но в дали непроглядной остались сиротами скалы.
В неизвестность угрюмо составы продутые шли
Бесконечною степью, укрытою снегом подталым.
Смерть над целым народом свои распростерла крыла:
Сын на фронте убит, мать истаяла в страшном вагоне.
Поглощала надежду слепой безысходности мгла.
А составы гремели, отсчитывая перегоны.
4
Салих Гуртуев. Ибо память травою забвения не зарастала...
...Время — лучший советчик и самый бесстрастный судья.
Оговорная грязь, ты к народной судьбе не пристала.
Но в ночи просыпаюсь от стука вагонного я,
Ибо память травою забвения не зарастала.
Бежит река
Журча и пенясь.
Меж камней замшелых
Бежит река,
Как будто хочет скрыться
От самое себя,
От обмеленья,
От вырубленных на пологих склонах
Лесов, когда-то буйных и дремучих,
Как будто сможет убежать куда-то
Она от уготованной судьбы.
— Ужели ледники в горах иссякли?
Ужель на берегах листвою свежей
Не суждено шуметь тенистым кронам? —
Так спрашивает речка у каменьев,
У берегов своих...
Молчат каменья.
И берега в ответ молчат угрюмо.
С мольбой река стремится к человеку!
Но человек опять отводит взгляд.
Дни поэзии в Югославии
Орешины на склонах расцветали,
Мужало солнце и дымились вербы
В те дни, когда стихам моим внимали
Хорваты, македонцы, сербы.
— Читай на языке своем родном! —
Кричали из внимательного зала.
И перед горским искренним стихом
Стена непониманья исчезала.
— Читай погромче! — слышалось вокруг.
И я читал собратьям незнакомым.
Язык отцов — мой самый верный друг,
Ты снова мне помог вдали от дома.
w
Я жив — покуда жив язык родной.
Полк не погиб, пока сохранно знамя.
И словно знамя, стих гортанный мой
Взлетал над югославскими горами!
Евгений Богданов
Группа риска
РОМАН
V-4
...доченька ненаглядная, как ты будешь жить одна в целом све-
те? Прости меня, прости проклятую беспутную твою мамку, в этот
раз не выпутаться, обложили, щелочки не оставили, услышь меня,
Боже правды моей, доченька милая, мы еще увидим друг друга, мы
будем вместе, верую, Боже мой вседержитель, скорей бы кончился
этот ужас, этот кошмар, стучат, ломятся, опоздали, стучите, своло-
чи, барабаньте, опомнились, спохватились, поздно вы спохватились,
восстань, Господи, спаси, Боже мой... «Ломайте дверь!» Голос в ко-
ридоре принадлежал мнимому доктору; что он не доктор, а самый
натуральный опер, Дагмара поняла еще ранним утром, когда натолк-
нулась на него в ванной. Она дернула дверь в ванную, и шпингалет,
державшийся на честном слове, выскочил из гнезда. Доктор был в
майке и брюках, белый его халат висел на крючке с внутренней сто-
роны двери. От резкого движения какой-то тяжелый предмет в кар-
мане халата глухо стукнулся о филенку. Пистолет, ахнула про
себя Дагмара (но она ошиблась, это был вовсе не пистолет, это был
бюстик индейца, раскрашенного в боевые цвета апачей,— подарок
сыну; куплен в кооперативном ларьке на Таганской площади).
— Извините,— пролепетала она.
Доктор с зубной щеткой во рту промычал что-то приветливое.
Ну все, сказала себе Дагмара, бежать, бежать немедленно. Ис-
чезнуть. Только бы выскользнуть отсюда!..
Внезапная болезнь старухи и круглосуточное дежурство у ее
постели с самого начала показались ей подозрительными. Не то у
нас здравоохранение, чтобы метать икру из-за какой-то дряхлой пен-
сионерки. Сколько раз Варвара жаловалась на участкового терапев-
та, на сумасшедшие очереди в поликлинике, на грубость медицин-
ского персонала. И вот нате, чуть ли не из Четвертого управления
прикатили, драгоценность какая, карга старая... Опасность таилась
в военной выправке доктора, в его шутках, в быстрых, острых гла-
зах патронажной сестры с елейным голосом, в облике самой старухи,
почивающей с совершенно здоровым видом. Чтобы проверить свои
подозрения, Дагмара прокралась к старухе и посчитала пульс.
Пульс был семьдесят.
— Что вы тут делаете? — резко окликнула ее сестра, чаевничав-
шая на кухне с доктором и вдруг возникшая на пороге. Куда поде-
валась ее приторная любезность!
— Да вот,— засуетилась Дагмара,— поправила немного постель,
одеяло съехало....
— Не стоило утруждать себя,— сказал доктор, тоже каким-то
образом моментально очутившийся у старухи.— Вы, кажется, про-
Окончание. Начало см. «Дружбу народов» № 6 за 1989 год.
6
Ечгы.ий Богданов. Грунта риска
верили пульс? Ну и каков он? — Он уселся на край постели и до-
вольно бесцеременно взял Варвару Порфирьевну за запястье.
— Учащенный,— ответила Дагмара, пряча глаза.
— Вот как? — встревожился притворно доктор.— Сейчас у нее
должно быть не более семидесяти ударов в минуту. Да, семьдесят!
Вы ошиблись, Дагмара Иммануиловна. Ну-с, а ка .ая у нас темпера-
тура? — Он встряхнул градусник и сунул старухе в запавший рот
(вставные ее челюсти двумя ломтиками кеты плавали в чашке на
табурете).— После криза, как правило, наступает ложное улучше-
ние. Выравнивается пульс, температура приближается к норме. Дав-
ление обычно падает.— Он вынул градусник.— Так и есть, тридцать
шесть и четыре.— Затем ловко собрал тонометр и принялся измерять
давление. Оно у Варвары всегда было пониженное, сто десять на
шестьдесят.— Пожалуйста! — Сто десять на шестьдесят!
Давай, давай, сказала про себя Дагмара, пыль с ушей мне еще
в детстве сдуло.
— Галочка,— обратился доктор к сестре,— теперь ваша очередь!
А мы с соседушкой посидим на кухне. Вы ведь еще не завтракали,
Дагмара Иммануиловна?
— Я никогда не завтракаю.
— Но чашечку чая, надеюсь, выпьете? Завтракать необходимо
при любой ситуации. Ото я вам как врач советую,
Да1мара торопливо кивнула, прошла на кухню. В контору ей к
десяти, еще час как-нибудь прокантуется.
— Что ж вы пустой чай размешиваете? — сказал доктор — Вот
же сахарница! Положить вам?
— Я пью без сахара,— нашлась Дагмара.— Сахар — белый
убийца.
— Если бы только сахар...
— Как вы сказали? Если бы?..
— Еще и соль,— сказал доктор.
Он был недурен собой, этот плечистый подтянутый мужчина с
пижонскими усиками; в постели бы не сплоховал, отметила она
мимолетно. Но чутье подсказывал о: это враг, враг, будь начеку.
Она будто плыла в тумане и прослушала, с чет о доктор переме-
нил тему и пустился в рассуждения о выразительности русского
языка.
— ..обратите внимание, вот три слова, и все три от одного кор-
ня: золото, зло, зола! Уже в самой природе языка заложены
основы нравственности! Вы не находите?
— Нахожу. Особенно когда клиент тебя матом кроет.
Доктор расхохотался.
— Брань, если она по адресу тоже проявление нравственности,
хотя и несколько своеобразное!
Козел ты козел, подумала она с ненавистью, корчишь интелли-
±ента, а чай швыркаешь, как извозчик.
Телефон стоял на полочке в коридоре, и, когда зазвонил, Даг-
мара кинулась к нему первой, успев, иднако, перехватить насмеш-
ливый взгляд доктора. Возьми себя в руки, дура.
— Какого еще Игоря Ильича? — с раздражением сказала она в
трубку.— Не туда попали!
— Да нет, туда,— сказал доктор, отнимая у нее трубку.— Это ме-
ня. Слушаю вас!.. Понятно,— сказал он после паузы.— Ну что ж, на-
до так надо.— И аккуратно положил трубку.— Извините, Дагмара
Иммануиловна. но... придется вам подменить Галю Звонили из рай-
собеса. Галя им срочно потребовалась.
— Что такое, Игорь Ильич? — подала голос Галя.
— Какого-то вашего подопечного старичка нужно отвезти в
дом престарелых!
— В пансионат,— поправила она, выйдя от Варвары Порфирьев-
Евгений Богданов. Группа риска
7
ны,—Жихарева, наверно... А как же здесь? Вам одному не упра-
виться!
— Дагмара Иммануиловна любезно согласилась помочь в ваше
отсутствие.
— Да-да, Галя, я вас подменю! — вырвалось у Дагмары. Надеж-
да посветила ей тонким лучиком: от одного соглядатая уйти проще,
чем от двоих, и уж совсем на руку, что этот один — мужчина. В при-
сутствии остроглазой Гали ее положение было бы сложней намного,
женщину женскими уловками не обманешь. Но и соглашаться так
сразу было неосторожно пускай бы поуговаривали.— Хотя,— медлен-
но произнесла она,— вы прекрасно справитесь и один. Мне к десяти
на работу...-—В том, что из дому по доброй воле ее не выпустят, она
уже не сомневалась и про работу сказала лишь для проформы, под-
держать игру.
— Видите ли, Дагмара Иммануиловна,—- улыбнулся доктор,— я
как-никак мужчина, а Варваре Порфирьевне может понадобиться су-
губо женская помощь.
— Ну, во-первых, Варвара Порфирьевна давно не женщина,—
возразила Дагмара,— а во-вторых, вы здесь не мужчина, а врач.
И, в-третьих, мне же на работу надо!
— Но ведь вы же взяли на сегодня отгул? Или я ошибаюсь?
А что касается во-первых и во-вторых, то, конечно же, вы правы, и
все-таки еще одни руки, ваши руки очень могут мне пригодиться.
Ведь вы же предлагали свои услуги?
— Когда-а? — Осведомленность Игоря Ильича заставила ее по-
холодеть.
— Когда вам позвонили в контору и сообщили о кризе у Вар-
вары Порфирьевны! Предлагали или не предлагали?
— Да, конечно...
— Так я пошла, Игорь Ильич? — спросила сестра.
— Ступайте, Галочка!— сказал он.— Счастливо!
— Счастливо оставаться! — с фальшивой, как показалось Даг-
маре, сердечностью попрощалась с ними сестра.— Думаю, ничего
страшного в мое отсутствие не случится?
Доктор ободряюще улыбнулся ей.
— Думайте!
Дагмара проскользнула мимо него в свою комнату, прикрыла
дверь и попробовала запереться.
Замки не действовали.
— Что за черт! — растерянно пробормотала она.
— Ав чем дело, Дагмара Иммануиловна?
— С замками что-то...
— Помилуйте, зачем вам запираться? — добродушно сказал он.—
И от кого? Я, как вы справедливо заметили, здесь не мужчина, всего
лишь врач. Если вам нужно уединиться, достаточно притворить дверь.
— Нет, я, пожалуй, вызову слесаря.
— Успеете,— сказал он жестко.
— Ну да, конечно,— торопливо согласилась она.
В дверную скобу можно что-нибудь вставить. Одежную щетку.
Или плечики. Этого вы не учли, подумала она, ликуя.
— Игорь Ильич,— сказала она,— я плохо спала этой ночью, я
прилягу на полчасика, хорошо? Если что, позовете.
— Надеюсь, вы не станете раздеваться? — сказал он.— Я хоть
и врач, но...
— Одетой спать не умею,— сухо сказала она.— А входить ко
мне необязательно. Постучите, руки не отсохнут.
— Какая вы строгая,— развеселился доктор.
Она прилегла поверх покрывала, попыталась расслабиться. Это
не удалось, нервы были натянуты до предела. Ну тогда думай, сооб-
ражай, подстегнула она себя.
8 Евгений Богданов. Группа риска
V-5
...Они хотят взять Форостяна, не такая уж важная я для них
фигура. Значит, надо уйти до его прихода. Пусть его берут с потро-
хами, в гробу я его видела!..
...Но как дознались, что он придет? Придет сегодня. Как?
Прямого контакта с хозяином у нее не было. Связь поддержи-
вали через магазин «Кинофото» на улице Горького. Там у прилавка
с пленкой стоял ящик с матерчатыми рукавами. Ящик предназначал-
ся для перезарядки кассет. Внутри него, под вторым рукавом справа,
жевательной резинкой приклеивалась записка. Значит, «почту» их
засветили, разгадали зашифрованный текст последней записки, вы-
числили...
Дагмара прислушалась. Игорь Ильич мыл посуду. Рывком она
сбросила себя с постели, подошла на цыпочках к платяному шкафу.
Увы, щетки на месте не было, плечики вошли в скобу чересчур сво-
бодно. Если дверь потрясти, выскочат... И тут ее осенило: ведь мож-
но же использовать перекладину из шкафа! Проворно, вкрадчивыми
движениями Дагмара освободила ее от одежды. На счастье пере-
кладина была не закреплена, просто вставлена в пластмассовые хо-
мутики и легко вынулась. И уж совсем повезло, что оказалась той
же длины, что и ширина дверного проема, концы уперлись в кося-
ки плотно, даже с усилием.
Уйдет она через окно. Уйдет в чем есть. С собой только деньги.
У тайника ее пробило холодным потом — не отключила ток. Но
теперь это было невозможно, пробки находились в коридоре, над
счетчиком (индивидуальным, как во всех коммуналках). Обычно по-
воротом одной из них она отключала нижнее напряжение, снимала
крышку розетки, за которой и был тайник, натягивала резиновые
перчатки. Проводка была скрытая, провода в ветхой тканевой изо-
ляции кое-где оголились и почернели и давно внушали ей опасения.
Теперь ей предстояло действовать без перчаток; держала их на кух-
не, на дужке мусорного ведра. Ну и дернет, успокаивала она себя,
подумаешь, двести двадцать, еще никто от этого не умирал. Пилкой
для ногтей она открутила винтик на крышке, аккуратно вытащила
колодку с проводами и запустила руку в открывшуюся отдушину.
(В этом месте некогда был отдельный ход в ее комнату, его впослед-
ствии замуровали, но между внешней и внутренней кладками оста-
лась ниша, вполне пригодная для тайника.) Пронеси, Господи, помо-
лилась она наскоро, пощади и помилуй, Боже праведный наш.
Деньги и сберкнижки хранились в чехле от зонтика. Дагмара
нащупала шнурок и осторожно вытащила черную тугую колбаску.
Развязав шнурок, вытряхнула закатанные в валики сотенные купюры
и сберегательные книжки (числом семь, на предъявителя), побросала
в сумку.
Та-ак... теперь бесшумно раздернуть шторы и открыть створки.
В комнате было сумрачно, горел только ночник, но, когда она
раздвинула тяжелые шторы, светлей не стало: почти впритык к ок-
ну стоял экскаватор, запечатывая его замасленным, грязно-желтым
боком...
В дверь постучали.
— Дагмара Иммануиловна! Вы спите?
У нее хватило сил отозваться:
— Да-а...
— Вставайте, пожалуйста. Нужно сменить белье у Варвары Пор-
фирьевны.
— Сейчас...— сказала она с нервной зевотой. Господи, до чего
натурально вышло.— Сейчас, Игорь Ильич-
Слух обострился необычайно — услышала, как удаляются его
шаги.
Евгений Богданов. Группа риска
9
Сбывалось самое страшное. Через входную дверь он ее не вы-
пустит. Придет Форостян, и ее возьмут вместе с ним. С деньгами и
сберкнижками. Спрятать обратно? Смешно надеяться, что тайник не
найдут. На даче у Караханова золото обнаружили в бетонном блоке.
Вглухую залит цементом был, во дворе валялся. И все-таки обна-
ружили.
Ну и что, ну и что?! Конечно же, деньги и сберкнижки принад-
лежат Форостяну! Да, именно за ними он и явится. Я ни при чем.
...Накладные!
Вот про что она позабыла.
Пусть деньги и сберкнижки принадлежат Форостяну. Но вся до-
кументация составлена ее рукой. Не отвертишься...
Сжечь! Сжечь немедленно! Ах, сделать бы это раньше!
Но раньше, и она отчетливо сознавала это, сжечь бумаги было
никак нельзя, Форостян убил бы, этими накладными он держал за
глотку своих тайных высокопоставленных покровителей.
Сжечь сейчас, пока есть несколько минут форы.
— Дагмара Иммануиловна! — крикнул доктор.— Ну что же вы?
Я жду!
— Одну минуточку!
Бумаги лежали на самом дне, рука ушла в тайник до пред-
плечья.
Снова раздался стуж. На сей раз настойчивее, и следом — встре-
воженный, сердитый голос Игоря Ильича:
— Вы заперлись? Зачем? Немедленно откройте!
Спокойно, приказала себе Дагмара. Не сразу, доставай по ча-
стям. Сминая и обрывая края, она вытащила несколько листов, чирк-
нула зажигалкой (бумага занялась мгновенно), бросила в пепельницу
на журнальный стол, полезла за новой порцией.
Много ей не дадут, за что, она всего лишь мелкая сошка. Запу-
гали, обманом вовлекли в грязные махинации. А пепел я разотру.
В порошок. Это любовные письма, гражданин следователь. Да, граж-
данин следователь. Вы правы, гражданин следователь. И, уже ус-
покаиваясь, уже смирясь с неотвратимостью наказания, с будущи-
ми лишениями, с неволей, она на секунду утратила осторожность,
выпустила из памяти, что проводка под напряжением.
Боль, пронизавшая ее, была чудовищна. Как будто в сердце зам-
кнуло, закоротило все силовые поля отчаяния и надежды. Бессозна-
тельным, судорожным движением она вырвала руку из тайника и по-
валилась навзничь.
Сработанная на века, дубовая дверь не поддавалась.
Во дворе метался участковый Хромов:
— Где экскаваторщик? Как ушел? Кто отпустил?!
Тем временем в квартиру внесли домкрат.
Не выдержали медные петли — дверь упала неповрежденной.
Прибывший вскоре медэксперт, тщательно осмотрев тело, кон-
статировал летальный исход:
— ...картина довольно ясная. Удар электрическим током. Шок...
Упала на спину. Спазм, западение языка. И как следствие — смерть
от асфиксии.
То же самое он сообщил и по телефону.
— Когда наступила смерть? — уточняли на другом конце про-
вода.
— Примерно полчаса назад.
— Передайте трубку Баранову.
Игорь Ильич взял трубку, буркнул в нее «слушаю» и услышал
свое прозвище в сочетании с трехэтажным матом:
— Эх ты... Филолог! Как ты мог ее упустить?! Ты же опыт-
ный оперативник!
10
Евгений Богданов. Группа риска
— Меня этому не учили...
— Чему этому?!
— Воскрешать убиенных током.
— Она умерла от удушья! Слыхал заключение эксперта? Счи-
тай, от операции ты отстранен!
— Как вам будет угодно...
— Нам угодно взять Форостяна! Понял?
Со смертью Шахини задача опергруппы непредвиденно ослож-
нилась, и начальству было от чего впасть в бешенство.
VI
VII
Тамара приехала ранним утром. С вокзала, не заезжая на Поле-
жаевскую, махнула к Юрию. Он еще спал, когда она втащилась на
десятый этаж и попинала дверь.
— Юрка! Ты здесь?
Сладков ее не узнал. Круглое ее лицо заострилось, ямочки на
щеках пропали, крашеные волосы за неделю отросли у корней чер-
ным. Неважно выглядела подруга.
— И ты не лучше! — сказала Тамара, наспех целуя его и прохо-
дя в квартиру.— Ты что тут, поддавал все дни? Это что за свалка?
Неужели пеноплен?! Юрка, ты гений!
Сладков влез в закапанную краской и раствором ванну, пустил
душ.
— Эй! — крикнул он.— Там на подоконнике колбаса и хлеб! Чай
в термосе! — Облившись и натягивая на себя рабочую, для дома ро-
бу, он подумал, что надо бы и побриться, но заспешил к Тамаре,
отложил бритье на потом.— Ну что батя? — спросил он, войдя на
кухню.
— Что батя,— вздохнула Тамара и вонзила зубы в толстенный
бутерброд.— Бутурбруд сделать?
— Прожуй и рассказывай.
— Выписали батю. Врач сказал, все может случиться. Если не
будет беречься.
— Будет он тебе беречься, как же.
— Я так ему и сказала: встанешь с постели, убью!
— А чего ты подкашливаешь? Крошка попала?
— Черт его знает. Там все подкашливают и ко мне пристало.
Аукнется нам тот реактор. Представляешь, сижу у бати в больнице,
вдруг бац, обморок. Давление померяли — шестьдесят на сорок. Уко-
лоли, тогда очухалась.
— Может, ты в весе прибавила? — Сладков с надеждой посмот-
рел на ее живот.
— Да нет,— усмехнулась Тамара,— вчера только эти дела кончи-
лись.
— Сына нам надо. Или дочь,— сказал Сладков. Он сел на пол у
ее ног, привалился спиной к плите.— Но лучше б сына!
— Давай пеноплен посмотрим? — предложила Тамара.
— Смотри...— Сладков потянулся за сигаретами.
Несколько дней назад, когда сорвалась посиделка в кабаке с
Дагмарой, он, разговаривая с ней по телефону, спросил, не ошиблись
ли, часом, грузчики. Больше он ничего не успел сказать, Дагмара
перебила его, неожиданно официальным тоном заявив, что заказ его
выполнен согласно оплате и что она просит больше не беспокоить.
«Совсем уж озверели,— сказала она, обращаясь не к Сладкову, а к
невидимому собеседнику,— уже и дома от этих клиентов покоя нет!»
И лишь тогда положила трубку.
— Не нравится мне все это,— сказал Сладков.
Евгений Богданов. Группа риска
11
— Ты что! — возразила Тамара.— Прекрасный рисунок!
— Мне другое не нравится,— сказал он и ввел ее в курс дела.
— Плюнь! — сказала Тамара.
— Я за этот пеноплен не платил.
— Ну и что? — Тамара уперла руку в бок.— А сколько мы пла-
тили-переплатили? У них явно какая-то неувязка. Запутались в сво-
их махинациях. Ну и радуйся, хоть на чем-то у нас экономия!
— Ну нет,— отрезал Сладков.— Ворованного нам не надо.
— Какой честный! — возмутилась Тамара.— л как ты попал в
этот дом, ну-ка?
— Это две большие разницы, моя дорогая! Эт от дом я на эква-
торе выпотел!
— Ты его получил, потому что у тебя больше денег чем у того,
кто в него не попал!
— У того, кто в него не попал, нет вот этих грабок! Вот этих
мозолей! — Он потряс перед ней раскрытыми ладонями в желтых
окаменевших буграх мозолей и рубцах от ожогов.
— Да убери ты свои лапы! Размахался. Кто, скажи, полканов
поил?
— Дура,— сказал он, понимая свою правоту и неправоту одно-
временно и не умея сказать это.
— От дурака слышу,—- ворчлиьо сказала Тамара.— Ой, Сладков,
что это? Ну-ка нагнись! — Она поцеловала его в макушку,- Седень-
кий мой...— Раньше наедине она называла его Сладенький.— Хочешь,
пойдем куда-нибудь? К чертям весь этот ремонт, жизнь проходит.
Юрий отстранил ее; кто-то ковырялся в замке.
Пришел Биркин.
— Моя хозяйка,— сказал Юрий, поручкавшись.
Биркин психологически поизучал хозяйку, пытаясь с ходу по-
нять, чего ждать от этой женщины. Всякие бывают хозяйки, муж —
одно, жена — другое и заплатить норовит поменьше, а работу спра-
шивает, как госприемка. Эта вроде была в порядке, четко, такие в
своем большинстве не мелочные.
— Прошу отзывы и пожелания,— при< (бодрился он.
Тамара высказала пожелания, где и какие нужны ей полки в
сооружаемом шкафу.
— А отзывы — когда сделаете.
Биркин принес козлы, установил в большой комнате наподобие
верстака. Затем снял < антресолей натасканные в отсутствие Сладко-
ва рейки и 'Ъанероватшые с гандартные дверцы.
— Где бруски? — спросил он озабоченно.
— Будут.
— Не тяни! Меня уже в другую кварт иру сватают!
— Будут бруски, Леонид Исаевич. Сегодня же.
Воля Поляков должен был быть у себя в ДОКе, к нему он и от-
правился за брусками.
Их отцы тоже когда-то были друзьями и в аварию попали вместе,
но только Волин отец выжил, хоть и лишился обеих ног, а за своего
Юрий стал получать пенсию. Вышел в пенсионеры, почитай, с пеле-
нок. Класса до восьмого они с Волькой были не разлей водой, после
встречались редко, по случаю, правда, перезванивались, из виду друг
друга не теряли. Воля, кончив десятилетку, поступил в строит ельный.
Дорожки их разошлись окончательно, когда Поляков женился — не
на ком-нибудь, на актрисе..
Нынче на второй или третий день по возвращении в Москву
Сладков позвонил Во, шке; договорились встретиться при первой воз-
можности. Сейчас он позвонил ему с площади Ильича (ближе ни
один автомат не действовал): «Изыщи такую возможность сегодня,
Воля, дело есть».— «Приезжай сюда,— сказал Воля —домой не при-
глашаю, пана Саня в загуле был, вывожу теперь». Папой Саней отца
12
Евгений Богданов. Группа риска
Волькина называл Сладков в детстве. «Ты там помягче с ним,— ска-
зал он,— выводи плавно».
Перед уходом его из дому Тамара спросила:
— Как у тебя с деньгами?
— Есть пока.
— Поезжай на такси. Но вообще-то, милый, давай будем поэко-
номнее.
— Давай,— помрачнел Сладков. Что и говорить, деньги таяли, а
расходам не виделось ни конца, ни краю.
Такси он поймал на Рогожской. Торпеда (по-научному — прибор-
ная панель) с его стороны была не зафиксирована, ходуном ходила
на неровностях асфальтового покрытия. Тряслась и форточка, чудом
державшаяся на одной петле.
Сладков указал на нее водителю:
— Оторвется!
— Третий год ездию, не оторвалась. Такая с завода пришла.
С врожденным браком.
— Третий год? — удивился Сладков.
— Так ведь у нас даже брак со знаком качества! — сказал так-
сист.
— Ты бы вместо того, чтобы зубы скалить, взял да поставил вто-
рую петлю. Тут делов-то — разок автогеном ткнуть.
— Мне что, больше всех надо?
— Понял,— сказал Сладков и, рассчитываясь, заплатил точно по
счетчику.
— Мало, командир,— скривился таксист.
— Разжуешь, полный рот будет.
— Накинь хоть рублик.
— Тебе же больше других не надо?
— Так то одно, а это другое.
— За езду в таком салоне с тебя причитается, понял? — сказал
Сладков и, вылезая, хорошо саданул дверцей. Форточка потрепыха-
лась, но, удивительное дело, выдержала.
Вольке он звякнул из проходной, как условились:
— Владимир Саныч? Я здесь!
— Сейчас встречу! — сказал Волька.— Минут десять поторчи, я
выйду!
Чтобы скоротать время, Сладков зашел в магазин, купил опосты-
левшей уже колбасы, пару семенных огурцов (да и эти стоили по
полтине), половинку ржаного хлеба, сунул все это в пластиковый
пакет. Шел третий час, и в бакалее он приобрел коньяк за двадцать
восемь двадцать.
— Я теперь экономлю,— сказал он продавщице.— За двадцать
восемь тридцать брать бы не стал.
— Такого и не бывает,— хмыкнула продавщица.
VI-2
— ...Охломоны!—весь еще там, в цехе, не остывший, ругался
Волька, тиская ему руку.— Вот ты — сварной, пошли, посмотришь на
их работу! Нагнали, понимаешь, сопляков из ПТУ, они и держак-то
взять не умеют! А мне нужна идеальная поверхность на стыках, ина-
че весь этот пневмотранспортер забьет опилками к чертовой матери.
Да оставь ты свою кошелку!!! —Вырвав пакет у Сладкова, отдал ох-
раннице.— Даниловна, пусть пока у тебя полежит!
Они прошли через завалы бетонных балок, мимо крана с понуро
опущенной стрелой, перелезли через штабеля круглого леса и спрыг-
нули на площадку перед цеховыми воротами.
В цехе на «этажерке» колготился спец юный из ПТУ. Путаясь
в проводах, подступался к разверстым трубам. Сладков спросил на
Евгений Богданов. Группа риска 13
всякий случай про толщину стенок (хоть и сам видел, какая она,
если судить по сечению).
— Слазаю я, пожалуй,— сказал он Вольке. Тот кивнул с надеж-
дой.
На верхотуре Сладков осмотрелся пообстоятельней, остановил
спеца. Малый поднял щиток, открыв мокрое, не то зареванное, не
то взопревшее лицо с воспаленно слезящимися глазами: поймал, ви-
дать, прямой дуги, без щитка тыкал в шов, зелень.
— Пусти-ка,— сказал Сладков.
Малый бросил растерянный взгляд вниз, на Вольку — тот кри-
чал что-то сквозь грохот и лязг, жестами подтверждая полномочия
незнакомца,— посторонился.
— Да гори оно...
Сладков примерился к аппарату, изготовленному, по всей види-
мости, на заре отечественной электросварки и, возможно, самим Па-
тоном, поворошил электроды в поисках нужного, нашел, заправил
в держак. Так, теперь расслабить плечевой пояс, очень хорошо... ло-
коть... отлично... кисть... молодец. Ну а ноги на ширину плеч.
С кончика электрода сорвалось маленькое злое солнце.
...Б регламент Сладков уложился точно: три минуты сорок пять
секунд, на варку таких диаметров тратить больше было ненужной
роскошью. В исходной точке он начал, зависнув и согнувшись под-
ковой, а заканчивал на полусогнутых, запрокинув голову, чуть ли не
касаясь хребта затылком.
Строчка, переливающаяся благородным жаром от рубина и до
сапфира, изящным узким браслетом легла на стык. Волька орал сни-
зу, показывая большой палец. Сладков вошел во вкус — вот чего не
хватало ему два праздных месяца! Грабки истосковались, вот в чем
дело, ребята...
Спец юный придерживал стойки ложа, отворотясь и зажмурив-
шись по инструкции. Когда Сладков уже ставил точку, последний
наносил штрих, малый в восхищении погладил шов. Но ведь не за-
орал, не отдернул руку, как следовало по рефлексу Павлова!
— Смажь чем-нибудь! Хоть соплями,— приказал Сладков.
— Да ну, подумаешь... заживет и так,— пробурчал малый.
Пока Сладков показывал художественную гимнастику с огнен-
ным обручем, внизу скопился народ. Смена кончилась, но никто что-
то не спешил, и монтажники тут перекуривали, и слесаря-ремонтни-
ки, и начальство какое-то ошивалось.
— Товарищ! — обратился к Юрию некто с кейсом, крышку ко-
торого прижимал указательным пальцем, небось уже онемевшим.—
Вы не хотели бы поступить к нам? Оплата сдельно-премиальная, за-
тем прибавка к отпуску, спецпитание!
— Подумаю,— уклончиво сказал Сладков.
— Вот-вот, подумайте! Владимир Александрович, вы, как лич-
ный друг товарища, поговорите с ним, хорошо? Такие кадры нам как
воздух нужны!
— Такие кадры всем нужны,— вздохнул Волька.— Поговорю, ко-
нечно.
— Должен вам сказать...— Сладков размял услужливо протяну-
тую сигарету,— из этого малого... эй, ты где, парень? Из этого маль-
ца вот такой спец будет! Как тебя звать, кстати?
— Леха...
— Из Лехи виртуоз наклевывается! Попрошу учесть.
— Ну-у, Леха! — Спеца юного обступили рабочие.— Не оправда-
ешь доверия, на паяльник переведем!
— Концерт окончен! — объявил Волька.— Все по домам. И что-
бы завтра без опозданий! За полчаса до смены. Все слышали?
— У тебя тут с пилорамы есть кто-нибудь? — спросил Сладков.
— £сть, а что?
14
Евгений Богданов. Группа риска
— Тормозни.
— Валконогов! — крикнул Волька.
Подошел молодой Мужик, ростом под стать Сладкову, с устра-
шающе громадными чертами лица, руки — лопаты, сапоги явно пяти-
десятого размера, на заказ.
— Чё надо? — спросил он, ласково ощеря лошадиные зубы.
— Такое дело,— сказал Сладков.— Надо шесть брусков по два
с половиной метра. Сечением что-нибудь сорок на сорок.
— Возьми пару плах и распусти,— сказал Волька мужику.— Как
раз по три из одной выйдет. Они в ширину сто двадцать.
Валконогов кивнул и утопал на пилораму.
— С рождения такой,— сказал Волька.— Родители по пьяни за-
чали.
— А как вынесем? — думая о своем, сказал Сладков.— Данилов-
на твоя нас не выпустит.
— А мы через проходную не пойдем,— усмехнулся Волька.
VI-3
Они миновали цех, обогнули котельную и оказались на берегу,
над плотиной Москвы-реки. Там, где должно было стоять забору, из
земли торчали бетонные стояки — возводился новый забор. Сладков
присвистнул.
— Весь твой ДОК вынесут, Воля! Помяни мое слово.
— Весь не весь, а кое-что носят. Здесь монастырская стена стоя-
ла. Повалили. Теперь спохватились, а поезд ушел. Правда, я на свой
страх и риск сторожа тут поставил. Захар Яклич! Ты где?
- Здесь я! — послышался сверху бодрый старческий голос.
Сладков задрал голову; из остатков стены, из крайней бойнИцы,
высунулся тусклый козырек фуражки.
— Старейший работник, в «вохре» служил. Сейчас выполняет
общественную работу. Председатель совета ветеранов. Сидит там и
регистрирует, кто чего вынес. Людей всех знает в лицо и в древесине
волокет. Утром мне рапортует. Ну а я задним числом выписываю на
несунов приходные ордера и гоню в бухгалтерию. Удерживают из
зарплаты. Соблюдая социалистическую законность.
— Что-то новенькое...
— Правильно,— хохотнул Волька,— новая форма обслуживания
населения. Газеты читаешь? «Несмотря на увеличение рыночных фон-
дов, лесные и строительные материалы не доходят до потребителя...»
А у нас, видишь, доходят...— Волька посерьезнел и сказал с тоской:—
Не несли бы, если б не видели этого бардака! — Он повел рукой по-
зади себя.— Ценный лес, вполне деловая древесина и... Все валяется
под открытым небом, гниет, преет! Гусеницами, колесами давим! —
Он выругался нехорошо, грязно, не личило ему ругаться.— Ну как
ты там, Яклич? Приступом тебя не брали?
— Приступом не брали, Владимир Саныч, но какая-то падла го-
рящую расческу закинула.
— Ну держись там! Гвардия не сдается.
— Хорошо бы мне, Саныч, наган!
— Может, пулемет?
— Не помешал бы.
— Ну, старый! — рассмеялся Волька.— Пойдем, Юра. Валконогов
небось уже напилил.
Сладков сбегал на проходную, забрал свой пакет у охранницы
и присоединился к Вольке и Валконогову, перевязывающим бруски
бечевкой.
— Ну спасибо, мужики! — сказал он с чувством.
Валконогов оттопырил массивные губы в просительной улыбке.
— А чё ты мне да-ашь?
Ерг₽ицй Богданов. Группа риска
15
— А ча о б ты хотел?
— Конфетку. Твердинькую...
— Нету у меня, друг,— смутился Сладков.— Ни твердинькой, ни
мякинькой.
— У него есть! — Балконогов толкнул пальцем Вольку в плечо.
— Сейчас, сейчас-— сказал Волька. Вытащил из кармана руку и,
к изумлению Сладкова, подал на раскрытой ладони плоскую рыжую
гальку размером с пятак.
Балконогов тотчас ухватил ее, сунул за щеку и прошепелявил:
— Шпашибо, она вкушненькая...
— Он их сосет, а потом раскусывает и жует,— объяснил Воль-
ка, когда Ва 'коногов, очень довольный, отошел от них.
— Га? ьку?!
— Специально для него полный карман гравмассы таскаю,—
подтвердил Волька.— А работник — золото. Безотказный.
— (:аныч! — раздался сверху голос Захара Яклича.— Эти бруски-
то на кого писать? На тебя или на этого, неизвестного?
— На меня! Слыхал, Юра? А ты гоьоришь, все вынесут.
Они прошлись берегом, сели на жухлую от зноя траву.
— Ни pasv коньяк из горла не пил. - передернулся Волька.
Сладков разломил огурец, выколупнул большим пальцем мякоть
из половинок.
— Так пойдет?
— Ништяк фужерчики! — выпучил глаза Волька.
И это забытое словечко из их детства, и привычное, возвышен-
ное ощущение усталости от грамотно выполненной работы, и такая
родная веснушчатая лупоглазая физиономия Вольки вот тут, рядыш-
ком, пьющего «Енисели» из огурца,— все это было так славно, такой
повеяло умиротворяющей грустью, что, может, в эту лишь минуту
он и ощутил себя по-настоящему дома, в Москве, в России..
У них оставалось еще по доброму глотку, когда Волька тихо про-
говорил:
— Сам я виноват, Юра. Повадился к нам лоб один усатый, кас-
кадер с «Мосфильма».
Сладкова что-то насторожило.
— Усатый?
— Ага, здоровый, чертила. Поболее тебя габаритами. Надо было
сразу ему от дома отлуп сделать. Да я не просек сразу-то. А после...
— Нз ?
— Что «ну»?! Породу улучшать будут! В паузах между трюками.
— А Мишка?
— У них. Два раза уже сбегал. Прошлый раз в Текстильщиках с
электрички сняли.
— Ему ж еще пяти нету!
— Есть. Шестой год с февраля пошел.
— Ну ты меня убил,— сказал Сладков.
— В садик, Юр, престижный устроила. С выездом на все лето.
Там, веришь, ограда, как в концлагере, нам бы в ДОКе такую Я ему
говорю, потерпи, сын, подрастешь и по закону получишь право жить,
с кем захо1ешп. До одиннадцати лес терпеть надо, так мне юрискон-
сульт сказал. А Мишка свое: когда мне одиннадцать будет, деда Са-
ня помрет. Он, видишь ты, не столько меня, сколько деда любит. Та-
кие друзья, я те дам.
— Худо,— сказал Сладков.
— Хуже некуда. Хотел в этом году отпуск с ним провести...
Уперлась! Привыкнет, мол, к тебе, а ему к новому отцу привыкать
надо. Разругались вдрызг! А накануне, представляешь, вот хабалка,
звонит не могу л.и я устроить метров двадцать вагонки, кухню ре-
шила вагонкой обшить. По новой моде!
16
Евгений Богданов. Группа риска
Все сходилось, Сладков даже привстал от своей догадки: неужто
я с ним, с этим лбом усатым, хайку пил? Ах, зараза...
— Ну? — сказал он с досадой.— Послал подальше?
— Кабы! На днях приедут, грузотакси заказано. Тридцать мет-
ров я им заделал.
— Я бы им таких тридцать метров заделал...— сквозь зубы ска-
зал Сладков.— Фефел ты! — Это слово тоже было из их солнцевского
лексикона.
— Да, слабак,— согласился Волька.— Понимаешь...— Он близко
подался к Юрию, заглянул в глаза.— Я тебе никогда не рассказы-
вал... Когда мне было столько же. сколько Мишке, папаня решил за-
няться моим воспитанием, решил мужчину из меня ковать. Пони-
маешь, внушал мне, что в жизни все достается в драке, только через
кулак!
— А разве не так?
— Погоди, не перебивай... Стал учить драться. Отстегивал про-
тезы, и мы с ним оказывались одного роста. Заставлял нападать —
я нападал. «Бей!» Я сучил ручонками. Повалить тужился. А он толь-
ко головой вертел, подзадоривал: сильней! А потом двинет разок,
я и вырубился. Это не тренировки были, Юра, а избиение. Ору
по ночам дурным голосом, кошмары снятся, толпа какая-то, идут с
кольем, с камнями и кулаками, а я стою один против всех, бессиль-
ный, маленький, перепуганный, и не могу даже убежать, ноги ват-
ные... Перестарался он, папа Саня! Сам сломанный и меня сломал.
Потому и Мишка с Алисой, а не со мной. Потому и в вагонке не от-
казал.
— Когда у тебя отпуск, Воля? — спросил Сладков. Досада на
себя, распивавшего с усатым гадом, переросла в чувство личного ос-
корбления.
— Через неделю...
— Где собирался проводить?
— На Волге. Есть там одна деревушка тихая у протоки. Язь хо-
рошо ловится... Вот бы Мишке там погарцевать! — Волька ударил ку-
лаком в ладонь.— Эх, Юра...
— Все в наших руках, Воля,— сказал Сладков.— Выкрадем Миш-
ку, и рыбачьте себе на здоровье.
Волька помотал головой.
— Это знаешь, какой хипеш будет?!
— Догадываюсь.
— Как ты был шпаной, так и остался! Совсем плохой
— Где у этого садика дача?
— В Пахре.
— В полдня уложимся,— прикинув, сказал Сладков.
— Брось, Юрка!
— Хоть брось, хоть подними.
Они замолчали. Вдруг на конопатом лице Вольки появилась сла-
бая улыбка надежды.
— Вопрос, конечно, интересный...— пробормотал он.
— «Тачка» нужна. И свой человек за рулем.
— У меня таких знакомств нет. То есть приятелей-то с машина-
ми навалом, но никто не пойдет на это. Или пойдет, но тут же и за-
ложит.
— Найдем. И человека, и «тачку»,— сказал Сладков.— Когда там,
интересно, родительский день?
— Нету там никаких родительских дней. Отменены, чтобы дети-
шек не волновать Но родители ездят. Я же вот был.
— Заметано,— сказал Сладков.
— Юрка! — расчувствовался Волька.— От тебя какие-то флюиды
идут! Какие-то токи! Проведи магнитом над железными опилками,
Евгений Богданов. Группа риска 17
они торчмя встанут. Так и с тобой. Ты ж меня на преступление тол-
каешь, черт! И, кажется, я иду.
— Преступление, Воль, это когда сын без отца. Все остальное —
мелкое хулиганство.
— Ну...— Волька опять нехорошо выругался.
— А вот этого тебе не надо,— назидательно сказал Сладков.—
Не погань язык.
Волька виновато покивал лохматой головой.
— И пей с оглядкой. Кстати, чем ты его выводишь?
— Кого? Папу Саню? Боржом с кефиром.
— Вот и дуйте на пару. Чтобы в нужный момент был как стек-
лышко!
— Заметано,— сказал Волька.
VII
VII-1
В конце зимы литератор Макс Яковлев закончил запись воспо-
минаний отставного военачальника Вехотько. Тут бы и отдохнуть
ему, встряхнуться, двинуть куда-нибудь, тем более что появились
деньги — Вехотько заплатил, не дожидс ясь издательского гонорара
В пору юности, в бодрые веселые времена, Макс, тогда спецкор при
секретариате, легко мог сняться с места без видимой даже причины,
без конкретной темы, единственно по зову неясных, будоражащих
кровь предчувствий. Так когда-то вышло у него с Хибинами. Сосед
по общежитию ЦК комсомола (их койки стояли рядом), сотрудник
промышленного отдела Вася Чащин до газеты работал в Кировске
горным мастером. Была у Васи любимая песня, что-то вроде «На пла-
то Расвумчорр не приходит весна...». Вася и завел его байками про
Кольский Север. И вот однажды, не долго думая, Макс зашнурил
рюкзак, оделся потеплей и кивнул ему, дескать, пока, старик! И че-
рез три часа застегивал привязные ремни.
Метели и снегопады, которыми пугал его Вася, на поверку ока-
зались баснями. Мир под плоскостями самолета был залит солнеч-
ным светом, слепящим светом, ликующим. Хибины сверкали, искри-
лись, как колотый сахар, отбрасывая фиолетовые тени далеко в тун-
АРУ-
«Это что-о,— сказала ему стюардесса,— вы б посмотрели восход.
Это что-то! Это сказка в жизни».
И Макс легко, не напрягая воображения, представил, как встает
солнце, большое, красное от мороза, подернутое снежной дымкой;
вот оно медленно, неуклонно выдвигается из-за горизонта, окраши-
вает в золото ледники и сгущает тени. «Да,— беспечно сказал он
стюардессе,— это должно быть здорово! Постараюсь увидеть завт-
ра».— «И не пожалеете»,— сказала она.
Но с другого дня повалил снег и не переставал до самого его
отъезда. Уже вернувшись в Москву, он услышал по радио прогноз
погоды. В Мурманской области ожидалось солнце...
В Москву он вернулся напичканный информацией про всякие
штреки, оргы, квершаги — вперемешку с мусором профессиональных
аббревиатур. Он опускался в чрево Расвумчорра и смотрел, как вы-
пускает жало телескопический перфоратор, буравящий нефелиновую
руду. Он катался в вагонетке на глубине семисот метров и пил с шах-
терами молоко. Он даже побывал с ними на рыбалке на Печ-озере,
до которого от станции Куно нужно было бежать на лыжах и где
его научили сооружать нодью — таежное костровище, если только
тамошний криволес можно назвать тайгой. Он завел кучу знакомств,
пережил стремительный роман с лифтоподъемщицей, продолжавший-
ся ровно столько, сколько провисела бадья у ее отметки. Словом, он
18
Евгений Богданов. Группа риска
успел испытать и перечувствовать всего так много, что, казалось, по
приезде засядет за стол на несколько дней или даже недель, и — чем
черт не шутит! — не напишется ли книжонка? Но по приезде домой
не смог написать ни строчки. И лишь спустя время выдал пару за-
меток на полтораста строк.
Эх, надо, надо было поехать нынче! И он собрался уж, заказал
билет и даже уложил вещи. Но тут Вехотько вернули рукопись на
доработку, и, когда Макс поставил наконец последнюю точку, вдруг
обнаружилось, что уже лето, что, по сведениям Гидрометцентра, в
Кировске и Апатитах зарядили дожди... Маясь над переделками, он
дошел до точки не только в буквальном смысле — машинописный
текст вызывал физическую дурноту. Нужно было переключиться,
забыть эту каторгу, к которой он нечаянно приговорил себя, выки-
нуть из головы или хотя бы оттянуть исполнение приговора. В пи-
сательском клубе Макс как член групкома литераторов старался
появляться реже, куда ему в лаптях по паркету, да и закрылся клуб
на ремонт до осени. Он завел привычку ходить в сосисочную на Та-
ганку. Заведение открывалось в два, к двум у дверей уже отрастала
очередь, смешиваясь с очередью на маршрутку, и Макс тоже смеши-
вался с толпой. Тут у него завелись знакомцы, ценившие его за про-
стоту в общении. Чаще всего он встречался с Биркиным, в прошлом
каким-то мелким начальником, а ныне плотничающим на ближайшей
стройке.
— Как сам-то? — приветствовал его Биркин.
Можно было отвечать, а можно было и не отвечать, ограничить-
ся рукопожатием.
Другим непременным участником их стояния над пивными круж-
ками был кандидат Доронин, бывший стоматолог и свежеиспечен-
ный пенсионер по старости. Этот обыкновенно облокачивался на по-
стеленную на стол газетку, клал подбородок на сцепленные с про-
гибом пальцы и вглядывался в пивную пену сквозь линзы роговых
очков.
— Что-то вы зачастили! — обрадованно ворчал он.— Повздорили
с полководцем?
Макс пожимал плечами.
— Да, кстати, я показывал вам свою диссертацию? — Слово дис-
сертация Доронин произносил возвышенно: дэссэртаоция. Эту из-
рядно потрепанную брошюру он принес Максу буквально на второй
день знакомства.
— Показывали, Анатолий Андреевич, показывали...
Доронин разочарованно утыкался в кружку.
Сегодня (или пиво оказалось неразбавленное, или он выпил его
больше обычной нормы) Макс решил рассказать компаньонам о той
давней поездке в Кировск.
— Представляете, ерунда какая? Не удалось посмотреть восход
солнца! Сколько лет прошло, а все помнится...
— Мистика,— проворчал Доронин, он был реалист.
— А я понимаю! — Биркин, напротив, оказался лириком.— Такое
бывает! Пустяшное какое-нибудь. Навроде как сесть на чемодан пе-
ред дальней дорогой! Ну чего, кажется, трудного? Ну присядь, вре-
мени-то надо секунд десять! А ты не сел, ты торопишься. А не сел —
и пошло, и поехало все в большинстве своем сикось-накось. После
бьешь себя в голову,— он осторожно постучал себя по седому теме-
ни кулаком,— зачем не присел перед дальней дорогой?!
— Мистика,— повторил Доронин.— Полнейшее противоречие
диалектическому материализму. Вы, Макс, материалист?
— Материалист...
— А матерись не матерись, не поможет,— не расслышав за об-
щим гвалтом, сказал Леонид Исаевич.— Бее будет наперекосяк!
Евгенг й Богданов. Группа риска
19
А ведь не убыло бы посидеть пя гь, десять, максимум, пятнадцать
секунд!
— Понимаете,— сказал Макс,— оно там как-то по-особенному
встает. Как бы выдвигается из-за кривизны горизонта.
Биркин энергично покивал в знак понимания.
— Я, когда внука на выходной привозили, всегда выходил с ним
гулять на набережную. Солнце там хор-рошо восходило! До того,
знаете, лучезарное!
— В Хибинах оно громадное, красное, в снежной дымке...
— Но вы же не видели? — уличающе сказал Доронин.
— Мне рассказывала стюардесса.
— ...стюардесса? А я собственноручно с внуком смотрел, чет-
ко, каждое воскресенье! Гуляем по набережной и все смотрим себе,
все смотрим... Тебе, Андреич, этого не понять А Макс, он поймет!..
Ближе к трем приходил Шурик, толстый, брыластый, неунываю-
щий грузчик с овощной базы- вываливал на стол щегольской «ди-
пломат».
— Гуляй, братва, бабка пенсию получила!
— Не поймите его буквально,— пояснял Доронин.— Это у него
шутка. А бабушки у него нет. Скончалась, кажется.
— Прошу: дары природы! — На сей раз Шурик принес зеленую
редьку, тугощекие помидоры — из тех, что искрятся инеем на разло-
ме, и десяток муромских огурцов.— Так! О чем сегодня шуршим?
— Да вот Макс рассказывает о восхождении солнца в районе
Кольского полуострова, а Биркин...
— Восхождение, захождение! Заершим гвоздя? — Шурик споро
вытащил из кармана штанов четвертинку водки, расплеснул в пиво
прия гелям (это и называлось у него заершить гвоздя) и, залпом оп
рокинув кружку, настроился тотчас порассуждать.— Принцип социа-
лизма знаете? Виг ты, Андреич, скажи, в чем его соль?
— Ну-у, Шура... Я как-нибудь кандидат наук.
— А хоть бы и депутат наук! Не знаешь, по очкам вижу! Прин-
цип социализма, Андреич, это от каждого по возможности!
— По способности,— поправил МаКС.
— А кстати, Шура, вы видели мою дэссэртаоцию?
— А то!
— Что-то не припоминаю, чтобы я вам ее показывал.
— Ну ты ваоще, Андреич! Я и названье помню: свершение зу-
бопротезов в клиническом состоянии!
Горизонтальные щелки глаз Доронина сделались вертикальными-.
— А говорите — видели! Запоминайте, Шура: совершенствование
изготовления бюгельных (это по немецки «бюгельных», а по-русски
«дугообразных») протезов и их клиническая оценка!
— А не один ли хрен?
— Шура, я попросил бы не выражаться.
Ну вот, поморщился Макс, сейчас поссорятся, а потом до за-
крытия будут мириться и уверять друг дрлга в любви и дружбе...
Все трое показались ему поразительно похожими на Вехотько: такое
же, исподволь вымогание уважения к своей персоне. Их голоса и
гомон и гвалт пивнушки словно бы потускнели, смешались и воспри-
нимались как через вату. Вот мне и пятьдесят, полвека, полстолетия,
неожиданно подума 1 он. А что сделано? Полдюжины брошюрок с
газетными очерками и зарисовками?.. Мемуары ветхозаветного гене-
рала?.. А ведь как красиво, как победительно начинал: Макс Яков-
лев — золотое перо газеты!
«...гласит: здоровые зубы — здоровый желудок, здоровый желу-
док— здоровый организм'» — «Один черт, Андреич, главное, чтоб зу-
бы ваоще были!» — «И чтоб было чего кусать, четко!»
Мальчики бойкие, милые, сонно-розовые мои коллеги! Вы еще
продирали глазки, а я уже был за тысячи вепст от вас! Я всегда знал,
20
Евгений Богданов. Группа риска
что нужно газете сейчас, сию минуту, и бежал на полкорпуса впе-
реди...
«...не, я скажу не так! Главное в другом, четко: если бы Аркаш-
ку привозили среди недели, я бы, конечно, гулял с ним в другое вре-
мя, скажем, после работы. Это с гарантией. Чтоб видеть захождение
солнца».— «Официальными оппонентами на защите были доктора ме-
дицинских наук Ильина-Маркосян и этот, как его, Колесов!» — «...так
вот я ему говорю: Аркаш, айда прошвырнемся? Пройдемся, говорю,
по набережной?»
...где только его не носило! А как выкладывался — до упора, до
немоты, до апатии. А рядом, на расстоянии плевка, корпел Василек
Чащин, разрабатывал свою золотую жилу. Это теперь выяснилось,
что жила-то золотая, а тогда Макс смотрел на него, как на блажно-
го; простодушный Вася зациклился на экологии, пер лбом на стенку,
посягая на такие авторитеты, что в конце концов загремел отовсюду.
А сейчас у Васи в распоряжении целый штат — от стенографистки до
водителя черной «Волги». Эта «Волга» доконала Макса. Он увидел
Чащина у центрального подъезда его новой конторы, Вася захлопы-
вал блеснувшую черной эмалью дверцу. Подойти бы, схватить за
грудки, выкричать какие-нибудь обидные, уничтожающие слова!
Макс уж шагнул к нему, уже зубы свои пародонтозные стиснул, но
вдруг увидел себя со стороны — обрюзгшего, в мятых джинсах, с
тощей хлорвиниловой папочкой в потной руке — и не подошел... Да,
все так! Он был гонщик и всегда вписывался в вираж, а теперь вот
опоздал вывернуть руль, и шоссе выкинуло его на обочину... «Я
лично, когда оппонент Колесов выступал, я ему говорю: коллега!
А вы уверены в своей правоте?» — «Дедушка, внук спрашивает, это
пожар? Я говорю: что ты, Аркаш, это солнышко выдвигается из-за
кривой линии горизонта!»
Макс дернулся, отлепляя от икр штанины. Господи, подумал он,
кто я, с кем я, где я?!
VI1-2
...Струйка по утрам была восхитительно пурпурного цвета — в
детстве мать лечила его от постоянных ангин красным стрептоцидом.
Она называла снадобье стрептоцит. Когда Макс расписывал мочой
сугроб за школьной уборной, сверстники завидовали ему люто. Он
родился в маленьком сибирском городе и до третьего, до четвертого
даже еще класса считал, что в Москве живут только начальники и
питаются одними пряниками и конфетами. Потом он сам стал жить
в Москве и питался исключительно супами в пакетиках и котлетами
из кулинарии. Так было и в общежитии, так было и в однокомнат-
ной квартире с Люсей. К той поре он сам стал в некотором роде на-
чальником, заместителем заведующего отделом, но изменений в ме-
ню не произошло. Для разнообразия Люся иногда покупала пельме-
ни в пачках. Однажды сварила отвратительный на вид и на вкус
супчик из куриных голов. Макс слил тарелку в кастрюлю, а кастрю-
лю выплеснул в унитаз. С этого супчика и начался разлад в их
доме...
— И опеку не оформляют! — говорил Биркин, яростно сдувая
пену.— А все уже на мази было! Иванов этот, депутат новый, ока-
зался человеком с заглавной буквы. Я, говорит, Леонид Исаич, зла
на тебя не держу, дело прошлое. Зря, говорит, ты первый раз ко мне
не зашел, признал я тебя в приемной-то. Ну, рассказал ему все как
есть про сынка и невестку, про Аркашу. Вызвал он какого-то хмыря
из комиссии, заявление мое со своей резолюцией подает: разобрать-
ся и доложить. Пошли разбираться. По справке жэка у меня восем-
надцать метров, так? Ну, посмотрел хмырь эту справочку, подмигнул
и пальчиком погрозил.
— Скажи спасибо, не кулаком!
Евгений Богданов. Группа риска
21
— Не-е, культурно, вот этим пальчиком. В комнате, говорит, сей-
час вас проживают трое, восемнадцать делим на три, получаем шесть
без остатка. А санитарная норма — пять, поэтому на очередь тебя не
ставят. Теперь ты, значит, заберешь внука, и вас на восемнадцати
метрах окажется четверо. Делим восемнадцать на четыре, получаем
четыре целых и пять десятых. И ты, ушлый Биркин, автоматически
становишься первоочередником аж на двухкомнатную квартиру.
А ведь мамаша твоя уже получала квартиру от исполкома! Иди,
дорогой товарищ Пробиркин, иди себе и не мешай работать!
— Постой,— сказал Шурик.— У тебя, говоришь, сейчас восемна-
дцать метров? Ага, делим на четыре и получается по четыре с поло-
виной метра на рыло... Обязаны поставить на очередь! Законно,
Лень!
— У меня, между прочим, двадцать квадратов дополнительной
площади! Вот так! — сказал Доронин.— Спросите, откуда? Имею сте-
пень! Каждому со степенью научному деятелю полагается двадцать
квадратных метров, кроме основной площади! У меня лично двад-
цать восемь и семь! Мы же не где-нибудь, живем в обществе разви-
того социализма!
— А тогда опять вопрос на засыпку: в чем прынцип социализ-
ма? — Шурик пристально оглядел компанию.— Ну, кто первый?
Ответить ему не успели. В угол к ним протискался престарелый,
но кряжистый еще дядя Алексей, как обычно, в пикейной паре и
дырчатой вискозной шляпе. Седые брови его, однажды строго насуп-
ленные, до конца жизни застыли в этом положении — в некие време-
на дядя Алексей служил садовником на Ближней даче.
— Фу-у,— сказал он, едва отдышавшись.— Лосьон будете? Огу-
ре\ ный, из-под прилавка!
— Ты что, дядя Алексей, офонарел?
— Была бы честь предложена...— Дядя Алексей вытрусил в
кружку содержимое парфюмерного пузырька, выпил единым ду-
хом.— В нем что ценно,— просипел он ублаготворение,— в нем, в за-
разе, и выпивка и закуска.— Придвинувшись к Максу, хукнул на
него, как на штемпель.— Чуешь? Вот то-то что малосольный!
Пока Макс отплевывался, дядя Алексей делился соображениями:
— Возьмите, для примеру, траву лебеду. Сорняк? Сорняк. А в
войну без нее не выжили бы. Так и нынче. «Слеза» стоит девять
тридцать, да и то за ней день стоять надо, вона очередя какие. А бог
не Биркин, у него все продумано. В частности, этот огуречный лось-
он. В старопрежние времена я им и для бритья не пользовался, а
сегодня купил коробку. Случайно наткнулся в Бибиреве. В центре-
то у нас не купишь, до третьего тысячелетия лимит исчерпали. Толь-
ко на окраине и только по блату. Притом продают только с двух
часов.
— «Бло» не пробовал? — сказал Шурик.— Торчишь капитально!
— А что это? — заинтересованно спросил Доронин.
— Чем окна моют!
— Тьфу, гадость!
Но дядя Алексей их уже не слышал, взирал молодо из-под се-
дых бровей.
— Да,— сказал он важно.— Вы его только в кино видали, а я
наяву, вот как вас!
— Повезло тебе, ага,— пробурчал Шурик.
—- Ну и как он выглядел наяву? — спросил Доронин из вежли-
вости.
— Как? Сейчас опишу... Не скрою — усы. На темечке лысина.
Небольшая.
— Артист, который его в кино исполняет, похожий? — спросил
Биркин.
— Вылитый! Даже голос тютелька в тютельку.
22
Евгений Богданов. Группа риска
— Не надо при мне про кино! — рявкнул Шурик.
— Ав чем, собственно, дело, Шурик? Что вы нервничаете? —
сказал Доронин с неудовольствием.— Почему нельзя?
— Потому! Не желаю! Не надо! — Шурик взял себя за уши и с
силой пошатал из стороны в сторону.— Вот же я ду-у-рак...
Биркин поспешил вмешаться:
— Ты что, Шурик? Ты умный, трезвомыслящий человек!
— Именно что слишком трезвомыслящий! А человек должен ры-
сковать! Бывают моменты, когда человек обязан пойти на рыск!
— Бывают,— тотчас согласился Доронин.— Вы мою машину ви-
дели? Уникальное авто «Москвич» четыреста восемь!
— Андреич! Причем тут твое авто?!
— Я хочу сказать, Шура, однажды на Варшавке...
— Макс! Вот ты литератор. Напиши про меня. Кроме шуток! Ты
смотри, ты видишь, кто я?
— Не ты, а вы,— поправил его Биркин.
— А!—отмахнулся Шурик.— Андреич! Дай пенсне!
— Какое пенсне? Зачем? У меня очки — уникальные, цейсовские!
— Дай на одну минуту!
— Дай, Толя, пущай померяет,— прокряхтел дядя Алексей.
Доронин неохотно стащил очки. Шурик нацепил их на курно-
сый нос, улыбнулся всем грустно и ласково.
— Ну?
— Тебе идут! — сказал Биркин.
— При чем тут идут не идут?! — рассвирепел Шурик,-—Похож я
на Пьера Безухова? Кино «Войну и мир» видели? Разве ж Бондар-
чук похожий? Это я Пьер! Я!.. Я тогда молодой был, как раз в нуж-
ном возрасте. Я, Макс, всю жизнь себе поломал, потому что дурак!
И не надо спорить.— Следующую фразу Шурик произнес трагиче-
ским шепотом: — Побоялся и не пошел на рыск...
Над столом зависло тягостное молчание.
— Я в Выхине тогда жил! Держали корову. И ведь что надо было
сделать-то, когда съемки начались? Ну, думайте, думайте. Ага, сла-
бо? А надо было корову эту продать к чертовой матери! Хоть бы
и за три сотни! И с этими бабками — к Бондарчуку. Так, мол, и так,
возьмите, я оплачиваю кинопробу. Чтобы студия не вошла в убы-
ток. Возьмите и проверьте меня на Пьера Безухова! Я толстый. Сим-
патичный. Вся комплекция налицо. Вы можете это понять? Пьер я! —
Шурик сдернул очки и вернул владельцу.— Была, была у меня спо-
собность!
— Да-а,— сочувственно сказал Биркин.— Или вот они еще трю-
ки снимают... Зачем эти трюки, обман в большинстве своем?!
— Между прочим, моя дочка учится в высшем техническом ин-
ституте имени Баумана! — Когда Доронин рассказывал, где учится
его дочка, он всегда заменял слово училище на институт, дабы
несведущие не сочли, что она учится в ПТУ.— Купил ей на день рож-
дения кожаное пальто, уникальнейшее монгольское шевро высшего
качества.
Шурик тараканил глазами Макса.
— Ну, напишешь? Напиши, братуха, прошу тебя! Как человек
мог стать звездой экрана и не пошел на рыск. Теперь кто я? Раз-
норабочий базы! Фактически живу в сапогах, все гниет, все склизко.
Я упустил свой шанс!
...Однажды на летучке кто-то оговорился, назвал Макса Яковле-
ва репортером.. Когда Валя, его вторая жена, назвала его так в гла-
за, он понял, что это не оговорка, это уже ярлык...
«А я его видел прямо как вас! Среднего роста, рыжеватый ша-
тен. Идет себе по аллейке, а я как раз делаю рабатку под ноготки.
Ну, это, узкую такую грядку вдоль тротуара, рабатка называется.. » —
«Я ту «Войну и мир» три раза высидел! Глядел и скрынел зубами.
Евгений Богданов. Группа риска
23
И не то что корову жалко было, все равно заставили сдать, не-ет1
Не хватило мужества. Вот так и предал прынцип социализма: от каж-
дого по способности!» — «Вообще, замечу, у меня уникальный голос
был! Помню, после защиты на банкете все меня просят: Толя! Ну
спой же нам «Рушничок»!..»
...А как же те, другие, кто подхваливал его, поощрял, ставил в
пример, держал для него место на полосе? У всех налаженный быт,
немногие (что постарше) в почетной отставке, иные на коне снова и
снова подхваливают кого-то, поощряют, ставят в пример... Может,
припасают на случай заклания, как вышло с ним, Максом Яковле-
вым? Ладно, сказал он себе, худо-бедно, а все же кое-что подбрасы-
вают. С этим Вехотько хотя бы. Дали, а могли бы и не давать, верно?
И крыша у тебя есть. Не койка в общаге — комната! Как говорит
мама, комната в доме гостиничного карахтера...
— Я, мужики, чего сказать-то хочу? Каждый человек в боль-
шинстве своем понимает, что это за штука такая — счастье. Но, чет-
ко, сказать не может никто! И вот я так себе думаю: а если это вос-
хождение солнца на зимней набережной? Выдвижение из-за кривиз-
ны горизонта? И чтобы рядом с тобою — внук? Я прав? Нет, в нату-
ре, я прав?
— Прав,— рассеянно сказал Макс. А может быть, действитель-
но все гораздо проще, подумал он. Может быть, все дело-то в том,
что надо было слетать в Хибины, посмотреть, как оно восходит там,
это северное светило?
— Макс! Милиция! — громким шепотом сказал Биркин.— Прячь
сигарету!
...Что удерживало меня? Нехватка времени или что другое? Но
в конце концов всегда можно было выкроить три-четыре дня!..
— Гасите окурок! — испуганно толкнул его в бок Доронин.
...наверное, я боялся разочарования, вот в чем дело! Боялся по-
терять те юные, солнечные, бликующие воспоминания, что жили во
мне все годы. Ну прилетел бы, сошел с трапа и вдруг не нашел того,
отчего был счастлив, пусть недолго, пусть считанные часы. Может,
и было-то у меня стоящего во всей жизни, так это Хибины, Расвум-
чорр и Печ-озеро...
— Все, попух! — выдохнул Шурик.— Ну ты ваоще, Максим!
— Гражданин!— раздался над ухом Макса голос милиционера.—
Пройдемте!
— В чем дело? Уберите руки...
— Э, да ты еще и пьяный?
— Абзац,— дошло до Макса происходящее.
— Не, я своего счастья не упустил! — досказал дядя Алексей.
V11-3
Шоссе огибало детский дом с юга, со стороны сетчатой ограды;
там же до недавнего времени была и остановка автобуса. Между
оградой и остановкой круглый год смердила канава, заполненная зе-
леной слякотью. Теперь остановку перенесли, но не из-за канавы,
что было бы логично (а еще логичнее было бы осушить канаву), а
из-за соседства с сетчатой оградой детдома — маленькие обитатели
его бросались на сетку при виде любого взрослого. Не кричали, не
плакали, не пытались заговорить. Просто молча следили за пассажи-
рами, что сходили с автобуса или стояли в ожидании его. Некоторым
удавалось вскарабкаться на самый верх. Кто не мог удержаться и
падал, карабкался вновь — сосредоточенно и бессловесно. Смотреть
на это со стороны было тягостно. Остановку перенесли по многочис-
ленным просьбам граждан, рабочих какого-то ведомственного долго
строя, расположенного неподалеку.
24
Евгений Богданов. Группа риска
Сладков ехал по этим местам впервые и эту сетчатую ограду
тоже видел впервые и попросил водителя тормознуть.
— Чего ты? — удивился Волька.
Объяснить свою просьбу Сладков не смог, просто что-то толкну-
ло в сердце, как отдача ружья при выстреле.
Машина остановилась, и на сетку в странном молчании полезли
одинаково одетые, отнюдь не детсадовские ребятишки. Они были
разные и в то же время чем-то очень похожие, словно сводные дети
от одного отца.
— Детдом это,— сказал водитель.— Для малоумных.
Сладков с усилием разжал кулаки, унимая желание съездить ему
по морде, по пренебрежительной его ухмылке.
— Ладно, ехай! — приказал он.
Водитель покосился на него в зеркало, прибавил услужливо:
— Причем, заметьте, у всех есть отцы и матери! Сирот единицы!
— Где ж они, их отцы-матери? — угрюмо спросил Сладков.
— А у кого где! У кого сидят, у кого в ЛТП, у кого в дурдоме.
У большинства — лишенные родительских праь пьянь. У моей со-
седки парнишка тут. Мужик-то сидит, а она совсем с глузду съехала
с этой пьянкой.
— С-сука,— с хрипом сказал Сладков. Ему представилось, что
вот, например, у Наташки родился бы от него ребеночек, а она, спив-
шаяся, связавшаяся с уголовниками, сдала бы его в приют... Он помо-
тал головой, стряхивая жуткое наваждение.
Ехали они с Волей Поляковым в загородный детсад за Мишкой.
Встретились, как уговаривались, на Калужской. Приятеля с ма-
шиной ни у Сладкова, ни у Вольки не оказалось, все разъехались в
отпуска. Такси для этой операции не годилось, решено было взять
частника. Частник будет держать язык за зубами, железно, Юр.
Подходящий частник подвернулся вскоре же.
— Куда везти, мужики?
— В Пахру и обратно. К Трем вокзалам,— сказал Сладков
— А на овес скоко?
— Четвертак.
— Пойдет! — Он узнал Сладкова, возил однажды в Товарищес-
кий переулок; пробегу было на трешку, а этот, со шрамом, отвалил
вдвое.— Эй, не узнаешь? Я тебя на Таганку возил! В Дружеский пе-
реулок!
Реакция Сладкова его разочаровала — только хмыкнул неопре-
деленно, тему не поддержал.
Машина на сей раз у частника была собственная, старая, краше-
ная-перекрашенная, с трансплантированными органами («Москвич»
четыреста третий) и по законам классической механики ездить была
не должна. Однако ехала, и довольно резво. Прислушиваясь к раз-
говору клиентов, владелец ее скисал с каждым километром, казнил-
ся, что дал согласие. Заговаривая страх, болтал без умолку про ма-
шину, про работу, про хозяина, к которому прикреплен:
-— Ну я ему, хозяину, говорю, Виктор Адамыч, в контору — по-
жалуйста, из конторы — пожалуйста. А в двадцать три к ресторану —
извините. Машина государственная, в двадцать три к ресторану —
это употребление зла...
Ехали по карте. Волька заблаговременно проложил маршрут.
— Взгляни-ка,— сказал Сладков,— это не наш поворот?
— Нет,— сказал Волька,— наш подальше. Да, все правильно...
Водитель бубнил свое:
— Тоже вот в такси работал... Едешь, бывало, ночью, а клиент
сядет сзади и молчит, курва. Чего только в голову не придет. Барана
крутишь, а сам думаешь: щас вот чпокнет по черепку, и все, и кран
ты, отъездился Николай Семеныч.
Евгений Богданов. Группа риска
25
— Каску надо было иметь,— рассеянно сказал Сладков.— Хок-
кейную.
— А что! И верно,— подумав, сказал водитель, — Каска, она креп-
кая. Но это смотря чем по ней чпокнуть...
— Помолчите,— одернул его Волька,— поворот пропустим!
Как ни храбрились они со Сладковым, нервишки пошаливали у
обоих.
— Ну что пахан? Как у него самочуьс твие? — спросил Сладков.
— Из запоя вывел. Тебе привет от него. Держись, говорит, за
Юрку, и все будет в ажуре.
Водитель прикусил язык, втянул голову в плечи, словно и сейчас
опасался за черепок.
Дорога пошла бором, сырая, тенистая, с глубокими колеями, с
рыжей хвоей в кюветах. Волька, сверившись с картой, вскоре скоман-
довал остановку. Вылез и исчез за деревьями. Тут был смешанный
лес и природа была бы тихая, если бы тишину не стригли перевоз-
будившиеся воробьи да в близкой, скрытой в кустах низинке не ве-
рещали жабы. К машине, под сам1 ш бампер, подлетела ворона, за-
брызганная цинковыми белилами; раскорячившись на куче мусора,
загромыхала ржавыми банками.
— Брысь на хрен! — рявкнул на нее Сладков.
Водитель ужался вовсе.
Появившийся через несколько минут Воля взял с заднего си-
денья фотоаппарат и приказал проехать еще метров сто.
Проехали.
Открылся вид на детсадовскую дачу. Здесь был грузовой подъезд
к ней, закрытый на висячий замок, и здесь же была служебная не-
запертая калитка.
Воля уточнил со Сладковым план похищения:
— Значит, так. Я под видом фотографированья потихоньку при-
ближаюсь с Мишкой к калитке. Вроде как съемки на фоне леса. Вы,
как только нас засечете, трогаетесь, отъезжаете вон за те кусты,
оттуда вас будет не видно. Я хватаю Мишку на руки и бегу к вам.
И все.
Водитель заерзал.
— Заглуши мотор,— сказал ему Воля.— Мы ничего плохого не
собираемся делать. Просто мы должны выкрасть ребенка. Ясно? Ну
я пошел!
— Давай! — Сладков тоже выбрался из машины, обошел передок
и встал со стороны водителя. Стекло в дверце было опущено, и он
оперся об окно рукой.
Водитель посмотрел вслед Воле с фальшивой улыбкой, лениво
потянулся к ключу зажигания. Сладков, упредив его на долю секун-
ды. вырвал ключ из гнезда.
— Я могу заорать,— шепотом сказал води л ель.
— Это будет твоя лебединая песня,— посулил Сладков.
— А мне что вообще-то, — подумав, сказал водитель,— меня по-
просили подбросить, я подбросил...
— Умница,— сказал Сладков.
...Воля с Мишкой на руках выбежал не через калитку, откуда
его ждали, а через пролом метрах в пятнадцати от нее. Фотоаппарат
болтался на ремешке, бил по ногам. Три женщины с истошными воп-
лями бежали от главного корпуса — стало быть, инсценировка с фо-
тографированием не удалась. Сладков вскочил в машину, отпихнув
водителя на пассажирское место. Колымага оказалась на редкость
послушная и приемистая. Волька вбросил сына на заднее сиденье и
сам впрыгнул уже на ходу, на скорости.
Когда вылетели на шоссе, водитель взмолился:
— Передачи порвешь! Пусти!
Воля, судорожно глотая воздух, поддержал его:
26
Евгений Богданов. Группа риска
— Отдай ему руль! Врежемся еще!
Сладков остановил машину. Вышел. Шоссе было пустынно. Сев
ца свое место, обернулся к Мишке.
— Ну что скажешь, мужик?
— Здравствуйте,— вежливо сказал Мишка.
— Здорово,— смущенно сказал Сладков.— Держи краба. Меня
зовут дядя Юра.
— А меня — Миша.
— Очень приятно!
— Пап,— спросил Мишка,— а куда мы едем?
— Туда, где нет никаких нянек и воспиталок!
— А деда Саня там будет?
— А как же! Он тебе червей накопал. Будем язей ловить!
— Это хорошо,— сказал Мишка.— Это я люблю.
Водителя, бледного, взмокшего, отпустило.
— С этого надо было и начинать! — сказал он с обидой.— Я тут
со страху чуть не обделался!
— Точно, что чуть? — усмехнулся Сладков.
— Кабы он его папой не назвал, свободно обделался бы!
— Мишка, ты еще не бреешься? — спросил Сладков.
— Нет, я же еще ребенок.
— Чего там, ребенок! — совсем ожил водитель.— Бороду не-
бось отпускает!
— Скажи, Миш,— спросил Воля,— с кем бы ты хотел жить всег-
да: со мной или с мамой?
— С тобой, с мамой и дедом Саней,— не задумываясь, ответил
мальчик.
— Вот так! — крякнул Сладков.
К Комсомольской площади подъехали в полном молчании.
— Ну, веселей! — сказал Сладков.— Счастливо вам!
Воля с Мишкой нырнули в толпу.
— Куда тебя? — спросил водитель.— Опять в Товарищеский?
— На Таганку,— сказал Сладков.
Уже рассчитавшись и выйдя из машины, услышал окрик водителя:
— Эй, погоди.
— Ну?
— Они панамку забыли! Возьми, отдашь при случае!
— Спасибо,— сказал Сладков.
Он бережно взял панамку. В порыве внезапной нежности прижал
к лицу, глубоко вдохнув цыплячий запах детских волос. Почувство-
вал, как глаза обожгло влажным. Когда-нибудь это сбудется?! Смо-
жет он когда-нибудь вот так же прижать к лицу панамку своего
сына?!
V11-4
На месте Дагмары в бюро ремонта восседала незнакомая девица,
чем-то неуловимо напоминающая Дагмару, видать, начальство было
верно своему пристрастию к пекинесам: такие же широко расстав-
ленные глаза и высокие скулы.
— А где Дагмара Иммануиловна? — спросил Сладков.
— Была да вся вышла!
— Куда?
Девица посмотрела на него, как на чокнутого.
— А вы, собственно, кто ей будете?
— Клиент. Заказчик Вот мои бумаги!
Новенькая посмотрела наряды, заглянула в свой поминальник,
что-то отметила.
— Ваш заказ аннулирован.
— Что-о? — взвился Сладков.
— Шутка.
Евгений Богданов. Группа риска
27
— Ты, пушистая, ты брось эти шуточки!
— А вы мне не тыкайте!
— А вы не забывайте, что не у себя на кухне! Шутить ей взду-
малось! Тут и так на одних нервах!
— Лечиться надо,— сказала девица и, потеряв к нему всякий ин-
терес, вновь занялась вязанием.
— Послушайте, товарищ девушка,— сквозь зубы сказал Слад-
ков.— Я пришел уточнить.
— О Дагмаре Иммануиловне ничего уточнять не будем.
— Я спрашиваю, когда придут мастера!
— Ждите. В заказе указан срок.
— Срок истек еще на прошлой неделе!
— Материалы завезли?
— Нет.
— Когда завезут материалы, тогда и придут.
— А когда завезут?
— Не знаю. У нас сейчас один «уазик» на все объекты.
Не прошибешь, мрачно подумал Сладков. Ну, профурсетка.
— Хорошо,— сказал он.— Давайте я сам завезу материалы.
— Идите к прорабу, второй этаж, первая дверь.
Прораб, дерганый пожилой мужик, долго мусолил его наряды,
потом позвонил на склад.
— Боря, сейчас к тебе подойдет заказчик. Выдай ему, что по-
ложено!
Боря оказался раскормленным на убой боровом.
— А где пузырь? — тотчас спросил он.
— Ну, долбаная шарашка...— выдохнул Сладков.
— Ты не пыли, не пыли, ишь, пыль поднял,— сказал Боря.— Мо-
жет, я так шучу?
— Юмористы... Шутники...— Сладков зашарил глазами по скла-
ду, подбирая в руку что-нибудь потяжелыпе.
— Ну-ну-ну! — Боря задрал лапы, сдаваясь.— При нашей работе
без юмора пропадешь. Понял? — Он понизил голос.— Обахаэс жу-
чит... Сидим на пороховой бочке. Метут и метут.
Сладкова осенило.
— А Мара?
— Темный лес,— сказал Боря.— Больше не спрашивай. Давал
подписку.
— Ладно,— сказал Сладков.— Выкладывай, что мне полагается.
Полагалось столько, что Сладков засомневался, поместится ли
все это в такси-«универсале».
— В «коробе» поместится,— успокоил его Боря.— Не столько
помещали!
Часа два — уже и бюро закрылось, оно работало до половины
девятого — он ловил такси. Нужен был «универсал». Те, кого он ос-
танавливал, либо не видели выгоды в коротком перегоне, либо не
хотели пачкать багажник — мало ли, выплеснется какая-нибудь
дрянь, отмывай потом!.. «Сто процентов гарантии!» — орал Сладков.
«Иди ты»,— отвечали таксисты.
Наконец он уговорил одного хорька за пятерку.
Москва остывала от дневного зноя. На улицах поубавилось лю-
дей и транспорта, жизнь бурлила лишь возле ярко освещенных пить-
евых автоматов и киосков с мороженым, закрытых днем.
В подъезде — о радость! — светилось табло над лифтом. Сладков
нажал тотчас загоревшуюся кнопку вызова. Дверцы разъехались,
приглашая в полумрак кабины. Он перетаскал в нее весь свой груз,
вытер взопревшее лицо платком, повернулся к щитку управления.
Палец застыл в воздухе — с металлической пластины свисал черный
натек пластмассы. Спичек на полу не было, значит, кнопки жгли
зажигалкой.
28
Евгений Богданов. Группа риска
Разъяренный, он выскочил из кабины, огляделся, словно бы зло-
умышленники прятались здесь же, в парадном. Ухо уловило какой-то
шорох. Прислушался — на лестнице перешептывались. Сладков рва-
нул лестничную дверь. В нише оконного проема, прижавшись друг
к другу, притаилась парочка. Нехорошо улыбаясь, Сладков подошел
вплотную...
— ... поверишь? Сопляк и соплячка, лет, поди, по семнадцати,
вытаращились, как кролики на удава! Сгреб я их, девчонка пискну-
ла что-то типа «как вы смеете», сопляк вырывается, лягаться стал.
Выволок их на площадку, к лифту подтащил. Ваша работа? Кричу
и голоса своего не узнаю! Сопляк вырвался, но сперва я его рожей
в щиток на всякий случай, для профилактики. А пинка уж потом,
после дал. И что характерно, майка на нем черная и на спине дыры
прорезаны, аккуратно так прорезаны, представляешь? А у этой, у
пискоструйки, волосы на затылке уступами выстрижены, так нас
мать в детстве стригла, ножницами, без машинки, а у этой, считай,
парикмахер трудился полдня, потел. И смех, и грех, гадство. Шурик
ее весь дрожит, с носу капает, не надо было его рожей-то, ох не на-
до! И так на душе противно, так муторно... Чебурашки, спрашиваю,
кто вас делал, я б еще заказал! Как два звереныша, честное слово,
вот-вот разрыдаются, а марку держат. Сел я напротив на ступеньки,
сигареты вытащил, курите, говорю, панки драные! И ты не поверишь,
Макс, хоть ты и литератор, и инженер человеческих душ, отверну-
лись, как не ви/'ят что им пачку протягивают, «Мальборо» предлага-
ют. А ведь курят же, курят. Гордые... Или от мандража?.. Не бил
я их, не бил, а унизил, по-страшному унизил, Макс. Если бы меня
так в их возрасте, я бы зубами грыз, пускай убили бы, но не про-
стил бы, нет, дрался бы до последнего! А эти...
— Сложные они, эти,— сказал Макс, взбивая локтем подушку.
— Н-не понимаю...— Сладков скрипнул зубами. Сознание воз-
вращалось к нему, продираясь сквозь остатки хмеля, как через тугие
эластичные ленты, выдавало помалу подробности прошедшей ночи:
водку, купленную у таксиста еще засветло, какие-то подворотни,
злое шипение Тамары, когда заявился на Полежаевскую в лом пья-
ный, ее пощечину, уход, нет, рывок из квартиры, езда на поливаль-
ной машине и это пробуждение в вытрезвителе.
— Слушай,— сообразил он наконец,— а ты тут откуда взялся?
— Привезли,— безучастно ответил Макс.— Из сосисочной. А
тебя?
— Не помню...— Сладков покачал головой и охнул. Голова раз-
ламывалась.
— Болит орех-то? — спросил Макс.— Почему ты пьешь, Юра?
— А ты?
— Я?.. Я живу жизнью своего поколения. Лучших его предста-
вителей.
— Это кто ж такие?
— Те, кто родился перед войной. Кого она обожгла.
— Война кончилась в сорок пятом. Не надо Муму клепать.
— Не скажи! Во-первых, война не кончилась. Она кончится, ког-
да умрет последний человек, который ее помнит. А во-вторых... Нам,
малолеткам, которые под стол пешком ходили, было трудней, чем
взрослым. Потому что малолетки...
— Я тоже ясельным пенсию получал.
— Ты случай исключительный. Так же как исключительна ава-
рия на фабрике у твоего отца.
— На заводе.
— На заводе, на фабрике ли, авария все-таки, согласись, не пра-
вило, а исключение. И пенсию тебе платили до совершеннолетия. Так?
— Допустим.
Евгений Богданов. Группа риска
29
— А мне ее платили до шестнадцати лет! Потому что мы пошли
работать в шестнадцать. Многие и того раньше. Я уж не говорю о
деревенских ребятах, которые в одиннадцать-двенадцать лет вкалы-
вали, как взрослые мужики.
— Вам досталось, это конечно! — сказал Сладков.— Но и нам не
слаще! Нам, промежуточным. Как вы жили, как наши отцы жили,
нам это со школьной скамьи известно. Про счастье трудных дорог
мы из ваших лозунгов, из ваших книг, из вашего кино знаем! А у
человека только одна жизнь, мы это просекли, вовремя просекли!
И последний хрен без соли, как вы в молодости, нетушки, не захо-
тели! Вас учили только работать, а мы научились работать и зараба-
тывать. Вы привыкли все брать на веру, как попки! Вам внушали, в
жизни всегда есть место подвигу, и вы гуртом бежали на это место.
А я, я работяга, знаю, никаких мест подвигу в нормальной жизни
быть не должно! Война, стихийное бедствие там, да! И то войну мож-
но предотвратить, а стихийное бедствие предупредить хотя бы, поза-
ботиться заранее о последствиях! — Он почувствовал, как его за-
хлестывает холодная, отрезвляющая волна гнева.— Папа Саня, друг
моего отца, рассказывал: если бы заводом руководили не безмозглые
выдвиженцы с чистой анкетой, а специалисты, аварии той не было
бы! У них как там дело вышло? Один цех гнал триста процентов пла-
на; начальник, секретарь бюро, профком-завком в героях ходили, ор-
дена себе гаечным ключом привинчивали; а другой цех, смежный,
делал свои чистые сто, потому что по технологии не мог больше пе-
реработать, а она, продукция-то, горючеопасная! Затарили все скла-
ды, все галереи, все приемники-накопители. И кого потом судили как
вредителей? Дежурных электриков, стрелочников! Потому что корот-
кое замыкание, потому что на гупере изоляция пересохла!..
— Может, ты и прав, парень, даже наверняка прав,— сказал
Макс.— Но вот ты, хозяин своей жизни, уверенный в своей силе че-
ловек... почему ты пьешь?
— Да потому! — взорвался Сладков.— Потому что мне надо се-
годня выпить с кем-нибудь насчет паркета, завтра с кем-нибудь на-
счет линолеума, послезавтра насчет мягкой мебели!
— Интересная формула,— пробормотал Макс.— А с тем деятелем,
ну тогда, в писательском доме, ты насчет чего выпивал?
— С тем полканом? Насчет кооператива...
— Получилось?
— Я ж тебе все утро про ремонт толкую! Ты мне скажи, вот ты
литератор, как говорится, инженер человеческих душ...
— Какой я тебе инженер человеческих душ,— вяло отмахнулся
Макс.— Техник я, техник-смотритель, если угодно. Да и то бывший.
— Ну пускай так, но все же скажи: почему душа у меня болит?
— Потому что есть,— сказал Макс.
VH-5
— Эге! Театр теней! — воскликнул он, указывая на закрашенное
белилами, зарешеченное окно.
По ту сторону, во дворе, стоял дежурный сержант — силуэт его
четко вырисовывался на белом,— тот самый, что водил утром оправ-
ляться. Полагая, что его не видно, сержант глотал нечто из горлыш-
ка, запрокинув голову с чудом удерживаемой на ней фуражкой.
— Пиво хлещет, зараза,— с завистью сказал сосед Сладкова, тот,
что стонал справа.— Где только взял в такую рань!
— У них все есть! — меланхолически заметил другой, с разби-
тыми губами, тот, что стонал через койку.
— Очухался? — спросил его первый.— Бог мой, какой же ты зе-
леный, Кеша!
30
Евгений Богданов. Группа риска
— Ерунда,— бодрясь, отвечал тот.— Зеленый—это хорошо, это
признак здоровья. Хлорофиллу много.
— Давай, Иннокентий, все ж разберемся... Значит, ты утвержда-
ешь, что Плисецкая выше Улановой? Обоснуй!
Кеша потрогал губы, сплюнул кровью между койками и загоря-
чился:
— Да потому, что Плисецкая — универсальная балерина! Чудак
ты, Валер, честное слово! Она что угодно может станцевать! Даже
тебя!
Оппонент набычился:
— Меня? А почему не тебя?
— Меня — ей два пальца замочить! А тебя сложно, вон какое у
тебя брюхо! Но и такого она может передать пластически! Я убеди-
белен?
— Убедибелен,— согласился нехотя оппонент.— Меня станцевать
практически невозможно.
Как выяснилось при оформлении штрафа, оба искусствоведа ока-
зались мясниками из центрального гастронома,
Дежурный капитан спросил: «Вы действительно мясники или,
как в том анекдоте, страдаете манией величия?» — «Мы рубщики мя-
са»,— отвечали балетоманы с тихим достоинством.
Сержант, только что находившийся за окном, возник в дверях.
— Ну что, алики? Оклемались? Щас будем строиться!
— Закурить дай! — послышались голоса.
— Спокуха,— сказал сержант.— Закурить дам. Но не сразу и
не всем. Попрошу внимания!
Он вышел на середину прохода, звучно рыгнул.
Макс опять лег, подтянул простыню. Отгоняя неприятные мысли,
пробормотал:
— А, все фигня... Генерал меня выручит. За тебя попросить,
Юрий?
— Не надо,— сказал Сладков.— Я не бедный.
— Как знаешь...
— Внимание! — приказал сержант.— Столяра есть?
— Есть...— слабо отозвался кто-то.
— Выходи! Слесаря-сантехники?
— Есть! — послышался гул голосов.
— Ого! — сказал сержант.— Сколько вас! Выходи! Электрогазо-
сварщики?
Наступила тишина.
Макс с заинтересованной улыбкой уставился на Сладкова.
— Я повторяю: сварщики есть?
— Ну я...— сказал Сладков.
— Так чего ж ты молчишь? Ну, деловой!
— Что надо-то? — спросил Сладков.
— Что надо, покупатель скажет! — Бойкий, румяный, со сбитой
на затылок фуражкой по морскому обычаю, этот юный покоритель
Москвы буквально купался в неизмеримости своей власти над уны-
лыми аборигенами.— Давай на выход!
— Литераторы не нужны? — спросил Макс с жалкой усмешкой.
— Литераторы...— Морской волк поскреб во лбу. Поискав что-
нибудь заковыристое для ответа, ничего заковыристого не нашел и,
сердясь на этого алика за то, что не нашел ему ничего заковыристо-
го, отрезал:— Не нужны! Крановщики есть?
Заглянув в список, он выкрикнул еще электриков и маляров.
— Юра, постой! — сказал вдруг Макс.— Отчего у вас детей нет?
— А что? — удивился его вопросу Сладков.
— Не хотите или не получается?
— Не твое дело.
— Если что, знай, что существует такая контора: ГУНО.
Евгений Богданов. Группа риска
Я
— Какое еще гуно?
— Управление народного образования. Главк. Там можно полу-
чить бумагу в детский дом. На усыновление или удочерение.
— Сами с усами,— сказал Сладков, надевая казенные тапочки.
— Знаешь, я в Швеции, кажется, видел плакат на детском прию-
те: «Вглядитесь в них, может быть, это ваши дети?»
— Иди ты, знаешь, куда...
— Алики! — блажил сержант.— В гардероб за шмотками! И
ждать указаний!
— Значит, так, граждане алкоголики,— говорил, расхаживая пе-
ред строем, старший лейтенант Хромов.— Все вы подлежите суровому
наказанию! Но мы даем вам шанс. Сейчас вы очень весьма дружно-
весело отправитесь в наше отделение и слегка поработаете на ремон-
те здания. Оправдательные повестки будут вам выписаны. Но за ус-
луги вытрезвителя заплатить придется — хозрасчет! Вопросы есть?
— Какие вопросы! — раздался восхищенный хор.— Только на ра-
боту не сообщай!
— Сто процентов! — заверил Хромов.
Сладков, стоя правофланговым, рылся в безнадежно пустых кар-
манах.
— Ну,— спросил у него Хромов,— проспался, друг ситный?
Сладков не ответил.
— Я тебя предупреждал: в Товарищеский переулок чтоб ни но-
гой! Предупреждал?
— Я что, был там?!
— Представь себе! Правда, в очень весьма разобранном виде.
В фургон тебя по частям складывали.
— Ну, дела...
— Дела как сажа бела,— осуждающе сказал Хромов.— Кстати,
я выяснил насчет твоей девушки из того дома...
Сладков напрягся.
— ...связалась с хорошей компанией. В конечном итоге — статья
двести двадцать четыре, незаконное изготовление наркотических ве-
ществ. А где она теперь, могу дать адресок!
— Дела-а...— сказал Сладков.
— Эк тебя скосоротило,— неодобрительно заметил Хромов.— Да
ты не казнись! Не стоит она того, чтоб казниться.— О том, что у этой
наркоманки был ребенок и она оставила его в роддоме, он не сказал,
сработало профессиональное правило не говорить лишнего.— Ты о се-
бе задумайся! По самому краю ходишь.
— Ты сказал, попала в компанию...
— Другие ж не попадают? И прекрасно обходятся без наркоти-
ков! Все зависит от личности человека.
Наверно, ты прав, оглушенно думал Сладков, затягиваясь сигаре-
той. Все зависит от самого себя. Раз покатилась по наклонной плос-
кости, значит, всегда была с моральным изъяном, просто он ее в свое
время не раскусил. Думать так было спокойнее и удобнее, чем думать
и предполагать, что Наташка попала в беду не без его подачи, ведь
фактически он ее бросил на произвол судьбы, а дальше все по извест-
ной схеме...
— Ну дела...— в третий раз проговорил он.
Хромов пошутил:
— Дела в прокуратуре. А у нас работа. Придется тебе, голубчик,
поработать по специальности!
— Соловьи в клетках не поют.
— Ишь ты,— усмехнулся Хромов.— Ладно, поработаешь в брига-
де озеленения.
— Вот это по мне.
— Тогда поехали!
Вся Москва ремонтируется, размышлял Сладков, трясясь на сталь-
32
Евгений Богданов. Группа риска
ном сиденье «воронка». Просто СПИД какой-то, обветшала в мое от-
сутствие. Дорогая моя столица, золотая моя Москва...
Во дворе РОВД разворачивался наступательный фронт работ:
монтажники свинчивали металлические леса, взревывал экскаватор,
обнажая каналы инженерных сетей, с бортовой машины сгружали
гипсовые панели, бидоны, козлы, мешки с цементом и алебастром —
нечто в меньшем объеме Сладков привез накануне на Аптечную
улицу.
Хромов отобрал четверых, включая Сладкова, «озеленителей».
— Приходится выкручиваться,— словно оправдываясь, говорил он
по дороге к прикопу с саженцами.— Ремонтироваться-то надо? А у
нас ни базы, ни фондов, ни людей!
— Кто же в августе деревья садит? — сказал Сладков.
— Плановое благоустройство, ничего не попишешь! Третьего дня
еще саженцы завезли! Если сейчас не высадить, засохнут.
— Они так и так засохнут.
— Как знать! Вдруг что-нибудь приживется. Ну ты как, Юрий
Михалыч? Может, все же по специальности?
— Сказал же: нет,— ответил Сладков и замер с открытым ртом.
С милицейского крыльца спускалась процессия: понурый, с заведен-
ными за спину руками Волька Поляков, за ним двое милиционеров,
чуть позади — Алиса за руку с Мишкой и собачонкой на поводке.
Конвоиры подтолкнули Вольку к казенному зарешеченному фурго-
ну, Алиса с Мишкой и собачонкой повернули к оранжевым «Жигу-
лям»; почти одновременно в машинах распахнулись дверцы. Волька
вдруг рванул к «Жигулям» — всклокоченный, рваная грязная рубаш-
ка выбилась из-под брюк. Милиционеры, мгновенно догнав его, вы-
вернули руки, поволокли назад.
— Папа! — пронзительно закричал Мишка.— Я хочу с тобой!
Сладков кинулся было на этот крик — Хромов прыгнул ему на
спину, железным обручем сцепил руки.
— Пусти...— прохрипел Сладков.
— Стоять...— негромко, с яростью сказал Хромов.
Машины на скорости ушли в разные стороны.
— Ты чего это? — Хромов разжал объятия. — Какая муха тебя
укусила?
— Что это было?! — тяжело дыша, спросил Сладков.
— А тебе что за дело? Может, знакомого увидал?
— Друга я увидал! Понял?
— Так-так-так,— заинтересованно сказал Хромов.— Не ты ли не-
известный участник киднэпинга?
— Чего?
— Похищения ребенка! Вот чего! Владелец «Москвича» показы-
вал, что был еще неизвестный со шрамом на голове.
— Ну я, — сказал Сладков.— А ребенок — родной сын похити-
теля!
— Это мы знаем!
— Так почему ж его...
— ...под конвоем, как преступника? А он и есть преступник. За-
держали его с мальчиком на Лосинке, в электропоезде. Все обошлось
бы, но этот тип сорвал погон с патрульного офицера.
— Что ему будет? — не глядя на милиционера, чтобы не выдать
ненависти, спросил Сладков.
— Это уж как суд решит. От трех до пяти
— А мальчик?
— Что мальчик?
— Что будет с мальчиком?
— Мальчик будет жить при матери.
— Да где эти чертовы лопаты? — заорал Сладков.
...Тамара приехала на такси.
1 ДН № 7 ЭО
Евгений Лсгданов. Группа риска
33
— Эй,— крикнула она Сладкову.— Дом ты уже построил, сына
родил, а теперь высаживаешь дерево?
— Ошибаешься,— желчно сказал Сладков.— Книгу пишу. Вот
этот ломик у строителей называется «карандаш».
— Болван,— сказала Тамара.— Где твоя стража-то?
Хромов, придерживая планшет, уже бежал к ним с другого конца
двора.
— Добрый день, товарищ старший лейтенант,— обратилась к не-
му Тамара.— Отпустите этого дурака, пожалуйста!
— Ав чем, собственно, дело, гражданочка? — строго спрос ал
Хромов.
— Тесть у него умер,— сказала она, протягивая телеграмму.
— Заверенная, — отметил Хромов и вздохнул сочувственно. —
Ладно, под мою ответственность. Вернетесь, поговорим.
— О чем? — тупо спросил Сладков.
— О киднэпинге.
VIII
vin-i
В том июльском еще троллейбусе, управляемом молоденькой во-
дительницей Малышевой Н. М., о чем извещал именной вкладки п,
внимание Дагмары, как и водительницы, привлек поджарый молодой
человек, почти юноша, сын известного дамского парикмахера (по-
пасть к которому было чрезвычайно сложно и услуги которого стои-
ли чрезвычайно дорого). Молодой человек спрыгнул на остановке
Марксистская и помчался по наземному переходу. Дагмара и Малы-
шева Н. М. обратили внимание, главным образом, на его прическу:
длинные светлые волосы, перехваченные красной лентой. Обе прово-
дили его одинаково отчужденным взглядом. И та и другая имели
веские основания на такой взгляд. Реакция Дагмары объяснялась
опытом общения с подобными мальчиками. Капризные, избалованные
женщинами, эти особи мужского пола ничего, кроме неприятностей
и расходов, не приносили. Отчуждение, даже ненависть водительни-
цы — Нинки-Малой, как звали ее в общаге и на работе — были конк-
ретны и адресованы именно этому холеному волосатику. Звали его
Костик. Год или больше тому назад Нинка познакомилась с ним в
кафе «Метелица», в метле, где Костик царским жестом оплатил их
с Наташкой Рыбиной стол: две порции мороженого и два бокала
«Алиготе». Тем же царским жестом метнул на стол пачку американ-
ских сигарет и электронную зажигалку: угощайтесь! Нинка не кури-
ла вообще, а Наташка курила (притом по-черному, сигарету от сига-
реты прикуривала), и американская пачка вскоре опустела. Костик
предложил поехать в Теплый Стан, к одному приятелю, у которого
всегда найдется, чем промочить гланды и чего натолкать в уши, то
есть японская, мол аппаратура. Нинка знала, что последует за уго-
щением, но знала и себя, знала, что сумеет постоять за себя и за под-
ругу, и согласилась. Наташке, уже прибалдевшей, было все равно.
Приехали в Теплый Стан, долго кружили вокруг стандартных домов,
таксист начал дергаться, наконец нашли нужный корпус и таксист
заткнулся, а когда Костик бросил ему червонец, хотя на счетчике
было шесть рублей, вообще стал лучшим другом. Приятель Костика
встретил их в купальном халате, под которым, как после выяснилось,
не бы’.о ничего, сразу, это, с понтом, начал давить на психику: у ме-
ня редкие-де иконы, у меня редкие книги, у меня редкие записи...
Под-донок.
Я*ему, Лёсику этому, Лёсиком его звать, я ему тоже с понтом: не
лапай! что тебе, для полного счастья редких зубов не хватат?.. Он на
Костика: ты кого привез? Они ж дикие, они ж с дерева только что
3 «Дружба народов» Xs 7
34
Евгений Богданов. Группа риска
слезли! И меня передразнивает: хвата-ат! А я что, виноватая? У нас в
Вятке сроду так говорят: хватат. Акцент такой. Славно, говорю, ты нас
парафинишь, Лёсик-Пёсик! Он говорит: ну вощще... Слава богу, отстал,
Наташку клеит. Та губы распустила, лыбится как блаженная, да она
и была блаженная. Ну, сели, булькнули. Она в ванную, я за ней. До-
стает из сумочки «колеса», хочет глотать, чтоб шибче забрало, токсич-
на несчастная. Я отняла., в раковину спустила. Если уж, говорю, на-
драться охота, дак лучше пей, у них пойла хватат! Опять, значит,
сели. Музыка вправду забойная, самый отпад, чую, повело, кайф сло-
вила. Курим, пожрать у них ни фига нету, одне конфеточки. Лёсик
этот травки предлагает. Мне хрен по деревне, давай, говорю. Думала,
может, петрушка какая, укроп там, фуе-мое, А он папироски предло-
жил. Два раза курнула, не пошло, лихотит, и все. А Наташка моя смо-
лит. После уж призналась, не впервой, дескать (через то и попухла
нонче). Ну опять чё-то выпили, гадость какую-то. Заторчали. Потом
ширяться стали, эфедроном; мне тоже, идиотке, захотелось попробо-
вать. Попробовала и вырубилась. Шары продираю, чё-то дышать тяж-
ко. А он уж на мне, этот Лёсик-то. Слезай, говорю, приехали. Пхнула
его, так и загремел на пол. Костик напротив в креселке сидит, гого-
чет. Чё-то, говорит, низко летишь, Лёсик, никак к дождю? И, главное,
гады, хоть бы свет вырубили! Лёсику летать не поглянись, с кулака-
ми на меня. Я ему пару плюх вмазала — закемарил. Наташке гово-
рю, мотаем отсюда, она как тряпошная, пережрала. А тут Костик
этот. Ну ё-моё, вот пожалела, что самбой не занималась. Враз подмял,
руки вывернул и подушку на морду, чтоб не кусалась и не орала...
Сделал меня, скотобаза. А кого винить? Сама виноватая... Думала,
отобьюсь, фиг тебе, Нин-Михална. Вперед наука. Ну, после уж, когда
наигрался, я ему, волку, мерси сказала. Спасибо за науку, говорю.
Славно-о выучил, мерси и данке. Наташку в туалете нашла, в обним-
ку с унитазом сидела. Кой-как ее оклемала. Ну, ушли по-тихому, без
скандала. Вышли на улицу, там скверик. Сели на скамейку, Наташка
в слезы. Часа два, поди, проревела. Тогда я и узнала про нее все.
Все мне выложила. Встречалась она с мужиком одним, годов под
тридцать. В общем, одиннадцать лет разницы. Настоящий был. Не
жадный, но и деньгами не сорил. Горбом зарабатывал, знал им цену.
Газоэлектросварщик пятого ли, шестого ли разряда. Ну, встречались,
в кино водил, на «ракете» по Москве-реке катались. В парке Горького
развлекались. Она его к себе водить стала по вторникам. По вторни-
кам у ней соседка в бане ошивалась, ну и часа четыре у них в распо-
ряжении было. Довторничались до задержки. Она уж губы раската-
ла, взамуж за него собралась. Давай, говорит, Юра, поженимся? А он:
дак я женатый уже, Натуля, и разница у нас с тобой в возрасте.
Вторничать, дак разницы не замечал! Все они одинакие. То есть оди-
наковые, если правильно. Тут бы ей и сказать, что затяжелела. А она
ему; значит, не судьба, извини за неуместную шутку. Не сказала
про беременность-то. Гордая, а на чистку не насмелилась. А Юрий
этот как в воду канул. Сколько она вкруг его дома выходила, все на-
деялась повидать, рассказать!.. Одумалась, да поздно, эшелон ушел.
Ну, время подперло, взяла декрет. Аккуратно, говорит, носила, на
шестом месяце пуза не видать было, ну это кто не знал дак. Соседка,
конечно, скумекала... А она и с квартиры съехала, у какой-то подруги
в Загорянке жила. Она в Загорянке, а подруга той порой в Москве,
в ее комнате. Как засудорожило, ну это, схватки, значит, она в элект-
ричку и в Москву. С Ярославского вокзала «скорая» увезла. Разроди-
лась. Мальчиком. И отказалась. Кормить принесли, она и не смотрит
и грудь не дает. Примета такая: дашь грудь, после от тоски иссох-
нешь. Ну, стремили ее там, конечно. Роженицы чуть не пришили
ночью. Я тоже, как она про это открылась, убить готова была. Свое ж
родное дитя, как так можно?! У ней и родители есть, отец военный,
прапорщик, на Дальнем Востоке служит, мать кобыла здоровая, отро-
Евгений Богданов. Группа рн^ка 35
дясь не рабливала. Комната в Москве, живи не хочу, не то что у ме-
ня общага. Все угодья ей. И ведь пособие дают одиьечкам-то. В об-
щем, она от робеночка отказалась, а счастье — от нее. Какая зарпла-
та у машинистки? В нашем парке бумажки перепечатывала. На вы-
пивку не хватат, по таблеткам шарила. В «Метле» этой тусовалась.
И меня вот подставила. Ну я дело другое, я раз попробовала, мне хва-
тат. На всю жизнь закаялась, выучил Костик, мерси на боку. Э-эх,
щас бы на красный! Прижулькнуть гада троллейбусом, размазать крас-
ной повидлой!.. Людей только жалко, невинные пострадают. Да и
сидеть за такое говно... Нет, ни давить тебя, ни ментам закладать я
не стану, сам загнешься, наркоманы на этом свете не задерживаются!..
Ну а тогда мы с Натой стали только на работе видеться, у меня по-
сменка, а у ней с дезяти до шести. Уж когда до суда дошло, я ее
поддержала маленько, жила у ней, дозорила, чтоб руки на себя сду-
ру не наложила. Соседку, клюку старую, окоротила разок, пришлось.
Такая бабка подлая, всю дорогу под шкуру лезла. Ну, правда, как я
ей уценку заделе ха, стал^ тихая, задумчивая такая стала... Таким об-
разом, по существу заданных мне вопросов я, Малышева Нина Ми-
хайловна, 1966 года рождения, уроженка города Мураши Кировской
области, гражданка СССР, беспартийная, образование 8 классов, про-
живающая по адресу: Москва, Гурьяновская, 28, несудимая, имею
показать следующее: «В конце 1986 года некий Лёсик, он же Тимофе-
ев А. А., узнал от разных знакомых, в том числе от осужденного в
настоящее время Кадырова Ю. С., о возможностях изготовления нар-
котического вещества «эфедрон», о чем и рассказал в моем присут-
ствии на своей квартире, где я находилась с гр-кой Рыбиной Натальей
Владимировной и неизвестным молодым человеком по имени I остик
или Костиг, что, возможно, является кличкой последнего. По словам
Тимофеева А. А., в этот период он и неизвестный Костик научили :ь
сами изготовлять наркотическое вещество «эфедрон» и приобщились
к его регулярному потреблению. Примерно с декабря месяца они
систематически занимались незаконным изготовлением наркотическо-
го вещества «эфедрон» и потребляли для внутривенных инъекций по
мал 1987 года. 30 мая Тимофеев А. А. в моем присутствии похвалял-
ся, что совместно с неизвестным Костиком и другими лицами, группа-
ми и поодиночке, а также групп 1ми в различном сочетании с целью
похищения государственного имущества проникал в помещения меди-
цинских кабинетов в госучреждениях, как то: школы, поли клиники,
детские сады и ясли, совершал кражи эфедрина (используемого при
изготовлении наркотического вещества «эфедрон»), а также спирта,
шприцов, инъекционных игл и рецептурных бланков. При проникно-
вении с целью краж в помещения государственных учреждений Ти-
мофеев и его сообщники разбивали стекла окон, взламывали замки,
повреждали другое государственное имущество. Наряду с похищени-
ем государственнс i собственности Тимофеев дважды совершал кражу
наркотического вещества «кокаин», ампулы которого он предъявлял
для рассмотрения мне. гражданке Рыбиной Н. В. и неизвестному
гражданину Костигу (или Костику). Со слов Рыбиной мне известно
также, что Тимофеев с целью приобретения эфедрина систематически
совершал подделки рецептурных бланков и по поддельным рецептам
приобретал его в различных аптеках города, также принуждая к зтим
противозаконным дей 'твиям Рыбину и других лиц. По месту своего
проживания в Теплом Стане фактически содержал притон для сов-
местного потребления наркотического вещества?..»
VIII-2
Кроме родни на похороны Николая Ивановича пришли и бывшие
соседи, жильцы достопамятного барака, напарники но игре в лото и
«шестьдесят шесть». Сетовали на свои постылые изолированные квар-
3*
36
Евгений Богданов. Группа риска
тиры, на соседей по подъездам и этажам (дэ нихто никого нэ ведае,
тай нэ хоче знаты), ностальгически вспоминали двор с летними кух-
нями и общим самодельным столом, за которым по теплу справлялись
все дни рождения и все праздники, вспоминали телевизор, купленный
вскладчину и установленный в самой большой комнате, у Коваленок.
Все коммунальные дрязги и даже драки, все унизительные для чело-
века неудобства барачного житья будто стерлись в памяти или пред-
ставлялись теперь смешными недоразумениями и курьезами. Помни-
лось лишь хорошее.
Похоронили Николая Ивановича на молодом кладбище на Лес-
ном массиве, в сухую песчаную землю, и место выпало ему вольное,
у трех сосен. И то, что земля пригожа, и место этакое удачное, и
день-то выдался ясный, безоблачный, все это будто примирило соб-
равшихся с его смертью; светлая, покойная печаль лежала на их ли-
цах.
Больше всех суетилась и, казалось, горше всех переживает смерть
отца Зинаида. Из летней одежды черного цвета у нее нашлись только
гольфы, которые она и надела под босоножки. Голову пришлось по-
вязать зимним, черной шерсти шарфом. Было ей жарко в нем, и пла-
ток, который она не выпускала из кулака, был мокрым не столько от
слез, сколько от пота. Причина ее нервозности открылась Сладкову
позже, когда проводили гостей и мыли посуду. А пока что он, по-
давленный еще и собственными переживаниями, смолил сигарету за
сигаретой.
— Держись, Юрко, ты мужественный человек,— утешал его
представитель с работы тестя. Вероятно, представитель имел в виду
его шрам за ухом.
За поминальным столом, выстроенным через зало и коридор,
представитель хотел сказать речь, но сбивался на каждом слове, по-
скольку хотел говорить и по-русски и по-украински; Николая Ивано-
вича к тому же он почти не знал, пришел на стройку, когда тот уже
оформлял пенсию. Не знал он и семью покойного и поначалу принял
Сладкова за сына Николая Ивановича. Дюже мешала и выпитая го-
рилка с перцем.
— Ни, я не плакал, колы...— начинал он и умолкал.— И тоди я
не плакал, колы... И я не плачу зараз, колы...
— Ну хватит про колы и жерди,— сказала ему Тамара.— Давай-
те, дорогие, помянем батю. Пусть земля ему будет пухом.
Посуду мыли Тамара и Зинаида; теща, за весь день не проронив-
шая ни слезинки, ни словечка, растрепанная, замкнувшаяся, сидела у
окна, сучила невидимую пряжу в узловатых пальцах. Ненадолго она
пришла в себя, когда Зинаида заговорила об оставленном отцом на-
следстве. Оказывается, Николай Иванович, чуя близкий конец, снял
с книжки все свои сбережения — тысячу восемьсот рублей,— строго-
настрого наказал вручить их Юрию. То же он указал и в своем заве-
щании: всю наличность в сумме одна тысяча восемьсот рублей заве-
щаю зятю. Старик поступил так, чтоб оберечь зятя от налогов и воло-
киты при вступлении в права наследования.
— Це тоби, Юрочка,— сказала теща и вынула из-за пазухи пач-
ку купюр разного достоинства, перехваченную резинкой.
Сладков отказался наотрез. Тамара покосилась на него с недоу-
мением, но перечить при всех не стала. Зинаида опять расплакалась,
зло взглядывала покрасневшими глазами на зятя, на сестру, на мать.
И, когда Сладков сказал, что деньги эти пусть заберет она (хотя бы
и в качестве приданого), с рыданием выбежала из кухни.
— Возьми, сынок,— сказала теща.— То Мыколина воля. Грех ве-
ликий отказываться.
— Ладно, мам,— вмешалась Тамара,— спрячь пока, там видно
будет.
Еггенгй Богданов. Группа риска
37
Старуха убрела деньги и опять нахохлилась на своем табурете.
Тамара, кончив мытье, увела ее в комнату, уложила в постель.
— Собирайся,— сказала она Юрию.— Поезд через три часа. По-
ка доберемся, пока то да се.
— A-а, уезжаете?! — Зинаида выбежала из своей комнаты, рас-
пласталась крестом на входной двери.— Не пущу!!!
— Что с тобой, Зин? — всполошился Юрий.— Что это с ней, Та-
мара?
— Он еще спрашивает! — Зинаида с сарказмом передразнила его
вопрсс.— Обобрал и целку из себя корчит! Нет уж, коли он вам ьсе
свои сбережения завещал, так и подругу его забирайте! Куда я с ней?
Она ж невменяемая!
— Невменяемая — это ты,— сказала Тамара и вкатила сестре за-
трещину.— Уйди с дороги!
Сладкова затрясло.
— Ну, Зин...— тихо проговорил он и впервые за тридцать пять
лет обнаружил, что сердце находится с левой стороны груди и чтэ
оно может запросто перемещаться в глотку.
Тамара всполошилась:
— Юрка, тебе плохо?
— Душно! — сказал он, смахнув со лба крупный холодный пот.
День был воскресный, и в автобусе и в метро было битком наро-
ду, и разговаривать было невозможно, и он рад был, что разговари-
вать невозможно.
Билеты им принесли на поезд «Бухарест — Москва», в СВ, других
мест не было вообще, да и эти какой-то родич доставал по блату. В
другой раз Сладков бы обрадовался, что купе на двоих, но сегодня
лучше было бы им в плацкартном — на людях, по крайней мере.
Сидели как сычи друг против друга, молчали, погруженные всяк
в свое. Монотонный перестук колес мало-помалу успокоил их, при-
глушил невеселые размышления. Когда проводник забрал билеты,
когда погас общий свет и загорелся синий ночник, Тамара стащила
с себя одежду и осталась в одном бикини: кондиционеры, как водит-
ся, не работали, окно не отворялось — поезд обслуживала бригада
родной Московской дороги.
Сладков вышел охладиться в тамбур и, вернувшись, тоже раздел-
ся до плавок.
— Хорошо бы уснуть и проснуться уже в Москве. А, Юр?
— Хорошо... А знаешь, отчего вымерли мамонты? — спросил он
через какое-то время.
— Ну там ледники эти...— ответила Тамара рассеянно.
— Нет, не только поэтому. Мамонт спрашивает у своей подру-
ги: «М-м?» А она ему в ответ: «М-м!» И хоботом покачала. Так и
вымерли.
— Тебе ж нельзя, сердце вон как прихватило давеча...
— Что сердце? Все там будем.
— Иди,— сказала Тамара.
Никогда еще близость между ними не была такой полной, та-
кой острой и неутолимой; удерживая стон, она сжимала зубами его
плечо, а он не ощущал боли. Что-то звериное, необузданное было в
этой вспышке взаимного физического влечения.
— Мы сошли с ума,— лепетала Тамара, вздрагивая всем телом.—
И еще это купе... как могильная яма... И грохот!..
Опомнились они глубокой ночью. Сладков поднял штору, обна-
жив окно, исчерканное огнями пролетающих фонарей, и опустил
снова.
— Попробуем немного поспать,— сказал он.
Заснуть, однако, не удалось. Лежали на своих постелях, негром-
ко переговаривались.
38 Енгеьий Богданов. Группа ригка
— Почти все предначертания полкана, помнишь, мы выполни-
ли,— говорил Сладков.— Дом построили... правда, в кредит на двад-
цать пять лет...
— Говори уж, на четверть века.
— ...дерево я посадил.
— И не одно, кажется!
— Теперь давай родим сына?
Тамара поспешно перебила его:
— Мы ж еще про одну задачу говорили, забыл? Купить маши-
ну или это...
— Книгу написать? Помню...
— И что ты выбрал?
— Что, что. Буду писать книгу! На машину у нас денег нет.
— Есть,— сказала Тамара.— Батя же тебе завещал.
— Ты взяла эти деньги?!
— Мать заставила.
— Приедем, сразу же отправь их Зинаиде!
— А машина?
— Какая, к чертям, машина за тысячу восемьсот?
— Пусть хоть какая. Конечно, не «мерседес». Но «Москвичок»
какой-нибудь можно же?
— Первой модели?
— Разбогатеем, купим «Жигули».
— Если призанять, можно, пожалуй, «четыреста восьмого»... в
комиссионке...
— Займем. Не все же такие моты, как мы с тобой. Иванихины,
например, или Русаковы. У них денежки ненадеванные в чулке ле-
жат.
Сладков хмыкнул:
— Все макароны у пигмеев похавали. Это ж надо, пять лет на
одной лапше! Мы моты, а они жмоты.
— Сам придумал?
— Сам.
— Молодец. Знаешь, можем загнать что-нибудь из аппаратуры.
Два магнитофона нам ни к чему.
— Два ни к чему. Отправим один Зинаиде.
— Утрется,— сказала Тамара.— Похоже, маму она к нам ска-
тапультирует. Помяни мое слово
— Все равно половину денег надо ей выслать,— нехотя уступил
Сладков.— А со временем и вторую половину. Учти, Том, я на пол-
ном серьезе тебе говорю!
— Ладно, поживем — увидим.
Поезд сбавил ход и остановился. Сладков встал посмотреть, что
за станция. Взялся за ручку двери и беззвучно захохотал.
— Гы чего там развеселился?— спросила Тамара.
— Дверь-то... Дверь-то была не заперта!
Тамара ойкну ла.
— Ты хоть представляешь, как мы рисковали?! — И торопливо
закуталась в простыню.
— Калуга!—раздался голос проводника.
VIII-3
Несколько дней Сладков занимался Волькой. Подыскивал ему
толкового адвоката; мотался по собесовским учреждениям: надо бы-
ло куда-то определять папу Саню в случае Волькиного осуждения.
По мнению юристов, Волька мог сесть надолго. Из-под стражи его
выпустили, отобрав подписку о невыезде, и теперь они с папой Са-
ней гудели напропалую. Юрий пытался их образумить:
— Завязывай] е, мужики!
Евгений Богданов. Группа риска
39
Папа Саня шутил мрачно:
— Как тут завяжешь, когда руки трясутся?
Волька, опухший, расхристанный, отводил глаза.
В конце концов Сладков отобрал у него всю наличность и запре-
тил соседям давать взаймы — на опохмелку сдадут «хрусталь»!
Суд назначили на одиннадцатое сентября,
И на одиннадцатое же Тамара без его ведома заказала машину
перевозить вещи. Время в квитанции было указано расплывчатое: от
семи до семнадцати. Судебное заседание должно было состояться в
десять.
— Ну откуда я знала! — разводила она руками. — И вообще ре-
ши, кто для тебя важней, семья или дружки-приятели!
Перенести суд оказалось легче, чем заказ в трансагентстве.
В ночь на одиннадцатое сентября Сладковы не сомкнули глаз,
упаковывали барахло. Комнатушка на Полежаевской была загромож-
дена мебелью в фабричных ящиках, узлами и коробками всех ка-
либров. В свое время список Тамары занял пять страниц. Теперь
Сладков видел его материальное воплощение. Прикинув мысленно,
сколько ему предстоит работы, чтобы свинтить мебель, навесить
шкафчики-полочки, светильники и карнизы (которые тоже нужно
сперва свинтить), начал тихо звереть и едва дождался утра, чтобы
умотать в кооператив. Там надо было прибраться и встретить Том-
ку с машиной.
В гулкой пустоте квартиры на Аптечной улице он выкурил сига-
рету, распахнул окна. Ремонт они так и не кончили, оставалась при-
хожая — ее решено было доделать после того, как въедут.
Начал Сладков с веника. Замел щепу, обрезки, строительную бу-
магу. Мусор увязывал в тюки обрывками электропровода и таскал
во двор, к мусорным бакам. Лифтом не пользовался, тошно было
глядеть на лифт.
К дому то и дело подъезжали машин„. с будущими жильцами.
Беспрестанно хлопала дверь в подъезде. Новоселы, одетые во что по-
плоше, выгружались с ведрами, банками, связками обойных рулонов,
сумками, из которых торчал хозяйственный инструмент. Вскоре со
всех этажей с, щипались уже всевозможные отделочные шумы:
треск казенных, срываемых напрочь обоев, стук шлямбуров и завы-
вание электродрелей.
На пятой ходке Сладков разрешил себе перекур. Но не усидел,
руки чесались снять в коридорчике нелепую антре :оль. Он оторвал
дверцы, явно предназначавшиеся для других антресолей, помельче,
затем сбил половину днища и ахнул: антресоль прикрывала здоро-
венную асбестоцементную трубу вентиляции. Труба соединяла ку-
хонную отдушину с вытяжным шкафом в противоположной стене
коридорчика. Такой подлянки от проектантов Юрий не ожидал, вот
же химики, мать вашу в душу! Было два варианта: либо восстано-
вить антресоль, либо вырубить, к шутам, трубу. Он выбрал ьарианх-
два. Тем же скарпелем, что оставил на память о себе электрик, и
небольшой кувалдой, захваченной в строительном вагончике в каче-
стве сувенира, накернил излом. Труба весила пуда два. Подсечь нуж-
но было так, чтобы принять на лету, не повредив паркет. Одному
этого не суметь, подумал он. Да черт с ним, с паркетом, клепка и
так ходит, как клавиши у пианино. В самый критический момент, од-
нако, когда труба с рыком подалась вниз, чьи-то руки подхватили
ее с другого конца.
— Что вы такое делаете?!—услышал он за плечом возмущен-
ный голос.
В следующее мгновение труба мягко легла на пол.
— Модернизирую!—сказал Сладков, повернувшись и сбивая с
ладоней пыль.
40
Евгений Богданов. Группа риска
Какой-то тип, в годах уже, в шляпе и спортивных, вытянутых на
коленках штанах, стоял перед ним с выражением крайнего негодо-
вания.
— Вы же вытяжку порушили!
— Поставлю электрическую!— подмигнул Сладков.— Плита
здесь тоже электрическая, чаду не так, как от газовой. Не угорим.
— Возможно, до некоторой степени вы и правы,— сказал не-
знакомец.— Но трубу придется восстановить! Грубое, самовольное
нарушение! ЖСК — это вам не частный дом, ясно? Восстанавливай-
те, исполнение проконтролируем.
— А вы вообще-то кто такой будете?
— Председатель ревизионной комиссии ЖСК. Горобец Влади-
слав Борисович.
— Вот так, да?— сказал Сладков.
— У нас вообще некоторые сомнения! Относительно правомоч-
ности вашего пребывания в кооперативе. Не совсем ясно, каким об-
разом вы к нам попали.
— Все сказали?
— Пока все.
— Тогда милости прошу вон.
— Хор-рошо...— откланялся Горобец с угрозой.
Сладков вынес трубу на лестничную площадку, наскоро убрал
прихожую. Полы в комнатах были уже отциклеваны и покрыты ла-
ком, и он решил застелить их, чтобы грузчики не затоптали, когда
будут вносить манатки.
Тамары все не было.
Он застелил полы, лег в кухонном углу под окном, подложив
под голову кулак, и часа на два провалился в сон. Вскочил в первом
уже часу — в квартире под ним навешивали карнизы. Этот мерный,
у самого уха долбеж и разбудил его.
Тамары с машиной все не было.
Разминая затекшие мышцы, он до пота приседал, отжимался, вы-
гоняя сонную вялость. Горячая вода не шла, видимо, перекрыл кто-
то, холодная обожгла, разогнала кровь. Через полчаса он был в пол-
ном порядке — Тамара не появлялась. Он уж и не знал, что подумать,
и подумал, что именно так начинаются у людей инфаркты.
Приехала она в восемь вечера, когда он собрался уже звонить.
Грузчики объясняли задержку тем, что поломались в дороге, полетел
кардан. Но Сладков видел по их масляным рожам, что ни черта у
них не ломалось, никакой кардан не летел, не голубь, чтобы летать,
попросту парни хорошо поработали на извозе на свой карман.
— Таскать всё, как рюмку с водкой,— приказал Сладков, и парни
не прекословили.
Тамару он оставил в квартире, а сам, натянув рубаху, спустился
вниз. Стоять надзирателем возле машины он не собирался, да и не смог
бы, разгружал и носил наравне с грузчиками. Потом, отпустив груз-
чиков, позвал Тамару на кухню — перевести дух. Закурили. Пепел
стряхивали в общепитовскую тарелку, забытую кем-то из маляров. Та-
мара тотчас пустилась в разглагольствования о стиле жизни. В частно-
сти, она хотела бы общаться с интересными, обеспеченными людьми,
умеющими извлекать радости из бытия. Она хотела бы видеть таких
людей у себя в гостиной и быть вхожа к ним. Теннисный корт, бас-
сейн, сауна — с одной стороны, и модные, престижные впечатления, то
есть театры, просмотры, вернисажи,— с другой. И ежегодные поездки
к морю в авторитетном обществе.
— Что-то я не слышу насчет круизов,— ядовито сказал Сладков.—
Хорошо бы раз в году пересечь экватор!
— Экватором я сыта,— ответила Тамара, не замечая его иро-
нии. — Ну? Как тебе такой стиль? По-моему, шикарно было бы заве-
сти какую-нибудь псину голубых кровей Что ты на это скажешь?
Евгений Богданов. Группа риска
41
— Выкинь из башки эту дурь и думай о том, что пора завести ре-
бенка!
Тамара, услышав его ответ, увяла — то ли плечи опустились, то ли
голос потух,— проговорила устало, безу частно, как о чем-то посто-
роннем, их не касающемся:
— Не будет у нас детей. Не будет, Юра...
— Н-не понял ? — опешил он.
— Я не могу. Понимаешь? У меня дисфункция.
— Ты была в консультации?!
— И не единожды. Как в Союз приехали, от гинекологов не вы-
лажу.
— А... а что это — дисфункция?
— Сорвала себе все на свете. Отрыгнулись лимитные годики.
— И никакой надежды?!
— Один шанс из сотни. При условии длительного лечения.
Даже через тропический его загар видно было, как схлынула
кровь с лица. Побелели глаза, побелели губы, окаймив белым провал
разъятого в немом крике рта.
— Э-то н-неправда... что ты сказала,— с трудом произнес он.
Тамара опустила голову.
— Неправда,— сказал он тверже.
Тамара заплакала.
— У нас будет ребенок, Тома,— сказал он вдруг.
— Не будет! Сказано тебе? Не будет!
— Том, у нас будет ребенок.
— Да не мучь ты меня!!! О-о, сил моих нет...
— Том, у нас будет сын.
— Что ты заладил, как идиот? Не будет у нас никого и никогда!
Забыл, сколько мне лет? А кто знает, сколько времени понадобится на
лечение!
— У нас будет сын, Тома,— сказал Сладков.
— Да что же это такое! — простонала она. Вскочив, она схватила
тарелку с окурками, швырнула в раковину.
Сладков молча собрал осколки, порезался, сунул порезанный па-
лец в рот.
Тамара посмотрела на него с жалостью.
— Сам еще как ребенок. Палец сосешь.
Сладков сплюнул кровь и сказал:
— У нас будет сын, Тома.
IX
IX-1
В ГУНО чету Сл< дковых адресовали к Додо. Девушка-секретарь,
заполнявшая бланк направления, уточнила у инспектрисы:
— Что будем писать, Анна Филипповна?
— Пишите четыре «дэ». Там и очередь на детей поменьше, и дом
один из лучших. Да, четыре «дэ»!
— Это шифр? — понизила голос Тамара.
Инспектриса объяснила:
— Это мы про себя, для краткости. Дошкольный Детский Дом
Додо.
— Тогда «дэ» получается целых пять,— подсчитала Тамара. — А
что значит До — До?
— Так зовут директора. Додо Чанталовна Таниа.
— Со словом «директор» этих «дэ» будет шесть,— сказал Слад-
ков. — Дошкольный Детский Дом Директора До-до.
— Это наш лучший дом,— сказала Анна Филипповна. — И лучший
директор. Пройдите в приемную и подождите там.
42
Евгений Богданов. Группа ри?ка
Следующей на прием была Нинка Малышева.
Накануне она получила письмо от Наташки Рыбиной с послед-
ним — в буквальном смысле — ее желанием. «Ниночка,— писала На-
ташка,— когда ты получишь это письмо, меня на свете уже не будет.
Жить больше не могу, не хочу и не имею морального права. Сама себе
вынесла приговор Когда отправлю это письмо, приведу в исполнение.
Здесь в бухте есть одно красивое (зачеркнуто) место. Там я и (зачерк-
нуто) подохну. Ниночка! Я очень тебя прошу, если сможешь, разыщи
моего мальчика, ему скоро исполнится пять лет, он родился в День
Конституции. Какое имя ему дали, я не знаю, спросишь у главврача
роддома, ее фамилия Антонова. Боже мой, какая я тварь! Ниночка,
когда найдешь моего сыночка, передай ему эту фотографию. Это все,
что я могу для него как мать. А отца его не ищи, Ниночка, не надо, у
него семья, не надо ломать жизнь (зачеркнуто) еще кому-то. Пусть уж
мой сыночек будет круглым сиротой, так ему будет проще жить. Ни-
ночка, подруженька моя, прощай навеки!»
Нинка пробыла у Анны Филипповны недолго. Красная, разъярен-
ная, выбежала из кабинета. Появившаяся за ней следом секретарша
проводила ее сочувственным взглядом, сказала что-то себе под нос.
— Что вы сказали? — не поняла Тамара.
— Да я так, про себя...— Секретарша подала направление, в ко-
торое Сладковы вцепились, как в выигрышный билет.— Тут, понимае-
те, такая история, такая история...
— История? — сказал Сладков, пряча направление в бумажник.—
Бывает!
И секретарша запнулась, остановила себя, не стала омрачать им
эту минуту чужой бедой.
— Счастливо вам! — вздохнула она.
— Спасибо,— поблагодарили Сладковы.
Нинку, плачущую, с размазанной по щекам тушью, они застали на
остановке. Юрий понял ее по-своему: бросила, стервь, ребенка, а те-
перь одумалась и приходила качать права. Тамара была того же мне-
ния.
— Что, опомнилась? — сказал он Нинке, зло, презрительно щуря
глаз.
— Чего тебе? — прорыдала та.
— Вспомнила, говорю, про материнский долг?
Глаза у Нинки мгновенно высохли.
— Па-ашел ты... Коз-зел!
Тамара двинулась на нее грудью.
— От козы слышим!
— Бляха-муха, времени у меня нету! Я б тебе... — Грязно выругав-
шись, Нинка вскочила в притормозившее возле них такси.
Времени у нее в самом деле было в обрез, опаздывала на смену.
И еще чернильница эта: справок не даем, покиньте помещенье! Конто-
ра Никанора... Ну, разыскала я на другой день роддом Наташкин, глав-
врачом там теперь мужик, третий год, ли чо ли. Результат — ноль на
выходе. Стою в предбаннике, реву как корова. Старушонка какая-то:
чего, дева, ревйшь? Уборщицей там работает. Привела к себе в закут,
чаю спроворила, выслушала, фотку Наташкину поглядела. И вдруг это
губы тюрючком: ить я помню эту девушку-то! Верно, мальчошку роди-
ла и титьку не давала, таких случаев у нас навалом, в моей практике,
говорит, два десятка. Помню, говорит, стыдить ее всем коллективом
ходили, а еще то запомнилось, что она вокурат на Октябрьскую разре-
шилась! Я ей: ты чё, бабка, окстись! На День Конституции! Она: на
Октябрьскую, и все тут! Я в сомненье вошла: может, Наташка спута-
ла, ведь ширялась и ханку эту хлестала, ну и сдвинулась в памяти,
правда что. Старушонка говорит: отказники от нас поступают в Дом
ребенка, а оттель уж по детдомам. Сходи в Дом ребенка-то, поспро-
шай у баб тамошних, может, чего и присоветуют, а только воля упо-
Евгений Богданов. Группа риска
43
койницы — святое дело. Перекрестила-благо словила, я и подалась.
И надо же, какая невезуха — каблук сломала! Пришкандыбала в Дом
ребенка, номер его в родилке еще сказали, их в Москве — пальцев
сосчитать не хватит; да, прихромала и прям к заведующей; не уйду,
покуда не скажете, куда мальчошку отправили! На принцип пошла.
Заведующая не чета крысе из управления, душевная такая тетка, до-
стала гроссбухи. Стали искать Рыбина, рождения восемьдесят второ-
го года, седьмого октября или седьмого ноября. Нету такого, хоть вой!
Не зря каблук-то сломался!.. Од,но точняком выяснила: отказники
отсюда, как им три года сравняется, переходят по адресу «Четыре Д»,
так у них этот детдом закодирован. Взяла я адрес и в парк, в самую
притруть на смену хтриехала. Гоняю машину по маршруту, а в голове
мозжит: как же такое может быть, чтобы ребенок пропал безо вся-
ких следов? Не иголка же! Нет, думаю себе, тут какое-то недоразу-
менье! Ведь могли его на другую фамилию записать? Могли свободно!
Регистраторша тоже могла дату рождения переврать! Чего-чего, а это
у нас умеют! Да и Наташка могла фамилию сказать того хахаля свое-
го, Юрия. Дескать, запишите на отца-подлеца. А потом запамятовала.
Теперь то уж не узнаешь...
В детский дом Нинка-Малая наладилась в первый же выходной.
— Что у вас? — сухо спросила Додо Чангаловна, когда Нинка с
заготовленным заранее выражением агрессии на лице появилась на ее
пороге.
— А щас скажу! — Нинка полезла в сумочку и обомлела: гомонка
с письмом Наташки и фотографией в сумочке не было. — Извините,
пожалуйста,— - пробормотала она.
— Да что слу чилось-то? — крикнула вдогонку Додо.
Нинка, не отвечая, поплелась прочь.
По дороге в общежитие она отчаянно надеялась, что оставил~
гомонок в тумбочке, хотя внутренний голос подсказывал, что там
его быть не может, что, когда утром доставала из сумочки косме-
тичку, гомонок еще лежал в соседнем отделении, пальш i помнила
прикосновение к плотному его боку через саржевую перегородку...
Хромов наотрез отказался принять у нее заявление о пропаже,
показавшейся ему смехотворной: подумаешь, гомонок!
— Гуляй, товарищ Нина Малышева,— сказал он и подмигнул.
И тотчас ее ногти едва не впились в его розовую круглую физио-
номию.
— Ах же ты... Аглямов!! I — взревел он.
Прибежал сержант, вдвоем они кое-как сладили с нею, отволок-
ли в кладовку, выполняющую в опорном пункте функции изолятора.
Нинка пиналась, орала, пока не захлопнулась обитая жестью дверь.
Какая-то тетка — одна щека землисто горелого цвета, глаз заклеен
пластырем — сидела на полу в углу кладовки и с любопытством ко-
силась здоровым глазом.
— Сурьезная какая,— сказала она, когда Малая, умаявшись,
перестала дуболомить дверь.— Эй, проституточка, сигаретки не бу-
дет?
Нинка пнула ее под зад.
— Спичек дать?
Тетка опасливо выматерилась и отвернулась. Нинка села на ка-
кой-то ящик, подтянула колени к подбородку и глубоко задумалась.
Когда и как пропал гомонок? Вспомнилось, как жался к ней в авто-
бусе угреватый мордоворот с челкой, зачесанной на залысины. Стоп,
сказала она себе, давай сначала. Значит, так: рожа его мне ведь зна-
комая! Подсаживался на маршруте, отлавливал безбилетников, дев-
чат и старух с рынка. Та-ак, брелок контролерский, алюминиевый,
наверняка туфтоштй из ложки, поди, склепал. Одетый... одетый вро-
де как все, штаны, рубашка. Наколка! На руке, в которой брелок,
44
Евгений Богданов. Группа риска
На левой. Правильно, на левой руке на внешней стороне пальцев на-
колото по цифре: 1, 9, 5... Четвертую не рассмотрела. Но на вид бу-
дет ему за тридцать. Стало быть, последняя цифра или единица, или
двойка, или, самое большее, тройка. Разговор: потребовал предъя-
вить билет. Я его послала. Тогда он стал хвататься. Пришлось до-
стать служебное удостоверение...
— Показала служебное удостоверение,— рассказывала она часа
через два Хромову,— он отстал. Но всю дорогу трется и трется! Вро-
де «зайцев» высматривает, а сам трется. Потом момент был, я отвлек-
лася, это когда мимо аварии проезжали. «Жигуль» там в грузовую
въехал. Отвлеклася на это дело, он и слазил в сумку-то!
— Что было в... бумажнике? — официальным тоном спросил Хро-
мов.
— Пятьсот рублей! — не моргнув глазом, ответила Нинка.
— Ско-олько?! Ну ты даешь, Малышева! Откуда у тебя такие
деньги?
— Братка прислал! Просит купить ему телевизор «Рубин». Ц-208.
— Этого я писать не буду. Врешь ты все, девушка.
— Докажите, что вру!
— И доказывать нечего. На почте должен быть корешок и за-
пись в сводной ведомости.
— А он с оказией, с человеком прислал!
— Хорошо. Сейчас я свяжусь с участковым в твоих Мурашах,
он пригласит к телефону твоего брата. И я в твоем присутствии за-
дам ему вопрос: когда, какую сумму и с кем он тебе послал!
Нинка заревела в голос. Проревевшись, сказала:
— Вы бы хоть спросили, что там еще лежало!
— Ну и что там еще лежало? — снисходительно спросил Хро-
мов.
— Предсмертное письмо, вот что!
И по мере того, как она пересказывала содержание письма, ко-
жа на его скулах натягивалась до белизны.
— Не знаю даже, как тебе и помочь, Нинка...— сказал Хромов.—
Кошелек, конечно, он выбросил. В ближайшую урну. А остальное
доделал мусоровоз. Что такое городская свалка, думаю, представ-
ляешь?..
Нинка уткнулась лицом в колени, затряслась беззвучно.
— ...Одну вещь я тебе обещаю. Сволочь эту... поганца этого я
разыщу. Я его достану! Ренат! — крикнул он в коридор.— Давай Пет-
рунину!
— Мне идти? — всхлипнув, спросила Нинка.
— Иди. И учти, бросаться на представителя власти — уголовно
наказуемое деяние.— По тону, каким это было сказано, Нинка по-
няла, что предупреждение серьезно и что в следующий раз чикаться
с ней не станут.
В пропаже она винила в первую голову самое себя. Давно, дав-
но надо было выбросить эту сумку гадскую! Сумка у нее вечно рас-
стегивалась из-за слабой кнопки. И нечего было зенки пялить в окош-
ко-то! Что она, аварий никогда не видела? Можно подумать!.. Ох, ра-
зиня, ох, дура полоротая. Чувство вины перед Наткой, перед ее ма-
лолетним сыном точило душу. Уж лучше бы я в аварию-то попала...
В глазах стояла Наткина фотография, шесть на девять, с надписью
по нижнему полю: «Милому сыну от мамки».
1X2
Этот новенький начал первым. Ни с того ни с сего молча уда-
рил кулаком в нос. Антонов вытер кровь подолом майки и пнул его
в коленную чашечку. Новенький упал, но успел вцепиться в ногу
Антонову. Покатились. Антонов оказался сильней, взял верх.
Евгений Богданов. Группа риска
45
— Антонов, хватит, пошли! — приказала Мальвина.
Антонов встал, подал руку поверженному агрессору. Новенький
принял руку, но, поднимаясь, неожиданно сильно ударил Антонова
головой в живот. Антонов согнулся от боли, попятился и сел на зем-
лю. На новенького навалились со всех сторон. Все произошло в счи-
танные секунды. Только что была свалка, и вот на песке лишь но-
венький — свернувшийся в комочек, обхвативший руками стрижен-
ную под ноль голову.
Мальвина увела Антонова на качели.
Новенький пришел сам.
— Садись,— сказал ему Антонов,— я уже все.
Лицо новенького, хмурое, в ссадинах, просветлело.
— Как тебя зовут, мальчик? — спросила Мальвина.
— Т... Т... Т...
— Толик?
— Т..! Т..1 Т..!
— Тоша?
— Н-н-н... Т! Т! Т!1!
— Тьфу, заика несчастная! — рассердилась Мальвина.
— Он потом скажет,— вступился за новенького Антонов,— не
приставай к нему.
Потом восьмая группа изучала азбуку.
Нина Андреевна пишет на классной доске букву К и спрашива-
ет, на что она похожа:
— Ну-ка, дети, кто быстрее?
Дети старательно морщат лбы.
Профессор первым поднимает руку.
— Пожалуйста, Аркаша!
— Это буква «ка». Она похожа на человечка. Он выставил нож-
ку и поднял ручку.
— Правильно, Аркаша. Это буква «ка». Она действительно по-
хожа на человечка с отставленной ножкой и поднятой ручкой. Ска-
жем все вместе: ка-а-а!
— Ка-а-а! — вторят дети.
Братья Петрунины хохочут:
— Кака! Кака! Какашка!
— А теперь, дети, нарисуем еще одного такого человечка. По-
ставим его спиной к первому! — Нина Андреевна выводит недостаю-
щие элементы к букве Ж.— Это новая буква. Запомните хорошень-
ко: два человечка стоят спиной друг к дружке и образуют букву
«жэ». Вместе, хором! Жэ-э-э!
— Жэ-э-э-э! — повторяет нестройный хор.
Братья Петрунины переглядываются и заливаются еще пуще. По-
нятно, какое слово пришло им в голову. И вдруг новенький отчетли-
во произносит:
— Тима.
— Что ты сказал? — толкает его в бок Мальвина.— Ты Тима?
— Тима.
— Тима, Тима,— успокаивает новенького Нина Андреевна.— Ты
Тима.
— Я Тима! — кричит он с близкой истерикой в голосе.
Место Антонова в классной комнате у окна, и ему хорошо вид-
но, как через двор проходит завхоз с лестницей на плече. Вот он
приставляет лестницу к двери котельной, влезает по ней наверх и
выкручивает лампочку над карнизом. Рассматривает ее на солнце.
Лампочка перегорела, и он засовывает ее в карман. Спустившись
вниз, снова вскидывает лестницу на плечо, идет к корпусу. Тетя Ма-
ша, повариха, окликает его:
— Сергеич! Зайди на мойку, никак крантик не заверну!
Завхоз прислоняет лестницу к стволу тополя и идет на зов.
4С> Евгений Богданов. Группа риска
— Нина Андреевна,— просительно говорит Антонов,— можно
выйти?
Но, получив разрешение, он идет вовсе не в туалет, а выскаль-
зывает во двор, бежит к лестнице. Вскарабкивается до верхней пе-
рекладины. С нее, подтянувшись, перебирается на нижний толстый
сук тополя.
Он лезет все выше и выше, крона густа, и лезть по ней нелегко,
но ему очень надо и он карабкается на вершину.
И там, с вершины, ему открывается дымчатая панорама боль-
шого города. Вон растет новый панельный микрорайон, а вон старые
постройки под черепичной кровлей, утопающие в золотой листве.
Еще дальше — соломенные поля, рассеченные синим рубцом шоссе.
И бегут, бегут машинки стайками и поодиночке. И, может быть,
в одной из них в эту минуту сидит человек, чью фамилию ему пред-
стоит носить. Совсем скоро Антонов будет Сладковым.
От первой встречи с будущими родителями в памяти его оста-
лись лишь ощущение крепкой мужской руки на плече и сладкий
аромат духов от одежды женщины. Она не очень понравилась ему,
он считал, что матери должны быть такими, как Додо или как Нина
Андреевна или как тетя Маша. А эта женщина была чересчур кра-
сивая. Один раз его уже брали в семью, и та женщина тоже была
чересчур красивая и понравилась ему сразу же, а кончилось все пла-
чевно, он опять очутился здесь. Он не мог понять, чем не угодил ей,
зато усвоил, что от красивых исходит зло и с ними всегда надо дер-
жаться настороже. Конечно, он постарается полюбить ее, но будет
с нею настороже. С папой Юрой ему легко и свободно, и, когда папа
Юра приезжает в детдом один, время летит для них незаметно.
Б прошлый раз он опять приезжал один и на прощание сказал Ан-
тонову:
— Я понимаю, Олег, тебе трудно вот так, с ходу называть меня
папой, но ты все же попробуй как-нибудь, ладно? Не сейчас, а когда
приеду в следующий раз.
— Хорошо,— тихо сказал Антонов. Если бы папа Юра знал, что
это совсем нетрудно! — А ты приедешь уже на своей машине?
— На нашей, сынок! — поправил его Сладков.— В следующий
раз я приеду на нашей машине. Конечно, она не очень новая, «Мо-
сквич» четыреста первый. Зато очень крепкая. Кузов, дверцы, бам-
перы, даже днище — все в очень хорошем состоянии! Там же ведь
железо — во! Как у танка. А на днях смотаюсь на Варшавку в ко-
миссионный. Нужно, понимаешь, заменить движок. У этого тяги нет,
дымит, масло жрет, как... как не знаю кто.
— Как Петрунины,— подсказал Антонов
— А сколько их?
— Целых два.
— Братья, что ли?
— Да. Витя и Саша.
— Вот-вот, масло жрет, как двадцать братьев Петруниных!
Антонов улыбнулся.
— А я, значит, хочу поставить новый движок, желательно от
четыреста третьего, новую коробку передач и новые колеса. Маши-
на будет шик-модерн!
— Здорово,— сказал Антонов.
— Ну и останется всякая мелочовка: сиденья перетянуть, пру-
жины в двух местах вылезли, ну там чехлы пошить, корпус покра-
сить! В следующий раз приеду на ней. На ней мы отсюда с тобой
и поедем.
— Здорово,— сказал Антонов.— Только ты приезжай скорей, хо-
рошо?
— Заметано,— сказал Сладков.
Они уже попрощались и снова сели на скамеечку у песочницы.
Евп ний Богданов. Группа риска
47
— Юрий Михайлович! — крикнула с крыльца Нина Андреевна.—
Пора, ребята уже кушают!
— Ну, пора так пора,— вздохнул Сладков.— У тебя ужин стынет.
— Папа,— несмело, с просительной интонацией сказал Антонов.
— Да, сынок? — придвинулся к нему Следков.
— Можно тебя потрогать?
И тогда Сладков с трясущимися губами встал со скамейки, бе-
режно взял его под мышки, поднял и прижал к груди.
— Понимаешь,— выдохнул он,— когда ты еще не умел говорить,
ты потерялся, и я не смог теоя обыскать. Потом я уехал в Африку
и долго ничего о тебе не знал. И сейчас, если бы не Додо, я бы тебя
ни за что не нашел. Потому что тебя записали под другой фамилией.
А нашу ты сказать не мог, ты был маленький.
— Конечно,— сказал Антонов,— я же был маленький.
— В чем и дело! Если бы ты был чуть постарше! А ты был со-
всем маленький.
— Ты только приезжай скорей,— сказал Антонов.
— Обязательно, сынок! — сказал Сладков.— На нашей новой ма-
шине!
...А время будто остановилось. Дни сменялись ночами, но само
течение времени замерло, встало, как заводная игрушка, от которой
потерян ключ.
1Х-3
Сегодня приехали за Мальвиной.
Девочка возбуждена, ластится к женщине и чопорно здоровает< я
с мужчиной. Какие они старые и противные, злится на них Антонов.
Его папа лучше. Он молодой, сильный. О будущей матери он ста-
рается пока не думать. Чего уж там, пусть будет, какая есть, но во-
обще-то с ней надо держаться настороже.
— Скажи, Маричка,— спрашивает женщина у Мальвины,— ты
хочешь жить с нами всегда?
Мальвина, потупившись, отвечает чуть слышно:
— Хочу...
Женщина осыпает ее поцелуями. Мужчина вытирает глаза, ле-
зет в нагрудный кармашек за сигаретами, но, спохватившись, вино-
вато с\ет оьпатно. Додо глядит на него с усмешкой.
— Да курите, чего уж вы! Окно только отворите.
Мужчина распахивает окно. Закуривает. Кладет на подоконник
коробок с хозяйственными спичками. Коробок задвинут неплотно,
видны оранжевые головки.
— Распишитесь здесь и здесь,— говорит Додо.
Женщина расписывается.
— Теперь папаша.
Мужчина поспешно кладет на коробок -зажженную сигарету,
идет к столу.
Антонов, вцепившись в жесть подоконника, взбирается на цо-
кольный выступ, заглядывает в комнату.
Додо говорит торжественно:
— Согласно статьи сто первой Кодекса о браке и семье с этой
минуты вы...
Антонов передвигает сигарету зажженным концом к спичечным
головкам и спрыгивает на землю.
Коробок взрывается пламенем.
...И вот мужчина и женщина ведут Мальвину к воротам. Анто-
нов и Профессор плетутся сзади на некотором отдалении. Мальвина
то и дело О1ля/>цтвается на них.
Додо догоняет супругов, говорит тихо:
— Д айте же им попрощаться!
— Ступай, доченька, — говорит женщина,— простись с друзьями!
48
Евгений Богданов. Группа риска
Мальвина точно ждала этого, стремглав бежит к мальчикам.
— До свиданья, Антонов! — говорит она, запыхавшись.— До сви-
данья, Аркаша!
— За мной тоже скоро папа приедет,— говорит Антонов.
— А за мной дедушка,— вторит ему Профессор.
— Дурачок ты, Аркаша,— говорит Антонов,— дедушкам нас не
выдают.
Мальвина обрывает их пререкания:
— Ну вот что, некогда мне тут с вами. Чао!
Походкой благовоспитанной барышни она семенит к приемным
своим родителям, и все трое садятся в нетерпеливо сигналящее такси.
Антонов и Профессор долго бегут следом.
Профессор спотыкается и, плача, падает на асфальт.
Антонов бежит один.
Х-1
Между тем в квартире Сладковых все прибавлялись и прибав
лялись вещи. Распаковывая и раскладывая по местам, Тамара даже
смущалась их великолепием и обилием.' И чем тесней становилось
дома, тем хуже делались их отношения. Они давно бы уж разруга-
лись вдрызг, если бы не были так заняты. Время у Юрия забирала
машина, которую, кровь из носа, надо было довести до кондиции,
дал слово — держи. И еще эти хлопоты с обормотом Волькой, кото-
рый в конце концов отделался штрафом в размере двухсот рублей,
а мог бы загреметь года на три, если бы дело пустили по сто девя-
носто первой. Адвокат сумел настоять на сто девяносто первой-
прим. Гора с плеч — папу Саню не понадобилось устраивать в инва-
лидный дом. С работы Волька уволился, и теперь они с папой Саней
создавали семейный кооператив по ремонту обуви и всерьез звали
Сладкова в долю.
Единственной безопасной от ссор зоной общения были у Слад-
ковых усыновительские дела. Кроме визитов в детдом, кроме юриди-
ческих затяжных формальностей нужно было приготовить для при-
емного сына все необходимое, от детской мебели до одежды. По-
долгу обсуждали они, обдумывали каждую мелочь, и это были луч-
шие их часы. Еще объединяла опасность, исходившая от председа-
теля ревизионной комиссии. Секретутка трижды приносила повест-
ки на заседание. «Что это?» — спросил Сладков в первый раз. «При-
глашение на заседание».— «Спасибо».— «Так вы придете или не при-
дете?»— «Я же сказал, спасибо за приглашение!» И на глазах у нее
разорвал повестку. Две другие они обнаружили в почтовом ящике.
«Прорвемся! — успокаивал он Тамару.— Держи хвост морковкой».
А душа была не на месте. Хорошо еще, оформил злосчастный пено-
плен через бухгалтерию, а то бы жди в гости обэхаэсэсников.
— Хочешь, развеселю? — сказал он однажды Тамаре.— Помнишь,
пигалицу в ГУНО встретили?
— Ну?
— Вчера видел ее у Додо. Сидим, значит, собеседуем, вдруг сту-
чат. Входит эта зассыха и говорит: товарищ Таня! — Сладков захохо-
тал.— Разрешите, говорит, товарищ Таня, вас на два слова!
— А Додо?
— Не видишь, говорит, у меня родитель сидит? И фамилия моя
Таниа, а не Таня!
— Вряд ли это была та самая,— усомнилась Тамара. — Обознался
ты. Конечно, обознался! Эти твари, только когда хорошо датые, про
детей вспоминают. Стреляла б на месте.
Евгений Богданов. Группа риска
49
Сладков, однако, не обознался. Это действительно была Нинка
Малышева. В детдоме она стала уже своей. Помогала сестре-хозяйке,
нянечкам, подменяла воспитательниц на прогулках. Ей все ка залось,
что она узнает Наташкиного мальца, не может она его не узнать!
Она пыталась разговорить каждого, кто хоть чем-то напоминал На-
ташку. И была в шоке, открыв, что большинство детей страдают за-
держкой речи.
— Да чё же это такое, Чанталовна? — поделилась она своим от-
крытием.— Они все олигофрены?!
— Сенсорный голод,— объяснила Додо.
— А чё это?
— Дефицит общения со взрослыми, дефицит впечатлений. И как
следствие — задержка развития.
После этого разговора Малая стала приезжать в детдом почти
в каждый свой выходной.
Время от времени она звонила Хромову:
— Ну что новенького, Дмитрий Константиныч? Поймали гада?
— Ловим, товарищ Нина! — Хромову отчего-то нравились ее
звонки.
— Уж больно долго вы ловите! — сердилась Нинка.
— Быстро хорошо не бывает, Нин Михална!
— Даю последнее предупреждение: нс поймаете к концу квар-
тала, пеняйте на себя!
— Слушаюсь, ваше благородие!
— Надо говорить: слушаюсь и повинуюсь.
— Слушаюсь и повинуюсь!
— Вот так!
— Принято,— отвечал Хромов. А один раз сам задал ей воп-
рос:— Ты чего сегодня намерена делать вечером?
— То же, что вчера.
— А вчера что ты делала?
— Воду в ступке толкла пестиком! — осерчала Нинка.
— Предлагаю сегодня потолчитз вместе!
— Не потолчить, а потолочь! — растерялась Нинка от его пред
ложения.— А еще милиционер! А как выражаешься.
— А ты-то? Чё да чё, а надо говорить «што»,— парировал Хромов.
Он чувствовал какую-то подсознательную тягу к этой разбитной де-
вахе — ив судьбе у них было много общего, и речь была очень по-
хожей. Акцент, как говорила Нинка. Например, у него на Урале про
что-нибудь невеликое говорили некорыстно, а вятские некорисно,
и они иной раз спорили и пререкались, у кого слозо звучит пра-
вильнее.— Между прочим, ты не ответила на мой вопрос!
— Про вечер-то?
— Ну да!
— Вечер... Что же я делаю вечером? Вечером у меня симпозиум.
По проблемам электрификации всей страны
— Ну из вини, не знал,— с насмешливой уважительностью ска-
зал Хромов.— Хотел предложить тебе кое-что.
— В ДНД подежурить?
— Ну почему! Например, прокатиться на «ракете» до парка
Горького.
— А вот это уже лишнее! — отрезала Малая.— Чтобы я про это
больше не слышала.
— Слушаюсь и повинуюсь!
Но на «ракете» они все-таки прокатились: до парка Горького и
обратно, до причала на Горьковской набережной, и Нинке это очень
понравилось, и она жалела, что прогулка такая куцая. Хромов был
в штатском, то есть в футболке, джинсах и кедах, и Нинка оценила
его до^икаэ вость. Вслух же выразила неудовольствие;
50
Евгений Богданов. Группа риска
— Мог бы прийти и в форме! По крайней мере, в очереди бы
не давились!
Она очень похорошела в последнее время, и Хромов, исподволь
любуясь ею, воображал на ее месте Алису и скорбел душой от не-
совершенства жизни.
Х-2
Постовой Аглямов появился в опорном пункте, когда Хромов
собрался в столовку перекусить. Аглямов приволок собачонку неиз-
вестной породы, кудлатую, с широко расставленными глазами.
— Куда ты ее прешь?! — возмутился Хромов.— Пшла вон!
Собачонка, влекомая на брючном поясе и упирающаяся, как со-
ха, завидев Хромова, бросилась к нему с радостным тявканьем и ста-
ла скакать свечой, норовя лизнуть его в губы.
— Ид-ди на фиг! — отплевывался, отбивался Хромов.— Ренат!
Совсем того, да?!
— Это не простой собачка, товарищ старший лейтенант! — воз-
бужденно докладывал постовой.— Смотри! Абсолютно нет никакой
хвостик! Не веришь? На! Пощупай! Что я говорил?
Удивительно, хвост отсутствовал полностью. Не то чтобы его
отрубили по самую репицу — нет, хвоста не было и в помине, только
гладкий, поросший рыжим волосом копчик.
— Здесь опорный пункт, понял? А не виварий! — Хромов, уво-
рачиваясь от собачонки, все пристальнее всматривался в ее морду.
Ах ты господи, сообразил он, да не может быть! Ах же ты боже
мой, ясное море...— Да держи ты ее! Кыш! Отстань! Ренат,— сказал
он, сдерживая волнение,— сейчас мы отыщем ее хозяйку!
— И пускай нам бакшиш делает! — обрадовался постовой.— Два
часа ловил, такой собачонка вертуозный!
Хромов снял трубку. Номер Алисы он знал, как свой собствен-
ный, сколько раз набирал первые шесть цифр. Сегодня представился
случай набрать седьмую...
— Минутка, товарищ лейтенант,— округлил глаза Аглямов.—
Откуда телефон знаешь? Сигнал был?
— Ориентировка была,— сказал Хромов.— Со словесным порт-
ретом.
Аглямов взвизгнул восторженно, закатился смехом.
— Ну, товарищ... старший ль...нант! Это вопшэ!
Хромов сделал знак помолчать.
— Добрый день,— сказал он, услышав в трубке женский голос
с такими родными, такими знакомыми переливами — журавлиными,
как определил он для себя однажды.
— Добрый.
— С вами говорит участковый инспектор Хромов.
— Что случилось? Что-нибудь опять с Мишкой?! — торопливо
проговорила Алиса, и он почувствовал, как журавли испуганно взмах-
нули крыльями.
Хромов откашлялся.
— Да нет, не волнуйтесь, ничего такого. Скажите... у вас не те-
рялась...
— Чина?! Вы ее нашли?! Громов, миленький!
Он отдернул трубку — на том конце мембрану звучно поцело-
вали.
— Вы гений! Добрый гений! Сейчас же буду у вас!
— Пускай бакшиш делает! — шепнул Аглямов.
Хромов погрозил ему кулаком.
— Ну зачем же,— сказал он мягко.— Вы человек занятой. Мы
сами ее доставим.
— Боже, как я вам благодарна! — переливался в трубке голос
Евгений Богданов. Группа риска
51
Алисы.— Запишите мой адрес! Это недалеко, должно быть; ваш го-
лос звучит так близко, будто вы в соседней комнате!
— Адрес у нас есть, вы заявляли о пропаже сына,— напомнил
Хромов.
— Ах да, конечно! 11росто напасть какая-то, то ребенка украдут,
то собаку!
— Буду у вас через десять минут,— сказал Хромов.
— Пошли? — Аглямов с готовностью подхватил собачонку
— Отставить,— приказал Хромов.— Справлюсь один.
— А я? Два часа ловил, понимаешь!
— Ты посидишь здесь.
— А бакшиш?!
— Старший сержант Аглямов! Выполняйте приказание.— Хро-
мов отстегнул ремешок, отдал владельцу.
Аглямов взял ремешок двумя пальцами, ьстряхнул с отвраще-
нием.
— Такой грязный собачка... безухвостый! И блохи, понимаешь...
тьфу!
— Чина, Чинулечка,— ласково сказал Хромов, прижимая соба-
чонку к груди.— Ну-ка, тявкни что-нибудь дяде Ренатику! Не хочет-
ся? Ну и ладно, он не настаивает.
В подъезде Алисы он замешкался: внезапно позабыл код, а лезть
в планшет мешала собачка. Впрочем, присмотревшись к двери, он
тут же нашел несколько записей кода, сделанных карандашом и ша-
риком. Усмехнувшись, набрал три цифры — единицу, шестерку, трои
ку,— кодовое устройство щелкнуло.
Хромов вошел в вестибюль...
Лифт захлопнулся перед самым носом, уьозя наверх какого-то
парня, длинноволосого, чем то активно ему не понравившегося — то
ли мучной бледностью узкого худого лица, то ли неряшливостью в
одежде. В другое время и при других обстоят ельствах Хромов от-
несся бы к неизвестному внимательнее, проанализировал свое впе-
чатление и сделав вывод. Но сейчас ему было не до того, голову
обносило жаром от сознания, что идет к Алисе... Он готовился к
этому звездному часу несколько лет, и, наверное, не было ни одного
дня, чтобы не поговорил с ней мысленно, не проте. .епатировал о сво-
ей любви. Чаще всего грезилось о ситуации, когда бы она обратилась
к нему за помощью. Сколько раз он вооорьжал, как спасает ее от
бандитского нападения, спасает с риском для жизни, может быть,
даже получив ранение, и она, благодарная, навещает его в больнице,
ведет с ним задушевные разговоры, и потом... Увы, о бандитском на-
падении приходилось только мечтать. Когда Алиса, взволнованная
похищением сына, необыкновенно красивая в проявлении своих ма-
теринских чувств, примчалась в РОВД, Хромов случайно оказался
там, приносил бумаги на подпись начальник у отделения. Из сбивчи-
вых ее объяснений в то мгновение он понял лишь одно: вот он, его
шанс, наконец-то! Но воспользоваты я этим шанс ом Хромоту не
пришлось, мальчика нашли без его участия. И вот теперь, когда, ка-
залось, нет фактически никакой надежды, судьба с милостивилась,
преподнесла утерянную собачку Чину Не ахти что, но все-таки! И
Хромов вновь уверовал в свое везение, в счастливую сьою звез.^.
В квартире Алисы царил разор. Хромов бегло зафиксировал это,
как и внешний вид хозяйки, одетой в испачканное клеем и побелкой
трико, с простеньким платочком на голове.
— Какой вы милый, товарищ Громов,— произнес ла она своим
глубоким и мелодичным голосом, одаривая одной из тех улыбок, что
предназначались исключительно режиссерам.— Сна< ибо вам! Вы
проходите, проходите, пожалуйста! И извините за беспорядок — ре-
шила сделать маленький косметический ремонт, пока Мишка на да-
че! Знаете, однооираэис давит на психику, а мы, актеры, все невра-
52
Евгений Богданов. Группа риска
стеники. Хочется чего-нибудь новенького.— Тиская собачонку, она
успевала легкими движениями что-то убрать с дороги, укрыть и
продолжала обволакивать его улыбкой и глубокими обертонами.—
И вы знаете, все и решилось-то как-то спонтанно, я и думать не ду-
мала о ремонте! Женя уговорил! — Женя был ее каскадер, амбал
усатый, Архипов. Упоминание его имени было Хромову неприятно.—
Если бы не эта нервотрепка с Мишкой, мы бы уже закончили!
— А где... Женя? — вежливо осведомился Хромов.
— На Птичьем рынке. Решили, что Чиночка уже там, что какой-
нибудь негодяй уже продает ее с молотка! — Она ввела Хромова в
большую комнату с сорванными обоями, со сдвинутой на середину
мебелью.— Сюда, сюда, товарищ Громов!
— Моя фамилия Хромов,— сказал он.
— Я и говорю: Громов!
— Х-ромов.
— Ну да, ну да, Х-ромов,— охотно согласилась Алиса.— «Г» вы
произносите, как фрикативное. Вы, наверное, с Украины? Сейчас в
Москве очень много милиционеров-украинцев. Ну, конечно же,
Х-ромов!
Хромов смолчал.
— А как, кстати, ваше имя, товарищ Громов?
— Дмитрий Константинович...— пробормотал он.
— Представляете, Юрий Константинович, выхожу, отпускаю
Чиночку с поводка, а сама, идиотка, к стенду, читать газеты. Почи-
тала, возвращаюсь — нет моей Чины! Вижу вдалеке фигуру милицио-
нера. Кричу: товарищ, товарищ, вы не видели пекинеса? Он — ника-
кого внимания, стремительно убегает и... И дальше — тишина! Ах
ты малюпусенькая моя, глупенькая моя девочка...
Ну, ёкалэмэнэ, подумал Хромов, кусая губы. Контакт у нее на
дому виделся ему так: вот я вошел в квартиру, вот поцеловал тыль-
ную сторону ее ладони, вот вручил букет; она берет меня под руку
и ведет в гостиную, где мы усаживаемся на бархатную софу, и я го-
ворю: «Алиса, родная сердца моего, наконец-то мы вместе...»
— Сколько у вас литературы! — сказал он.
— Вы любите литературу?
— А то как же!
— А кто из писателей вам больше всех нравится?
— Лондон,— ответил Хромов. И уточнил:— Джек!
В глазах Алисы почудилась ему усмешка.
— Но, конечно,— покраснев, сказал он,— предпочтение отдаю
научной литературе. Сейчас изучаю труды Ленина о кооперации. Зву-
чат очень весьма злободневно.
— Чаю хотите? — предложила Алиса.
— М-можно.
Алиса направилась к двери, и он отступил на шаг, чтобы дать ей
пройти.
Шаг был поистине роковой.
За спиной у Хромова стоял таз с клейстером, и он, угодив в него
сапогом, не удержал равновесия и рухнул на связки длинных узких
дощечек, рассыпавшихся с ужасным грохотом.
— Вы не ушиблись? — вскрикнула Алиса.— Очень больно?
— Да ни хрена! — вырвалось у него.
У Алисы вытянулось лицо.
— Вы почему выражаетесь?
— А что вы тут тазиков понаставили!—с отчаянием воскликнул
он.
Как очутился внизу, в вестибюле, Хромов не помнил.
Евгений Еогданов. Группа риска
53
Х-3
Костик, неустановленный фигуран! по делу Тимофеева-Лёсика,
сошел на сей раз на Верхней Радищевской. Длинными упругими прыж-
ками пересек улицу и свернул налево. Светлые его волосы, перехва-
ченные красной ленточкой, упали на плечи. Костик перешел на шаг.
Человек, которому он нес морфин, должен был ждать его у цветоч-
ного киоска. Костик прошелся под квадратными колоннами станции
метро, поторчал возле сапожника (холодного сапожника, как сказал
бы папаша-педант, если бы речь зашла об уличном сапожнике), вер-
нулся под колонны, поторчал-поежился там под насмешливым взгля-
дом продавца проездных билетов. Человека не было, хотя часы пока-
зывали уже половину третьего. Костик занервничал, но решил подож-
дать еще, потом прийти сюда в другое обусловленное время, в поло-
вине пятого.
Человек не пришел и в половине пятого. Теперь надлежало изба-
виться от наркотика. Шеф напутствовал: если передача не состоится,
пойди в общественный туалет и спусти ампулы в унитаз. Костик
свернул за выход метро, по щербатой лестнице спустился в подвал
туалета. Там было прохладно, безлюдно, и, если бы не запахи дезин-
фекции, Костик вообще почувствовал бы себя прекрасно. Он выбрал
кабину, в дверце которой сохранился шпингалет-задвижка, не вы-
дранный посетителями. Задвинув шпингалет, Костик раскрыл визитку,
достал ампулы, холодно блеснувшие под тусклым светом. Их было
четыре штуки, и стоили они пятьсот рублей. Глупо спускать в кана-
лизацию пятьсот рублей, подумал он. Большей глупости быть не
может.
Под накладными карманами-книгами его «полубананов» с изнан-
ки быти вшиты два потайных кармана. В одном лежал нож, подарок
шефа, в другом в замшевом футляре — швейцарский шприц. Сильных
наркотиков Костик пока что не употреблял, пока что его вполне устра-
ивал эфедрон, который он наловчился готовить самостоятельно.
В последний раз он сделал инъекцию в одиннадцать часов утра, под
аккомпанемент производственной гимнастики по первой программе
радио.
Теперь действие эфедрона кончилось.
Костик прижался к дверце, расстегнул пояс, запустил руку
в штанину. Пальцы ощутили замшу. Ну и что, сказал он себе, рано
или поздно я это все равно попробую. Просто глупость спускать в
унитаз товар. Ему подумалось, как папаша всегда собирает крошки
с доски, на которой режет хлеб, и аккуратно отправляет в рот. Старый
выжига, мог бы и не дрожать так над хлебными крошками, денег
у него как грязи, просто выкаблучивается перед этой соплячкой, пятой
или шестой женой, вывезенной из-подо Львова. Сквалыга, подумал,
озлобляясь, Костик. Старый жмот. Презрение к папаше прибавило ему
решительности. Спокойно, точно проделывал это много раз, Костик
отломил кончик ампулы, вставил тонкое хромированное жало иглы.
Шприц сладострастно чавкнул.
Костик помедлил, подумал еще, что, может, не следует делать
этого... и ввел иглу.
Он выпускал содержимое шприца ровно, без рывков, он слишком
хорошо знал, как это делается. Он знал также, что у него есть время
выбросить пустую ампулу и спрятать оставшиеся и шприц. Он
вложил оставшиеся ампулы в потайной карман, где носил нож, а нож
переложил в накладной, наружный: шприц разобрал, спрятал в фут-
лярчик и убрал на место. Он все сделал аккуратно, короткими, эко-
номными движениями и, отворив кабинку, вышел из туалета твердым
шагом, сосредоточенно и сдекватно. Распирало любопытство: как
подействует на него морфин? И с разочарованием отметил, что морфин
не подействовал, просто в ушах сильней зазвучал «хэви-метал» да
54
Евгений Богданов. Группа риска
ноги стали удивительно легкими и удивительно длинными. Он почув-
ствовал, как голова его упирается в потолок над лестницей, и пригнул-
ся, чтобы не задеть плафон.
На улице он нагнулся к продавцу проездных билетов и сказал
доверительно:
— Я дядя Степа.
— А я дядя Вася,— мрачно ответил тот.— Проваливай.
— Хам, какой хам!—тонко и восторженно сказал Костик. Он
постоял у начала перехода и влился в людской поток, увлекший его
к детскому универмагу.
Ну, потеха, подумал Костик, вот так у меня ноги! Смотри-ка что
я сейчас сделаю! Легко, без усилий он перешагнул троллейбус, беспо-
коясь только о том, чтобы не коснуться опасно провисающих прово-
дов. Это удалось ему. И Костик весело и красиво, как молодой лось,
помчался по тротуару. Внезапно засаднило кожу на пальцах рук — но-
ги вернулись к обычной длине, но зато выросли руки и он окарябал
их об асфальт. Руки очень мешали бегу. Тогда его осенила простая и
прекрасная в своей простоте мысль: руки следует обмотать вокруг
шеи, как шарф. Так он и сделал.
В подъезд, где жила Алиса, он попал случайно. Кто-то не захлоп-
нул за собой дверь, и он воспользовался этим, чтобы подняться на
крышу дома, где можно было бы полежать, размотав руки во всю
длину. В вестибюле встретилась какая-то старушка с сумкой на коле-
сиках, видимо, собралась в магазин. Старушка озорно подмигнула
Костику, впрыгнула в сумку и выкатилась на улицу. Шизофреничка,
подумал Костик.
Кнопку лифта он пнул ногой, очень метко, лифт отворился. Теперь
предстояло нажать кнопку последнего, тринадцатого этажа. Костик
вдавил ее подбородком. Наверху он без труда отыскал лаз на крышу,
туда вела узкая лестница без перил. Но Костик передумал уже лезть
на крышу. Он уселся на лестнице, прислонился потной спиной к про-
хладной стене и немного поболтал с говорящей кошкой. Потом созна-
ние его прервалось, и, когда он снова пришел в себя, обнаружил, что
сидит на полу в лифте и хохочет над своей «визиткой». Каким-то
образом он умудрился изрезать ее в лапшу. С трудом поднявшись, он
вышел из лифта — распирало нестерпимое желание помочиться. Дви-
гало им не целомудрие, а физический стереотип. Он обошел лифт и
попал в подсобные помещения вестибюля. Прислонившись к какой-то
двери, за которой слышались уличные шумы, стал мочиться. Он уже
застегнул гульфик, когда почувствовал, как какой-то предмет ткнул
его в спину. Резко повернувшись, Костик увидел милиционера. Пред-
мет, который упирался ему в спину, оказался указательным пальцем
милиционера. Неправдоподобно длинный и острый, как пика или
копье, палец уперся в грудь. При этом вибрировал и благодаря вибра-
ции проникал все глубже и глубже. Костик стал задыхаться. Страшно
выкатив глаза, закричал:
— Убери палец!!!
Милиционер глумливо оскалился.
A-а, осенило Костика, он хочет отнять у меня пиписку! Пипи-
сочку мою хочет у меня отнять!
— А-а! — закричал он в ужасе от предстоящего чудовищного
насилия.— Не отдам!!!
Вспомнив про нож, он сначала перерубил палец, упавший под
ноги и сокращающийся, как гигантская гусеница, затем вонзил клинок
в тело милиционера. Милиционер стоял неподвижно и ухмылялся.
Костик ударил его еще дважды.
...Зажав раны, из которых толчками хлестала кровь, Хромов по-
пытался сесть и, теряя сознание, успел подумать: жаль, что я не
взял с собою Аглямова...
Евгений Богданов. Группа риска
55
...За дверью бушевала улица. Ревели грузовые автомобили, с
самолетным свистом проносились дизельные автобусы, подавали
короткие квакающие гудки такси. И визжали тормозные колодки, и
шуршали шины, и шаркали пешеходы. Проехала машина ГАИ с реп-
родуктором, включенным на полный звук: «Гражданка с ребенком!
Где вы переходите улицу?! Чему вы учите своего ребенка?!»
— Ребята...— прошептал Хромов.
Кто же знал, что так выйдет, подумал он, ничего же не доведено
до ума! С Петруниной этой, с ребятишками ее — полная незавершен-
ка, с Форостяном не сумел, не успел помочь... Что еще? В детдоме у
крестников не побывал, а сколько раз собирался... Прособирался...
Теперь со Сладковым вот — тоже незавершенка, не нашел общего
языка. А могли бы и подружиться, и подружились бы. Крутой он
мужик, этот Сладков, надежный. Хотя и с закидонами, но на таких
все держится, Москва на таких стоит... Перебирая в памяти все, что
сделано и не сделано в этой жизни, он уходил — дальше, дальше, и
все сделанное и не сделанное, казалось, принадлежит не ему уже, а
кому-то другому, с кем был он близко знаком, но потом раззнако-
мился...
В этом темном углу он сейчас умрет, и не надо бояться смерти.
Она всего лишь небытие. Она то, куда уходит каждое прожитое то-
бой мгновение, становясь прошлым. Значит, смерть постоянно рядом,
за призрачной гранью мгновения, которое проживаешь. Смерть сле-
дует всегда рядом, лишь на полкорпуса позади.
Нинка, удивился он. Малая... Что же ты слезы льешь?.. Я приду
к тебе через аркаду из радуг... Мы еще будем счастливы... мы еще
погуляем, погуля... погу... по...
Нина!!!
Давно Алиса так не смеялась. После-бегства молоденького участ-
кового она добрых полчаса валялась от распирающего все ее суще-
ство хохота. Она пыталась остановить себя, вытирала слезы и снова
впадала в хохот, стоило лишь на миг представить юное обескуражен-
ное лицо милиционера. Потом Чина запросилась на улицу, и Алиса,
кое-где подновив косметику, отправилась с ней гулять.
В вестибюле Чина залаяла, завертелась волчком и упрямо потя-
нула ее куда-то, в противоположную от дверей сторону.
— Ты что это надумала, барышня? — сказала Алиса.— Назад!
Но собака продолжала упорно ее тащить.
— Чинка! Ну что за фокусы? — Алиса дернула поводок. Собака
выскочила из ошейника и с воем устремилась в темноту подсобок.
Алиса побежала следом...
Еще полчаса назад этот юноша, живой, здоровый, такой неловкий
и такой милый в своей неловкости, до слез рассмешил ее, а сейчас
истекал кровью.
Не переставая ужасаться увиденному, она как бы со стороны
наблюдала за своей реакцией и нашла, что движения ее недостаточно
пластичны, поза неуклюжа и вульгарна, как вульгарен и ее крик.
Она кричала, звала на помощь и одновременно поправляла что-то
в своей одежде, изменяла позу и запоминала свои чувства и ощу-
щения.
По тротуару мимо парадной проходил Макс Яковлев. Он услы-
шал отчаянный женский вопль, но прошел мимо, отметив равнодуш-
но: пожалуйста, еще одна семейная драма. И вообще семья как сред-
ство защиты и выживания если еще не исчерпала себя, то дочерпы-
вает.
На днях Алевтина порвала с ним, и он был рад этому обстоя-
тельству.
Владимир Корнилов
Спор
В спор не надобно кидаться,
Без него поймешь:
Родина и государство —
Не одно и то ж.
Присягнув гербу и флагу,
Не затянешь гимн
И в атаку, и на плаху
Не пойдешь с таким.
Родина — любовь и память,
Проза, стих и песнь...
ТОЯЯ
Много мог еще добавить,
Места нету здесь.
А еще — овраг и поле,
Роща и река,
А еще — тоска и воля,
Воля да тоска.
Только больше неохота
Зря словами трясть.
Родина — всегда свобода,
Государство — власть.
» * *
Свидание
Возвратишься из Польши,
Приземлимся в кафе
И с фужера — не больше,
Вовсе не под шафе,
Я, все тот же, такой же
Шалопут, пустельга,
Повторю, что, как Польшу,
Обожаю тебя.
Ничего не ответишь
И подумаешь: врет.
Ты давно мне не веришь
Ни на грош, ни на злот.
Что ж, тебе я не пара
И не зря насподряд:
«Прочь, пока не пропала
От него...» — говорят.
Повидала ты Краков
И Варшаву, и Лодзь,
А я все одинаков
И охаян насквозь.
Ни в какую Европу,
Даже в самую близь,
Подобру-поздорову
Не попасть мне ни в жизнь.
Точно Речь Посполита,
Ты мне вроде мечты,
А она до обиды
Недоступна, как ты.
Вот и нету покою
Сердцу и голове...
И, наверно, со мною
Не пойдешь ты в кафе.
Где сижу я всех дольше
И твержу не в хмелю,
Что тебя больше Польши
И свободы люблю.
1953
Владимир Корнилов. Спор
57
Премьер
Возле Трубной увидел премьера,
Постаревшего, навеселе.
Он конфузливо, как-то смиренно
Самому улыбался себе.
С побелевшей козлиной бородкой
Некрасив, а скорее тяжел,
Не военной, а мирной походкой
По Неглинной к Охотному шел.
Было видно: для храбрости выпил,
Человек-то уже пожилой,
И хоть выжил, на пенсию выбыл,
Все поверить не мог, что живой.
1968
Погуляй. Разрешает охрана.
Нынче стало в порядке вещей
После заговора и прогара
Не таскать на Лубянку вождей.
Погуляй. Мы ведь снова в Европе
Видно, кровь шибанула в носы
И от долгого запаха крови
Протрезвели верхи и низы.
Видно, что-то такое постигли,
Что превыше резни и вражды,
И как жизнью побитые тигры
По столицам гуляют вожди.
Пойло
Говорят, водку гонят из нефти...
Ничего, наливайте, не дрейфьте.
Я пригублю всего на глоток,
Я простужен, а может, продрог.
Говорят, водку гонят из угля...
Наливайте. Внутри как-то тухло,
Изнутри как-то совестно так,
Что и пойло не косит никак.
Говорят, водку гонят из
торфа...
Ничего, не напьюсь, как оторва.
1969
Все равно — уголь, нефть или
торф —
Мне уже не сложить и двух строф.
Все одно — что сосна, что
береза
Пойла мертвого я не хочу
Потому сочиняю тверезо
И давно себе прозу верчу.
Но, когда ее гнали из хлеба,
Забывался в разгуле шальном
И мерещилось дальнее небо,
Что синело над жухлым жнивьем.
Смеляков
Не был я на твоем новоселье,
И мне чудится: сгорблен и зол,
Ты не в землю, а вовсе на север
По четвертому разу ушел.
Возвращенья и новые сроки,
И своя, и чужая вина —
Все, чего не прочтешь в некрологе,
Было явлено в жизни сполна.
За бессмертие плата — не плата:
Светлы строки, хоть годы темны...
Потому уклоняться не надо
От сумы и еще от тюрьмы.
Но минувшее непоправимо.
Не вернешься с поэмою ты
То ль из плена, а может, с Нарыма
Или более ближней Инты.
...Отстрадал и отмаялся — баста!
Возвышаешься в красном гробу,
Словно не было хамства и пьянства,
И похабства твоих интервью.
58
Владимир Корнилов. Спор
И юродство в расчет не берется,
И все протори — наперечет...
И не тратил свое первородство
На довольно убогий почет.
До предела — до Ново-Девички
Наконец-то растрата дошла.
Где торчат, как над лагерем вышки,
Маршала, маршала, маршала.
...В полверсте от литфондовской дачки
Ты нашел бы надежнее кров,
Отошел бы от белой горячки
И из памяти черной соскреб,
Как равняли овчарки этапы,
Доходяг торопя, теребя,
Как рыдали проклятые бабы
И, любя, предавали тебя...
И совсем не как родственник нищий,
Не приближенный вдруг приживал,
А собратом на тихом кладбище
С Пастернаком
1972
Пятидесятых конец,
Шестидесятых начало.
Межирова не качало —
Он затворился, гордец.
Ежели невмоготу
Станет, пойду спозаранку
К Межирову на Солянку
И полпоэмы прочту.
Там, на шестом этаже.
Спросит меня: «Где же чудо?»
Ссориться, спорить не буду,
Мне и разнос по душе.
Обзаведусь ли стихом
Личным, своим — неизвестно.
бы рядом лежал.
Близко, в соседних подъездах,
Лет этак двадцать живем.
1988
Солянка
Долгие двадцать годов,
Радостно нам или туго,
Не навещаем друг друга
И не читаем стихов.
Но почему спозаранку,
Ежели невмоготу,
К Межирову на Солянку
Сызнова память веду?
Что же из теплой квартиры
Гонит в предутренний дым?
Или меня отравил он
Бешеным ритмом своим?
Вывернувшись наизнанку,
С жабой и мукой в груди,
Снова бреду на Солянку,
Словно бы все впереди...
Версия
(критикам)
Проживи подольше Маяковский,
Не было бы: «Был и остается
Лучшим и талантливейшим...» Козни
Истребили бы первопроходца.
Владимир Корнилов Спор
50
«Десять лет без права переписки» —
И тогда бы близкие гадали:
Пропадает бедолага близко
Или замерзает в Магадане?
Получился бы костер красивый!
Жгли б стихи, как в чумном карантине,
А не то, чтобы вводили силой,
Как картошку при Екатерине.
Вы его ругаете научно,
Но припомните, по крайней мере,
Что казнил себя собственноручно
По отчаянью, а не по вере.
Потому-то гнев свой поумерьте
И сочтите, лет минуло б сколько
Прежде, чем посмертное бессмертье
Получил бы вроде Мейерхольда.
Вы ему твердили бы: «Спасибо...»
Вы ему простили бы загибы,
Вы б сказали: «Мелочи, детали...»
И его бы вечно почитали.
1988
Лето пятьдесят шестого
Памяти Н. Заболоцкого
Оттепель в начале лета
Шла еще без остановки,
И сидел я у поэта
В домике на Хорошевке.
Я робел его, как мальчик,
А поэт глядел сердито
На огромный телеящик:
Там с Хрущевым спорил Тито.
Маршал гнул свое пребойко,
Не доверясь переводу.
И спросил поэт: «А сколько
У него в стране народу?
Восемнадцать миллионов?
Сотня нипочем такому...»
И взглянул неумиленно,
Как безбожник на икону.
1989
Я не понял эту фразу.
Мне надеждой обольщаться
Так хотелось, что я сразу,
Потрясенный, стал прощаться.
Лето пятьдесят шестого,
Самое его начало,
Так печально и жестоко
До сих пор не огорчало.
Господи, да что я, дурень,
Доказать хотел демаршем?
Ведь поэт поглубже думал,
Что ему приезжий маршал,
Оттепель и даже лето?..
Сердце все перестрадало
И предсмертно ныло где-то
В поле возле Магадана.
Ольга
Адамова-Слиозберг
Путь
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Воспоминания Ольги Львовны
Адамовой-Слиозберг — «Путь» —
рассказ о тяжких испытаниях,
выпавших на ее долю.
Она прошла через Соловки,
Казанскую и Суздальскую тюрьмы,
Колымские лагеря.
Ей довелось повстречать там самых
разных людей, товарищей по беде
Многие из них запечатлены на этих
страницах- Написаны воспоминания
безыскусно, доверительно,
но главное их достоинство —
прозрение, без которого
невозможен правдивый
портрет времени.
Впервые издание воспоминаний
предполагалось в 1963 году,
но затем рукопись была издательство .
возвращена автору и только теперь
«Путь» становится достоянием
читателя.
СЕРГЕЙ БАРУЗДИН
ЩЕПКА
В 1935 году я взяла к детям няню. Это была работящая чистоплот-
ная женщина тридцати лет, очень замкнутая.
Мы прожили с Марусей бок о бок целый год, были друг другом
довольны, но я знать ничего не знала о ее жизни.
Однажды во время обеда Марусе подали письмо. Прочитав его,
она изменилась в лице, легла на свою постель и сказала, что у нее
очень болит голова.
Я почувствовала, что у Маруси случилось горе. Отправив детей
гулять и оставшись с Марусей наедине, я стала расспрашивать ее.
Сначала Маруся не отвечала и лежала лицом к стене, а потом
села на кровати и хриплым, злым голосом закричала:
— Знать хотите, что со мной?! Извольте, только не прогневайтесь.
Вот вы говорите, жить у нас хорошо стало. А я вот жила с мужем не
хуже вашего, детей у меня было трое, получше ваших. Своим горбом
дом наживала, скотину выхаживала, ночи не спала. Муж на все руки
был: валенки валял, шубы шил. Дом был полная чаша. Работницу дер-
жали, так ведь это не зазорно было, не запрещено! Вот вы же держите
работницу, ну и я держала в доме старуху, матери в помощь, а в поле
сама спину гнула. Только в тридцатом году зимой поехала я в Моск-
ву к сестре, а в это время наших начисто раскулачили, мужа — в ла-
геря, мать с детьми — в Сибирь. Мать мне письмо прислала — приту-
лись как-нибудь в Москве, может, поможешь чем, а здесь хозяйства
никакого, заработать негде, с ребятами в землянке мучаюсь.
Ну, я с тех пор по домработницам хожу, что заработаю — все им
посылаю, а вот пишут...
Она протянула мне письмо. Писала соседка: «От мужика твоего
три месяца ничего нет, слышала — канал роет. Дети твои с бабкой
В полном виде «Путь» публикуется в сборнике «Доднесь тяготеет», выходящем
в издательстве «Советский писатель».
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
61
жили, все хворали. Землянка сырая, ну и питанья мало. Ну ничего,
жили. Мишка твой с моим Ленькой дружил, хороший парень был. А
только начала валить ребят скарлатина, мои тоже все переболели, еле
выходили, а твоих бог прибрал. Мать твоя как без ума, не ест, не
спит, все стонет, наверное, тоже скоро умрет».
— По-вашему, справедливо это?... Разорили, угнали... Умерли мои
деточки, кровиночки...
В этот вечер я никак не могла дождаться мужа. Он был доцент
университета, биолог, и, с моей точки зрения, умнее и ученее его не
было на свете человека.
Страшная тяжесть давила мне сердце. Мир ясный, понятный и
благополучный заколебался. Чем же виновата Маруся и ее дети?
Неужели наша жизнь, такая чистая, трудовая, ясная, неужели она
стоит на незаслуженных страданиях, крови?
Пришел муж, как всегда, приятно возбужденный после лекции,
с радостным чувством хорошо поработавшего человека перед отдыхом
в кругу любимых людей. Дети бросились на него, вскарабкались на
спину. Ничего на свете я не любила больше вида своих визжавших
от радости ребят, штурмующих широкую спину отца. Но сегодня я,
перехватив Марусин мрачный взгляд, вызвала мужа в другую ком-
нату и взволнованно рассказала ему обо всем. Он стал очень серьезен.
— Видишь ли, революция не делается в белых перчатках. Процесс
уничтожения кулаков — кровавый и тяжелый, но необходимый про-
цесс. В трагедии Маруси не все так просто, как тебе кажется. За что ее
муж попал в лагерь? Трудно поверить, что он так уж невинен. Зря
в лагерь не попадают. Подумай, не избавиться ли тебе от Маруси,
много темного в ней... Ну, я не настаиваю,— прибавил он, видя, как
изменилось мое лицо,— я не настаиваю, может быть, она и хорошая
женщина, может быть, в данном случае допущена ошибка. Знаешь,
лес рубят — щепки летят.
Тогда я впервые услышала эту фразу, которая принесла так много
утешения тем, кто остался в стороне, и так много боли тем, кто попал
под топор...
Он еще много говорил об исторической необходимости пере-
стройки деревни, об огромных масштабах творимого на наших глазах
дела, о том, что приходится примириться с жертвами...
Я ему поверила. Ведь от меня-то все эти ужасы были за тысячу
верст. Ведь я-то жила в своей семье, в мире, который казался непоко-
лебимым. Да ведь я и привыкла ему верить, он был честен и умен.
А Маруся продолжала нянчить моих детей, хлопотать по хозяй-
ству и только иногда, чистя картошку или штопая чулок, неподвижно
глядела в стену, и руки у нее опускались, а у меня в душу закрады-
вался червь сомнения...
Но я быстро себя успокаивала: лес рубят — щепки летят.
НАЧАЛО КРЕСТНОГО ПУТИ
В одну обыкновенную субботу я вошла в свой дом, полная мыс-
лей о том, как проведу воскресенье, о том, как обрадуется дочка кук-
ле, которую я ей несу, как будет восторгаться сын слоном, которого
завтра покажу ему в зоопарке.
Я всегда говорила, что не обольщаюсь, как другие матери, и вижу
недостатки своих детей. Но я лгала. В глубине души я считала, что
таких умных, красивых, обаятельных детей, как у меня, не было ни
у кого на свете.
Я отворила дверь. Меня поразил запах сапог и табака.
Маруся сидела среди полного разгрома и рассказывала детям
сказку. Груды книг и рукописей валялись на полу. Шкафы были от-
крыты, и оттуда торчало всунутое наспех белье. Я ничего не понима-
62
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
ла, только страшное предчувствие несчастья леденило душу. Маруся
встала, загораживая детей, и тихим, странным голосом сказала:
— Ничего, не убивайтесь!
— Где муж? Что случилось?
— Неужели не понимаете? Забрали его.
Нет, со мной, с ним этого не могло случиться! Ходили слухи
(только слухи, было начало 1936 года), что-то происходит, какие-то
аресты... Но ведь это относилось совсем к другим людям, не могло
же это коснуться нас.
— Сидел бледный, передал часы для вас, сказал, что все выяс-
нится, чтоб вы не волновались. Детям сказал, что уезжает в коман-
дировку.
— Да, да, конечно, выяснится! Ведь вы знаете, Маруся, какой он
честный, какой хороший человек!
Маруся горько усмехнулась и посмотрела на меня.
— Эх вы, образованная! Кто туда попал, не вернется.
Но я верила в справедливость нашего суда. Муж вернется, и этот
чужой запах, этот разоренный дом останутся страшным воспомина-
нием.
А потом потянулось странное время. Дети ничего не знали.
Я играла с ними, и мне казалось, что ничего не произошло, что мне
приснился дурной сон. Когда я выходила на улицу, шла на работу,
я глядела на людей, как из-за стеклянной стены — невидимая пре-
града отделяла меня от них. Они были обыкновенные, а я уже какая-то
другая. Знакомые говорили со мной особенными голосами, и они
боялись меня. Переходили на другую сторону. Были и такие, которые
оказывали подчеркнутое внимание, но это было геройство с их сто-
роны, и они и я это знали.
Один старый человек, член партии с 1908 года, пришел ко мне и
сказал:
— Устройте свои дела, может быть, вас тоже арестуют. И помни-
те, на вопросы отвечайте, а лишнего не болтайте, каждое лишнее слово
повлечет за собой длинный разговор.
— Но ведь он невинен! Почему вы мне даете такие советы? Вы,
большевик! Значит, вы тоже не верите в справедливость?
Он посмотрел на меня и сказал:
— Запомните мои слова.
Я считала недостойным прислушиваться к его советам и стара-
лась жить так, будто ничего не произошло.
В это время в Витебске проходил съезд стахановцев щетинно-ще-
точной промышленности. Я тоже оказалась там, как работник этой
промышленности. И, как ни странно, была секретарем съезда. Из вы-
ступлений выяснилось, что в Ташкенте изобретают машину, которая
уже десять лет работает в Невеле, что технология, принятая в Усть-
Сысольске и дающая блестящий эффект, не снилась минчанам.
Я работала целыми днями, забывала, что, приехав в Москву, опять
попаду в пустую квартиру, опять буду носить передачи в тюрьму...
На другой день после возвращения за мной пришли.
Смешно сейчас вспомнить, но первой мыслью было: все материа-
лы съезда у меня, вся работа в набросках, все пропадет, никто не
разберет моих записей.
Пока длился четырехчасовой обыск, я приводила в порядок мате-
риалы съезда. Не могла всерьез осознать, что жизнь моя кончена.
Я писала, клеила, и, пока все это делала, мне казалось, что ничего
не случилось, что я кончу работу и передам ее, а потом мой нарком
скажет: «Молодец, вы не растерялись, не придали значения этому
недоразумению!» Я сама не знаю, о чем я в то время думала, инерция
работы, а может быть, смятение были так велики, что я трудилась
четыре часа точно и эффективно, как у себя в кабинете наркомата.
Ольга Адамова-Слнолберг. Путь
63
Проводивший обыск следователь наконец сжалился надо мной.
— Вы бы лучше простились с детьми! — сказал он.
Да... проститься с детьми... Ведь я расстаюсь с ними. Может
быть, надолго... Нет. Этого не может быть...
Я вошла в детскую. Сын сидел в постельке.
— Я уезжаю в командировку, сыночек, оставайся с Марусей,
будь умным.
Губки его скривились.
— Как странно! То папа уехал в командировку, теперь ты уезжа-
ешь, а вдруг уедет и Маруся — с кем же мы останемся?
Я поцеловала его худенькую ножку.
Дочка сладко посапывала, уткнувшись носом в подушку. Я по-
правила одеяло. Она что-то пролепетала во сне.
Первый раз в жизни я поняла, что это значит, когда слезы ду-
шат. Никак не могла вздохнуть, но до сих пор с гордостью вспоми-
наю, что не показала сыну своего горя.
Мы вышли из дома.
Закрылась дверь. Сели в машину. Сразу кончилась жизнь, обык-
новенная человеческая жизнь. Иногда еще мелькало в мозгу по
инерции — что-то недоделано, что-то надо исправить... Я хотела зама-
зать окно. Дует. Сын простудится... Нет, не то. Что-то важное. Мама!
Я скрывала от нее опасность, которая надо мной нависла, утешала
выдуманными сведениями о муже. Теперь она узнает все.
Я не обняла ее, когда прощалась в последний раз, все отклады-
вала разговор, хотела подготовить... Нет, не это самое главное.
Я хотела идти к Сталину, добиться свидания с ним, объяснить, что
мой муж невиновен. Нет, не то... Чего-то еще не сделала...
ЛУБЯНСКАЯ ТЮРЬМА
Камера во внутренней тюрьме на Лубянке напоминала номер
гостиницы. Натертый паркет. Большое окно забрано щитом. Пять
кроватей заняты, шестая — свободная. В углу — параша. В двери про-
резано окошечко и глазок.
Ввели меня ночью, когда в камере все спали. Мне указали кро-
вать. Лечь на нее казалось столь же немыслимым, как уснуть на
раскаленной плите. Хотелось скорее поговорить с соседками, узнать
от них, что мне предстоит. Я еще не научилась терпеть молча. Никто
ко мне не обратился, все повернулись к стене от света и продолжали
спать. Я сидела на постели, а ночь тянулась, а сердце разрывалось...
До подъема было еще два часа, но я их никогда не забуду.
Наконец в шесть часов в дверь стукнули: подъем.
Я вскочила, уверенная, что меня сегодня же вызовут, все объяс-
нится, я докажу, что и я и мой муж не виноваты, я сумею убедить, я
чиста...
Первая истина, которую я быстро усвоила, гласила: здесь глав-
ное — научиться терпению.
Когда я усвоила это (первые два-три дня я каждую минуту ожи-
дала, что меня вызовут, а вызвали только на пятый день), начала ог-
лядываться вокруг и знакомиться с соседками. На Женю Быховскую
обратила внимание из-за заграничного, черного с красной отделкой
платья.
«Вот это уже, наверно, настоящая шпионка!» — подумала я, ви-
дя, как она моется заграничной губкой и надевает какое-то белье с
кружевами. Лицо Жени портил нервный тик.
«Ага, попалась,— думала я.— Я-то не прихожу в отчаяние, у меня
все образуется, а ты вот не можешь совладать со своим лицом, гри-
масничаешь».
64
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Как потом я узнала, Женя работала в подполье в фашистской
Германии и уехала потому, что тяжелая болезнь, сопровождавшаяся
обмороками, не позволяла ей оставаться там. Один раз она потеряла
сознание на улице, имея при себе партийные документы Ее спас
врач-коммунист, к которому она случайно попала. В 1934 году ее
переправили в СССР, а в 1936 году она была арестована. Одним из
главных мотивов обвинения было то, что она слишком уж легко ус-
кользала от гестапо, особенно в случае с обмороком, очевидно, име-
ла там связь.
Мне было легче думать о себе, сравнивая себя с «настоящими»
преступниками. Я казалась себе рядом с ними такой ясной, что не
только умный и опытный следователь, к которому я попаду, но ре-
бенок увидит это.
Моя соседка справа, Александра Михайловна Рожкова, была ми-
ловидной женщиной лет тридцати пяти. Она уже имела срок — пять
лет, три года пробыла в лагере, и теперь ее привезли на переследст-
вие по делу мужа-троцкиста, которого связывали с убийством Кирова.
Александра Михайловна каждое утро озабоченно стирала, су-
шила и пришивала к блузке белый воротничок, ожидала, что вызовут
на допрос.
Она мне рассказывала о лагере, в котором ей жилось неплохо,
потому что она работала врачом, и упомянула в разговоре о своем
сыне, однолетке с моим.
— Как! У вас остался сын? Вы его не видели уже три года!
...И эта женщина интересуется каким-то воротничком, спрашива-
ет меня, что идет в московских театрах!
Я ужаснулась. Имела глупость и жестокость сказать ей:
— Вы, наверное, не так любите своего сына, как я. Я не смогу
выжить без него три года.
Она холодно посмотрела на меня.
— И десять выживете, и будете интересоваться и едой, и плать-
ем, и будете бороться за шайку в бане, и за теплый угол в бараке.
И запомните: все страдают одинаково. Вот вы сегодня ночью сто-
нали, вертелись на кровати и мешали спать соседям, а Соне (она
помещалась напротив меня) десять ночей не давали спать, допраши-
вали, только теперь дали отдохнуть ночь. А меня вы разбудили, и
я до утра не могла заснуть, думала о своем сыне, которого я, по-
вашему, не так люблю, как вы своего, и мне было очень тяжко.
Это был хороший урок. Я на всю жизнь запомнила, что всем
одинаково больно, когда режут «по живому телу».
Соня, о которой Александра Михайловна говорила, что она не
спала десять ночей, была двадцатисемилетней шатенкой, рижанкой.
Судьба ее забросила в Берлин, где она вышла замуж за троцкиста
Ольберга, тоже рижанина. Она разошлась с ним в 1932 году и с но-
вым мужем, советским подданным, приехала в Москву. В бытность
женой Ольберга она вела вместе с ним кружки русского языка для
немцев инженеров, которые уезжали на работу в Москву. Всего че-
рез кружки прошло около ста человек. Это были безработные, про-
советски настроенные люди, которые мечтали о России, как о земле
обетованной. Может быть, между ними были шпионы и террористы,
но меньше всего об этом знала Соня, однако она явилась главным
свидетелем. Ее уже три месяца каждую ночь вызывали на допрос,
держали у следователя до пяти утра, потом час давали поспать, а
днем не разрешали ложиться. Женщина она была безвольная, бес-
характерная.
Ее убеждали несложными софизмами, которые ей казались не-
опровержимыми. Допросы шли примерно так:
— Ольберг был троцкистом?
3 ДН № 7 ЭО
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь 65
— Да.
— На кружках он вел беседы?
— Да, для практики в русском языке.
— Будучи троцкистом, он не мог не освеЩиТь все события в
троцкистском духе?
— Да.
— Троцкисты — террористы?
— Не знаю.
Удар кулаком по столу.
— Вы защищаете троцкистов! Вы сами троцкистка! Знаете ли,
что я с вами сделаю? Вы будете счастливы, когда вас наконец рас-
стреляют! Вашего мужа (речь шла о втором, любимом муже) аресту-
ем. Советую лучше вспомнить, что вы были комсомолкой, и помо-
гать следствию. Итак: троцкисты — террористы?
— Да.
А потом начинались очные ставки с немцами: ее вводили в ка-
бинет следователя, где сидел очумевший и мало что понимающий
Карл или Фридрих. Он бросался к ней.
— Фрау Ольберг, подтвердите, что я только учился русскому
языку в вашем кружке!
Следователь ставил вопрос:
— Вы подтверждаете, что Карл (имярек) был участником круж-
ка Ольберга?
Соня отвечала:
— Да.
И Карл подписывал: «Да».
Очная ставка кончалась, успокоенный Карл шел в свою камеру
и не знал, что подписал себе смертный приговор.
Соня возвращалась в камеру заплаканная.
— Вот семидесятый че/ювек, на которого я дала ложное пока-
зание, но я ничего не могла поделать.
Жене Гольцман было тридцать восемь лет. Она вступила в пар-
тию в первые дни рево; юции
Муж ее, писатель Иван Филипченко — воспитанник Марии Иль-
иничны Ульяновой, был в семье Ульяновых своим человеком. Он
разделял их нелюбовь к Сталину. По этому вопросу у Жени с ним
были бесконечные столкновения и споры, приводившие ее в отчая-
ние, потому что только два человека на свете для нее были дороже
жизни: муж, который ввел ее в революцию и которого она считала
честнейшим коммунистом и талантливым писателем, и Сталин, перед
которым она преклонялась.
После ареста Филипченко Женю арестовали не сразу, только
вызвали на г опрос. А потом, когда арестовали, стали вызывать на
допросы каждый день. Она возвращалась мрачная, никогда ни о чем
не рассказывала. Когда соседки обучали меня, как держаться на
следствии, учили, что много говорить не надо, иначе так запутаешь-
ся, что не вылезешь, советовали проверять, как следователь записы-
вает твои ответы, а то подпишешь совсем не то, что говорила, Же-
ня рэзки их останавливала:
— Помните, что если вы советский человек, вы должны помо-
гать раскрыть заговор. Часто то, что кажется незначительным, дает
в руки следствия нить. Вы должны говорить всю правду.
Но однажды Женя вернулась с допроса вся в слезах, с крас-
ными пятнами на лице и потребовала бумаги для письма Сталину.
В этот день она не выдержала и поделилась со мной тем, что с ней
происходило. Женя не только мне советовала говорить всю правду
на следствии, но и сама считала своим партийным долгом не скры-
вать ничего от следователя. Таким образом, она передала все выска-
зывания Филипченко о Сталине. За Женю ухватились. Следователь
взывал к ее партийной совести, а потом, получив все, интересующее
5 «Дружба народов» № 7
66
Ольга Адямова-Слнопбсрг. Путь
его, скомпоновал это и составил последний протокол, из которого
следовало, что Филипченко собирался убить Сталина. Вот этот-то
последний протокол Женя не подписала. Да, Филипченко считал, что
страна вздохнет, когда Сталин умрет, и говорил «чтоб ему сгинуть»,
но совершить терракт он не собирался.
Теперь, когда все показания были Женей уже подписаны, сле-
дователь переменил тактику, стал ругать ее и даже бить. Женя бы-
ла этим потрясена и целыми днями писала письма Сталину.
Филипченко, конечно, был обречен независимо от того, подпи-
сала бы Женя последний протокол или нет, но ее убивала мысль,
что ему покажут ее показания и он умрет в убеждении, что она его
предала. И вот, подписав добровольно все предыдущие показания,
она боролась за то, чтобы не подписать этот последний протокол.
Ее стали вызывать по ночам, а днем не давали спать, сажали в
карцер. Потом вдруг оставили в покое, и через несколько дней кто-
то простучал в стенку, что Филипченко расстрелян и просил пере-
дать товарищам, что умирает честным коммунистом. Женя была
убита. Ее терзало и то, что он не передал ей привета. Значит, знал,
что она дала эти показания.
Пятой обитательницей камеры была Зина Станицына, девуш-
ка 28 лет. До ареста она жила в Горьком, преподавала математику
в вузе.
Я спросила, в чем ее обвиняют, и она ответила, что арестована
справедливо.
— Что же вы сделали? — удивилась я.
— Не сумела разгадать одного нашего преподавателя. Он жил
в Москве, приезжал в Горький раз в неделю читать лекции по диа-
мату. Со мной он был откровенен и о многом говорил весьма кри-
тически. Мне это казалось признаком большого ума и заботы о Ро-
дине. Он ночевал в студенческом общежитии, а вещи свои оставлял
у меня на квартире. Там же принимал товарищей, которые к нему
заходили. Я удивлялась тяжести его чемоданов. Он говорил, что там
книги, но на следствии показал, что он троцкист, что в чемоданах
была троцкистская литература и приходили к нему товарищи по
оппозиции. Таким образом, выходило, что у меня была явочная
квартира.
Я слушала Зину с уважением, она была принципиальна и безжа-
лостна к себе. Но дальнейший рассказ ее поверг меня в ужас.
— Я решила понести наказание и не оставить ни малейшего
пятна на своей совести. Вспомнила, что у нас для преподавателей
математики читал лекции профессор Н. (фамилию не помню). Как-то
раз, когда он на доске доказывал теорему, погасло электричество.
Ламп и свечей не было. Я расщепила линейку и зажгла лучину. Про-
фессор закончил лекцию при лучине и сказал: «Жить стало лучше,
жить стало веселей, слава богу, до лучины докатились!» Это была
явная насмешка над Сталиным, дискредитация его.
— Вы сообщили это следователю?
— Конечно!
— И не упрекали себя за его арест?
— Потом, когда у меня с профессором была очная ставка, стало
неприятно.
— Он признал свою вину?
— Сначала отрицал, а потом сказал, что совсем забыл этот слу-
чай, тогда не придал ему значения.
— Но вы испортили жизнь человеку за такую малость!
— В политике нет малостей. Сначала я тоже не поняла всей
преступности его реплики, а потом осознала!
Ольга Адамова Слиозберг. Пут*>
67
В наш разговор вмешалась умудренная лагерным опытом Алек-
сандра Михай ьовна Рожкова:
— Главное — навести тень на человека, а питом, наверное, у не-
го нашлись еще грехи! Был бы человек, а статья найдется!
Мне не захотелось больше разговаривать с Зиной, но в моей ре-
шимости помогать следствию и быть полностью отв ровенной обра-
зовалась трещинка...
СЛЕДСТВИЕ
Наглядевшись и наслушавшись, я несколько утеряла оптимизм,
с которым готовилась доказать, что мой муж и я невиновны. Но все
же я считала себя совсем другим человеком, чем мои соседи по ка-
мере, как-то втянутые в политическую борьбу.
Я человек беспартийный, мой муж тоже, он занимается наукой.
Может, и есть какой-то заговор, но почему я должна отвечать
за него?
Представляла себе следователя, умного и тонкого, как Порфирий
из «Преступления и наказания», ставила себя на его место и была
уверена, что он в два счета поймет, кто перед ним находится.
Наконец меня вызвали.
Попала я к какому-то совсем захудалому следователю лет двад
цати пяти. Кабинет был маленький, в углу стояло две удочки, вгщ-
но, после ночной работы следователь отправлялся на рыбалку.
После первого допроса он записал:
«Я признаю, что мой муж был троцкистом и у нао были троц-
кистские сборища».
Я напи- :ала—нет.
Так мы просидели всю ночь. Следователь говорил скучным го
лосом:
— Подумайте, признайтесь,— и смотрел на часы.
Через десять минут он снова ставил свой вопрос и говорил:
— Подумайте,— и опять смотрел на часы.
Пока я думала, он вставал, ходил по кабинету, несколько раз под-
ходил к удочкам и что то поправлял.
Так прошло три часа. Потом он стал задавать другие вопросы:
— Что вы слышали о смерти Аллилуевой? Отчего она умерла?
Я спокойно и уверенно ответила:
— Она умерла от аппендицита, я сама читала в «Правде».
Следователь стукнул кулаком по столу.
— Лжете! Вы слышали совсем другое! У меня есть сведения!
—И вдруг я с ужасом вспомнила, что месяца два т< >му назад
была в гостях у старого большевика Тронина, человека, глубоко
мною уважаемого. Один из гостей, Розовский, рассказывал, что Ал-
лилуева застрелилась после того, как Сталин при гостях грубо ее
оборвал, когда она заступилась за Бухарина. Этот Гозовский был аре-
стован до меня, мы думали, за какую-то растрату. Конечно, он мог
на следствии передать этот разговор о смерти Аллилуевой в моем
присутствии.
Стало страшно. Тронина и его семью привлекут за распростра-
нение антисоветских слухов. Ведь... «был бы человек, а статья най-
дется»...
Я повторяла:
— Читала в «Правде», что она умерла от аппендицита,— а сама
тряслась от страха, ведь Розовский говорил о самоубийстве Алли-
луевой.
Наконец следователь сказал:
— Подумайте в камере. Учтите, что только чистосердечное при-
s'
68
О тьга Адамова-Слиозберг. Путь
знание дает вам шанс увидеть своих детей. Упорное запирательство
характеризует вас как опытного политического борца.
Я вернулась в камеру в половине шестого. Александра Михай-
ловна и Соня говорили, что, по всем признакам, меня рассматривают
как мелкого преступника и я получу от трех до пяти лет. Женя счи-
тала, что меня освободят. По этому поводу спорили, а я впервые по-
няла, что меня могут осудить и я потеряю детей.
Через две недели меня снова вызвали, и все повторилось вплоть
до удочек, которые занимали следователя, а мне действовали на нер-
вы. Но разговора о Розовском не было, и я поняла, что он ничего
обо мне не говорил.
Через два месяца меня вызвали в третий раз, и следователь по-
казал мне протокол, подписанный рукой моего мужа, где на вопрос,
был ли он тропкистом, он ответил: «Да».
— Этого не может быть! — воскликнула я.— Это неправда!
— Это, конечно, правда, но уж и помучил он нас, пока добились
признания!
При этом следователь как-то криво усмехнулся, и мне стало ясно,
что мужа моего истязали, если он подписал такое. Я содрогнулась
и в то же время почувствовала гордость за него, за то, что обо мне-то
он ничего им не сказал, как его ни терзали.
Опять я просидела шесть часов. На этот раз следователь кричал,
обзывал меня политической проституткой, обещал, что я никогда
не увижу своих детей, что их отдадут в детский дом. (Этого я боялась
больше всего, потому что в детских домах меняли детям фамилии и
их уже невозможно было найти. Так говорили у нас в камере. Я ду-
маю, что эти слухи распространяли сами следователи, чтобы еще
больше запугать нас.)
И я опять вернулась в камеру и опять ждала, нс больше меня уже
не вызвали. Следствие кончилось. Я была «разоблачена».
ДАР МАТЕРИ
В нашу камеру попали мать и дочь. Это был, кажется, единствен-
ный случай, когда родных не разъединили. Матери было семьдесят
пять лет, дочери сорок. Мать — внучка сосланного в Сибирь декабри-
ста, чистенькая домовитая стар} шка, очень религиозная.
Она внимательно поглядывала вокруг и только руками разводила.
— Давайте-ка лучше чай пить с сухариками! Я посушила на ба-
тарее.— А сухарики аккуратно нарезаны ниткой, хорошо высушены,
пересыпаны солью.
Дочка, Тамара Константиновна,— врач. Материнская порода чув-
ствовалась во всем: ьнешне спокойная, всегда подтянутая. А вы-
держка ей была очень нужна — ей вменяли тяжелое поест упление по
8 пункту (террор). Следователь поклялся добиться признания и при-
менял к ней весь арсенал своих средств. Ее били, по 5—8 суток она
сидела в холодном карцере за грубость и запирательство. Вызывали
ее каждую ночь, а днем не давали спать. Бывало, придет бедная Тама-
ра Константиновна в 8 часов утра, сядет спиной к двери и хочет сидя
поспать. Тотчас же окрик: «Не спать». Так она мучилась целыми дня-
ми. Мать и мы все ее загораживали, но нас отгоняли.
После отбоя, только она ляжет, лязг ключа и голос дежурного:
«На допрос».
При всей своей выдержке Тамара Константиновна менялась в лице
и слезы катились из глаз. А мать крестила ее и шептала:
— Крепись!
Дело дочери оборачивалось плохо, несмотря на то, что она не под-
писала ни одного протокола. Мною бьыо показаний на нее, бессмыс-
Ольга Адамова-Стиозберг. Путь 69
ленных, явно выбитых, но вполне достаточных, чтобы обеспечить ей
15 лет.
А мать почему-то решили отпустить. Почему, так никто и не знал.
И вот однажды вошел в камеру корпусной и вызвал нашу старушку
с вещами. Мы поняли, что на волю. (Так оно и оказалось.) Милая наша
бабуся раздала все свои вещи — кому расческу, кому зубную щетку,
кому теплые носки. Дочери приберегла все самое лучшее, а потом
перекрестила ее и сказала: «Благословляю тебя и разрешаю, если
очень плохо будет, наложить на себя руки. Не надо мучиться. Грех
твой перед Богом на себя беру!» Тамара Константиновна целовала ее
руку и хблакала, а мать крестила ее, и такое чудесное, такое светлое
было у нее лицо, точно дарила она дочери своей жизнь.
БУТЫРСКАЯ ТЮРЬМА В 1936 ГОДУ
Через четыре месяца пребывания на Лубянке вечером в двери
открылось окошечко и дежурный сказал:
•— Слиозберг, с ьещами.
Женя Гольцман подошла ко мне.
— Видите, я была права. Вы идете на волю. Я счастлива за вас.
Помните о нас, оставшихся здесь.
Мы поцеловались. Женя — очень хороший человек. Она действи-
тельно радовалась, думая, что я иду на волю. А другие немного зави-
довали. Я это знаю по себе: и рада за товарища, если ему повезло, и
как-то сердце за себя болит больше.
Александра Михайловна была уверена, что я иду не на волю,
а в другую камеру. Соня молчала.
Мы попрощались, и я вышла. Меня в сопровождении конвоира
провели во двор и посадили в «черный ворон». Если кто-нибудь не
знает, что это такое, объясню: это зеленая закрытая машина для пере-
возки заключенных. Внутри она разделена на одиночные купе, такие
тесные, что люди с длинными ногами должны были поджимать их.
В 1937 году эти машины были столь популярны, что в одной школе
первоклассники на вопрос «Какого цвета вопон?» дружно ответили:
«Зеленого».
Итак, меня засунули в одиночное купе. Я не могла видеть, куда мы
едем. Где-то внутри еще теплилась глупая надежда, что меня привезут
домой и отпустят. «Ворон» остановился. Мы вошли во двор Бутыр-
ской тюрьмы.
Был лунный августовский вечер. В первом дворе было несколько
больших лип, листья которых сверкали при луне. Я не видела деревьев
всего четыре месяца, но сердце мое так мучительно сжалось, что я
чуть не упала. Меня провели во второй двор, голый и мрачный, потом
в тюремное здание, приняли дело в закрытом пакете, записали и пове-
ли в камеру.
Камера была огромная. Сводчатые стены в потеках, по обе сто-
роны узкого прохода сплошные нары, забитые телами, на веревках
сушились какие-то тряпки. Все заволакивал махорочный дым. Было
шумно, кто-то ссорился и кричал, кто-то плакал.
Я растерянно остановилась со своим чемоданом и узлом. Подошла
беременная женщина, староста камеры.
— Не бойтесь,— сказала она.— Здесь почти все политические, как
и вы. Я сама ткачиха с Трехгорки, Катя Николаева. Лечь вам при-
дется к параше, здесь так всегда для новеньких.
В углу стояла огромная деревянная параша. Около нее на нарах
было свободное место. Я хотела уже устраиваться, когда заметила
в противоположном углу около окна два свободных места по обе сто-
роны спящей женщины с длинными черными косами.
— А можно, я лягу возле окна? — спросила я Катю.
70
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Та как-то замялась.
— Ну что же, ложитесь, только соседка не очень хорошая.
Я подошла к окну и легла.
Соседка моя, Аня, видно, была рада мне. В это время принесли
кипяток. У меня был сахар, печенье; я ее угостила. И начала расспра-
шивать о соседях. Аня о каждом говорила что-нибудь плохое. По ее
мнению, камера эта была сборищем преступников. Вдруг я заметила
на противоположных нарах Женю Быховскую. За четыре месяца, что
мы провели вместе, я успела ее полюбить, и от прежнего моего убеж-
дения, что она шпионка, ничего не осталось.
— А знаете ли вы эту женщину? •— спросила я.
— О, это подлая шпионка, убила бы собственными руками.
После этого я подошла к Жене, она по близорукости меня раньше
не заметила, а когда узнала, расцеловала и устроила рядом с собой.
Я молча перенесла свои вещи. Аня злобно посмотрела на меня и оста-
лась опять одна на трех местах.
— Что это за человек? — поинтересовалась я у Жени.
— Это бывшая жена известного философа К... Он ее оставил и
последние годы жил в Ленинграде. Тогда она из мести написала на
него заявление, что он скрытый троцкист и двурушник. Его посадили,
а заодно и ее за то, что раньше не сообщила о его грехах. Сейчас она
пишет заявления на всех в камере, и с ней никто не разговаривает.
Вас перевели сюда, значит, дело ваше кончено. Жаль. Я надеялась, что
отпустят. Теперь ждите приговора. Для себя меньше десяти лет
не жду. Ну, у вас дело проще, наверно, отделаетесь пятеркой.
Когда Женя позвала меня лечь рядом, соседка ее, Мотя, оттес-
нила двух своих соседок, Нину и Валю, приговаривая:
— Ничего, в тесноте, да не в обиде, видите, подружки встрети-
лись.
Благодаря Мотиным стараниям образовалась щель сантиметров в
сорок, куда я и влезла. Этого было вполне достаточно, но одно меня
смущало: лежали мы, как селедки, голова к голове, а на щеках у Мо-
ти какие-то страшные черные пятна. Хотя Женя мне сказала, что это
не заразно, я невольно старалась закрыть платком лицо.
— Вы не бойтесь,— сказала Мотя,— это я отморозила щеки.
Эти пятна Мотю очень угнетали, она по целам часам делала себе
массаж, которому ее выучила Нина, и спрашивала, бледнеют ли пятна,
ведь зеркала у нас не было.
Мотя была грамотная, но читать, как она выражалась, не приуче-
на. Она меня жалела за то, что я целыми днями читаю.
— Да вы отдохните,— говорила она и очень удивлялась, когда
я уверяла, что отдыхаю только с книгой.
Мотя же, если не возилась со своими щеками, лежала с закры-
тыми глазами и слушала разговоры Нины и Вали. Обе они были
красивы и молоды, не старше 30 лет. I tana — жена крупного военного
работника. Валя — жена секретаря обкома. Они очень подружились,
вспоминая о своей прежней жизни, забывали обо всем, что когда-то
омрачало ее. Им казалось, что Мотя спит, а она жадно прислушива-
лась и время от времени, обернувшись ко мне, шепотом сообщала:
— А у Вали-то домработница была; свекровь дома сидела, и дом-
работницу держали.
— Так ведь она работала, а дома ребенок.
— Ну, парню восемь лет, и бабка дома.
В другой раз Валя рассказала какой-то смешной случай, как к ним
пришел важный, но не желанный гость. Она спряталась от него в дет-
ской, а муж заперся и заснул в кабинете. Гость пил со свекровью чай,
потом вышел на балкон покурить, а муж, выйдя из кабинета, сказал:
«Ну, ушел наконец болтун!» Мотя посмеялась со всеми, ее черные
узкие глазки хитро заблестели, и она мне шепнула на ухо: .
— Четыре комнаты было.
Ольга Адчэтога Слиоаберг. Пун,
71
— Почему четыре? Детская, кабинет и общая — всего три.
— Нет, у свекрови отдельная. Нинке она рассказывала... У Нинки
три шубы было: котиковая, белая меховая и с собой здесь бостоновая
с лисой. У Нинки любовник был!
— Откуда ты знаешь?
— Вале рассказывала. На курорте одна была, без мужа, а тот
приехал, скучаю, говорит, без вас город пустой! А муж тоже приехал.
Так тот ночью сел на машину и фьють! Вот, одного мужика мало, еще
любовник понадобился. Жили начальники!
— Да что ты всех .начальниками зовешь? Может, я тоже началь-
ником была?
— Нет, твой муж учитель. Это рабочий человек. А ихние — на-
чальники.
Не любила она начальников! Надо сказать, что некоторые основа-
ния у нее для этого были.
Моте было двенадцать лет, когда кончились ее мирное детство
в селе близ Тарусы. Детство вспоминалось грибами и ягодами, плеска-
нием по целым дням с ребятами в Оке, поездками в ночное, бабушкой,
которая была первая песенница и сказочница на селе. Училась она
легко и радостно, и учительница звала ее Эдисончик.
— Больно я шустрая была к арифметике, к тому, как что сообра-
зить, приспособить. Печку электрическую починю, пробки прогорят —
вставлю. Воду из ручья провела на школьный двор. ьителыьща очень
меня любила.
Эта жизнь кончилась в 29 году, когда родителей Моти раскула-
чили и сослали с тремя детьми, из которых старшей была Мотя, на
Северный Урал. Привезли в сентябре в лес, выгрузили и велели
строиться. Лил дождь со снегом, кричали бабы, плакали дети. Кое-как
вырыли землянки, слепили печки. Скотины не было, кормить детей
нечем. В первый же год умерла средняя девочка. Отец с матерью
пошли на лесоповал, а Мотя осталась за хозяйку.
— Скучно там,— говорила она,— лето дождливое, короткое, зима
люта.", школы не было. Мать с отцом работают с утра до ночи, а я
братишку нянчу, печку топлю, воду из снега гоню, а в землянке сыро,
грязно, дымно, ребят по соседству мало, да все тоже с утра до ночи
работают. Темнеет рано, керосину нет, сижу с лучиной да с коптил-
кой, а братишка все простужается, болеет.
Так Мотя прожила до 1935 года, и исполнилось ей семнадцать лет,
но паспорта не дали, как раскулаченной. В доме было плохо, отец
мрачный ходил, как туча. А мать и младший братишка все болели.
Мотя стала с отцом на лесоповале работать, а мать дома с братишкой.
В 1935 году, после убийства Кирова, отец напился пьяный, да и скажи:
«Всех бы их, начальников, неплохо перебить, чтобы народ не му-
чили».
Ну, естественно, забрали отца, а мать все кашляла, кашляла, да
в прошлую зиму оба с братом и померли.
— Так мне тошно стало, так скучно, что решила к бабушке в
село свое убежать. Паспорта не было, денег не было. Ранней весной
в 1936 году собралась я. Две пары обуви себе приготовила, сухарей
насушила и пошла пешком.
За три месяца Мотя прошла почти две тысячи километров. Ноче-
вала по деревням, а то и в копне. Как-то еще в начале пути в лесу
заночевала, уснула крепко, да в утренние заморозки щеки и отморо-
зила. Одни боа инки сразу же развалились, потом, если дорога 6i тла
сносная, шла босиком. По деревням где Христа ради кормили, а где
подрабатывала. И дошла. Бабушка от страха и радости все плакала и
кормила ее, ласкала, ноги теплым салом мазала, спала с ней в одной
постели, на улицу не пускала — боялась... Да все равно узнали. Толь-
ко и прожила она с бабушкой неделю, а потом пришли и забрали.
72
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
— Ну, все равно, я не жалею, что убежала. В лагере людей мно-
го, кино бывает, хуже не будет!
Так я стала жить в камере № 105 и ждать приговора. Прожила я
в ней три месяца.
На сто женщин нашей камеры была одна старуха эсерка, две гру-
зинские меньшевички и две троцкистки. Все они маялись по тюрьмам
и ссылкам от восьми до пятнадцати лет. Сейчас их привезли из полит-
изоляторов на переследствие. Для этих людей отношение к правитель-
ству и особенно к ГПУ было определенным: враги, с которыми нужно
бороться. Для троцкисток самый главный враг—Сталин, которого они
называли «папуля» и спрашивали, издеваясь над нами: почему «па-
пуля» вам не помогает, ведь вы его так любите?
Эсерка и меньшевички считали все происходящее только де-
талью. Отчасти они были даже рады, сбывались их самые мрачные
предсказания.
Им было морально легче: все ясно, все на своих местах. Легче им
было еще и потому, что они привыкли к тюрьме, втянулись в ее страш-
ный быт. С волей у них уже оборвались связи, у них не было ни де-
тей, ни родителей, а мужья давно погибли или, как и они, странство-
вали по тюрьмам.
Обо всех городах они судили с точки зрения тюрьмы.
«Вам нравится Орел?» — «Что вы! Каменные полы и прогулочные
дворы огорожены высоким забором».— «А Самара?» — «Город не-
плохой, но в бане дают мыться всего пятнадцать минут».
Они умели отстаивать свои права, знали все законы, и тюремное
начальство их побаивалось. Им сразу выписывали диетпитание, если
они нуждались, направляли в больницу.
О политике они говорили, как о деле совершенно ясном: револю-
ция погибла десять лет назад (меньшевички и эсерка считали, что пят-
надцать), страна идет к краху, и чем скорее он наступит, тем лучше.
Со скрытой радостью встречали они новые партии арестованных
коммунистов, которые когда-то осуждали их, а теперь вот пришлось
разделить общую судьбу.
Я смотрела на них, и мне так не хотелось попасть в их среду. Я
так боялась, что и моими воспоминаниями будут тюрьмы, а надежда-
ми — политизолятор с хорошей библиотекой и двориком для прогулок.
Вначале я пыталась не доверять горестным повестям, которые мне
рассказывали. Ведь если все так же невиновны, как я, значит — лгут
газеты, лгут речи вождей, лгут судебные процессы. Нет, этого не
может быть! Где-то там, в одиночных корпусах, в мужских камерах,
сидят эти проклятые заговорщики, из-за которых так все смешалось,
что теперь нельзя отличить правого от виновного. Но в каждом отдель-
ном случае я не могла не верить людям. Я не могла не верить, когда
старуха Пинсон рассказывала об очной ставке с Муратовым:
— Я потребовала с ним очной ставки. Меня ввели в кабинет сле-
дователя. Там сидел седой старик с бегающими глазами. Только
когда он заговорил, я поняла, что это Муратов (Муратову было три-
дцать три года). Я бросилась к нему: «Андрей Алексеевич, скажите,
что все это неправда, что ни в какой террористической организации
я не была». И вдруг, можете себе представить, он мне говорит: «Ах,
Софья Соломоновна, довольно запираться! Я уже признался, что мы
с вами хотели убить Кагановича. Я советую вам тоже признаться».
Вы можете себе представить? Я хотела убить Кагановича! Когда я
курицу не могу убить!
Самые несчастные люди в тюрьме были коммунисты.
Они уверяли всех, что в стране был контрреволюционный заго-
вор, и если при ликвидации его допущены ошибки, то — лес рубят,
щепки летят. Они говорили, что нужно вырезать гангренозное место
с живым телом, чтобы спасти организм.
Если их спрашивали, зачем на следствии бьют и заставляют да-
Ольга Адамова Слиозберг. Путь
73
вать ложные показания, они отвечали «так надо», и против этого уже
нечего было возразить.
Все они были уверены, что Сталин не знает о том, что делается
в тюрьмах, и без конца писали ему письма.
Они самих себя обвиняли в преступной потере бдительности.
Тяжело им было. И самое тяжелое то, что, защищая справедли-
вость и целесообразность действий правительства, они сами теряли
веру в эту справедливость.
А ведь их жизнь с молодых лет была отдана партии. Они были
ее дети, ее солдаты.
Теперь расскажу, что чувствовала я. Это очень важно потому,
что так чувствовала не я одна, а очень многие люди, нежда iho-
негаданно попавшие за решетку.
Муж всегда упрекал меня, что я невнимательно читаю газеты,
мало интересуюсь политикой.
Я частенько брюзжала: квартира тесная, того нет, другого нет,
заграничные вещи хорошие, а наши плохие...
И вот теперь, корда все на свете толкало меня ненавидеть нашу
жизнь, когда надо мной была учинена величайшая несправедливость,
я ощутила, как хорошо я жила. Как хорошо мне было работать
и знать, что я делаю нужное и благородное дело. Как хорошо
мне было воспитывать детей и быть уверенной, что перед ними от-
крыты все дороги. Как уверенно я ходила по земле и чувствовала
ее своим домом. И если в моем доме было неустроенно и бедновато,
сердилась на это и жаловалась, ведь это был мой дом и я хотела,
чтобы в нем было хопошо.
А все вокруг толкало меня к ненависти. Я искала, но не находила
ничего, что могла бы противопоставить могучему доводу: те, кто
так несправедливо разбил нашу жизнь, те, кто не искал’ истины, а
заставлял подписывать ложь,— члены партии. И они за это( чудо-
вищное дело получают еще награды.
Однажды на прогулке ко мне подошел уголовник, убиравший
двор, и шепнул:
— Ягода арестован, на его месте Ежов.
Я принесла эту весть в камеру, и какие надежды она возбудила!
Как все ждали, что нас отпустят на волю!
Но время шло, люди получали приговоры еще более тяжелые.
Те, которые при Ягоде получали три — пять лет, стали получать 10—
12. Пошли слухи и про 25 лет.
Однажды утром открылась дверь и в камеру ввели молодую
женщину. Ее звали Лира. Она вошла уверенно, осмотрелась острым
взгляд ом и направилась прямо к Ане.
Кто-то ее предупредил, но Лира самоуверенно сказала:
— А мне она нравится.
Три дня новые подруги целыми днями разговаривали. У Лиры
было много вкусных вещей, и она щедро делилась с Аней. Они смея-
лись, шептались. Аня просто ожила: наконец-то нашелся человек,
который ее оценил.
А через три дня Лира собрала свои вещи и перешла на освобо-
дившееся место неподалеку от нас с Женей.
Она встала на нары, стройная, красивая, задорная, и через всю
камеру звонким голосом сказала Ане:
— Имейте в виду, что я провела с вами три дня, чтобы узнать,
какие гадости вы писали о К., который имел несчастье когда-то быть
вашим мужем. Вы донесли на него из ревности! О, вы были правы,
он изменил вам, изменил со мной! Как он любил меня! Хоть я и
попала из-за него в тюрьму, я не жалею, что встретила его.
Аня, как кошка, бросилась на Лиру, но ее удержали и она как-
то захрипела, не в силах произнести ни слова.
А Лира подбоченилась и даже пританцовывала.
74 Ольга Агаптчва-Слиозберг. Путь
— О, он тоже не жалеет, что бросил вас! Лучше погибнуть в
тюрьме, чем жить с такой злой кошкой! А меня он любил, целых
три года мы были счастливы.
Аня так билась, что ее увезли в больницу. Через три дня она
пришла еще более мрачная и лежала, зажав уши и закрыв глаза.
Был вечер шестого ноября 1936 года.
В нашу переполненную камеру вводили и вводили новых аресто-
ванных. Лежали на столах, на полу под нарами, в проходе.
Больишнство входили со стандартными словами: «Я тут с кра-
ешку. Моня арестовали по ошибке и должны скоро отпустить».
Женщину с огромным животом, вероятно, на девятом месяце,
пустили, потеснившись, на нары. Дали кто платок, кто пальто, чтобы
уложить помягче. Часов в двенадцать ночи она стала стонать, ку-
сать руки. Начались роды, и ее увели в больницу.
А в два часа ночи открылась дверь и шумно вошла женщина
лет тридцати пяти в открытом легком розовом платье и с каким-то
цветком в волосах.
Женщина рыде ла и непрерывно говорила. Из ее слов мы поняли,
что первый ее муж был троцкист, он исчез из ее жизни девять лет
назад, оставив ей сына Левочку. Сын был хроменький, слабый ре-
бенок. Девять лет она ждала мужа, за другого боялась ьыйти замуж,
как бы он не обидел Левочку.
Наконец она решилась выйти замуж, пятого ноября переехала к
новому мужу, а шестого ее взяли прямо из-за свадебного с гола.
Она рассказывала, плакала и непрерывно кричала:
— Левочка мой, Левочка!
Мы уже были взвинчены тем, что завтра праздник, что приводят
все новых и новых людей, что у нас в камере начались роды. А тут
еще эта невеста в розовом платье с цветами в волосах.
Вдруг в одном углу забилась в истерике женщина, запричитала:
— Мой Юра, Юра мой!
И понеслось:
— Ирочка моя!
— Мой Мишенька!
Половина камеры билась в истерике. Я закрылась с головой плат-
ком и испытывала почти непреодолимое желание тоже закричать:
«Мой Шурик, моя Эллочка!»
Но я закусила до крови руку, зажала уши, закрыла глаза. Рядом
со мной Женя Быховская. Мы прижались друг к другу.
Открылась дверь, надзиратели кричали, растаскивали бьющихся
в истерике женщин — кого в карцер, кого в больницу, кого в пустую
камеру. Через два часа все стихло.
Наступило седьмое ноября 1933 года.
А двенадцатого ноября мне вручили повестку на военную кол-
легию Верховного суда. Все были поражены. Мое дело казалось та-
ким мелким.
Я поняла, насколько серьезно мое положение, по изменившимся
лицам наиболее опытных товарищей. У нас в камере была Соня Аш-
кенази. Троцкистка, но я о ней не рассказывала, потому что она все
время молчала. Соня погибала от чахотки и очень остерегалась за-
разить соседей, ела из отдельной посуды, кашляя, плевала в коробоч-
ку и лежала, отвернувшись от всех к стене. И вдруг эта Соня подо-
шла ко мне, посмотрела на меня своими прекрасными глазами и по-
целовала в губы. Я поняла, что Соня считает — мне уже не страшно
зара (иться, теперь уже все равно. Как во сне, я собрале свои вещи
и вышла из камеры. Меня повели в Пугачевскую башню (говорили,
что в ней сидел Пугачев) и вручили обвинительное заключение.
Через три дня, на пятнадцатое ноября, был назначен суд.
Ольг? Адамова-Слиозберг. Путь
75
СУД
Обвинительное заключение было составлено нелепо: сказано, что
Муратов, преподаватель университета, который знал нас с мужем,
говорил какому-то Моренко, что он завербовал меня в террористиче-
скую организацию с целью убийства Кагановича и что я могла слы-
шать какой-то разговор между Муратовым и моим мужем 5 декабря
1935 года.
Это было так фантастично, так неопределенно, но по этому об-
винению мне вменили статью 58 пункт 8 через 17 — террор, грозив-
шую мне лишением свободы не ниже восьми лет или даже смертной
казнью. Все это объяснил мне при вручении обвинительного заклю-
чения какой-то полковник. Подписал заключение Вышинский, окан-
чивалось оно словами: «...оказала следствию упорное сопротивление
и ни в чем не призналась...»
Я думала, что на суде встречусь с мужем, что он тоже ждет
суда и переживает то же, что и я.
Как всегда, думала о детях, о том, что сейчас решается вопрос,
увижу ли я их когда-нибудь или нет.
Я просидела в этой круглой башне трое суток, и снова в душе
моей зрела решимость бороться. Я даже радовалась, что меня будет
судить суд, а не заочная «тройка». Повторяла доказательства своей
невиновности, вздорности и необоснованности обвинений.
15 ноября меня повезли в «черном вороне» на Лубянку. Там за-
вели в парикмахерскую, где стояли стол с зеркалом и кресло. Я была
одна. Впервые за семь месяцев увидела себя в зеркале. Вид мой мне
понравился — на очень похудевшем лице глаза сверкали решительно.
Я думала, что сейчас увижу мужа, и мне хотелось своим видом
ободрить его.
Ждать пришлось довольно долго, часа два. Где-то часы пробили
двенадцать. Мне принесли обед. Как все врезалось в память: помню,
что дали гороховый суп с кусочком мяса и гречневую кашу с мясом.
Обед был не арестантский, наверное, из столовой. Не успела я до-
есть суп, за мной пришли, ввели в зал заседаний суда.
Кроме меня, обвиняемых не было. На местах для публики сидели
следователи в форме. На возвышении стоял длинный стол, покрытый
красным сукном.
Справа от этого стола стояла скамья посудимых за деревянным
барьером из светлого полированного дерева.
Я села на скамью. Сзади меня стояли два конвоира с винтовками
и начальник тюрьмы Попов, худой длинный человек с огромными,
торчащими в разные стороны усами.
Прямо против скамьи висели круглые часы, стрелки на них по-
казывали 12.45.
— Суд идет, встаньте.
Я вскочила. Вошли человек двенадцать судей. Председательство-
вал Ульрих. Я смотрела на этих мужчин в мундирах и орденах. Боль-
шинство из них были пожилые люди, многие годились мне в отцы.
Высокий человек с седой головой и в орденах начал читать обвини-
тельное заключение. Я уже знала его наизусть, поэтому смотрела на
судей и думала: «Неужели эти люди, большевики, к которым я при-
выкла относиться с таким уважением, неужели они, к которым я до-
верчиво бросилась бы за защитой в любой опасности, неужели они
осудят меня?»
Председатель спросил, хочу ли я говорить. Я подалась вперед.
— Да, я хочу.
Право, я произнесла отличную речь. Говорила, что не нужно и
невозможно доказывать невиновность, а нужно доказывать вину,
что обвинитель мой, по словам следователя, «троцкистский бандит»,
а я ничем не опороченный человек, почему же верят ему, а не мне?
76
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Муратов показал, что он якобы предложил мне убить Кагановича и
я дала на это согласие!
Что я могла противопоставить такому дикому утверждению?
И что это за формулировка: «Слиозберг могла слышать разговор».
Могла, но не слышала. Нельзя же убивать человека только за то, что
он «мог слышать»! Кончила я тем, что попросила судей, когда они
будут решать мою судьбу, вспомнить, что у меня двое маленьких
детей.
Был момент, когда мне показалось, что меня никто не слушает...
...— Суд удаляется на совещание.
Судьи вышли, причем, когда открылась дверь, я увидела в той
комнате накрытый стол, вазы с фруктами, стаканы.
Часы пробили один час.
Через пять минут судьи снова вошли и председатель прочел:
— «...осуждается на восемь лет тюремного заключения со стро-
гой изоляцией и четыре года поражения прав».
Меня как кипятком ошпарило. Я обернулась и увидела Попова
в дурацкой позе с раскрытыми, как для объятия, руками. (Потом я
поняла, что женщинь1 падали в обморок, а Попов их подхватывал'
Я не упала в обморок, а оттолкнула Попова и побежала по коридору.
Кажется, я хотела убежать. Потом меня пронзило: «Тюремное заклю-
чение». Я даже ье знала, что бывают такие приговоры, остановилась
и обернулась к Попову, который шел за мной по пятам.
— Мне послышались слова «тюремное заключение». Что же, я
буду восемь лет сидеть в тюрьме?
— Да, таков приговор.
— Ах, зачем я ;тгизилась и сказала им про детей! — восклик-
нула я.
— Это вы хорошо сделали, у вас предполагалось поражение
прав на пять лет, а снизили до четырех.
Меня ввели в большой зал. где уже было человек десять осуж-
денных. Среди них Женя Гольцман и Женя Быховская. Обе полу-
чили по десять лет тюрьмы. Быховская — одиночного заключения.
Мы сидели молча, убитые. Никто не плакал.
В этот день осудили около ста женщин Суд заседал тпестнадцать
часов, в среднем на человека десять минут.
Я со своей речью заняла пятнадцать минут.
Значит, кого-то осудили за пять минут.
СОЛОВКИ
После приговора нас ввели в большую камеру с наскоро ско-
лоченными нарами (раньше здесь, вероятно, помещался kav6), и там
мы пробыли два дня.
От свидания с детьми я отказалась сразу же, считала, что при-
вести их сюда — значит, ранить на всю жизнь. В силах ли я ви-
деть мать и отца — я еше не решила, но начальство рассудило за нас:
нам не дали никакого свидания, погрузили в поезд и повезли на Со-
ловки. Мы ехали четыре дня. Рядом в купе со мной ехал писатель
Виленский-Сибиряков. У него была тяжелая язва желудка. Ему было
интересно говорить со мной потому, что *в нашей 105 камере сидела
его жена, Марфа Митрофановна Виленская. Я вспоминала всякие ме-
лочи о ней, и он жадно слушал. Это была последняя весточка от
жены, с которой он прожил тридцать лет Они вместе отбывали до
революции ссылку в Сибири, потому он и взял себе псевдоним Си-
биряков. Он умер потом на Соловках. Дочь его я встречала на Ко-
лыме.
По Беломч морю нас везли на пароходе «СЛОН» (Соловецкий ла-
герь особого назначения). Все говорили, что это к счастью, но ведь
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
П
всех заключенных возили на этом пароходе, а вряд ли их ожидало
счастье!
На Соловках не были готовы камеры и временно нас поместили
в большую комнату, бывшую трапезную. Печи там огромные, в пол-
стены, очень теплые, окна большие, полы добротные, из аршинных
досок. Стены беленые, диваны деревянные, со спинками. Подали не-
плохой обед.
В комнату несколько раз заходил начальник тюрьмы Монахов,
высокий, полный, с добродушным лицом. I
Его мы, видимо, очень интересовали. Как-то он спросил:
— Да что же вы натворили, что такие приговоры?
А потом в следующий раз сказал.:
— Ну, сидеть вам по восемь да по десять лет — разбирайтесь по
желанию, по четыре, по пять человек.
Это было поразительно: никогда никто так не делал, наоборот,
если люди дружили, их разъединяли. Все заволновались, легко ска-
зать — выбрать товарища на восемь лет.
Для меня было ясно, с кем я не хочу быть. Ближе всех мне была
Женя Быховская, но с ней соединиться нельзя, у нее по приговору
одиночка.
Женя сидела в углу и была уже отрешена ото всех, ей не о чем
было говорить с нами, полными планов совместной жизни. Сердце
у меня зашлось от острой жалости, но надо устраивать свою жизнь.
Я прошла мимо нее, не глядя, и подошла к другой Жене — Гольцман,
сидевшей рядом с молодой красивой девушкой, падчерицей профес-
сора Дмитриева. Ее мать вышла за него замуж, когда Лиде было че-
тыре года, и родила от него пятерых детей. Лида была настоящая
Золушка. Она мыла, варила, нянчила, обстирывала всю эту огромную
семью.
В семье у Дмитриевых было неблагополучно. Отчим, профессор
философии, кажется, в военной академии, вынужденный на лекциях
говорить одно, придя домой, пародировал сам себя, не стесняясь при-
сутствием жены и детей, и хулил все, что превозносил час назад.
На следствии Лиде дали очную ставку с отчимом, который ска-
зал ей: «Ты должна говорить всю правду. Я виновен и понесу нака-
зание, а ты должна жить». Порассказать было о чем, и она отяготила
тяжелыми показаниями и без того нелегкое положение отчима. По-
том у нее была очная ставка с матерью и мать кричала: «Предатель-
ница, на тебе его кровь».
Вот эту Лиду мы с Женей решили взять с собой в камеру с тем,
чтобы заниматься с ней. Четвертой к нам попросилась Зина Стани-
цына. Женя сказала, что у нее одно условие: мы не должны нару-
шать тюремных правил и перестукиваться. Она коммунистка и, где
бы ни была, будет подчиняться советским законам. Мы согласились.
Установили такой порядок: вставали в восемь часов и делали
гимнастику при открытом окне. Потом завтракали и садились за
учебу: два часа в день Женя занималась с нами английским языком,
два часа Зина учила математике. Час я занималась с Женей фран-
цузским и час с Лидой — русским. Потом я читала французские кни-
ги, которых в библиотеке было двести пятьдесят томов.
Женя читала Ленина и Маркса, Зина занималась векторным ана-
лизом, а Лида пыхтела над уроками по математике, русскому и ан-
глийскому. Женя строго следила, чтобы «Правда», которую мы полу-
чали, прочитывалась нами от начала до конца. Она ни за что не
спускала мне, когда я просматривала газету, а не читала как следует
Час в день мы гуляли в садике, заросшем травой и сиренью.
В 8 вечера снова раздевались и делали гимнастику, пили чай.
Мы никогда не лежали на постелях и не спали днем, чтобы уто
миться и спать ночью.
78
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Монахов частенько к нам заглядывал. Он, наверное, и в глазок
смотрел, потому что, как-то зайдя и увидев, что мы читаем по-ан-
глийски какую-то статью, сказал:
— Здорово вы продвинулись! А я никак не одолею, три раза
принимался.
Женя ему шутя сказала:
— Включайтесь в наш кружок, мы вас живо научим.
Он замахал руками.
— Нет уж, избавьте, лучше проживу без английского!
Но он не прожил, бедняга. В конце 1937 года за либерализм был
арестован. Говорят, Монахов умер на пересылке во Владивостоке.
Тяжелы были ночи. Устав, я засыпала как убитая, но в два часа
просыпалась, словно от укола в сердце. Больше спать не могла, и
часы до подъема были невероятно мучительны. Лежала тихо, с за-
крытыми глазами и училась не вспоминать. Малейшее ослабление
воли—и всплывают лица детей, мужа, матери... Нельзя, нельзя, а то
начнешь кричать.
В эти ночи я узнала, что можно управлять мыслями, можно не
вспоминать, не жалеть, не терзаться чувством вины перед собой, пе-
ред мужем, перед матерью за то, что кого-то обидела, мало любила,
мало жалела... Можно... Но очень трудно.
Однажды к нам пришел фельдшер. Сзади, как всегда, стоял кон-
воир (фельдшер был заключенный). Впуская Лиде в глаза капли, он
прошептал:
— Умерла Соня Ашкенази. Утром нашли.
Я вспомнила ее прекрасные глаза и то, как она поцеловала меня
перед судом.
Так мы прожили целый год. А осенью 1937 года вдруг перестали
давать книги из библиотеки. Мы провели без книг месяцы, и нам
дали новый каталог, где были учебники в объеме средней школы, ино-
странных и научных книг не было. Разрешалось брать по одной книге
на неделю. Мы плакали, как будто получили дополнительный при-
говор, гадали, почему так получилось, и Женя предположила, что
через книги заключенные переписывались. Сами виноваты.
Особенно тяжело было, когда в уборной нам давали нарезанные
страницы из наших любимых книг. Как-то я получила полстранички
Гейне, в другой раз из «Казаков» Толстого.
Тогда же нам перестали давать газеты. В эти дни я впервые пос-
сорилась с Женей.
К нам в камеру вошел Виноградов, наш корпусной. Это был
комсомолец, не слишком умный парень, но мы его любили. Видно,
он хотел подражать Монахову, потому что пытался нас воспитывать.
Бывало, пожалуемся, что холодно, он отвечает: «Натопят. Советская
тюрьма не наказывает, а воспитывает». Или придет к нам в камеру
и сделает что-то вроде политинформации про стахановцев, а закон-
чит укоризненно: «Видите, как народ работает, а вы вот натворили
и сидите».
Последнее время Монахова не было видно, а Виноградов к нам
не заходил уже два месяца. Сегодня вошел — как будто его под-
менили.
— Встать!
Мы встали.
— Претензии есть?
— Нет.
Он повернулся, чтобы уйти. Тогда я его спросила, почему нам
не дают газет.
— Таково распоряжение.
Ольга Адамова Слпопберг. Путь
79
-=- Вы сами говорили — советская тюрьма воспитывает, а как же
воспитывать без газет?
Он замялся. И вдруг ему на помощь пришла Женя. Лекторским
тоном произнесла:
— Воспитывают политически неграмотных, а такие, как мы, дол-
жны отвечать за свои поступки.
Виноградов обрадовался и закивал головой.
— Точно, точно! — И скрылся за дверью от дальнейшей дис-
куссии.
Я налетела на Женю:
— Как ты смеешь вмешиваться?
Она была смущена.
— Ну, ты видишь, что он не знает, как ответить.
Появилось свободное время. Мы слепили из хлеба шахматы и
стали играть. Три дня играли, а на четвертый вошел Виноградов,
сгреб шахматы и сказал:
— Запрещается.
— Ну а это почему? — спросила я Женю.— Просто, чтобы му-
чить?
— Прошу тебя не говорить граничащее с клеветой. Значит, кто-
то в шахматы заклеивал политические документы...
Я махнула рукой.
Два дня нас не водили гулять, а когда мы вышли на прогулку,
то ахнули. Наш милый садик был разделен на загончики с высокими
стенами. Ни травинки, ни кустика.
Однажды, когда мы в тюремных длинных трусах и самодельных
лифчиках делали гимнастику, открылась дверь и вошла цеаая комис-
сия. Вид у нас был жалкий: серо-белые бязевые трусы до колен,
лифчики из портянок; так как было открыто окно, а еще отворили
дверь, стало очень холодно, и мы стояли синие от холода на сквоз-
няке.
Впереди шел полковник в серой каракулевой шапке и полушуб-
ке с таким же воротником. У него было розовое упитанное лицо,
пахло от него парикмахерской и вином. За ним четверо военных, а
позади всех Виноградов.
— Что это такое? — спросил Виноградова полковник, брезгливо
указывая на нас.— Что это такое? Дом отдыха или тюрьма? В домах
отдыха занимаются спортом, а в тюрьмах отбывают наказание. Не-
медленно прекратить!
Мы сделали движение, чтобы одеться.
— Стоять! Почему не по правилам заправлены койки? Почему
открыто окно? Это не спортзал, а камера!
На столе лежала книга — воспоминания Елизаровой о Ленине.
Я вдруг сказала:
— А Ленин сидел в царской тюрьме и два часа в день занимался
гимнастикой. Это ведь тоже была тюрьма.
Полковник крикнул:
— Молчать! — повернулся и вышел.
Все ушли. Дверь заперли. Через пять минут вошел Виноградов,
сказал:
— Гимнастикой заниматься запрещается,— взял воспоминания
Елизаровой и ушел.
Как то из библиотеки дали книгу Барбюса «Сталин». Там был
большой портрет Сталина. Лида почему-то стала восхищаться его
лицом.
— А вам он нравится? — спросила она меня.
Накопившаяся злоба прорвалась:
80
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
— Нет, я не люблю лиц с маленькими лбами.
Женя вскинулась:
— Я считаю это политическим выступлением.
В камере стало так тяжело, что я обрадовалась, когда через не-
делю Виноградов велел мне собираться с вещами.
Я попрощалась со всеми. Женя поцеловала меня и сказала:
— Я думаю, ты едешь на пересмотр дела. У тебя ведь такой
пустяк! Желаю счастья!
Ох, какой она была оптимист.
КАЗАНСКАЯ ТЮРЬМА
В Казанской тюрьме режим был рассчитан на полное подавле-
ние физических и душевных сил.
Вставали по звонку в шесть утра. В пять минут седьмого вры-
вался в камеру дежурный, чтобы поднять и подвинтить к стене на-
ши койки. Если койки не были еще заправлены, он грозил посадить
всех в карцер, и мы его ужасно боялись, торопились.
Семь минут седьмого. Койки подвинчены к стене, и мы оказы-
ваемся в пустой камере с каменным полом, каменными стенами, два-
дцатисвечовой угольной лампочкой у потолка.
Окно забрано снаружи щитом, а сверху плотная сетка. Неба не
видно. Шесть скамеечек по сорок сантиметров длины, привинченных
к стенам; столик, привинченный к стене, полметра длины и тридцать
сантиметров ширины, параша в углу.
Ходить по камере было трудно, нам давали грубые мужские бо-
тинки сорок четвертого размера, и, когда они стучали о каменный
пол, тотчас шипел голос дежурного: «В карцер захотели?»
Говорить можно было только шепотом, за слово, произнесен-
ное вполголоса, можно попасть в карцер.
День разбит на отрезки: оправка, завтрак, обед, ужин, пятнадца-
тиминутная прогулка, вечерняя оправка, сон.
Нам не давали ни иголок, ни ниток, не разрешалось никаких
игр. За вылепленные из хлеба шахматы попадаешь в карцер.
Раз в неделю нам давали по одной книге.
Теперь я не представляю, как можно было читать в такой по-
лутьме. Катя Тойве даже ослепла.
Книги были единственным отвлечением, единственным счастьем,
они были хлебом и водой для мозга, задыхающегося, погибающего
без пищи.
Вот когда я поняла, что такое настоящая хорошая книга, читая
которую, я вновь чувствовала себя человеком! Ведь нам так долго
и упорно вколачивали в головы, что мы не люди, а отбросы, вкола-
чивали не только тюремщики, которых мы презирали, но газеты,
которым мы еще не отучились верить, люди, руководившие партией,
страной, что мы сами начинали чувствовать себя в чем-то винова-
тыми.
А тут Толстой, Достоевский говорят со мной, и я чувствую себя
равной им в своей человеческой сущности.
Восприятие обострено до предела.
Мне кажется, я понимаю не только то, что говорит писатель, но
и то, что нужно ему сказать, почему он избрал эту, а не другую
форму для передачи своих мыслей.
Существовало не отмененное с добрых старых времен правило:
политическим должны давать учебники. Но нам давали буквари и
арифметику. Наши дипломы очень раздражали начальника тюрьмы.
Сидишь на своем сорокасантиметровом стульчике, привинченном
к стене, и думаешь, думаешь. Очень трудно найти тему для мыслей,
тему, которая не разрывала бы сердце.
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
81
Мечтать? Но о чем? Срок — восемь лет — кажется бесконечным.
Пересмотр приговора может быть только в связи с общими полити-
ческими переменами. Но так велика была сила гипноза, что даже в
этом склепе, наедине с собой я очень долго не могла мечтать, на-
пример, о том, чтобы умер Сталин или его свергли. Это казалось
гибелью революции.
Только в глубине души, в самой глубине, где бродят мысли, не
сформированные еще в слова, рождалось чувство протеста.
Если он непогрешим и гениален, значит, мне и сотням тысяч
людей так и полагается сидеть в этих гнусных камерах, а тысячам
людей вместо человеческого труда полагается целыми днями подгля-
дывать в глазок и следить, чтобы мы не отвлекались хоть на минуту
от давящего нас горя.
Вспоминать? Нельзя. Сойдешь с ума. Гонишь всякую тень воспо-
минаний, стараешься сразу переключать мозг на механическую ра-
боту: считаешь, вспоминаешь стихи, составляешь из букв длинного
слова другие слова. Но иногда воспоминания овладевали душой и
воля сдавала. Ох как потом было тяжело!
Стены Казанской тюрьмы полутораметровые, но все-таки мы
слышали иногда пароходные гудки. А ведь я волжанка! Такой гудок
переворачивал душу: я сразу представляла себе Волгу, ее ширь, па-
роходы, молодость...
Стараешься не слышать, не верить, что вот сейчас, когда сижу
в этом каменном погребе, жизнь повсюду идет почти так, как и
прежде.
К счастью, вспоминала я о воле, о прежней жизни все реже и
реже. Старалась создать какой-то призрачный, тюремный быт.
Зина Станицына, моя сокамерница по Соловкам, и здесь попала
со мной в одну камеру. Она учила всех алгебре, геометрии, состав-
ляла задачи — время как-то проходило.
Я рассказывала шепотом французские романы.
Тяжелее всех было Ольге Ивановне Никитиной, старухе ткачи-
хе. Она проработала у станка тридцать пять лет и, как все ткачихи,
была глуховата. Шепота она не слышала, а говорить вполголоса
не разрешалось. Глаза у нее были плохие, и в тюремной темноте она
не могла читать. Была она старым членом партии, из тех ивановских
ткачей, что воевали на фронтах гражданской войны вместе с Фур-
мановым. Получила десять лет заключения за то, что выступила
на собрании и спросила со свойственной ей прямотой: «Говорите, все
предатели. Что же Ленин-тб, совсем без глаз был, не видел людей,
которые вокруг него жили?»
И вот сидела она и по целым дням шептала про себя — все до-
казывала себе, что правильно поступила.
У Ольги Ивановны осталась на воле дочь, пятнадцетилетняя На-
таша. Эта дурочка не знала, что в тюрьме письма проходят цензуру.
Она писала матери, что хочет попасть на учебу и в комсомол. Для
того чтобы ее взяли, она скрывает, что мать в тюрьме. «Пишу везде,
что ты умерла, а то никуда не примут. Если «их» не обманывать,
никак нельзя мне прожить».
Мать, не имея возможности сказать, что письма проходят цен-
зуру, писала ей: «Ты должна быть честной, как мать всегда была че-
стной перед Родиной, всегда должна писать правду».
А Ната ей отвечала: «Вот ты всегда была честной, тебя и поса-
дили, а кто хитрил, тот живет себе да поживает на воле». Продол-
жала писать письма, которые заставляли сердце бедной Ольги Ива-
новны разрываться от страха за дочь.
Тяжело было все, что напоминало волю.
Один раз я заметила, что дежурный нес домой сверток с дет-
скими игрушками. Мне это показалось невероятным: он через пол-
часа увидит своих детей!
82
Ольга Адомова-Олнозверг. Путь
Время от времени, примерно раз в десять дней, в камеру врыва-
лись человек пять женщин из надзора, раздевали нас донага и про-
изводили обыск. Искали в волосах, во рту и даже... Грязными рука-
ми ощупывали тело. Белье бросали на грязный пол, а на наши жало-
бы начальник тюрьмы отвечал: «Снявши голову, по волосам не пла-
чут».
Что можно было найти? Клочок письма, не сданного на другой
день после получения согласно тюремным правилам; припрятанную
фотографию матери или ребенка; сделанную из хлеба шахматную
фигурку — все это считалось преступлением и за все полагались са-
мые тяжелые репрессии. Конечно, администрация знала, что у нас
не может быть ничего криминального, обыски делались исключи-
тельно для запугивания и унижения.
И вот сидели мы, шесть отупевших женщин, на своих стульчи-
ках, а время текло медленно и давило сердце, как камень.
Из этой тяжелой летаргии меня вывел один случай. Мария Да-
ниелян, моя сокамерница, рассказывала мне о бакинском подполье
в первые годы революции. Я завидовала тому, что она жила полной
жизнью в те годы, когда я прозябала в обывательских заботах.
Я смотрела на Марию снизу вверх, и, хотя мы из боязни быть ус-
лышанными никогда не говорили о репрессиях тридцатых годов, я
очень хотела знать, как она объясняет их, как увязывает то, что я
никак не могла увязать. Кстати, Мария по профессии была истори-
ком.
Однажды Мария сказала:
— Если я когда-нибудь выйду отсюда, я начну жить, как будто
ничего не произошло. Никогда никому не расскажу о том, что пе-
режила, и сама забуду все.
Я возмутилась:
— Так говорить может только лицемер. Мы ведь не могли пред-
ставить себе, что существует эта темная изнанка нашей жизни, но
она была. Она существовала еще тогда, когда мы были на воле и ве-
рили в справедливость. Уже тогда были эти страшные допросы, эти
подвалы внутренней тюрьмы, где людей избивали, заставляли под-
писывать ложные показания. Как я смогу забыть об этом, если это
будет и тогда, когда я случайно освобожусь? Я не хочу забыть, я
хочу понять.
Распространяться па эту тему было опасно. Мария перестала со
мной разговаривать и заявила, что я скатываюсь к оппозиции. А я
поняла, что она вообще запретила себе думать, без конца писала
письма Сталину, заверяла его, что никогда не критиковала решений
и действий партии.
А я не хотела не думать.
Глубокое отвращение к этому добровольному рабству, рабству
мысли охватило меня. Я буду думать, буду запоминать все, я дол-
жна выжить и донести до людей все, что видела.
Я буду свидетельствовать!
Это решение наполнило новым содержанием мою жизнь. Я стала
вникать в каждую повесть, которую рассказывали мне мои товарищи,
запоминать все, что вижу вокруг.
Жизнь моя обрела смысл.
ЛИЗА
Была суббота, день, когда разрешалось писать родным. Накану-
не мы получили от них такие нужные, такие теплые и такие трафа-
ретные письма. Дети здоровы, умненькие, красивые, будь мужествен-
на, береги свое здоровье, ты нужна. И, хотя я знаю, что мне не на-
пишут, если дети больны, не напишут, что мать не спит по ночам
Ольга Адамова Сляозберг. Путь 63
и горе убивает ее, я успокаиваюсь, впитываю каждую черточку ми-
лого, старательного маминого почерка, целую печатные буквы сына
и контуры обведенной чернилами ручки дочери, которая сейчас уже
величиной с мою ладонь, а была крошечной. Эти письма живут с
нами одну ночь, назавтра я должна их возвратить. Отнимут и кар-
точки, и нужно их запечатлеть в сердце. На карточке мама, папа и
дети. Девочка острижена наголо. А сейчас зима. Значит, была боль-
на, может быть, скарлатиной, может, дифтеритом. Я ничего не знаю,
но знаю, что неделю назад она была жива и ее ручку обвели черни-
лами. Я счастливица, дети живут у моих родителей в любви и за-
боте, я каждые две недели получаю письма, которые греют сердце
и вливают в него волю к жизни.
А Лиза, моя соседка, не получает писем уже два месяца. У нее
остались на воле две девочки, шести и двенадцати лет. Старшая
девочка, Зоя, аккуратно писала ей, сообщая, что младшая, Ляля, не
слушается и порвала новое платье, что теперь она заплетает косички
и они уже длинные, 20 см. Она прислала и карточку: две беленькие
девочки, гладко причесанные на косой пробор. Лиза удивительным
образом прячет эту карточку от обысков. Это большое преступление,
за него можно попасть в карцер, и Лиза изволновалась, решила, что
сдаст эту карточку, а то можно от волнения получить порок сердца.
Лиза вообще мнительна и боится за свое здоровье. Это крепкая,
довольно некрасивая женщина. Она говорит, что умеет хорошо петь,
но мы, к сожалению, не можем это проверить, ведь говорить разре-
шается только шепотом. Лиза любит рассказывать о том, что она
пользовалась большим успехом у мужчин, а я этому никак не могу
поверить, глядя на ее некрасивое лицо и сильную, грубо сколочен-
ную фигуру. Вообще с Лизой я не очень сошлась, она говорит боль-
ше о еде, о платьях, которые у нее были, о мебели.
Но вчера, после того, как мы получили письма, а она опять ос-
талась без письма, Лиза долго плакала, а ночью шепотом рассказы-
вала свою историю.
— Вы все из хорошей жизни, а я в детстве плохо жила. Мы с
матерью ходили по дворам и пели... мы были нищие. Отца не было,
никогда не было, мать нас с сестрой прижила от хозяина, служила
кухаркой у чиновника (Лиза стыдилась этого и никогда не расска-
зывала раньше. Я поняла, почему она не любила наши рассказы
о детстве, о том, как нас учили музыке, какие елки нам устраивали,
как меня баловал отец). Мы бы хорошо жили, но мать пила. А голос
у нее был, как у Неждановой, выпьет, бывало, и поет, и плачет. Хо-
рошо пела и добрая была, а пила с горя. Я всегда завидовала детям,
которых в школу провожала мать, а если видела детей с отцом, на-
рядных, беленьких, мне хотелось запустить в них комком грязи.
Мы жили в углу в подвале. И вдруг, когда мне исполнилось че-
тырнадцать лет, произошла революция. К нам пришли люди и ска-
зали, что нас переселяют из подвала в квартиру на втором этаже.
Там жили буржуи, они все бросили и убежали за границу, а нам
дали их квартиру со всей обстановкой, со всеми вещами. Там был
рояль, были платья, посуда. Мать нарядилась, нас нарядила. Нам дали
три комнаты. Мы жили в одной, потому что было холодно, но дру-
гие комнаты берегли, вытирали пыль. А потом стало тепло и мы ста-
ли жить во всех комнатах. Мать работала комендантом этого дома,
а мы с сестрой на фабрике. Там нас все любили, потому что мы
всегда пели — и за работой, и на вечерах. Мы одевались очень хоро-
шо, потому что у буржуев осталась швейная машинка и много плать-
ев и мать все шила и переделывала платья. Она и пить перестала.
Только, бывало, по вечерам соберутся к нам товарищи, как в клуб,
покушаем (мать ведь кухаркой у чиновника была), выпьем по рю-
мочке и поем, поем. Потом мать умерла, у нее была чахотка. Ну,
хоть последние годы пожила в радости. А мы с сестрой вышли за-
84
Ольга Адап’ова-Спиозберг. Путь
муж. Я за председателя фабкома нашей фабрики, а она за мастера.
Они были партийные, и мы стали партийные. Жили очень хорошо.
Самое большое горе было, когда умер Ильич. Я и в партию вступила
в Ленинский набор. Муж меня заставлял учиться, как Ленин велел.
Две дочки у меня были. Я их одевала, как куколок. Старшую
уже начали учить на рояле, она хорошо успевала и тоже любила
петь. Голосок тоненький был и чистый, как колокольчик. Бывало,
на детском утреннике у нас на фабрике дочка в шелковом платье с
пионерским галстуком поет, а муж мне говорит: «Лучше Зойки ни
одной девчонки нет, народная артистка будет». А я вспоминала, как
по дворам ходила, и так любила нашу Советскую власть, что жизнь
бы отдала за нее. У нас в Ленинграде вождь был тогда Зиновьев, и
муж очень уважал его. Мы за него голосовали. Потом сказали, что
он изменил Ленину. Было больно и непонятно. А после был Киров.
Я Кирова тоже любила, он к нам на фабрику приезжал, я вечер
устраивала и пела. А потом нас арестовали. Говорят, муж был зи-
новьевец, за него голосовал. И я голосовала. Я считала, что он за
Ленина. Если бы я знала, что он Ленину изменил, я бы его своими
руками задушила.
Лиза проплакала всю ночь. Это она мне в первый раз все расска-
зала, и мне стало стыдно, что я считала ее грубой и глупой за то,
что она все про платья и мебель вспоминала.
А вчера нам после обеда дали бумагу, чтобы писать письма. Лиза
тоже писала, все советовала дочерям беречь свое здоровье, хорошо
учиться.
Вдруг открылось окошко и Лизе подали письмо. Оно было не
совсем обычного содержания.
«Дорогая мама,— писала Зоя.— Мне пятнадцать лет4 и я собира-
юсь вступить в комсомол. Я должна знать, виновата ты или нет.
Я все думаю, как ты могла предать нашу Советскую власть? Ведь
нам было так хорошо, ведь и ты и папа — рабочие. Я помню, мы
очень хорошо жили. Ты мне шила шелковые платья, покупала кон-
феты. Неужели ты у «них» брала деньги? Лучше бы мы ходили в
ситцевых платьях. А может быть, ты не виновата? Тогда я не вступ-
лю в комсомол, я никогда за тебя не прощу. А если ты виновата, то
я больше не буду тебе писать, потому что я люблю нашу власть и
врагов буду ненавидеть и тебя буду ненавидеть. Мама, ты мне на-
пиши правду, я больше хочу, чтобы ты была не виновата, и я в ком-
сомол не вступлю. Твоя несчастная дочь Зоя».
Лиза замерла.
Из четырех страничек, что нам давали для письма, три у нее
уже было исписано. Она сидела как каменная. Потом на четвертой
страничке написала крупными буквами: «Зоя, ты права. Я виновата.
Вступай в комсомол. Это в последний раз я тебе пишу. Будь счаст-
лива, ты и Ляля. Мать».
Она протянула мне письмо Зои, свой ответ и стукнулась головой
о стол, задыхаясь в рыданиях.
— Лучше пусть меня ненавидит... Как жить она будет без ком-
сомола, чужой? Советскую власть ненавидеть будет. Лучше пусть
меня.
Она отослала письмо, сдала карточку и больше никогда не гово-
рила о дочерях и никогда не получала писем.
СУЗДАЛЬ
После десятимесячного пребывания в Казанской тюрьме все мы,
и я в частности, превратились в полукалек, погибающих от цинги и
душевной депрессии. Редко-редко я просыпалась без головной боли.
Достаточно было неожиданно открывшейся двери или упавшей на
пол книги, чтобы вызвать у меня приступ мигрени.
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
85
Между тем Колыме нужны были рабочие, и было уже решено
о переводе нас в. лагерь. А перед переводом дать нам отдохнуть в
несколько лучших условиях.
Всего этого мы не знали, и поэтому, когда нас 10 мая 1939 года
посадили в машины и повезли к поезду, волновались отчаянно.
Я лежала на полке купе с безумной головной болью и непрерыв-
ной рвотой, возникавшей при малейшем движении.
Вокруг все возбужденно говорили, старались рассказать о пере-
житом за год.
Как в тумане, я увидела возле себя Женю Гольцман. Она ’меняла
мне на голове мокрые тряпки. Я взяла ее руку и пожала. Она мне
ответила. Так мы помирились. Женя сидела около меня всю ночь,
временами я чувствовала на горящем лбу прикосновение ее прохлад-
ной руки. Потом мы долго стояли где-то в тупике, а я все лежала,
раздираемая болью.
На следующий день мы приехали во Владимирскую тюрьму, и
там я тоже ничего не видела и не чувствовала, кроме рвущей меня
боли. Помню себя в машине, в открытом грузовике, на котором нас
везли в Суздаль. До сих пор не понимаю, почему везли среди бела
дня в открытом грузовике по людным улицам Владимира, а не так,
как других, словно груз, накрытых брезентом. И самое удивитель-
ное, что посреди большой оживленной улицы лопнула шина. Пока
шофер менял колесо, толпа людей с ужасом смотрела на нас. Я пом-
ню лицо старика еврея, он поднял обе руки и громко молился по-
еврейски, а по щекам его, по седой бороде непрерывно лились сле-
зы. Наверное, кто нибудь у него был в тюрьме. Увидев его иска-
женное от ужаса лицо, я оглянулась на своих соседей. Действитель-
но, мы представляли из себя страшное зрелище: тюремйая форма,
коричневая, с серыми полосами, зелено-бледные лица, тусклые гла-
за, испуганная охрана, разгоняющая толпу.
В Суздале деревянные дома и церкви поразили нас. Было стран
но идти по неасфальтированным улицам, странно, что полы в прием-
ной не каменные, а деревянные, чисто вымытые. Пахло печеным
хлебом, навозом, сеном и еще чем-то хорошим.
Но самое удивительное ожидало по дороге в баню, куда нас по-
вели сразу по приезде. Баня стояла в цветущем вшчнеьом саду! А мы
три года не видели деревьев, неба, луны, дождя! На прогулки нас
водили в огороженные тюремпые асфальтированные дворы. Гуляя,
мы обязаны были смотреть в землю. Везде и всегда погруже-
ны в отвратительный тюремный запах — дезинфекции, параши, сапог,
махорки, грязного больного тела. И вдруг попали в цветущий виш-
невый сад!
Луна сияла и отражалась на блестящих листьях. Усыпанные цве-
тами вишенки шептались под легким ветром.
Волнение охватило нас. Мы вдыхали этот запах земли, цветов,
деревьев, тихонько срывали веточки и жевали их, сладкая горечь
проникала в сердце. Ах как хотелось броситься на землю и впитывать
всем телом свежесть ее, аромат!
Мылись мы по очереди. Так как я была больна, мне уступили
последнюю очередь, чтобы я могла подольше побыть в этом чудес-
ном саду.
В тюрьму мы возвратились на рассвете. Пока нас распределяли
по камерам, прошел еще час.
Я оказалась в камере с Лидой Дмитриевой, с которой уже сиде-
ла в Соловецкой тюрьме.
Вошла в камеру. Это была деревянная келья с деревянными кро-
ватями и сенниками, от которых хорошо пахло. Посередине стояли
простой деревянный стол и две табуретки. Мебель не была привин-
чена к полу, и камера напоминала обыкновенную комнату. Но самое
главное чудо — это окно: оно было забрано щитом только до поло-
86
Ольга Ацамова-Слисзберг. Путь
вины и из него виднелись цеокви, обнаженный весенний лес с мель-
кающими силуэтами галок и ворон. Видна даже была цветущая яб-
лоня!
А над всем распростерлось оледно-палевое утреннее неоо с ро-
зовыми облаками... Небо! Если бы люди не видели его каждый день
и каждый час, они удивились бы ему и за тридевять земель приезжа-
ли бы смотреть на него, как сейчас ездят смотреть на море. Я не
могла наглядеться на него, часами пре сиживала у окна.
Дня через четыре после нашего приезда я проснулась ночью от
стуке, топора за окном Лида тоже не спала.
Неужели рубят наш сад?
Вполне возможно. Вырубили же в Соловках все деревья в про-
гулочных дворах, выпахали траву и выкорчевали все до одного зеле-
ные кустики. Тогда мы тоже тяжело переживали это, но сейчас, пос-
ле трех лет тюрьмы, восприняли вишневый сад как чудо красоты...
Да он и был чудом!
Сад был виден с нашего прогулочного двора, и мы глядели на
него и мечтали о субботе, когда нас поведут в баню и мы ощутим
его аромат.
И вдруг наш сад рубят. Мы прислушивались ьею ночь, и, когда
раздавались удары топора, нам казалось, что бьют по нашим телам.
Может быть, завтра заколотят окно и мы снова будем лишены
неба?
Мы с Лидой проплакали всю ночь. Со страхом пошли на про-
гулку и увидели шелестящий на ветру, нетронутый чудесный виш-
невый сад.
Мы ошиблись — это чинили забор.
ЭТАП
После двухмесячного пребывания в Суздале 10 июля 1939 года,
с самого утра мы поняли, что происходит что-то необычное. По ко-
ридорам непрерывно и шумно ходили, отпирались камера за каме-
рой, слышались слова команды и, что совсем удивительно, голоса
заключенных. Наконец вошли к нам.
— Собирайтесь с вещами.
И через полчаса:
— Выходите.
Нас вывели во двор. Там уже толпились человек 30—40 женщин.
Лица опять поразили меня зеленой бледностью и каким-то стран-
ным выражением. Несколько женщин обриты наголо. Из тех, с кем
я сидела, были Мария Даниелян, Нина Берестова и Лиза Цветкова,
та самая, которой переехали писать дочери. Не было Жени Гольцман.
Я спросила о ней Пину, и она сказала, что Женя умерла. К счастью,
это оказалось неправдой.
Не было Ольги Ивановны Никитиной. Она лежала в тюремной
больнице в параличе.
Меня окликнули:
— Кто здесь Ольга Слиозберг?
Я отозвалась. Ко мне подошла Ольга Радович, девушка 28 лет,
подтянутая, с уложенными короной золотистыми косами и каким-то
беленьким воротничком на тюремном платье. Ее неистребимый ук-
раинский румянец пробивался даже сквозь тюремную бледность.
— Я все мечтала попасть в одну камеру с вами,— сказала Оль-
га.— У нас с вами, наверно, найдется много общих интересов, я про
вас слышала.
Я про Ольгу тоже слышала: она была искусствоведом и, кроме
того, занималась художественным чтением. У нас, конечно, было мно- ,
го общих интересов, но мы впоследствии не очень сошлись: Ольгу
Ольга Адамова Слиозберг. Путь
37
удивляли мои мучительные раздумья о причинах случившегося с на-
ми. Для нее было ясно, что мы попали в лапы к бандитам и нужно
как-то пережить, перетерпеть эти страшные годы.
После нескольких перекличек и проверок нас сдали на руки кон-
вою, посадили в закрытые грузовики и повезли во Владимир.
Мы последний раз взглянули на вишневый сад, колскольню, си-
луэт монастыря. Нас ждала новая, неизвестная жизнь.
Во Владимире мы переночевали, а назавтра нас погрузили в теп-
лушки и повезли на восток.
В нашей теплушке было 70 человек. Мы непрерывно разгова-
ривали, общение с такой массой людей опьяняло после трех-четы-
рех лет тюремной изоляции. Наконец можно было говорить в полный
голос, мы кричали, пели. Если встать на нары, можно было глядеть
в узкое, как щель, окно.
Здесь я наконец услышала, как поет Лиза. У нее действительно
был необыкновенный голос. Пела она без всякого напряжения, раз-
ливалась рекой. Иногда она пела романсы Глинки и Чайковского, но
пела их очень по-ученически, как выучилась в самодеятельности. Но,
когда она пела народные песни — «Далеко-далеко степь за Волгу уш-
ла» или «Степь да степь», или «Ах ты сад, ты мой сад»,— лучшего
исполнения я в жизни не слышала.
С нами ехала казанская татарка, Асхаб. Это была полуграмот-
ная женщина, мать шестерых детей. За что ее посадили, я не знаю,
она никогда об этом не говорила. Асхаб сразу принялась за дело:
вытаскивала нитки из какого-то одеяла, раздобыла две палочки, из
которых сделала спицы, и стала вязать кофточку. Когда я ее спро-
сила, для кого она вяжет, она ответила: «Ты глупый или как? Прие-
дем в лагерь — менять буду на хлеб, на сахар». А я и не. думала, что
можно что-то менять на хлеб, на сахар. Асхаб была в курсе дела.
Эта деловитая Асхаб иногда, когда все стихали, пела нежным, вы-
соким голосом татарские песни, полные такой грусти и прелести, что
хотелось плакать.
Среди нас было много рассказчиков. Галя Иванова помнила на-
изусть много поэм Пушкина, целиком «Евгения Онегина», «Горе от
ума», «Лейтенанта Шмидта» Пастернака.
Великолепно читала Ольга Радович. Ната Онуфриева рассказы-
вала «Идиота» Достоевского текстуально точно. Рассказывала три
дня.
Помню, кто-то из нас читал «Горе от ума». На остановке по-
дошли к нашей теплушке командир конвоя и трое солдат. Они, оче-
видно, некоторое время слушали, потом быстро открыли дверь и по-
требовали отдать книгу. Мы сказали, что никаких книг нет. Коман-
дир усмехнулся и ответил: «Да я сам слышал, как читали». Начался
обыск. Перевернули всю теплушку — книги не было.
О «делах», о политике никто в вагоне не разговаривал. Все были
счастливы, что вырвались из тюрьмы и едут хоть в лагерь.
Однажды вечером на каком-то длинном перегоне слетел от тряс-
ки замок и дверь теплушки раздвинулась во всю ширь. Был закат.
Необозримая степь лежала в цвету... В смрадный, душный воздух
переполненной теплушки широкими волнами влилось дыхание степи,
аромат трав и цветов. Мы замерли. И вдруг раздался истерический
голос: «Конвой, конвой, закройте дверь!» Поезд шел, никто не слы-
шал. Раздались еще голоса: «Надо вызвать конвой, а то подумают,
что мы сделали это сами, хотели бежать».
Бежать не хотел ни один человек. Ну что, например, могла бы
делать я, если бы мне дали свободу, но не дали паспорта? Ведь даль-
ше квартиры на Петровке в Москве мои мечты не шли, а на Петровке
меня назавтра же поймали бы и возвратили в тюрьму с дополнитель-
ным сроком.
88
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Итак, мы молча смотрели на «свободу», лежавшую на расстоя-
нии вытянутой руки.
Не помню, в Свердловске или в Иркутске мы стояли день и
нас повели в санпропускник. Раздевались мы внизу и хотели уже
подняться наверх по лестнице, когда увидели, что вдоль перил снизу
доверху выстроились конвоиры. Мы скучились.
Почти все стояли, опустив глаза, с красными пятнами на лицах.
Я подняла голову и встретилась глазами с офицером, начальником
конвоя. Он исподлобья смотрел на меня и говорил: «Ну, давайте,
давайте, не задерживаться!»
И вдруг я почувствовала облегчение, мне даже стало смешно.
«Плевать мне на них, они для меня такие же мужчины, как бык
Васька, которого я боялась в детстве»,— подумала я и первая, на-
хально глядя на конвоира, пошла вверх. За мной двинулись другие.
Итак, мы прошли сквозь строй. Как узнали потом, то же проде-
лали в этот день еще с четырьмя партиями женщин, ехавших в нашем
эшелоне.
Наверху на площадке было зеркало во всю стену. Мы не видели
себя более трех лет. Все же мы были женщины. Увидев зеркало, по-
бежали к нему толпой. Я подбежала к зеркалу и, стоя в толпе, не
могла понять, где же я.
И вдруг увидела усталые и печальные глаза моей мамы, ее во-
лосы с проседью, знакомую грустную складку у рта...
Это была я. Я стояла, разинув рот, и не могла поверить, что я
уже не молодая женщина, к которой на улице обращались «девуш-
ка», а вот эта пожилая, грустная, на вид лат пятидесяти...
Конвоиры кричали: «Давай, давай! Ваша партия моется двадцать
минут!»
Мы вбежали в баню и принялись добывать себе йгайки, тайком
стирать какие-то тряпки — одним словом, включились в этапную
суету-
Но еще долго я вспоминала седую голову и грустное усталое
лицо, которое глянуло на меня из зеркала, и старалась приучить се-
бя к мысли, что это была я.
Этап продолжался тридцать четыре дня. Было время, когда нам
давали очень мало воды: не было посуды, а перегоны длинные. Я не
очень страдала от жажды, но у нас в вагоне была женщина с тяже-
лым диабетом. Врач по фамилии Завалишина. Она умирала от жаж-
ды. Мы уступали ей двойной и тройной паек, но для нее это было
на один глоток.
Я экономила из своей порции полстакана, чтобы умыться. Однаж-
ды она смотрела, как я чищу зубы, умываюсь, и сказала: «Какая
жестокость! Умываться водой, когда так хочется пить!» Мне стало
ужасно больно, и я до сих пор без рези в сердце пе могу вспомнить
ее глаза.
Умерла она на 30 день этапа.
КОЛМОГОРСКИЙ
После четырех лет тюрьмы, в которой главным наказанием, уни-
жающим человеческое достоинство, было лишение труда, мы попали
в Магаданский лагерь. Мы резко отличались от лагерников бледно-
стью лиц, испуганным видом и полной бестолковостью. Первые три
дня мы не работали, отдыхали и целыми днями обсуждали преиму-
щества лагерной жизни перед тюремной.
Население лагеря (около 1000 человек) нам казалось огромным:
столько людей, столько бесед, сколько можно найти друзей!
Природа. Мы ходили внутри огороженной проволокой зоны и
смотрели на небо, смотрели на дальние сопки, подходили к чахлым
деревьям и гладили их руками. Дышали влажным морским воз-
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
89
духом, ощущали на лицах моросящий дождь (стоял август), садились
на влажную траву, прикасались руками к земле. Мы жили без всего
этого четыре года, а оказывается, это совершенно необходимо и без
этого нельзя себя чувствовать нормальным человеком.
Труд. Мы мечтали о труде и говорили о нем словами, выливаю-
щимися из сердца, которые казались лагерникам, ненавидящим под-
невольный тяжелый труд, неискренними.
И вот наступил третий день лагерной жизни, когда нам объявили,
что те, кто чувствует себя в силах, может выходить на работу. (Обя-
зательный выход был через неделю.)
Накануне мы волновались, как перед праздником. 18 человек,
в том числе и я, решили выйти. Остро хотелось оказаться за зоной,
пройти по улице, попасть в неогороженное пространство, увидеть
лес, море.
— Выбирайте бригадира,— сказал разводящий.
Меня выбрали бригадиром. Я осмотрела уже хозяйским взгля-
дом свою бригаду. Интеллигентные лица, седые головы. Два профес-
сора, писательница, две пианистки, балерина, человек шесть парт-
работников. Все горожанки. У всех атрофированы мускулы четырех-
летним бездействием. Все мечтают доказать трудом, «какие мы чест-
ные, какие мы советские».
Нас выводят за зону. Идем по строящемуся городу... На большом
пустыре на окраине города подводят под крышу здание больницы.
Веселые румяные девицы протирают окна, переговариваются и заиг-
рывают с охраной.
Моросит колымский дождь, но нам весело, нам кажется, что мы
почти на свободе.
Подходит десятник Колмогорский. Это стройный мужчина, ще-
гольски, на наш взгляд, одетый, в серой каракулевой папахе, бле-
стящих сапогах, в телогрейке, туго стянутой широким поясом. С лю-
безной улыбкой он обращается ко мне и объясняет задание:
— Будете копать канаву. Она начата, имеет метр глубины. Надо
углубить ее до трех метров. Норма выработки грунта — девять кубо-
метров в день на человека. Вы лично можете не работать, норма на
бригадира не дается. Продолжительность рабочего дня в летнее вре-
мя — 15 часов. Один час перерыва на обед. Начало работы в 6 часов
утра, конец — в девять вечера. Обед привезут в час дня.
После этого он выдает тяжелые ржавые лопаты, и мы приступа-
ем к работе. Мы не понимаем, что это такое, 9 кубометров, мы смут-
но понимаем, что значит 15-часовой рабочий день. Мы полны энту-
зиазма.
Я расставляю свою гвардию через три метра человек от чело-
века, становлюсь сама, и начинаем работать. Я заявила, что пере-
кур будет по сигналу каждый час на 10 минут.
Моросит дождь. Грунт — глина. Оказывается, что лопата очень
плохо входит в грунт и мы захватываем только на кончик ее мокрую
глину. Глина ужасно тяжелая и обладает противным свойством сва-
ливаться с лопаты, когда мы ее довольно медленно доносим наверх,
на бровку. Выкинуть ее рывком у нас не хватает сил. Часов у меня
нет, но я ясно чувствую, что прошло ужасно много времени, я уста-
ла до изнеможения.
— Перекур!
Моя мужественая бригада протестует:
— Что вы, не прошло и 20 минут!
Может, и так, но у меня нет больше сил и нет сил ни у кого. Мы
кладем лопаты и садимся на черенки.
— Кончай перекур! — командую я, и мы опять начинаем копать.
До обеда делаем, наверное, 30 перекуров, и все труднее и труд-
нее дать команду на работу.
Привозят обед, роскошный, с нашей точки зрения. Уха из све-
90
Ольге Адамова ГлйОиберг. Путл
жей кеты, куски жареной кеты и даже кисель. Как ин ни устали,
едим с удовольствием, но кажется, что звонок на работу прозвенел
невероятно быстро.
День длится бесконечно. Подходиг Колмогорский. Я стараюсь
по его виду определить, много ли мы сд( лали, но не могу понять.
В один из перерывов к нам подходят девицы из бригады поло-
моек и смеются:
— Ну, Колмогорский вам угодил. Вот гак работенка’
— А вы делаете норму, справляетесь? — спрашиваю я.
— Мы? По три нормы и платочки обвязываем. Мы привычные,
в лагере уже по 5—7 лет.
Я с уважением смотрю на нее.
— А что за человек Колмогорский?
— Он кончает срок, по лагерям с 1930 года. Казак. Мальчик не
промах, устроился неплохо, девок хоть отбавляй...
Мы копаем. Наверное, никогда не будет отбоя. Я теряю счет пе-
рекурам. Обратный путь кажется невероятно длинным.
В первый день мы минуем столовую, заходим в бараки умыться
перед ужином. Но оказывается, что вернуться из барака в столовую
нет сил. Мы валимся на койки, мгновенно засыпаем — и очень ско-
ро слышим звонок на подъем. В дальнейшем мы уже прямо с рабо-
ты, грязные и облепленные глиной, идем ужинать, а потом добираем-
ся до барака.
Копаем три дня. С тревогой понимаем, что канава не подвигает-
ся, что ни о каких девяти кубометрах не может быть и речи.
К концу третьего дня приходит Колмогорский и замеряет. Потом
странно ухмыляется и приглашает меня в контору. Я захожу, вижу
роскошно накрыты”1 стол. Скатерть из чистого мешка, спирт, банка
молочных консервов, соленая кета, зеленый лук, сало. Мне это ка-
жется фееричным. Он приглашает меня за стол, и я сажусь. Он уго-
щает меня спиртом и заявляет, что отказываться нельзя, «иначе блат
будет поломан».
-Я мужественно в первый раз в жизни пью спирт. Это очень про-
тивно, но я понимаю, что с ним надо установить хорошие отношения.
От спирта ноги слабеют, но голова еще ясная.
— Плохо, очень плохо. Вы сделали три процента нормы. Навер-
ное, ваши бабочки по кустам с мужиками шныряют?
— Что вы, у нас все порядочные женщины, стараются изо всех
сил! Но нам трудна эта работа, женщины пожилые, горожанки, после
четырех лет тюрьмы... Дайте нам другую работу, хотя бы мыть полы
и окна, мы покажем, как добросовестно мы будем работать...
— Оставьте. Ну, сделали бы пол,юрмы, а то три процента. При-
знавайтесь, бегают ваши дамы к мужчинам?
— Нет, нет! Разве вы не видите, какие это люди? Как они ста-
раются изо всех сил. Ведь это же все бывшие члены партии...
И вдруг с лица Колмогорского кто-то сдернул маску любезного
собеседника.
— Ах, бывшие члены партии? Вот если бы вы были проститутка,
я дал бы вам мыть окошечки и вы делали бы по три нормы. Когда
эти члены партии в 1929 году раскулачивали меня, выгоняли из дома
с шестью детьми, я им говорил: «Чем же дети-то виноваты?» Они
мне отвечали: «Таков советский закон». Так вот, соблюдайте совет-
ский закон, выбрасывайте по 9 кубометров грунта! — Он захохотал.—
Соблюдайте советский закон!.. Подождите-ка, дамочка! Я вас могу
перевести бригадиром к девушкам в дом Ведь вы-то не были членом
партии? Вы симпатичная дамочка, вам лично я с удовольствием ус-
лужу. Z
— Нет, вы ошибаетесь. Я тоже была членом партии,— сказала я
и ушла.
Первый раз в жизни я' выдала себя за того, кем не была.
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
91
ГАЛЯ
С Галей Прозоровской мы работали потом на пару на лесозаго-
товках в районе Эльгена. Она была сильнее и ловче меня, но посте-
пенно начала сдавать, и мы кончали нашу общую норму (8 кубомет-
ров в день на двоих) все позднее и позднее.
Я всегда сдавалась первая:
— Бросим, Галя, завтра сложим, я больше не могу.
Галя испуганно отвечала:
— А норма? Переходить на 400 граммов?
Выполняющие норму получали 600 граммов хлеба, а не выпол-
нявшие — 400. Эти 200 граммов значили все. На 400 граммов хлеба
в день нельзя было жить при работе на пятидесятиградусном мо-
розе.
— Да... Норма! Ну, поднатужимся.— Мы складывали штабель,
причем я немилосердно «туфтила», подкладывала внутрь штабеля
снег и коряги. Галя умоляла меня:
— Не надо, вдруг поймают... Какой позор!
Так или иначе, восемь кубометров сложены, и уже совсем тем-
но, а идти домой 5 километров. И вот мы пускаемся в обратный путь.
Мороз сковывает спину, руки и лица. Нужно все напряжение воли,
чтобы идти и идти часа полтора-два по пустынной лесной дороге,
когда каждая нога весит пуд, а от слабости и голода трясутся коле-
ни, платок, закрывающий лицо, превращается в ледяную заслонку,
дышать трудно.
Но впереди теплый барак, горячая баланда, 200 граммов тяжело-
го, мокрого и такого вкусного хлеба. Впереди отдых на нарах, пы-
лающая печь. Мы идем.
Каждый день мы уходим с участка все позже и позже и дорога
домой все удлиняется, потому что вырубка леса все дальше отходит
от бараков.
Однажды мы с Галей шли, еле передвигая ноги. Было очень хо-
лодно. Луна сияла и, отражаясь в снегах, освещала путь.
Мы уже приближались к лагерю, как вдруг Галя с размаху упа-
ла на спину и осталась лежать неподвижно.
— Галя, Галя,— тормошила я ее.
Никакого ответа. Она лежала, как мешок. Нечего было и думать
поднять ее, на это у меня не было сил. Вынула руку из рукавицы
проверить пульс — ничего не услышала. Если умерла — подберут, но
сейчас надо идти, иначе тоже замерзну. А что если жива? Через час
она превратится в кусок льда. Сделать я все равно ничего не могу.
Я решительно делаю несколько шагов по дороге, потом возвра-
щаюсь.
— Галя, Галя!
Ответа нет.
— Галочка! Галя!
Ответа нет. И вдруг я слышу скрип саней и топот лошади по па-
раллельной дороге, метров двести от нашей. Бегу, проваливаясь в
снег, кричу, натыкаюсь на пни, падаю, задыхаюсь от мороза, крика,
бега.
Наконец я около мужика, везущего навоз.
— Товарищ, ради бога, спасите, женщина замерзает!
Он очень недоволен. Он тоже замерз, устал и мечтает о печке,
о баланде, о двухстах граммах вечернего хлеба.
Я умоляю его, плачу, цепляюсь руками за бушлат.
Ругаясь, поворачивает он на нашу дорогу, и мы вдвоем взвали-
ваем на мерзлый навоз Галю.
Минут через пятнадцать мы с ним в нашем бараке, сидим у печ-
ки. По моей просьбе повариха наливает нашему спасителю миску
02
Ольга Ядамова-Сотозберг. Путь
баланды. Он оказывается ленинградским певцам. Говорим о театре,
о музыке, а очнувшаяся Галя лежит на нарах, и слезы непрерывно
бегут из ее глаз.
ХЛЕБ
Выполнявшим норму на лесоповале раз в месяц давали допол-
нительно один килограмм хлеба.
Об этом хлебе мы мечтали задолго. Обычно я его получала, но
один месяц дело у меня не ладилось и месячного выполнения не по-
лучилось.
Сердце мое задолго уже предчувствовало недоброе. Перед вы-
ходным днем, придя с работы, мы бросились к спискам, и я не нашла
своей фамилии.
Выходной день был испорчен. Правда, кусочек хлеба мне дала
соседка, но это совсем не то, что килограмм.
Назавтра, когда мы возвратились с работы, дневальная встрети-
ла меня возгласом:
— Беги в барак, посмотри, что у тебя под подушкой.
Сердце мое забилось: наверное, мне все-таки дали хлеб!
Подбежала к постели и отбросила подушку. Под ней лежали
письма из дома, три письма! Я уже полгода ничего не получала.
Первое чувство, которое я испытала, было острое разочарование.
А вслед за этим — ужас.
Во что я превратилась, если кусок хлеба мне дороже писем от
мамы, папы, детей!
Я раскрыла конверты. Выпали фотографии. Серыми своими глаз-
ками глянула на меня дочь. Сын наморщил лобик и что-то думает.
Я забыла о хлебе, я плакала.
ЗОЛОТО
Мы шли на покос. Остановились на отдых, варили кашу. А по-
том я пошла к ручью мыть посуду. Зачерпнула воды с песком, что-
бы почистить миску, а когда вылила воду, на дне остались крупинки
золота. «Золото, золото!» — закричала я. Все женщины сбились во-
круг меня и глядели. Подошел наш мастер Прохоров.
— Все бы такое золото было! Обманка это,— внушительно ска-
зал он и, зачерпнув воду, выплеснул ее на землю. Мы успокоились,
занялись своими делами и забыли о золоте.
Пошли дальше. Прохоров впереди вел лошадь. Я как-то очути-
лась рядом. После долгого молчания он сказал:
— Ну, значит, ты дура. Образованная, а дура. Зачем тебе золо-
то? Живем тут, сено косим. А найдут золото — знаешь, сколько лю-
дей покалечат? Ты видела, как на прииске работают? А мужик твой
не там? Не знаешь? Может, давно за это золото в шурфе лежит. Один
сезон человек на золоте может отработать — и конец. Как же не
дура?
— Так это было золото?
— А что же? Конечно, золото.
МИРАЖ
Многие просили о пересмотре дела, писали заявления на имя
Прокурора СССР и письма Сталину.
Я не писала ни разу не из гордости, а потому, что была глубоко
убеждена, что из этого ничего не выйдет.
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
93
Но мать моя жила надеждой. Она, как на службу, в течение пер-
вых четырех лет после моего ареста каждый день ходила «хлопо-
тать». Обошла всех,- вплоть до Прокурора СССР и приемной Кали-
нина. Не было учреждения, где она не стояла бы в бесконечных
очередях, не просила бы о пересмотре моего дела, не плакала, пыта-
ясь тронуть сердца, ведь ее дочь, мать двоих детей, ни за что ни про
что сидит в тюрьме.
И вот — каких только чудес не бывает! — она добилась пересмот-
ра моего дела.
Оттого ли, что дело было состряпано уж очень небрежно, или
началось какое-то временное ослабление репрессий, но с меня 3 июня
1940 года сняли обвинение в терроре против Кагановича.
Летом 1940 года мы работали на Птичьем острове — так называ-
лась местность при слиянии двух горных рек. Бригадир у нас был
хороший, из раскулаченных, сибиряк Саша. На берегу с прошлых
лет стояли большие, никем не учтенные штабеля, так что всегда мож-
но было к нашей работе добавить сделанное кем-то раньше. Работа-
ли спокойно, а показатели всегда были хорошие, и потому кормили
нас по первой категории. Кроме того, мужчины, вязавшие плоты, та-
кие же, как Саша, раскулаченные сибиряки, ловили рыбу и угощали
нас, да и птичьих гнезд было много, и часто мы находили утиные
яйца. За весь мой срок это было самое легкое лето.
Однажды утром приехал из Эльгена завхоз и привез почту. Мне
была телеграмма: «3 июня 1940 г. постановлением Верховного суда
СССР ты полностью реабилитирована. Счастливы». Подписи всей
семьи.
И тут началось! Я ходила как пьяная, мысленно обнимала детей,
мать, отца и рассказывала им все, что пережила, представляла свое
возвращение во всех деталях, начиная со встречи на’вокзале и до
той блаженной минуты, когда я положу голову на мамины колени
и заплачу. ,
Но время шло, а мне никто из начальства не сообщал о пере-
смотре дела. Наступила зима.
Как сон, кончилась жизнь на Птичьем острове. Нас перевели на
рытье канав. Свирепствовали пятидесятиградусные морозы.
И вот однажды на канаву, где мы работали, пришла бригадир
Аня Орлова и остановилась около меня. Она долго молчала, а потом
сказала: «Крепись, Ольга!» — и протянула телеграмму. Там было на-
писано: «Прокурор СССР опротестовал решение Верховного суда,
при вторичном рассмотрении дела ты осуждена на 8 лет лишения
свободы за недонесение на мужа (ст. 58, пункт 12). Мужайся. Мама».
Я молча показала телеграмму товарищам. Ее читали, и никто ни-
чего не говорил.
Аня участливо на меня глядела.
— Ты бы пошла в барак, полежала.
— Нет, не хочу.
Мне показалось, что остаться сейчас одной в бараке немыслимо.
Потом ночью, накрывшись с головой, я повторяла, как заклина-
ние: «Выдержу. Еще три года и четыре месяца. Выдержу. Сорок ме-
сяцев. Выдержу. Даю тебе слово, мама. Ты меня дождешься. Вы-
держу».
А потом приходили письма. Мама подробно рассказывала, как
она хлопотала, как все ее отговаривали и даже пугали, что вышлют
из Москвы, а она не обращала внимания и добилась правды. Как в
день пересмотра с раннего утра и до пяти вечера сидела под дождем
на улице у здания суда.
Мама писала, что все время скрывала от детей, что я арестована,
говорила, что в командировке, а теперь все рассказала, ведь мальчи-
ку уже 10 лет, а девочке 8 и они могут все понять...
94
Ольга Ддймова-Слноп5ерг. Путь
ПОЛИНА ЛЬВОВНА ГЕРЦЕНБЕРГ
Некоторое время моей соседкой по нарам была доктор Полина
Львовна Герценберг, польская еврейка, член Сейма.
Доктора пользовались правом давать освобождение от работы
больным. За возможность отдохнуть от тяжелой работы люди со-
гласны были многое отдать. Некоторые врачи, принимая доброхот-
ные даяния, улучшали свою жизнь. Полина Львовна голодала так же,
как мы все, и не хотела даже выписать себе рыбий жир, который
давали самым истощенным.
Вдруг лагерное начальство заволновалось: пришел приказ само-
летом отправить на материк шесть заключенных, бывших членов
польского Сейма, в том числе и Полину Львовну. По этому поводу
к нам на Элъген приехал главный прокурор Дальстроя. Первое рас-
поряжение прокурора было — одеть ее хорошо. Полину Львовну
вызвали на склад, и начальник лагеря торжественно преподнес ей
шелковое платье, замшевые туфли и котиковое пальто. Каково же
было его удивление, когда Полина Львовна заявила, что она поедет
в том, в чем ходила два года. Как ни уговаривали ее, что ни предла-
гали, она не хотела снимать свои ватные брюки и залатанные ватные
бурки, переодеть же ее насильно уже нельзя было. В таком виде
она и пошла на прощальную беседу к прокурору. Тот сделал вид,
что не обращает внимания на ее наряд, сообщил, о договоре с Поль-
шей и закончил речь такими словами: «Наши страны борются сейчас
против общего врага — немецкого фашизма. Я надеюсь, что, вернув-
шись, вы никакой клеветы не будете распространять о Советском
Союзе».
«Я могу дать слово,— сказала Полина Львовна,'— что никакой кле-
веты о Советском Союзе я распространять не буду. Наоборот, после
Победы с трибуны Сейма, в печати, всюду и везде я буду говорить
правду, только правду и всю правду».
Возражать было нечего, и она уехала, провожаемая мрачными
взглядами начальства и нашими — завистливо-восхищенными.
ОСВОБОЖДЕНИЕ
В 1941 году должна была освободиться Надя Федорович, которая
была арестована в 1936 году и имела срок 5 лет.
У нее на воле остался девятилетний сын, нервный, самолюбивый
мальчик. Он сначала жил с бабушкой, а когда бабушка в 1938 году
умерла, скитался по родственникам, которые тяготились им и, про-
держав его недолго, старались сплавить к другим дядькам и теткам.
Надя считала дни до освобождения и мечтала взять к себе сына.
Ко дню ее освобождения, 25 июня 1941 года, мы приготовили На-
де целое приданое: кто подарил юбку, кто сорочку, кто платок.
Надя была первая, у кого кончался срок. О том, что началась война,
мы не знали. (Газет не давали.) Но что-то чувствовалось в воздухе
тревожное, Надя нервничала и, готовясь к воле, не верила, что она
придет. Наступил день 25 июня, наступил и прошел. Прошел еще то-
мительный месяц. Наконец Надю вызвали к начальнику лагеря.
Утром мы, как всегда, ушли на работу. Надя осталась в бараке.
Я перед разводом подошла к ней.
— Может быть, последний раз тебя вижу, кончились твои муки.
— Не знаю,— ответила Надя,— что-то сердце болит.
Вечером вернулись — Надя сидит у печки, курит.
Дневальная шепотом предупреждает:
— Не подходите, психует, не освободили.
Надя расписалась, что остается в лагере «впредь до особого рас-
поряжения».
А сын-го ведь думал, что мать освобождается 25 июня, она все
Ольга Anamosa Спиозверг Пгть ®5
просила его не ссориться с родней, потерпеть немного. С ужасом ду-
мала, как он воспримет ее письмо о том, что встреча откладывается
на неопределенное время. Но сын письма не получил, цензура не
пропустила сообщение о том, что человек кончил срок, а его оставили
«впредь до особого распоряжения».
Надя ждала ответа и не получила. Вдруг зимой 1942 года пришло
ей письмо от неизвестного человека, который подобрал Борю на по-
лустанке где-то около Иркутска с воспалением легких, взял к себе
и выходил. Он упрекал Надю, что она, освободившись, забыла сына,
что она дурная мать, наверное, вышла замуж и живет себе поживает,
в то время как ее четырнадцатилетний мальчик, проехав «зайцем»
из-под Рязани до Иркутска, погибает от голода.
Мы уже знали, что идет война, что многие письма не пропуска-
ют. Надя побежала к начальнику лагеря, написала заявление проку-
рору, чтобы сообщили сыну и этому человеку, что, отбыв срок, она
все еще находится в заключении. Но ее просьбу не выполнили.
Так она и не узнала, что с сыном и где он, а сын беспризорничал,
попал в банду и потом, уже в 1947 году, объявился в Колымском ла-
гере уголовников со сроком в пять лет.
После Нади подошел срок освобождения еще нескольким женщи-
нам, но всех с тяжелыми политическими статьями оставляли впредь
до особого распоряжения. Образовалась целая плеяда «пересидчи-
ков». Правда, на миру и смерть красна, другие, будучи как-то подго-
товленными, воспринимали это не так трагически, как Надя, но все
же было несколько случаев самоубийств: люди не выдерживали мыс-
ли о том, что «воля», которой ждали, считая недели и дни, отодвига-
ется на неопределенное время.
В лагере становилось все тяжелее и тяжелее. Мучительный не-
прерывный голод, свирепая дисциплина, всеобщее уныние. В этой
обстановке 27 апреля 1944 года подходил срок моего освобождения.
Если верить письмам родных, то Верховный суд переменил статью
58-8 (террор) на 58-12 (недонесение). Это была самая легкая из поли-
тических статей, и с ней освобождали в срок. Но ведь мне в течение
четырех лет не сообщили официально о перемене статьи и я не зна-
ла, было ли такое постановление в действительности или мать обма-
нули и все осталось по-прежнему. Зима 1943—1944 годов была самой
для меня тяжелой. Я никак не могла переключиться на что-нибудь
другое, все время гадала, освободят или нет. Шла с работы, гадала:
если дойду до барака к пяти часам — освободят, если позже — нет.
Если вон до той сосны 100 шагов — освободят, если больше — нет...
Наконец первого апреля 1944 года меня вызвали и сообщили,
что 6 августа 1940 года мне переменили статью на 58-12 (недоноси-
тельство).
«Воля» стала реальностью.
Последние недели я жила как в тумане, боялась думать о воле
и пе знала, на что надеяться. Говорили, что к родным все равно
не пустят.
Мечтала, что приду в «свою» комнату, запру дверь (обязательно
запру дверь), лягу на кровать и при настоящей электрической лампе
буду читать.
Мечтала, что буду есть досыта. Что в страшный колымский мо-
роз не буду ходить на работу в лес, устроюсь где-нибудь в конторе,
в тепле. Мечтала, что не будет поверок, ругани, мата, не буду жить
вместе с проститутками и воровками, мечтала, что летом в воскресенье
пойду гулять на целый день, буду идти по дороге сколько захочу, и
никто мне этого не запретит, не заорет: «Приставить ногу! Шаг впра-
во, шаг влево — стреляю!»
Меня освободили день в день 27 апреля. Из всей нашей партии
освободилась я одна. Остальные пересиживали до 1947 года. Хлопо-
ты матери сохранили мне три года жизни.
96
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Все считали, что я счастливица. А я все время плакала. Я не зна-
ла, как буду жить одна, без товарищей, с которыми сблизилась в
лагере.
Сразу же подала заявление с просьбой разрешить мне выезд на
«материк», но получила ответ, что закрепляюсь навсегда на Ко-
лыме.
Навсегда... Сколько раз я подписывала это «навсегда»!
Навсегда на Колыме, навечно в Караганде, навсегда
запрещен въезд в Москву...
Эта вечность оказалась ограниченной двенадцатью годами, до XX
съезда, но как долго тянулись эти двадцать лет!
НИКОЛАИ ВАСИЛЬЕВИЧ АДАМОВ
В 1944 году я уже знала, что приговор, полученный моим му-
жем— 10 лет без права переписки,— это шифр расстрела, что я вдова.
И вот явился друг, опора в жизни. Я вышла замуж за Николая
Васильевича Адамова. Николай — сын шахтера из Донбасса, старший
из четверых детей. В 13 лет он пошел работать на конфетную фабри-
ку. В 1918 году, когда ему было 16 лет, белые заняли Донбасс. Шах-
теры, чтобы не отдавать им уголь, затопили шахту, на которой рабо-
тал отец Николая. Белые схватили его и повесили. Николай остался
старшим в семье, кормильцем. Трудно было бросить мать с сестрен-
ками, но сильнее была тяга на фронт, желание отомстить за отца.
И он ушел из дома в Красную Армию. Провел на фронтах всю граж-
данскую войну.
В 1927 году Николай окончил ветеринарный институт. И снова
его взяли в армию, в Особый Дальневосточный полк комиссаром. В
1935 году его арестовали — за антисталинские высказывания. Следо-
ватель спрашивал про жену. Поняв, что к ней тоже подбираются, Ни-
колай заявил, что хочет дать важные показания уполномоченному
НКВД. Когда они остались вдвоем, Николай сказал: «Имейте в виду,
если мою жену арестуют, я дам такие показания, что вы сядете креп-
че меня». Жену его не тронули, но она была так напугана, что сама
отказалась от него.
Николай получил пять лет, и его привезли в Магадан весной
1937 года. Вскоре там начал свирепствовать полковник Гаранин, од-
но имя которого наводило ужас на заключенных. Он многим добав-
лял «за саботаж» новый срок — 10 лет, в лагерях своей рукой рас-
стреливал людей... В это время самым страшным местом была «Сер-
пантинка»— штрафной лагерь. Николай угодил туда.
Бараки были так набиты, что сидеть на полу можно было только
по очереди, остальные стояли. По утрам открывалась дверь и вызыва-
ли 10—12 человек по фамилиям. Никто не отзывался. Тогда хватали
первых попавшихся и увозили на расстрел. Однажды и Николай по-
пал в такую десятку, хотя назвали фамилии совсем других людей.
Их загнали в кузов машины, повезли. Все конвоиры были пьяные. В
углу машины валялись мешки. Николай заполз под мешки. Приехали
на место, заключенных вывели. Через несколько минут раздались вы-
стрелы. Вернулись конвоиры одни и поехали в лагерь. Николаю уда-
лось вечером выбраться из-под мешков и присоединиться к заключен-
ным, пилившим дрова.
Как-то открылась дверь и вызвали Адамова. Он, конечно, не ото-
звался. Ушли. Потом опять спрашивали, кто тут Адамов — ветеринар,
у нас свиньи падают, заболели. «Ах так,— сказал Николай,— тогда
Адамов — это я». Его повели в свинарник, где, чуть живые, по колено
в грязи, стояли свиньи. Он их вымыл, убрал навоз, намазал ноги йодом,
и свиньи ожили.
Начальство оценило его «квалификацию», и он прочно обоснэвал-
5 ДН № 7 ЭО
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь 9?
ся в свинарнике. Потом Гаранин куда-то исчез, оставшихся в живых
заключенных перевели в обычные лагеря, окончивших срок освобо-
дили, в их числе и Николая.
На воле Николай стал работать на складе в Ягодном, а потом и
заведовать им. Так уж случилось, что после моего освобождения я
работала на этом складе.
Часто на склад приходили энкаведешники. Я их ужасно боялась.
Мне казалось, что они могут меня ни за что снова арестовать. Я ста-
ралась поскорее ответить на все их вопросы, быть с ними любезной.
Николай наблюдал за мной с усмешкой. «Почему ты их боишься?
Плевать на них! Привыкли дармовой спирт жрать — у меня не по-
лучат».
Мы прожили с Николаем на Колыме два года. Я любила в нем
независимость мысли, отвагу.
В 1946 году благодаря хлопотам моих родных мне разрешили
уехать. Трудно было расстаться с Николаем, но материнское чувство
победило. При прощании он сказал мне: «Жди, я приеду к тебе».
Я в это не верила, но это сбылось.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Ехали мы целый месяц: 6 дней пароходом, 19 дней-поездом да
еще ждали 5 дней в бухте Находка, пока сформируют эшелон.
Я жадно глядела на людей, которые были все годы «по эту сто-
рону», пережили войну и не знали лагерей. Люди были огрубелые,
измученные. Удивило, что в очереди за кипятком женщины, ругаясь,
кричали: «Ты человек или милиционер?»
В наше время (до 1936 года) милиционеров не ругали, тогда бы-
ло — «моя милиция меня бережет».
Один раз на перроне ко мне подошел человек, махнул рукой в
сторону востока, спросил: «Оттуда?» — и протянул пачку чаю. Не
знаю, что прочел он на моем лице.
Я телеграфировала домой со всех крупных станций, но меня не
встретили, потому что в последний день где-то около Ряжска нас за-
гнали в тупик и мы простояли 18 часов. Потом повезли по Окружной
дороге к Рижскому вокзалу, и только утром 6 августа мы подъезжали
к Москве.
Я была так растеряна, что не знала, как добраться домой. Какой-
то мужчина взялся меня проводить до дому за 200 рублей и доставил
за полчаса на трамвае.
Дома была одна старушка родственница. Мать с отцом находи-
лись на даче, сестра и брат двое суток встречали меня на вокзале и
теперь, наверное, были там.
Через пятнадцать минут приехала жена брата, а еще через час
собрались все родные.
Сестра рассказывала, что они с братом встречали много поездов,
подходили ко всем измученным старухам, им казалось, что это я.
Я сбросила свое лагерное платье, жена брата дала мне свой синий
костюм и желтую вязаную кофточку.
Мы поехали на дачу. На платформе в Загорянке дети встречали
все электрички уже третий день. Сестра сказала мне, что дочь в голу-
бом платье, а сын в желтой рубашке. Поезд подходил к Загорянке.
Я глядела во все глаза, на платформе было много людей, но я не на-
ходила своих ребят. Вдали бегали какие-то мальчик и девочка, я не
могла понять, мои это или нет. Когда поезд остановился, на меня на-
летела высокая девочка, почти девушка (ей было пятнадцать лет) и
каким-то неестественным голосом закричала:
— Мама! Мама! Мама!
Сестра сказала:
7 «Дружба народов» М 7
98
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
— Шурик, что же ты?
Подошел парень, высокий, нескладный, с ломающимся голосом.
И у парня глаза были не то мои, не то отца. И еще губы он поджи-
мал, как отец, когда волновался.
Мы вошли в калитку нашего сада. На террасе сидела в кресле
мама, а сзади стояла старшая сестра — врач, со шприцем наготове
(боялись, что у матери не выдержит сердце).
Больше всех изменилась мама. Из крепкой шестидесятилетней
женщины, которая могла перестирать кучу белья и натереть полы не
хуже полотера, она превратилась в древнюю старуху, не встающую
с кресла.
— Ты, ты,— сказала мама, и слезы покатились у нее из глаз.—
Господи, дожила! Дожила! Ты, ты!
Я подбежала, встала на колени, уткнулась головой в ее руки...
— Мама!
Отец был в санатории в Болшеве. Он ослеп на один глаз, а на
другом глазу созревала катаракта. Перед операцией его решили под-
лечить. Назавтра я с детьми поехала в санаторий. Я с сыном села на
скамейку в саду, а дочку мы послали за дедушкой, чтобы она его
подготовила. Через несколько минут показалась высокая фигура отца.
Он почти бежал, вытянув руки, как слепой, и кричал:
— Где где?
Я подбежала к нему, обняла, мы оба плакали. Люди говорили"
— Наверное, дочка с фронта приехала...
Вечером за столом я спросила:
— Правда ли, что Сталин болен?
Никто не знал, а сын ответил очень многозначительно:
— Я не знаю, болен ли он, но, если бы он был болен и нужно
было бы отдать ему всю свою кровь и умереть, я это сделал бы.
Я поняла, что это мне урок и предупреждение, и замолчала. Еще
помню слова сына. Я рассказывала, что в нашем эшелоне стоял у две-
рей теплушки парень в пиджаке, накинутом на плечи. От ветра пид-
жак слетел, и парень прыгнул за ним, так и отстал от поезда. Сын
заметил:
— Наверное, в кармане был комсомольский билет. Я тоже прыг-
нул бы.
В другой раз я его спросила:
— Шурик, ты помнил нашу прежнюю жизнь?
Он ответил резко:
— Нет, я ничего не помню, не вспоминал никогда.
А потом, недели через две сказал:
— Мама, ты нарочно надела синюю юбку и желтую кофточку?
— Почему?
— Так ведь ты ушла в синей юбке и желтой кофточке, и я был
уверен, откроется дверь и ты войдешь в синей юбке и желтой коф-
точке. Так оно и вышло.
И только тут я вспомнила, как была одета при аресте. А он-то
помнил. Значит, вспоминал.
Я твердо знала, что, погостив две недели, обязана уехать куда-
нибудь километров за 200—250 от Москвы, где меня пропишут. Но
кругом было так безмятежно, мы жили на даче, где не было чужих,
казалось, никто не обращал на меня внимания...
Несколько раз я порывалась уехать. Один раз отправилась даже
в Гусь-Хрустальный, сняла там комнату и прописалась. Стала искать
работу, что было нелегко... А потом мой хозяин сказал:
— Поезжайте, Ольга Львовна, в Москву, если будут спрашивать,
в тот же день получите телеграмму. Многие так делают.
Я заплатила ему за три месяца вперед, поехала в Москву и стала
жить в семье.
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
99
Мать была как ребенок. Она плакала, когда я уезжала, и го-
ворила:
— Зачем тебе уезжать? Никто не узнает, что ты у нас. А если
и узнают, скажем, что приехала проведать больную мать.
Самое удивительное, что я прожила в Москве на Петровке три
года и на меня никто не донес, хотя о моем существовании знали
десятки людей. Все эти три года я жила в непрерывном страхе. Мучи-
тельно думала, что на даче было относительно безопасно, а в городе,
в доме, где меня знают так много людей, начнутся разговоры, кто-ни-
будь догадается, что я живу без прописки, придут, схватят и я снова
буду обречена на одиночество, на изгнание. По ночам от малейшего
стука или неожиданного звонка вскакивала и пряталась за шкаф. По
ночам клялась себе, что уеду, а утром опять сидела у постели матери
и обещала ей:
— Не бойся, мамочка, я не уеду, я буду с тобой!..
С дочерью сложилось все очень просто. Мы спали с ней на одной
кровати, она прижималась ко мне своим нежным полудетским-полу-
девичьим телом, я вдыхала аромат ее волос, губ, и мне казалось, что
я не расставалась с ней ни на день. Она была убеждена, что маме
надо все рассказывать, и вскоре я узнала все ее пятнадцатилетние
секреты, горести и радости.
С сыном сложнее. Я боялась рассказать ему о том, что открылось
мне «по ту сторону». Вероятно, я смогла бы убедить его, что многое
в стране неблагополучно, что его кумир Сталин весьма далек от со-
вершенства, но ведь сыну было семнадцать лет... Я боялась быть
с ним откровенной. Но чем-то я постепенно завоевала его душу. Он
внимательно присматривался ко мне. Примерно месяца через три
сказал:
— Мама, ты мне нравишься!
— Чем, сынок?
— Тем, что ты не похожа на тетю Соню.
Соня была наша дальняя родственница, у которой арестовали
мужа, когда-то очень большого человека. Соню выселили из ее квар-
тиры в доме правительства, но почему-то не выслали.
Она ходила по знакомым и родственникам, побиралась, плакала,
вспоминала былое величие. Шурик не выносил ее заискивающего то-
на, ее сенсационных сплетен, ее жалких попыток поддерживать увя-
дающую красоту какой-то лиловой пудрой. В свое время она бывала
за границей и теперь шепотом говорила, как там хорошо, а у нас все
плохо.
Сын почувствовал правильно. О, как любила я Москву, в кото-
рой жила, как на вулкане, как любила я жизнь, в которую меня не
пускали, как ненавидела, как остро ненавидела тех, кто заткнул рот
и связал руки народу.
Так я прожила три года. В 1949 году говорили, что в связи с на-
ступающим семидесятилетием Сталина началась чистка Москвы. Та-
ких, как я, «нелегальных», в Москве я знала несколько человек. Мы
заметались. Кое-кто срочно уехал (между прочим, это не помогло,
арестовывали даже по деревням), было два случая самоубийства (это
в моем узком кругу). Покончили с собой наши колымчанки Липа Кап-
лан и Ольга Радович. Я поняла, надо уезжать! Опять эта бездомная,
беспризорная жизнь! Решила уехать в Ряжск, где жила моя знако-
мая старушка учительница, взяла билет на 30 августа, а 29-го, когда
сидела на даче у постели матери и мирно читала ей книгу, вошли два
молодых человека в хорошо сшитых коверкотовых костюмах и по-
просили следовать за ними...
Я увидела искаженное ужасом лицо матери.
— Она не живет здесь, она навестила меня. Я больна, я, навер-
ное, скоро умру. Она навестила меня. Она...
У мамы начался сердечный припадок. Она задыхалась и в проме-
?•
100
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
жутках, когда могла вздохнуть, цеплялась за мою руку и продолжа-
ла свою беспомощную святую ложь.
Я оторвала руку от мамы и встала.
Появился отец. Ему только недавно сняли катаракту, и он чуть-
чуть видел. На его бедных глазах были слезы.
— Товарищи, я объясню вам, она приехала навестить мать...
Его не слушали.
Больше я никогда не видела ни матери, ни отца. Вскоре после
моего вторичного ареста они оба умерли.
— Возьмите вещи, вы знаете, что надо, вас не учить.
Я подошла к шкафу. «Зачем я буду брать с собой вещи? Они
пригодятся детям. Совершенно ясно, что я не стану жить. Второй раз
перенести это? Нет». Я не взяла ничего, кроме полотенца, зубной щет-
ки и пачки папирос.
1949 ГОД. КАМЕРА № 105 В БУТЫРСКОЙ ТЮРЬМЕ
Никаких новых обвинений мне не предъявили, я была арестова-
на как повторница. Приговор был предрешен — ссылка. Тем не менее
таких, как я, держали в тюрьме по полгода. Когда я подписала 206
статью (окончание следствия), из тюрьмы на Малой Лубянке меня
перевели в Бутырки.
После колымского лагеря ссылка казалась не столь страшной.
Я уже мечтала, что буду работать, читать, может быть, найдутся
друзья, будет свой угол. Измучилась от жизни в Москве в течение
трех лет, когда каждую минуту ждала ареста.
Однако приговора еще не было, хотя я сидела в тюрьме уже че-
тыре месяца. Ведь некоторых повторников загоняют снова в лагерь.
Страх этот совсем бы меня доконал, если б я не решила твердо, что
снова в лагерь не пойду, а покончу с собой. Мысль о таком исходе
успокаивала.
По странной случайности я попала в Бутырки в ту же камеру
№ 105, где сидела в 1936 году. За прошедшие 13 лет обстановка силь-
но изменилась; если в 1936 году камера была грязная, на веревках
сушились лохмотья, люди по ночам плакали, кричали, говорили, хо-
дили, спали вповалку на дощатых нарах, то в 1949 году все было при-
ведено в идеальный тюремный порядок: стены и пол сверкали чисто-
той, спали на отдельных койках с матрацами. На стену так и проси-
лась доска с показателями соцсоревнования с другими подобными
заведениями... Стало страшно: это была уже не катастрофа, вроде зем-
летрясения, как в 37 году, а упорядоченный быт, рассчитанный на
годы...
Состав арестованных резко отличался от того, который я помни-
ла по 1936 году.
Если в 1936 году члены партии или жены членов партии состав-
ляли подавляющее большинство, то теперь их было процентов десять.
Много было женщин, арестованных за связь с немцами («из-под фри-
цев», как их называли), были члены какой-то религиозной организа-
ции, в большинстве своем полуграмотные крестьянки, которые имели
даже своего претендента на престол, какого-то Михаила, по годам
явно не соответствующего Михаилу Романову. Очень много латышек
и эстонок, державшихся особняком. Была группа коммунисток, кото-
рым, по всем признакам, полагалось сесть в 1937-м, но которые слу-
чайно уцелели. Они в один голос говорили, что уверены в справедли-
вости арестов 1937 года. Доказательством этого для них являлся тот
факт, что вот они не совершали преступлений и их не тронули.
Самой страшной была группа «детей».
В 1937 году, когда арестовали их родителей, им было по 6, по
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь 101
8 лет. Сейчас по 18—20. Держат их в тюрьме только за то, что
они дети своих родителей. Еще вчера были комсомолками, учились.
Я сначала не могла понять, откуда взялись эти девочки, а когда
поняла, представила свою дочь на таких же нарах, испуганную, ни-
чего не понимающую... Еще страшней: представляла себе сына, все
понявшего, со смертной тоской в глазах...
Я всех спрашивала, не видел ли кто-нибудь тоненькую высокую
девочку по имени Элла, и некоторые отвечали, что, кажется, такая
девочка была.
Мне встретились дети Косиора, Артема Веселого, брата Бухарина,
дочь Раковского, ряд детей крупных работников МГБ.
Я смотрела на своих товарищей по несчастью со щемящей жало-
стью, знала, что эти люди осуждены на тот крестный путь, который я
уже прошла. Они приводили доказательства своей невиновности, на-
деялись, что «разберутся», а я знала, что все они обречены.
В камеру входит худенькая девочка с косичками и тоненькими,
как палочки, ножками. На вид ей лет 16-17. Девочка оглядывается и
направляется в мою сторону. Я стремительно отворачиваюсь. Нет,
это не по моим нервам. Я не в силах смотреть в ее детские глаза, из
которых непрерывно льются слезы. Целый день я ее избегаю, но ве-
чером обнаруживаю, что она устроилась на койке рядом со мной. Ле-
жит на койке, неумело курит и плачет. Худенькие цыплячьи плечи
вздрагивают. Ее зовут Валя. Сегодня день ее рождения, 20 лет. Не-
сложная повесть:
— Мне исполнилось 7 лет, когда арестовали отца. Мама была в
таком отчаянии, что я и тетя сторожили ее, чтобы не выбросилась из
окна. Она без конца говорила, какой папа хороший, как его мучают,
как страшно жить. Потом арестовали маму. Меня взяла тетя. Я долж-
на была говорить, что мои папа и мама умерли. Наверное, меня запу-
гала тетя, я не помню. Я только чувствовала, что, если узнают, что
папа и мама в тюрьме, произойдет что-то ужасное. Мне всегда хоте-
лось учиться лучше всех, быть лучше всех, тогда я «докажу». Что?
Не знаю. Я окончила десять классов. Поступила в институт. А потом
полюбила. У него тоже были репрессированы родители, и он тоже
скрывал это от всех, но друг с другом мы были откровенны. И все,
что на мне лежало позором, стало в его глазах достоинством... И те-
перь все, все кончено?!
Боже, как мне было жаль Валю! Как мне было жаль всех этих
девочек, которые уже не верят в справедливость, не видят ни малей-
шего проблеска в черной бездне, куда их толкает непонятная им злая
сила.
Постепенно моя койка превращается в девичий клуб. Мне очень
страшно заработать вместо ссылки лагерь, но я не в силах удержать-
ся и не утешать моих девочек. Я ругаю себя, даю себе слово быть
сдержанной, а потом то одной, то другой говорю слова, которые, если
узнает о них следователь, обеспечат мне 10 лет лагеря.
— Безумные девочки,— говорю я,— вы считаете, что ваша жизнь
кончена. Вам по 20 лет. Через пять лет «его» не будет, а вам будет
по 25 лет, и вы будете жить и жить.
Девочки хором отвечают мне:
— Вы невероятный оптимист. Как вы не видите, что дело не в од-
ной личности? Уйдет он, останутся его соратники. Вы, что ли, будете
выбирать новое правительство?
— Это противоестественно и длиться долго не может! — говорю я.
Я люблю этих девочек с их ясными глазами, которые скоро обре-
тут тусклый, безнадежный тюремный взгляд. Я люблю их до острой
боли сердца. Я гляжу на них й представляю свою дочь, которая, мо-
жет быть, сейчас мечется в безумном страхе на тюремных нарах и
ищет в глазах старших поддержки и утешения. И всей силой материн-
ской любви я хочу влить в них бодрость и веру в жизнь, в человека.
102
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
Мне рассказывают про сына расстрелянного большевика. Маль-
чик был завербован МГБ. Он вращался среди детей, у которых так
же, как и у него, были репрессированы родители, доносил о каждом
слове недовольства, о каждом недоуменном вопросе. По этим доно-
сам было арестовано много его товарищей.
Мать мальчика я знала по Колыме. Это была чудесная честная
женщина, прекрасный товарищ. Она много рассказывала о своем
единственном сыне, о его исключительной доброте, блестящих способ-
ностях, честности. И вот он сыграл такую страшную роль.
Я жадно расспрашиваю своих девочек: какой он, этот мальчик?
Как это ни странно, они к нему очень снисходительны; общее мне-
ние, что он хороший, но «розовый идиот».
Этот термин в устах моих юных собеседниц обозначает наивных
ребят, верящих каждому лозунгу и печатному слову.
Он «розовый идиот»... Но мой сын тоже «розовый идиот». Я боя-
лась раскрыть ему глаза. Я боялась его юной честности и горячности
и, может быть, уготовила ему такую же судьбу...
Трудно поверить, что эти четыре месяца в Бутырской тюрьме в
1949 году остались в памяти как светлое время. Я так чувствовала се-
бя нужной. Девочки липли ко мне, как цыплята к клушке. Я старалась
вести себя так, чтобы видели, что можно пройти Колымский лагерь
и остаться человеком. В эту тьму я принесла им немного света.
В ССЫЛКЕ
В середине декабря 1949 года меня отправили по этапу в Казах-
стан.
В апреле следующего года ко мне в Караганду приехал мой муж
Николай Васильевич Адамов. 29 апреля 1951 года он был арестован,
и повторился весь кошмар первых месяцев после ареста моего перво-
го мужа — с той разницей, что тогда, в 1936 году я надеялась на спра-
ведливость советского суда, а на этот раз ясно понимала, что ожида-
ет Николая. К тому же надо сказать, что если я и первый мой муж
были арестованы совершенно ни за что, то по сталинским законам
Николай Васильевич, несомненно, заслужил пункт 10 статьи 58 (аги-
тация).
Он был старый коммунист, убежденный враг Сталина. Считал,
что надо бороться, собрал группу молодых, разъяснял им, что Ста-
лин уничтожил партию, потопил в крови в 1937 году весь цвет мысля-
щих людей, что он виноват в огромных потерях начала войны, обви-
нял Сталина в позорном договоре с Гитлером, в уничтожении команд-
ного состава Красной Армии, в расстреле Блюхера, Тухачевского, Убо-
ревича и сотен других.
Два года, которые мы провели в Караганде, он ходил по краю
пропасти, но чувствовал себя окрыленным и на все мои просьбы по-
беречь себя отвечал, что хочет погибнуть в борьбе, а не подлым ра-
бом. На следствии пытался сагитировать следователя, который прямо-
таки боялся, как бы с ним не попасть тоже во враги народа. Дело его
быстро закончилось, и он получил свою десятку.
Снова у меня началось страшное время. Пустой, разгромленный
дом, очереди за справками, очереди с передачами в следственную
тюрьму...
РЕАБИЛИТАЦИЯ
Медленно-медленно прояснялось небо после смерти Сталина.
Только через год, в 1954 году, начали снимать «вечную ссылку» и да-
вать паспорта, конечно, с пометкой о судимости и запрещением жить
в 39 городах. С меня почему-то ссылку сняли с самой последней. Все
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
103
мои друзья уехали, время тянулось невероятно медленно. Придя с ра-
боты, я в восемь часов ложилась спать, а в 3 часа просыпалась, чита-
ла, мучилась, ждала утра.
Наконец в конце 1954 года с меня тоже сняли ссылку и я смогла
поехать в лагерь в Джезказган к Адамову.
Об этом лагере ходили слухи, что там были волнения, что заклю-
ченные не выходили на работу, требовали пересмотра дел, приезда
к ним Маленкова, изменения лагерного режима.
Зная характер Николая, я не сомневалась, что он был там заво-
дилой.
Приехав в Джезказган, я узнала, что все уже позади, волнения
ликвидированы, в режиме произошли большие изменения. В частно-
сти, разрешены свидания с родными на неделю, причем для этой це-
ли отводится помещение с двумя выходами, один для заключенного —
в зону, другой для приехавших на свидания — на улицу. Ничего по-
добного в лагерях раньше не было.
Я вошла в тесную комнатку, где стояли кровать, стол и два сту-
ла. С бьющимся сердцем села.
Отворилась дверь, вошел Николай.
Я с трудом узнала его — за 3 года он превратился в старика, съе-
денного туберкулезом. Он еле ходил и говорил. Я пробыла у него
неделю.
В моей страшной жизни эта неделя одна из самых тяжелых.
Однажды пришел какой-то начальник и сказал, что Адамова мож-
но актировать по здоровью, если я дам подписку, что буду содержать
его и не предъявлять никаких претензий.
Я, конечно, дала эту подписку, и мы вместе вернулись в Караган-
ду. Но после освобождения он прожил недолго.
Потом я уехала в Москву хлопотать о реабилитации.
В то время кое-кого уже реабилитировали, но все тянулось страш-
но медленно; для подачи заявления о реабилитации требовали справки
со всех мест, где была я прописана после освобождения из лагеря,
а я сама не помнила, где и сколько раз я была прописана. Требовали
характеристику с места работы, а на работе не очень-то давали ха-
рактеристики, наверное, имели соответствующие указания.
Наконец я подала заявление о реабилитации. Дело мое попало
к прокурору Иванову, человеку с оловянными глазами, который каж-
дый раз, когда я, прождав 5-6 часов в очереди, входила к нему, гово-
рил деревянным голосом: «Ваше дело будет разобрано в свое время.
Очередь до вас еще не дошла».
Однажды он открыл шкаф и показал мне целую библиотеку дел.
— Вот профессорское дело, по которому проходите вы и ваш муж.
Видите, более 100 участников, и все дела надо разобрать.
— А многие ли из участников живы? — спросила я.
Он замялся...
— Кое-кто жив.
— Так нельзя ли начать с дел тех, кто жив, а то, боюсь, до своей
очереди никто не доживет...
Так это и тянулось до Двадцатого съезда. После съезда, в начале
марта, я пришла в Верховный суд и узнала, что мое дело передано
другому прокурору. Мне велели кратко написать о своем деле. Я
написала: «20 лет жду суда. Дождусь ли его до смерти или нет?»
Меня и жену моего брата, которая везде со мной ходила, впусти-
ли к прокурору. Нас встретил молодой веселый человек лет тридца-
ти пяти, по-видимому, военный. Я подала ему свое заявление.
Невестка, которая раньше не видела, что я написала, ужаснулась
и начала извиняться.
— Она такая нервная, уж вы извините ее.
Он широко улыбнулся.
104
Ольга Адамова-Слиозберг. Путь
— Будешь нервная, понять нетрудно. Теперь дело пойдет быст-
рее. Я думаю, не больше месяца.
— Но меня выселяют из Москвы. Вчера была милиция, и велели
в двадцать четыре часа покинуть Москву.
— Прячьтесь, прячьтесь от милиционеров. Скоро это кончится.
Вы можете пожить немного в другом месте?
— Могу, у сестры.
— Давайте телефон, я вам позвоню.
8 марта раздался звонок и веселый голос прокурора сказал:
— Получите подарок на Восьмое марта. Ваше дело разобрано,
справку о реабилитации получите в канцелярии Верховного суда. О
дне вас известят. Поздравляю.
Когда я пришла в назначенный день за справкой, в приемной бы-
ло человек двадцать, почти все женщины лет по 50 и старше. Одна
старуха — украинка с полубезумным взором. Она все что-то шептала
сама себе. У окна сидел и курил мужчина лет сорока.
Вызывали по очереди. Из кабинета выходили и опять чего-то жда-
ли. Когда назвали фамилию мою и моего мужа, мужчина, сидевший
у окна, встрепенулся. Я зашла и получила справки о реабилитации.
Мне сказали, что нужно подождать в приемной, выдадут справки на
получение паспортов и денег.
Справка гласила, что дело мое пересмотрено пленумом Верхов-
ного суда Союза ССР 24.V.1956 года и прекращено за отсутствием со-
става преступления.
Арестована я была 27 апреля 1936 года. Значит, заплатила за эту
ошибочку 20 годами и 41 днем жизни.
Когда я вернулась в приемную, мужчина, сидевший у окна, подо-
шел ко мне.
— Ваш муж читал в университете историю естествознания?
— Да, до 1936 года.
— Я учился у него. Какой это был преподаватель!
Мы замолчали. Вышел военный и стал выдавать справки на полу-
чение паспортов и компенсаций.
Мне полагались двухмесячные оклады, мой и моего мужа, и еще
11 руб. 50 коп. (новыми деньгами) за те 115 рублей, которые были у
мужа в момент смерти...
Старуха украинка, получив справки, дико крикнула:
— Не нужны мне деньги за кровь моего сына, берите их себе!—
Она разорвала справки и швырнула их на пол.
К ней подошел военный, раздававший справки.
— Успокойтесь, гражданка...— начал он.
Но старуха снова закричала и забилась в припадке.
Все молчали, подавленные. То здесь, то там раздавались всхлипы-
вания и плач.
...Я вернулась в свою квартиру, откуда меня уже не будут гнать
милиционеры. Дома никого не было, и я могла, не сдерживаясь,
плакать.
Плакать о муже, погибшем в подвале Лубянки в 37 лет, в рас-
цвете сил и таланта; о детях, выросших сиротами с клеймом детей
врагов народа, об умерших с горя родителях, о Николае, замученном
в лагерях, о друзьях, не доживших до реабилитации и зарытых в мерз-
лой земле Колымы.
Дмитро Павлычко
Стихотворения
прошлых лет
С украинского
Перевод А. Ратнера
* • *
Когда кровавый умер Торквемада,
Послали по Испании гонцов —
В тряпье переодетых чернецов,
Искусных пастухов людского стада.
Безумный страх объял святых отцов,
Для коих еретик страшнее ада.
Его душа той смерти будет рада;
И улыбнется он в конце концов!
Они могли рассказывать часами,
Что инквизитор сном последним спит,
А люди им внимали со слезами
И даже втайне, приняв скорбный вид,
Не улыбались, ибо знали сами,
Что деспот умер, но тюрьма стоит.
1955
Слава
Несчастен тот, кто заковать при жизни
Себя в одежду бронзовую дал.
В смертельно-тяжкой славе чуть звенит
Его душа, подобно мухе в танке.
Он шевельнуться не способен сам,
Его, как инвалида, носят люди.
Тогда сгнивает мозг, отвыкший мыслить,
Воняет застоявшаяся кровь.
И те, что на руках его носили,
Поклоны кротко били перед ним.
Услышав нестерпимый смрад гниенья,
Из бронзы вырезают автогеном
Гнилые кости своего божка
И скармливают их гиенам ночи...
1969
106
Дмитро Павлычко. Стихотворения прошлых лет
Голгофа
Как страшно, коль живого распинают,
Ему не веря, что всевышний он,
И душу неповинную к кресту
Плевками, как гвоздями, прибиваю г.
Куда страшней, коль палача снимают
С распятья справедливого позора,
Колени преклоняют перед ним
И ждут в мольбах, что он вот-вот воскреснет.
Одна Голгофа искони была:
Разбойник и творец висели рядом,
И в темноте не различали их.
Однако мы должны при свете видеть,
Где скорбный бог, а где всемирный хам,
Что перед смертью распинал народы.
1969
Поэты
Как самолеты на земле, живут
Поэты — столь бесшумна их работа,
Но громом отзывается маршрут,
Который каждым выбран для полета.
Работают легко под небесами,
Как циркачи под куполом шатра,
Крылатые устройства, чья игра —
Забава сверхопасная с богами.
Сердцами смело тянутся они
К высотам, уходящим в мирозданье.
Встречаться лучше им на расстоянье,
А обниматься — боже сохрани!
1973
Перевод В. Корчагина
Не дай, судьба моя, мне оказаться
За той незримой прочною стеной,
Что от коллег, творцов непогрешимых,
Так ловко отделяет грешных нас!
Там души губит яд похвал взаимных,
Самодовольством заплывает мысль.
Махровым цветом псевдогениальность,
Куда ни ткнись, цвести не устает.
Туда из комнат смеха, видно, взяты
Увеличительные зеркала,
Чтоб каждый мог, челом любуясь ясным,
Забыть об узколобости своей.
Умельцы-кузнецы всей клиентуре
Из бронзы одеянья там куют,
Учитывая и посмертный вырост,
Хоть такового не было и нет.
Дмитро Павлычко. Стихотворения прошлых лет
107
Туда сомненье проникает редко,
Его там всяк страшится пуще лжи,
Хоть ни единое словечко правды
Прозрачность ту не прошибет вовек.
Подчас пчелой о стену слово бьется —
И разбивает голову свою
Под выкрики, что, дескать, жало это
Принадлежит змее, а не пчеле.
То хитроумное стекло способно
Насмешку чью-то или неприязнь
Преподнести творцам как благодарность
И даже как восторженный экстаз.
Я знаю: время в ту витрину камень
Запустит, как мальчишка озорной,—
И тяжело зазвякают осколки
Скрипучего и скользкого стекла.
Тогда в глаза божков ударит ветер
С дождем и дымом, с остью и песком,
Из треснувших зеркал на них воззрятся
Уродливые, жалкие слепцы.
Пронзит их вдруг тоска по слову правды —
Тому, что к ним пробиться не смогло.
Но только плесень, ржа да пыль забвенья
Покроют вскоре бронзу их плащей.
1964
Георгий Иванов
ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
Дневник (1955)
-------------
Всего 16 лет было Георгию Иванову,
когда он дебютировал в печати
в 1910 году, а через год вышла
первая книга его стихов.
В предшествующие Октябрю годы
Иванов много печатается,
в том числе в акмеистском
•Гиперборее», он член «Цеха поэтов»,
дружен с О. Э. Мандельштамом.
Несмотря на раннее признание,
он остается «книжным юношей»,
смотрит на мир сквозь призму
любимых строк: «Луна взошла совсем
как у Верлена...»
Но камерный, изысканный поэт в
эмиграции вдруг переродился.
В стихах Г. Иванова зазвучали
настоящая боль, ирония над самим собой,
раздумья над судьбами России.
В Берлине. Париже, Ницце,
куда забрасывала его судьба,
он продолжал чувствовать себя русским,
но все, что он с детства,
с кадетского корпуса привык
вкладывать в понятие «родина»,
казалось ему окончательно
разрушенным и оттого сама жизнь
бесцельной.
В последние годы жизни поэта
(он скончался 26 августа 1958 года)
его как бы заново открыла критика.
В конце 50-х
Георгий Адамович, Роман Гуль,
Владимир Марков провозглашают
Иванова едва ли не крупнейшим
среди современных русских поэтов.
Циклы его стихов печатались
преимущественно в нью-йоркском
«Новом журнале» под одинаковым
названием «Дневник».
Цикл «Дневник» 1955 года дает
представление о богатой творческой
палитре поэта в его зрелый период.
Поздняя поэзия Георгия Иванова
соткана из контрастов, противоречий.
Контрастны образы и
языковые средства, от сниженного
«шурум-бурум» до возвышенной
пластической ясности словаря
акмеизма. Рядом стоящие в строке
слова кажутся порой несовместимыми,
их сочетание эпатирует, раздражает:
Скрипящая в трансцедентальном плане
Немазаная катится телега.
Телега, отметим, не просто телега,
она из стихотворения Пушкина
«Телега жизни». В стихотворении
•Полутона рябины и малины...»
поминаются Алина из баллады
Жуковского «Алина и Альсим»,
«На холмах Грузии» Пушкина,
первая строка знаменитого
стихотворения в прозе Тургенева.
И вместе с тем Г. Иванов
остается оригинальным и остро
современным.
Сейчас готовится к изданию
однотомник поэта, наш журнал
предполагает опубликовать в одном
из ближайших номеров главы из
книги его воспоминаний
•Петербургские зимы*.
А. ЧЕРНЫШЕВ
1
Истории зловещий трюм,
Где наши поколенья маются,
Откуда наш шурум-бурум
К вершинам жизни подымается,
И там на девственном снегу
Ложится черным слоем копоти...
«Довольно! Больше не могу!»
Поставьте к стенке и ухлопайте!
Георгий Иванов. Дневник (1955)
109
2
Вот более иль менее
Приехали в имение.
Вот менее иль более
Дорожки, клумбы, поле и
Все тс, что полагается,
Чтоб дачникам утешиться:
Идет старик — ругается,
Идет собака —чешется.
И более иль менее —
На всем недоумение.
3
Мимозы солнечные ветки
Грустят в неоновом чаду,
Хрустят каминные креветки,
Вино туманится во льду.
Все это было, было, было...
Все это будет, будет, бу...
Как знать? Судьба нас невзлюбила?
Иль мы обставили судьбу?
И без лакейского почету
Смываемся из мира бед,
Так и не заплатив по счету
За недоеденный обед.
4
Овеянный тускнеющею славой,
В кольце святош, кретинов и пройдох,
Не изнемог в бою Орел Двуглавый,
А жутко, унизительно издох.
Один сказал с усмешкою: «дождался!»
Другой заплакал: «Господи, спаси!..»
И чучело никто не догадался
В изгнанье как в могилу унести.
5
Голубизна чужого моря,
Блаженный вздох земли чужой
Для нас скорей эмблема горя,
Чем символ прелести земной.
...Фитиль, любитель керосина,
Затрепетал, вздохнул, потух —
И внемлет арфе Серафима
В священном ужасе петух!
6
Жизнь продолжается рассудку вопреки.
На южном солнышке болтают старики:
— Московские балы... Симбирская погода...
Великая война... Керенская свобода...
И скоро сорок лет у Франции в гостях.
110
Георгий Иванов. Дневник (1955)
Жужжанье в черепах и холодок в костях.
— Масонский заговор... Особенно евре^ ..
Печатались? А где? В каком Гиперборее?
...На мутном солнышке покой и благодать.
Они надеются, уже недолго ждать —
Воскреснет твердый знак, вернутся ять с фитою
И засияет жизнь эпохой золотою.
7
Паспорт мой сгорел когда-то
В буреломе русских бед,
Он теперь дымок заката,
Шорох леса, лунный све^
Он давно в помойной яме
Мирового горя сгнил
И теперь скользит с ручьями
В полноводный, вечный Нил.
Для непомнящих Иванов,
Не имеющих родства,
Все равно, какой Иванов,
Безразлично — трын-трава...
Красный флаг или трехцветный?
Божья воля или рок?
Не ответит безответный
Предрассветный ветерок.
8
Полутона рябины и малины
В Шотландии рассыпанные втуне,
В меланхоличном имени Алины,
В голубоватом золоте латуни.
Сияет жизнь улыбкой изумленной,
Растит цветы, расстреливает пленных,
И входит гость в Коринф многоколонный,
Чтоб изнемочь в объятьях вожделенных!
В упряжке скифской трепетные лани —
Мелодия, элегия, эвлега...
Скрипящая в трансцедентальном плане
Немазаная катится телега.
На Грузию ложится мгла ночная.
В Афинах полночь. В Пятигорске грозы.
...И лучше умереть, не вспоминая,
Как хороши, как свежи были розы.
9
Голубая речка,
Зябкая волна.
Времени утечка
Явственно слышна.
Георгий Иванов. Дневник (1955)
111
Голубая речка
Обещает мне
Теплое местечко
На холодном дне.
10
Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час...
Сиянье, волны, каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас.
Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждет.
Черемуха в твоих руках цвела...
Вот наша жизнь прошла.
А это не пройдет.
11
Листья падали, падали, падали,
И никто им не мог помешать...
От гниющих цветов, как от падали,
Тяжело становилось дышать.
И неслось светозарное пение
Над плескавшей в тумане рекой,
Обещая в блаженном успении
Отвратительный вечный покой.
Иракли Ломоури
Рассказы
С грузинского.
Перевод
Динары Кондахсазовой
Когда меня спрашивают, кто,
на мой взгляд, наиболее интересен в
сегодняшней молодой грузинской прозе
я, не задумываясь, сразу отвечаю:
Иракли Ломоури.
Он действительно молод,
ему двадцать девять.
А рассказы эти написаны
почти десять лет назад.
Вместе с восторгом они вызвали
удивление: какая смелость,
какая фантазия, и все это в строгих
канонах прозы!
Проза Иракли Ломоури
стилистически и сюжетно утончена,
почти всегда ее отличают
возвышенность, вознесенность над
обыденностью. Лично для меня он уже
сложившийся мастер,
«мастер из ранних».
Тут опять-таки подразумеваю возраст.
хотя при чтении его расказов можно и
не делать скидок на возраст.
Я горд, что однажды стал его крестным,
что являюсь им и на этот раз в
близком для меня журнале.
Обычно я охотно даю людям книги из
своей библиотеки, чтобы они
испытали радость знакомства с
настоящей большой литературой,
и сейчас я словно в ожидании
такой же радости — перед читателем
предстает талантливый грузинский
писатель Иракли Ломоури.
Знаю его достаточно и позтому уверен
моя похвала не пойдет ему во вред.
И. Ломоури в своих произведениях
был и остается «себе на уме».
И еще он целеустремлен,
жизнелюбив, обаятелен.
Впрочем, два его рассказа перед вами...
ГУРАМ ДОЧ АН АШ ВИ ЛИ
Происшествие
Это случилось 21 марта 1982 года, в воскресенье, в 3 часа дня,
в метро, на станции «Политехнический институт». На платформе
не было и двадцати человек. К сожалению, следствие не смогло ус-
тановить точного количества. Большинство свидетелей утверждают,
что их было девятнадцать, а по словам некоторых — двадцать, а по-
том один бесследно исчез. Так или иначе, мы располагаем показа-
ниями семнадцати пассажиров и двух сотрудников метрополитена.
В 3 часа 2 минуты в тоннеле показалась процессия, идущая в нап-
равлении, противоположном движению поезда.
По путям шел караван верблюдов. Впереди величественно и гор-
до ступал богато убранный белый одногорбый верблюд. Закутанный
в белое полотнище всадник высоко воздел над головой сверкающую
саблю в виде полумесяца. Смуглое лицо прикрывала вуаль. Он выг-
лядел спокойным и строгим. Следом выплыли тяжело навьюченные
двугорбые верблюды, которыми правили, видимо, простые бедуины.
(груз.).
Иракли Ломоури. Рассказы
113
На лицах их, равнодушных, холодных и самоуверенных лицах лежа-
ла печать усталости.
Верблюды шли сильным и быстрым шагом.
Всего их было то ли десять, то ли тридцать (в этом вопросе пока-
зания значительно расходятся).
У последнего верблюда сначала как будто не было поводыря,
а потом он появился?! (Этот момент тоже не выяснен.)
Поступь каравана глухим эхом раскатывалась вокруг, сопрово-
ждаясь резким и кислым запахом пота.
В 3 часа 4 минуты караван исчез в тоннеле.
В 3 часа 5 минут подошел поезд, машинист и пассажиры кото-
рого, конечно же, не заметили ничего необыкновенного.
Стоявшие на платформе девятнадцать человек застыли, словно
скульптурные изваяния.
Признаки жизни раньше других подал некий Гайоз Гобронович
Гигаури (34 лет, безработный, неисправимый пьяница и тунеядец,
судимый за мелкие хулиганства), который, по заключению эксперти-
зы, был в нетрезвом состоянии. В 3 часа 6 минут он разразился ужа-
сающим хохотом, приняв увиденное за алкогольную галлюцинацию.
Он смеялся 25 минут, затем ему стало дурно.
Эти ужасающие звуки вызвали у гражданки Джаниашвили (37
лет, лаборантка Зооветеринарного института, незамужняя) истеричес-
кие судороги и роды (следует отметить, что Джаниашвили утверж-
дала, будто она не только не беременна, но еще и девица).
В это время гражданка Гаглоева Роза Робертовна (51 года, домо-
хозяйка), рухнула без сознания на пол и разбила голову. Гаглоева
подала в суд на управление метрополитена, требуя выплаты денеж-
ной компенсации в размере 500 рублей, хотя у нее отмечена лишь
слабая коммоция.
Сошедшие с поезда пассажиры незамедлительно бросились к
Джаниашвили и Гаглоевой с благородной целью оказания первой по-
мощи. Но тут их внимание привлекло следующее обстоятельство:
еще четырнадцать пассажиров одновременно лишились сознания
(восемь женщин и шесть мужчин), а некто Петров Павел Митрофа-
нович (67 лет, пенсионер) упал на колени и начал горячо молиться
и рыдать, при этом ожесточенно бия себя в грудь кулаком.
У Джумбера Марленовича Кобелашвили (42 лет, партийный, за-
ведующий магазином № 20 Тбилкоопторга) волосы поседели, выпали
и вновь выросли в течение одной минуты.
В столь тяжелых обстоятельствах не растерялся гражданин Зу*
рикашвили Мераб Зурабович (20 лет, комсомолец, студент ТПП),
который действительно достоин всяческой похвалы. Только выйдя
на платформу, он тотчас вызвал милицию, а также «Скорую помощь»,
а потом по мере возможности помог Джаниашвили.
В течение получаса всех пострадавших и новорожденного (маль-
чик, 4 кг) поместили в дежурную больницу.
Было возбуждено дело, началось следствие. Оперативная группа
во главе с капитаном Амираном Торошелидзе изучила место происше-
ствия и обнаружила первое и, как выяснилось через несколько дней,
единственное материальное свидетельство, определенно потверждаю-
щее показания свидетелей,— коричневато-желтое, с резким, неприят-
ным запахом вещество плотной консистенции (500 гр.).
Особая комиссия, в которую вошли специалисты различных ком-
петентных ведомств, после тщательного анализа заключила, что это
обычный экскремент животного (вполне допустимо, что верблюжий).
После детального и перекрестного допроса была установлена,
точнее, реконструирована картина происшествия, его последователь-
ность и длительность. Но все это, к сожалению, нисколько не прояс-
нило необычный инцидент.
114
Иракли Ломоури. Рассказы
В ходе следствия всплыло на поверхность множество интересных
фактов, хотя ни один из них не имел непосредственного касательст-
ва к происшедшему 21 марта. (Так, например, Д. М. Кобелашвили
чистосердечно признался в многочисленных случаях хищения пром-
товаров, Г. Г. Гигаури — в попытках вымогательства денег, X. Д. Ка-
ралашвили признался в систематическом взяточничестве, у А. Т. Ла-
бадзе оказалось четыре супруги в различных районах республики и
т. д. Почти у каждого нашлось, что сказать и в чем покаяться. Нуж-
но полагать, что подобные чистосердечные признания вызваны нерв-
ным шоком.)
Несмотря на многочисленные усилия, так и не удалось устано-
вить, существовал ли двадцатый участник этого происшествия, а
если и существовал, то куда он исчез. Гражданка Двалишвили Ирина
Григорьевна (19 лет, комсомолка, студентка ТГУ), наиболее полно
описавшая его наружность (высокий, худой, с взлохмаченными чер-
ными волосами, небритый, в джинсах и кожаной куртке, 20—22 лет),
утверждает, что незнакомец ушел с караваном. Но остальные оче-
видцы не подтверждают ее показания.
После 3 месяцев работы комиссия в составе многих специалис-
тов объяснила происшедшее массовым гипнозом, указав, однако, что
не может выяснить причину появления в тоннеле экскрементов.
Дело было закрыто и передано в архив.
В городе еще долго ходили пересуды и сплетни. Одни приписы-
вали это явление параду планет, другие инфразвукам, а некоторые —
Бермудскому треугольнику или летающим тарелкам.
Понемногу все девятнадцать граждан вернулись к привычной
жизни, время и лечение сделали свое (им простили вину, учитывая
тяжелое душевное состояние пострадавших). Гигаури исправился, как
и Кобелашвили, Каралашвили, Лабадзе и другие. Только Гаглоева
по-прежнему требует денежной компенсации в размере 500 рублей.
Сын Джаниашвили (которого она почему-то назвала Махмудом) прек-
расно себя чувствует, хотя и растет без отца. Все здоровы, только
избегают пользоваться метро, этим скорым, дешевым и удобным сред-
ством дорожного транспорта, хотя это, наверное, и неудивительно.
Есть и исключения. Двалишвили каждый день выходит из поез-
да на платформе «Политехнический институт» и долго сидит здесь на
скамье, словно ожидая кого-то. Кого же?
Эксперимент
Рано поутру зазвонил телефон. Гоги спал и совершенно не со-
бирался просыпаться. Но телефон никак не унимался. Пришлось-таки
подойти, и полусонный Гоги услышал в трубке какие-то звуки.
Он постарался очнуться и осознать услышанное. Оказалось, что ка-
кой-то Темо приглашал его в Коджори 1 на свадьбу какого-то Гены.
Гоги ничего не понимал. Какой еще Темо? Кто такой Гена? Причем
здесь Коджори? Как следует поломав голову, он наконец-то понял,
в чем дело. А точнее, вспомнил и Темо, и Гену. Это были его од-
ноклассники. Вспомнить-то он их вспомнил. Но так ничего и не по-
нял. Он никогда не был с ними дружен, ему казалось, что они
всегда смотрели на него сверху вниз. Пять лет уже минуло как
они окончили школу, и ни разу с тех пор не встретились. Ни один
(груз.).
Дачный поселок под Тбилиси.
Иракли Ломоури. Рассказы
115
из них ни разу о нем даже не вспомнил. И вот, пожалуйста, столь
неожиданный звонок...
Непонятно...
Гоги окончательно очнулся ото сна и пришел к выводу, что од-
ноклассники все же уважали его, правда, издалека, и, судя по всему,
даже ценили. Иначе это приглашение нельзя было объяснить никоим
образом. Гоги поневоле повеселел, подобное внимание льстило его
самолюбию. «Значит, я все-таки что-то из себя представляю»,—ду-
мал он.
Гоги еще не успел как следует одеться, как появился Темо, слов-
но сумасшедший набросился на него с объятиями и поцелуями и
почти что силой выволок на улицу.
— Как мы все здорово по тебе соскучились, если бы ты знал!
Ты обязательно должен поехать с нами. Без вариантов. По тебе все
здорово соскучились, старина! Ну и гульнем же! Генка сам просил
меня за тобой зайти!..
Поведение Темо, признаться, удивило Гоги. Уж слишком он по-
казался ему взволнованным... Они заскочили на рынок, купили цве-
ты, в каком-то захудалом ларьке нашли шампанское и отправились
в путь.
Темо болтал без умолку. Рассказывал какие-то дурацкие исто-
рии, сам же над ними смеялся, вспоминал детство, школу, с востор-
гом говорил об Эке, Гениной жене, о том, какая она красивая, умная
и вообще отличная девушка, о том, как Гена и Эка стали встречать-
ся уже на первом курсе, как только поступили на психологический
факультет и познакомились друг с другом, о том, как они любят
друг друга, и о том, как им мешают кретины-родители, о том, как
они убежали в Коджори, как родители отказались их принять и как
друзья решили отпраздновать маленькую, скромную свадьбу...
Гоги смотрел в окно автобуса и улыбался в ожидании чего-то
хорошего и светлого, как придурок. На коленях у него лежали
приятно холодные и тяжелые бутылки шампанского.
«Как здорово!» — думал он.
В Коджори они оказались в три минуты, во всяком случае, Гоги
так показалось. Перед большим двухэтажным домом стояло несколь-
ко машин. В усыпанном опавшей желтой листвой дворике ладные,
симпатичные девушки и юноши жарили шашлыки.
Непривычная тишина, уединенные деревья и красивые лица при-
вели Гоги в какое-то сентиментальное и приподнятое настроение.
Гоги понял, что всех очень любит.
«Здорово! Как здорово!» — все время думал он.
Он встретил кого-то из своих одноклассников. Они очень ра- .
душно приняли его, поинтересовались его житьем-бытьем, с жало-
стью вспомнили пролетевшие школьные годы, попеняли на то, что
не удается часто видеться. «Какое это было замечательное время!» —
в один голос твердили все. И Гоги уже забыл о том, что никогда не
был дружен с этими людьми и всегда ненавидел школу.
Гены и Эки не было видно, они отлучились куда-то по делам.
Тем временем накрыли стол, всего человек на 20—25, и в ожи-
дании молодых выпили несколько бутылок вина. Гена и Эка опаз-
дывали. Наконец кто-то крикнул: «Идут!»
Все вскочили со своих мест, Темо сунул Гоги в руку букет, две-
ри открылись, и появились жених и невеста.
Внезапно все, что его окружало, лишилось контуров, погрузи-
лось в туман, уплыло куда-то вдаль, словно преломившись в огром-
ной призме, задрожало, расползлось и исчезло — исчез и воздух,
и свет, и стены, и люди...
Время остановилось.
Невеста была мужчиной.
Эка была мужчиной!!!
116
Иракли Ломоури. Рассказы
Коренастым мужчиной с усами и бородой, в длинном белом
платье.
Гоги терял сознание. Еще немного, и он бы спятил. Он не ве-
рил своим глазам. В мозгу что-то грохнуло с силой в миллиард ме-
гатонн. Прошел еще миллиард лет, и в его сознании всплыло един-
ственное спасение: «Это сон!»
Ему немного полегчало. Время тронулось с мертвой точки.
Он наконец-то с великим трудом оторвал взгляд от белоснеж-
ной невесты и почувствовал, что кто-то пинает его в спину.
— Иди, поздравь их! — это был Темо. Все уже подбежали к ним,
обступили со всех сторон, обнимали, целовали, смеялись как ни
в чем не бывало. Хлопали бутылки шампанского. Гоги с великим уси-
лием ступил два шага и что-то пробормотал. Гена обнял его, рас-
целовал. Тот протянул руку— она оказалась потной и грубой.
Гоги растерянно опустился на стул. Изо всех сил прикусил губу,
но и без этого прекрасно понимал, что находится не во сне, а в са-
мой что ни есть реальной реальности. «Или я сошел с ума, или весь
мир»,— почему-то весьма спокойно осознал он.
— Какая красивая девушка! Она тебе понравилась? — шепнул
Темо.
Гоги кивнул в ответ.
Вокруг царил пир горой. После шампанского принялись за вино,
всячески прославляя молодых и желая им счастья и благополучия.
— Ну, смотрите, чтоб через девять месяцев был наследник.
Гоги молча подливал себе вино, не думал уже абсолютно ни о
чем. Через пятнадцать минут он вдрызг опьянел, и к нему вернулась
способность мыслить. Вдруг у него возникло непреодолимое желание
встать и кричать, кричать правду. Он каждый миг готов был сделать
это, но тем не менее даже не шелохнулся. Постепенно он уверовал
в то, что непременно умрет, если не сделает этого.
А кругом все веселились, пели. «Невеста» воодушевленно глодал
куриную ножку, держа ее испачканными красным вином белыми пер-
чатками.
Гоги оглядел гостей. Поначалу он не увидел ничего необычного,
но затем взгляд его приметил странное, растерянное выражение
на лицах четырех гостей. У Гоги вдруг отлегло от сердца. «Я не оди-
нок»,— подумал он, подсел к одному из гостей и тихо, осторожно
спросил:
— Простите, вы знакомы с... Экой?
— Нет, не знаком, а в чем дело? — настороженно поинтересо-
вался он.
— Она вам нравится?
— Да, да, очень красивая,— парень был чуть ли не в трансе.
— А вы ничего не замечаете? — прошептал Гоги.
— Что тебе нужно? Отстань от меня! Я ничего не знаю! — вне-
запно закричал парень и посмотрел на Гоги таким взглядом, что тот
поспешил ретироваться.
Затем он подсел к другому гостю.
— Простите, вы ничего не замечаете?
— Что?
— Эку!
— Эка красива, очаровательна, нежна и прелестна! Вас это уст-
раивает? — выпалил парень и, тараща глаза, уставился на бокал.
Двое остальных даже не стали с ним разговаривать.
Гоги сидел в полной прострации и старался сдержать слезы.
Свадьба входила в последнюю стадию, когда кто-то начинает за-
сыпать, кому-то становится дурно, кто-то по инерции продолжает
пить, сам не зная, зачем.
Иракли Ломоури. Рассказы 117
Гоги тоже здорово напился, напился для того, чтобы встать и ска-
зать... Он встал. Но вместо крика у него вырвался жалкий хрип, и
он заплакал.
— Это ложь... Не знаю, почему... Почему? Почему! Посмотрите!
Это не... Это не... Посмотрите! Почему? Это ложь... Этого не может
быть!.. Боже мой... Почему?..
Он повернулся и выбежал во двор, в темноту.
Гена, который не выпил ни капли и очень внимательно слушал
Гоги, встал из-за стола с довольным выражением лица.
— Минуточку внимания! Друзья, пришла пора объяснить пятерым
нашим гостям, в чем дело, и одновременно извиниться. Это был ма-
ленький психологический эксперимент. И ничего более. Обычно их
проводят на детях. Девятерых из десяти предупреждают о том, что-
бы они называли красное черным, мячик кубиком, ну а десятый, не
подозревающий ни о чем, слепо повторяет эти глупости. Так бывает
с детьми. Я решил учинить нечто в этом роде, поставил вас в стрес-
совую, экстремальную ситуацию. Извините меня за это, но наука
есть наука. А итогу мы все оказались свидетелями. Единственная
попытка высказать истину оказалась тщетной. Еще раз приношу свои
извинения, но подобный эксперимент был мне просто необходим.
А теперь давайте пировать. Впереди вся ночь...
Они кутили до утра.
О Гоги никто и не вспомнил.
Рой Медведев
Н. С. Хрущев
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ
время и люди
ОТ АВТОРА
Свои первые заметки и статьи о Хрущеве я включал в машинописный журнал
«Политический дневник», который ежемесячно выходил под моей редакцией с конца
1964 по конец 1970 года. Наиболее интересные из материалов этого журнала были
изданы позднее в Голландии на русском языке и еще позднее в США на английском
языке. В 1975 году в Нью-Йорке вышла в свет книга «Н. С. Хрущев. Годы у власти»,
которая затем была переведена в большинстве стран Европы и в Японии. Эта книга
была написана мной в соавторстве с братом Жоресом, проживающим в Великобрита-
нии. В 1978 году в разных журналах был опубликован мой очерк «Н. С. Хрущев на
пенсии» (к седьмой годовщине смерти). Я писал также статьи к двадцати- и двадцати-
пятилетней годовщинам XX съезда КПСС. Еще в конце 70-х годов издательство Итальян-
ской коммунистической партии «Риунити» обратилось ко мне с просьбой — написать
политическую биографию Хрущева в рамках той серии биографий наиболее выдаю-
щихся деятелей мирового коммунистического движения, которую оно издавало. Я за-
вершил эту книгу к 1981 году, и уже на следующий год политическая биография
Н. С. Хрущева вышла в свет в Италии, а позднее в США, Англии, Швеции, ФРГ, Япо-
нии и Югославии. В 1984—1985 годах я подготовил новое дополненное издание биог-
рафии Н. С. Хрущева, которое было издано в США, но только на русском языке. Имен-
но это издание легло в основу данной публикации.
Работа над биографией Н. С. Хрущева представляет даже для советского исто-
рика очень большие трудности. Как известно, дискуссия о Сталине, его наследии и
его роли в истории Советского Союза и коммунистического движения в целом про-
должается и у нас в стране, и во всем мире уже более 30 лет. При этом было напе-
чатано огромное количество материалов, в научный исторический оборот введено мно-
жество фактов и суждений, которые были нам неизвестны при жизни Сталина. Толь-
ко в нашей стране можно прочесть сотни опубликованных и неопубликованных ме-
муаров и статей, авторы которых стремятся или осудить или оправдать Сталина, но
почти всегда дают при этом немало важных данных и для ученого — историка, био-
графа, политолога, социолога. Совсем иначе обстоят дела с фигурой Хрущева. После
октябрьского (1964 года) Пленума ЦК КПСС, на котором формально была «удовлет-
ворена просьба Хрущева об уходе на пенсию по возрасту и состоянию здо-
ровья», имя этого выдающегося деятеля исчезло со страниц печати. В ста-
тьях о сельском хозяйстве и промышленности, о строительстве Братской ГЭС
и первых успехах космонавтики можно было встретить имя А. И. Бреж-
нева, но не Хрущева. Даже статьи и исследования по внешней политике, включая
такие события, как Берлинский и Карибский кризисы, события в Венгрии и Польше
в 1956 году, отношения с Югославией, публиковались без упоминания имени Н. С. Хру-
щева. Хотя Хрущев в течение 10 лет возглавлял Украинскую ССР, в двухтомнике ис-
тории Украинской ССР его имя упоминается лишь три раза, и то лишь как члена
Военного совета Первого Украинского фронта. Два поколения советских школьников,
изучавших после 1965 года историю СССР, могли сделать вывод, что после Сталина
к власти в стране и партии сразу пришел не Хрущев, а Л. И. Брежнев. Имя Хрущева
исключалось и из мемуаров и воспоминаний политических и военных деятелей. Так,
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
119
например, в трехтомных мемуарах Г. Жукова мы можем найти лишь два случайных
упоминания о Хрущеве.
Но роль Н. С. Хрущева в истории нашей страны и в истории мирового комму-
нистического движения весьма велика и политическое сознание большинства тех со-
ветских лидеров, которые в настоящее время стоят во главе КПСС и Советского госу-
дарства, сложилось не в годы сталинского террора и не в застойные годы брежнев-
ского руководства, а именно в те противоречивые и богатые событиями 11 лет после
смерти Сталина, когда во главе КПСС стоял Н. С. Хрущев. Во многих отношениях
новое поколение советских руководителей является «поколением XX съезда», и это
придает дополнительную важность изучению политической биографии этого, бесспор-
но, одного из наиболее выдающихся политиков XX века. Во времена Хрущева нача-
лась и политическая карьера М. С. Горбачева, который в возрасте 30 лет был уже
делегатом XXII съезда КПСС и голосовал за его решения.
В подготовке политической биографии Н. С. Хрущева мне помогала его семья
и особенно сын Хрущева, Сергей Никитич Хрущев, которому я особенно бла-одарен.
Перед публикацией биографии, написанной в форме хроники, стоит, думается,
попытаться кратко оценить Н. С. Хрущева как историческую фигуру.
Как известно, Сталин превозносил Ленина на словах, отвергая на деле многие
положения и нормы ленинизма. Не является секретом, что и Хрущев отрицательно
относился ко многим темным сторонам сталинского времени. Однако и эпоха Бреж-
нева была не слишком благосклонна к самому Хрущеву. Люди, которым сегодня
больше 50 лет, хорошо помнят Хрущева, хотя и относятся к нему неоднозначно. Одни
вспоминают о нем с неприязнью, другие с насмешкой, но большинство — с искренней
симпатией. Они не забыли тех изменений в жизни общества, которые произошли во
времена этого политика, и в первую очередь признательны ему за прекращение по-
лицейского террора, освобождение миллионов политзаключенных и реабилитацию
почти 20 миллионов человек.
В течение многих лет Хрущеву приходилось принимать решения, которые ока-
зывали влияние и на судьбу всего человечества. Он встречался почти .со всеми круп-
нейшими политиками своего времени. Ни перед кем из этих людей Хрущев не ис-
пытывал чувства неполноценности. И, когда речь шла о столкновении интересов или
политических взглядов, Хрущев без колебаний принимал вызов.
Н. С. Хрущев пришел к руководству после Сталина, создавшего один из наибо-
лее страшных террористических режимов в истории. Как и большинство тиранов,
«отец народов» не позаботился о преемнике. Следствием этого стала острая борьба за
власть, в которой верх одержал именно Хрущев. Он сумел уничтожить такого опасно-
го противника, как Л. Берия, и оттеснить от власти столь многоопытных политиков,
как В. Молотов, Г. Маленков, Л. Каганович.
Власть Хрущева была огромной, хотя он и не создавал особого аппарата из лично
преданных ему людей. Поэтому оставаться на вершине пирамиды Хрущев мог, пока
его поддерживало большинство партийного руководства. И в этом Хрущев не был
продолжателем Сталина. У эпохи Хрущева были свой стиль и колорит, несходные с
мрачными временами сталинского правления и с той эпохой «стабильности», кото-
рая наступила после отставки Хрущева.
Конечно, Хрущев не ставил своей задачей разрушить всю созданную до него
политическую систему. Напротив, он постарался использовать ее авторитарность для
проведения множества экономических и политических реформ. В конечном счете
Хрущев все же существенно изменил политическую и идеологическую систему в
СССР, развенчав не только миф о Сталине, но и миф о непогрешимости партийного
руководства. Неутомимая деятельность Хрущева доказала возможность реформ
«сверху» при поддержке «снизу». И если многие из этих реформ были неэффективны,
недолговечны и неудачны, то в этом сказалась не ошибочность их общего направле-
ния, а те торопливость и нетерпение реформатора, которые в нашем политическом
словаре получили наименование «субъективизма» и «волюнтаризма». Н. С. Хрущев
допустил немало ошибок, и в ряде случаев мы можем говорить о злоупотреблении
властью. Но в целом эпоха Хрущева была временем крупных позитивных перемен
и многообразного прогресса и его начинания чаще всего отвечали давно назревшим
потребностям советского общества. Не удивительно, что очень многие из нововведений
Хрущева продолжают сохраняться и развиваться и сегодня, хотя и без vu минания
его имени.
120
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Н. С. Хрущев не только родился в рабочей семье, он сам много лет работал
слесарем на заводах и шахтах Донбасса. Он был первым рабочим, возглавившим КПСС.
Его семья происходила из крестьян, и детство прошло в деревне, где с малых лет
все были заняты нелегким крестьянским трудом. Власть никогда не представляла для
Хрущева самоцель, он не терял связей с народом и не переставал думать о нуждах
простых рабочих и крестьян. Оказавшись во главе громадного государственного ап-
парата, Хрущев испытывал многие его влияния. Но он почти всегда был, в сущности,
враждебен этому аппарату и не доверял ему.
Хрущев не относился к бюрократам-«аппаратчикам». Он постоянно нарушал «тай-
ну» бюрократического действия, уничтожая привычные бюрократии авторитеты, по-
стоянно перекручивая, перестраивая и разрушая ее аппарат. Даже своими манерами и
поведением Хрущев бросал вызов стереотипным представлениям бюрократии о пове-
дении главы государства.
Как человек, Хрущев отличался многими качествами крестьянина и рабочего Рос-
сии начала века: мужеством, иногда даже азартом, которые сочетались с осторож-
ностью, а порой и робостью; крестьянской жизнеспособностью; громадной энергией;
трудолюбием; природным умом; настойчивостью и хитростью; добротой и прижими-
стой твердостью; огромной волей; грубостью и излишней доверчивостью; неприязнью
к чиновникам.
Хрущев хотел все увидеть сам, проверить, потрогать руками. Он не слишком
доверял бумагам и не мог руководить страной лишь из кремлевского кабинета. Отсюда
его частые поездки по всему Союзу и по всему миру. Хрущев был не только ру-
ководителем, но и главным ревизором в СССР. Приходилось слышать, что Хрущев яв-
ляется одновременно главой государства и главой оппозиции.
Он не был теоретиком и не создал особой теоретической концепции. Важные
решения Хрущева вытекали часто из эмпирических наблюдений, из интуиции, ко-
торая указывала правильное направление, но не вооружала верными методами для
решения поставленной задачи. Однако Хрущев часто высказывал свежие и смелые
мысли, которые дали толчок развитию теории. Общественные науки в эпоху Хрущева
сделали заметный шаг вперед.
У Хрущева было многое от Ленина — открытость, умение противостоять обсто-
ятельствам, публицистичность и полемичность частых выступлений, преданность пар-
тии, напористость и способность идти на риск, изменяя привычные представления и
институты, ломая бюрократические препоны. Он глубоко верил в коммунизм и ско-
рое падение капитализма, в преимущества социализма.
Но Хрущев был также учеником Сталина и «продуктом» сталинской эпохи. Он
говорил сам, что являлся лояльным деятелем «сталинской шеренги». Не удивительно,
что он усвоил и многие черты приверженцев Сталина: авторитарность и жестокость,
умение лавировать в лабиринтах бюрократической власти, умение молчать, скрывать
сомнения, не замечать очевидного. Отсюда непоследовательность и половинчатость
многих его реформ и начинаний. Поистине он слишком часто надеялся в два прыж-
ка перескочить через пропасть (выражение Черчилля).
Однако при всем том Хрущев был очень самобытным человеком, самородком,
человеком необычного политического темперамента. Он отличался редкой самостоя-
тельностью в решениях, но, к сожалению, часто торопил события, которые по своей
природе не могли происходить слишком быстро. Нередко он прибегал к импровизаци-
ям, которые иногда полезны в политике, но чаще всего плохо кончаются в эконо-
мике. Многие из смелых прогнозов Хрущева были основаны на ложных предпосыл-
ках о действительных возможностях советского народного хозяйства. Хрущев далеко
не всегда умел правильно разбираться в людях, его окружавших. Нередко плохого
чиновника он заменял другим, ничуть не лучшим.
Н. С. Хрущев не избежал развращающего влияния необъятной власти и неуме-
ренных восхвалений. К концу правления он становился все более грубым и менее
самокритичным. Он не хотел признавать неудачи многих своих начинаний и лишь
усугублял уже совершенные ошибки. Для отстранения Хрущева от власти было до-
статочно оснований. Но даже в последние часы своей эпохи, в минуты ост-
рых дебатов на заседании Президиума ЦК Хрущев защищал свою власть
только словами.
Главные достижения эпохи и главные личные заслуги Хрущева создавали воз-
можности дальнейшего движения вперед, но сам Хрущев их уже не мог реализовать.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
121
Далеко не все эти возможности были реализованы и преемниками Хрущева. Об этом
нелишне напомнить сейчас, когда мы находимся в начале новой эпохи, испытывая
как многие надежды, так и немалые опасения.
НАЧАЛО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Уже будучи главой Советского государства, Никита Сергеевич Хрущев любил
вспоминать детство и юность, он рассказывал об учебе в церковноприходской школе,
о первой учительнице, о работе пастухом, слесарем.
Когда в 1959 году Хрущев посетил Голливуд, кинокомпания «XX век — Фокс»
устроила большой прием в его честь, который американская печать назвала «самым
большим в истории Америки собранием звезд». Владелец студии грек Спирас Скурас
в своем выступлении напомнил, что вышел из семьи скромного достатка, а теперь
правит огромным предприятием. В ответной речи Хрущев сказал:
«Вы хотите знать, кто я такой? Я стал трудиться, как только начал ходить. До
15 лет я пас телят, я пас овец, потом пас коров у помещиков... Потом работал на
заводе, хозяевами которого были немцы, потом работал в шахтах, принадлежавших
французам; работал на химических заводах, хозяевами которых были бельгийцы, и вот
теперь — премьер-министр великого Советского государства».
Эти слова Хрущева находили отклик в сердцах американцев, как и голливудская
легенда о бедном простом парне, который благодаря трудолюбию, таланту и удаче
становится знаменитым и богатым.
Однако история Хрущева — не выдумка киносценаристов. Он родился 4(17) ап-
реля 1894 года в селе Калиновка Курской губернии. Его отец — Сергей Никанорович и
дед — Никанор Сергеевич были крестьянами, как и мать — Ксения Ивановна. После
рождения сына — Никиты и дочери — Ирины Сергей Хрущев все чаще уходил зимой
на заработки, оставляя семью в деревне.
В 1908 году, когда Никите было 14 лет, семья переехала под Юзовку на Успе i
ский рудник, типичный рабочий поселок того времени: 40 тысяч человек населения,
одна больница, десятки винных лавок и пивных. Никита снова нанялся пасти коров,
чистил котлы на шахтах. Вскоре его приняли на завод учеником слесаря.
Ближайшим другом Никиты Хрущева был тогда любитель книг и стихов шахтер
Пантелей Махиня. Махиня и сам сочинял стихи, некоторые из них Никита запомнил
на всю жизнь. Уже через пятьдесят лет, выступая на одном из съездов писателей,
Хрущев вспомнил о своем убитом в гражданскую войну товарище и продекламиро-
вал его строки:
Люблю за книгою правдивой
Огни эмоций зажигать.
Чтоб в жизни нашей суетливой
Гореть, гореть и не сгорать.
Чтоб был порыв, чтоб были силы
Сердца людские зажигать.
Бороться с тьмою до могилы.
Чтоб жизнь напрасно не проспать...
У Махини Никита часто брал газеты и книги. Прочел он и томик избранных
произведений Карла Маркса. Особенно повлиял на взгляды Никиты «Манифест Ком-
мунистической партии». В 1912 году в России оживилась деятельность революцион-
ных организаций. Известие о Ленском расстреле вызвало забастовки и в Юзовке.
Н Хрущева в числе других активистов стачки уволили с завода. Пришлось перейти
на шахту № 31, довольно крупную по тому времени. Если завод принадлежал немец-
кому капиталисту, то шахта — французскому.
Рабочее движение на рудниках было по преимуществу большевистским. Здесь
читали легальную «Правду» и нелегальный «Шахтерский листок». Когда началась вой-
на, Хрущева, как и большинство шахтеров, в армию не призвали. В 1914 году он
женился. Его первая жена Ефросинья родила сына Леонида и дочь Юлию*. Война
1 Сын Леонид стал летчиком. Он погиб в годы войны. Дочь Юлия стала учителем,
но почти не работала нз-за болезней. Она скончалась в июле 1981 года. Детей у нее
не было. Место гибели Леонида не известно. Юлия похоронена на Новодевичьем клад-
бище.
122
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
ухудшила положение рабочих, цены росли, а зарплата оставалась прежней. Обирали
шахтеров торговцы и ростовщики. В результате уже в конце 1914 года начались стачки.
В марте 1915 года вспыхнула забастовка в Рутченково на шахте № 31, и Хрущев стал
одним из ее руководителей.
О свержении самодержавия Юзовка узнала из телеграммы, перехваченной на
железнодорожной станции. Вскоре весть о случившемся дошла и до Рутченкова. В
Совет рабочих депутатов там избрали Никиту Хрущева. Советы в Юзовке оказались
в руках меньшевиков и эсеров, но Хрущев поддерживал большевистскую фракцию,
хотя формально еще не был членом партии. В дни корниловского мятежа в Рутченкове
был создан военно-революционный комитет, 23-летний Хрущев попал и в его состав.
Известие о вооруженном восстании в Петрограде пришло в Донбасс быстро.
Везде, где большевики возглавляли Советы, власть перешла к ним без особых слож-
ностей. Но Юзовский Совет не пожелал признавать новое правительство. Только
в декабре 1917 года, когда председателем Совета стал большевик Яков Залмаев, по-
ложение изменилось. Хрущева избрали председателем местного профсоюза металлистов
горнорудной промышленности.
С юга Донбассу угрожали части генерала Каледина. Занимая шахтерские по-
селки, белые начинали с кровавых расправ над рабочими. Зарилась на уголь и Цент-
ральная рада, обосновавшаяся в Киеве и объявившая о создании «Украинской народ-
ной республики». Защищая свои интересы, горняки объединялись в отряды Красной
гвардии. Никита Хрущев вступил в Первый Красной гвардии Донецкого бассейна
полк, вместе с рабочим Даниловым возглавил рутченковский шахтерский батальон.
В эти дни Никита Сергеевич стал членом партии большевиков.
Поражение калединцев не избавило Донбасс от опасности. Весной 1918 года на
территорию Украины вступили немецкие войска, заключившие соглашение с Цент-
ральной радой. Объединенная шахтерская армия с боями отходила. Вернувшийся с
калединского фронта Хрущев должен был скрываться в буквальном смысле под зем-
лей — в одной из шахт. Воспользовавшись случаем, он выбрался в степь и ушел на
восток — в родную Курскую губернию. Здесь была Советская власть, Хрущев по-
ступил на работу в волостной ревком. С весны 1918 года Никита Хрущев — на поли-
тической работе в Красной Армии. Он воюет на Царицынском фронте, в составе IX
армий. Весной 1919 года становится комиссаром 2-го батальона 74-го полка 9-й стрел-
ковой дивизии. Он был храбрым воином и умелым комиссаром. Вместе со своей ар-
мией прошел от Подмосковья до Кубани. Когда Деникина разбили и IX армию пере-
именовали в Кубанскую Красную, Хрущев стал инструктором армейского политотдела.
Именно Кубанская армия прорвала фронт белых и одной из первых вышла к Ново-
российску.
Для военного комиссара Хрущева гражданская война закончилась на Кубани. По
путевке партии он возвращается в освобожденный, но разрушенный Донбасс. Еще
раньше он узнал, что его жена Ефросинья умерла в тяжелом 1919 году от сыпного
тифа.
Для скорейшего восстановления Донбасса, главной топливной базы страны, Со-
ветское правительство создало Украинскую трудовую армию, возглавлявшуюся неко-
торое время И. Сталиным. Его приказы были суровы: все мужчины от 18 до 46 лет
должны работать на шахтах. Мобилизовывали всех квалифицированных шахтеров до
50 лет, а технических специалистов — до 65 лет. Шахты именовались полками, объе-
динения нескольких шахт — дивизиями.
В Донбасс прибывали тысячи добровольцев и мобилизованных из всех губерний,
сюда шли вагоны с продовольствием и одеждой. Из Донбасса покатились первые
десятки тысяч пудов угля. Летом 1920 года здесь были образованы кустовые уп-
равления. Во главе управлений стояли председатель и два заместителя — по технике
и политической работе. Политическим руководителем Рутченковского куста с 16
шахтами стал Н. С. Хрущев.
Переход к новой экономической политике улучшил положение в стране, но не
в Донбассе. Засуха 1921 года привела к бегству в другие районы тысяч рабочих,
спасавшихся от голода. Добыча угля резко упала. Все же основные трудности удалось
преодолеть к концу 1921 года. Восстанавливались шахты, заводы. В начале 1922 года
Донбасс получил 2 миллиона пудов зерна, в том числе импортного. На шахтах вво-
дилась натуральная сдельшина — даешь больше утля, получаешь больше хлеба. За гра-
Рой Медведев. Н. С. Хрущев 123
ницей были куплены десятки врубовых машин. Рутченковское управление, считавшееся
одним из лучших, открыло первую школу горнопромышленного ученичества.
Хрущев был полон энергии. Он не только выступал на митингах, но часто сам
рубил уголь или помогал ремонтировать оборудование. Позднее он вспоминал:
«До гражданской войны я работал слесарем на руднике... Когда вернулся до-
мой, меня назначили заместителем управляющего Рутченковского рудника. Мы нача-
ли восстанавливать коксохимический завод. Чертежей не было. Бельгийцы, которым
принадлежал завод, уехали и все чертежи взяли с собой. Мы Тогда разыскивали
старых рабочих, советовались с ними, разбирали старые батареи коксовых печей,
делали чертежи, чтобы узнать, что такое коксохимическое производство и как пус-
тить его 1 ход. А многие из тех инженеров, которые остались.., были против нас.
И в этих трудных условиях восстановили промышленность Донбасса».
С конца 1921 года в Донбассе начал работать Донтехникум. Его первыми сту-
дентами стали рабочие, нередко с десятилетним шахтерским стажем. При техникуме
открыли и рабфак. Он должен был давать курсантам общее образование, готовить
их к обучению по специальным дисциплинам. Н. Хрущев поступил на рабфак. Одно-
временно его назначили политруком Донтехникума и избрали секретарем партийной
ячейки. Постепенно техникум увеличивался, получал новые помещения. При участии
Хрущева было решено построить при техникуме не обычные мастерские, а настоя-
щий завод. Строили студенты, они же разыскивали на свалках старые станки и тща-
тельно восстанавливали их.
В 1923 году Донбасс давал уже половину довоенной добычи угля. Налажива-
лась и семейная жизнь Хрущева. В Донтехникуме он познакомился с молодой пре-
подавательницей губернской партийной школы Ниной Петровной Кухарчук, которая
читала лекции и на рабфаке. Скоро она стала женой Н. С. Хрущева. У молодых
супругов родилась дочь — Рада. Много позднее родились сын Сергей и дочь Елена*.
В конце 1924 года Донтехникум выпустил первых горных инженеров, но Хру-
щева в их числе не было. В стране происходило новое территориальное размежевание
и создавались новые административные единицы — районы. В числе других в Донбас-
се был организован Петрово-Марьинский район, в который, кроме сел Марьинского
района, вошли шахты Петровского рудника. Вторым секретарем этого райкома и был
избран Н. С. Хрущев. Начиналась индустриализация. На шахты поступала новая тех-
ника, сюда приходили работать крестьяне ближайших губерний. Рабочих хватало, но
трудно было с жильем и обучением молодежи, ее бытом. Как вспоминал Хрущев, в
бараках царили теснота и бескультурье. Не удивительно, что борьба за «культурные
бараки» отнимала много внимания у райкома.
Хрущева можно было видеть на шахтах, в общежитиях, на проводах сезонников,
на крестьянских рынках, на гуляньях молодежи. Ему приходилось налаживать произ-
водство прочных лаптей для шахтеров и ремонт крестьянских телег и плугов. Райком
помогал созданию первых колхозов, партийных и комсомольских ячеек в селах. Это
было время успехов нэпа и быстрого развития деревни, хороших урожаев.
В декабре 1925 года Хрущев впервые побывал в Москве. С правом совещатель-
ного голоса он приехал сюда в составе украинской делегации на XIV съезд ВКП(б).
В день открытия съезда Никита Сергеевич не сразу нашел Кремль, и все же он одним
из первых оказался в зале заседаний. На съезде, как известно, развернулась острая
борьба между большинством ЦК и так называемой ленинградской оппозицией, воз-
главляемой Г. Зиновьевым. Хрущев с энтузиазмом поддержал «генеральную линию».
Вместе с другими делегатами от Украины он аплодировал Сталину, которого видел
впервые. Сталин произвел на молодого Хрущева выгодное впечатление своим демокра-
тизмом и внешней простотой.
Еще через два года Хрущев участвует в работе XV съезда ВКП(б) Украины. Сек-
ретарем ЦК республики был в это время Л. Каганович. Хрущев и он уже успели
близко познакомиться. Известно, что многие из членов ЦК Украины осуждали дея-
тельность Кагановича в республике, особенно его национальную политику. Но в Дон-
’ Дочь, Рада Никитична, стала журналисткой. Она работает заместителем главного
редактора журнала «Наука и жизнь». Сын. Сергей Никитич, стал инженером, известным
специалистом в области ракетной техники. Дочь Елена работала в НИИ истории естество-
знания и техники. Умерла вскоре после отца и похоронена на Новодевичьем кладбище.
Здесь же, рядом с Никитой Сергеевичем, похоронена и Нина Петровна, которая скон-
чалась в августе 1684 года в возрасте 83 лет.
124
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
бассе большинство составляло русское население и у Хрущева с Кагановичем трений
не возникало.
Успехи Петрово-Марьинского райкома и активность Хрущева были замечены. Его
переводят в окружной центр (Юзовка уже переименована в Сталино). Масштаб дея-
тельности в окружкоме значительно расширился. Донецкая партийная организация по
численности занимала одно из первых мест в Союзе. К началу 1927 года Донбасс пре-
высил довоенный уровень добычи угля. Здесь строились дома культуры, радиостанция;
в окружном центре появились трамвай и водопровод. Обладая энергией, природным
умом и находчивостью, Хрущев становится одним из лучших партийных работников
Украины. Однако ему явно не хватало образования. Вероятно, он так и остался бы
работником среднего звена, если бы, по его собственному выражению, ему не повез-
ло «вытащить счастливый лотерейный билет».
В 1928 году Генсеком ЦК КП(б) Украины был избран С. Косиор, который начал
свою работу с перестройки партийного аппарата. Он вызвал, в частности, заворготделом
ЦК Н. Демченко и сказал ему примерно следующее:
«У тебя в орготделе шесть человек, и все они из интеллигенции. Тебе нужно
иметь хорошего заместителя из рабочих. Пошли кого-нибудь в Донбасс. Пусть тебе
дадут шестерых партийных работников из рабочих. Но остерегайся, что тебе подсунут
худших, и тщательно проверь каждого кандидата. Я потом сам отберу из них нужного
работника».
В Донбасс поехал работник орготдела ЦК А. Снегов. Он отобрал шесть человек,
в числе которых оказался и Хрущев. Косиор принял их всех в Харькове, который был
тогда столицей Украины. Выбор пал на Хрущева, который и стал заместителем заве-
дующего орготделом ЦК Украины.
В то время люди не работали подолгу на одном месте. Н. Демченко вскоре стал
секретарем Киевского окружкома партии. В качестве заворготделом он взял с собой
Хрущева. В 1929 году в Москве открылась Промышленная академия, в задачу кото-
рой входила подготовка кадров партийно-промышленного руководстба. Выходцам из
рабочих везде отдавалось предпочтение, и Хрущев вскоре стал слушателем этого
престижного учебного заведения.
Еще в 1928 году Хрущев поддержал приговор, вынесенный по так называемому
шахтинскому делу. В Промакадемии он активно участвовал в борьбе против так назы-
ваемых правых уклонистов, которые преобладали в партийной организации Академии
и победили при выборах делегатов на Бауманскую районную партконференцию. После
двух выступлений «Правды» партийная организация Промакадемии «признала» свои
ошибки, отозвала делегатов с районной конференции и избрала новое бюро, во главе
которого встал Н. С. Хрущев, горячо и, надо полагать, искренне защищавший «гене-
ральную линию». Конечно, руководимая Хрущевым партийная организация полностью
поддержала и сталинскую коллективизацию в деревне, и все остальные кампании на-
чала 30-х годов. Однако Хрущеву повезло в том отношении, что всю эту «борьбу» он
вел, главным образом, на словах, тогда как многим из его друзей на Украине пришлось
лично проводить коллективизацию и «раскулачивание». Впрочем, Хрущеву пришлось
приложить руку к исключению из Промакадемии группы студентов, обвиненных в
«правом» уклоне.
С первым набором в Промакадемию попала и Н. Аллилуева, жена Сталина. Ее
избрали партгруппоргом. Между ней и Хрущевым установились дружеские отношения.
Мало кто знал, что молодая женщина, приезжавшая в академию на трамвае, является
женой Генсека. Позднее Хрущев говорил в своих воспоминаниях:
«...Когда я уже стал секретарем московского комитета и областного, со Стали-
ным часто встречался, бывал у Сталина... бывал на семейных обедах, когда еще была
жива Надежда Сергеевна... Я... понял, что о жизни Промышленной академии и о моей
роли в борьбе за генеральную линию в академии она много рассказывала, видимо, Ста-
лину, и Сталин мне потом много в разговорах напоминал... Я сперва даже не понимал,
что уже забыл какой-то там эпизод. А потом я уже вспоминал. Ах, это, видимо, Надя,
Надежда Сергеевна рассказала... Это, я считаю, определило и мою позицию и, глав-
ное, отношение ко мне Сталина. Вот я и называю это лотерейным билетом, что я вы-
тащил счастливый лотерейный билет. И поэтому я остался в живых, когда мои сверст-
ники, мои однокашники, мои друзья-приятели, с которыми я вместе работал в партий-
ных организациях, большинство сложило голову, как враги народа».
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
125
Возможно, что в данном случае Хрущеву изменяет память, но, возможно, он не-
много лукавит. В газете «Вечерняя Москва» за 2 июня 1932 года помещена заметка
«Комбриги и начдивы по хозяйству» о выпуске из Промакадемии. Среди выступавших
на вечере назван и секретарь МГК ВКП(б) «тов. Хрущев». Но он пока лишь второй
секретарь и маловероятно, что уже тогда мог бывать на обедах у Сталина. Жизнь
Аллилуевой оборвалась в ноябре 1932 года. Не исключено, что она рассказывала в
1930-1931 годах Сталину о делах в Промакадемии. Однако Аллилуева не была фана-
тичной большевичкой, которая горела желанием вести борьбу с «левой» или «правой»
оппозициями. Да и Сталин слишком мало считался с мнениями своей жены, чтобы об-
ратить на ее рассказы слишком большое внимание.
Хрущева продвигал в этот период вперед Л. Каганович, который был и членом
Политбюро, и секретарем ЦК ВКП(б), и первым секретарем Московского обкома, а не
Сталин и Аллилуева. Кагановичу требовался энергичный помощник, поэтому он
отозвал Хрущева из Промакадемии, чтобы использовать на партийной работ® в цедтре.
Позднее Хрущев не раз вступал в конфликт с Кагановичем, и он не хотел, чтобы его
считали выдвиженцем этого сталинского приближенного.
В 1931 году Хрущев избран первым секретарем Бауманского райкома партии в
Москве, но через несколько месяцев он стал первым секретарем Краснопресненского
райкома. Хрущев заменил здесь М. Рютина, выступившего с развернутой антисталин-
ской программой и по решению Политбюро сосланного в отдаленные районы страны.
Можно не сомневаться, что Хрущеву поручили избавить районные организации от ос-
татков «рютинщины».
Карьера Никиты Сергеевича развивалась стремительно. Уже в 1932 году он стал
вторым секретарем Московского горкома партии. На XVII съезде ВКП(б) 39-летний
Хрущев избран членом ЦК ВКП(б). Вскоре после съезда он уже первый секретарь гор-
кома и второй секретарь Московского обкома партии, то есть правая рука Каганови-
ча. В 1935 году Кагановича назначили наркомом путей сообщения — транспорт оказал-
ся узким местом советского народного хозяйства. С согласия Сталина Хрущев был
избран первым секретарем обкома. В этой связи газета «Рабочая Москва» писала:
«Тов. Хрущев, прошедший школу борьбы и партийной работы, начиная с самой
низовой, является выдающимся представителем послеоктябрьского поколения партий-
ных работников, воспитанных Сталиным... Под руководством замечательного мастера
сталинского стиля работы — товарища Кагановича — Н. С. Хрущев за последние годы
вырос вместе с нашей московской организацией и является достойным руководителем
нашей славной московской организации».
В данном случае следует обратить внимание на то, что о Кагановиче сказано
«товарищ», а о Хрущеве пока только «тов.». Хрущев уже стал руководителем москов-
ских большевиков, но еще не «вождем». Позднее Никита Сергеевич рассказывал:
«В 1935 Каганович был выдвинут наркомом путей сообщения и освобожден от
обязанностей секретаря Московского комитета. Меня выдвинули на посты первого
секретаря Московского областного и городского комитетов партии. Мне было прият-
но и лестно, но больше было страха перед такой ответственностью. Помню, до этого
времени я еще возил и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, были
там кронциркуль, литрометр, метр, керн, чертилка, угольнички разные. Я тогда не по-
рывал еще мысленно связи со своей профессией. Считал, что партийная работа —
выборка и в любое время я могу быть неизбранным и вернусь к своей основной спе-
циальности слесаря, рабочего. Но я превращался уже в профессионального обществен-
ного партийного работника».
Работа в столице имела ряд особенностей. Она давала возможность сблизиться
со всеми руководителями страны. Но, с другой стороны, секретарь столичного обкома
был не так самостоятелен в своих действиях, как другие «первые». Вопросы, которые
секретарь Свердловского или Ростовского обкомов партии решали обычно самостоя-
тельно, «москвичу» приходилось согласовывать с разными общесоюзными инстанциями,
а часто и лично со Сталиным Так, например, после одной первомайской ломонгтратгии
и беседы с ее зарубежными участниками Сталин вызвал Хрущева и распорядился в
кратчайший срок построить в Москве 40 общественных уборных, отсутствие которых
создавало немало неудобств.
Как первый секретарь обкома Хрущев приобрел много важных для него связей.
Он был любознателен, решителен и смел, но осторожен. Он не был всесторонне обра-
зованным человеком, но солидным образованием не обременяли себя тогда ни Сталии.
126
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
ни Каганович, ни Орджоникидзе, ни Ворошилов. Этим они существенно отличались
от первого поколения руководителей партии. Однако природа не обделила Хрущева
самобытным умом и интуицией. К тому же Хрущев очень много работал, обладал
поистине выдающимся деловым темпераментом. Услышав о каком-либо новом методе
работы, например, о подземной газификации угля, Хрущев немедленно загорался но-
вой идеей и начинал проведение опытов в Подмосковном угольном бассейне.
Москва представляла тогда большую строительную площадку. Один немецкий
писатель, побывавший в Москве летом 1934 года, писал:
«В целом Москва производит впечатление чего-то незаконченного, шумного. Раз-
рытые улицы, длинные грязные канализационные канавы, через которые были проло-
жены грязные дощатые настилы, везде высокие кучи земли. Все городские кварталы
были завалены, и тяжелонагруженные автомобили везли прочь накопившийся мусор.
Везде были длинные заборы вокруг строящихся станций метро, всюду леса для строи-
тельства огромных деловых зданий и жилых домов. Грохот, стучание, толчки, визг
одноковшовых экскаваторов, машин для размешивания раствора, бетономешалок —
все это заставляло содрогаться почву во всей округе. Везде работали тысячи рабочих.
Они работали с фанатичным старанием днем и ночью. По улицам проезжали перепол-
ненные трамваи, автомобили всех марок и возрастов были редки, повсюду были вид-
ны повозки, запряженные для одной лошади, с неприветливыми извозчиками на коз-
лах. Большие, очень современные троллейбусы проезжали в центре города».
Главное внимание Хрущев уделял строительству метро. По случаю торжествен-
ного пуска первой очереди многих строителей наградили орденами, из них 37 — ор-
деном Ленина. Первым в этом списке стоял Хрущев. Награду получил и председатель
Моссовета Н. Булганин, дружба с которым сослужила позднее хорошую службу Хру-
щеву. Сталин в это время явно покровительствовал Никите Сергеевичу и часто при-
глашал его и Булганина на свои домашние обеды. Сталин умел быть и обходительным
хозяином. Позднее Хрущев вспоминал:
«...я был буквально... очарован Сталиным, его предупредительностью, его забо-
той... Все, что я видел и слышал у Сталина, на меня это производило чарующее впе-
чатление, я был всецело поглощен обаятельностью Сталина...»
Не исключено, что в симпатии Сталина к Хрущеву играла роль не только энер-
гия и лояльность, но и рост Хрущева. Сталин не любил высоких людей. А крепкий
и очень сильный физически Хрущев был еще ниже невысокого Генсека.
В годы второй пятилетки Москва с ее промышленной зоной стала самой круп-
ной в стране базой индустрии, центром науки и высшего образования. Как раз в эти
годы утвержден Генеральный план реконструкции столицы, предусматривающий зна-
чительное по масштабам 30-х годов новое строительство. Забот у Хрущева и Булганина
прибавилось. Немало внимания требовал и канал Москва — Волга. Прокладка этого,
как и ранее Беломоро-Балтийского канала, была возложена на строительные органи-
зации НКВД.
Постепенно имя Хрущева зазвучало в ряду других ближайших сталинских со-
ратников. В январе 1936 года постановлением ЦИК СССР оно присвоено московскому
заводу точной электромеханики.
В то же время по стране прокатывается волна жестоких репрессий. После убий-
ства Кирова органы НКВД провели «очистку» Москвы и Ленинграда от «нежелатель-
ных элементов». В провинцию высылали тысячи бывших дворянских и купеческих се-
мей, остатки семей фабрикантов. Хрущев принимал зто как должное. Как должное
принял он и репрессии среди бывших оппозиционеров, «выявлением» которых активно
занимались партийные организации Москвы.
К весне 1937 года настала очередь основных кадров партии и государства.
Как относился Хрущев к этому террору? Он верил Сталину и НКВД. И одновре-
менно испытывал страх, в котором не стыдился позднее многократно признаваться.
Некоторые из показаний арестованных Сталин велел рассылать членам ЦК. Получал
их и Хрущев. Он читал, например, показания И. Дубового, с которым дружил, когда
тот был командующим Киевским военным округом. Дубовой «признавался», что лично
убил героя гражданской войны Н. Щорса, чтобы занять его пост. Хрущев верил этим
«показаниям» и поражался — как мог Дубовой так долго обманывать партию.
Как секретарь обкома Хрущев делал все, что делали другие на других постах.
После каждого «открытого» процесса на предприятиях Москвы проходили митинги,
одобряющие приговор. 30 января 1937 года обком, несмотря на сильный мороз, собрал
Рой Медведев. Н. С. Хрущев 127
на Красной площади 200 тысяч человек. Выступая на пленумах обкома, Хрущев неиз-
менно призывал к повышению «бдительности».
«Сидит иногда человек,— говорил Хрущев,— копошатся вокруг него враги, чуть
ли не на ноги лезут, а он не замечает и пыжится, у меня, мол, в аппарате вредите-
лей нет, чужаков нет. Это от глухоты, слепоты политической, от идиотской болезни —
беспечности, а вовсе не от отсутствия врагов».
Скоро репрессии затронули аппараты Московского горкома и обкома, Калужско-
го, Тульского, Рязанского горкомов и почти всех райкомов партии. Был арестован
С. Корытный, которого Хрущев выдвинул на пост секретаря МГК ВКП(б), и множе-
ство других ответственных партийных и советских работников, хорошо знакомые Хру-
щеву директора московских предприятий и руководители Метростроя. Выступая на
областной партконференции, Хрущев говорил:
«Сидели эти подлые изменники и в партийном аппарате, некоторые были чле-
нами и кандидатами Московского комитета».
Мы не располагаем свидетельствами того, что Хрущев принимал такое же актив-
ное участие в терроре, как, скажем, Каганович, Маленков, Молотов, Андреев или Во-
рошилов. Но у нас нет свидетельств и того, что Хрущев когда-либо при жизни Стали-
на выступал против кровавого произвола или пытался защитить работников москов-
ских учреждений. Если ему надо было завизировать материалы для ареста, Получен-
ные из НКВД, Хрущев неизменно давал свое согласие, подавляя сомнения,
Он рассказывает, что секретари обкомов должны были работать в контакте с ор-
ганами НКВД и даже посещать тюрьмы, где велось «следствие». В этой связи он вспо-
минает о Трейвасе.
«Трейвас,— писал Хрущев,— очень хороший товарищ. Фамилия Трейваса в 20-е
годы была широко известна как комсомольского деятеля... Это был очень хороший,
дельный человек. Сейчас, когда прошло столько лет, я должен сказать, что Трейвас
очень хорошо работал, преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень
доволен... Трейвас трагично кончил свою жизнь. Он был избран секретарем Калуж-
ского горкома партии и хорошо работал там. Гремел, если можно так сказать, Калуж-
ский горком. Но когда началась эта мясорубка 1937 года, то он не избежал ее. Я встре-
тился с Трейвасом, когда он сидел в тюрьме. Тогда Сталин выдвинул идею, что сек-
ретари обкомов должны ходить в тюрьму и проверять правильность действий чекист-
ских органов. Поэтому я тоже ходил».
Строго официально Хрущев должен был держаться и с Н. Крупской и М. Улья-
новой. В своих воспоминаниях он говорил:
«В дни Октября я был молодым коммунистом. В Ленине я всегда видел нашего
великого вождя — и питал большое уважение к Надежде Константиновне Крупской,
неразлучной спутнице Ильича. Ее я помню уже как старую, надломленную женщину,
появлявшуюся на партконференциях Бауманского района Москвы. Все мы там вы-
ступали против Надежды Константиновны. Люди сторонились ее, будто она чумная.
По приказу Сталина за ней была установлена слежка, потому что считалось, что она
сбилась с партийной линии. Когда я теперь вспоминаю то время, то думаю, что На-
дежда Константиновна была права, занимала правильную позицию,— да что из того,
что я так теперь думаю, задним умом крепок... Потом, когда я уже работал в Мос-
ковском горкоме партии, Надежда Константиновна заведовала бюро жалоб при Мос-
ковском городском Совете. В работе Моссовета было много недостатков, и многие
рабочие наталкивались на глухую стену бюрократии. В таком случае граждане могли
обратиться с жалобой. Но чем могла помочь Надежда Константиновна? У нее не было
достаточно влияния даже для того, чтобы саму себя оградить от несправедливости.
Нередко она пересылала жалобы мне в горком партии... Я всегда сообщал ей, что
можно было сделать по той или иной жалобе, а что — нельзя. Иногда мы с ней встре-
чались. Она знала, что я — в шеренге, шагающей по «генеральной линии», что я
продукт сталинского времени, и, зная это, держала себя соответственно по отноше-
нию ко мне» *.
Мы видим, Хрущев признает, что он «продукт сталинского времени». И все же
впечатления страшного 1937 года глубоко запали ему в память и душу. Можно не
* Память и здесь подводит Хрущева. На конференциях в Бауманском районе дей-
ствительно присутствовала Н. К. Крупская и ее «прорабатывали». Но в бюро жалоб при
Комиссии советского контроля работала не Крупская, а сестра Ленина Мария Ильинич-
на Ульяноаа. Она-то и была вынуждена пересылать «апогее жалобы в горком к Хрущ< -У
128 Рой Медведев, Н. С. Хрущев1
сомневаться, что не вполне спокойная совесть была одной из причин выступления
Хрущева на XX съезде В 30-е годы он видел, как падают головы у людей более
известных и могущественных, чем он. Он не хотел и боялся вмешаться. Но он не
стал молчать, когда обрел власть и силу.
Во второй половине 1937 года газета «Рабочая Москва» главное внимание уде-
ляла двум темам: разоблачению «врагов народа» и подготовке к выборам в Верхов-
ный Совет. Показательные судебные процессы проходили в это время почти во всех
районах области, и едва ли не везде во главе «вражеских» групп стояло партийно-со-
ветское руководство этих районов.
И для всех приговор был один — расстрел. Эта террористическая кампания пошла
на убыль только к концу года, когда началось выдвижение кандидатов в депутаты
Верховного Совета. Хрущева выдвигали на многих предприятиях, но он дал согласие
баллотироваться в Краснопресненском избирательном округе. Разумеется, как и все
кандидаты, Хрущев был избран депутатом Верховного Совета СССР. Первая сессия
этого Совета проходила с 12 по 16 января 1938 года. Никита Сергеевич вошел в
Президиум. В дни сессии состоялся Пленум ЦК ВКП(б), на котором П. Постышев был
освобожден от поста кандидата в члены Политбюро. Новым кандидатом в члены
Политбюро стал Хрущев и, таким образом, оказался в числе десяти наиболее влия-
тельных деятелей страны.
Еще в 1937 году по всей Украине прокатились волны страшного террора. Один
за другим в камерах московских и украинских тюрем исчезали секретари обкомов
и райкомов, народные комиссары, директора предприятий, председатели горсоветов
и райсоветов, ученые и писатели. Погибли почти все члены Политбюро ЦК КП(б)У —
С. Кудрявцев, П. Любченко, Н. Гикало, В. Затонский, М. Хатаевич, Н. Попов. Из укра-
инских руководителей не арестовали только С. Косиора, на короткое время назначен-
ного заместителем председателя СНК СССР, П. Постышева, также на короткое время
назначенного первым секретарем Куйбышевского обкома, и Г. Петровского, получив-
шего в Москве пост заместителя директора Музея революции. Толцко членов партии
на Украине в 1937 году было арестовано около 150 тысяч человек. Из прежних же
руководящих работников республики, заседавших недавно на ХШ съезде КП(б)У,
почти никто не остался на свободе.
Сталин решил сформировать в республике совершенно новое руководство. 29 ян-
варя 1938 года Хрущев назначен исполняющим обязанности первого секретаря ЦК
КП(б)У. Исполняющим обязанности второго секретаря стал М. Бурмистенко, мало
известный партработник из аппарата ЦК ВКП(б). Пост председателя СНК занял
Д. Коротченко, еще недавно работавший в Московском горкоме. Председателем Пре-
зидиума Верховного Совета УССР стал Л. Корниец, занимавший в 30-е годы не
слишком высокие должности в партийном аппарате республики *.
Все члены Политбюро ЦК КП(б)У имели перед своими титулами буквы «И.О.»,
т. е. «исполняющие обязанности». Во главе всех обкомов и наркоматов Украины так-
же стояли «И.О.» В республике начались районные, городские и областные партий-
ные конференции, так как нужно было убрать у новых руководителей несолидные
приставки. В июне 1938 года с этой же целью в Киеве состоялся XIV съезд КП(б)У.
В июле здесь же прошла первая сессия недавно избранного Верховного Совета, утвер-
дившая новый состав Совета Народных Комиссаров.
В западных публикациях нередко представляли Хрущева одним из виднейших
организаторов террора как в Москве, так и на Украине. Мы далеки от того, чтобы
утверждать, что Хрущев не имел никакого отношения к репрессиям. Но он, повторим,
не был организатором и инициатором террора в Москве, хотя и принимал в нем
участие. Когда Хрущев прибыл на Украину, там уже приостановилась работавшая на
протяжении 1937 года страшная «мясорубка». Несомненно, что часть репрессий про-
водилась и в 1938 году, хотя бы в связи с арестами за пределами республики П. По-
стышева и С. Косиора, а также в связи с «устранением» Н. Ежова. Следует сказать,
что во многих случаях санкции на эти аресты давал уже сам Хрущев.
В январе-феврале 1939 года в связи с предстоящим XVIII съездом ВКП(б) на
Украине вновь прошли партийные конференции. Выбирали делегатов на съезд и «ук-
।----------
1 М. А. Бурмистенко погиб во время войны. Д. С. Коротченко перешел вскоре на
партийную работу, участвовал в партизанском движении, занимал после войны высшие
государственные посты на Украине. Умер в 1969 году. Л. Р. Корниец работал с Хруще-
вым на Украине, а с 1953 по 1969 годы занимал пост Министра хлебопродуктов СССР.
Умер в 1969 году.
е
7 ДН № 7 ЭО
Рой Медведев. Н. С. Хрущев 129
репляли» руководство обкомов партии. 9 февраля 1939 года в газете «Советская
Украина» появилась небольшая заметка о пленуме Днепропетровского обкома партии.
В ней сообщалось, что пленум утвердил секретарем обкома по пропаганде «т. Бреж-
нева». Л. Брежнев в это время уже работал заведующим отделом обкома. Своим но-
вым назначением он был обязан не Хрущеву, который определял лишь кадры пер-
вых секретарей обкомов, а своим^ррузьям — К. Грушевому и П. Алферову, которые
уже входили в руководстве обкома, а также первому секретарю Днепропетровского
обкома С. Задионченко.
В речи на XVIII съезде партии Хрущев уделил главное внимание успехам Укра-
ины и лишь мимоходом коснулся событий 1937 года. После съезда Хрущев стал пол-
ноправным членом Политбюро ЦК ВКП(б).
Главное внимание в первой половине 1939 года Хрущев уделял развитию эко-
номики. Он побывал почти во всех крупных городах Украины. После террора 1937 —
1938 годов в нашей стране прошла своеобразная кампания массовых награждений,
были введены новые ордена и медали. Свой второй орден — Трудового Красного
Знамени — получил и Хрущев.
' Вторую половину августа он провел в Москве, знакомился с павильоном Украи-
ны на Всесоюзной сельхозвыставке. Хрущев не участвовал в переговорах с Риббен-
тропом, но знал о секретных пунктах заключенного договора. Сразу после ратифи-
кации договора Хрущев вернулся в Киев и как член Военного совета Киевского осо-
бого военного округа принял участие в обширных военных приготовлениях. Десятки ди-
визий были придвинуты к польской границе и 17 сентября перешли границу, чтобы
занять территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Военных действий поч-
ти не было. Разбитые немцами и отступающие на восток части польской армии сда-
вались в плен без сопротивления. Хрущев находился все эти дни на Западной Украине.
Сентябрьские события 1939 года положили начало второй мировой войне, но в
СССР это не чувствовалось. В октябре образованное на Западной Украине Народное
собрание приняло Декларацию о вхождении Западной Украины в состав Украинской
ССР. В ложе для почетных гостей этого собрания находились Хрущев и командующий
Украинским фронтом С. Тимошенко.
1940 год прошел для Украины сравнительно спокойно. В магазинах были про-
дукты, на колхозных рынках недорого торговали мясом, молоком, мукой. Увеличилось
промышленное производство, добыча угля в Донбассе. Иным было положение на За-
падной Украине и Западной Буковине. Украинское население преобладало там в сель-
ской местности, а во многих городах большинство составляли поляки и евреи. Нема-
ло хлопот доставляли беженцы из западных районов Польши, многие из которых
решили вернуться на оккупированные немцами территории. Польская интеллигенция
находилась в состоянии шока, компартии Польши, Западной Украины и Западной Бе-
лоруссии были распущены Коминтерном на основании ложных обвинений. Приходи-
лось срочно создавать новые партийные организации, национализировать промышлен-
ные предприятия и банки, ликвидировать помещичьи хозяйства, создавать колхозы.
Деморализованная местная буржуазия практически не сопротивлялась, тем не менее
немало «социально чуждых» поляков, евреев и украинцев сослали в Сибирь.
Хрущев много ездил по республике, выступая с речами. Украина считалась жит-
ницей СССР, и ему приходилось много внимания уделять сельскому хозяйству. В этот
период состоялось знакомство с Т. Лысенко, которому покровительствовал Сталин. В
мае 1940 года в Киеве прошел XV съезд Компартии воссоединенной Украины. Состав
руководства республики почти не изменился. Можно отметить лишь, что в Полит-
бюро КП Украины вошел И. Серов, новый нарком внутренних дел. Между ним и
Хрущевым установились тесные отношения. Хрущев близко узнал и Г. Жукова, став-
шего командующим Киевским военным округом.
В 1940 же году Румыния «мирно» передала Советскому Союзу Северную Буко-
вину, населенную по преимуществу украинцами, а также Бессарабию. Сразу после
вступления Красной Армии на эти земли Хрущев выехал в Кишинев, где выступил на
большом митинге.
Наступил 1941 год. Вся пропаганда настраивала советских людей на мысль, что
война проходит мимо них. Виды на урожай были хорошими. В одном из своих много-
численных выступлений Хрущев указал на кукурузу как на прекрасную кормовую
культуру, которой принадлежит большое будущее. Он требовал значительно увеличить
на Украине посевы кукурузы.
9 «Дружба народов» № 7
1зо
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Хрущев становится популярен. В республике появилось немало колхозов его
имени. Имя Хрущева присвоили и Донецкому индустриальному институту.
При всем доверии к Сталину Никита Сергеевич сомневался в его заверениях о
том, что Германия еще два года не начнет войну на востоке. Хрущева беспокоили тре-
вожные сообщения с советско-германской границы. Вместе с новым командующим Ки-
евским военным округом генералом М. Кирпоносом он не раз выезжал в пограничные
районы, следил за строительством оборонительных сооружений. В распоряжение шта-
ба округа Москва перебрасывала крупные военные соединения из других мест. Но
вся эта работа по укреплению новой линии госграницы шла медленно, части комплек-
товались по штатам мирного времени, уровень их боевой подготовки был низок.
Хрущев однажды с возмущением узнал, что из-за недостатка боеприпасов танковые
части на границе не могут проводить учебные стрельбы. Кое-что удалось исправить,
используя возможности самой Украины. В апреле 1941-го Хрущев и Кирпонос обра-
тились к Сталину с просьбой ускорить строительство оборонительных сооружений и
комплектование оружием и боеприпасами частей в приграничных районах. Но эти
просьбы остались без внимания.
В середине июня Хрущев находился в Москве. 20 числа он попросил Сталина
отпустить его в Киев, прямо сказав, что боится, как бы война не застала его в пути.
В Киеве в это время заканчивалось строительство крупного стадиона, которому было
присвоено имя Хрущева. Стадион предполагалось открыть 22 июня, проведя здесь
большой митинг и соревнования.
В ночь на 22 июня в расположение советских пограничных частей перебежал
фельдфебель 74-й немецкой дивизии. Он сообщил, что утром начнется наступление.
М. Кирпонос немедленно сообщил о случившемся Хрущеву и новому начальнику Ге-
нерального штаба Г. Жукову. Уже через полчаса обо всем доложили Сталину. Ста-
лин не придал этому сообщению особого значения и отправился к себе на дачу, но
Жуков в Москве, а Хрущев в Киеве не ложились спать. Оправдывались их наихудшие
опасения. Рано утром германские войска перешли границу СССР. Многие города за-
падных районов страны подверглись бомбардировке. Началась война.
Н. Хрущев стал членом Военного совета Киевского военного округа. Это зна-
чило больше, чем просто заместитель командующего округом по политической части.
Без ведома и согласия члена Военного совета округа или фронта не принимались важ-
ные решения. Дополнительную власть Хрущеву давало и то обстоятельство, что он
оставался первым секретарем ЦК КП(б) Украины и членом Политбюро ЦК ВКП(б).
Он мог контролировать деятельность промышленности и транспорта республики, фор-
мирование народного ополчения, мобилизацию населения на строительство оборони-
тельных сооружений.
События развивались неблагоприятно. Правда, на Южном фронте, которым коман-
довал И. Тюленев, немецко-румынские части не смогли сразу форсировать Прут и
противник только 16 июля ворвался в Кишинев. Но в полосе Юго-Западного фронта
немецкие войска один за другим захватывали города Западной Украины. Созданные
на старой государственной границе укрепленные районы были законсервированы и
лишены вооружений. Они не могли задержать противника. 30 июня немцы заняли
Львов, а уже 7 июля один из моторизованных корпусов, пройдя за неделю более
200 километров, ворвался в Бердичев. Танковая группа генерала Клейста прорвалась
11 июля к переднему краю Киевского укрепленного района, стремясь захватить с хо-
ду столицу Украины. Положение было критическое, и многие военные растерялись.
Хрущев позднее вспоминал:
«...В начале войны события развивались не в нашу пользу, советские войска по-
пали в тяжелое положение. И вот на пятый или шестой день войны мы с командую-
щим фронтом послали члена Военного совета генерала Вашугина в -один из танковых
корпусов, чтобы передать приказ о том, как наилучшим образом использовать силы
этого корпуса. По возвращении из корпуса Вашугин зашел ко мне. Был он в очень
Тяжелом, растерянном состоянии. «Все погибло, все идет, как во Франции, конец
всему. Я застрелюсь...» — «Что вы, безумец, опомнитесь». Но не успел я ничего сде-
лать, как он выхватил пистолет и застрелился тут же... на моих глазах».
Хрущев и Кирпонос возглавили оборону Киева. Созданный еще при И. Якире
Киевский укрепленный район «расконсервировали», его доты снабдили оружием. Жи-
тели города на дальних подступах к Киеву проложили глубокие противотанковые
рвы. Создавалось народное ополчение. В результате принятых мер немецкие войска
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
131
не смогли с ходу захватить город. Под Киевом развернулось крупное сражение, ско-
вавшее значительные силы врага. Однако севернее и южнее Киева немецкие войска
продвинулись далеко на восток. В линии фронта образовался значительный киевский
выступ. Это было опасно, так как враг еще удерживал инициативу. Окружение Ки-
ева могло повести к крупному поражению на всем Южном направлении. Было еще не
поздно оставить город и создать новую линию обороны на путях к Харькову и Дон-
бассу. Это понимали Буденный, Хрущев, Жуков, Кирпонос. Но Сталин запретил ос-
тавлять столицу Украины.
Настроение Сталина в первые месяцы войны было крайне неустойчивым. Од-
нажды в разгар летних сражений он вызвал Хрущева в Москву.
«Когда я вошел на командный пункт,— вспоминал Хрущев,— а он находился тог-
да на улице Кирова, по-старому — на Мясницкой улице, в станции метрополитена, то
я увидел Сталина, он был совершенно деморализован. Сидел серый на кушетке, и,
когда я подошел, он вяло ответил на мое приветствие, пожал мне руку, спросил, ка-
кое положение. Я ему сказал, что положение тяжелое, потому что мы отступаем.
Он мне опять пробурчал: «Вот говорили, что есть русская смекалка, где же эта
смекалка?» Ну меня это просто возмутило: как может Сталин говорить о русской
смекалке, то есть посылать упрек за неудачу, которая случилась, на русских людей,
а в том числе и на украинцев и белорусов, потому что первый удар был организован
против этих республик. Как он мог бросить такой упрек, когда в этом поражении,
которое терпели наши войска, виноват был Сталин; он был виноват в том, что унич-
тожил кадры и не использовал всех материальных возможностей, которые были созда-
ны трудом и потом советских людей...»
Полагаю, Хрущев приписывает себе здесь такие мысли, которые появились у
него значительно позднее.
К осени, когда общее продвижение немецкой армии задержалось, Сталин опра-
вился от первоначальной растерянности. Но он все еще не отдавал себе отчета в
сложившейся стратегической ситуации и не проявлял должной гибкости. Вот как опи-
сывает ситуацию на Юго-Западе Г. Жуков:
«...Я продолжал: — Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр...
— А как же Киев? — спросил И. В. Сталин.
—...Киев придется оставить,— ответил я.— На Западном направлении нужно не-
медля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа. Этот плац-
дарм противник может использовать для удара на Москву.
— Какие там еще контрудары, что за чепуха? — вспылил И. В. Сталин.— Как
вы могли додуматься сдать врагу Киев?
Я не мог сдержаться и ответил:
— Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен только чепуху
молоть, тогда ему здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей на-
чальника Генерального штаба и послать на фронт...
— Вы не горячитесь,— сказал И. В. Сталин.— А впрочем, если вы так ставите
вопрос, мы без вас можем обойтись».
На следующий день Жукова сняли с должности начальника Генерального штаба
и отправили под Ельню. Он сумел организовать здесь успешный контрудар. Но для
Юго-Западного фронта военная некомпетентность Сталина обернулась трагедией. Не-
мецкие войска замкнули кольцо окружения вокруг значительной группировки совет-
ских войск. 21 сентября эти войска оставили Киев, но вырваться из окружения смогли
только отдельные труппы бойцов и командиров. Погиб почти весь штаб фронта во
главе с генералом Кирпоносом.
Хрущев и командующий Юго-Западным направлением С. Буденный находились
в эти дни вне кольца окружения. Но в их распоряжении не было достаточно войск,
чтобы прикрыть образовавшиеся бреши. Немецкие армии покатились на восток, за-
хватывая левобережную Украину. О мужестве Хрущева в эти дни свидетельствует
следующий эпизод. Его ставка располагалась в особняке в центре Харькова. Харьков
было решено сдать без боя, отведя войска в район Воронежа и Курска. В это время
конструктор И. Старинов разработал мощную мину, которая могла взорваться по ра-
диосигналу, поданному с большого расстояния. Первую такую мину заложили на
глубине нескольких метров под особняк, где работал Хрущев. Несколько дней после
этого Никита Сергеевич оставался в этом здании и покинул его за 2-3 часа перед
вступлением в город передовых немецких частей. У немцев в городе были свои раз-
132
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
ведчики, но они не заметили ничего подозрительного. Как и ожидалось, после обыч-
ной проверки именно в особняке, где работал Хрущев, расположился штаб немецкой
68-й дивизии. Через несколько недель уже из-под Курска радисты послали в Харьков
закодированный радиосигнал, и немецкий штаб взлетел на воздух1.
Летом и осенью 1941 года Хрущеву было не до речей, да и трудно было объяс-
нить народу причины поражений. Еще 8 июля руководители Украины, включая Хрущева,
подписали обращение к украинскому народу с призывом к беспощадной борьбе с
врагом. В январе 1942 года вместе с другими руководителями республики Хрущев
подписал новое обращение к украинскому народу, призывая население республики
вести партизанскую войну, не подчиняться немецким приказам, не давать врагу про-
довольствия. «Мы напрягаем все силы,— говорилось в обращении,— чтобы освобо-
дить вас».
Весной 1942 года Юго-Западный фронт начал планировать крупную наступатель-
ную операцию в направлении Харькова. Но Ставка выделила фронту мало войск. Со-
ветские армии тем не менее прорвали оборону противника и продвинулись вперед
на десятки километров. Но развить успех они не смогли. Более того, немецкие войска
вскоре перешли в наступление и окружили советские дивизии. Хрущев тяжело пере-
живал это поражение. По его версии, он дважды звонил на дачу Сталина с просьбой
разрешить отход советским дивизиям и санкционировать прекращение Харьковской
наступательной операции. Оба раза Сталин отказался брать трубку, разговор вел
через Маленкова и приказал продолжать наступление. По версии Жукова, Сталин не
отменил Харьковской операции только потому, что само командование Юго-Западного
фронта преуменьшало опасность ситуации и считало возможным продолжать наступ-
ление. Эти телефонные разговоры не фиксировались, и сегодня трудно установить исти-
ну. Большая часть военных историков склонна возлагать главную ответственность за
неудачу Харьковской операции на Ставку, то есть на Сталина. Поражение было тя-
желым, около 150 тысяч советских воинов попали в плен.
Через несколько дней после провала на Украине Сталин вызвал Хрущева в
Москву. Дело пахло арестом, а то и чем-то похуже, но после нескольких недель на-
пряженного ожидания Никита Сергеевич получил назначение членом Военного совета
Сталинградского фронта, командующим которого стал генерал А. Еременко.
Находясь в действующей армии, Хрущев уделял много внимания партизанскому
движению, которое приобрело на Украине большой размах. В республике действова-
ли сотни крупных и мелких отрядов, активно работали десятки подпольных обкомов,
горкомов и райкомов и даже подпольный ЦК КП(б)У. Но на Украине образовались
также националистические вооруженные формирования, которым покровительствовали
оккупанты. Основные базы УПА (украинская повстанческая армия) и УНРА (украин-
ская народно-революционная армия) находились на Западной Украине.
Конечно, Хрущев не решал под Сталинградом чисто военных вопросов, хотя он
и участвовал в обсуждении всех основных проблем. Главной задачей политорганов
было поддержание высокого морального и политического уровня. Стало быть, и бое-
вого духа бойцов и командиров. Хрущев постоянно бывал в войсках, рядом с передо-
вой. Иногда Хрущеву, который имел звание генерал-майора, приходилось решать и
чисто военные вопросы. В то время, когда все внимание и все силы были прикованы
к Сталинграду, на флангах фронта не все обстояло благополучно. Хрущев проехал по
степи вдоль Волги от Сталинграда до Астрахани и увидел, что на многих участках
нет боеспособных частей, а Астрахань не подготовлена к отражению сколько-нибудь
серьезного удара противника. Своей властью Хрущев принял меры к укреплению юж-
ного участка Сталинградского фронта.
Хрущев участвовал в разработке планов контрнаступления Советской Армии под
Сталинградом и выступил на большом митинге, посвященном окончанию Сталинград-
ской битвы.
1 Взрывы заминированных заранее домов происходили и в Киеве. Некоторые из
западных авторов считают почему-то подобное минирование домов перед отступлением
сознательной провокацией, которая будто бы вызвала не только ярость немцев, но и их
жестокие репрессии против оставшегося в городе населения. С этими взрывами кое-кто
связывает даже расстрел немцами евреев в Бабьем яру в Киеве (см. итальянскую
газету <Ла воче републикана» от 18 июня 1982 года, статью Лиз Вайнштейн).
Подобного рода версия не выдерживает критики. Минирование основных стратеги-
ческих пунктов перед оставлением городов было обычным военным приемом для обеих
воюющих сторон. Жестокое отношение немцев к жителям украинских городов и массо-
вые расстрелы евреев имели совсем иные причины, и было бы странным обвинять
в этих расстрелах Хрущева, как это делает Лиэ Вайнштейн.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
133
После Сталинграда Хрущев получил назначение на Южный фронт, которым
командовал А. Еременко, а позднее Р. Малиновский. Этот фронт освободил Ростов-на-
Дону. Зимнее наступление 1942—1943 годов привело к освобождению некоторых райо-
нов Украины. Хрущев переведен на Юго-Западный фронт, ему присвоено звание гене-
рал-лейтенанта.
Уже на исходе зимнего наступления советские войска освободили Ворошилов-
град, а затем Харьков. Хрущев немедленно посетил эти города. В эти дни он награж-
ден первым боевым орденом — Суворова 2-й степени — «за умелое и мужественное
руководство боевыми операциями и достигнутые в результате этих операций успехи».
В марте 1943 года Никиту Сергеевича постигло большое горе: под Смоленском
погиб его старший сын Леонид. Его самолет был сбит над оккупированной территорией
и упал в болотистых лесах. Направленные в этот район партизаны не нашли самолета,
он ушел глубрко в трясину.
С освобождением части Украины Хрущев занимается не только военными делами.
Он и Л. Корниец подписали, например, постановление об уборке урожая на освобожден-
ных территориях и о восстановлении животноводческих ферм. Но Германия еще надея-
лась на победу и готовилась к новому наступлению. В знаменитой Курской битве с
советской стороны участвовали войска пяти фронтов — Брянского, Центрального, Воро-
нежского, Степного и Юго-Западного. Хрущев был членом Военного совета Воронеж-
ского фронта. Победа Советской Армии на Курской дуге, освобождение Орла и Белго-
рода окончательно открыли нашим войскам путь на Украину. Был организован Пер-
вый Украинский фронт, командующим которым стал генерал армии Н. Ватутин, а чле-
ном Военного совета — Хрущев.
Войска с ходу форсировали Днепр и захватили на правом берегу несколько плац-
дармов. 2 ноября им объявили приказ, подписанный Ватутиным и Хрущевым, о на-
ступлении на Киев. Наступление развивалось стремительно. 5 ноября 1943 года части
Советской Армии ворвались в пригороды Киева, а в ночь на 6 ноября город был очи-
щен от врага.
Вокруг имени Хрущева сложилось немало легенд, сочиняемых и "его привержен-
цами и недоброжелателями. По одной из них, в том же, 43-м, 6 ноября после торже-
ственного заседания по случаю годовщины Октября Сталин устроил для приближен-
ных большой ужин, на котором был и Хрущев. Неожиданно Сталина позвали к теле-
фону. Вернувшись, он сказал: «Киев взяли». И при одобрении гостей приказал: «Пляши,
Никита, пляши. Киев же взяли». И Хрущев чуть ли ни на столе стал отплясывать го-
пака. Все это чистая выдумка. 6 ноября Хрущев был в атакующих частях фронта, вме-
сте с которыми вошел в горящий город. Уже через несколько часов в Киев прибыли
и другие руководители республики. 8 ноября Хрущев направил Сталину письмо «О по-
ложении в Киеве». В нем говорилось об огромных разрушениях, угоне и убийстве мно-
гих жителей. «Киев производит впечатление умершего города».
Закрепившись на правом берегу Днепра и отбив немецкое контрнаступление, Со-
ветская Армия начала подготовку к новому наступлению, намеченному на весну 1944
года. Но Хрущев уже не пошел дальше на запад с войсками. 6 февраля 1944 года
Указом Президиума Верховного Совета УССР он назначен председателем Совета Народ-
ных Комиссаров УССР. При этом он остался также и первым секретарем ЦК КП(б)У.
Перебравшись в просторный кабинет в Киеве, Хрущев с присущей ему энергией
принялся за решение проблем разоренной Украины и, пока шла война, не снимал
генеральской формы. Одного за другим он принимает представителей всех слоев насе-
ления. 10 февраля Хрущев встретился с прославленным партизанским командиром
дважды Героем Советского Союза С. Ковпаком. Украинские партизаны выходили из
лесов и подполья. Часть из них пополняла действующую армию, другие занимали ру-
ководящие посты в республике. Положение на селе было тяжелым. Большинство про-
изводственных построек лежало в руинах, крупный рогатый скот был почти весь вы-
резан. Пришлось организовать доставку скота из Средней Азии, из Татарской АССР,
Казахстана, Сибири. На г эсевные работы выходили с мотыгами и лукошками. Нередко
женщинам самим приходилось впрягаться в плуги.
Здоровые мужчины воевали или погибли. Фронт забирал молодых парней, достиг-
ших в годы оккупации призывного возраста, миллионы украинцев томились в немецкой
неволе. Хрущев бывал в различных областях, составляя каждый раз перечень обнару-
женных недостатков и предложений по их устранению. Этот материал в форме письма
к областным руководителям публиковался в газетах.
134
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Много внимания и сил требовало восстановление промышленных предприятий,
шахт, рудников, электростанций, линий связи, железных и шоссейных дорог. Еще рань-
ше правительство СССР признало целесообразным сохранить почти все эвакуирован-
ные предприятия на новых местах, а на освобожденных территориях создавать все за-
ново, вернув сюда лишь необходимое число рабочих и инженерно-технических работ-
ников. Восстановительные работы на Украине шли быстро, несмотря на нехватку жилья
и рабочей силы.
В марте 1944 года советские войска возобновили наступление и вышли к старой
государственной границе СССР на реке Прут. Были освобождены Николаев, Черновцы,
Одесса, Тернополь. В Киеве состоялась сессия Верховного Совета УССР, заслушавшая
доклад об освобождении Украины и задачах восстановления народного хозяйства рес-
публики. Показательно, что некоторые депутаты, заканчивая свое выступление, произ-
носили не только традиционную здравицу в честь «великого» и «гениального» Сталина,
но и в честь «верного соратника Сталина», «человека, с именем которого связаны годы
расцвета Украины и освобождения ее от немецких захватчиков», то есть Хрущева.
17 апреля 1944 года Никите Сергеевичу исполнилось 50 лет. Все газеты опубли-
ковали приветствия юбиляру от ЦК ВКП(б), СНК СССР, Президиума Верховного Сове-
та СССР, а также указ о награждении Хрущева вторым орденом Ленина.
В мае Хрущев снова отправился в длительную поездку по освобожденной части
Украины. Особое внимание приходилось уделять восстановлению Донбасса и Днепрогэ-
са, так как повсюду ощущался недостаток топлива и энергии. В июле после освобож-
дения Белоруссии советские армии прорвали фронт на Львовском направлении и в
короткий срок освободили всю Западную Украину. Как недавно через Москву, так и
через Киев были проведены под конвоем десятки тысяч пленных немецких солдат,
офицеров, генералов. Через день после освобождения Львова Хрущев выступал здесь
нз большом митинге. Затем он побывал в Бориславе и Дрогобыче. В середине октября
после боев в Трансильвании и Закарпатье вся территория Украины была освобождена
от оккупации. На торжественном заседании в Киеве Хрущев сделал доклад, опубли-
кованный в газетах под заголовком «Настал и на нашей улице праздник!».
Но не наступил мир во всех районах Украины. В лесах ее западной части сохра-
нилось немало отрядов УПА и УНРА. К ним присоединилось множество недавних по-
лицаев, старост и всех тех, кто активно сотрудничал с оккупантами. Борьба с нацио-
налистами была жестокой. Часть населения Западной Украины им симпатизировала,
многие сельские жители давали им приют и пищу под угрозой оружия. Чтобы подорвать
базу движения, в 1945—1946 годах жителей сотен сел и хуторов Западной Украины
поголовно выселяли в различные районы Сибири. Десятки тысяч таких «спецпереселен-
цев» с Украины работали, например, на рудниках и предприятиях Читинской области.
Что касается активных бандеровцев, мельниковцев и бульбовцев, то большая часть их
была убита в боях, немногие смогли уйти в подполье или на Запад, попавших в плен
расстреливали или приговаривали к длительным срокам заключения.
На Западной Украине еще было достаточно сильно националистическое движение.
Репрессии как-то усмиряли его проявления, но требовались и меры идеологического
свойства. Явно с согласия Сталина и Хрущева было решено подогреть в целях сплоче-
ния нации проявления не только русского, но и украинского патриотизма. Как важные
политические кампании проводились юбилейные торжества, связанные с именами вид-
ных украинских писателей и других деятелей украинской культуры. Город Переяслав,
где было принято решение о воссоединении Украины с Россией, переименовали в Пе-
реяслав-Хмельницкий в честь Богдана Хмельницкого. Началась подготовка к изданию
Украинской энциклопедии. Как и в России, на Украине начала восстанавливаться пра-
вославная церковь. Хрущев пригласил к себе для беседы представителей православных
общин и духовенства Киева.
Энергичная деятельность по восстановлению хозяйственной и культурной жизни
Украины продолжалась и в 1945 году. Наибольшее внимание Хрущев уделял проведе-
нию весеннего сева, так как Москва требовала значительно увеличить производство
всех продуктов сельского хозяйства. Весной 1945 года Хрущев имел возможность по-
знакомиться с И. Броз Тито, который, возвращаясь из Москвы, провел два дня в Киеве.
В июне 1945 года Никита Сергеевич выезжает в Москву. 24 июня во время Пара-
да Победы он находился на трибуне Мавзолея вместе со Сталиным и его ближайшим
окружением. По Красной площади проходили сводные колонны фронтов. Во главе од-
ной из них, печатая шаг, шел с тремя орденами на груди генерал-майор Брежнев.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
135
РЯДОМ СО СТАЛИНЫМ
К своему 50-летию Хрущев сумел, похоже, завоевать доверие Сталина. Этому,
видимо, способствовало то обстоятельство, что он находился не в Москве, а в Киеве, во
главе крупнейшей после РСФСР республики Союза. При этом украинское руководство
обладало гораздо большей автономностью в решениях, чем российское- Только на Ук-
раине, заметим, было свое Политбюро. В предисловии к первому тому воспоми-
наний Хрущева его западный биограф, писатель и дипломат Эдвард Краншоу отмечал:
«Для Хрущева спасением являлось то, что он был послан наместником Сталина
на Украину. Двенадцать лет он жил вдали от Москвы — вдали от повседневного манев-
рирования перед Сталиным, вдали от интриг, от угодничества, наушничества, от всего
того, что подрывало силы и морально разлагало даже таких одаренных людей, как Ма-
ленков. Три года до войны и пять лет после того, как Хрущев снова вернулся на Ук-
раину в качестве первого секретаря украинской компартии, а также председателя Со-
вета Министров республики,— восемь лет Хрущев был хозяином над 40-миллионным
народом, причем народом упорным, практичным, трудолюбивым, населяющим край,
который издавна был житницей Советского Союза и его главной промышленной базой.
Там, держась как можно дальше от окружения Сталина, Хрущев мог быть самим собой,
развивать свои способности, формировать свой характер, который иначе мог бы быть
раздроблен».
Конечно, Сталин никому не позволял забывать о зависимости от своей воли. Его
тяжелую опеку ощущал и Хрущев. Но в пределах Украины он сам обладал почти не-
ограниченной властью, ибо представлял здесь Сталина. Такое положение не могло не
способствовать развитию грубости, нетерпимости, самодурства. Но в то же время ра-
бота на Украине позволила Хрущеву развить природный ум, самостоятельность, ре-
шительность, твердость, находчивость. Безусловно, он уступал в знании теории, об-
щем образовании таким членам Политбюро, как А. Жданов или Н. Вознесенский. Но
Никита Сергеевич лучше, чем кто-либо из окружения Сталина, знал о реальных проб-
лемах и жизни простых людей: рабочих, крестьян, служащих. Даже 'Сталин, желая
упрекнуть, а не похвалить Хрущева, назвал его однажды «народником».
А проблем было много. В 1945 году предприятия Украины дали только четвертую
часть довоенной продукции. Хрущев не любил руководить при помощи заседаний или
телефона. Он постоянно выезжал в разные области республики. В июле 1945 года он
был в Одессе и Николаеве, затем в Полтавской и Харьковской областях. Осенью он
больше недели провел в Закарпатской Украине, которая по договору с Чехословакией
отошла в состав УССР. Вся украинская нация воссоединилась в одной республике, и
это событие отмечалось на Украине как национальный праздник.
Положение дел в республике с осени 1945-го стало заметно улучшаться. Вернулись
из армии сотни тысяч солдат старших возрастов и офицеров. Это была немалая сила,
хотя родные города и деревни дождались едва одного из десяти ушедших на фронт.
Без почестей вернулись домой оставшиеся в живых военнопленные, проходившие перед
возвращением через специальные «фильтрационные» лагеря. Многие из офицеров
после «фильтрации» получали различные сроки заключения, но большая часть солдат
сталинских лагерей избежала. Возвращались на Украину и миллионы молодых муж-
чин, женщин, которых немцы насильно угнали на работу в Германию. Некоторые из
«перемещенных» лиц остались в эмиграции. Немало этих людей было по разным
мотивам репрессировано уже в СССР. Но большинство вернулись на Украину, и права
этих людей были урезаны не столь значительно, как права военнопленных. В некото-
рых селах республики репатриированные составили до половины населения. Возвра-
щались на Украину и сотни тысяч рабочих и служащих, эвакуированных в 1941 году
в восточные районы страны. Были демобилизованы женщины и девушки, которые при-
зывались во вспомогательные части. И все же в 1945 году Украина не выполнила
план хлебозаготовок; на десятках тысяч гектаров и в ноябре хлеб и кукуруза стояли
неубранными, не хватало ни рабочих рук, ни машин. Посеять было легче, чем убрать.
В 1946 году восстановление промышленных предприятий шло быстро. В сельском
хозяйстве было иначе. Еще осенью выпало мало дождей, озимые плохо развились, их
ко всему прихватило морозами. Техники в хозяйствах не хватало, на посевных работах
приходилось широко использовать коров, что, само собой, не способствовало увеличе-
нию надоев. Лето выдалось жарким, засуха началась в Молдавии, потом распространи-
лась на юго-запад, охватила не только всю Украину, но и Поволжье. По масштабам за-
136
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
суха оказалась тяжелей, чем в 1921 году, ее можно было бы сравнить только с бедст-
вием 1891 года. Городскому населению хлеб выдавали по карточкам, во многих селах
Украины начался настоящий голод, и Хрущев просил Москву ввести карточки и орга-
низовать общественное питание в деревнях, так как ослабевшие крестьяне не имели сил
для работы. Украина собрала в 1946 году только 200 миллионов пудов зерна, а ведь
государству нужно было сдать 400 миллионов. Сталин отказался предоставить респуб-
лике необходимую помощь и отправил Хрущеву оскорбительную телеграмму.
Несмотря на тяжелые условия, сев озимых в 1946 году прошел лучше, чем нака-
нуне. Было принято решение об укреплении партийных организаций в ряде областей
республики. Первым секретарем обкома в Запорожье по рекомендации ЦК КП(б)У
избрали Л. Брежнева.
Много внимания Хрущев уделял улучшению работы шахт, которые в 1946 году
дали 52 процента довоенной добычи. В Донбассе работало уже 138 основных шахт из
279, дававших уголь до войны.
В этом году Хрущев впервые в своей жизни выехал за пределы СССР. В гене-
ральской форме, инкогнито он побывал с группой специалистов в Австрии, Венгрии и
Восточной Германии. Решался вопрос о репарациях в пользу СССР, и Хрущев осмат-
ривал предприятия, предназначенные для перевода на Украину.
В начале 1947 года Сталин решил «укрепить» руководство республики. 3 марта в
Киеве Пленум ЦК КП(б)У постановил:
«В целях укрепления партийной и советской работы Пленум принял решение о
разделении постов Председателя Совета Народных Комиссаров и первого секретаря
ЦК КП(б)У. Пленум избрал первым секретарем ЦК КП(б)У Л. М. Кагановича с остав-
лением Н. С. Хрущева Председателем Совета Народных Комиссаров УССР».
Хрущев перестал быть первым лицом в республике и должен был не только
молча согласиться с этим обидным для него решением, но и публично приветствовать
его как «помощь» республике. Однако и для Кагановича новое назначение выглядело
как понижение, и он, очевидно, выговорил себе право вернуться в Москву после того,
как «будет наведен порядок на Украине». Каганович не стал проводить существенных
изменении в сложившемся аппарате управления и старался ладить с Хрущевым.
На Украине ожидался в 1947 году хороший урожай, хотя все боялись повторения
засухи. Обильные дожди, прошедшие над республикой с 18 по 21 мая, все восприняли
как важнейшее и радостное событие.
Летом 1947 года Каганович побывал на ряде крупнейших предприятий юга Ук-
раины. Между ним и Хрущевым произошло фактическое разделение сфер влияния.
Каганович взял на себя руководство промышленностью и культурой, а Хрущев — сель-
ским хозяйством.
Урожай 1947 года оказался действительно обильным. 13 областей выполнили хле-
бозаготовки до 30 сентября. 10 октября Каганович и Хрущев доложили о досрочном вы-
полнении плана хлебозаготовок всей Украиной. Легче стало с продуктами и в республи-
ке, и во всем Союзе, что позволило к концу года отменить карточную систему на про-
дукты питания.
Вступали в строй восстановленные промышленные предприятия. Б 1947 году объем
промышленного производства на Украине увеличился на 30 процентов.
Известно, что еще в 1946—1947 годах в нашей стране развернулись руководимые
Сталиным и Ждановым шумные идеологические кампании по «наведению порядка» в
литературе, музыке, философии, истории. Охватили они и Украину. Председателем Сою-
за писателей республики был М. Рыльский, крупный украинский поэт, ученый, общест-
венный деятель. В 1943 году Рыльского избрали в Академию наук УССР, он вступил в
партию, получил Сталинскую премию. И вот теперь именно Рыльский оказался глав-
ным объектом идеологической травли, организованной Кагановичем. Поэта освободили
от руководства Союзом писателей, публично обвинили во «враждебных националистиче-
ских взглядах», которые он «умело протаскивал под внешней формой патриотизма».
Этот выпад вызвал недоумение и возмущение в широких кругах украинской интел-
лигенции. Однако кампания против Рыльского и некоторых других писателей не имела
продолжения. В декабре 1947 года Каганович снова стал одним из заместителей Пред-
седателя Совета Министров СССР и покинул Украину. Первым секретарем ЦК КП(б)У
вновь стал Хрущев. Однако осталось в силе решение о разделении высших постов в
республике. Как раз в это время наименование «народный комиссар» было заменено
словом «министр». Председателем Совета Министров УССР стал Д. Коротченко.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
137
Через 14 лет после описываемых событий, выступая на XXII съезде КПСС,
Н. Подгорный, возглавлявший в начале 60-х годов ЦК КПУ, говорил:
«Нельзя не рассказать о провокационной деятельности на Украине Кагановича.
Став в 1947 году первым секретарем ЦК КП Украины, он окружил себя сворой бесприн-
ципных людей и подхалимов, избивал преданные партии кадры, травил и терроризиро-
вал руководящих работников республики. Как настоящий садист, Каганович находил
удовлетворение в издевательствах над активистами, над интеллигенцией, унижал их че-
ловеческое достоинство, грозил арестами и тюрьмой. Не случайно до сих пор многие
партийные, советские и творческие работники называют период пребывания Кагано-
вича «черными днями» для Советской Украины... Считая себя непогрешимым, Каганович
единолично, в обход ЦК, решал важнейшие вопросы жизни республики, причем очень
часто неправильно. Будучи большим мастером интриг и провокаций, не имея букваль-
но никаких оснований, он обвинил в национализме ведущих писателей республики, а
также ряд руководящих партийных работников. По указанию Кагановича в печати по-
явились разносные статьи против ряда преданных партии и народу писателей... Това-
рищ Хрущев пользовался огромным авторитетом среди коммунистов и всех трудящих-
ся Украины и, опираясь на них, всеми мерами срывал провокации со стороны Кага-
новича».
Мы не собираемся обелять Кагановича, но Подгорный преувеличивает. 1947 год
не был для Украины «черным годом». Ее успехи в этот период неоспоримы. Жизнь
населения республики заметно улучшилась. Между Кагановичем и Хрущевым происхо-
дили споры, но в открытую борьбу, о которой говорил Подгорный, они не переходили.
В начале 1948 года торжественно отмечалось 30-летие Советской Украины. Многие
тысячи рабочих, колхозников и служащих были награждены орденами и медалями.
Среди других ордена Ленина получили Хрущев, Коротченко, Гречуха и Каганович.
Главное внимание Хрущев по-прежнему уделял развитию сельского хозяйства Украины,
но он внимательно следил и за делами в промышленности, на строительстве газопрово-
да Дашава — Киев.
Политическая обстановка на Украине оставалась сложной и после отъезда Кага-
новича. Никита Сергеевич сумел облегчить участь М. Рыльского. Но было бы наивно
думать, что проходившие по всей стране различные погромные кампании обойдут Ук-
раину. Так после печально известной августовской сессии БАСХНИЛ в республике на-
чалось избиение «морганистов-менделистов». В постановлении «О состоянии и мерах
улучшения музыкального искусства на Украине» шельмовали местных «эпигонов бур-
жуазной музыки». Активно подхватили на Украине и кампанию против «безродных
космополитов». Некоторые из деятелей еврейской национальной культуры, уцелевшие
после гитлеровского нашествия, были арестованы, все учреждения еврейской культуры
ликвидированы. Хрущев против этого не протестовал.
Внимание Хрущева к сельскому хозяйству давало свои результаты. 1948 год был
еще более урожайным, чем 1947-й. Республика сдала хлеба больше, чем в довоенном
1940 году, хотя ни по уровню механизации, ни по числу работников, занятых в сель-
ском хозяйстве, довоенный уровень еще не был достигнут.
В январе 1949-го в Киеве состоялся XVI съезд КП(б)У. Отчет о деятельности ЦК
за 10 лет сделал Хрущев. Он говорил о событиях военных лет и о послевоенном вос-
становлении экономики республики, о воссоединении всех украинцев, о развитии куль-
туры.
В 1949 году Хрущев старается вникнуть во все стороны жизни республики, но
больше всего он занимается сельским хозяйством, кроме кукурузы и проса начинает
пропагандировать чумизу. Эта высокоурожайная и засухоустойчивая, но крайне тепло-
любивая и капризная культура, однако, не прижилась на полях Украины.
По всей стране в 1949 году шла подготовка к празднованию 70-летия со дня
рождения Сталина. За несколько дней до юбилея первый секретарь Московского об-
кома партии Г. Попов был назначен министром городского строительства. В этой связи
по рекомендации ЦК ВКП(б) первым секретарем Московского обкома и горкома пар-
тии вновь избрали Хрущева. Руководителем украинской партийной организации стал
Л. Мельников *. В жизни и деятельности Хрущева начался новый этап.
1 Л. Г. Мельников был первым секретарем ЦК КП(б)У до 1953 года. У него сложи-
лись не слишком хорошие отношения с Хрущевым, и после нескольких перемещений
Мельников был назначен председателем Госплана Казахской ССР. В 1966 году Мельни-
ков возглавил Госгорнадзор СССР и работал там 15 лет, до смерти — в апреле 1981 года
в возрасте 74 лет.
138
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Он вернулся в Москву не только секретарем обкома и горкома партии, он стал
еще и секретарем ЦК ВКП(б). Ранее такие должности совмещали лишь Киров и Ка-
ганович. Сталин выделял в эти месяцы Хрущева. На торжественном заседании в Боль-
шом театре, посвященном 70-летию «вождя», по правую руку от юбиляра сидел Мао
Цзэдун, а по левую руку Хрущев.
С первых дней в Москве Никита Сергеевич должен был решать не только хо-
зяйственные, но и политические дела. Как раз в это время в Ленинграде арестовали
тысячи партийных и государственных деятелей, работников науки и культуры, руко-
водство обкома и облисполкома. Кое-кто хотел создать аналогичное «московское де-
ло». Хрущеву поручили проверить деятельность Г. Попова и его помощников. Создан-
ная комиссия нашла в ней немало хозяйственных злоупотреблений, но не политиче-
ских преступлений. Хрущев доложил об этом Сталину, и «московское дело» не со-
стоялось. Позднее Хрущев ставил это себе в заслугу.
Никита Сергеевич с интересом осмотрел новые станции метро, строительство кото-
рого не прекращалось в годы войны. Именно Хрущев открыл движение на участке
кольцевой линии от Курского вокзала до Крымской площади. Побывав во многих рай-
онах Московской области, Никита Сергеевич поразился бедности крестьян и отста-
лости производства по сравнению с Украиной. При восстановлении разрушенного
войной хозяйства государство вкладывало средства в первую очередь в хозяйства тех
регионов, где ожидалась наиболее быстрая и значительная отдача. К ним относился
черноземный центр, Украина, южные районы. А Нечерноземье тем временем жило
во многих отношениях хуже, чем до революции, хотя наличие здесь мощных промыш-
ленных центров позволяло вести рентабельное сельское хозяйство с животноводческим
и овощеводческим направлением. Однако система низких закупочных цен отрица-
тельно влияла в первую очередь на животноводство и овощеводство. Хрущева
удивили мелкие размеры колхозов области и отсутствие дорог. 26 процентов колхозов
имели в 1949 году менее 100 гектаров пашни, 40 процентов — от 100 до 200 гектаров,
18 — от 200 до 300. В почти половине деревень насчитывалось меньше 30 дворов. Вы-
дача хлеба на трудодень измерялась сотнями граммов. ,
Хрущев предложил объединить мелкие колхозы. Эта работа началась зимой
1950-го. Он внес в ЦК предложение превратить прилегающие к Москве области в
мясо-молочную и картофеле-овощевсдческую базу Москвы и других городов. Эта
инициатива была поддержана. Осенью 1950 года в Московской области образовалось
1541 хозяйство вместо 6069 колхозов, имевшихся в 1949 году. На каждое в среднем
приходилось 772 гектара пашни, 165 дворов и 264 работоспособных колхозника. Это
было немного по масштабам Украины, но солидно для Нечерноземья.
В Политбюро сельским хозяйством занимался тогда Г. Маленков, мало разби-
равшийся в проблемах деревни. Но Хрущев был также членом Политбюро и секре-
тарем ЦК и это давало ему определенную независимость в решении проблем об-
ласти. К тому же Хрущев имел дружеские отношения с Маленковым и вскоре после
переезда в Москву побывал вместе с семьей в гостях у него. Эти семейные встречи,
однако, быстро прекратились, ибо Сталин крайне подозрительно относился к любому
общению членов Политбюро, выходящему за пределы служебной надобности.
Несмотря на плохие погодные условия. Московская область получила в 1950 го-
ду неплохой урожай зерновых, картофеля и досрочно выполнила план заготовок. Ее
опыт подходил и другим областям Нечерноземья, его начали распространять после
специального постановления ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР об укрупнении
мелких и мельчайших хозяйств.
Занимает в это время Хрущева и мысль об «агрогородах». Эта идея возникла у Ни-
киты Сергеевича еще на Украине, когда четыре крупных колхоза Черкасской области
решили объединиться в один, еще более крупный. Проект новой центральной усадьбы
поручили разработать Академии архитектуры УССР. При населении в 10—12 тысяч че-
ловек это было уже не село, а «агрогород». Ничего предосудительного в этом про-
екте не было, так как речь шла о сравнительно богатых колхозах, которые нужда-
лись только в хорошем проекте, кредите и части строительных материалов. Строи-
тельная бригада в 500 человек сформировалась на месте. Позднее еще в некоторых
областях Украины колхозы решили создать такие «агрогорода».
Но то, что и для Украины делалось пока лишь как исключение, не подходило для
Нечерноземья, где не было ни средств, ни потребности в создании колхозов-гигантов.
Между тем под давлением Хрущева в Гремяченском районе области началась подго-
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
139
тонка к созданию «агрогорода». В одном из мартовских номеров «Правды» в 1951 го-
ду появилась статья Хрущева о назревших проблемах сельского и колхозного строи-
тельства, где наряду с дельными предложениями содержалось и предложение о раз-
вертывании строительства «агрогородов», Г. Маленков нашел идею Хрущева преж-
девременной, но, главное, статья не понравилась Сталину. На следующий день в ко-
роткой заметке «от редакции» можно было прочесть:
«По недосмотру редакции при печатании во вчерашнем номере газеты «Правда»
статьи тов. Н. С. Хрущева «О строительстве и благоустройстве в колхозах» выпало при-
мечание редакции, что статья Н. С. Хрущева печатается в дискуссионном порядке. На-
стоящим сообщением эта ошибка исправляется».
В закрытом циркуляре ЦК статью Хрущева объявили ошибочной. Он был уязвлен,
но ему не оставалось ничего, как признать ошибку. Только много позднее Хрущев до-
бился отмены обвинений, содержащихся в циркуляре ЦК 1951 года. Но к идее «агрого-
родов» он уже никогда не возвращался.
Положение Хрущева, однако, не было поколеблено. Он продолжал энергично за-
ниматься делами столицы и области. Именно в 1950-1951 годах в столице началось
сравнительно широкое строительство. Жилищный кризис в Москве был необычайно
острым. Большинство горожан ютились в переполненных коммунальных квартирах,
причем в одной комнате нередко жило по две семьи. Десятки тысяч семей жили во
временных деревянных бараках. Теперь положение начало меняться. Уже в 1951 году
планировалось ввести в оборот 700—800 тысяч квадратных метров жилья. Был принят
принцип массовой застройки, проводившейся на пустырях Юго-Запада и в районе ны-
нешних Песчаных улиц.
Однако кризис в сельском хозяйстве углублялся. Низкие закупочные цены, огром-
ные налоги на общественное и личное хозяйство лишали деревню всяких стимулов к
развитию производства. В 1952 году Московская область не смогла выполнить планов
по государственным заготовкам.
Главное внимание партии в конце лета 1952 года переключилось на подготовку
XIX съезда. Сталин был уже не в состоянии из-за болезни сделать отчетный доклад,
его поручили прочитать Маленкову. Хрущеву поручался доклад об изменениях в Уставе.
Одно из этих изменений состояло в том, что в названии партии исчезало понятие
«большевиков». Теперь вводилось название «КПСС» — Коммунистическая партия Совет-
ского Союза.
XIX съезд открылся 5 октября 1952 года. На нем избрали новый состав ЦК КПСС.
На первом же Пленуме ЦК Сталин предложил избрать Президиум ЦК из 25 членов и
11 кандидатов (по новому Уставу Президиум ЦК играл роль Политбюро). Вскоре после
избрания Президиума Сталин предложил выделить в нем более узкое Бюро Президиума,
в которое не вошли ни Молотов, ни Микоян. Но и в этом Бюро Сталин выделил «пятер-
ку» главных членов Президиума, которые и призваны были решать главные дела в
стране. В эту «пятерку» вошли: Сталин, Маленков, Берия, Булганин и Хрущев.
Многое говорило о том, что Сталин готовит «новую чистку» в верхах партии,
жертвой которой могли стать Молотов, Микоян, Ворошилов. Угроза нависла даже над
Берией. Обстановка в стране обострилась после ареста в начале 1953 года группы крем-
левских врачей, обвиненных в шпионаже и убийстве некоторых видных деятелей. Был
арестован министр КГБ В. Абакумов и многие работники его ведомства. Между тем
Сталин пребывал в хорошем настроении и никому не раскрывал своих планов. Он почти
ежедневно устраивал на своей даче коллективные ужины или обеды. Одну из таких
трапез Сталин устроил 28 февраля 1953 года. Хрущев описывает этот вечер следующим
образом:
«Как-то в субботу от Сталина позвонили, что Сталин приедет в Кремль и чтобы
мы пришли Тогда не заседало Бюро, а он пригласил персонально меня, Маленкова,
Берия, Булганина и больше никого.
Приехали. Он сказал: «Давайте кино посмотрим».
Посмотрели кино какое-то, потом Сталин говорит: «Поедем покушаем на ближ-
нюю дачу».
Это значит к Сталину поедем. Поехали к Сталину, поужинали. Ужин затянулся.
Сталин это называл обедом. Мы кончили этот обед, наверное, в пять или шесть часов
утра. Это обычное время когда кончались такие обеды. Сталин был навеселе после
обеда... в очень хорошем расположении духа, и физически ничего не свидетельствовало,
что моддаг быть какая-то неожиданность. Распрощались мы с тов. Сталиным и разъехат
140
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
лись. Я помню, что когда мы вышли в вестибюль, Сталин, как обычно, вышел проводить
нас. Он много шутил и был в хорошем расположении духа. Он замахнулся вроде паль-
цем или кулаком, толкнул меня в живот, назвал Микитой. Когда он был в хорошем
расположении духа, он всегда называл меня по-украински — Микита. Ну мы уехали
тоже в хорошем настроении, потому что тоже ничего за обедом не случилось, не всегда
обеды кончались в таком хорошем тоне».
На следующий день Хрущев ожидал, что Сталин снова позовет их вечером
ужинать.
А в это время на даче в Кунцеве царили растерянность и тревога. В своих личных
покоях Сталин никогда не принимал гостей, он жил здесь в полном одиночестве за бро-
нированными дверями. В спальню могла входить лишь уборщица. Охраной и «обслугой»
он управлял при помощи сигналов, нажимая кнопки. Одна из кнопок зажигала в ком-
нате «обслуги» сигнал «Приготовить чай». Другая «Принести чай». Третий сигнал при-
казывал «Убрать посуду». Чай подавался через автоматически выдвигаемые полки в
двери. 1 марта обслуга получила привычный сигнал «Приготовить чай». Но сигнала
«Подать чай» долго не поступало. Работавшие на даче чекисты попросили подаваль-
щицу заглянуть к Сталину. Она увидела, что он лежит на полу. Охрана положила Ста-
лина на кушетку в малой столовой. Он дышал, но не приходил в себя. Вызвали Мален-
кова, Берию, Булганина и Хрущева. Только после их приезда привезли врачей, которые
констатировали кровоизлияние в мозг, паралич правой стороны тела и потерю речи.
Состояние Сталина было тяжелым и практически безнадежным.
ТРИ ТРИУМВИРАТА
Смерть Сталина произошла не только в присутствии врачей, но и дежуривших
возле больного членов Президиума ЦК: Маленкова, Берии и Хрущева (Булганин 5 марта
отдыхал). Хрущев испытывал в эти часы сложные чувства. Он жалел Сталина, и на
глазах Никиты Сергеевича временами появлялись слезы. Еще до этого между многими
высшими руководителями страны установились антагонистические отношения, и Сталин
всячески их раздувал. Хрущев особенно боялся, что власть окажется в руках Берии.
Еще за день до смерти «вождя» Хрущев говорил на сей счет с Булганиным. Они легко
нашли общий язык. К моменту смерти Сталина Берия уже не контролировал МТБ,
так как его ставленник Абакумов был арестован и заменен С. Игнатьевым. Цель Хру-
щева и Булганина состояла в том, чтобы не позволить Берии снова взять под свой кон-
троль органы государственной безопасности. Требовалось заручиться поддержкой Ма-
ленкова, но, как оказалось, Берия и Маленков еще раньше договорились о разделе
власти. После смерти Сталина Берия поехал на Лубянку, чтобы немедленно взять под
свой контроль МТБ. Маленков отказался беседовать с Хрущевым по вопросам власти,
ответив: «Соберутся все, тогда и поговорим».
В Кремле собрались все прежние члены Политбюро, верхушка Совета Министров
и несколько членов Президиума Верховного Совета, всего около 20 человек. Обошлось
без споров, так как все сочли неуместным делить сферы влияния, пока Сталин не похо-
ронен. Принятые решения, опубликованные на следующий день, носили характер ком-
промисса.
Договорились сократить численность высших органов власти. Не собирая ни Пле-
нума ЦК, ни избранного на XIX съезде Президиума ЦК, участники совещания упразд-
нили созданный после съезда партии расширенный Президиум ЦК. В новый состав
Президиума вошли: Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Кага-
нович, Микоян, Сабуров и Первухин. Родственные министерства были объединены.
Председателем Совета Министров СССР по предложению Берии стал Г. Маленков.
МВД и МТБ объединялись в одно министерство, главой которого Маленков предложил
избрать Л. Берию. Хрущев счел за лучшее промолчать. Он предложил, однако, назначить
Н. Булганина министром вооруженных сил СССР, а также вернуть в Москву Г. Жукова,
назначив его заместителем Булганина. Эти назначения имели большое значение в даль-
нейшем развитии событий. Министром иностранных дел вновь стал В. Молотов. Булга-
нин, Молотов, Каганович, Микоян, Берия были назначены заместителями Маленкова,
составив Президиум Совета Министров СССР. Председателем Президиума Верховного
Совета СССР стал К. Ворошилов, а Шверник переместился на должность председателя
ВЦСПС.
Что касается Хрущева, то было признано необходимым, чтобы он сосредоточился
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
141
на своей работе секретаря ЦК КПСС. В этой связи его освободили от обязанностей
секретаря Московского обкома и горкома партии. Фактически Хрущев должен был воз-
главить Секретариат ЦК и весь рабочий аппарат ЦК КПСС, хотя должность Первого
секретаря формально не вводилась. Хрущев оказался единственным членом Секрета-
риата, который вошел в Президиум ЦК КПСС. Другие назначенные в этот день секре-
тари ЦК — С. Игнатьев, П. Поспелов и Н. Шаталин — были сравнительно малоизвест-
ными партийными работниками. Хрущев возглавил также комиссию по организации
похорон Сталина '.
Эти, опубликованные 6 марта решения рассматриваются как образование первого
«триумвирата». При определении его состава обычно называли имена Маленкова, Берии
и Молотова, которые выступали на траурном митинге при похоронах Сталина. Эти же
имена упоминались первыми при перечислении состава Президиума ЦК. Однако на
деле, не по формальным признакам, а по реальной власти в первый триумвират входили
Маленков, Берия и Хрущев. Молотов при всей своей известности не рас-
полагал никаким реальным аппаратом власти внутри страны, управляя лишь Министер-
ством иностранных дел и посольствами СССР за границей. Между тем Хрущев направ-
лял работу разветвленного и могущественного аппарата партии — отделов ЦК КПСС
и обкомов. Не имел реальной власти и К. Ворошилов, занимавший пост Председателя
Президиума Верховного Совета СССР. Важно было и то, что Хрущев пользовался тогда
полной поддержкой Н. Булганина и Г. Жукова, ибо армия в условиях неустойчивого
политического положения могла стать решающим фактором.
Наиболее влиятельным постом в стране в 1953 году был пост Председателя Совета
Министров СССР, который в 1940—1953 годах занимал Сталин Конечно, Сталин оста-
вался не только главой правительства, но и партии. Но его пост — секретаря ЦК КПСС
(должность Генерального секретаря ЦК КПСС была в то время упразднена) — упоми-
нался редко. Это было наглядным свидетельством ослабления влияния высшего партий-
ного аппарата н системе органов государственной власти в СССР. В этих условиях Хру-
щев ясно видел свою задачу — вернуть партии и ЦК ведущую роль в системе органов
власти. Первым шагом в решении этой задачи могло стать только устранение любым
способом Берии. Эта задача была в то время не только сложной, но и опасной, ибо
Берия стоял во главе мощной военно-полицейской организации, имевшей свои отделения
и своих осведомителей во всех учреждениях страны. Ему подчинялась охрана Кремля,
всех высших органов власти и всех членов Президиума ЦК КПСС и Совета Министров
СССР. Министру внутренних дел подчинялись пограничные войска и не менее десяти
дивизий МВД. Похороны Сталина были хорошим поводом, чтобы перебросить эти диви-
зии непосредственно к столице, а некоторые из них расквартировать прямо в Москве.
Берия стремился к власти, но не мог захватить ее немедленно. Ему нужно было
произвести важные перемещения в аппарате МВД, освободив из заключения Абакумова
и убрав из МВД таких людей, как М. Рюмин, который сфабриковал направленное про-
тив самого Берии «дело врачей». И Маленков, и Хрущев также требовали пересмотра
«дела врачей». М. Рюмина арестовали, и 4 апреля 1953 года газеты сообщили, что арест
большой группы выдающихся врачей произведен «бывшим МТБ» неправильно и без
каких-либо законных оснований, причем для получения «нужных» признаний органы
МГБ «применяли недопустимые и строжайше запрещенные законом СССР приемы след-
ствия». Сообщалось также, что все врачи освобождены и реабилитированы, а лица,
виновные в их аресте, привлечены к ответственности. В передовых статьях «Правды»
говорилось также о реабилитации «выдающегося советского артиста Михоэлса» и о
попытках «провокаторов из бывшего МГБ разжечь национальную рознь и подорвать
спаянное интернационализмом единство советского народа». Антисемитская кампания
прекратилась
В первые недели после смерти Сталина была проведена большая амнистия заклю-
ченных по разным уголовным статьям. С «легкой руки» Берии из лагерей вышли многие
опасные уголовники, что вызвало значительный рост преступности в стране, но позво-
лило сохранить напряженность в Москве и других городах и расширить полномочия
МВД. К этому же времени относятся и первые реабилитации. Вернулась домой жена
1 Как на председателя комиссии по организации похорон на Хрущева, несомненно,
ложится значительная часть ответственности за те трагические события, которые про-
изошли в первый день после открытия Дома союзов для прощания с покойным. Из-за
возникшей давки и неразберихи в этот день погибли сотнн людей.
2 Во времена Ленина, в 1917—1924 годах, пост Председателя Совета Народных
Комиссаров также был наиболее влиятельным и важным в системе органов власти
Советской России.
142
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Молотова П. Жемчужина, еще в начале марта вернулся в Москву драматург А. Каплер.
По требованию Г. Жукова были освобождены генералы и маршалы, арестованные уже
после войны: маршалы авиации А. Новиков, С. Худяков, Г. Ворожейкин, адмиралы
В. Алфузов и Г. Степанов. Были реабилитированы умершие в заключении адмирал
Л. Галлер и генерал-полковник В. Гордов.
Для увеличения своей популярности новое руководство 1 апреля 1953 года осуще-
ствило новое и самое круччое в послевоенный период снижение цен на многие продук-
ты питания и почти все потребительские товары.
У Хрущева не было никаких сомнений в том, что Л. Берия готовит заговор с
целью захвата власти в стране и что в этой подготовке участвуют не только заместители
Берии, но и некоторые из высших офицеров воинских подразделений МВД. Но и Берия
внимательно следил за поведением всех членов Президиума ЦК. Характерный эпизод:
когда в середине мая 1953 года в Берлине начались массовые беспорядки среди рабо-
чих, именно Берия был направлен в Берлин, чтобы на месте разобраться в причинах
событий и «навести порядок». В это время в Москве в неурочное время собрался
Президиум ЦК. Берия позвонил в Москву перед заседанием, о котором ему сообщили
друзья. Его заверили, что ничего экстраординарного не происходит, присутствовать не
обязательно, что его миссия в Берлине гораздо важнее. Но Берия срочно прилетел
в Москву.
Хрущев действовал осторожно, соблюдая конспирацию. Булганина он склонил на
свою сторону еще в марте. Нетрудно было заручиться поддержкой Г. Жукова. Но
невозможно было осуществить смещение и арест Берии без поддержки Маленкова.
Хрущев, однако, рискнул переговорить с ним без свидетелей во время прогулки в под-
московном лесу и склонить его на свою сторону. Маленков, который стоял тогда во главе
правительства СССР и председательствовал на заседаниях Президиума ЦК КПСС, уже
имел возможность убедиться, что Берия мало считается с его мнением, стремясь восста-
новить прежнее положение органов МВД, стоявших еще недавно над партийным и пра-
вительственным аппаратом. Обговорил Хрущев с Маленковым и все технические детали
ареста Берии, который они назначили на ближайшее заседание Президиума ЦК или
Президиума Совета Министров.
Лишь перед самым заседанием Маленков обсудил вопрос об аресте Берии с
Ворошиловым и заручился полным его согласием. Хрущев «взял на себя» Микояна,
пригласив его на свою дачу перед тем, как ехать в Кремль на заседание. Микоян занял
особую позицию, пустился в рассуждения о том, что Берия не безнадежный человек
и с ним можно якобы работать в условиях коллективного руководства. Это насторажи-
вало, но отступать Хрущев уже не мог. Перед заседанием он обменялся новостями с
Маленковым в кабинете последнего.
На заседание пригласили всех членов Президиума ЦК КПСС. Хрущев пришел туда
с пистолетом в кармане. Берия явился с портфелем, который положил на подоконник.
В смежной комнате находилась группа военных во главе с Жуковым, у которых име-
лось письменное предписание Президиума Верховного Совета СССР об аресте Берии.
Они должны были начать свою «операцию» по звонку Маленкова.
После начала заседания Маленков предложил обсудить партийные вопросы и пре-
доставил слово Хрущеву. Тот произнес длинную речь против Берии, сославшись еще
на выступление в 1938 году погибшего вскоре Григория Каминского, который называл
Берию агентом английской и 'гусаватистской разведки. Хрущев обвинил Берию в том,
что уже после смерти Сталина тот произвел без ведома ЦК КПСС крупные переме-
щения в МВД, выдвигая везде на ответственные посты грузин и поощряя, таким обра-
зом, национальную рознь. Хрущев заявил, что Берия не коммунист, а карьерист, кото-
рому не место в партии. Хрущева поддержали в своих выступлениях Молотов, Булга-
нин и другие. Лишь Микоян воздержался, повторив свои оговорки. Когда дело Дошло
до конкретного решения, Хрущев предложил немедленно освободить Берию от всех
занимаемых им постов. Члены Президиума еще не успели проголосовать, как Маленков
нажал на секретную кнопку. В зал заседаний вошли десять военных во главе с Жуко-
вым. Они были вооружены.
Берию поместили в комнату близ кабинета Маленкова. Опасались, что охрана
Кремля или работники МВД предпримут попытку освободить своего «шефа». По при-
казу Г. Жукова в Москву вошли танковая Кантемировская и мотострелковая Таманская
дивизии. Боевые машины расположились в центре столицы с расчехленными орудиями
(соединения МВД имели только легкое стрелковое оружие).
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
143
В машине одного из маршалов Берия был вывезен из Кремля. Тюрьмой для него
стало одно из бомбоубежищ при штабе командующего войсками Московского округа
ПВО генерала К. Москаленко, назначенного вскоре командующим войсками МВО вместо
генерала П. Артемьева, который был в прошлом командиром дивизии, а затем началь-
ником управления оперативных войск НКВД. Комната, где был помещен Берия, охраня-
лась днем и ночью не только снаружи, но и изнутри.
Существует легенда о том, что сразу же после ареста Берия был расстрелян. Она
не соответствует действительности. Все были согласны с тем, что по делу Берии следует
провести суд и следствие. Мало кто из членов Президиума ЦК доверял, однако, аппа-
рату Генеральной прокуратуры и Верховного суда, которые формировались не без уча-
стия самого Берии. Хрущев предложил назначить Генеральным прокурором СССР
Р. Руденко, который 10 лет возглавлял прокуратуру УССР и которого Хрущев хорошо
знал. В 1945-1946 годах именно .Руденко выступал в качестве Главного обвинителя от
СССР на Нюрнбергском процессе по делу главных фашистских преступников. Он имел
репутацию независимого и честного юриста, которому и поручили провести расследо-
вание преступлений Берии.
Когда Хрущев, Маленков и другие покинули Кремль, задуманная ими операция
по ликвидации власти Берии еще продолжалась. Срочно вызванный в Москву батальон
морских пограничников принял на себя охрану Кремля. Новая охрана появилась и у
всех членов Президиума ЦК. Были окружены и блокированы все главные здания
МВД. Под руководством И. Серова, одного из заместителей министра внутренних дел,
проводилась изоляция ближайших сподвижников Берии. Были арестованы Абакумов,
Кабулов, Меркулов, Деканозов, начальник секретариата Берии Людвигов и доверенный
референт П Шария, а также десять других деятелей аппарата и командиров дивизий
МВД. Почти никто не оказывал сопротивления. По слухам, однако, несколько человек,
пытавшихся сопротивляться, убили на месте. Эту крупную политическую и военную
операцию провели столь четко, что жители Москвы ничего не заметили. Аресты про-
должались и на следующий день, приближенных Берии «изымали» на дачах, квартирах,
даже в больницах. По приказу из Москвы были арестованы многие начальники управ-
ления МВД и МГБ в республиках, областях, крупных городах. К моменту, когда в
Кремле собрался Пленум ЦК КПСС, формально утвердивший исключение Берии из ЦК
и из партии, МВД уже перестало быть прежней всесильной организацией. Главная за-
слуга в проведении этой опасной и трудной операции принадлежала Хрущеву, а также
Булганину, Жукову и Серову.
Новым министром внутренних дел стал С. Круглов, который занимал этот пост во
времена, когда МВД и МГБ существовали раздельно. Хрущев не вполне доверял Круг-
лову, и его деятельность была сразу же поставлена под жесткий контроль партийных
органов, правительства и прокуратуры СССР. Но громадную систему органов МВД и
ГУЛАГа с ее раскинутой по всей стране сетью, с тысячами лагерей и миллионами за-
ключенных перемены не затронули. Никто пока не решался основательно изменить эту
громадную организацию.
Арест Берии положил конец первому триумвирату. Власть в стране перешла в
руки второго — в составе: Маленков, Хрущев, Булганин. Ликвидация влияния всесиль-
ной верхушки карательных органов означала возвращение власти в стране в руки ЦК
и партийных органов на местах. Как глава Совета Министров, Маленков, конечно же,
пользовался большим влиянием. Но он должен был отчитываться перед Президиумом
ЦК КПСС. К тому же в своих показаниях Берия старался очернить Маленкова, который
до той поры считался его другом. Все это создавало у Маленкова комплекс неуверен-
ности. Поэтому главным и наиболее энергичным деятелем второго триумвирата стано-
вился не Маленков, а Хрущев.
После разгрома клики Берии внимание нового руководства обратилось к экономи-
ческим проблемам. Особенно тяжелое положение наблюдалось в сельском хозяйстве.
Сталинское заявление о том, что зерновая проблема в СССР уже решена, оказалось
блефом. Напротив, в стране ощущалась острая нехватка зерна. В плачевном состоянии
находилось животноводство. Все острее становился жилищный кризис и дефицит това-
ров массового спроса. Особенно тяжелое положение сложилось в провинции.
Первые реформы в экономике были одобрены Президиумом ЦК КПСС и объяв-
лены Маленковым на сессии Bi руовного Совета СССР в августе 1953 года. Инициатива
этих реформ исходила от Хрущева, который лучше других членов Президиума ЦК знал
реальное положение дел в деревне. Было объявлено об увеличении капитальных вло-
144
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
жений в сельское хозяйство, о повышении закупочных цен на мясо, молоко, шерсть,
картофель и овощи, а также на сдаваемое сверх плана зерно. Особое впечатление на
деревню произвело заявление Маленкова о необходимости изменить ошибочное и вред-
ное отношение к личному хозяйству колхозников и рабочих совхозов. Правительство
решило «списать» все недоимки с личных хозяйств, накопившиеся у крестьян за не-
сколько лет. Одновременно снижались нормы обязательных натуральных поставок с
личных хозяйств и уменьшался в два раза налог на земельные наделы, используемые
крестьянами. Эти скромные реформы надолго обеспечили Маленкову популярность в
деревне. В городах положительный отклик встретило принятое по предложению Хру-
щева постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о режиме дня в советских
учреждениях. Известно, что Сталин работал по ночам и спал с 5 часов утра до 12 дня.
Он часто звонил среди ночи министрам и секретарям обкомов, и горе тому, кто в это
время спокойно спал в своей кровати. Все высшие государственные чиновники сидели
поэтому по ночам в своих кабинетах, а заседания коллегий министерств назначались
нередко на час ночи. До позднего часа задерживались в обкомах и министерствах и
другие ответственные сотрудники. Начальство не могло уходить с работы в конце рабо-
чего дня, но не могло и не появляться на работе в его начале. С 1 сентября 1953 года
этот режим работы отменялся для служащих любого ранга. Для всех учреждений союз-
ного и республиканского значения устанавливался рабочий день с 9 часов утра до
6 часов вечера с часовым перерывом на обед. В конце рабочего дня один из руководи-
телей министерства должен был обойти все учреждение и закрыть все кабинеты, а
затем и главный вход.
В первой половине сентября 1953 года состоялся Пленум ЦК КПСС. В извещении
о нем говорилось;
«Пленум заслушал и обсудил доклад тов. Н. С. Хрущева о мерах дальнейшего
развития сельского хозяйства... Пленум избрал первым секретарем ЦК КПСС тов. Хру-
щева Н. С.».
Избрание Хрущева Первым секретарем ЦК КПСС закрепляло его ведущее поло-
жение в руководстве страной и партией. В своем докладе на Пленуме Никита Сергее-
вич отметил, что главным тормозом в развитии сельского хозяйства было нарушение
«ленинского принципа» материальной заинтересованности колхозников в результатах
своего труда. Докладчик обстоятельно разобрал положение дел на селе, указывая не
только на недостатки, но и предлагая различные меры по их устранению.
Хрущев сказал, что поголовье скота и производство мяса в СССР в 1952 году было
ниже, чем в России в 1916 году или в доколхозном 1926-м. Заготовки мяса в 1952 году
составили только 3 миллиона тонн. Докладчик предложил принять меры к существен-
ному увеличению поголовья скота в стране. Перспективным было предложение ввести
натуральные и денежные авансы Для колхозников, расчет с которыми производился
раньше только один раз в год — поздно осенью. Колхозам разрешили ежеквартально
выплачивать людям 25 процентов от предполагаемой оплаты их трудодня. Все хозяй-
ства, не имевшие скота, освобождались от мясопоставок (при Сталине взималось и с
них), а хозяйства, которые обзавелись скотом после июня 1953 года, освобождались
от поставок до 1955 года. Чтобы интенсифицировать сельское хозяйство, Хрущев пред-
ложил оценивать работу колхозов и совхозов по выходу продукции на 100 гектаров
пашни.
Итоги сентябрьского Пленума, дополненные вскоре многими другими решениями,
имели для развития сельского хозяйства страны большое значение. Его решения, правда,
не дали быстрого экономического эффекта — в 1953 году производство продукции воз-
росло всего на 2,5 процента. Особенно тяжелым был дефицит зерна.
Определились и важные политические изменения. С лета 1953 года в печати все
реже и реже упоминается имя Сталина. Журнал «Коммунист» опубликовал подборку
высказываний классиков марксизма против «культа личности». Развернутая критика
«идеалистической теории культа личности» содержалась и в Тезисах ЦК КПСС к
50-летию образования большевистской партии.
Продолжалась выборочная реабилитация жертв сталинского террора. Речь шла,
главным образом, о родственниках и близких друзьях всех тех, кто теперь находился
у власти. Была, например, освобождена жена погибшего сына Хрущева. Посмертно
реабилитировали брата Л. Кагановича Михаила. До конца 1953 года вышли из заключе-
ния около тысячи человек. Их рассказы о порядках, царящих в тюрьмах и лагерях, о
пытках и истязаниях во время следствия производили большое впечатление.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
145
17 декабря 1953 года Прокуратура СССР объявила об окончании следствия по делу
Л. Берии и группы его соучастников. Сообщалось также, что дело Берии рассмотрит
Специальное Судебное присутствие Верховного суда СССР на основе закона от 1 декаб-
ря 1934 года. Надо напомнить, что этот закон был принят в день убийства С. М. Кирова
и предусматривал упрощенное и ускоренное судопроизводство, проводимое без участия
сторон. Приговор приводился в исполнение немедленно. С юридической точки зрения
этот закон был глубоко порочен и впоследствии отменен. Но в 1953 году мало кто из
руководителей партии был заинтересован в открытом и тщательном рассмотрении всех
преступлений Берии.
Председателем Судебного присутствия стал маршал И. Конев, членами суда пред-
седатель ВЦСПС Н. Шверник, генерал армии К. Москаленко, заместитель председателя
Верховного суда СССР Е. Зейден и ряд других деятелей армии и государства. Суд про-
должался 6 дней, протоколы его заседаний не публиковались. Разбирались далеко не все
преступления Берии.
Одним из свидетелей выступил А. Снегов, старый большевик, находившийся в
начале 30-х годов на партийной работе в Закавказье, а в начале 50-х отбывавший свой
срок заключения на Колыме. Узнав об аресте Берии, Снегов написал и нелегально пере-
правил в Москву два письма с изложением известных ему фактов преступной деятель-
ности Берии. Снегова хорошо знали Микоян и Хрущев, и его письма были доставлены
им «колымским почтальоном» по домашним адресам. В результате Снегова вызвали в
Москву. Когда он вошел в зал Судебного присутствия, Берия воскликнул: «Ты еще
жив!» — «Недоработка твоего аппарата»,— ответил Снегов.
Судьи подробно расспрашивали Снегова о начале карьеры Берии в 1930-1931 годах,
но не задавали вопросов о той громадной системе ГУЛАГа, которая все еще продол-
жала существовать почти без изменений.
На судебных заседаниях Берия вел себя вызывающе. Но его наглость исчезла
после вынесения смертного приговора. Перед исполнением приговора Берия, по свиде-
тельству И. Конева, начал метаться, плакать и просить пощады. Он не владел собой.
Расстрел Берии привел в беспокойство миллионы узников ГУЛАГа. Уже смерть
Сталина вызвала здесь надежды на освобождение. Пересмотр «дела врачей» и арест
Берии усилили эти настроения. Администрация лагерей пребывала в растерянности,
общий режим был несколько облегчен. С одежды заключенных срезали номера, с окон
лагерных бараков исчезли решетки. Было объявлено, что заключенным спецлагерей
разрешат свидания с родственниками. Однако попытки отказа от работы, а тем более
забастовки заключенных жестоко подавлялись, как это было, например, в Воркуте в
1953 году на шахтах №№ 3-4.
Прокуратура СССР была завалена заявлениями о реабилитации, и некоторые из
них она не могла игнорировать. Так, например, по решению Президиума ЦК были пере-
смотрены дела арестованных в 1949-1950 годах деятелей еврейской культуры. Пере-
смотрели и так называемое ленинградское дело. Пересмотр «ленинградского дела» соз-
давал потенциальную угрозу для политической карьеры Г. Маленкова, который в
1949 году вместе с Л. Берией руководил репрессиями в Ленинграде.
Заметным событием конца 1953 года стало «открытие Кремля». При Сталине
Кремль считался «запретной зоной». Туда можно было войти лишь по особым пропус-
кам и после тщательной проверки. Хрущев предложил открыть Кремль для посещений
и осмотра его сокровищ. Для этого нужно было теперь только купить билет. В ночь
на новый, 1954 год в Кремле состоялся большой молодежный бал. В дальнейшем такой
праздник и елки для детей стали прочной московской традицией.
17 апреля 1954 года Н. С. Хрущеву исполнилось 60 лет. Эту дату отметили в целом
скромно, хотя юбиляру было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В конце
апреля на сессии Верховного Совета СССР был утвержден новый состав правительства
СССР во главе с Маленковым. Многие из союзных министерств вновь разукрупнили.
Из МВД выделили Комитет Государственной безопасности при Совете Министров СССР
во главе с И. Серовым. За ним, как и за любым другим крупным деятелем органов
безопасности, тянулся длинный шлейф злоупотреблений и преступлений. Но Серов был
лично предан Хрущеву и готов выполнять любое его распоряжение.
Реорганизация МВД и КГБ была весьма значительной. Обе эти организации имели
отныне право вести только следствие: МВД — по уголовным делам, КГБ — по делам
государственной безопасности. Был ликвидирован институт внутренней прокуратуры
МВД Ml Б. В свое время Сталин принизил значение прокуратуры, фактически подчинив
146
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
ее органам НКВД. Теперь, напротив, в рамках Прокуратуры СССР появился отдел, кон-
тролирующий деятельность МВД и КГБ. Генеральный прокурор СССР отчитывался
только перед ЦК КПСС. Были отменены все «Особые совещания» и иные внесудебные
органы, которые могли в прошлом выносить приговоры, и притом заочно. Отныне вы-
несение приговоров становится компетенцией только судебных органов. Штаты КГБ
значительно сократились. На предприятиях и учреждениях, не связанных с выполне-
нием секретных заданий, упразднялись «особые» или «спец» отделы, главная функция
которых состояла ранее в наблюдении за «благонадежностью» Советских граждан.
Сокращались различные отделы государственной безопасности, что привело к «консер-
вации» созданной во времена Сталина громадной сети осведомителей, услугами которых
просто некому стало теперь пользоваться.
Осенью 1954 года Хрущев и Булганин предприняли длительную поездку по обла-
стям Дальнего Востока, Сибири и Урала. В сущности, это была первая поездка главы
партии в восточные районы СССР, если не считать кратковременной поездки Сталина
на Урал и в Сибирь в 1928 году. Никаких резиденций для приема высоких гостей в про-
винции тогда не было, и Хрущеву с Булганиным отводили обычно лучшие места в
городских гостиницах. Бывший слесарь, Хрущев придирчиво осматривал отведенные им
помещения и нередко вызывал секретаря обкома и главного архитектора того или иного
города, чтобы указать им на различные архитектурные излишества, на плохое качество
строительных работ или даже на небрежную сварку труб в ванных комнатах и туале-
тах. «Еще до революции на шахтах Донбасса,— говорил позднее в Москве Никита Сер-
геевич,— мы лучше выполняли слесарные работы, чем это делают сейчас во многих
современных гостиницах». Побывав во Владивостоке, Хабаровске, Комсомольске, на
Сахалине, в Чите, Иркутске и Свердловске, Хрущев 30 октября 1954 года вернулся в
Москву.
К осени 1954 года пошатнулось политическое положение Маленкова. Ему повре-
дило дело Берии и пересмотр «(ленинградского дела». В феврале 1955 года перед оче-
редной сессией Верховного Совета СССР вопрос о Маленкове обсуждался на Пленуме
ЦК КПСС. Виновник пытался защищаться, но против него выступили все члены Прези-
диума ЦК, включая и Молотова, обвинившего Маленкова в пренебрежении развитием
тяжелой промышленности. На сессии Верховного Совета было зачитано заявление Ма-
ленкова с просьбой освободить его от обязанностей главы правительства. Новым
премьером советского правительства был утвержден по предложению Хрущева
Н. А. Булганин. Министром обороны назначили маршала Жукова. Маленкова же назна-
чили министром электростанций СССР, кроме того, он остался одним из заместителей
Председателя Совета Министров. Второй триумвират кончился. Хрущев теперь стоял
во главе третьего, в который входили также Булганин и Жуков.
Сессия Верховного Совета произвела реформу Верховного суда СССР, где заме-
нили шесть членов, на совести которых были тысячи невинно осужденных людей.
Мы писали выше о А. Снегове. После того как он дал показания на процессе
Берии, его снова возвратили на Колыму как простого заключенного. Узнав об этом,
Хрущев распорядился немедленно освободить Снегова и восстановить его в партии.
Он был назначен членом коллегии МВД и заместителем начальника Политотдела
ГУЛАГа. Хрущев хотел иметь в МВД надежного человека для контроля за деятель-
ностью С. Крутлова.
Решения сентябрьского Пленума ЦК КПСС все же не обеспечили быстрый рост
производства зерна. Хрущев полагал, что положение поправится с расширением посев-
ных площадей. Значительные массивы целинных земель, используемые лишь для
экстенсивного овцеводства, имелись в северной части Казахстана, в южных районах
Сибири. Слабо освоенные площади были также на Урале и в некоторых районах Се-
верного Кавказа. Эти земли лежали, однако, в засушливой зоне. Предварительные
подсчеты показывали тем не менее, что при максимальной механизации выгоды от
использования таких земель значительно превысят издержки. Обсуждение проблемы
показало, что не все согласны с доводами Хрущева. Решительными противниками рас-
пашки северных земель Казахстана оказались руководители ЦК КП республики —
первый секретарь ЦК Шаяхметов и второй секретарь Афонов. Они не хотели терять
важные для республики пастбища и возражали против массового переселения в Ка-
захстан выходцев из России, Украины и других республик. Возражал и К. Ворошилов,
он недавно побывал на Смоленщине и вернулся, пораженный нищетой. «А в Смолен-
ской области во многих районах еще на коровах пашут»,—г говорил Ворошилов. Хру-
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
147
щев ответил ему, что государство не располагает средствами для одновременного раз-
вития и целинных, и старопахотных земель. Поэтому нужно выбрать вариант, кото-
рый сможет принести наиболее быстрый эффект. Сомнения высказывал и Молотов,
но большинство Президиума ЦК поддержали Хрущева и одобрили его записку «Пути
решения зерновой проблемы».
В феврале 1954 года в Москве состоялось большое собрание комсомольцев, при-
нявшее обращение к молодежи страны об участии в освоении целины. Обращение к
молодежи было естественным, так как первые целинники должны были жить в па-
латках и временных бараках. На собрании комсомольцев Москвы выступили Хрущев
и министр сельского хозяйства И. Бенедиктов ’. Медлить было уже нельзя, освоение
целины начиналось, как крупная военная операция. В Алма-Ате в феврале 1954 года
состоялся VII съезд компартии республики, который одобрил программу освоения
целины. Шаяхметова и Афонова еще до съезда освободили от руководства ЦК КП
Казахстана. Первым секретарем ЦК КП республики был избран П. Пономаренко1 2,
вторым секретарем — Л. Брежнев. В республику один за другим шли эшелоны с людь-
ми и техникой. Было решено ввести в оборот не менее 13 миллионов гектаров и по-
лучить с них уже в 1955 году до 20 миллионов тонн зерна, организовав с этой целью
около 150 крупных совхозов.
В июне 1954 года с трибуны Пленума ЦК КПСС Хрущев обратился к работни-
кам сельского хозяйства всех зон страны с призывом о расширении посевов кукурузы
на зерно и зеленый корм. В кулуарах Пленума повторялись слова Хрущева, не во-
шедшие в официальный доклад, о том, что кукурузу надо внедрять, не останавливаясь
перед принуждением, подобно тому, как в XVII веке в России внедряли картофель.
Летом 1954 года наконец закончилось строительство грандиозной Всесоюзной
сельскохозяйственной выставки с ее павильонами-дворцами, сооружение которых об-
ходилось каждой республике в сотни миллионов рублей. Н. С. Хрущев и другие руко-
водители осмотрели ВСХВ, и с 1 августа она начала работать постоянно. Однако после
завершения строительства ВСХВ, высотных зданий и нового здания МГУ Хрущев ре-
шительно потребовал отказаться в дальнейшем от подобных дорогостоящих «архитек-
турных излишеств». Главной задачей городского строительства стало сооружение
сравнительно недорогих жилых домов. Хрущев без колебания стал на сторону тех
архитекторов и строителей, которые выступали за типовое проектирование зданий на
основе внедрения сборного железобетона, то есть за переход к индустриальным ме-
тодам строительства. Переломным в этом отношении стало Всесоюзное совещание
строителей в декабре 1954 года, на котором Хрущев произнес речь. Конечно, те пяти-
этажные дома без лифтов, мусоропроводов, а часто и без балконов, которые быстро
и в большом количестве появились на окраинах Москвы, не слишком украсили сто-
лицу, и некоторые из архитекторов презрительно окрестили их «хрущобами». Но эти
'дома позволяли смягчить жилищный кризис, который стал для страны важнейшей со-
циальной проблемой.
На январском Пленуме ЦК в 1955 году Хрущев с тревогой говорил, что решения
1953 года о подъеме сельского хозяйства выполняются медленно. Было принято реше-
ние о новом повышении закупочных цен и увеличении ассигнований на развитие жи-
вотноводства. Министром сельского хозяйства СССР стал В. Мацкевич, хорошо знако-
мый Хрущеву по их совместной работе на Украине. Важным фактором в управлении
сельским хозяйством было изменение практики планирования производства. Колхозам
и совхозам предоставлялась большая самостоятельность. Это было разумное решение,
о котором, к сожалению, очень быстро забыли.
В целом 1955 год для сельского хозяйства складывался неплохо. Продукция как
земледелия, так и животноводства увеличилась более чем на 10 процентов, но только
на старопахотных землях. На целине же случилась сильная засуха и не везде удалось
вернуть даже затраченные семена. Это бедствие не ослабило энергии Хрущева. Он
призвал направить на целину еще десятки тысяч молодых работников. Под урожай
1956 года здесь было распахано более 30 миллионов гектаров.
1 И. А. Бенедиктов был министром (наркомом) сельского хозяйства СССР с 1938
по 1959 год. После этого работал министром совхозов СССР, министром сельского хозяй-
ства РСФСР, заместителем председателя Госплана РСФСР. Он не сумел сработаться
с Хрущевым и был направлен послом в Индию.
2 П. К. Пономаренко был в 1938—1947 годах первым секретарем ЦК КП Белоруссии,
затем до 1953 года — секретарем ВКП(б). Он также не смог сработаться с Хруще-
вым и после двухлетней работы в Казахстане был направлен на дипломатическую
работу.
148
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Важные изменения после смерти Сталина наметились и во внешней политике
СССР. Уже в июле 1953 года было подписано соглашение о перемирии между воюющи-
ми сторонами в Корее. Вскоре начались трудные переговоры о прекращении огня во
Вьетнаме. После ряда уступок с обеих сторон в 1954 году было достигнуто соглашение о
прекращении огня и установлении разграничительной линии по 17-й параллели. В кон-
це сентября 1954-го на празднование пятой годовщины образования КНР в Пекин
вылетела делегация СССР во главе с Хрущевым, Булганиным и Микояном. Это был
первый официальный визит Хрущева в соседнюю страну и его первая официальная
поездка за границу. Никита Сергеевич несколько раз встречался и беседовал с Мао
Цзэдуном и совершил большую поездку по стране.
Большие изменения претерпели и отношения между СССР и Югославией. Анти-
югославская кампания прекратилась, а 20 октября в «Правде» появилась статья
к 10-й годовщине освобождения Белграда, которая заканчивалась словами о кровном
братстве между народами СССР и Югославии. 28 ноября 1954 года югославское по-
сольство в Москве устроило прием по случаю Дня независимости. На нем присутство-
вало почти все руководство СССР.
Международная обстановка улучшалась и в 1955 году. Успешно завершились
переговоры между великими державами о судьбе Австрии. Несмотря на возражения
Молотова, СССР согласился на компромисс: Австрия объявляется независимым ней-
тральным государством, ее оккупация великими державами прекращается.
В мае 1955 года руководители социалистических стран Европы (кроме Югославии)
подписали договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи и в дипломатический
словарь вошло новое понятие «Организация Варшавского Договора». Этот союз про-
тивостоял военному союзу НАТО. При Организации Варшавского Договора создава-
лось Объединенное военное командование, а также Политический Консультативный
Комитет, в работе которого должны были периодически принимать участие главы
коммунистических партий и правительств стран Договора.
В конце мая для нормализации отношений между СССР и Югославией в Белград
вылетела советская делегация в составе Хрущева, Булганина, Микояна и Шепилова.
Это была сенсация — руководители СССР прибыли в Югославию, чтобы принести из-
винения за многолетнюю кампанию нажима и клеветы. Не удивительно, что сотни ино-
странных корреспондентов собрались в белградском аэропорту, где уже в момент
встречи произошел неприятный для Хрущева эпизод Тито помешал Хрущеву произ-
нести ответное приветствие, отодвинув в сторону микрофон, и запретил переводить
речь Хрущева, в которой были слова о «провокаторской роли Берии». Переговоры
оказались нелегкими, так как советская делегация не хотела говорить об ответствен-
ности Сталина за ухудшение советско-югославских отношений и, напротив, пыталась
как-то защитить Сталина от нападок югославских руководителей. И тем не менее
именно здесь, в Югославии, как признавал позднее Хрущев, он отчетливо понял, что
его позиция фальшива, что нельзя все беззакония прошлого сваливать на Ежова или
Берию.
Переговоры все же завершились успешно. Обе страны взяли на себя обязатель-
ство «положить конец всем формам пропаганды и дезинформации, направленным про-
тив другой стороны». СССР и Югославия подписали соглашения о развитии научных,
экономических и культурных связей.
После визита в Югославию уже в качестве хозяина Хрущев должен был при-
нимать высокого гостя — премьер-министра Индии Д. Неру. Главе индийского прави-
тельства была устроена особо торжественная встреча в Москве. Впервые прибытие
иностранного руководителя отмечалось не только церемонией в аэропорту или на
вокзале, но и на улицах города. Эта встреча произвела большое впечатление не толь-
ко на высокого гостя и его дочь Индиру Ганди, приехавшую с отцом, но и на всю
Индию, которая еще недавно была бесправной английской колонией. После перегово-
ров в Кремле Д. Неру и Н. Булганин подписали Заявление о развитии экономических,
технических и культурных связей между СССР и Индией. Тем же летом Москва так
же торжественно встречала Хо Ши Мина — руководителя партии и правительства Де-
мократической Республики Вьетнам.
Начали изменяться отношения СССР со странами Запада. Во второй половине
июля в Женеве состоялась встреча глав государств СССР, США, Англии и Франции.
СССР был представлен Хрущевым, Булганиным и Жуковым, США — Д. Эйзенхауэром
и Д. Даллесом, Великобритания — А. Иденом и Г. Макмилланом, Франция — Э. Фором
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
149
и А. Пинэ. Это была первая встреча глав великих держав после Потсдамской конфе-
ренции 1945 года. Участники обсудили широкий круг вопросов, но не подписали ника-
ких конкретных соглашений, поручив вести дальнейшие переговоры министрам иност-
ранных дел.
Встреча в верхах открыла возможность прогресса в решении германского вопро-
са. В 1955 году Советское правительство приняло решение о репатриации всех нахо-
дившихся в нашей стране немецких военнопленных — от 10 до 14 лет они работали
в советских трудовых лагерях. В СССР оставались лишь те военные и гражданские
лица из немцев, которых осудили за совершенные ими преступления. Вскоре в Москву
прибыл 79-летний канцлер ФРГ К. Аденауэр и немецкая делегация. Переговоры были
трудными и острыми, о чем свидетельствовали и речи участников, полностью печатав-
шиеся в советской прессе (еще одно нововведение Хрущева). Аденауэр настаивал на
освобождении всех немцев. СССР настаивал на признании Западной Германией неза-
висимого восточногерманского государства. В конечном счете было решено устано-
вить между СССР и ФРГ дипломатические отношения, а также значительно увеличить
советско-германские экономические связи. (Освобождение всех находившихся в СССР
немецких граждан произошло в результате особых переговоров — уже в 1957 году.)
Начали восстанавливаться экономические и культурные отношения между СССР
и США. По инициативе Хрущева представительная советская делегация выехала в
США и Канаду для ознакомления с американскими методами ведения сельского хозяй-
ства. Особое внимание обращалось на методы откорма скота и технологию возделы-
вания кукурузы. СССР закупил у американского фермера-бизнесмена гибридные се-
мена кукурузы и завод по калибровке зерна.
В ноябре 1955 года Хрущев и Булганин вылетели с ответным визитом в Индию.
После провозглашения в 1947 году независимости этой британской колонии ее впер-
вые посетили руководители одной из великих держав. Хрущева и Булганина ждал в
Индии торжественный прием, намного превзошедший по пышности прием Неру в
СССР. Огромные толпы народа собирались в Дели, Калькутте, Бомбее и других горо-
дах. Почти везде Булганин и особенно Хрущев произносили эмоциональные речи. Одна
из встреч едва не окончилась трагически. Толпа, прорвав полицейское оцепление, пре-
градила путь машине Хрущева и Булганина. Когда Хрущев вышел из машины, чтобы
пожать руки простым людям, возникла давка, все хотели видеть Хрущева и Булганина,
которые спаслись только потому, что охранники — наши, советские, и состоявшие в
индийской тайной полиции, подняли гостей над толпой. Вспоминая эту поездку, министр
КГБ И. Серов говорил, что в его жизни было немало трудных дел, но самой трудной
была работа во время визита в Индию Хрущева и Булганина.
В декабре 1955 года СССР произвел второй взрыв мощного термоядерного устрой-
ства в атмосфере, что свидетельствовало о наличии транспортабельной водородной
бомбы. Это событие вызвало оживленные комментарии в мировой печати. Вскоре в
советской печати были опубликованы результаты выборов в Академию наук СССР.
Среди избранных новых членов упоминались фамилии И. Тамма, Ю. Харитона и
А. Сахарова.
ОТ XX СЪЕЗДА К ИЮНЬСКОМУ ПЛЕНУМУ
Извещение о созыве очередного XX съезда КПСС появилось в печати еще в июле
1955 года. Съезд должен был утвердить директивы к шестому пятилетнему плану, а
также заслушать отчет ЦК КПСС. Предполагалось, что в Отчете ЦК кратко будет
затронут и вопрос о «культе личности», который все более волновал общественность.
Реабилитации, начавшиеся еще в 1953—1954 годах, продолжались и в 1955 году,
но шли очень медленно. За год возвратились домой не более 10 тысяч человек —
в основном, партийные работники 30-х годов. Еще несколько тысяч человек получили
посмертную реабилитацию. Речь шла, главным образом, о видных членах партийного
руководства — таких, как С. Косиор, В. Чубарь, П. Постышев, А. Косарев, Г. Камин-
ский, В. Антонов-Овсеенко, Р. Эйхе, Я. Рудзутак... При той процедуре, которая сущест-
вовала в Генеральной прокуратуре для пересмотра вынесенных в годы террора приго-
воров, на рассмотрение миллионов заявлений от узников лагерей и родственников
расстрелянных и умерших в лагерях советских граждан потребовались бы десятки
лет. Нетерпимость подобного положения становилась все более очевидное
В 1955 году в Ленинграде, Баку и Тбилиси состоялись судебные процессы по де
150 Рой Медведев. Н. С. Хрущев
лам ближайших сподвижников Берии. В Ленинграде судили бывшего министра МГБ
Абакумова и группу работников МГБ, ответственных за практическое осуществление
«ленинградского дела». В Баку судили группу работников МВД и бывших партийных
работников во главе с недавним «вождем» Азербайджана Багировым. В Тбилиси на
скамье подсудимых сидела группа видных сподвижников Берии во главе с Рухадзе.
Хотя в печати можно было прочесть об этих процессах лишь маленькие заметки, влия-
ние их на общественное мнение оказалось значительным. Дела слушали в открытых
заседаниях, на них смогли побывать, сменяя друг друга, тысячи человек из местного
партийного актива и недавних политзаключенных. При ЦК КПСС были созданы ко-
миссии для рассмотрения некоторых наиболее крупных репрессивных акций сталин-
ского режима. Изучалось дело об убийстве Кирова и самоубийстве Орджоникидзе, по-
казательные процессы 1У36—1938 годов, «дело Тухачевского» и другие. Заканчивала
работу и комиссия во главе с секретарем ЦК П. Поспеловым, которой поручили изу-
чить вопрос о культе личности Сталина и его последствиях. Хотя Поспелов был одним
из наиболее активных пропагандистов культа, возглавляемая им комиссия не могла
не указать на множество злоупотреблений властью и Сталиным, и МВД.
Нельзя было игнорировать и давление со стороны самих заключенных, которое
постепенно усиливалось.
Вскоре после Воркуты в Норильске на шахте «Капитальная» произошло восста-
ние заключенных, часть из которых сумела вооружиться. По распоряжению Круглова
и под руководством генерала Масленникова это восстание жестоко подавили с исполь-
зованием бронетранспортеров. Погибли сотни людей. Еще более крупные волнения
вспыхнули в казахстанских лагерях. Крупное, продолжавшееся больше месяца восста-
ние заключенных началось в Кенгире. Его подавили танками. Становилось очевидным,
что проблему ГУЛАГа надо решать как можно быстрее. За несколько дней до откры-
тия съезда партии Круглова сняли с поста, а министром внутренних дел назначили
Н. Дудорова.
При обсуждении проекта Отчетного доклада ЦК Хрущев предложил включить
в него специальный раздел о культе личности и его последствиях. J3to предложение
Президиум ЦК отверг по настоянию Молотова, Кагановича, Маленкова и Ворошилова.
Хрущев предложил дать слово в прениях двум-трем недавно реабилитированным пар-
тийным работникам. Но и это предложение было отвергнуто. «Ты предлагаешь, что-
бы бывшие каторжники судили нас»,— сказал Л. Каганович.
XX съезд КПСС открылся 14 февраля 1956 года. По сравнению с XIX съездом
состав делегатов значительно обновился, что отражало существенные изменения в пар-
тийном и государственном руководстве на всех уровнях. Никаких особых процедур
в память «великого отца и учителя» не проводили. По предложению открывшего съезд
Н. Хрущева делегаты почтили вставанием память сразу трех деятелей коммунистиче-
ского движения: И. В. Сталина, Клемента Готвальда и Кюити Токуда. Ни в докладе,
ни в первых выступлениях делегатов не содержалось никаких восхвалений в адрес
Сталина.
Руководству партии было что отметить в своем отчете. Промышленность страны
сделала большой шаг вперед, сельскохозяйственное производство увеличилось на 20
процентов, а доходы колхозников — на 100, набирало темп жилищное строительство
и производство товаров народного потребления. Укрепилось международное положе-
ние СССР. В Отчетном докладе подчеркивалось, что последовательное проведение
политики мирного сосуществования создает возможность предотвращения новой ми-
ровой войны. Говоря о международном коммунистическом движении, Хрущев указал
на необходимость многообразных форм перехода от капитализма к социализму и от-
метил, что в некоторых странах рабочий класс мог бы завоевать большинство в пар-
ламенте, облегчив тем самым мирное развитие социалистической революции. Хрущев
заявил, что партия взяла под строгий контроль работу органов внутренних дел и го-
сударственной безопасности. Но он говорил об этом лишь в связи с «разгромом бан-
ды Берии». Докладчик ничего не говорил о Сталине.
Однако мысль серьезно и широко поставить на съезде вопрос о Сталине не остав-
ляла Хрущева. Через несколько дней после начала съезда он вновь собрал руковод-
ство партии и заявил примерно следующее:
«Когда съезд начинает работу, полномочия руководящих органов теряют силу
и все главные, проблемы полномочен решать только сам съезд. Я ничего не сказал
о культе личности Сталина и его последствиях п Отчетном докладе от имени ЦК КПСС.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
151
Но никто не запретит мне выступить на эту тему в качестве простого делегата съезда
на одном из его заседаний». Если члены Президиума ЦК по-прежнему против этого
возражают, то он, Хрущев, обратится непосредственно к делегатам съезда с просьбой
выслушать его выступление.
Это был ультиматум, и противники понимали, что им очень трудно помешать
Хрущеву. После переговоров пришли к соглашению, что доклад о культе личности
будет зачитан от имени ЦК, но только после выборов нового состава Центрального
Комитета на специальном закрытом заседании. Многие члены партийного руководства
опасались, что при ином сценарии их уже не изберут в ЦК КПСС. Хрущев начал
активно готовиться ко второму докладу, который и оказался главным событием XX
съезда, да и всей жизни самого Хрущева.
Судя по опубликованному позднее стенографическому отчету, доклад «О культе
личности и его последствиях» был заслушан на утреннем закрытом заседании 25 фев-
раля, а после перерыва на открытом заседании делегаты утвердили Директивы по ше-
стой пятилетке и узнали результаты выборов в центральные органы партии. Выборы,
судя по стенограмме, происходили на закрытом вечернем заседании съезда 24 февраля.
Для участия в закрытом заседании нужно было получить специальные пропуска.
В Кремль пригласили около ста реабилитированных партийных активистов, список ко-
торых Хрущев просмотрел и утвердил лично. Текст доклада не заслушивался предва-
рительно руководством ЦК, состав которого еще не был объявлен. Каким же образом
появился на свет этот документ, ставший одним из важнейших в истории мирового
коммунистического движения?
Известно, что сам Хрущев не писал текстов своих речей и докладов. Письменная
речь давалась ему с трудом. Иногда он поручал подготовить текст работникам аппара-
та, иногда диктовал текст стенографистке, поручая своим помощникам и референтам
отредактировать его. Но, выходя на трибуну, Хрущев часто отступал от имевшегося
текста и импровизировал. Эти импровизации нередко составляли наиболее интересную
часть его выступлений. Опытный агитатор и пропагандист, Хрущев легко мог высту-
пить с большой речью без всякой предварительной подготовки, что он часто и делал
во время своих поездок за границу. Для доклада на съезде Хрущев располагал мате-
риалами комиссии П. Поспелова, а также других комиссий ЦК КПСС. Он не раз бесе-
довал с реабилитированными членами партии, да и собственная память подсказывала
теперь многое, о чем он раньше боялся думать. Соединением этих разнородных частей
и стал доклад. Позднее его критиковали за недостаточную глубину и широту, отсут-
ствие теоретического анализа, множество умолчаний. Но в условиях, в которых гото-
вился доклад, нельзя было сделать большего. Да никто, кроме Хрущева, и не решился
бы на такой шаг. Он оказался единственным человеком в составе партийного руковод-
ства, способным смело поставить на съезде партии вопрос об осуждении ошибок и
преступлений Сталина.
Хрущеву приходилось скрывать свои действия от многих членов Президиума ЦК,
от работников следственных органов и аппарата ЦК. Он шел на огромный личный риск,
не меньший, чем при аресте Берии. Нужно было действовать быстро и решительно, опи-
раясь на поддержку лишь самых доверенных людей. Даже сам Хрущев и его ближай-
шее окружение не были безгрешны, хотя их ответственность за преступления прежних
лет несопоставима с ответственностью других членов партийного руководства. Не обер-
нется ли разоблачение Сталина против них самих? Когда Ворошилов узнал о намере-
нии Хрущева произнести свой доклад, он воскликнул: «А что с нами будет?1» И все
же риск был хотя и велик, но оправдан. В долгосрочной перспективе позитивные ре-
зультаты разоблачения Сталина оказались намного выше временных издержек. Хру-
щев предпочел пойти на риск, и мы можем быть только благодарны ему за это.
Потрясенные делегаты и немногие гости молча слушали этот доклад, лишь из-
редка прерывая Хрущева возгласами изумления и возмущения. Несколько человек по-
чувствовали себя плохо, и их вынесли из зала. Хрущев говорил о массовых незакон-
ных репрессиях, санкционированных Сталиным, о жестоких пытках, которым под-
вергались заключенные, не исключая и недавних членов Политбюро, об их предсмерт-
ных письмах и заявлениях. Он говорил о конфликте между Лениным и Сталиным в
последние месяцы жизни Ленина и о предложении последнего сместить Сталина с по-
ста Генсека. Хрущев говорил о многих сомнительных обстоятельствах убийства Киро-
ва и недвусмысленно намекал на возможную причастность Сталина к этому убийству.
152
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Хрущев говорил о грубых просчетах Сталина в предвоенный период, о его растерян-
ности в первые дни войны и фактическом дезертирстве со своих постов именно в эти
первые дни. На Сталина докладчик возлагал ответственность за поражения Красной
Армии в 1941-1942 годах и оккупацию громадных территорий Советского Союза. По
свидетельству Хрущева, Сталин уничтожил перед войной более двух третей состава
ЦК и более половины делегатов XVII съезда. В последние годы жизни Сталин гото-
вился к новым репрессиям и отстранил от участия в руководстве партией Молотова,
Микояна, Ворошилова и Кагановича. На Сталина докладчик возлагал ответственность
за глубокий кризис советского сельского хозяйства, за грубые ошибки в советской
внешней политике. Хрущев рассказал о том, что Сталин поощрял создание культа его
личности, фальсифицировал историю партии и вписывал в свою биографию целые стра-
ницы, содержащие неумеренные восхваления самого же Сталина.
Прений по докладу не было. В постановлении, опубликованном лишь несколько
месяцев спустя, съезд одобрял доклад Н. С. Хрущева и поручал ЦК КПСС «последо-
вательно осуществлять мероприятия, обеспечивающие полное преодоление чуждого
марксизму-ленинизму культа личности, ликвидацию его последствий во всех областях
партийной, государственной и идеологической работы».
Вечером 25 февраля, когда был готов отредактированный текст доклада Хрущева,
в Кремль пригласили делегации коммунистических партий, присутствовавших на съез-
де. Делегациям дали возможность ознакомиться с докладом Хрущева, предупредив о
его «закрытом» характере. Все экземпляры доклада возвращались в ЦК КПСС. Но
доклад Хрущева не удалось сохранить в тайне, да и сам докладчик, вероятно, не стре-
мился к этому. Не только сам факт проведения закрытого заседания съезда, но и глав-
ные тезисы «секретного» доклада уже на следующий день комментировались в неком-
мунистической прессе. Опровержениям Хрущева никто не верил, тем более что через
несколько недель Госдепартамент США распространил полный текст доклада Хрущева
в переводе на английский язык.
Мы не будем писать здесь об огромном влиянии доклада Хрущева на мировое
общественное мнение и на коммунистическое движение в особенности. Отметим лишь,
что упреки в том, что Хрущев произнес свой доклад на съезде КПСС, а не на между-
народном совещании коммунистических партий, нельзя признать справедливыми. Лю-
бое международное совещание компартий при участии в нем таких деятелей, как Мао
Цзэдун, Матиас Ракоши, Энвер Ходжа, Вылко Червенков, Болеслав Берут, Морис То-
рез, решительно высказалось бы против разоблачений Сталина.
В зарубежной печати поднимался вопрос о мотивах, которыми руководство-
вался Хрущев, готовя доклад. Это сложный вопрос. Решение Хрущева определялось
многими причинами, и, возможно, не во всех он сам отдавал себе ясный отчет.
Высказывалось мнение, что осуждение Сталина на XX съезде предпринято, глав-
ным образом, для того, чтобы рационализировать систему бюрократического управле-
ния и даже укрепить власть номенклатуры. Поэтому, мол, Хрущев осудил не все не-
законные репрессии Сталина, а именно репрессии против партийных кадров.
Не был даже поставлен вопрос о реабилитации участников оппозиций. Иными слова-
ми, Хрущев хотел избавить высшие слои бюрократии от страха репрессий, укрепив
их положение в партии. Не секрет, что в 40-е многие боялись выдвижения на выс-
шие государственные и партийные посты.
Конечно, мы знаем, что от террора в годы Сталина не был застрахован никто,
и как раз верхи партийно-государственного аппарата подвергались особенно жесто-
ким чисткам. Как маршалы Наполеона устали в конце концов от войн и опасностей
и хотели спокойной жизни в своих дворцах, так и министры, маршалы и секретари
обкомов, даже всецело обязанные Сталину своим возвышением, устали от болезнен-
ной подозрительности «вождя», от страха репрессий, от ночных бдений в своих каби-
нетах. Многие из этих «солдат Сталина» устали и от необходимости прибегать к по-
стоянному насилию в своих областях и ведомствах, чтобы выполнить непомерные
планы заготовок или указания об очередной идеологической кампании. Эти настрое-
ния, несомненно, помогли Хрущеву. Но надо иметь в виду, что высшая бюрократия,
заинтересованная в ликвидации крайностей сталинского режима, не могла желать во
всем этом чрезмерной гласности, которая могла подорвать и ее авторитет. Среди вер-
хов этой бюрократии было очень мало людей, не замешанных прямо или косвенно
во многих беззакония-: сталинских лет, и потому доклад Хрущева казался многим из
них слишком рискованным и опасным.
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
153
Еще чаще высказывалось мнение, что выступление Хрущева на съезде было ре-
шающим эпизодом в борьбе за власть в партии. Взяв на себя инициативу, Хрущев
наносил удар по таким ближайшим соратникам Сталина, как Молотов, Каганович, Ма-
ленков, Ворошилов, Микоян, присутствие которых в Президиуме ЦК мешало ему.
Своим докладом Хрущев выбивал почву из-под ног вчерашних «вождей», подготавли-
вая удаление этих людей от власти. Несомненно, что и в этом мнении есть доля
истины.
Многое в поведении Хрущева связано и с его личными качествами. Солженицын
был прав, когда писал, что «чудо» ликвидации лагерей и освобождения миллионов
заключенных было также результатом «душевного движения» Хрущева, сохранивше-
го способность к добрым делам и раскаянию. Хрущева действительно волновало тя-
желое положение рабочих и особенно крестьян. Его волновало и тяжелое положение
миллионов заключенных, безо всякой вины брошенных на многие годы в лагеря
и тюрьмы.
Мы склонны думать также, что многие поступки Хрущева в 1955-1956 годах
определялись и теми качествами кадрового партийного работника, которые характер-
ны для руководителей среднего и высшего звена партии в 20-е годы и которые Хру-
щев сумел, по крайней мере, частично пронести через всю жизнь. Упрощая во мно-
гом действительность, можно сказать, что первое поколение профессиональных рево-
люционеров-большевиков, возглавивших революцию, все же не было достаточно спло-
ченным. Среди этих людей не остыли еще страсти эмигрантских склок, теоретических
разногласий и борьбы личных амбиций, которые сказались и на остроте фракционной
борьбы как до, так и после революции. Ленин был общепризнанным вождем и авто-
ритетом, но после его смерти борьба в высших слоях партии была почти неизбежной
не только из-за различий во взглядах, но и из-за стремления к власти носителей этих
взглядов.
Второй эшелон или новое поколение партийных руководителей, выдвинувшихся
в годы революции, гражданской войны, разрухи и в трудные годы нэпа, -оказался бо-
лее сплоченным, хотя и менее образованным. Работая на местах в условиях разно-
шерстного и по большей части еще враждебного окружения, эти люди относились
друг к другу обычно с полным доверием, говорили друг другу «ты». Их объединяла
особая дружба партийных функционеров 20-х годов. К этому слою революционеров
относились такие люди, как Киров, Орджоникидзе, Косиор, Чубарь и другие, которым
к началу революции было около 30 лет. К этому же слою относились и такие более
молодые работники, как Хрущев, которым в 1917 году исполнилось 23—25 лет. Внеш-
няя простота и даже грубость Сталина больше импонировали этим слоям партии, чем
утонченная ученость и высокомерие Троцкого или догматизм и интеллигентская нере-
шительность Каменева и Зиновьева. Второе поколение руководителей революции со-
стояло, в основном, не из теоретиков, а из людей действия, хотя не все, что они де-
лали, заслуживает одобрения. Имелись среди этого поколения и начинающие теоре-
тики, новая партийная интеллигенция, не успевшая, однако, развернуть свои возмож-
ности. У этих людей было немало недостатков, но их отличала простота отношений,
готовность к жертвам и риску, дисциплина, твердость и преданность идеалам рево-
люции. После XVII съезда партии люди этого типа составляли большинство ЦК ВКП(б),
основной состав руководства обкомов и горкомов партии и комсомола. И именно эти
люди, сохранявшие еще лояльность к Сталину, были почти полностью уничтожены
в 1937-1938 годах. Хрущев уцелел, приняв многие из правил поведения, навязанных
Сталиным. Но он все же не стал «настоящим» сталинистом. В глубине души он всегда
сомневался в виновности своих друзей и руководителей, он не смирился с их гибелью,
пусть и открывшей ему возможности более быстрого продвижения.
Оказавшись во главе партии, Хрущев был озабочен не только хозяйственными
делами, но и восстановлением доброго имени своих давних соратников. Он почти сра-
зу вернул из ссылки семью своего друга по Московскому горкому С. Корытного, а
также членов семьи С. Косиора, А. Косарева и других. Многое из того, что эти люди
рассказывали, было для Хрущева откровением. Гнев, горечь и возмущение стали так-
же важными побудительными причинами доклада на XX съезде, который является
личной заслугой Никиты Сергеевича, главным подвигом его жизни. Хрущев вошел
и останется в истории в первую очередь благодаря XX съезду, и этому не помешает
то замалчивание его деятельности и заслуг, которое продолжалось в СССР более
20 лет.
154
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Слухи о том, что на съезде партии Хрущев сделал доклад о преступлениях и
ошибках Сталина, быстро распространились по стране. Они вызвали возбуждение
в Грузии. Не без влияния определенных кругов школьники старших классов, препо-
даватели, часть студентов решили торжественно отметить третью годовщину со дня
смерти Сталина. У памятника Сталину собрался огромный митинг, по городу начались
массовые демонстрации, большие толпы молодых грузин собрались на центральной
площади. Попытки комсомольских и партийных руководителей республики успокоить
демонстрантов не увенчались успехом, и демонстрации стали перерастать в беспоряд-
ки. Были предприняты попытки захватить здания Центрального телеграфа и ЦК КП
Грузии. По просьбе растерявшегося секретаря ЦК Грузии В. Мжаванадзе и с одобре-
ния Москвы в город вошли войска, которые разогнали демонстрацию силой оружия.
Число убитых и раненых во время этих трагических событий исчислялось сотнями,
но точное число жертв установить невозможно, так как раненых в большинстве слу-
чаев укрывали друзья и родственники. Намеченный на 1957 год визит Хрущева в Гру-
зию не состоялся.
Можно предположить, что именно этот трагический эпизод привел к решению
частично рассекретить доклад Хрущева. Текст, отпечатанный в специальной типогра-
фии, был разослан всем райкомам и горкомам партии. С середины марта по всей
стране проходили десятки тысяч собраний, на которые приглашались не только члены
партии, но и беспартийные. На этих собраниях работники горкомов и райкомов зачи-
тывали доклад Хрущева. Прений не проводилось, и собрание закрывалось сразу после
прочтения небольшой книжки в красном переплете. Для большинства людей услышан-
ное стало откровением. Впечатление усиливалось и тем фактом, что секретный мате-
риал зачитывают перед всеми трудящимися. Партия как бы обращалась к трудящим-
ся и с самокритикой и с просьбой помочь ей в искоренении последствий культа
личности.
Было бы странным говорить сегодня, что разоблачение чудовищных преступле-
ний сталинской эпохи укрепило авторитет КПСС и способствовало .развитию мирового
коммунистического движения. На Западе многие коммунисты выходили из рядов сво-
их партий. Они спрашивали «Как это могло произойти?», но не получали вразумитель-
ного ответа. Противники коммунистического движения и ранее писали о терроре Ста-
лина и уничтожении им политических оппонентов, о сотнях концлагерей на севере
и востоке СССР. Но коммунисты в своей печати обычно отвергали все эти материалы
как клевету. И вот теперь из Москвы приходит подтверждение самых чудовищных
преступлений. Это явилось тяжким испытанием для всех сторонников социализма и
друзей СССР, вызвало серьезный кризис в мировом коммунистическом движении.
То был неизбежный кризис. Невозможно вечно скрывать от народа и мира тяже-
лое сталинское прошлое. Рано или поздно оно все равно открылось бы в той или иной
форме. Но тогда это повлекло бы еще более тяжелые последствия для коммунистиче-
ского движения. Можно сожалеть лишь о том, что политическое развитие в нашей
стране и в партии после XX съезда происходило сложными путями, внедрение в
жизнь новых, подлинно демократических форм и методов задерживалось, это явно
не способствовало ни быстрому оздоровлению общественной жизни в СССР, ни ско-
рейшему преодолению кризиса мирового коммунистического движения.
Непоследовательность в политике КПСС связана в первую очередь с обостре-
нием внутренней борьбы среди партийного руководства. После XX съезда состав ЦК
значительно изменился, и из 125 членов ЦК, избранных на XIX съезде, в новый состав
вошли только 79 человек. При этом состав был несколько расширен, и его новое
пополнение в количестве 54 человек заметно укрепило политическую базу и влияние
Н. С. Хрущева. Его сторонники составляли явное большинство. В меньшей мере изме-
нился состав Президиума ЦК. Здесь появились только два новых члена: А. Кириченко
и М. Суслов. Был, правда, значительно пополнен состав кандидатов в члены
ЦК КПСС и его Президиума. В числе кандидатов в члены Президиума появились
Л. Брежнев, Г. Жуков, Н. Мухитдинов, Е. Фурцева, Н. Шверник и Д. Шепилов. Они
активно поддерживали тогда политическую линию Хрущева.
Далеко не на всех партийных собраниях и партийных активах, происходивших
в марте 1956 года, удалось избежать обсуждения доклада Хрущева и попыток углу-
бить критику преступлений и ошибок прошлого. Типичным в этом отношении было
партийное собрание Союза советских писателей с повесткой дня «Об итогах XX съез-
да партии». Многие его участники говорили о тяжелом положении литературы в годы
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
155
культа, о незаконных репрессиях среди писателей, требовали наказать доносчиков и
клеветников и расширить социалистическую демократию.
Выступая на некоторых партийных активах после XX съезда, Хрущев не сты-
дился говорить, что он знал многое о беззаконии, творившемся при Сталине, но боялся
поднять голос протеста. Однажды Хрущев получил из зала записку: «Как вы, члены
Политбюро, могли допустить, чтобы в стране совершались столь тяжкие преступле-
ния?» Хрущев громко прочитал записку и спросил: «Кто ее написал — встаньте!» Никто
в зале не поднялся. «Тот, кто написал эту записку,— сказал Хрущев,— боится. Ну вст
и мы все боялись выступить против Сталина». Это был, конечно, неполный и все же
честный ответ. Но многие члены Президиума ЦК не только боялись своего лидера,
но и активно поддерживали его еще с середины 20-х годов. Нажим внутри руковод-
ства на Хрущева возрастал. Уже в апреле и мае 1956 года некоторые из попыток
углубить критику культа Сталина решительно пресекаются. Один из старых больше-
виков, выступивший на партийной конференции Ленинградского университета с боль-
шой речью о преступлениях Сталина, через несколько дней был исключен из партии.
Преподавателя марксизма, попытавшегося в лекции затронуть вопрос о причинах, по-
родивших культ личности, вызвали в горком партии и строго наказали. В «Правде»
перепечатали статью из китайской газеты «Женьминь жибао», в которой утвержда-
лось, что заслуг у Сталина гораздо больше, чем «ошибок», и что многие из этих «оши-
бок» могут быть даже полезными, так как они «обогащают» исторический опыт дикта-
туры пролетариата. Автором этой статьи, как говорили в партийных кругах, был сам
Мао Цзэдун. 30 июня 1956 года ЦК КПСС принял постановление «О преодолении куль-
та личности и его последствий», опубликованное во всех газетах. Этот документ и по
содержанию и по формулировкам стал шагом назад в сравнении с докладом Хрущева
на XX съезде. Да и сам Хрущев в ряде своих публичных речей говорил теперь, что
Сталин — это «великий революционер» и «великий марксист-ленинец» и партия не по-
зволит «отдать имя Сталина врагам коммунизма».
Но повернуть вспять движение, начатое XX съездом, не удалось. Весной и летом
1956 года в стране происходили события, гораздо более важные во всех отношениях,
чем те или иные статьи или заявления, хотя об этих событиях ничего нельзя было про-
честь в газетах или журналах. Главным политическим и социальным процессом того
периода стало массовое освобождение почти всех политических заключенных из ла-
герей и из мест «вечной ссылки». Одновременно происходил столь же массовый и
быстрый пересмотр дел и реабилитация большинства погибших в 1937—1955 годах
узников лагерей и тюрем. Рушились стены ГУЛАГа на Колыме, Воркуте, в Карелии,
Сибири, Казахстане, на Урале, в Мордовии.
Прежний порядок реабилитации отменили. По предложению Хрущева было созда-
но более 90 специальных комиссий, которые имели право рассматривать дела заклю-
ченных непосредственно на местах. В каждую из таких комиссий входил работник
прокуратуры, представитель аппарата ЦК КПСС и уже реабилитированный член пар-
тии. Комиссии временно наделялись правами Президиума Верховного Совета и могли
производить реабилитацию, помилование, снижение сроков заключения. Их решения
не нуждались в утверждении и вступали в силу немедленно. Еще до начала работы
комиссий телеграфным распоряжением из Москвы были реабилитированы и освобож-
дены люди, которые находились в заключении по обвинению в критических отзывах
о Сталине, распространении анекдотов о нем и аналогичных делах.
Дела разбирались быстро; чаще всего было достаточно краткой беседы с самим
заключенным и непродолжительного знакомства с его делом. Уже к концу лета 1956
года из ссылки и лагерей освободились несколько миллионов человек. В первую оче-
редь выходили на свободу бывшие члены партии и члены семей погибших коммуни-
стов. Были немедленно освобождены узники лагерей, у которых кончились сроки за-
ключения, но которых незаконно продолжали держать под стражей. В более слож-
ных случаях этих людей освобождали без реабилитации, как «отбывших срок заклю-
чения», предлагая добиваться реабилитации позднее в индивидуальном порядке. Осво-
бождались и беспартийные, незаконно осужденные за «антисоветскую деятельность».
Получили свободу и немногие оставшиеся в живых члены партий меньшевиков, анар-
хистов, социалистов-революционеров, которые находились в тюрьмах, лагерях и ссыл-
ке часто по 25—30 лет. В эти же месяцы реабилитировались и освобождались все по-
бывавшие в немецком плену и «перемещенные» лица, не запятнавшие себя активным
сотрудничеством с врагом.
156
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
Возвращение к своим семьям и в родные места миллионов узников лагерей и
реабилитация миллионов погибших жертв сталинского террора были с точки зрения
внутренней жизни СССР не менее важными событиями, чем XX съезд партии. Хру-
щев обязал все органы власти проявлять максимальное внимание к реабилитирован-
ным. При необходимости им в первую очередь предоставлялись жилплощадь, работа,
оформлялась пенсия. Известен случай, когда три чужие поначалу друг другу женщи-
ны провели 17 лет заключения в одном лагере, спали на одних нарах, работали рядом.
Выйдя на свободу, они хотели получить в Москве квартиру из трех изолированных
комнат, чтобы не расставаться. Но только одна из них, арестованная в Москве, имела
право на столичную прописку. Бывшие узницы обратились к Хрущеву, и тот лично
распорядился удовлетворить их просьбу.
Справедливости ради надо отметить, что работа по реабилитации не была сво-
бодна от несправедливости и недостатков. Реабилитация расстрелянных и умерших
заключенных проводилась, как правило, только по заявлению родственников или дру-
зей. Если по делу не было заявления, то его и не разбирали. Когда такая реабилита-
ция все же производилась (например, по групповым делам), то никто не разыскивал
родственников или детей умершего, чтобы сообщить им о реабилитации и выдать не-
большую компенсацию. Не проводилась формальная реабилитация участников оппо-
зиционных течений 20-х годов и членов других партий, хотя они и освобождались из
заключения. Не был проведен пересмотр фальсифицированных процессов 30-х годов.
Жена Н. Крестинского в течение 7 лет после XX съезда добивалась реабилитации
своего мужа, проходившего по процессу вместе с Бухариным. Когда ей наконец сооб-
щили, что ее муж реабилитирован и восстановлен в партии, она умерла от инфаркта,
упав на пол рядом с телефонным аппаратом.
Большинство дел рядовых заключенных после пересмотра сжигалось непосред-
ственно в местах заключения. Вместо бесчисленных протоколов допросов и доносов
оставалась лишь короткая справка о реабилитации. Никто не привлекал к ответствен-
ности следователей НКВД, проводивших «дознание» с применением пыток, начальни-
ков лагерей и тюрем, надзирателей, известных своим жестоким обращением с заклю-
ченными. Не обнародовались имена доносчиков и клеветников. Лишь отдельные работ-
ники НКВД-МГБ получили партийные взыскания «за превышение власти», «за приме-
нение недозволенных методов следствия», «за необоснованные обвинения».
Когда началось возвращение домой бывших заключенных, многих доносчиков и
следователей охватила паника. Известны случаи помешательства и даже самоубийства.
Бывший следователь НКВД, ставший полковником, столкнувшись на улице с бывшим
подследственным, упал перед ним на колени и умолял о прощении. Другой следова-
тель, узнав в соседе по больничной палате свою жертву, умер от сердечного приступа.
Но были и другие примеры. Когда реабилитированный директор школы после много-
летнего заключения пришел в Министерство просвещения Северной Осетии и узнал
в министре просвещения своего бывшего следователя, то инфаркт случился не у пала-
ча, а у его жертвы. В Киеве реабилитированный офицер, встретив садиста следователя,
застрелил его из револьвера. Но такие случаи были крайне редки, и беспокойство сре-
ди бывших работш ков НКВД быстро улеглось. К примеру, Андрей Свердлов, сын
Я. М. Свердлова, долгое время бывший следователем НКВД н лично пытавший заклю-
ченных, в том числе детей видных партийных работников, с которыми он ранее учился
в особой «кремлевской» школе, в 1956 году безмятежно занимал ответственный пост
в Институте марксизма-ленинизма, хотя в ЦК КПСС поступило множество сигналов
о его «подвигах» в застенках. Все заявления против него остались без последствий.
Большинство заключенных давно уже покоились в братских могилах с деревянной
биркой на ноге.
Впрочем, большинство из тех, кто вернулся, испытывали в первые годы не столь-
ко гнев или жажду мести, сколько страх перед возможным новым арестом. Они
боялись рассказывать друзьям и близким о перенесенных страданиях. Многим каза-
лось, что за ними следят, что их телефоны прослушиваются, что их окружают донос-
чики. От этой мании преследования быстрее избавлялись те, кто был впервые аресто-
ван после войны и провел в лагерях «всего» 5—8 лет и не пережил самых страшных
для ГУЛАГа 30-х — 40-х годов. Эти люди быстрее включались в прежнюю профессио-
нальную деятельность. Но большинство тех, кто провел в заключении 17—20 лет, ока-
зались психологически сломленными, их здоровье было подорвано. Они не стремились
к политической активности. Бывший первый секретарь одного из обкомов в Казахста-
Рой Медведев. Н. С. Хрущев
157
не Н. Кузнецов пошел на работу простым лесником. Он не хотел видеть людей. После
XX съезда почти никто не пытался писать мемуары или воспоминания о лагерях.
Лишь несколько человек начали это делать, но в глубокой тайне. Время мемуаров при-
шло позднее, для некоторых — лишь теперь. Одна возможность свободно ходить по
улицам города, бывать на юге, есть досыта, в том числе мясо, фрукты, конфеты, мо-
роженое, ходить в кино и театр, мыться в ванной — все это казалось многим из не-
давних заключенных огромным счастьем. К тому же и власти отнюдь не стремились
привлекать бывших заключенных к активной работе. Можно пересчитать по пальцам
тех лагерников, которые вернулись на работу в партийный и государственный аппарат.
И лишь единицы пытались бороться за восстановление исторической правды и нака-
зание активных участников репрессий. Это пытался делать философ П. Шабалкин, но
его никто не хотел слушать. Вернувшийся из заключения генерал А. Тодорский много
энергии отдавал борьбе против фальсификации истории гражданской войны и восста-
новлению доброго имени видных военачальников, далеко не все из которых были
реабилитированы. Эти усилия обычно наталкивались на сопротивление партийного ап-
парата. Ссылались неофициально на слова Хрущева о гом, что партия не может устраи-
вать «Варфоломеевских ночей». Когда к Хрущеву обратились за разъяснениями, он
откровенно сказал, что если привлекать к ответственности всех, кто прямо или кос-
венно участвовал в преступлениях Сталина, то придется отправить в заключение боль-
ше людей, чем освободилось при реабилитациях. Анонимный автор написал по этому
поводу:
Без траурных флагов на башнях казенных,
Без поминальных свечей и речей
Россия простила невинно казненных.
Казненных простила и их палачей.
Если в первые недели после XX съезда в ряде городов были снесены памятники
Сталину, то к концу года подобные акции были запрещены. Хрущев еще раз заявил,
что советский народ будет помнить Сталина и воздавать ему должное ц что термин
«сталинизм» придумали враги социализма. Тело Сталина продолжало покоиться в Мав-
золее рядом с телом Ленина.
Деятельность комиссий при ЦК КПСС продолжалась и после массовых реабили-
таций. Проводилось расследование обвинений, предъявленных группе Тухачевского,
обвинений, предъявленных в годы войны целым народностям СССР. Эта работа шла
медленно.
Продолжение следует
Мурад Коркмасов
К НАШЕЙ ВКЛЕЙКЕ
« Кавказские пленники»
в Махачкале
Не стал ли ты поэтом, взглянув на Кавказ;
ибо, мне кажется, неучтиво не сделаться им, бу-
дучи так близко к небу.
Из письма А. Бестужева-Марланского
к старшему брату Михаилу
Художники, о работах которых мы расскажем сегодня, главным образом, рус-
ские. Однако они же и кавказцы, так как большую часть творчества посвятили этому
краю и многие их произведения хранятся в Махачкале, в Дагестанском музее изо-
бразительных искусств.
Что тянуло художников на Кавказ в прошлом веке? В одном из писем худож-
ник Т. Горшельт писал домой, делясь впечатлениями: «...отважность бойцов, их ди-
кий неукротимый вид, их селения и скалы, их стремительные реки, их сказания и
история — вот где поэзия, и если иное вблизи и теряет немного, то все-таки Кав-
каз волшебная страна!»
В XIX веке на Кавказе русские воевали с горцами. Покорение и присоединение
Кавказа к России, несмотря на жестокость и колониальный характер, считалось про-
грессивным. Кавказ постепенно входил в сферу европейского рынка. Энгельс заме-
чал, что для развития культуры кавказских народов установление прочных связей с
русской культурой имело большое значение. В свою очередь Кавказ, «суровый край
свободы», вызывал огромный интерес русских и других европейцев, постоянно при-
влекал художественные силы. Кавказские события давали писателям, живописцам
новые темы, сюжеты, типы, оригинальные композиции.
Конечно, нельзя забывать, что Кавказ оставался и местом ссылки передовых
людей того времени. «...Определить на службу в один из действующих против не-
приятеля полков... с тем, однако же, что, в случае оказания им отличия против
неприятеля, не был он представлен к повышению. Иметь за ним тайный бдительный
надзор...» С такой или примерно такой директивой ссылались на Кавказ многие де-
кабристы, а также М. Лермонтов, А. Полежаев. Кавказ принес одним из них поэти-
ческую славу, другим славу военную и — вечный покой, но имена большинства этих
людей оказались неразрывно связанными с далекой страной.
Особое место в этой плеяде заняли художники. Поскольку фотографическое
дело в то время находилось в зачаточном состоянии, то официальные власти прико-
мандировывали к действующим армиям специальных художников в качестве своего
рода летописцев. Конечно, перед ними не ставили задачу изображать все события
подряд, но все же наиболее значительные сражения, схватки они запечатлевали в
жанре батальной живописи. По индивидуальным и групповым портретам, принадле-
жащим кисти этих живописцев, мы знакомимся с людьми того времени. Акварели,
зарисовки дают представление о природе Кавказа, о постройках, утвари, экипировке
и т. д. Несмотря на то, что цензура ограничивала художников, многие из них сумели
поведать о войне как народном бедствии. Их живопись и графика правдиво повест-
вуют о борьбе горцев за независимость, о храбрости русских солдат.
Не мог пропустить мимо своего «летающего» карандаша кавказскую тему ба-
талист А. Орловский (1777—1832). «Бери свой быстрый карандаш, рисуй, Орловский,
ночь и сечу»,— обращался А. С. Пушкин к знаменитому рисовальщику. Главный пер-
сонаж его рисунков — отважный горец, полный достоинства и благородства, этакий
«романтический герой». Впрочем, чрезмерное насыщение рисунков Орловского ро-
мантическими деталями делает их и слишком декоративными, неправдоподобными.
Одним из первых обратился к кавказской теме Г. Гагарин (1810—1893), при-
бывший на Кавказ вскоре после приезда сюда его друга М. Лермонтова. Гагарин —
соавтор поэта по акварельным композициям «Эпизод из сражения при Валерике» и
«Эпизод Кавказской войны». Находясь на военной службе, Гагарин все свободное
Мурад Коркмасов. «Кавказские пленники» в Махачкале
150
время отдавал рисованию, кавказский период стал наиболее значительным в его
творчестве. Многие из зарисовок легли затем в основу живописных полотен:
«Сражение при Ахатли», «Переправа», «Свидание генерала Клюки фон Клю-
генау с Шамилем».., Гагарину единственному удалось зарисовать с натуры Хаджи-
Мурата, знаменитого наиба Шамиля, убитого в 1852 году. Другой художник, Корро-
дини, тоже рисовал голову наиба, но уже снятую с плеч. В 1857 году в Париже
был издан роскошный альбом автолитографий Гагарина «Живописный Кавказ», со-
держащий целый ряд горских типажей. Этот колоссальный труд мастера наряду с ху-
дожественной ценностью представляет большой этнографический интерес.
Тесно связал свою жизнь и творчество с Россией, Кавказом уже упомянутый
нами немецкий художник Т. Горшельт (1829—1871). Поступив в 1858 году на времен-
ную военную службу в русскую армию на Кавказе, он постоянно находился на пере-
довой линии и успевал рисовать, вести дневник, переписку. Являясь офицером цар-
ской армии и выполняя официальную миссию — прославление подвигов русского
оружия, он дает, однако, объективную, справедливую оценку событиям, которые
разворачивались вокруг него. Уже в 1859 году в Петербурге рисунки художника
издаются отдельным альбомом, а сам он становится членом Петербургской акаде-
мии художеств. Имя Горшельта стало широко известным благодаря картине «Пле-
нение Шамиля». Драматический талант художника развернулся и в другой большой
картине — «Штурм Гуниба». Эта работа была удостоена большой золотой медали на
Всемирной выставке в Париже в 1867 году. Через год на международной выставке
в Мюнхене Горшельт представляет две другие свои работы: «Казаки, возвращаю-
щиеся с пленными после набега» и «Русская артиллерия на Чечне». И вновь боль-
шая золотая медаль. Мюнхенская академия художеств избирает художника своим
почетным членом.
Частым гостем в мастерской Горшельта в Мюнхене был знаменитый русский
живописец В. Верещагин (1842—1904), который тоже побывал на Кавказе, много ри-
совал здесь, а затем опубликовал свои путевые заметки и рисунки в журнале «Все-
мирный путешественник».
Неповторимость кавказской природы, оригинальная красота и строгость архи-
тектуры запечатлены во многих произведениях Н. Чернецова (1805—1879), И. Алек-
сандровского (1817—?), К. Филиппова (1830—1878), В. Тимма (1820—1895). Небольшие
изящные пейзажи штабс-капитана И. Занковского (1832—1919), Ф. Байкова (1829—
1879) полны лирики и романтики.
Однако не только природа и романтические события привлекали внимание
художников. Неприкрашенная действительность также попадала на их листы и по-
лотна. Кровавая драма запечатлена на огромном холсте Ф. Рубо (1856—1929)
«Штурм аула Ахульго». Эта картина послужила будущему создателю севастопольской
и бородинской панорам основой произведения того же жанра, что и в Севастополе,
но на кавказскую тему. «Штурм аула Ахульго» (1890), собственно, была первой в
России панорамой. Рубо писал ее не по заказу, как две другие, а по своей ини-
циативе, затратив на ее создание личные средства и колоссальный труд. Это ли не
подвиг художника! Огромные размеры холста (около 100 метров в окружности и
16 метров в высоту), умело подобранный предметный план, своеобразное освеще-
ние помогали внушить зрителю иллюзию участия в событии. Панорама экспониро-
валась в Мюнхене, Париже, Нижнем Новгороде, Севастополе, Петербурге и была
высоко оценена. Однако знаменитому творению Рубо в дальнейшем выпала
печальная участь. После многочисленных перевозок и неправильного хранения холст
пришел в негодность. В настоящее время три сохранившихся фрагмента находятся
на реставрации, и в будущем они займут почетное место в экспозиции Дагестан-
ского музея. Более сложен вопрос о восстановлении всей панорамы Рубо. Для этого
надо очень много сил, хлопот и финансовых затрат. Но память о прошлом требует
этого.
Многие из работ, о которых мы говорим, хранились вначале в созданном в
80-х годах XIX века в Тифлисе Военно-историческом музее («Храме Славы»). Там
помимо оружия, знамен, орденов и т. п. демонстрировались батальные живописные
произведения известных мастеров, в частности Рубо, который исполнил для музея
17 картин на тему покорения Кавказа. После Октябрьской революции музей пере-
стал существовать, многие картины были розданы кавказским музеям. Часть из про-
Е. ЛАНСЕРЕ.
Аул Урада.
ДАГЕСТАНСКИЙ МУЗЕЙ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ
Г. ГАГАРИН.
Казачка из станицы Червленная.
И. ЗАНКОВСКИЙ.
Дорога на Верхний Гуниб.
. АЙВАЗОВСКИЙ. Дорога от Млета до Гидаура.
ОРЛОВСКИЙ. Кавказский воин.
ДАГЕСТАНСКИЙ МУЗЕЙ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ
Ф. РУБО.
Штурм Гимры.
Н. СВЕРЧКОВ.
Шамиль.
160 Мурад Коркмасов. «Кавказские пленники» в Махачкале
изведений Рубо («Штурм Салты», «Дарго», «Вступление Петра Первого в Тарки»,
«Штурм Гимры») поступила в Дагестан.
Другим источником пополнения коллекции Дагестанского музея стало собра-
ние князей Барятинских в их родовом имении Марьино под Москвой А. И. Баря-
тинский (1815—1879) в пятидесятые — шестидесятые годы командовал русскими вой-
сками на Кавказе. Национализированные сокровища в начале 20-х годов были пе-
реданы в различные музеи. В Дагестан прибыло множество картин русских худож-
ников, посвященных Кавказу, среди которых был пейзаж И. Айвазовского «Дорога
от Млета до Гудаура» (Военно-Грузинская дорога), нвписанный им по заказу князя-
главнокомандующего. Эта картина — одна из многих, написанных Айвазовским в 1868
году, во время кавказского путешествия.
«Портрет имама Шамиля» работы Н. Сверчкова также поступил в Дагестан
из Марьино. Здесь легендарный горец предстает перед нами как суровый полко-
водец. А вообще история Шамиля, возглавлявшего в течение 25 лет борьбу горцев
Северного Кавказа за независимость, волновала не только русских художников, свя-
занных с Кавказом, но и иностранных мастеров, которые находились далеко от
этих мест и создавали портреты имама, руководствуясь лишь заочным представле-
нием о нем. В России большими тиражами печатались портреты Шамиля. В Англии,
Франции, Германии, Дании выходили книги о Шамиле с его изображениями. В па-
рижском театре «Сен-Мартин» в 1854 году состоялась постановка пьесы «Шамиль»,
и это все тогда, когда Шамиль еще продолжал борьбу в горах.
Не забывали художники и Хаджи-Мурата. В 1916 году в Петрограде вышла в
свет повесть Л. Толстого «Хаджи-Мурат» с иллюстрациями Е. Лансере. А. Бенуа
писал, что рисунки Лансере сохраняют рядом с толстовской колоссальностью и свою
значительность, свою прелесть, складываются в самостоятельную песнь.
Иллюстрациям предшествовала длительная поездка Лансере на Кавказ по сле-
дам толстовских героев. Он сделал многочисленные акварели, зарисовки. На них
запечатлены горные пейзажи, аулы, интерьеры горских домов, утварь, оружие, эле-
менты подпорных столбов, портреты горцев, горянок. Этот живописный калейдоскоп
является ценнейшим материалом в изучении прошлого древнего края, архитектуры,
этнографии народов Кавказа.
В Дагестанском музее изобразительных искусств хранится довольно большая
коллекция работ Лансере кавказского цикла. Художник, прочно связавший свое
творчество с Кавказом, стал на рубеже веков последним из армии тех живопис-
цев, которых Кавказ в прошлом пленил своей боевой историей, древними преда-
ниями, дикой природой. «Кавказскими пленниками» они оставались до конца сво-
ей жизни.
9 ДН № 7 ЭО
ю
Георгий Гачев В₽ЕМЯ и ЛЮДИ
Воспамятование об отцах
ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ
Часть первая. ГОЛОСА
16.02.83. Когда зашло мне за полета, оборотился я вспять и стал просматривать
дневник, что вгду уже более четверти века. И понял, что это было основное поприще
моих «деяний» — в эпоху, когда «снова замерло все до рассвета», а рассвета, каза-
лось, и не будет... Тем интенсивнее устремлялась энергия во внутреннюю жизнь души
и Духа, в царство неотъемлемое — мировой культуры. Отвлеченные идеи стали пере-
живаться близко к сердцу и наоборот: домашние микроситуации, семейные прямо со-
относились с центром бытия, со смыслом жизни всеобщей, в них узнавались вечные
проблемы. Тогда не просто живешь, но священно: будто Бог ставит эксперимент твоею
жизнию, а ты только секретарствуешь, судовой журнал своего жизнепрохождения ве-
дешь. Эти опыты как-то сами собой назвались «жизнемыслями».
Но стыдно: никаких-то действий в обществе, а все над душой своей да в мысли!..
И приник к роднику памяти о роде, о предках, кто были люди мысли и дела в эпоху
действий в истории (а при мне она словно прекратила движение свое, застопорилось
ее колесо...). И вот — отец! Всю жизнь колотился во мне его образ, как по заветной
формуле Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце!..»
Отец! Воистину воздух Истории ворвется сейчас с твоим образом и голосами
моих предков — тот воздух, которого так ничтожно мало в моих писаниях, увы!.. Вот
они сейчас заговорят: отец, его старший брат — революционер, народный герой Болга-
рии Георгий Гачев (1895—1925), чье имя я ношу, и дед мой, народный учитель Иван
Гачев (1859—1926).
Перенесемся сначала «с милого севера — в сторону южную...», в Родопские горы
на Балканах, в городок Брацигово (от корня «брат») — там исторически уследимый ко-
рень рода моего. Брациговцы-горцы, известные как «дюлгеры» — мастера-строители: на
отхожий промысел в мир уходили, вынося туда свое умение — строить! Дома не си-
дели. Их отличали «будный» ум и любопытство широко открытых глаз на мир и все
устроение в нем. Не смирный был народец: Брацигово имеет эпитеты «борческо» и
«бунтовно». Здесь был один из очагов Апрельского восстания 1876 года против турец-
кого ига, а колодец, у которого его вождь Басил Петлешков зачитывал клятвенное
«кровавое письмо», и сейчас смотрит... на дом Гачевых... Петлешков, когда его пытали
и выведывали, кто его сообщники, ответил: «Сам съм! Други няма!» («Сам я! Других
нету!») — и был сожжен заживо... А уж в отцово время тут развернутся события Сен-
тябрьского антифашистского восстания 1923 года...
Дед мой, Иван Георгиев Гачев, был интеллигент в первом поколении, и то не «чис-
тый»: семья вела натуральное хозяйство, возделывали нивы и пасли коз... И, когда я уже
приехал в Брацигово и помогал в сборе яблок в кооперативе, мне показывали: «А вот
это Гачев орех. А вот там Гачево блато (болото), а там Гачев язовир (плотина)...» И
это уже на правах географических понятий, топонимика, ну, как «Кукушкин пруд»
или «Бежин луг»!.. И так дивно и сладко было мне, горожанину безместному-беско-
ренному, эти, укореняющие меня на Земле названия слушать!
А стадо коз — его перегнали в Брацигово (в ответ на жалобу моей «бабы Ма-
рии» в письме: «Дети в институтах учиться хотят, а содержать их нечем!») ее братья
из Цариброда, из-под Македонии, так сообразив: «Раз дети ученолюбивы — поможем,
чем можем!..» И вот уже наш учитель и директор брациговской прогимназии Иван Га-
чев между уроками пасет коз в горах и душу веселит оркестром из колокольчиков
на козьих шеях. Неординарный человек был и учитель неказенный, как вспоминают
его еще живые ученики. «Богема» (по местным понятиям): на урок одевался небрежно,
какою-то шалью жены подпоясывался, но зато в любительских спектаклях не главных
ролях был — щеголь и артист! Преподавал все предметы: историю с географией и за-
11 «Дружба народов» Ml 7
162
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
кон божий, языки — болгарский, русский и французский. «Историю французской ре-
волюции» он и дети его читали. Был он также русофил и за то подвергался гонениям...
Ученолюбивыми росли и дети. Старший сын, Георгий — юрист, затем офицер;
старшая дочь. Велика, стала учительницей, как и отец; Руска (ее имя — «улика» русо-
ф'ильства Ивана!) — певица, окончила Музыкальную академию... Ну, а талант младше-
го, Митко, словно сосредоточился в злате уст, которые умели звучно декламировать,
ораторствовать, играть на флейте и высвистывать симфонии. С флейтою он уходил в
горы — те самые, Родопские, где некогда играл Орфей-фракиец, а в дебрях обитал Ве-
ликий Пан... «Господин Восхищение» — прозвала Митко старшая сестра Велика. В
семье устраивались домашние концерты и спектакли, на которых Георгий читал сти-
хи, Руска пела, а Димитр декламировал и играл на флейте.
Отец — почти ровесник века: родился 16 (29) января 1902 года... К окончанию гим-
назии имени Ивана Аксакова в городе Татар-Пазарджик в 1920 году Димитр читал на
русском, французском и немецком языках (кроме болгарского, разумеется), зачитывался
Достоевским и Горьким, Пенчо Славейковым и Петефи. Молодая горючая смесь идей
скопилась в его голове: Маркс и Ницше, Яворов и Пшибышевский, Метерлинк и Благо-
св... Брат Георгий, прошедший Балканскую и первую мировую войну, уже профессио-
нальный революционер, ввел его в круг социалистических идей, вовлек в революцион-
ное движение. Уже в гимназии Димитр вместе с пятью единомышленниками организует
марксистский кружок «Максим Горький», участвует в молодежном коммунистическом
обществе «Карл Либкнехт», а по переезде в Софию становится секретарем профессио-
нального союза артистов и музыкальных деятелей. «Оратор! Буен! Декламировал как!
Сразу было видно, что этот человек не доживет до старости»,— рассказывал мне осенью
1981 года его соученик по гимназии Иван Тырпоманов, ныне здравствующий в Бра-
цигове.
Но при этой экстравертности — напряженное самоуглубление. Замечательное яв-
ление болгарской прозы — дневник восемнадцатилетнего Димитра Гачева, который он
вел весной 1920 года, в последний год гимназии в Пазарджике, в апогее своей первой
любви — к Вере. Это болгарские «Страдания молодого Вертера».
Вот отрывки из дневника моего юного отца.
«5 апреля 920 (так тогда писали — без «тысячи». Ну, а мы ныне и сотни отсекли
для краткости — и беспамятности; тогда хоть век свой еще не забывали, а наше дыха-
ние покороче: на декады—десятилетия)... Была великолепная лунная ночь. Я, пребы-
вая тогда в своем крайне пессимистическом и сатанинском настроении, говорил: ско-
рее б и Землю постигла судьба Луны, да исчезло б с ее лица все живое, и лишь сти-
хия смерти бушевала, уничтожая навсегда потонувшее в мелких мыслях, суете, эгоизме
и разложившееся в разврате человечество. Увы!.. Миллионы поколений нас отделяют
от этого великого момента — конца света! Эти поколения будут свидетелями вселяющих
ужас природных катаклизмов, а мы — подобных же общественно-освободительных...»
«23 мая... Только что вернулся с прогулки. Вел спор с двоюродным братом Мит-
ко1 и Ангелом Джинджифоровым — оба анархисты — об анархизме и коммунизме...
Хорошо мог защищать свои положения, но, когда под конец спор встал на почву чис-
той философии анархизма и коммунизма, то есть в области, в которой я совсем мало
работал, там я почувствовал себя совершенно бессильным. И я сейчас встаю перед ди-
леммой: «Быть или не быть?» Но имею ли возможность «быть» прежде всего для на-
уки?.. Раз взявшись за изучение флейты, я вложил все силы, желания и способности
(если присутствуют они во мне...), чтобы сделать известные шаги вперед — задача
страшно трудная, для постижения которой нужен многолетний, а не двухлетний труд.
И мое внимание было отвлечено естественным образом от книг — не полностью, разу-
меется... И, разрешенный еще несколько лет назад вопрос «Быть или не быть?» я в
последний раз сегодня подтверждаю: «быть!» — для искусства, т. е. вложить все свои
силы... для достижения все большего совершенства в его области...» (Сколько раз еще
за жизнь он будет перерешать этот вопрос! И соперницами Музыки выступят — Рево-
люция, Литература, Философия...)
«25 мая. «Деградирующая молодежь из народа»! Да, частица которой — и я! Но
где она должна найти цель жизни, приложение всех интеллектуальных и физических
сил и способностей? В борьбе! Ну а после — что? Ведь борьба — она исчезнет
1 Д. М. Гачев (р. 1890) — двоюродный брат Д. И. Гачева, юрист. За причастность
к революционной деятельности был приговорен в 1925 году к смертной казни, заменен-
ной впоследствии пожизненным заключением.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
163
и навсегда будет заброшена на страницы истории, в забвение. Борьба между класса-
ми, которые уложатся в одном ряду в музее древностей заодно с «каменным молотом
и бронзовым топором». А тогда? Где цель жизни? В прогрессе, во все большем ду-
шевном и физическом совершенстве, в безумном стремлении к идеалу абсолютно сво-
бодной личности!
И в конце концов все оставшееся от вчера, сегодня и завтра — есть и будет
прах и пустета' — пища грязных и ничтожных земных гадов — червей!
«...Vanitas vanitatum et omni? vanitas!»1
Боже! Да это же я мог написать! Та же серьезная внимательность к жизни своей,
к мелочи в ней — и раздувание, разанализирование ее до сверхмеры: выводы, далеко
отлетающие от повода! Вон как он допытывается до всеобщего смысла жизни. «Борь-
ба? Да. Ну а дальше? И еще дальше — что?» Прямо детская неотступчивость вопроша-
ния... Поразительно! Когда я полтора года назад трепетно раскрыл тетрадку отцова
дневника, словно короткое замыкание между нами свершилось, сноп вольтовой дуги
меня ослепил, пронзил... Так вот он, где я! В восемнадцатилетнем отце меня ищите.
«30 мая.. Прозвучал второй звонок — мы молчали, третий — взялись за руки
на прощание, и я ей сказал: «Прощай! И знай, что после коммунизма и музыки —
больше всего ч любил тебя, Вера!» Я сошел, и поезд тронулся...»
Какая классическая формула!.. В той же структуре, что и фопмула признания в
любви в последнем письме Христо Ботева жене: «А если умру, то знай, что я, после
родины, больше всего любил тебя».
Переехав в 1920 году учиться в Софию, он еще четыре года писал письма Вере
«Это были настоящие трактаты,— рассказывала мне Вера Павлова Коп< ева при нашей
встрече в Софии осенью 1981 года.— В его статьях впоследствии я узнавала многие из
идей, что он развивал в письмах ко мне... Но, когда я выходила замуж я, патриархаль-
ная девушка, в страхе, в опасении ревности набила письмами железную печку — и
сожгла... А они бы целый том составили...»
Простреленный этим рассказом, как ненавидел я ее, прекрасную и в старости —
Психея-то возраста не имеет, и понял я отца: что в ней... Но как она могла! Письмо —
это же самостоятельное духовное существо (его адресат — лишь повод, что позволяет
извлечься мыслям и словам), а никак не собственность адресата.
В Софии Димитр Гачев включается в бурную художественную и общественную
жизнь столицы. Тогда Болгария кипела, пережив за шесть лет три войны — две Бал-
канские и одну мировую,— Владайское восстание солдат, разразившееся под влиянием
Октябрьской революции, и приход к власти крестьянского Земледельческого союза. В
стране ширилось коммунистическое движение и оказывало большое влияние на куль-
ТУРУ- Димитр учится в Музыкальной академии, работает хористом в Свободном театре,
подрабатывает на жизнь перепечаткой на пишущей машинке, наборщиком в типогра-
фии, оркестрантом в Военном училище. Одновременно он ходит в Партийный дом БКП,
слушает там лекции критика Георгия Бакалова, сближается с поэтом Христо Смирнов-
ским. Его выбирают секретарем профессионального союза артистов и музыкантов. Как
выразился писатель Георгий Караславов, «он был поистине двигателем тогдашней про-
грессивной молодежи». В газете «Артист» появляются и его первые статьи «Театр и
технические работники», «Артисты сцены», «Музыкальное творчество у нас». Это ху-
дожественная публицистика в духе сатиры Генриха Гейне, Христо Ботева и Христо
Смирненского. Уже тут слышится характерная для его стиля упругая фраза.
1923 — год общественных потрясений в Болгарии: переворот правых сил 9 июня,
Сентябрьское антифашистское восстание и его разгром. Коммунисты уходят в подполье.
Георгий Гачев, секретарь союза офицеров запаса, становится руководителем Софийско-
го военного округа Болгарской компартии. Димитру как коммунисту закрыты теперь
пути образования на родине. Он готовится к эмиграции, но пока учительствует в Пет-
риче, в Южной Болгарии. Много читает. Сохранилась тетрадь его выписок из прочи-
танных книг. Максим Горький, Уайльд, Арцыбашев, Пшибышевский, Анатоль Франс,
Мопассан (последние—по-французски). По-русски прочитано «Что делать?» Чернышев-
ского — очень много выписок. Но наибольшее количество их — из «Братьев Карамазо-
вых» и «Бесов» Достоевского. Удивительно много выписано из поучений старца Зоси-
мы, в частности, о том, что не можешь быть судьей человеку и как хорошо быть слу-
гой слуге, и что корни наших мыслей и чувств — в других мирах... Двадцатитрехлет-
1 «Суета сует и всяческая суета!» (латин.)
164
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
ний революционный интеллигент глубоко задумывается над главными проблемами бы-
тия.
В августе 1924 года Димитр выезжает из Болгарии на Запад. Его влечет широкий
мир, культурные центры Европы. В Антверпене Димитр поступает на конвейер завода
Форда, а вечером торопится в библиотеку, в театр, в концертный зал, где предается вы-
сочайшим духовным наслаждениям. Ночами же в своей мансарде — читает, читает
и уже пишет... Вот фрагмент из письма-исповеди сестрам из Антверпена. 4.VIII.1925 года.
«Как всякий послушный раб, регулярно и добросовестно (без палки) я следую на
свою работу потому, что хлеб надо добывать. . Здесь меньше всего интересуются, ка-
кими майскими жуками и бумажными змеями полна твоя голова. Что один из ее уг-
лов занят древней классикой, а другой — Ренессансом, где-то посредине — история
культуры XVIII и XIX веков, а ближе к ее поверхности обитает модернизм, что ты
провел нескончаемые белые ночи над грудами бумаги, окрашенными типографскими
чернилами, и что твое сердце чувствительно к изливающей жемчужные слезы народ-
ной песне, к бетховенской симфонии или вагнеровской музыкальной драме,— этим мис-
тер Форд интересуется слабо. Он даже не оскорбляется тем, что, оставив его машины,
ты закрываешься в своей мансарде и проводишь несколько свободных часов над «глуп-
цами» вроде Руссо, который еще с появлением первого машинного двигателя набро-
сился на него с проклятьями, а тот, со своей стороны, несмотря на эти злобные ана-
фемы, в продолжение только двух веков достиг своего высшего триумфа в фабриках
мистера Форда и его индустриальной системы... И ваш бедный брат послушно впрягся
в машину великого американского филантропа... Окруженный со всех сторон маши-
нами и их двуногими принадлежностями, он сам превратился в машину и в двуногую
к ней принадлежность.
Приходило мне как-то на ум забросить инструменты и убежать. Куда? К чертям.
А потом?.. Много раз беру карандаш и на кусках грубой оберточной бумаги, скрыв-
шись в каком-нибудь углу, трепещущей рукой нацарапываю основные положения, но
они так и остаются сухими и неразработанными темами, инициалами слова, началь-
ным словом фразы или основной мыслью статьи. Они зовут меня, мои проклятые ма-
ленькие чада, хотят, чтобы я им дал воздух, свет, плоть, кровь, дал им образ, форму,
жизнь.
Когда же в моей голове, как в калейдоскопе, замелькают разные комические
сценки или смешные фигуры и я безумно хочу смеяться от всего сердца или же когда
мука наполнит мои глаза и хочет излиться неудержимым потоком горьких слез,—
я, чтобы избежать насмешек рабочих и чтобы они не глядели на меня, как на сумас-
шедшего, который без видимой внешней причины корчится от смеха, или же чтоб не
дать им повода сочувствовать мне, видя, как я плачу, как дитя,— я нахожу убежище
для своих сентиментальных припадков, вы думаете, где? В нужнике! Он стал единст-
венным поверенным моих слез и смеха.
...Слаб я. Движет мной больше энтузиазм и любовь, чем воля. Но энтузиазм и
моя любовь к природе, музыке, всемирной культуре не спадут никогда, пока я жив,
потому что там я нахожу себя.
...Живу один (вечная тема!). Несколько попыток войти в общество оказались бес-
плодными: потерпел фиаско. Основная черта моего характера — это отсутствие такта.
То, что называется целесообразностью, уместностью, своевременностью,— совсем не
знакомая мне земля... Что существует среда, где бы я мог быть принят таким, каков
я есть,— это несомненно. Но знаю ли я, где, в каком доме или на какой планете?
Да и найду ли ее, если целый день я занят у форда, а вечером закрываюсь в своей
мансарде? Только из-за того, что перед одним обожателем Марселя Прево — члена
Французской академии — я как-то выразился, что две лишь страницы из любого
произведения Достоевского (который не только не был членом Академии, но четыре
года был каторжником в Сибири) стоят больше, чем десятки томов им обожаемого ав-
тора,— мой любезный знакомый нашел меня глупцом, своего рода сумасшедшим, и то-
варищество между нами стало невозможным...»
Еще одно родное мне, «жизнемысленное» письмо отца:
«Антверпен. 16. X. 925. Дорогие родители! Пишу вам из моего «рабочего ателье»—
дощатого барака с двумя окнами, широкой лавкой, динамонасосом в 500 вольт, регу-
лятором и всякими техническими принадлежностями к нему. Этим утром начал рабо-
ту в 6 часов — следствие повреждения насоса, надо было усиленно работать целый
час, чтобы снова привести его в движение. Сейчас он продолжает своп монотонный
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 165
ход, а я отдыхаю. Стола нет. Обломок доски, положенный на колени, его заменяет.
(Как «вкусно» описана «робинзонная» обстановка мышления и писания! И я так тоже
люблю!..— Г. Г.) Как видите, ваш сын начинает кое-что смыслить в механике. Даже
здесь перед властями его обозначают как механика...
Всегда на моей лавке находятся шедевры французской классики или книги о му-
зыке. Так я осуществляю идеал будущего рабочего, который одновременно будет и ин-
теллигентом, и наоборот: всякий интеллигент — рабочим. (И этот подход мне роден —
только не «рабочий», а «мужик», «земледелец» — мне присущая пара в кентавре ду-
ховно-физического труда, и идеал мне — Лев Толстой: полдня работать умственно,
полдня •— трудом на земле, ведя натуральное хозяйство, добывать прокорм семье.—
Г. Г.)
Мне так хорошо в моем бараке. Снаружи идет дождь. В грязи под дождем бед-
ные братья-рабочие долбают твердь для громаднейших океанских движущихся чудо-
вищ. Я так же, как и они, в грязь и в мороз работал. И мне больно за них — бедных
братьев-рабочих, и за их горькую участь. Когда дождь усиливается, они заходят в мой
барак под укрытие. Я им уступаю свое место на лавке, чтобы они отдохнули. Они
трогательны, простоваты, здоровы и сильны — они, творцы земных благ. Но их жизнь
так тяжела, скотская жизнь, тупая, невыносимая, нищая, и заблуждения их так ве-
лики, что еще далеко, очень далеко до их окончательного освобождения.
...Они не знают французского языка: мы говорим на немецком, с которым род-
ственны фламандский и голландский. Я очень часто играю им на флейте, а они мне
подносят пиво...»
Какая картина! Каким благом души дышит письмо!
Старший брат, Георгий, пытается вразумить его и спустить с облаков на землю.
Из письма Георгия Гачева брату Димитру.
«София, 9 декабря 924... Очень странное впечатление производит на меня твое
желание оставить Льеж и переехать в Париж. Ты — неисправимый идеалист с донкихот-
скими замашками и часто совершаешь патентованные, скандальные глупости. Прости,
что я очень резок, но вопрос этот важен и о нем следует говорить ясно и открыто.
Неужели ты не можешь понять, что искусство и голодный желудок непримиримы и
несовместимы?
(На полях письма поперек этой и следующих строк рукой Д. Гачева карандашом
написано: «Неверно!» — и далее стоит на полях знак вопроса.— Г. Г.)
То есть я выразился неточно, но не хочу зачеркивать — пишу прямо: всякий бед-
няк, который стремится к истинному искусству, вечно ходит с пустым желудком и
умирает, очень мало или почти никак не осуществив самого себя. Побеждают бедность
только те, кто способен приспосабливаться, кто наделен железным деревенским здо-
ровьем, кто способен жить в нищете. Но ты борешься с бедностью уже десять лет,
ты истощен, все твои новые потуги лишь подорвут твое здоровье, и тогда полетит к
чертям и «осуществление самого себя». Что тебе необходимо сейчас? Хлеб и работа.
Но чтобы ты мог найти работ}' и хлеб, нужно знать сносно язык, чтобы не поняли, что
ты иностранец. Тебе надо подольше поработать наборщиком, и чем больше ты продви-
нешься в языке, тем больше преуспеешь и в своей профессии, благодаря которой ты
сможешь проникнуть и в психику окружающих, не проявляя в спорах политической
тенденции, потому что партийным политиканам показывают на дверь... (Революционер-
конспиратор учит неосторожно откровенного брата.— Г. Г.)
Я понимаю, если бы ты написал, что в Париже безработица небольшая и, не-
смотря на наличие многотысячной русской, итальянской, испанской, венгерской эми-
грации, работу все же гораздо легче найти, чем в Льеже или каком-либо другом бель-
гийском городке, даже селе; что в Париже, найдя работу, ты займешься изучением
языка и потом отдашься искусству. Ничего подобного нет. Ты поедешь в «город ис-
кусств», чтобы «осуществлять самого себя»! Словно ты сын Гендовича (крупный бол-
гарский промышленник.— Г. Г.) и с карманами, полными банкнот, отправляешься в
Париж смотреть искусство, изучать его и критиковать. Мы дрожим и мерзнем посре-
ди капиталистической зимы и мечтаем о весне, когда способные люди, такие, как ты.
смогут осуществить самих себя, а ты в разгар страшной зимы бросился на улицу в
летнем костюме, вообразив, будто крутом май и твое лицо ласкает зефир вместо суро-
вого и бешеного зимнего вихря.
...Почему ты ничего не пишешь о себе — одет ты, есть ли у тебя пальто или со-
бираешься ходить зимой в пиджаке и плаще? И, самое важное, научись говорить всю
166
Георгий Гачев. Вэспамятэвчпие об отцах
правду, скажи, каково твое положение: как бы ни были стеснены наши, все же они
смогут тебе помочь, чтобы удержать тебя от отчаяния и рискованных поступков. Вот
и я постараюсь послать тебе половину того, что послал в октябре, но не для того, что-
бы ты изучал современное декадентское искусство, а чтобы ты выбил эту мысль из
своей головы и завтра при других условиях все свои силы отдал искусству: пусть эта
помощь придаст тебе смелость более трезво взглянуть на положение вещей, подыскать
работу, углубиться в язык и сделать так, чтобы хотя бы ты не причинял беспокойства
нашим, потому что достаточно я их измучил и мучаю». (В силу своего нелегального
положения, но ишь! Ему можно «мучить родителей»: его дело — революция — серьез-
ное! А у брата — блажь, выходит? Непаритетно выходит! — Г. Г.)
Это было последнее письмо Георгия. 25 мая 1925 года он, один из- руководите-
лей Болгарской компартии, уже два года находившийся на нелегальном положении,
был убит. В письме он выглядит трезво практичным проповедует дарвиновский прин-
цип выживания приспособленных, но сам 5ыл еще пущий идеалист, бескорыстный.
Он держал партийную кассу, а в морге лежал в рваных носках, как вспоминает
доктор, освидетельствовавший его труп.
...Я пришел на его «лобное место» (как это именуют в Болгарии) — в квартале
Хаджи Димитр в Софии. Памятник, надпись, портрет в цветах. Вглядываюсь в его ли-
цо и различаю в нем два уровня: верх рационалистичен и даже суров — широкий
чистый лоб, глаза под очками, но круглый детский подбородок, губы туть припух-
лые, может, и не целованные, и выражение некоторой отроческой обиженност*!, с
каким, недополучив жизни, ушел из нее. Или так мне кажется?.. Нет, слышу, в
сердце это — и льется оно, мягчеет и плачет...
Оцепенев, стоял. Потом отвел в сторону еще не видящий взгляд и вдруг вздрог-
нул, увидев свое имя на углу улицы: «Ул. Георги Гачев». И на их родине, в Бра-
цигово, тесная булыжная улочка «Братья Гачевы» называется, и там, как мавзолейно-
смертельное наваждение, приходилось усилием смахивать некое остолбенение с души.
Две ь емориальные таблицы на доме:
«Здесь родился народный герой Георги Ив. Гачев (руководитель В(оенного) ©(кру-
га)— София) род. 1895 — убит 1925».
«Здесь родился Димитр Ив. Гачев, пламенный деятель БКП и КПСС, видный
философ, ученый, музыковед. Погиб на далеком Севере в СССР. Колыма (1902—1945)».
Смахнем и для них окаменевание: до таблиц еще не дошло — они живы! Вот
и возлюбленные их — живые!..
...Дивно трепетное чувство испытывал я, когда встречался и с первой любовью
отца, и с невестой Георгия — спустя шестьдесят лет. Души не стареют, и в этом
одно из доказательств возможности бессмертия души. Сквозь старческую уже те-
лесную немощь женщин светилась та прелесть и божественная игра, что заворожила
моих старших мужей. И вот как неожиданно раскрылся мне тогда облик моего
дяди... «Дяди»! Смешно: ему тогда иыло 25- 29. А мне сейчас 53. Это я ему «дядя»,
«батя», «отец», а скоро и «дед» (коль доживу).
Пожалуй, здесь уместен отрывок из моей записи беседы с Жейной Богдановой-
Кеновой, которую я сделал по горячей памяти наутро в Софии в январе 1982-го.
...Я позвонил по телефону. Энергичный, даже резковатый голос:
— А! Вы сын Митко? Да, четыре года его хорошо знала, когда он жил в Со-
фии, а его брат старший даже влюблен в меня был . Рядом жили, почти каждый
день виделись. И как отец ваш уезжал — в Норвегию, кажется? — помню. Преходите
Открыла дверь женщина с великолепно живыми глазами. Всматривалась в ме-
ня, улыбаясь.
— Да, похожи... Глаза у вас гачевские. Пъстри...
— Что значит «пъстрй»?
— Не одного цвета. Нельзя было сказать, какие они: серые? зела ые? синие?..
Это примета гачевского рода: такие светлые глаза при чернющих волосах, вон,
как и у вас, они сами мне так рассказывали. Их предок дядо Гачо, был «особняк-
человек» построил себе дом на отшибе села (Брацигово тогда селом было) и вдали
от людей жил. И одевался странно — какое-то нездешнее пальто себе сшил...
Познакомилась я с ними через Дафину, их сестру двоюродную — сестру Митко
Гачева, того, что сейчас в Пловдиве живет... Я когда приехала в Софию из Карноба-
та — учиться литературе, мне было двадцать лет. Митко вообще для меня был «хла-
пак» — моложе года на два-три, а тогда это важно. Георгий же — его звали все Дошо
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 167
почему-то — был взрослее и нравился мне. Мы жили близко, они ходили к Дафинке,
у нас молодежь собиралась.
Часто приходить стал и Георгий. Он был красив — красивее Митко, серьезен
и в очках. У них была группа прогрессивной молодежи: социалисты, коммунисты,
анархисты, а Георгий уже тогда бывал то легален, то нелегален. Митко учился в
Музыкальной академии — на флейте. И у меня был брат в Музыкальной академии.
Митко был круглолиц, всегда в добром настроении. Жил он вместе с Георгием,
а этот не работал уже, потому что совсем отдался идеям своим и борьбе. Он был
«затворен», сдержан, не раскрывался. Но со мною мягчел, раскрывал душу... Ему
приходилось часто менять жилье, скрываясь, но он все равно по близким улицам
к моему дому старался ходить, чтобы меня встретить. Так и говорил мне: «Очень
хотел тебя видеть. Сокращал периметр своих передвижений, чтобы встретить тебя
случайно...» Он был преследуем — «подгонен»... .
Да, он любил меня. Но как? Не как сейчас — сразу и готово А и не коснулись
ни разу. Романтическая любовь (в скобках: Вера Павлова, когда мы расставались в
коридоре, сказала: «Можно вас поцеловать? Митко не е получил целувка...»)
— А про любовь моего отца к Вере Павловой знали вы?..
— А как же1 Когда первый раз в году ели черешни, он сказал: «А я знаю,
что мне задумать!» — «Что?» — «Чтоб Вера меня любила...» А когда донеслись до него
ее слова: «Люблю синие-зеленые глаза»,— он обрадовался: «Это обо мне! Значит,
любит!..»
Митко поесть любил — бедно жили и, видно, недоедал. Так что, когда мы гото-
вили, оставляли кусок и для него. Здоровый был юноша. И очень говорливый... А брат
его — нет, молчалив. Но все же передо мной и он раскрывался.
Как-то раз сказал, что носит с собой револьвер, а тогда это было запрещено.
«Зачем,— говорю,—- носишь, коли применить его не собираешься?» А он сказал: «Чтоб
самоубиться, когда поймают». Так и неизвестно до сих пор: когда его окружили и
стреляли, убили его или он сам себя застрелил?..
Когда в 923 году был голод, я поехала с Дафинкой в Брацигово и попала как
раз на события — бунт там. Ударили в колокола — и с Балкан взошли в город мо-
лодые, отряд целый. Взяли общинское управление, и там убили одного из них —
молодой, красивый. Помню, как невеста над трупом его теплым убивалась.
Когда я вернулась в Софию, Георгий уже скрывался. Умоляли Георгия — Руска
и другие,— чтобы уехал в Советский Союз, а он: «И тут нужны люди...» Приехала
мать, упрашивала приятелей его: «Уговорите его жениться (на мне, значит), пусть
станет, как люди!» Но как за него замуж выходить? Ведь дети могут пойти, а у
него один всего костюм. Я ему сказала, смеясь: «Какой из тебя муж? Ни дома, ни
костюма!» А он потом купил брюки и хвастал: «Вот и у меня штаны есть!..»
Большой идеалист Митко был более практичен, знал цену деньгам. (Вот ведь
«какой пассаж»! А по письму Георгия к брату можно было бы подумать, что все нао-
борот!) А этот!.. Все со своими идеями носился. Рассказывал мне, как русские кресть-
яне Ленину в ссылке дрова носили. Ну да: в 924 году, когда Ленин умер, это расска-
зывал. Весь поглощен был своей организацией... А как жестоко спорили они между
собой, сами коммунисты и социалисты! Да, мечтал выправить мир!
...А я верю, что каждому прописаны дни его — сколько и когда умрет. И что
есть сила, за нами следящая. И в сны верю. События — они в воздухе рассеяны. А
во сне человек расслаблен и им открыт и слышит, в нем они собираются. И в пред-
чувствия верю Вот у меня было предчувствие за двадцать дней, как мой муж погиб,
говорила ему: не езди! Всего шесть лет мы жили вместе... И осталась я в тридцать
три года с дочерью...
Вся жизнь — труд и усилие. А мне весело! И сейчас целыми днями читаю. И
друзей поддерживаю. Позвонят по телефону, я в них бодрость жить подкрепляю.
— Да, чудная вы женщина! Понимаю, как можно было в вас влюбиться. И во
мне вы дух взбодрили, повеселел — и силы прибыло жить!
Смерть Георгия была страшным ударом для всей семьи. Отец ее просто не пе-
ренес и через год скончался. Его предсмертное письмо своему брату Димитру — это
как вопль Иова, псалм Давида: библейской силы образы и стенания исторгло несча-
стье из души патриархального учителя «бай Ивана», как его любовно звали:
«Брацигово. 28. X. 925 г. Дорогой Митко... События, случившиеся этой весною
(убийство сына.— Г. Г.), отравили мою душу, и я сейчас стою, как одеревянелый.
168
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
Смотрю на животных, смотрю на коз, овец, коров... и им завидую. Зло берет на про-
видение, то есть на Бога, который создал человека на муки и тяготы. Не лучше ли
было его (человека.— Г. Г.) умственно приблизить к четвероногим млекопитающим, к
травоядным — ни в коем случае не к мясоядным, хищникам, пртому что он, человек,
в миллион раз опаснее хищников?
Надо было его сотворить одной ступенью выше нынешней, чем-то близким к
ангелам или равным ангелам. Или, если ему (Богу.— Г. Г.) казалось, что тогда много
ангелов расплодится на земле, создал бы его одной ступенью ниже — близким к
четвероногим животным (конечно, не к хищным, кровопийцам, каково большинство
людей сейчас), близким к травоядным с рогами, каковы волы, или близким к овцам —
без рогов — все равно. И тогда бы человечество было самым счастливым, потому что
некому было б колоть и убивать и некого колоть и убивать.
Все свои усилия я употребляю, чтоб превратиться в вола, и потому часто хожу
с сельскими коровами, телятами и провожу жизнь свою с ними. И сколь приятно мне,
сколь мило на душе оттого, что смотрю на невинные создания. Вернусь ли в город,
зайду ли в корчму — все мое естество впадает в ужас! Я вижу ощетинившихся зве-
рей, жаждущих человеческой крови. И много крови вылакали, готовятся еще ла-
кать. Но эта кровь однажды, может быть, их отравит!
С некоторого времени замечаю рога на голове, что растут у меня. Не поднимай
меня из-за этого на смех! И у многих других здесь рога растут! Но важно то, что
они их не замечают. У других вместо рогов вырастают когти, и этими когтями они
впиваются в кожу скотины, глубоко ранят, чтоб потекла кровь из израненных тел
скотины. И эта кровь затем им служит в пищу. Несчастное человечество, еще более
несчастные правители...»
Это не просто письмо. Это взрыв потрясенного сознания, проклятие устроению
мира сего, кровавыми чернилами писанное. Мука дает право на прямой разговор
с Богом — только с ним и с овцами может душа теперь общаться. Он единственный
собеседник, оставшийся для человека, возненавидевшего людей. И это разве люди?..
Образы, какие предстают сотрясенному сознанию, напоминают ужасы Босха, офор-
ты Гойи, кошмары; видения адские, метаморфозы прозревает он: как зверь в облике
человека сидит в кафе и лакает кровь. Возмездие наступит.
От невыносимой муки свой проект мироздания, своя теология и антропология
и философия — их дерзает Богу подавать на исправление устроения мира и человека.
Но нет бунта, мятежа, а плач и укор, мольба Богу. И даже — сочувствие Ему и вла-
стям: «Несчастное человечество! Еще более несчастные правители!» — с людом-
зверьем таким управляться!
Тут важно, что не снимается вина с человека, не перекладывается на строй
общества и приказы властей. Он знает, что зверства вершились не бумагами, а людь-
ми конкретными, знаемыми лично, не отчужденно: не как функционеры-исполнители
стреляли, но — охотились на человеков свои же, болгары, брациговцы даже, отре-
зали головы! (Кстати, брациговец — имя его известно — навел ищеек в Софии на след
Георгия...)
Человек — да будет вол пассивный, зато безгрешный и кровь не лиющий — лучше
активничающего беса... Тут как бы полемика с Ботевым, с «Георгиевым днем» его, где
бичуется скот, народ-вол и «говедо» и овца — за долготерпение, что дает колоть себя —
и воздвигается призыв к восстанию... Но восстание ужасно: кроволюционные инстинкты
будит оно у всех, люди безумеют... Да ведь и сын его небезгрешным делом занимал-
ся — добытчик оружия и военный организатор Софийского округа. Хоть и сам, может,
не убил, на той стезе, где убивают, активничал... Не мог одобрить этого отец-учитель,
гуманист и просто прогрессист, интеллигент народный.
И то показательно: не взывает он к возмездию, к отмщению, к казни убийц! Ибо
это снова кровь и умножение зла. Но мольбу отсылает Богу: пересотвори людей! Не
виноваты они — мученики зла своего.
Брат навсегда остался внутренним собеседником моего отца. Свою книгу «Эсте-
тические взгляды Дидро» отец посвятит «Памяти моего брата Георгия Гачева, павшего
в борьбе за коммунизм в Болгарии». Да и уже известное нам письмо-исповедь внут-
ренне диалогично и адресовано покойному брату как ответ на его последнее укорное
письмо. Димитр объясняется, «оправдывается».
«...По природе я искренен. Революционное движение и искусство сделали меня
пламенным энтузиастом. Мои притязания несколько нескромны. Они давно вышли из
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 169
первобытных рамок нашей духовной действительности и зареяли во владениях великих
идей, которые занимают мир и держат в беспокойстве дух. Не знаю, Родопы ли вос-
питали меня в этом духе, книги ли, читанные в детские годы о Детстве великих людей,
революционное движение ли, Микеланджело ли, Чернышевский ли, Достоевский ли,
Московский Художественный театр, музыка ли — не знаю!.. Истина, однако, в том,
что все эти факторы воспитали меня в духе несколько более сложных требований
к жизни...
Виноват ли я, брат, в том, что еще сызмала голова моя полнится беспокойными
желаниями и мечтами? Виноват ли, что бывал опьянен безмолвным величием природы,
ее тихой музыкой, ее бурями?.. Нет, не виноват я! Это моя кровь. Это моя натура! Это,
если хочешь, и время, которое нас воспитало такими».
Эта его «кровь», «натура» и «время» отчетливо раскрываются — как они понима-
лись тогда им — и в письме «Прекрасной незнакомке» (Антверпен, 24 мая 1925 года).
Оно, кстати, писалось в ночь накануне гибели брата там, в Софии, на родине... Вот
шаги Судьбы и ухмылка Хроноса!.. На представлении «Кольца Нибелунгов» в Антвер-
пене Димитр оказывается рядом с молодой дамой. Художественные восторги их съеди-
няют, и вот он уже строчит пылкое письмо на французском языке (ей. Прекрасной
незнакомке, как он ритуально ее именует) и рекомендуется:
«...Вся жизнь молодого чужестранца прошла под тончайшими впечатлениями от
искусства и природы: чувств, мучительных до боли, сладостных до опьянения. Когда бы
Вы жили жизнью природы в самой природе, этом гигантском храме Пана и Орфея,
под небом, подобным своду готической церкви, где тысячами лампад сверкают звезды,
где человек вдыхает аромат цветов, где он лицом к лицу с природой, где сердце
устремляется к небесам, а душа сливается с миром и участвует в торжествующей радо-
сти птиц, приветствующих пурпурную зарю, разрывая горизонт,— о, тогда бы Вы поняли
душу молодого чужестранца!..»
Но она, оказывается, уже помолвлена с инженером, и то обстоятельство, что его
соперник — технократ и буржуй, подливает бензину в огонь его страсти и ярости.
Он пишет второе письмо, где излагает свое кредо: «Слыхали ль Вы о смерти древнего
Пана и о конце его царства гармонии? Мертв уже великий, тот, кто своей флейтой
вносил в мир восхитительные звуки и сеял повсюду гармонию, любовь. Сегодняшняя
жизнь с ее дисгармонией шумов, расчетливостью, кино и дансингом, расстроила гармо-
ническое царство древнего Пана, и он рухнул, бросив всему этому проклятому миру
свой сардонический смех, полный ярости и гнева. Умер великий Пан и его царство
идиллии. Нет больше гармонического слияния человека с природой, нет больше пасто-
ральной музыки, нет больше любви. С этого момента человек, это утилитарное двуно-
гое капитализма, оглушенный шумом, отравленный дымом и алкоголем, разучился чув-
ствовать пространство, любить торжественную тишину леса, видеть солнце. Он даже
не понимает, насколько он стал банальным, бездуховным. И молодой чужестранец,
окруженный всею этой мерзостью современной жизни, трагически оплакивает смерть
славного Пана! Но он не покорится. Он будет бороться. Съединив свою душу с душой
всего протестующего мира, он глубоко верит, что божественное царство Пана будет
восстановлено. И тогда счастье прольет свои блага на человечество, измученное веками,
тогда гармония, любовь будут управлять миром в Вечности, тогда Человек станет
Богом».
Остановимся. Перед нами синтетическая картина мира, целостный мировоззрен-
ческий миф, который отец себе соткал-сплавил из разных элементов для уяснения
бытия и своего места, пути и призвания в нем. Его основной материал — это, конечно,
распространенный тогда на Западе пессимистический миф о закате Европы, Вагнеро-
Ницшево пророчество о гибели духа музыки в тисках буржуазной корысти. Но нет в
нем уныния, ибо грядет Революция, именно она воскресит классику, высокий дух и
Великого Пана! Соединит гармонично и культуру и природу, естество и искусство!
Себя же он осознает не только угнетенным бедняком, пролетарием, человеком низов,
но и человеком царственных высей, он естественный человек с Балкан, откуда не толь-
ко Пан, но и Орфей, несущий в себе живое предание античности, фракиец из Родоп,
сошедший в низкие земли Нидерландов и в их же туманные, северные бессолнечные
души Среди загнивающего Запада он ощущает себя сыном древнего и молодого, пол-
ного живых сил, неиспорченного народа, целостностью натуры и творческого духа
призванного влить живую кровь в закатную цивилизацию Европы.
В те годы состоялась встреча молодого Гачева с творчеством Вагнера. «Уже
170
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
неделю постоянно нахожусь под неизгладимым впечатлением от музыки Рихарда Ваг-
нера. Я его раб»,— пишет он из Антверпена. Синтетический жанр музыкальной драмы,
в которой дух музыки сочетался с духом Слова, симфонизм — с философией, мысль
музыкальная с мыслью словесной, интуитивное творчество художника с рефлексией,
а также вся его фигура — революционера-реформатора в искусстве (он и на баррика-
дах сражался, и в дружбе с королями состоял) — потрясла его воображение именно
целостностью личности и энциклопедизмом творчества. В Вагнере гуманистическая
европейская культура как бы последним усилием воспротивилась дезинтегрирующим
аналитическим тенденциям истории и воссоединила свои отсеки и потоки в творческом
универсализме, что сродни титанизму Возрождения и Просвещения.
«...Итог: я нашел самого себя,— пишет он 16.Х 1925 года из Антвер-
пена.—Это самое крупное событие в моей жизни. В Болгарии я блуждал, искал себя.
Делал в одно и то же время много дел и ничего не делал. Знал много и ничего не знал.
Сейчас знаю, что могу делать и чего не могу делать. А это
стало возможным благодаря чувствительному соприкосновению с западным культурным
миром. И я сейчас уже не только интуитивно, но и идеологически проникаю в музыку
и ищу ее интимный смысл. Вот это идеологическое проникновение в музыку и искание
ее смысла есть «мое нахождение самого себя». Это может делать и историк, и философ
музыки... Нужны годы упорного труда и самое главное—обучение в консерватории,
для чего я уже предпринял нужные шаги».
«Шаги» эти — два письма Димитра Гачева Георгию Димитрову, в которых он
просит ходатайствовать о стипендии и учебе в СССР.
«Берлин, 15.ХП.1925 г. Дорогой тов. Димитров1 Здесь я уже 15 дней. Жду разре-
шения выехать в Москву, где, согласно одному твоему письму, мне может быть выде-
лена небольшая ежемесячная субсидия для учебы в тамошней консерватории...»
И вот — ликующее письмо к сестре Руске из Берлина от 15.11926.
«Русе!.. Сейчас уже и мой вопрос окончательно разрешился! На днях прибыл
из Москвы один из высоких товарищей и сказал мне, что моя стипендия уже разре-
шена, выделена в Ленинградскую (Петроградскую) консерваторию . Эю прекрасно,
не правда ли? Колебания воли и тупое безразличие, которое так часто охватывало меня,
катятся к чертям. Жить двумя великими идеями: коммунизм ом и музыкой,
и с энтузиазмом и любовью работать на их ниве — это для меня очень большое, даже
невероятно большое счастье...»
«Париж. 7.IX, 1926.. Это факт. В субботу скорый поезд понесет меня к Идеалу.
Я счастлив, бесконечно счастлив». Как близко к душе и почти осязаемо материально
надо чувствовать Идеа т — его присутствие, возм( >жность и осуществимость,— чтобы так
сказать! Такое неповторимое, завидное, редкое в истории ощущение близости, досягае-
мости {«рукой подать!»), почти домашности высокого Идеала было дано людям револю-
ционной эпохи...
«Гамбург, 27 сентября 1926 г. (С борта теплохода.)... Сегодня четвертый, последний
день моего путешествия по морю... Компания — самая разнообразная: немцы, французы,
русские. Единственный среди всех путников, кто владеет тремя языками, был я, и ко
мне обращались все».
В Консерваторию он поступил по рекомендации Болгарской секции Исполкома
Коминтерна, подписанной Георгием Димитровым.
Сам текст этой рекомендации — характерный документ эпохи
«В Московскую Государственную Консерваторию.
Тов. Гачев политэмигрант из Болгарии, принят в Консерваторию в качестве слу-
шателя. Однако ему не было предоставлено места в общежитии Консерватории из-за
недостатка постельных принадлежностей. Принимая во внимание, что тов. Гачев, будучи
эмигрантом, не имеет возможности устроиться где-либо в другом месте в жилищном
отношении, кроме общежития Консерватории, и не в состоянии на собственные сред
ства приобрести необходимые ему постельные принадлежности, Представительство
Болгарской Компартии в Коминтерне просит устроить его при общежитии Консерва-
тории и в виде исключения предоставить ему вышеуказанные вещи
Представительство БКП убеждено, что Консерватория удовлетворит просьбу
Гачева т к. дело касается помощи многообещающему товарищу, на которого партия
возлагает большие надежды в будущем, когда он окончит Консерваторию.
И Декабря 1926 г.
За представительство БКП при И. К. К. И. Г. Димитров».
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах 171
«Москва. 10.Х.1926... Пять дней уже, как я здесь, в Москве, центре нового после-
военного СССР. Радость моя велика, неописуема. Провести несколько лет здесь, где
кипит бурная жизнь и где создается новая, демократическая культура,— это больше,
чем счастье, для меня... Отделение музыкознания (музыкально-научно-исследователь-
ское), где я буду учиться,— именно то, которое я ищу и которое меня интересует...
При усердной работе и подготовке полиглота, которая у меня имеется, я могу достичь
высоты довольно серьезного историка и теоретика музыки, как и стать музыкальным
писателем с широкой научной эрудицией.
Художественная жизнь -— первая в своем роде. Ни в одной из многих европейских
столиц, которые я посетил, я не видел того, что нашел и увидел здесь...»
«23.Х.1926... Живу здесь очень разнообразно. Да и не может быть иначе: в боль-
шом многомиллионном городе да скучать — это грех. Посещаю регулярно театры, кино,
концерты по пониженным ценам или с большими льготами... Завтра вечером... будет
чествоваться столетие со дня смерти Бетховена, с докладом министра просвещения
(А. В. Луначарского.— Г. Г.). Знаменитый Московский Художественный театр, который
столько раз приводил нас в экстаз... и я снова под обаянием этих больших артистов,
как и шесть лет назад в Софии. Здесь... самый крупный реформатор сцены наших дней
Мейерхольд со своей труппой...»
«14.Ш.1927... Мне открылись двери в некоторые интимные музыкальные круги, в
которых порой работают много больше, чем в самой консерватории. Так. например,
секретарь нашего факультета, тоже студент и первый органист в консерватории, одно-
временно и очень хороший пианист (Н. Я. Выгодский.— Г. Г.),— еще в первый месяц
пригласил меня к себе, мы уже добрые приятели; часто собираемся, несколько сту-
дентов, у него и разбираем Баха, Бетховена и Вагнера. Часто после какого-нибудь
концерта он приглашает нас к себе на чай, яблоки и медовые пряники и музыку.
И так —до 3-4 часов утра. Кроме него я посещаю еще два-три музыкальных кружка».
«24.XI.1927. С утра до вечера непрерывно работаю. И работаю не только я, а все,
все население «великой республики трудолюбивых пчел», как Ромен .Роллан назвал
Советскую страну... Тут — кипение, стихийная мощная динамика новой жизни... Да, мои
дорогие сестры и мама, я живу так, как никогда и даже в снах своих не мечтал.
Последний месяц ознаменовался и еще одним событием в моей жизни Я встретил
мою подругу, о которой только мог мечтать. Мы с ней знакомы уже с год Мы любим
так, как только в романах любят, или, правильнее сказать, мы любим так, как зрелые,
оформленные, сознательные коммунисты без всяких иллюзий могут любить. Мы пре-
красно понимаем и подходим друг другу. Она точно так же страстно любит природу и
искусство, как и я. Точно так же она росла и воспитывалась в (революционном) дви-
жении, как и я. Мы чувствуем и мыслим одинаково и живем в полном духовном
единении. Мы не идеализируем друг друга и, поскольку говорим на одном и том же
языке, мы поняли друг друга в такое краткое время. На первый взгляд это выглядит
невероятным, и скептично настроенные могут покачивать головой, но... живая правда
налицо, и она так прекрасна1.
Нас больше всего связывают Бах, Бетховен, Вагнер, Мусоргский, Скрябин, Ком-
мунизм, Природа. (И это все — через запятую! И Бах — на первом месте.— Г. Г.) Не ты-
сячи нитей, а толстые пароходные канаты нас связывают — так недавно выразилась
она. Образ не особенно «поэтичный», но зато «правдивый»...»
Ну, а уж скоро и до моей персоны дело дошло:
«Москва, 3.V.1929 г. Дорогие мама, Лика, Русе! Прошли несколько месяцев со вре-
мени моего последнего письма, но зато настоящее письмо несет вам великую радость:
1-го мая у нас родился сын, которого мы назвали именем погибшего, любимого брата
Георгия. Моя радость — такая большая, великая радость, что не могу найти ни слов,
ни выражений, чтобы передать ее вам... Итак, дорогие мама, Лика и Русе, я могу вас
поздравить с еще одним внуком, а вы нас — с сыном Георгием Гачевым!!!»
Музыковед Д. Житомирский вспоминает: «Неистовость проявлялась и в его внеш-
нем облике. Смуглый и сухощавый, с очень черными и жесткими волосами, в глазах —
и фанатический огонек, и доброта, и даже детскость; движения энергичны, русская
речь, иногда немного неправильная — ораторски приподнята, чуть театральна, но без
всякого самолюбования — только от неподдельного чувства и заинтересованности...
’ Речь идет о жене Д. И. Гачева Мирре Семеновне Брук (р. 1904). Музыковед,
впоследствии — кандидат искусствоведения, доцент института имени Гнесиных, член
Союза композиторов СССР.
172
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
i Я не смогу сейчас точно установить, когда и где Гачев узнал столько театральной
и симфонической музыки... Но Гачев постоянно... в наших разговорах напевал или на-
свистывал (замечу попутно, что свист ему часто заменял любимую флейту,— ведь он
был хорошим флейтистом).
...Когда мы с ним вместе шагали по улицам Москвы и особенно по дорогам Под-
московья, он неизменно сопровождал наш шаг «Ракоци-маршем» Берлиоза... Когда Гачев
увлекался ритмом и кипучей мелодией берлиозовского марша и, что называется,
«входил в раж», мне казалось, что он уже не развлекается, не просто изливает избы-
точную энергию и жизнерадостность, но яростно ораторствует, героически призывает,
обращается к какой-то воображаемой толпе и воспламеняет ее...»
Ясно, что не мог такой человек быть просто мирным студиозусом, но естественно
ему было со всей горячностью южного темперамента включиться в музыкально-обще-
ственную жизнь тех бурных лет. Он входит в руководство Российской ассоциации
пролетарских музыкантов, общества «Музыка — массам», одно время — редактор жур-
нала «Пролетарский музыкант». Д. Гачев выступает в печати как публицист, умея
превратить истолкование культуры дальних эпох чуть ли не в воззвание к сегодняш-
нему читателю.
Ну, кто сейчас о Глюке, Буало, Декарте, Гете и Бетховене, Стендале и Моцарте
станет писать с такой рьяной заинтересованностью в победе той или иной стороны?
А когда Д. Гачев пишет о классовой борьбе во французском театре XVIII века, он
прямо входит на сцену, взламывая исторические рамки, и начинает участвовать в борь-
бе энциклопедистов против придворной оперы, со всею современной интонационной
страстью двадцатых годов XX века приветствуя, освистывая, ликуя и бранясь в восем-
надцатом.
В 1931 году отец поступает в аспирантуру Института красной профессуры, кото-
рую оканчивает в 1934-м, защитив диссертацию «Эстетические взгляды Дидро», издан-
ную затем в Гослитиздате в 1936 и 1961 годах.
Игорь Сац, литературный секретарь Луначарского, который преподавал историю
литературы в этом Институте, вспоминает: «В числе этих «красных профессоров» од-
ним из самых частых посетителей Луначарского был Гачев. Он был молод, горяч,
его незаурядный темперамент был полностью устремлен к коммунизму — все это очень
нравилось Луначарскому. Приятно было и то, что Гачев был красивым без слащавости,
серьезным без педантизма, веселым и дельным. Больше же всего — Луначарский не
раз говорил мне это,— он ценил в Гачеве безупречную честность и прямодушие,
полную свободу от карьеристских или других каких-либо своекорыстных побуждений».
В 1935 году Димитр Гачев начинает работать в Гослитиздате, где заведует сек-
тором западных классиков по 1938 год. Под его редакцией выходит ряд произведений
мировой литературы. С его статьями и комментариями вышло несколько томов ака-
демического издания сочинений Дени Дидро. Ему принадлежат предисловия к «Пле-
мяннику Рамо» Дидро (1937), «Поэтическому искусству» Буало (1937). Он пишет ста-
тьи о Пьере Корнеле, Генрихе Гейне, Анатоле Франсе, о болгарских писателях: Христо
Смирненском, Пенчо Славейкове, Людмиле Стоянове и других. Е. Ф. Книпович, ра-
ботавшая «под его началом» в этой редакции, вспоминает: «Этот милый, легкий,
веселый человек был эрудитом трех профилей. Литературовед, который равно чув-
ствовал себя дома не только в болгарской и русской, но и во французской литера-
туре, философ и музыковед,— он по праву был авторитетом для представителей трех
этих профессий... Во время приемных часов отдел наш превращался в литературный
клуб... Был и дирижер этого оркестра Д. И. Гачев, которому не сиделось в его ми-
ниатюрном кабинете — он предпочитал кончик чьего-нибудь стола в общей редактор-
ской комнате... Он был очень внимателен к людям, очень терпим к чужим мнениям,
очень беспристрастен в оценкам того хорошего и существенного, что он видел в
чужих трудах. Ведь в это время для отдела работали столь разные люди, как ака-
демик В. Вернадский... В. Жирмунский и М. Алексеев... В. Гриб и Н. Вильмонт, Ф. Шил-
лер и Ю. Данилин и многие другие».
Любопытно, что многие литераторы, с которыми в эти годы общался Д. Гачев,
и не подозревали, что он музыкант в недавнем прошлом, настолько погрузился он в
крут вопросов эстетики и литературоведения. Но для него самого это мог быть лите-
ратурно-философский крен и виток на пути к «идеологии музыки». Во всяком случае,
его последние статьи — 1936—38 годов являют собой уже зрелый синтез этих областей
культуры. «Ромен Роллан — художник-музыкант», «Стендаль о музыке», «Декарт и
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 173
эстетика», «Наследство Вагнера», «Роллан и Бетховен». «Димитр Гачев был художник
в мышлении и аналитик в искусстве»,— так определял его болгарский писатель Люд-
мил Стоянов.
Д. И. Гачев предлагает издать в СССР музыковедческие сочинения Ромена Рол-
лана и вступает с ним в переписку, послав ему свою статью о нем и книгу о
Дидро. «Дорогой учитель,— обратился к писателю Д. Гачев в письме от 29 января
1937 года/—С детских лет Вы были для меня одним из первых учителей в жизни
и в искусстве. В нашей семье, проживавшей в небольшом городке в горах Болгарии,
семье учителя, был большой праздник, когда мы получали болгарские издания Ваших
сочинений... Я вспоминаю одну из последних бесед с моим старшим братом, который
стал жертвой белого террора палача Цанкова. Мой брат говорил об огромной ду-
ховной силе и глубоком человеческом благородстве Вашего творчества». В ответном
письме (7 марта 1937 года) Ромен Роллан писал: «Дорогой товарищ Гачев! Ваше письмо
от 29 января живо меня тронуло, обратив мою мысль к памяти Вашего мужествен-
ного брата. Я счастлив, узнав, что такой человек, как Вы, обладающий столь глубо-
ким проникновением в мое творчество (что редко, очень редко даже среди моих дру-
зей), взял на себя труд по изданию полного собрания моих музыковедческих работ».
В 1935 году к нам приехала из Болгарии мать отца — Мария Ивановна. Мы очень
подружились с бабушкой, и я заговорил по-болгарски. М. Б. Храпченко вспоминал:
«Знакомя меня с матерью, Дмитрий Иванович сказал: «Мама говорит только по-бол-
гарски, ты послушай, какой это язык, какой чудесный язык! Ты его полюбишь, не
сомневаюсь. Смотри, какая сила, какая мелодичность». На глаза его навернулись сле-
зы. И я почувствовал в нем — рядом с гордостью за свой родной язык — острую горечь
разлуки с родной землей, своим народом».
И еще один штрих к портрету отца: он любил горы. «Две страсти у меня: му-
зыка и горы!..» — эти его слова вспоминает мать моя. «Немного я на своем веку
встречала музыкантов, в частности, среди музыковедов, столь одержимых музыкой,
как Дмитрий Гачев. Дмитрий слушал, уходя целиком в огромный мир музыки. А после
концертов мы нередко долго бродили по улицам, словно боясь утратить, рассеять гро-
мадное впечатление, вызванное музыкой».
Горы Кавказа влекли его неудержимо. Многое там напоминало далекую Болга-
рию, родные горы и ущелья. Он писал в письме матери: «Вчера был один из счаст-
ливейших моих дней, с тех пор как я покинул Болгарию. Я поднялся на горные вер-
шины Кавказа, туда, где ледники и озера... Когда ты приедешь сюда, я тебе открою
красоту гор». С наступлением весны и лета он терял покой... «Не обрезай мне кры-
лышки, пусти меня в горы...» —просил жену. «Как можно было его не пустить...»
И есть ведь глубокое родство гор с музыкой: очертания гор, как и силуэт ме-
лодии, согласно выражают гармонические и диссонирующие колыхания Бытия, вол-
нения души Мировой — и человеческой.
М. Б. Храпченко вспоминал: «Хорошо помню наше путешествие... по Кавказу.
Мы бродили по долинам горных рек, жили у ледников, взбирались на вершины,
преодолевали перевалы... Дмитрий Иванович был в прекрасном настроении духа...
В дороге он постоянно напевал арии из опер, темы многих симфоний, был, что назы-
вается, в ударе... После одного из очень тяжелых переходов мы поздно вечером
добрались до горной деревушки, кое-как обосновались на ночлег. Было холодно, ныли
ноги, мышцы плеч. Некоторые... жаловались и на усталость, и на неустроенность но-
чевки. Дмитрий Иванович слушал все это и вдруг воскликнул: «Друзья, посмотрите,
какая ночь!» А ночь была действительно дивной. «Вы очень быстро забудете,— про-
должал он,— наши сегодняшние маленькие неудобства, а запомните эти далекие улы-
бающиеся звезды, таинственный шум реки, доносящийся издалека, вой шакалов и
этих больших птиц, привлеченных нашим огоньком, пугливо пролетающих мимо нас».
Слова эти как-то сразу изменили настроение уставших путешественников. Пошли
шутки, веселые реплики, и мы совсем по-новому ощутили удивительную прелесть лет-
ней ночи в горах» ’.
«Остальное — молчание...» Но и «остальное» было... Прощай, «Господин Восхи-
щение»!..
* Приводимые отрывки из воспоминаний взяты из книги «Дмитрий Гачев. Статьи.
Письма. Воспоминания». М. Изд-во «Музыка». 1975.
174
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
10.VI.87. Так четыре года назад закончил я «Воспамятованне об отцах», принуж-
денный замолкнуть на рок >вом рубеже 1938 года. «Так нарушим молчание!»—с
такого фортиссимо запросилась сказаться следующая часть, возможная ныне
23 февраля 1938 года отец пришел домой с радостным известием: его приняли
в Союз писателей СССР.
В ту же ночь за ним пришли...
Часть вторая. ПИСЬМА
«Владивосток, 26/VII—38 г.
Мои дорогие Мамо, Мирочка и Геночка!1 Вот уже неделя как я нахожусь во
Владивостоке. Отсюда скоро поеду в трудово-исправительный лагерь (вероятно, Ко-
лыма), куда я сослан на восемь лет постановлением Особого Совещания НКВД от
14 мая 1938 г. Я остаюсь тем же верным сыном партии, как и раньше, тем же
преданным коммунистом, как и раньше, так же верю в партию большевике в, в ЦК,
в Сталина, как и раньше, и думаю, что вопрос о моей высылке будет пересмотрен.
Я прекрасно сознаю, что меры, принятые партией и правительством в период под-
готовки новой войны, какой мы теперь переживаем, меры, направленные на изоляцию
некоторых иностранных элементов, абсолютно правильны и исторически неизбежны.
Я здоров и бодр. Как только приеду в лагерь, пошлю вам телеграмму и письма
и тогда лишь сообщу вам свой адрес. Пока я нахожусь в движении и ожидании
нового пути. Должен вам сообщить, что перемена обстановки и образа жизни почти
окончательно вылечили мои головные боли.
Поездка по Транссибирской магистрали была чертовски интересна. Самое за-
мечательное было то, что поезд кружил на протяжении 300 клм. по берегам вели-
чественного Байкала. Ездили вместе с Шнайдератусом (сыном). Продолжаем путь
тоже вместе. Пересыльный лагерь находится недалеко от одной живописной бухты
Тихого океана, и здесь бывают замечательные закаты солнца.
Меня сильно беспокоит, как вы живете, как ваше здоровье, каковы ваши мате-
риальные источники, где ты, Мирочка, работаешь, как здоровье Геночки? Почему ты,
мамо, не уехала домой (хотя я очень обрадовался, что ты еще в Москве, получив
две передачи по 50 р. в Таганке, за что я вам безгранично благодарен). Мысль о
вас меня не покидала ни на минуту, десятки раз вы мне являлись и я разговаривал с
вами во сне. Как только сообщу вам свой адрес, я с нетерпением буду ждать те-
леграмму и письмо от вас.
Вчера прочитал в местной газете глубокое и сильное обращение Роллана к ис-
панскому народу. Горячие слова моего учителя до слез тронули...
Великая просьба к тебе: по мере возможности (финансовой) пополняй библио-
теку новыми книгами, главным образом, по философии и эстетике — «Феноменология
Духа», «Большая Логика», «Эстетика» Гегеля, все значительные монографии по эсте-
тике или труды по эстетике классиков философии. Если тебе это трудно делать —
попроси Диму Великородного. Пополняй нотную библиотеку нотами, особенно четы
р крупными переложениями симфонической, камерной; ораториальной и всякой другой
музыки,— клавирами также. Геночка подрастет, и тогда можно будет знакомиться с
великими памятниками музыкального искусства в четырехручном переложении...»
«Колыма, 18/VIII—1938 г.
Мои дорогие Мамо, Мирочка и Геночка. Пишу вам свое первое письмо из трудо-
во-исправительного лагеря в Колыме. Я, как и раньше, остался коммунистом с глубо-
кой верой в партию Ленина-Сталина. Все 18 лет прожитые раньше в Болгарской Ком
мунистической партии и последние 12 лет в ВКП(б) — это были годы честного и
преданного служения делу коммунизма, борьбы против всяких уклонов и оппозиций
и участия в строительстве советской социалистической культуры. И хотя судьба по-
вернулась несколько иначе, я живу с твердой верой, что мне когда-нибудь удастся
политически реабилитировать себя. А пока каждая вывезенная мною тачка драго-
ценной породы камня еще более укрепляет у меня сознание, что она идет на уси-
ление экономической мощи нашей социалистической родины. И это сознание крепит
у меня волю и физические силы...
1 Письмо адресованс матери Д. И. Гачева М. И. Гатевой, ясене М. С. Брук и сыну
Георсию, которого в гетстве звали Геной.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
175
В тюрьме и в длинном путешествии по суше и по морю, и здесь в лагере
я непрерывно думаю о вас. Для меня был целый праздник, когда 18/V впервые полу-
чил посылку денег в тюрьме и прочитал на них твою подпись, дорогая моя мамочка.
Перед самой отправкой во Владивосток я получил и вторую сумму. За деньги вам
безгранично благодарен. Только меня удивляет, почему ты еще не уехала домой.
Милый мой сыночек Геночка, каждый день я вижу здесь детей и вспоминаю
о тебе! Много раз с тобой разговаривал во сне и даже раз ты мне играл «Турецкий
марш» Моцарта.
Моя дорогая подруженька Мирочка, 10 лет мы прожили с тобой дружно, в
интенсивной и плодотворной творческой работе... Ты для меня была и женой и
самым близким другом и товарищем и незаменимым помощником в моей творческой
работе. Эти десять лет для меня были самыми счастливыми годами моей жизни,
когда мы вместе работали в партии, учились, росли и творили. Теперь, после случив-
шегося со мной, считаю своим долгом выразить тебе свою величайшую благодарность
и признательность за ту подлинную радость и великое счастье, которое я испытал в
совместной с тобой жизни. Я, однако, не могу дальше связывать твою судьбу с моей
и совершенно естественно, что ты должна расторгнуть наш брак. Прости мне за те
оскорбления и огорчения, которые я тебе наносил. И теперь, как и раньше, твой
образ для меня останется чистым, светлым и прекрасным. Прошу только от времени
до времени уведомлять меня о твоем здоровье и о здоровье нашего драгоценного сы-
ночка Геночки. Вышла ли твоя книга1, получили ли кооперативный пай?1 2 Мамочка,
передай поцелуи моим сестрам. Продайте книги в букинистическом магазине и вы-
шлите мне телеграфно 100—150 р. Пошлите мне также посылку 3—4 кгл. свиного
сала, 3—4 кгл. сахару, 2 кгл. чесноку, 4—5 банок сгущ. молока. Пошлите еще 2 пары
теплого белья, 2 пары шерстяных носок, маленькую подушку, солдатское одеяло и
больше ничего. Книги не надо посылать. Получили ли мое письмо из пересыльного
пункта во Владивостоке? Говорила ли ты с т. Коларовым? Скоро я напишу ему и
Димитрову. Привет Цветане и Коларову3. Целую вас всех крепко • и много раз,
ваш Митко».
«30/ХТ—1938 г.
Мой дорогой сыночек Геночка, получил я твое первое письмо, которое меня
тронуло до слез. Я его читал много, много раз. Я счастлив и горжусь тобой. Ты мне
написал такое содержательное письмо, которое говорит о твоем росте. Как ты в са-
мом деле вырос, мой милый Герусйк. Твои успехи школьные и музыкальные меня
очень и очень радуют. Я в этом никогда не сомневался. Я огорчен, однако, тем, что
ты читаешь много книг и особенно книги для взрослых, как роман «Спартак». Осо-
бенно торопиться читать книги, которые... можно прочитать несколько позже —
нельзя. Ты теперь еще совсем маленький и не все, что пишется в книгах для взрос-
лых, поймешь. Поэтому не случайно Детиздат, когда издает книги, на первой страни-
це дает приписку: для школьного возраста, для младшего возраста, среднего и стар-
шего. Теперь необходимо, чтобы ты обратил больше внимания на музыку, больше
занимался на рояле и меньше читал книги. Необходимо также побольше гулять,
кататься на коньках, лыжах, дышать побольше чистым воздухом, здоровым зимним
воздухом и никогда и ни в коем случае не засиживаться долго в комнате. Смотри,
как долго играют другие дети в нашем дворе — играй и ты с ними. Итак, дорогой
дружочек, письмо твое, которое меня так осчастливило, в этой части меня несколько
огорчило, и я тебя прошу и очень прошу обратить на все это внимание серьезное
и выполнить мои советы.
Я очень рад, что ты был в опере на декаде Азербайджанской музыки в Москве.
Было бы неплохо, если б мама тебя раз в полтора-два месяца вела на оперные пред-
ставления, а также и в театр для детей... В последнем письме к маме я прошу ее
написать о многом, что меня интересует. Но мама очень занята и не всегда у нее
время писать. Поэтому я тебя прошу почаще писать мне и ответить на эти вопросы,
1 Книга жены Л. И. Гачева (М. С. Брук. «Бизе») вышла из печати в конце 1938 года.
2 Речь идет о доме 16-а по Выставочному переулку, пренадлежавшем жилищному
кооперативу «Мировой Октябрь». В нем проживали по преимуществу коммунисты-
политэмигранты. В 1937-38 годах более ста человек из иих были репрессированы.
В 1938 году дом стал государственным и жильцам стали возвращать кооперативный пан.
’Коларов В П (1877 —1950) — видный деятель межпмнародного и болгарского
революционного движения. Цветана — Ц. Н. Коларова (1886—1962), жена В. П. Но-
дарова.
176
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
которые я задаю маме. И вообще пиши мне, дорогой, хотя бы два раза в месяц.
Ты не знаешь, какая для меня радость получать от мамы и от тебя письма.
Я живу здесь хорошо, одет тепло, питаюсь неплохо. Работу теперь имею более
легкую и скоро, когда получу флейту, начну играть в лагерном духовом оркестре.
Я, милый мальчик, думаю и мечтаю о вас. В письме ты спрашиваешь о здешней при-
роде. Она очень красивая, живописная — горная. Горы высокие, уже покрыты сне-
гом и когда днем сверкает солнце — замечательно красиво. Зима здесь в полном раз-
гаре. Скоро начнутся ночи с северным сиянием. Тогда уж я буду наслаждаться этим
изумительным, редчайшим зрелищем природы, которое бывает только на севере. Тог-
да я постараюсь тебе написать о нем.
Милый мой сыночек, пиши мне почаще, слушайся маму, не огорчай ее, будь
чутким и внимательным к ней, береги ее отдых и ее здоровье. Целую и обнимаю тебя,
дорогой, много, много раз горячо и страстно.
Твой папа».
«4/ХП—38 г.
Моя дорогая Мирочка! Получение письма нашего сыночка для меня было боль-
шим праздником. Я, конечно, ожидал от него письма, но получить такое умное, со-
держательное и большое письмо для меня было неожиданно. Много раз я читал в
перечитывал его, как какой-то ценный документ или откровение... Эти последние
дни были заполнены воспоминаниями о вас. Получение письма сына, твои две посыл-
ки, перевод на сто рублей,— все это в течение десяти дней так нахлынуло, что я
непрерывно переносился к вам, находился рядом с вами, в живых в увлекательных
беседах проходили часы, дни, ночи, или же вдруг я оказывался в своей комнате,—
читал и писал, писал до поздней ночи о великих творческих эпохах прошлого — о
Микеланджело и Шекспире (да, да, о Шекспире — теперь я его понял лучше, чем
когда-либо), о Гейне и Роллане. Я живу с надеждой и верой, что творчески я еще
не погиб, что я опять заживу напряженной творческой жизнью для советской социа-
листической культуры.
А пока я мечтаю об одном — о флейте. Никогда в жизни она не была для меня
тек дорога, как теперь. В Москве, где я буквально утопал в волнах любимого ис-
кусства — музыки, разумеется, флейта для меня не представляла особого интереса.
Л теперь — это главное средство общения с ней. Кроме того — и это самое важное
в существенное — здесь неплохой духовой оркестр, и я смогу немедленно включиться
играть в оркестре, лишь бы была флейта. Быть оркестрантом — это значит принимать
активное участие в культурной работе прииска, здесь откроются возможности высту-
пать в качестве солиста. И, естественно, оркестранты получают более легкие работы
и вообще поставлены в лучшие условия как носители культуры в лагере. Вот почему
получение флейты для меня является важнейшим делом, которого нельзя оценить
никакими деньгами.
У меня будет к тебе еще следующая просьба — подобрать среди нот все ноты
для флейты, печатные и рукописные (есть и такие) скрипичные произведения, которые
я играл на флейте: a-moll-ный концерт Баха, Чаконну Виталли, концерт Мендельсона,
Канцонетту Чайковского, фортепианные произведения, которые можно также играть
на флейте, преимущественно Шопена — все прелюдии; произведения для пения: Шу-
берта — «Баркаролу», «Серенаду» и «Бурный поток»; Чайковского «Колыбельную»;
Римского-Корсакова — арию Шемаханской царицы. Если не удастся послать их авиа-
почтой, тогда пошли их обычной, и я хотя бы весной их получу.
В прошлом письме я тебя просил послать мне много вещей — одежду. Это
ошибка — не посылай ничего. Если можешь на зиму обеспечить меня 50 р. телеграфно
ежемесячно — это достаточно. Продукты также не надо посылать: навигация закры-
вается.
Одновременно с этим письмом посылаю письма Димитрову и Коларову. Пого-
вори с Колеровым. На днях напишу письмо — апелляцию в НКВД на имя Н. И. Ежова.
Обнимаю и целую тебя и Геночку много, много раз. Митко».
«4/ХП—1938
Мой милый Геночка. Большое тебе спасибо за письмо. Только приходится по-
жалеть, что ты и мама так редко пишете. Я очень рад, что ты уже помогаешь маме
в домашней работе. В детстве я был также первым помощником мамы в домашней
работе. А вот меня сильно огорчает тот факт, что ты все еще много читаешь и мало
бываешь на вольном воздухе.
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
177
В древние времена, две с половиной тысячи лет тому назад жил замечательный
маленький народ — греки, учитель всего человечества. Идеалом воспитания юношества
у древних греков считалось гармоническое сочетание физического и духовного начала
в человеке. Человек должен быть крепок, здоров, красив и богат духом.
Так вот, милый сыночек. Твое развитие идет несколько односторонне. Умственно
ты шагнул весьма далеко, а физически ты отстал — являешься второгодником и во-
обще мальчиком неуспевающим, нездоровым, некрепким. Твое тело, которое отстало,
должно догнать твою душу. А для этого тебе нужно ежедневно теперь, зимой ка-
таться на коньках и лыжах. Парк-то рядом, а там такой замечательный каток! Ле-
том — проводить время на воздухе и играть в волейбол, плавать и пр. Зимой и ле-
том — каждое утро делать гимнастику и принимать душ и делать обтирания докрас-
на. Условия для этого имеются. В течение года-двух ты закалишься, как сталь, и
не будешь «бояться ни дождя и ни холода», как поется в песенке.
Ну, милый, до свидания. Другой раз напишу тебе побольше. А ты мне почаще.
Целую и обнимаю тебя. Твой папа».
«Колыма, 12/IV—1939 г.
Дорогой мой Мирёнок! Прошла благополучно первая свирепая колымская зима.
Морозы достигали до 69°. Когда-то я не мог себе представить, что такое 50—60—70
градусов мороза, и вот пришлось их испытать и весьма чувствительно их и почув-
ствовать. Теперь морозы уже остались позади и медленно, но уверенно приближается
весна. На душе и теле становится легче и приятнее. Я, дорогая моя подруженька,
был очень огорчен полным отсутствием связи с вами на протяжении этих зимних ме-
сяцев. Можно было ее поддерживать телеграммами, но об этом мы не догадались.
Полученная единственная телеграмма от Геночки в январе месяце меня обрадовала
в высшей степени. Моя мысль не покидала вас ни на минуту. Часто, очень часто
я даже бываю с вами (правда, во сне), и я думаю, что вы тоже мысленно бываете
со мной.
Теперь к делу. Я повторяю теперь свою осеннюю просьбу к тебе о флейте. Ду-
маю, что ты понимаешь, какое огромное значение она имеет для меня в обстановке
лагеря, я надеялся, что ты сделаешь все возможное для приобретения флейты и по-
сылки мне ее. Правда, это связано с расходами, но так как речь идет об очень важ-
ном для меня деле, то здесь жертвы материальные так или иначе нужно сделать. И
вот теперь я настоятельно прошу приобрести хотя бы простую, дешевую, обыкновен-
ную флейту, которая не будет стоить дорого (200—300 р.), и первой почтой послать
мне ее. Здесь прилагаю список нот, которые прошу мне также выслать. Часть этих
нот имеется дома. Часть нужно купить или перепечатать. Вообще пошли мне все
имеющиеся дома ноты для флейты и скрипки. То, что попадется под руки, вышли
мне сразу, а остальное можно дополнительно.
Твое последнее письмо меня страшно обрадовало. Приветы Георгия и Димы, Та-
мары и Хильды 1 меня сильно тронули. Передай им мои горячие приветы и скажи
Георгию и Диме, что в своем оправдании я сильно рассчитываю на их помощь и со-
действие. Знаю, что ты сильно занята, но тебе и Георгию необходимо поговорить
с Колеровым. Относительно моей политической чистоты и полной непричастности к
какой бы то ни было контрреволюционной работе — мне кажется, тебе и Георгию
излишне говорить. Тем не менее Василию Петровичу необходимо знать все подроб-
ности моего дела. Я ему написал письмо и на днях его пошлю. Одновременно пишу
апелляцию в НКВД и письмо Димитрову. Прошу меня уведомить о встрече с Кола-
ровым. Что касается Димы,— то я прошу его поговорить с Мишей, который теперь,
при желании, может заинтересовать кое-кого относительно меня. Я здесь работаю
честно, отдаю все мои физические силы и возможности на укрепление экономической
мощи социалистического отечества и верю, что буду юридически оправдан и поли-
тически реабилитирован. Помощь твоя и Георгия в этом деле сыграет, как мне ка-
жется, значительную роль,
Посылай мне время от времени журналы «Литературный критик» и «Под зна-
менем марксизма», пошли мне также «Портрет Дориана Грея» на английском с англо-
русским карманным словарем (дома имеется и то и другое).
•Георгий—Г. И. Караджов (1901 —1942), болгарский коммунист, полит
эмигрант в СССР, ближайший друг Д. И Гачева со времени учения в гимназии в Пазард-
жике; Д и м а — Д. И. Великородный (1904—1942), литератор, близкий друг Д. И. Гачева:
Тамара — Т. В. Залесская, жена Д. И. Великородного; Хильда — X. О. Юссайт.
жена Г. И. Караджова. налоа ьп аш: >
178
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
Получила ли квартпай?
...В своем первом письме я тебе предлагал сделать все необходимые выводы., и
самой решить свою судьбу. Я повторяю и подтверждаю это и теперь. Только я очень
тебя прошу послать мне флейту во что бы то ни стало и поговорить с Коларовым.
На всю мою жизнь ты осталась для меня моим лучшим, нежным другом. Целую
и обнимаю тебя. Митко.
Какие отзывы в печати получила твоя книга о Бизе?
Привет Георгию, Диме, МишеХильде, Тамаре».
(Очевидно, апрель 1939.)
«Мой дорогой сыночек Геночка... Скоро будет два года, как ты начал заниматься
на фортепиано, и я думаю, что ты здорово продвинулся вперед, особенно в этом
году, когда поступил учиться в музыкальную школу. Меня очень интересует, что ты
теперь играешь, какие произведения, какие пьесы, какие авторы. Мое горячее же-
лание, чтобы ты больше уделял внимания игре на фортепиано, чем чтению книг... Что
касается музыки, то ею лучше овладеть в юном возрасте. Поэтому ты теперь рабо-
тай больше над музыкой и меньше уделяй времени чтению книг. Разумеется, ни то
ни другое не должно отнимать у тебя время, необходимое для гулянья, игры с ре-
бятами, занятий физкультурой. Приветствую тебя с вступлением в пионеротряд.
Будь примерным и дисциплинированным пионером и носи с гордостью красный пио-
нерский галстук».
«Верховному Прокурору СССР
от Гачева Д. И., бывшего члена К. П. Болгарии с 1921—1926, ВКП(б)
с 1926—1938, находящегося в заключении в СБИТЛАГе НКВД
Бухта Нагаево.
Постановлением Особого Совещания НКВД от 14 мая 1938 г. я осужден на 8 лет
заключения в исправительно-трудовых лагерях за «контрреволюционную троцкист-
скую деятельность». Арестован был я 24 февраля 1938 г. С первого дня следствия
мне было предъявлено обвинением «подозрение в шпионаже». После провала этого
обвинения — «контррев. деятельность» вообще. Ни к одному из этих обвинений след-
ствием не были предъявлены никакие факты и доказательства, т. к. их не было и
не могло быть.
После провала обвинения в шпионаже, терроре и контрреволюционной деятель-
ности следствие во что бы то ни стало решило привязать меня к троцкистско-сек-
тантской труппе Искрова-Россена, проводившей свою деятельность среди болгарской
политэмиграции в Москве в течение нескольких лет, вплоть до приезда Г. Димитрова
в СССР после Лейпцигского процесса.
Фактами, правильность которых всегда можно проверить в Болгарской секции
Коминтерна, я ответил, что не только не примыкал, но и боролся как против этой
группы, так и вообще против контрревол. троцкизма.
Б качестве одного из доказательств того, что я вообще не имел никакого отно-
шения к контррев. троцкизму и абсолютно не интересовался им, я на следствии ука-
зал, что из всех «произведений» обер-фашистского бандита Троцкого я прочел всего
две статьи — одну — в «Правде» за 1927 г. и вторую — в одной из французских бур-
жуазных газет, название которой я забыл, в 1934 г.
Последний факт и явился основанием следствия для моего обвинения в к-р-т-дея-
тельности. Следствие даже не обратило внимания как на чистую случайность моего
знакомства с вышеуказанной статьей, так и на то, что в личной беседе я использовал
эту статью в качестве одного из доказательств полного перехода троцкизма на службу
к фашизму. Привожу для сведения всю эту историю, поскольку она является един-
ственным основанием моего обвинения в контрревол. троцкистской деятельности.
Б марте 1934 г. я находился на лечении в санатории для Московского партактива
(станция Голицыне). В санаторий приехал Пенджерков, болгарский революционер, не-
давно прибывший в СССР из Болгарии. Он принес завернутые во французской газете
продукты. Французского языка он не знал и не понимал. Жил он тогда в одном номе-
ре гостиницы «Пассаж» вместе с покойным революционером Кабовым2, недавно при-
ехавшим из Франции в СССР лечиться от туберкулеза, полученного им в итоге деся-
тилетнего томления в фашистских тюрьмах в Болгарии. На столе у последнего нахо-
1 Мища-М. Б. Храпченко (1904—1986). литературовед друг Д. И. Гачева.
1 Кабо а Атена с — брациговец. как и Д. И. Гачев. Скончался в СССР в 1935
году.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
179
дчлась куча французских газет, и Пенджерков, отправляясь в санаторий, взял первую
попавшуюся, не подозревая, что там статья Троцкого. Увидя французскую газету я,
естественно, познакомился с ней. Эти же дни в нашей палате, где жили и два ста-
рых коммуниста, зашел разговор о фашистском перерождении троцкизма, и я сослал-
ся как на пример на антисоветскую статью Троцкого.
Бот и вся «история» моей «контрревод. троцк. деятельности». К сожалению, ра-
ботники, ведущие мое следствие (фамилии их я не помню), вместо того, чтобы реаби-
литировать меня, применили ко мне столь недопустимые методы ведения следствия,
что я считаю невозможным о них говорить подробно здесь. В итоге, доведенный до
тяжелого физического и морального состояния, я был вынужден пойти на недостой-
ный советского гражданина поступок — подписать клевету на себя... Б подписанном
мною протоколе фигурировало уже не случайное мое знакомство с одной из фран-
цузских газет, а «преднамеренное получение мною троцкистской газеты». Отсюда как
вывод — «факт» нелегального распространения к-р-троцк. литературы. Мой случай-
ный разговор в палате, в котором я приводил вышеуказанную статью обер-бандита
Троцкого в качестве нового примера перерождения троцкизма в самый неприкрытый
фашизм, превратился уже в «субъективно не являясь троцкистом, объективно вел про-
паганду контрреволюц троцк. идей».
Несколько слов о себе. По профессии я литератор. Родился в 1002 г. Сын народ-
ного учителя города Брацигово, Болгария. Вся наша семья — коммунистическая. Мое
коммунистическое воспитание освящено кровью моего брата Г. Гачева, расстрелянного
фашистскими собаками в Мае 1925 г. в Софии. Коммунизмом и европейской гумани-
стической культурой — вот чем жила вся наша семья. В К. П. Болгарии я вступил в
1921 г. Эмигрировав из Болгарии в 1924 г. и проработав 2 года в качестве чернорабо-
чего по заводам Бельгии и Франции, я приехал осенью 1926 г. в СССР учиться. В
1939 г. окончил курс Моск Гос. Консерватории по истории и теории музыки. В 1934 г.
окончил Институт Красной Профессуры (отделение литературы), защитив диссертацию
об «Эстетических взглядах Дидро», вышедшую из печати в 1936 г. (Гослитиздат). Овла-
девая иностранными языками (французским, немецким, английским), изучая историю
философии, философию марксизма-ленинизма историю литературы и искусства, я ста-
вил себе как основную задачу жизни -раскрыть в свете философии марксизма-лени-
низма гуманистическое содержание и направленность некоторых из узловых эпох ми-
ровой художественной культуры... Тридцать печатных научно-исследовательских и кри-
тических работ за последние несколько лет (в журналах «Под знаменем марксизма»
«Литературный критик», «Новый мир» и др'—это только начало моей творческой ра-
боты. Моя статья о Ромен Роллане, напечатанная в журнале «Новый мир» (1936 г.,
№ 5), получила высокою оценку великого гуманиста, который в одном из своих писем
ко мне писал: «Такое глубокое проникновение моим творчеством — редко, очень
редко даже среди моих друзей». С тех пор завязалась переписка между ним и мной.
Получив такую положительно-высокую оценку моей работы от одного из моих духов-
ных отцов, я решил писать большую монографию о Роллане. Над ней я усиленно и ра-
ботал последние 2 года. Мой внезапный арест оборвал эту монографию.
Все 18 лет пребывания в компартиях — Болгарской и Всесоюзной — были годами
верного и честного моего служения коммунистическому движению и борьбы против
всяких уклонов и оппозиций. Моя деятельность на протяжении 12 лет в ВКП(б) как
партийного агитатора и пропагандиста протекала на глазах трех партийных организа-
ций, где я состоял членом — в Моск. Госуд. Консерватории, Институте Красной Про-
фессуры и Гослитиздате, и там известно, что в борьбе с троцкистами и правыми я при-
нимал самое активное участие и на собраниях, и в печати.
Не контрреволюционная троцкистская деятельность, а честное служение партии
Ленина-Сталина на одном из ответственнейших участков — строительства советской
социалистической культуры — составляло главную цель моей жизни. Не контрреволю-
ционная троцкистская де» гельность, а служение идеям социалистического гуманизма —
основное содержание моей творческой работы как советского писателя. И в период
когда международное рабочее революционное движение мобилизовало свои силы на
борьбу против фашистской интервенции в Испании летом 1937 г., я подал заявление в
Болгарскую секцию Коминтерна о посылке меня в Испанию. По решению секции, од-
нако, я был оставлен в Москье и привлечен ближе к работе секции, отдельные ответ
ственные задания которой я выполнял до дня моего ареста
180
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
Теперь, находясь в заключении на Колыме, я продолжаю оставаться комму-
нистом. Коммунизм — единственное содержание моей жизни. Всю свою сознательную
жизнь я прожил в партии, коммунист я есть и буду.
Гражданин Прокурор, я невиновен. Прошу пересмотреть мое дело и возвратить
меня на вольную трудовую жизнь.
Д. Гачев.
14/VI 1939 г.
Мой адрес: Д. Гачев, Бухта Нагаево; город Оротукан, прииск «Разведчик».
«4/VII 1939 г., «Разведчик».
Мой дорогой дружок. Я тебе пишу редко, но ты на меня не сердись. Ты, одна-
ко, более свободна, чем я, и я очень огорчен тем, что вот уже восьмой месяц, как я
не получаю от тебя писем. Очень обрадовали меня твои две телеграммы — первая,
извещающая меня о приобретении, наконец, флейты, и вторая — от 9 июня, извеща-
ющая меня о посылке ее. Итак, через месяц-два я получу долгожданный инструмент,
который принесет мне много радости. Я его ожидаю с огромным нетерпением. Ни-
когда в своей жизни я так много не думал, не мечтал о флейте, как последний год.
Буквально десятки раз она мне снилась, во сне я играл, выступал... На долгие годы
я ее раньше покидал, но теперь уж я останусь ей верным до конца моей жизни.
В майской телеграмме ты меня спрашиваешь о письмах и о заявлении Проку-
рору. Я, наконец, написал Димитрову и Коларову подробные письма (в мае мес.)
и Верховному Прокурору заявление (в середине июня). В этом месяце письма мои
и заявление должны быть получены. Б них я осветил все. Я невинен и должен вер-
нуться на волю. Теперь дело за тобой, Георгием и Димой, и мы можем скоро уви-
деться.
Живу я на Колыме, работаю и мечтаю о творчестве. Собственно говоря, все
написанное мною до дня моего ареста есть лишь подготовка к той большой творче-
ской работе, которой я должен был посвятить себя. Немного тех страниц, которые
бы меня вполне удовлетворяли,— отдельные части в книге о Дидро, статейка о
празднествах и песнях Французской революции, отдельные места статьи о Вагнере
(в «Советской музыке») и, наконец, последняя моя статья о Ромен Роллане для «Из-
вестий». Все остальное, написанное мной, имело для меня лишь одно значение: овла-
деть техникой письма и, по мере возможности, писательским мастерством. Работая
над моей последней статьей о Роллане, я чувствовал глубокую взволнованность, ко-
торую я испытывал, когда писал отдельные страницы книги о Дидро или первую
статью о Вагнере. Мне казалось, что я достиг уже известного уровня, выше которого
надо подниматься, но никогда не терять его. В этом плане, в этом духе и представ-
лял себе и всю мою работу над книгой о Роллане.
Роллан 1 — это символ величайшего человеческого благородства, гуманизма. Я с
трепетом думаю о нем; непрерывно мечтаю о нем. Вспоминается мне, милый друг,
начало нашей светлой дружбы было связано с одной замечательной беседой, имев-
шей место в конференц-зале Комакадемии. Твое длинное и страстное ко мне письмо
из Крыма, письмо, посвященное Роллану, озарило новым... светом нашу дружбу. И
какое для меня было счастье, когда мы окончательно решили писать совместную
книгу о Роллане. Правда, к твоему предложению я сперва отнесся несколько сдер-
жанно, боясь, что я не смогу овладеть тем высоким уровнем, которым обладала бы
первая часть книги. Но моя последняя статья о Роллане, которой ты дала столь вы-
сокую оценку, меня в значительной степени окрылила, и я окончательно понял, что
мы вдвоем могли бы создать достойную Роллана, всестороннюю, с глубокой любовью
и пафосом написанную монографию о великом гуманисте современности. О, она бу-
дет написана, может быть, уже написана и выйдет из печати — в этом я не сомне-
ваюсь, только без второй части.
Хочу признаться тебе в одной искушающей меня идее, над которой я думаю
вот уже год. Правда, виновником этой идеи являешься ты. Как-то раз, несколько
лет тому назад я рассказал тебе несколько эпизодов из моей жизни. Они так тебе
понравились, что ты высказала мысль, что они достойны художественного отобра-
жения; после этого я стал думать о романе, посвященном сентябрьскому восстанию
1 Этот раздел письма до слов «Написал я...» обращен к Д. И. Великородному, хотя
внешне кажется — к ясене. Д. И. Гачев «зашифровал- обращение к другу (как бы
ващищая его от связи с репрессированным). Первую часть задуманной совместной книги
о великом писателе (Роллан и литература) должен был написать Д. И. Великородный,
вторую часть (Роллан и музыка) —Д. И. Гачев.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
181
в Болгарии. Эту мысль, как только она появлялась, я изгонял, будучи убежден-
ным, что я или не созрел для этого или вообще не способен для художественного
творчества. Последние годы я совсем перестал думать об этом. Однако, с тех пор
как я сменил профессию советского писателя на профессию колымского горняка,
я опять возвратился к этой старой идее. Хотел я этого или не хотел, но голова,
будучи абсолютно свободной от какой бы то ни было другой деятельности, стала
лихорадочно работать. Таким образом, я уже мысленно создал сюжет, каркас, от-
дельные главы, отдельные эпизоды и положения, характеристики отдельных героев
двух повестей — первой, посвященной советской жизни, второй — западной. По своему
жанру повести эти будут близки философским повестям Вольтера и Дидро («Кандид»
и «Племянник Рамо»). Боже упаси обвинять меня в «чванстве» — сравнивать себя
с этими титанами. Основное содержание их — изображение нового человека, новых
отношений между людьми, вопросы социалистической культуры... Герои должны быть
конкретно раскрыты посредством их страстной любви к природе, музыке, философии.
Подробно разрабатывая мысленно отдельные главы и положения, так рельефно
я часто ощущаю будущие повести, что начинаю верить в мои творческие, может
быть, возможности и в реальность создания этих повестей.
Если писать, то нужно писать подлинные художественные произведения, а не
беллетристические однодневки.
Я признался тебе в одной из моих очередных фантазий. Мечтать и фантази-
ровать— это моя привычка с раннего детства. Мечтателем и фантазером я был и ос-
таюсь на всю свою жизнь. Я глубоко сознаю, что в осуществлении этой моей мечты
имеется серьезное препятствие — язык. Я сильно забыл болгарский и не овладел в
совершенстве русским языком. Одно дело писать научные и критические произве-
дения, другое дело — писать художественные. К счастью, последний месяц я успо-
коился: я совершенно перестал думать об этих повестях, которым, вероятнее всего,
не будет суждено быть написанными, а следовательно, и не будет суждено увидеть
свет. Но то, в чем я почти что уверен, это то, что у меня в самом деде, может быть,
имеется нечто творческое. В этой вере я опять-таки виню тебя, милый друг! Вспо-
минается, с каким увлечением читала ты некоторые страницы первой моей статьи об
энциклопедистах и музыкальной драме (1931 год), с каким пафосом перечитывала ты
отдельные места моей статьи о Вагнере (1934 г.) и, наконец, слезы, которые появи-
лись на твоих глазах, когда ты прочитала гранки моей последней статьи о Роллане.
Это, я думаю, было непосредственным выражением твоей глубокой любви ко мне,
от действительно может быть, встречающихся некоторых художественных и публи-
цистических достоинств в этих статьях...
...Написал я в своем письме порядочное количество глупостей, касающихся меня.
Заканчиваю свое сумбурное письмо. Попытаюсь скоро написать тебе опять. А, между
тем, я с нетерпением ожидаю твои и Геночки письма. Догадалась ли ты заснять на-
шего драгоценного сыночка в день его первого юбилея и послала ли ты мне его
карточку? Если не сделала еще это, то я тебя прошу послать как можно скорее.
Как поживает и работает Исаак ’? Как... конструкция его машины для сложных
математических исчислений? Проводит ли он опыты для передачи электроэнергии на
большие расстояния? Передай ему привет. Я очень обрадовался, когда узнал, что
Иван Капитонович (Луппол) 5 выбран в числе корифеев Советской науки... Целует те-
бя твой Митко».
«4/VII—39 г.
Мой милый Геночка! Меня особенно интересуют твои занятия и успехи по му-
зыке — это замечательное искусство, которое приносит нам большие радости и так
обогащает нашу жизнь.
Какие пьесы играешь, приходилось ли тебе выступать на ученических вечерах?
Я уже мечтаю на много лет вперед, когда ты будешь играть мне произведения Баха,
Моцарта, Бетховена, когда ты и мама будете исполнять вместе в четыре руки ве-
ликие произведения музыкального искусства — оратории, симфонии, камерной музыки
и, наконец, когда мы вдвоем с тобой будем также музицировать — я на флейте, ты
на фортепьяно.
1 И. С.. Брук (1902—1974) — брат жены Д. И Гачева, видный .ученый-энергетик
основатель Института элек-нэонных управляющих мщвмн. « „:нг.
’И. К Луппол (1В96—1943) — философ академик, главный редактор Гослитиз-
дата.
182
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
...До свидания, дорогой дружочек. Пиши! Целует и обнимает тебя твой папа».
«15/VHI—1939 Колыма, «Разведчик».
Дорогой мой дружок, много писем написал я тебе до сих пор мысленно. На
каждое посланное мной тебе письмо — не менее пяти-шести писем не посланных, то
есть не написанных. В своих не написанных письмах я делился с тобой моими раз-
мышлениями по вопроса м искусства и литературы. Здесь, на Колыме, я имею время
думать о «великих творческих эпохах» прошлого, об искусстве древних греков, о
Ренессансе, о Шекспире, о классической немецкой философии и, наконец, о нашем
любимейшем из искусств — о музыке. Не имея возможности слушать большую клас-
сическую музыку, я непрерывно ее напеваю или насвистываю. Я и здесь остался
таким же неутомимым свистуном, как и на воле, и, по-видимому, таким же я оста-
нусь до самой моей смерти. Острую потребность слушать большую классическую му-
зыку я удовлетворяю бедным воспроизведением ее пением или свистом.
Композитор, который особенно сильно занимает меня последнее время,— это
Мендельсон. Да, да, Мендельсон. Тот же самый Мендельсон, которого «ортодоксаль-
ные» критики в свое вр°мя третировали как «дохлую собаку», как композитора преи-
мущественно мещанского, с ограниченным кругозором, с ограниченным мироощуще-
нием, с ограниченным творческим диапазоном, с ограниченными идеями, с мелкими
страстями, с низменными чувствами.
Эта горе-концепция, собственно говоря, насколько мне известно, никогда не
развивалась в печати, но в личных беседах часто приходилось слушать подобные
благоглупости и оценки об одном из величайших симфонистов прошлого, и, к со-
жалению, был короткий период, когда мы с тобой тоже платили известную дан-,
этой «критике». Между тем, проблема Мендельсона, на мой взгляд, является одной
из важнейших, которые ожидают свое скорейшее разрешение.
Мендельсон и Чайковский — крупнейшие симфонисты после Бетховена. Но сим-
фонизм Мендельсона, мне кажется, ближе к симфонизму Моцарта, чем к симфониз-
му Бетховена. Мендельсон — прежде всего поэт, один из самых больших поэтов му-
зыкального искусства, которого когда-либо родило человечество. О, в нем отсутству-
ет героический симфонизм Бетховена, в нем отсутствует также трагически мягущачся
фантазия Чайковского («Франческа да Римини»), он более стройный, более спокой-
ный, более «классический». В нем также бушуют страсти, но это не страсти Микел-
анджело, Шекспира, Бетховена, а страсти Рафаэля — Моцарта. Аналогии эти, может
быть, неудачны: каждая аналогия — условна. Выражаясь точнее, страсти Мендельсона
это... страсти особого рода, несколько приглушенные, не горькие всхлипывания, не
трагические стоны и выкрики, а тихие рыдания, несколько сдержанные и придав-
ленные. Но от этого они не перестают быть рыданиями. Радости Мендельсона — это
не ликующее торжество победителей в трагической схватке с судьбой, это не удаль
и буйство народной пляски, это радость «Сна в летнюю ночь» и «Морского штиля
и счастливого путешествия»... то есть радость мечтательная, романтическая. Если свер-
кающие при палящем июльском солнце горные ледяные вершины центрального Кав-
казского хребта — эта могучая, страшная и величественная горная симфония — всегда
в моем сознании ассоциировалась с могучим, страшным, величественным гением Бет-
ховена (да, да, Бетховен кажется страшным в своей титанической мощи; вспомним
Чайковского и Гёте о Бетховене), то теперь Мендельсон мне кажется похожим на
те же горные ледяные вершины Кавказского хребта, только озаренные нежными
ласкающими фиолетовыми лучами луны. Мне — старому альпинисту и скитальцу —
не раз приходилось неметь от восторга и очарования как от первого, так и от вто-
рого зрелища. Взволнованное дыхание Мендельсона в его Итальянской и Шотландской
симфониях, в его «Сне в летнюю ночь», в его изумительном Скрипичном концерте
так непосредственно передалось мне, так меня захватило, что, когда я думаю о нем,
когда я напеваю или насвистываю отдельные куски его произведений, я испытываю
подлинную великую радость, я волнуюсь так, будто я слышу эти произведения испол-
ненными симфоническим оркестром в Большом зале Консерватории.
Бесчисленны и многообразны формы воплощения прекрасного, любовь к Бет-
ховену не должна мешать нам любить Мендельсона и Чайковского. Преклонение
перед гением Мусоргского не должно мешать нам преклоняться также перед гением
Бородина и Римского-Корсакова. А вот Брамса я не люблю: это эпигон и эклектик.
Именно потому, что он эпигон и эклектик, презирали его Вагнер и Чайковский.
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
183
Каждый из великих композиторов прошлого обогащал музыкальное искусство,
вкладывал в него нечто свое собственное, присущее ему одному и оригинальное, от-
крывал новые пути, новые перспективы развития его. Благодаря им наши представ-
ления и понятия о прекрасном расширяются, углубляются, обогащаются. В их твор-
честве мы рельефно ощущаем то качественное многообразие прекрасного, которое
является источником столь больших радостей, глубоких эстетических переживаний
и наслаждений в нашей жизни. Чем шире и разнообразнее ощущение прекрасного,
тем разнообразнее и богаче наша духовная жизнь.
Пишу тебе все это, милый друг, желая липший раз поагитировать в пользу
Мендельсона. Знаю, что Мендельсон не нуждается в агитации вообще, но зато нуж-
дается в агитации специфической. Я думаю, что Мендельсон является замечательной
темой для будущей твоей научной работы. Я думаю, что теперь у тебя может быть
не так много свободного времени для научной работы, но покидать ее надолго —
это просто преступно по отношению к самой себе. Понемногу необходимо всегда
уделять соответствующее время для научной работы. Во-первых, необходимо выби-
рать тему, а затем постепенно подготавливать ее. Для того чтобы работа была пло-
дотворной, нужно влюбиться в выбранную тему, и это явится залогом того, что работа
получится яркая и талантливая. Зная твое яркое дарование и твою богатую талант-
ливость, которую я ничуть не преувеличиваю и которую ты, к сожалению, недоста-
точно оцениваешь и осознаешь, я более чем убежден, что ты можешь написать пре-
красную, достойную Мендельсона, монографию. Только, во-первых, нужно полюбить
его и, во-вторых, работать. Творчество его не так велико. Кроме знакомых нам сим-
фоний и увертюр... он написал замечательную ораторию «Илья», которую я когда-то
слушал в Берлине, и еще фортепианные произведения, плюс камерную музыку. Сама
биография его очень интересна, хотя биографиям уделять большое внимание вообще
не надо.
Писать в пользу Мендельсона больше, я думаю, нет надобности. Его творчество
само за себя говорит. Я хотел лишь обратить твое внимание на этого замечатель-
нейшего среди композиторов прошлого. А написать книгу о нем нужно. Справиться
с этой благородной задачей ты, бессомненно, можешь. Тему первой твоей книги о
Бизе дал тебе, если не ошибаюсь, я. Думаю, что ты не раскаиваешься в выборе. Было
бы неплохо — трезво оценив все доводы за и против — разрешить этот вопрос в по-
ложительном смысле и приступить к работе.
Вообще, милый друг, нужно смелее, нужно побольше дерзать. Может быть, ты
побоишься... Но бояться не за что. Нужно... смело бросаться в дальнее плавание, и,
будь более чем уверена, что ты преодолеешь стоящие на твоем пути трудности и
благополучно причалишь к поставленной перед тобой цели.
Начал я настоящее письмо давно и написал его большую часть, когда получил
твои два и Геночкино письма. Я им несказанно обрадовался и читал их бесчисленно
много раз. Строки, посвященные твоим посещениям концертов, меня глубоко взвол-
новали. «Франческа да Римини» — это вершина творческого гения (а не Шестая сим-
фония) Чайковского. Мне приходится лишь мечтать о ней и о нем. Я не думаю, что
ты поступаешь правильно, когда так сильно отдаешься гранкам и корректурам и
вообще твоей издательской работе. Кроме нее, имеется и научная — и ее нельзя
ни в коем случае забывать. Пора несколько ослабить первую и усилить вторую. Что
касается добавочного материального заработка,— то ты здесь можешь использовать
свое живое слово и свое перо, которыми ты прекрасно владеешь, и они тебе дадут
больше удовлетворенности и создадут тебе лучшую материальную основу, чем кор-
ректуры и издательство вообще. Оставаясь работать в издательстве, ты должна так
или иначе уменьшить работу в нем и увеличить работу научную.
Что касается нашего Геночки, его учеба в музыкальной школе даст ему лишь
музыкальную технику. Подлинная лаборатория его художественного формирования —
дома: для Геночки величайшее счастье иметь такую замечательную маму, как ты.
Будет ли он музыкантом — это не важно; бесспорно то, что он посвятит себя худо-
жественной области.
Я здоров. Письмо Георгию (Димитрову) и Василию (Коларову) послал в начале
мая. Заявление Верховному Прокурору СССР — в середине июня. Флейта уже полу-
чена в Оротукане и на днях ее ожидают сюда Огромное спасибо. Прошу послать
срочно ноты: все этюды, вальсы, прелюдии и ноктюрны Шопена (для фортепиано),
«Арлезианку» Бизе (тоже для фортепиано), тридцать две Вариации Бетховена (ко-
184
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
торые ты когда-то играла), скрипичные концерты Бетховена и Мендельсона и вооб-
ще — все ноты для скрипки, которые у нас имеются. Если можно, песни Шуберта —
Баркаролу, Серенаду, «Маргариту за прялкой». Книги: «Пиквикский клуб» Диккенса
(советское издание на английском языке, издательство «Иностранный рабочий»), трех-
томник Гейне на немецком языке (в том же издательстве), словари карманные: ан-
глийско-русский, немецко-русский и французский, курсы французского и английского
языков, курсы музграмоты и гармонии, «Витязь в тигровой шкуре» Руставели, «Коб-
зарь» Шевченко, «Энеида» Котляревского (обе книги в украинском оригинале, купить
в магазине «Украинская книга» на улице Горького или выписать их в Харькове у
Маши ’, «Записки охотника» Тургенева, «Воскресение» Толстого (у нас имеются).
Вещи-продукты: — Витамин С (побольше), молочный — 4—5 кг и яичный порошок 2—
3 кг, шесть носовых платков, одну пару шерстяных носков, одну пару теплого
белья.
Целую тебя много, много раз, твой Митко.
Почему не пишешь ничего о маме? Я послал ей до сих пор три письма через
тебя. Напиши обязательно о ней. Ты живешь во всех трех комнатах, или потеснили
тебя в две?»
«37/VIII — 39 г.
Моя дорогая Мирочка! Посылаю тебе копию с моего заявления Верховному
Прокурору. Когда ты его получишь, ответь мне телеграммой: «августовские письма
получила». В письмах об этом не пиши. В письмах к Коларову и Ди-
митрову, в заявлении тоже изложена подробно история с моим арестом и
осуждением. Ты можешь сделать и соответствующие выводы лично для себя
и вообще. Я невинен и прошу к себе справедливости. А пока я работаю в лагерях
на тяжелых работах. Правда, в последнее время получил легкую работу, но ее можно
сменить и на тяжелую. С получением флейты изменится и облегчится мой физиче-
ский труд здесь, но ее пока еще нет, как не получена также четвертая (т. е. послед-
няя с прошлого года) ноябрьская посылка с продуктами и вещами. Что касается де-
нег, то я их получил — все три перевода с прошлого года — 100-)-150-|-100 — всего
350 р. Большое тебе спасибо. Посылки, кроме того, о чем тебе написал, не посы-
лай. Лучше стоимость их превращай в деньги. Они мне здесь более полезны, чем
посылки. Пошли мне книги, которые я тебя прошу, особенно руководства по англий-
скому языку и гармонии.
У меня голова продолжает лихорадочно работать и, по-видимому, будет про-
должать работать здесь до тех пор, пока не получу свободную возможность творить.
Тогда уж она заработает еще лихорадочнее. Но это «тогда» — пока уравнение со мно-
гими неизвестными. Правда, я делаю все зависящее от меня, чтобы в минимальных
размерах продолжать интеллектуальную жизнь — редким чтением отдельных слу-
чайно попадающихся книг, журналов, но это лишь ничтожнейшая доля того, что
голова жаждет.
Живя на далеком севере, я больше, сильнее и страстнее стремлюсь к Роллану,
мечтаю о нем. Пусть школьные литературные учителя, которыми чаще всего бывают
профессора вузов, говорят «Мне не нравится Роллан» потому-то и потому-то. Мне
часто приходилось слушать это среди своих коллег-западников. Ну что же, Роллан не
без недостатков, как и Толстой, как и Франс, как и Бальзак. Но его недостатки —
от его величия, а не от его ничтожества, в то время как подобная критика есть
результат ничтожества. Выполнив этот свой священный долг к моему учителю, только
тогда я смогу приступать к осуществлению новых творческих планов и замыслов,
которыми у меня голова буквально кишит и (которые.— Г. Г.) мешают мне спокойно
спать. Горький когда-то и где-то говорил: «Если у тебя в голове заведутся вши, это,
правда, неприятно, нс если в ней зародятся и мысли — как будешь жить?» (Цитирую
на память, за точность не ручаюсь.) И вот мысли, творческие мысли меня терзают
уже полтора года беспрерывно. И если я снова получу возможность писать — о,
на этот раз я не буду так легкомыслен, каким был я раньше, особенно в моих пер-
вых печатных работах. Но довольно морочить тебе голову моими мечтами и планами
о творчестве. «Голодной курице просо снится» говорит старая поговорка. И неужели
долго мне будет сниться это просо, неужели же долго буду я мечтать о творческом
труде, неужели я «враг народа» и должен пропадать в далекой и холодной Колыме?
_____ , г-, JM
1 М. С. Б р у к — сестра жены Д. И. Гачева.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
185
Нет, я не «враг народа», а коммунист, который благодаря какому-то страшному и
до сих пор необъяснимому мне стечению обстоятельств арестован и осужден на 8
лет заключения в дальних лагерях. Я верю в разум и справедливость партии, и
ошибка со мной (и не только со мной) должна быть исправлена соответствующими
органами.
В тюрьме я впал в тяжелую физическую и моральную депрессию и подписал
на себя клевету. Пусть т. т. Димитров и Коларов, мои друзья — ты, Георгий и Дима
не вините меня за это! Я не железный человек, а просто человек, отсюда и слабость,
допущенная мною в тюрьме. Ленин умел прощать Некрасову, когда в его лире зву-
чали иные, фальшивые звуки. О, я не Некрасов, но моя «лира» в тюрьме фальшиво
(и я бы сказал, трагически) забренчала. Собственно говоря, я в этом невиновен, а
скорее винить здесь конкретно обстановку, в которую я попал. Поэтому я счи-
таю, что имею право просить — т. Димитрова и у Коларова и у вас менее строгое
отношение к себе. Во имя той, хотя бы и небольшой пользы, которую я еще могу
принести в строительстве советской и болгарской культуры,— сделайте все от вас
зависящее и освободите меня!
Целует тебя много раз твой Митко.
Береги библиотеку. Сохрани без исключения все мои рукописи, записки, кон-
спекты— и старые, и новые».
«З.Х1 —39
Дорогой мой друг. Получил твою последнюю телеграмму. Огромное тебе спа-
сибо за твои хлопоты о пересмотре моего дела. Твое последнее сообщение, что мое
дело уже затребовано Прокуратурой Союза для пересмотра, меня сильно обрадовало.
Тем с большей силой, постоянством и упорством заработала опять моя голова. Вот
уже свыше полутора года, как я нахожусь во власти одной думы, думы о творче-
стве. Иногда это мне кажется смешным, каким-то комичным прожектерством или
беспочвенным фантазерством и мечтательностью. Однако, взвесив все доводы за и
против, я прихожу к убеждению, что это не является ни тем ни другим. Наоборот,
чем тяжелее становится на душе, тем более безудержно и страстно стремлюсь я к
творчеству.
...Оно не дает мне покоя, отгоняет прочь мой сон, и голова лихорадочно рабо-
тает, буйствует, неистовствует...
Но не о творчестве вообще думаю теперь я, а о художественном творчестве,
о художественном произведении, написание которого явится главной, если и не един-
ственной задачей остающейся моей жизни. И произведение это должно быть посвя-
щено болгарскому революционному народу. Та национальная гордость, о которой
писал когда-то Ленин, национальная гордость болгарского революционера и комму-
ниста, о которой так пламенно говорил Димитров в Лейпциге, является теперь глав-
ным стимулом моих творческих устремлений. И в самом деле, есть чем гордиться —
гордиться болгарским народом, который родил такие мощные фигуры, как Ботев и
Левский *, гордиться болгарским коммунистическим революционным движением, воз-
главляемым славной партией тесняков, гордиться замечательными вождями болгар-
ского и международного рабочего революционного движения, как Благоев и Кирков8,
Коларов и Димитров. И вот рядовой сын болгарского трудового народа мечтает о
том, чтобы все свои силы литератора направить на служение этому народу. И слу-
жение его должно вылиться в форму художественного памятника этому народу. О,
это сказано слишком громко и нескромно!
А смогу ли справиться с этой тяжелой и ответственной задачей? Вот главный
вопрос, который меня одолевает. Вечное и неумолимое «to be or not to be» («быть
или не быть») — вот вопрос. Пишут многие, но пишут серо, убийственно скучно,
без обобщенных идей, героев, образов, событий. Наблюдая через узенькую щель
маленький кусочек действительности, они беспомощно копаются в своем миниатюр-
ном внутреннем мирке и пишут что-нибудь и как-нибудь, скорее пописывают. И на-
ходятся издатели, которые печатают эту бездарную продукцию.
'Христо Ботев (1849—1876) — болгарский поэт-революционер: Басил
Левский (1837—1873) — вождь болгарского национально-освободительного движения
против турецкого ига.
г Димитр Б л .. го е в (1856—1924) — основатель социал демократической партии
в Болгарии: Георгий Кирков (1867—1919) — один из основателей марксистского
движения в Болгарии.
- и J Wl '
186
Георгий Гачев Воспамя""ог’‘1иие об отцах
Разумеется, писать так нет никакого смысла и никакой пользы Это, главным
образом, и останавливало меня, хотя мысль о творчестве беспокоит меня уже давно,
с 1932 года. Я вообще не торопился с решением этого важнейшего в моей жизни
вопроса. Нужно было многому научиться, узнать и, главным образом, понять и глу-
боко освоить... процессы, закономерности явлений, суть вещей, глубоко проникнуться
и почувствовать величие замечательных завоеваний человеческой культуры, начиная
с древности и кончая нашими днями, которыми гордится человечество. Здесь не идет
речь, чтобы освоить все, а главное, определяющее, существенное. Но, когда мне будет
дана возможность, я на ходу ликвидирую (пробелы,— Г. Г.). Главное то. что, как мне
кажется, я дошел до известной ступени развития, когда можно сказать «пора начи-
нать».
Правда, это несколько поздно. Мне скоро исполнится 38 лет, а пока я получу
свобода а значит, получу возможность и писать (не печататься, а писать, печатать-
ся — будет завг'сеть от многих еще обстоятельств), пропДут еще несколько лет, и
мне будет 40 или 40 с лишним. Возраст весьма солидный для «начинающего» писате-
ля! Ну что ж, придется горько мириться с этим фактом, тем более что в истории
литературы были люди, которые начинали и позже, как Стерн, например.
Твое последнее письмо (и телеграмма) меня сильно обрадовало и огорчило в то
же время. Милый друг, я два раза писал тебе о том, чтобы ты устраивала свою лич-
ную судьбу, как тебе заблагорассудится, только и исключительно потому, что моя
судьба впереди — уравнение с многими неизвестными, одно из которых, как мне тогда
касалось, решает задачу г смысле отсиживания полного срока, хотя я и не виновен.
Я не хотел, чтобы ты й Геночка страдали из-за меня, как бы я вам ни был дорог.
Я пострадал, так зачем же и вам страдать? Вот, мои единственные, и никакие другие
соображения, когда я писал это, не были и не могли быть.
Дорогой мой Миренок, ты мой лучший друг, и моя страстная мечта — поскорее
вернуться на волю, к тебе к Геночке, к моим друзьям, к творчеству. Твои хлопоты
по моему оправданию и освобождению меня радуют и трогают до слез. Неужели
я смогу в будущем году вернуться к вам? Это будет величайшее счастье в моей
жизни. Мысли и мечты об этом меня так сильно волнуют, что часто совершенно не
могу уснуть. Раз дело затребовано Прокуратурой Союза на пересмотр — то решение
Прокуратуры не может быть иным, чем положительные Коларову и тебе моя бла-
годарность и признательность до конца моей жизни.
Подробнее о моем будущем произведении — через де< ять дней. Я теперь им
одержим, как сумасшедший. Больше посылок не посылай. Они плохо движутся. Це-
лую и обнимаю вас — ваш Митко».
«20/Х1 — 39, «Разведчик».
Мой дорогой друг, посылаю тебе копию моего заявления в Верховную Проку-
ратуру СССР. Написал я его мелким и неразборчивым шрифтом. Поэтому прошу пере-
писать отчетливо и передать его по назначению.
Пишу тебе теперь быстро, только по-деловому, хотя имеется многое, о чем хо-
тел бы теб₽ написать относительно моих творческих мечтаний, но теперь времени
у мгня нет. Это сделаю позже.
Во-первых, три посылки я еще не получил — первая от 15 ноября 1938 г., вто-
рая — флейта и третья — летняя с этого года. Больше посылок не посылай Затребуй
стоимость этих посылок обратно в почтамте, и баете Деньги — получил все перево-
ды. В прошлом году 190+150, и этом году 100+50, всего 400 р Если у тебя имеется
возможность, посылай мне в среднем по 40—50 рублей в месяц.
Пиши, как отдохнула и как работаешь — читаешь ли много, и главное — пишешь
ли и о чем? Читал в «Огоньке» объявление — реклама о витаминизированном рыбьем
жире — очень полезно для детей. Наш сыночек должен выпить, по меньшей мере,
3-4 литра зимой этой лечебной жидкости. Нужно его приучить пить рыбий жир. Это
не менее полезно и для тебя, милый друг. Вы можете соревноваться, и это было бы
для обоих очень полезным делог t. Мне кажется, что так Геночка лучше подтянется.
Я здоров. Чувствую себя хорошо. Здесь зима на полном ходу, морозы де 40 гр.
и выше. Снег — по колена...»
«19/VIII—1940 г.
Моя дорогая Мирочка! На днях исполнилось два года моего лагерного сущест-
вования и начался третий. Юбилей не из радостных, но ничего не поделаешь. Тем
не менее в смысле здоровья — итог весьма положит! льный физическая работа гор-
Георгий Гачев. Роспамятовчние об отцах
187
няка почти совершенно излечила мои головные боли и ненормальности в работе
желудка. Во-вторых, северная жестокая зима значительно закалила мой организм.
К ней я уже был подготовленным моими альпинистскими занятиями на протяжении
ряда лет Мои хождения по Кавказу пошли на пользу. О другом, о духовном росте
можно и не говорить: я застыл на одном месте. Вернее, я потерял многое из того,
что раньше знал хорошо или неплохо,— память значительно ослабела Вся моя ду-
ховная жизнь за два года состояла в прочтении нескольких книг классиков и совет-
ской литературы, отдельных номеров «Огонька», изредка устарелые газеты и все.
Последние месяцы я с трудом достал учебник английского языка Кобленца (у кото-
рого когда-то занимался) и здесь его скоро прошел. Я чувствую, что подготовка моя
по английскому языку мне уже свободно позволяет читать без помощи словаря лю-
бую политическую и научную книгу и более доступную художественную. Мне нужно
выучить еще 500—1000 слов (а это дело пустяковое, на месяц-полтора, не больше),
чтобы свободно читать художественную английскую литературу в оригинале. Но это
будет сделано когда-нибудь на воле, но когда?
На днях я получил твое июньское письмо. В прошлом месяце — твое январское,
а несколько раньше — весеннее. Все они меня сильно обрадовали. По прочтении июнь-
ского письма я долго не мог уснуть. Но потом усталость взяла верх и я, наконец,
заснул. То, что Коминтерн дал положительный отзыв обо мне в Прокуратуру Союза
и Миша обещал содействовать, может сыграть решающую роль в моем освобож-
дении. Но, по правде говоря, я на этот счет не делаю себе никаких иллюзий и тер-
пеливо готовлюсь к третьей колымской зиме. Именно: дело в очередности и сроке.
А пока нужно ждать и ждать. Правда, я часто прочитываю для себя замечательные
стихи Байрона — Лермонтова:
Пусть „удет песнь моя дика.
Как Мой венец,
Мне тяжелы веселья звуки,
Я слез хочу, певец.
Иль разорвется грудь от муки.
Часто также напеваю тот же романс Глинки «Сомнение» (который ты со слезами в
глазах наигрываешь на рояле), особенно последний заключительный мотив «я плачу,
рыдаю». Но все же стараюсь превозмочь эти звуки и направить свою мысль... по
направлению мечтаний. Я, как и был, так и остался мечтателем. Мечтателем я по-
видимому, и умру. Об этом можно написать целую лирическую повесть. Но теперь
не место об этом болтать. Теперь к делу.
Я очен! очень рад, что ты была привлечена читать лекции в публичном лек-
тории МГУ. Браво, молодец! В том, что лекции прошли успешно, я не сомневаюсь
и надеюсь, что в будущем сезоне ты будешь привлечена читать, например, о Бизе
и Шуберте. Кстати, ты ничего не пишешь о твоей работе над Шубертом и намерена
ли ты дальше писать книгу о нем. Что касается твоей работы в Музпединституте —
это великолепно. Только как бы тебе вырваться из Музгиза? Неужели нельзя будет
уменьшить или освободить тебя от технической читки гранок и корректур и использо-
вать тебя на более существенную работу по редактированию книг? И вообще — не
думаешь ли ты поставить вопрос об окончательном уходе из Музгиза?
’’"еперь о моей точке помешательства. Если меня спросили бы десять лет тому
назад думаю ли я н шисать когда-либо художественное произведение — я бы дал
отрицательный ответ на этот вопрос. Если это сделали бы пять лет тому назад —
я ответил бы «может быть», но больше думал бы «против», чем «за» Если бы меня
спросили теперь, то я дал бы утвердительный ответ. Написать художественное про-
изведение — главная и единственная задача оставшейся моей жизни. Начну я его
когда выйду на волю — через год два, три или пять лет (если вообще я доживу до
моего второго рождения), а закончу его будучи уже стариком. По моему замыслу, я
должен работать над моим «Борисом Огневым» (так думаю я назвать его) не менее
10—12 лет. Это должен быть роман в четырех-пяти частях. О замысле, основных иде-
ях его, об его плане напишу тебе в следующем письме. А пока у меня будет сле-
дующая настоятельная просьба к тебе и Георгию (Караджову.— Г. Г.). Георгий ког-
да-то мне рассказал очень образно и сильно об одном из важш йших событии в пред-
сентябрьском периоде революционного движения в Болгарии — окружной партийной
сходке в городе Долна-Джумая (по-болгарски — «партийный собор»), на котором вы-
ступил от ЦК Коларов. Здесь дали друг другу бой две силы: КП Болгарии и реакцион-
188
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
ная Македонская Организация. В этом двубое победительницей вышла первая. Этот
политически напряженный и полный драматизма партийный собор должен занять од-
но из центральных мест в первой части романа. Моя просьба состоит в следующем —
чтобы Георгий (Караджов) написал как можно подробнее об этой партийной сходке
(так подробно, как он мне о ней когда-то рассказал), примерно страниц 40—50, не
меньше, или же, если он очень занят или ленится,— пускай он тебе о ней подробно
расскажет, а ты как можно подробнее запиши его рассказ. В крайнем случае, можно
прибегнуть к помощи стенографистки — это будет стоить не больше 40—50 рублей.
Вы, может быть, посмеетесь оба над этой моей просьбой, но к этому я отношусь очень
серьезно, потому прошу вас отнестись так же серьезно. Дело в том, что Георгий
в любой момент может быть послан куда-нибудь на работу (послали же Крума 1) и
тогда этот замечательный и волнующий материал для меня отпадет.
Думаю, что Хильда возьмет шефство над занятиями Геночки по-немецки с та-
ким расчетом, чтобы в течение нескольких лет мог бы прилично разговаривать и
изъясняться по-немецки. Не беспокойся, что деньги не дошли до меня. Я обошелся
без них, и ничего. В последнем письме я тебе писал, что мне послать. В начале зимы
мы получили здесь валенки, ватные телогрейки, брюки и пальто (бушлат), теплую
шапку, так что обеспечены необходимым».
«18/XI — 40 г. «Разведчик».
Моя милая Мирочка. Я очень рад, что ты в этом месяце получила небольшую
весточку обо мне, хотя и не непосредственно от меня: начальник лагеря ответил на твою
телеграмму, что я жив, здоров и что нахожусь здесь же. Это вообще хороший спо-
соб осведомления обо мне. Если и другой раз повторится такая же история — про-
должительное неполучение известий от меня — посылай официальный запрос обо мне
в лагерь. То, что ты не получаешь мои письма и телеграммы,— этому вина отдален-
ность нашего края и нерегулярность работы здешней почты. Но с этим я ничего не
могу поделать.
Большое спасибо за витамины С. Первую посылку я получил в августе, вторую
не получил — она пропала здесь. Ну, потеря небольшая. Деньги — 50 р. тоже полу-
чил, а 100 — еще нет. Впрочем, о деньгах не беспокойся. Пускать их в употребление
здесь не на что.
В последнем письме ты пишешь весьма утешительные новости: Коминтерн дал
положительную характеристику обо мне, Миша, парторганизация обещали оказать
содействие. Это все очень хорошо, но вот уже год, как мое дело затребовано на
пересмотр, а оно еще не движется. По правде говоря, я не делаю себе никаких ил-
люзий относительно скорого пересмотра мое о дела и мысленно и психологически
подготовил себя ждать и ждать — год и два. Скоро три года, как я нахожусь в за-
ключении. Пройдут еще два — будут пять, а там останутся еще три. Ну что ж, судь-
ба. А пока я интеллектуально хирею. Я жадно цепляюсь за любую книгу и журнал,
которые здесь редко попадаются, и когда читаю, я начинаю чувствовать, что я мыс-
лящий человек, который когда-то сам писал и творил, если можно так выразиться.
Но из месяца в месяц я чувствую, как погружаюсь на дно. Если гениальный Черны-
шевский за 20 лет тюрьмы, каторги и ссылки скончался духовно и творчески, то что
можно сказать о рядовом человеке, как твой покорный слуга?
В августе месяце я начал писать тебе большое письмо — страниц на 10—12, где
я подробно останавливался на плане моего «будущего произведения». Написал я по-
рядочно, и мысли там как мне казалось, были весьма интересные. Недавно эти стра-
ницы пропали, и так я не успел дописать и послать тебе это письмо. Особо жалеть
не приходится. Я больше не думаю ни о каких «будущих произведениях», а, наобо-
рот, думаю о весьма реальных и материальных вещах, как напр. о жирах, белках и
концентрированных углеводах, которых здесь не достать. Поэтому я обращаюсь к те-
бе с просьбой прислать мне их посылками. Я это делаю не без боли в сердце. Во-
первых— это и у вас не так уж в большом изобилии, во-вторых — по ценам рынка —
это стоимость.
Видишь — я еще жиг и думаю еще жить, вернее — бороться за жизнь. Насчет
моего дела —• ну что же,— будем ждать...
Что касается твоей работы — то ты сделай все возможное, чтобы наконец уйти
из Музгиза. Здесь Миша (Храпченко) должен тебе помочь. Перейди только на пре-
' Крум кюлявков (1893—1956) — болгарский писатель-коммунист, друг
Д И. Гачеча.
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах 189
подавательскую и лекторскую (в филармонии) работу. Об этом я уже тебе раз писал.
Мне очень больно, что ты так много работаешь. Выход один — покинуть Музгиз. Раз
ты освободила домработницу — это значит, что материально тебе приходится туго.
Когда тебе писал выше о посылках, делал я это с болью. В общем, пошли мне
одну посылку, и хватит. Пиши мне > Диме, Георгии, Исааке и поподробнее о Ге-
ночке. Его почерк становится уже более или менее определенным и весьма харак-
терным. Бесспорно растет человек. Нужно его закалить. Нужно ежедневно освежать
тело и держать его в бодрости. Применять больше рыбу, горошек — это очень вкус-
ная и очень питательная вещь.
Теперь один совет, который может быть утопичен. Для укрепления твоего и
Геночкиного организма было бы очень полезным пройти курс кумысолечения летом
будущего года в Башкирии. Расходы на дорогу туда и обратно на обоих — 250—300 р.
Снять комнату в деревне какой-нибудь на Белой — это сравнительно недорого. Там
имеются деревни, где люди лечатся кумысом независимо от санатория. Кумыс там
стоит сравнительно недорого. Что касается продуктов питания — тоже. Природа — ре-
ка Белая, сосновые леса, пляжи и сравнительно дешевая жизнь. Поговори с Успен-
ской или с кем-нибудь из Башкирской Студии Консерватории и узнай об условиях
и возможностях поехать на лето туда. А польза от кумыса — огромная. Для вашей
поездки в Башкирию можно пожертвовать мои посылки. Пиши мне побольше и не
торопись. Целую и обнимаю тебя крепко и много раз. Твой Митко.
Послала ли маме мои несколько короткие письма ей? Это для нее документ, что
я жив и здоров».
«29/ХП — 1940 — 12/1 — 1941.
Мой дорогой друг! Пишу я тебе нечасто. Это — пятое письмо с весны. Чаще
писать не могу. Вот уже четвертый-пятый месяц, как я начал длинное письмо, в ко-
тором я подробно тебе рассказываю о плане моего будущего произведения, но это
письмо я тебе пришлю, вероятно, через месяц-два. Я уже, по-видимому, изрядно на-
доел со своей навязчивой идеей, но ты меня прости. Видишь, я выдумал .себе какой-то
иллюзорный мир, с ним я сжился в моих мыслях и фантазиях, и иногда мне кажется
во сне и наяву, что вот то, о чем я мечтаю, оно и есть в действительности. Но это
всего короткие мгновения, которые исчезают, а затем еще ярче выступает настоящая
действительность. Иногда мне кажется, что я не учился 22 года, не окончил два выс-
ших учебных заведения, не готовился к культурно-просветительской деятельности, ни-
когда не знал счастья борьбы, труда, настоящего творческого труда, ничего не читал,
не писал, ничего не видал, ничего не слыхал, не знал ни Толстого, ни Рембрандта, ни
Бетховена и Чайковского, что я не глотал жадно европейскую гуманистическую куль-
туру — там, на Западе, и у нас в СССР, не изучал иностранные языки. Все это, мо-
жет быть, и было когда-нибудь, но в отдаленном прошлом, которое уже забыто, вос-
поминания о нем стерты, стерта также острота былых впечатлений и переживаний.
И не это как будто было основное в моей жизни, а нечто иное, а именно: лопата и
тачка, топор и пила, что я с ними сжился или, вернее, поженился с давних пор, с
юности, и стал уже профессионалом в этой области. И все-таки подсознательное, т е.
сны, меня часто будоражат, вырывают меня из автоматичности, т. е. ставшей уже
привычной мне новой профессии, и переводят меня в замечательное прошлое. О, ча-
сто, очень часто во сне я разговариваю и с тобой, и с Геночкой, и с моими друзьями,
и с мамой. А вот недели две тому назад мне снился удивительный сон. Снился мне
Чайковский. Он шел по длинному коридору, сравнительно еще молодой, и почему-то
был без бороды. Шел он быстро. Я его догнал, взял тепло под руки и стал ему, вол-
нуясь, говорить об его творчестве, об огромном воздействии его музыки надо мной
с самых юных лет до сегодняшнего дня. Я говорил, как мне казалось, очень красно-
речиво и страстно, и это, по-видимому, несколько тронуло его. Он сказал несколько
теплых слов и быстро удалился. Этот сон-мираж настолько глубоко меня взволно-
вал, что я до сих пор, вспоминая о нем, вздрагиваю.
Последнее время я много думаю о моем старом учителе — Вагнере. Помнишь,
в его героической жизни был период когда он, затравленный клеветниками, пресле-
дуемый кредиторами, впавший в отчаяние, что его великое и благородное творческое
дело останется неосуществленным, нашел убежище в Вене. И вот в этот момент ду-
ховной депрессии является к нему баварский посланник, который его спасает, и для
великого композитора начался последний, торжествующий этап его жизни и творче-
ской деятельности.
r>n Георгий Гачев. Воспамятование ой отнят
Ну, довольно музыкальных фантасмагорий и поговорим о чем-нибудь более ре-
альном. Уже благополучно прошла первая половина моей тр, тьей колымской зимы.
Я уже настолько закалился и приспособился, что морозы перестали пугать меня. Моя
альпиньстическая закалка в прошлом здесь сказалась благоприятно. С головными бо-
лями дело обстоит тоже хорошо. Плохо обстоит дело с сердцем. Оно основательно и
безвозвратно попортилось, и попортилось настолько серьезно, что сегодня, хотя и вы-
ходной день и я отдыхаю, оно, бедняжка, все еще беспокойно и тревожно бьется
и играет. Этот факт меня бросает в весьма печальное раздумье. С головными болями
можно прожить и до старости, но с плохим сердцем это невозможно. Между тем,
была бы воля, я смог бы, как мне кажется, кое-что еще сказать и сложить на бу-
маге Вот вот была бы воля. Скоро окончатся три года моего заключения, и все еще
нг рассеянь туманы около моего «дела». В телеграммах и письмах ты меня не утешай
и скажи правду — могу ли я надеяться на оправдание и реабилитацию в течение иду-
щего нового года? Я взрослый человек, и мне можно говорить правду. Миша лишь
обещ Л оказать содействие или он уже сделал что-либо реальное здесь? Встречаешь-
ся ли с Коларовым и что он говорит о перспективах освобождения? Читала ли ха-
рактеристику Коминтерна обо мне? Мне вообще очень больно, что тебе, бедняжке,
приходится так много времени и сил тратить... И окупятся ли они?
Начал письмо в прошлом году, кончаю его в этом. Почему-то давно уже не
получал письма Последнее — от 19/IX — 40. Неужели мысль о том, живу ли я или
нет,— тебя останавливает писать? Нет, милая, я жив и здоров и хочу еще долго
жить. Правда последнее мое желание будет зависеть от того, насколько скоро я
вернусь на волю.
Пиши мне о своей работе. Закончила ли очерк о Шуберте? Это замечательная
тема для книги. Пиши о росте Геночки — подробнее. Его нужно закалять и закалять».
«17/11 — 41.
Моя милая Мирочка, я сильно огорчен тем обстоятельством, что ты не получила
мои прошлогодние письма (4) и телеграммы. Твое последнее письмо от сентября меня
глубоко взволновало: ты меня считаешь уже умершим! С тех пор ты мне больше
не пишешь: напрасно писать мертвому, не так ли? О, мой милый друг, я живу и еще
буду жить. Поэтому рассей мрачные мысли, которые тебя одолевают, и начни писать
почаще.
Мое дело разбирается долго, очень долго По-видимому, его скоро и н< разрешат.
Мысленно я настраиваюсь сидеть и сидеть. Я уже достаточно закалился переносить
суровую колымскую зиму Я работаю на открытых работах — на заготовке и пере-
возке леса и дров. Работал на морозах до 66 гр. по десяти часов и видишь — даже
не простудился. О головных болях я забыл почти. Но то что я основательно по-
портил,— это сердце Два с половиной года как я, за исключением непродолжитель-
ного времени, работаю на тяжелых работах. На них я испортил свой «пламенный
мотор». Когда то я думал или надеялся спасать свое здоровье, участвуя в художест-
венной самодеятельности . Но здесь искусством мало интересуются, и с мая прош-
лого года совсем оно у нас прекратилось. А работать еще несколько лет на тяжелых
работах у меня не будет хватать сил: сердце окончательно испортится. Между тем,
когда выйду на волю, мне нужно еще кое-что сказать, написать. А для этого нужно
хотя бы два десятка лет Работать и дальше так — об этом и мечтать не придется.
Поэтому я очень серьезно думаю об одной важнейшей проблеме — о колонизации.
Колонизироваться —т. е. перейти на положение вольного в специальных колонпосел-
ках на Колыме — для меня это вопрос жизни, спасти здоровье и выполнить наконец
ту творческую задачу, в исполнении которой я вижу смысл моей оставшейся жизни
Разрешение моего дела может затянуться. Поэтому я решил написать соответствую-
щее заявление Наркому Госбезопасноя ти о моем переводе на положение колонизи-
рованного. Собственно говоря, это делается и здесь в отношении некоторых отлични-
ков производства — стахановцев непосредственно местным начальством лагерей Колы-
мы, но какой я могу быть стахановец с моим больным сердцем! Поэтому нет осно-
ваний надеяться на местное разрешение этого вопроса. Ты со своей стороны поговори
с некоторыми товарищами, посоветуйся с ними и сама, если считаешь это возмож-
ным, подай соответствующее заявление НКГБезопасности. Но твое и мое заявления
без соответствующей серьезной и авторитетной помощи со стороны некоторых ав-
торитетных товарищей могут остаться без последствия. Одним словом, я тебе создаю
новые хлопоты, опять терять время, нервы, энергию. Ну, милый др’т, тебе виднее.
Георгий Гачев Воспамятование об отцах 191
Если стоит это делать — начинай, если не стоит — ну что ж — примиримся и будем
ждать то или иное решение прокуратуры.
В прошлом году я тебе писал в письмах и телеграммах не посылать мне посы-
лок, не желая вводить тебя в лишние расходы или кормить колымских почтовых
воров, т. к. некоторые посылки пропадали. Теперь я решаюсь просить тебя обеспе-
чить меня одним лишь дорогим и здесь дефицитным продуктом — жиры, Я знаю,
что это будет стоить немало денег, особенно теперь, когда продукты подорожали. Я
несколько истощал, к тому еще у меня началась цинга. Повторяю, только началась —
еще ничего страшного нет. И мне нужно подкрепиться. Пишу тебе с болью об этом
и решаюсь просить помочь. Четыре посылки одного только сала (30—35 кг, средне
по 100 грамм в день) могут меня обеспечить на год. Поэтому я тебя прошу со дня
получения этого письма до лета или осени послать мне эти посылки. Теперь посылки
уже не пропадают, так что я их получу. Сахара, конфет и пр.—-этого не надо. Только
сало (или перетопленное масло с сахаром и какао, но это будет стоить значительно
дороже). Если у тебя достаточно средств не будет — займи у Исаака, Димы, когда-
нибудь возвратим, или продай мое демисезонное пальто или связанный мамой ко-
вер. О художественном творчестве я больше не думаю. По-видимому, я был когда-то
охвачен каким-то бредом сумасшедшего. Этот бред прошел, и я этим доволен. Но
что мне кажется бесспорным — это то, что когда-нибудь на воле, если для этого по-
лучу возможность, я должен написать серию литературных этюдов, начиная с древ-
них трагиков-драматургов и кончая Франсом и Ролланом — не в научно-исследователь-
ском плане, о, нет — я вообще...» (Конец письма утерян.— Г. Г.)
«6/VI—1942 г.
Мой дорогой друг! В апреле м. я тебе написал два однотипных письма — одно
по московскому, другое — по деревенскому адресу, в Татреспублику'. На днях я
тебе послал и телеграмму. Думаю, что ты получила и письма и телеграмму и успо-
коилась наконец — ты и мой сынишка Геночка. Для меня было очень мучительно вре-
менное прекращение переписки между нами, и теперь я страшно рад, когда снова
возобновляется. Я в основном здоров. Именно в основном. У меня декомпенсирован-
ный порок сердца и цинга. С осени прошлого года я нахожусь на сравнительно лег-
кой работе — заготовка дров в лесу, на которой работаю и до сих пор. От цинги
принимаю антицинготный концентрат, и это задерживает углубление болезни, хотя
она и имеется. Наступает лето, здесь в лесу много ягод—голубика и брусника, и
они будут значительным подспорьем в борьбе с цингой. Теперь самое главное — это
твоя материальная помощь. Ты прости меня, что так часто приходится обращаться
к тебе за помощью, но я вынужден это сделать. Я тебя прошу высылать мне жиров,
если посылки вообще принимаются и если ты имеешь возможность достать их в
деревне. С июля прошлого года нахожусь в другом прииске, и хотя писал много раз
перевести мои небольшие суммы из «Разведчика», но та бухгалтерия еще не удо-
сужилась сделать этого, и вот скоро год как я совершенно без денег. Если принимают
посылки, пошли мне что-нибудь теплое — две пары шерстяных носков, или чулок
шарф, теплое белье (темного цвета), две-три пары шерстяных варежек. Это хватит.
Теплую одежду мы здесь получили. Если можно, и грубую шерстяную фуфайку или
свитер, мой старый уже рвется.
Как с пересмотром моего дела? Неужели заглохло? Пиши Коларову и Димитро-
ву. Передай привет Василию и Цветане (Коларовым). Пиши и Храпченко. Вся моя
надежда на них. Писем я совершенно перестал получать от вас: весной прошлого
года — последнее, осенью — телеграмму. Пишите почаще. Нашему сыну уже пошел
четырнадцатый год — это большой и сознательный юноша. Ты счастливая мать —
иметь его постоянно рядом с собой. Геночка, милый, пиши мне почаще, твой папа
тебя любит и постоянно думает о тебе. Имеется ли в деревне рояль или пианино,
занимаешься ли, что играешь теперь, пробуешь ли с мамой играть в 4 руки, что ты
читаешь? Пишите мне о вашей жизни и работе в деревне подробно.
Очень рад что Исаак построил свою математическую машину (товарищи читали
о ней в газетах).
Целует и обнимает вас много, много раз ваш Митко.
Новый адрес, Хабаров, край, Магадан п/я 261/42».
1 В августе 1941 года жена и сын Д. И. Гачева эвакуировались из Москвы в Татар
скую АССР.
192
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
«25.VIII—43 г. Оротукан.
Моя дорогая Мирочка! Несколько дней тому назад мы возвратились из своей лет-
ней концертной поездки... На протяжении двух месяцев дали свыше шестидесяти
концертов. Приходилось часто выступать по два раза в день — днем и вечером. Высту-
пали несколько раз на открытом воздухе — прямо в забое перед рабочими. Все наши
концерты прошли с большим подъемом — это тем труднее было, так как нам приходи-
лось соревноваться с четырьмя концертными коллективами, которые странствовали по
всей Колыме великой, и нам не пришлось ни разу ударить лицом в грязь. В общем,
выдержали экзамен с честью. Теперь усиленно готовим новую программу и к середине
сентября выедем снова. Узкое место в нашей работе — музыкальный репертуар. Поэто-
му в мае месяце наш начальник перевел тебе триста рублей телеграфом, одновременно
послали тебе шесть телеграмм с подробным перечнем музыкальных произведений, ко-
торые мы хотели бы получить от тебя. Прошло с тех пор свыше трех месяцев, а я еще
не получил от тебя подтверждение о том, что ты получила переведенные тебе триста
рублей и шесть телеграмм. На всякий случай я снова сообщу список нот, которые я
настоятельно прошу прислать нам, чем скорее тем лучше, чтобы мы смогли получить
их до закрытия навигации (следует список нот).
...Оркестровые вещи посылай в четырех возможных вариантах: партитурах —
симфонического, салонного или духового оркестра или клавирах — лучше в партитурах
для салонного оркестра и в клавирах. Ноты посылай на следующий адрес: Хабаровский
край, Оротукан, культурно-воспитательный отдел ЮГЛАГа.
В начале июль я послал три телеграммы — Димитрову, Коларову, адресованные
в ЦК ВКП(б), и тебе для Храпченко со следующим содержанием: «Целях службы ро-
дине прошу содействовать пересмотру благоприятному разрешению дела — Гачев,
Оротукан, культбригада». Я не имею до сих пор от тебя подтверждения о получении
этих телеграмм. Спроси у Василия Петровича — получили ли он и Димитров эти теле-
граммы?
Я искренне скорблю о смерти Сарры Яковлевны ’. Ей, бедной, пришлось немало
пережить последние годы и умереть далеко, у чужих,— о, это очень, очень тяжело.
Но с этим, милая, придется смириться и даже больше — психологически приготовляться
и к большим несчастьям. Теперь грандиозная война, которая охватила весь советский
народ — и на фронте и в тылу, а старая французская пословица говорит — a la guerre
corame a la guerre (на войне как на войне).
Твое сообщение о вероятной гибели нашего лучшего друга — Георгия (Караджова)
меня потрясло. А може" быть, он жив, может быть, Дима (Великородный.— Г. Г.) тоже
жив? Какое это было бы счастье!!
...Завтра уезжаем в лес на пять дней на ударник для заготовки дров. Едем мы
с большой охотой — соскучились по приятной физической работе — при нашей сидячей
жизни (кроме артистических скитаний на автомобиле) это очень полезно. Там будем
обжираться ягодами — голубикой, сезон которой уже проходит, и особенно брусникой,
которой красно-зеленым ковром усеяны все колымские сопки. 31 августа возвратимся
обратно.
Кстати, я в наших скитаниях встретил твоих учеников: Мишу Михеева — кларне-
тиста, который играет в Магаданском театре им. Горького, и пианиста Шварцбурга,
который работает пианистом в одном хорошем клубе. У обоих лучшие воспоминания
о тебе, как о преподавательнице по истории музыки в Моск. Консерватории. Особенно
меня поразил Шварцбург (из класса проф. Игумнова) — это яркая индивидуальность,
высокоинтеллигентный, культурный, широкообразованный юноша, с благородными
порывами — полная противоположность большинства московских молодых пианистов —
тупых и ограниченных самовлюбленных нарциссов.
Ну, милые мои, Мирочка и Геночка, пока прощайте.
Целует вас ваш Митко».
«26.VIII—3/Х 43 г.
Мой милый, милый Геночка! Месяц тому назад получил сразу 7 открыток — 4 от
тебя и 3 от мамы. Они меня очень обрадовали. Ты уже вышел из детского возраста,
ты уже юноша, который многое делает самостоятельно и от которого требовать можно
больше. Раз ты читаешь Маяковского и проникаешься его необычайным образным язы-
ком, его оригинальнейшими и редчайшими метафорами, революционной страстностью
1 С. я. Брук, мать жены Д. И. Гачева, умерла в эвакуации в Казани.
11 ДН № 7 ЭО
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
193
его стиха, поэтическими его порывами, раз ты проникаешься благородством, величием,
глубиной музыки Баха — все это говорит о том, что у тебя вырабатываются (уже те-
перь) самостоятельный художественный вкус и глубокое понимание произведений
искусства, прекрасного, которые откроют перед тобой в будущем весьма заманчивые
и прекрасные перспективы.
Каждый зреющий и растущий юноша, который готовится к культурной деятель-
ности, в твоем возрасте как раз и начинает проявлять среди самых разнообразных
областей науки и искусства соответствующие симпатии и предпочтения одной области
перед другой. Это не значит, что он должен игнорировать остальные. О нет. У него
должен быть известный минимум научных и художественных знаний, который, по
моему разумению, должен быть выше того минимума общеобразовательных знаний,
который дает средняя школа. Это значит, что учащийся, если он стремится стать куль-
турным человеком в подлинном смысле этого слова, не должен ограничиваться лишь
школьными знаниями, школьными дисциплинами, а наоборот, на основе школьных зна-
ний расширять свои научные и художественные знания и представления. Так, имеется
богатая научно-образовательная и художественно-образовательная литература, знаком-
ство с которой, параллельно со школьной учебой, в значительной степени расширяет
научный и художественный кругозор учащихся. Возьмем хотя бы область древней исто-
рии. Вы как будто проходили ее уже в средней школе. Но вы не проходите историю
древних литератур и искусств. Между тем, и в древнем Египте, и особенно в Древних
Греции и Риме была богатейшая художественная культура, которая и в наши дни еще
является непревзойденным образцом прекрасного в эпосе, театре, скульптуре, архитек-
туре. Само собой разумеется, что знакомство с древней историей без соответствующего
ознакомления с древними памятниками литературы и искусства (а также и филосо-
фией — но это позже) Гомера, Эсхила и Софокла, Фидия и Праксителя, Вергилия и
Горация — такие знания были бы куцыми, бескрылыми. Также в области естествозна-
ния, которое изучает законы и явления природы, а также богатейшее разнообразие
биологических индивидов, родов, групп. Здесь нужно, чтобы школьные знания были
дополнены Дарвином, Геккелем, на которых так часто ссылается Энгельс -в своих фило-
софских трудах. (Но это также к концу школы или еще лучше — в первые годы после
окончания ее.)
Тем не менее, у каждого молодого человека имеются соответствующие наклонно-
сти и большие симпатии в одной определенной области — точные или гуманитарные
науки, естествознание или художественная область. Я не ошибусь, если скажу, что у
тебя больше склонности в художественную область, область литературы, музыки. Здесь
тебе и нужно сделать упор в твоем развитии — образовании и самообразовании, туда
направлять и твои особые заботы и устремления. Ты сам это прекрасно чувствуешь,
но недостаточно пока еще осознал (в чем, разумеется, нельзя тебя винить в силу твоего
раннего возраста). Пишу тебе об этом .для того чтобы ты достаточно осознал и глубже
проникся теми главнейшими задачами твоего интеллектуального развития и роста, а это
в значительной мере облегчит твою работу в дальнейшем, после окончания средней
школы, когда ты поступишь в высшее учебное заведение и вступишь на путь профес-
сионализации.
Теперь хочу поделиться с тобой некоторыми мыслями относительно твоего пове-
дения и воспитания воли, относительно твоего физического воспитания. Я не сомне-
ваюсь в том, что ты в школе, раньше в пионеротряде, теперь в комсомоле, являешься
образцом выдержки и дисциплинированности. Тем больше требуется от тебя выдержки
и дисциплинированности дома, в быту. В одном из твоих прошлогодних писем ты
вскользь говоришь несколько слов, по поводу которых я заключаю, что у тебя здесь
дело обстоит не совсем благополучно. Ты уже взрослый, сознательный юноша, который
делает самостоятельные доклады и о Сталинградской эпопее, и о событиях в Северной
Африке, и поэтому читать тебе назидания о том, что этого делать — нельзя, а это —
можно, я считаю излишним, ненужным. Здесь больше всего меня беспокоит твое пове-
дение к матери, насколько у тебя хватает выдержки и воли умерять свои вспышки и
удерживать свои нервные порывы. В том, что ты нежно любишь свою маму, которая
тебя родила, вскормила своей собственной грудью, которая тебя воспитывала и воспи-
тывает и теперь и которая тебя любит глубоко и нежно,— в этом я не сомневаюсь.
Но я сомневаюсь в том, что ты всегда достаточно чуток к матери, а ты должен понять,
что малейшая нечуткость к матери отражается остро и болезненно на ее самочувствии.
Она теперь, чтобы обеспечить материально вас обоих, работает особенно интенсивно
13 «Дружба народов» № 7
194 Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
и приходит домой усталой. Здесь она должна найти уют, спокойствие и отдых, и это
будет зависеть в значительной степени от тебя — насколько ты чуток и нежен к матери
и насколько ты умеешь владеть собой и выравнивать и сглаживать неровности твоего
характера. Впрочем, я считаю лишним говорить больше по этому вопросу.
Крепко целует тебя твой папа».
«17/Х1—43 г. Оротукан.
Моя милая Мирочка! Две недели тому назад получил первую посылку нот. От име-
ни нашего коллектива — большое тебе спасибо. В новой программе, которую мы готовим
к Октябрьской годовщине, уже фигурируют несколько из произведений, которые ты
нам прислала. С нетерпением ждем следующие три посылки нот, где, думаю, будет
преобладать классика. Несколько слов о нашем художественном коллективе. По своему
характеру — это эстрадный музыкально-драматический коллектив в лучшем смысле это-
го слова. В нем — драматическая группа из четырех актеров, один певец (из Ленинград-
ского Малого Оперного театра — баритон), два плясуна, один виртуоз-балалаечник и
оркестр в составе — 3 скрипки, кларнет (саксофон), флейта, цугтромбон, две трубы,
два баяна, туба, контрабас (домра), две гитары, альт-балалайка и ударник — всего
16 человек. В наших программах преобладает классическая музыка, советские песни и
обычно по одному номеру западноевропейской танцевальной музыки. Весь коллектив
состоит из одних мужчин. Если в скетчах (драматических этюдах) фигурирует женщи-
на, то обычно мы переделываем скетчи эти так, чтобы все действующие лица были
одни мужчины.
Наш коллектив весьма сработан, строен, и все наши выступления пользуются
неизменным и нарастающим успехом. Мы все время в разъездах, уезжаем глубоко в
тайгу на прииски, летом часто выступали на вольном воздухе прямо в забоях и играем
немаловажную роль в художественной жизни дальнего Севера. Поэтому, моя дорогая
Мирочка, посланные тобой ноты сыграют немалую роль в повышении художественного
уровня наших программ и работы в целом.
Несколько дней тому назад наш оркестр принимал участие в одном вечере мест-
ной средней школы. Смотрел я на нашу веселую, добрую, смеющуюся детвору и радо-
вался, радовался от сердца, и мне казалось, что вот из их среды выступит и наш Геноч-
ка и прочтет звонким голосом «Во весь голос» Маяковского.
Меня очень беспокоит вопрос о музыкальном воспитании Геночки. Мне кажется,
что здесь он отстает. Пускай он не будет профессионалом музыкантом и, вернее всего,
он им и не будет (и это, пожалуй, хорошо), но чтобы он стал музыкально-культурным
человеком, чтобы он мог хорошо играть на фортепиано, свободно разбирать музыкаль-
ную литературу, свободно играть в четыре руки большую классическую музыку, чтобы
вы вдвоем — ты и он (о, будет ли это когда-нибудь?!) — играли в четыре руки симфонии
Бетховена, Мендельсона, Моцарта и Чайковского, а я в это время — где-нибудь в углу
комнаты, упивался бы великими откровениями музыкального искусства. Вот моя мечта!
И ты должна медленно, но верно готовить Геночку к этому семейному празднику.
У меня много свободного времени, и читаю, читаю непрерывно, занимаюсь также
английским языком. Через месяц-полтора окончу все шесть книг полного курса англий-
ского языка для средней школы (в настоящее время заканчиваю пятую книгу), а все
шесть одолею в течение шести-семи месяцев. И здесь к тебе особая просьба — послать
мне как можно скорей англо-русский словарь, а также несколько книг англо-американ-
ских классиков — Твена, Диккенса, Лондона, Байрона — в издании Учпедгиза или Изда-
тельства иностранных рабочих с приложенным к каждой книге словарем и объясне-
нием идиоматических выражений. Если бы у меня был англо-русский словарь и несколь-
ко английских книг, я чувствую, что через 3-4 месяца я мог бы читать английскую
литературу в оригинале без помощи словаря.
По мере сил и возможности я стараюсь вести свою самостоятельную духовную
жизнь и, общаясь с «оракулами веков» вплоть до Маркса и Гегеля, я чувствую, что
интеллектуально все еще существую.
В нашем коллективе имеется молодой актер, который весной этого года в Мага-
данской библиотеке прочитал твою книгу о Бизе, которая ему очень понравилась. Ви-
дишь, твой литературный труд находится даже здесь, на великой земле Колымской.
Недавно я встретил здесь одного московского поэта, моего старого знакомого по изда-
тельству, который здесь в одной Колымской библиотеке встретил даже мою книгу о
Дидро. Мне приходилось также встречать здесь полтора-два десятка книг иностранных
классиков, на которых красуется моя фамилия как редактора.
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах 195
И в прошлые годы, и в этом году я много раз писал и тебе, и Геночке, просил
вас прислать мне ваши фотокарточки, а вы почему-то ничего не посылаете мне. Хочу же
я посмотреть на вас. Скоро шесть лет как мы расстались.
Мое письмо сухое, неинтересное, но не сердитесь на меня. Предыдущие письма
посодержательнее. Моя настоящая жизнь — жизнь без времени,— в ожидании чего-то
большого, великого, счастливого, которое, может быть, и наступит. В ожидании этого,
может быть, прекрасного будущего я живу пока книгами, восстанавливая значительно
утерянный духовный капитал и несколько приобретая новый. Передай приветы Ласке-
рам *. Где теперь Исаак, Дима? Неужели Георгий погиб, где его жена и сын?
Целует и обнимает вас ваш Дмитрий».
«11/111—44 г.
Моя милая Мирочка! Вот уже полтора месяца, как наш коллектив переселился
в другое место — Нексикан. С Оротукана — около 300 км ездили в страшный мороз,
около 60 гр., но все сошло благополучно. Уже приготовили новую хорошую программу
и на днях уезжаем концертировать. Как только приехали сюда, я тебе послал телеграм-
му и сообщил свой новый адрес. Неужели ты ее не получила? На днях пошлю еще
одну телеграмму.
Моя жизнь протекает по-прежнему. Репетируем, концертируем, в свободное от
работы время (оно у меня хоть отбавляй) я читаю и читаю и читаю.
...Теперь к тебе очень важная просьба. В английском языке я настолько продви-
нулся вперед, что уже читаю легкую беллетристику при небольшой помощи словаря.
С большим трудом достал я здесь несколько маленьких книжек рассказов Ирвинга,
Джейкоба, Конроя, Лонгфелло, но я их уже прочитал. Между тем, я хотел бы двигаться
дальше. Поэтому великая к тебе просьба — купить несколько английских книжек рас-
сказов или повестей — Твена, Д. Лондона, О'Генри и др. в издании Учпедгиза или
из-ва Международная (или Иностранная) книга, только не облегченных (адаптирован-
ных) изданий (с пересказом содержания), а подлинных текстов, с словарным приложе-
нием в конце. Обработка таких пяти — восьми — десяти книжек будет для меня доста-
точной, чтобы дальше я читал английскую художественную литературу без помощи
словаря. Вместе с книжками пошли и англо-русский словарь типа Лиллипут. у меня
имеется словарь, но в нем отсутствует много страниц — значительно потрепан.
Здесь, в далекой Колыме, я веду напряженную интеллектуальную жизнь, правда,
в коллективе такой сумасшедший один только я, и мне не с кем поделиться своими
рефлексиями и впечатлениями. Думаю, что не очень отстал от духовной жизни наших
культурных метрополий.
Писем получил я от вас не так уж много. Писал я вам чаще и подлиннее, чем вы
мне. В этом году это первое письмо.
Геночка скоро окончит 8 класс. Несколько раз я вас спрашивал — какой иностран-
ный язык изучает он в школе, а вы мне еще не ответили. Иностранный язык не чис-
лится в числе любимых его предметов, о чем он мне писал в прошлом году. Это плохо.
Осталось еще два года до окончания средней школы. Срок достаточный для того, чтобы
выйти из школы, овладев одним иностранным языком, т. е. свободно пользоваться
иностранной художественной литературой. В следующем письме Геночки жду от него
подробный отчет по этому вопросу. Нужно начинать еще теперь читать эти прекрасные
пособия для изучения иностранных языков, о которых уже тебе писал, и осваивать
в них всю незнакомую ему лексику. Для этого можно успешно использовать летние
каникулы и, параллельно с работой на полях, почитывать одновременно и иностранные
книжки. Теперь, когда память свежа, овладеть иностранным языком — дело сравни-
тельно нетрудное, позже — в зрелом возрасте — это будет гораздо труднее. Как его
фортепианные успехи? Какие произведения он уже играет?
Кстати, в Оротуканской библиотеке я нашел «Племянник Рамо» Дидро с моим
предисловием и комментарием, а также журнал «Советская музыка» от 1934 г. с моей
статьей о «Вагнере и Фейербахе». Они у меня — я их не возвратил. Приятно было про-
читать себя после столь долгого перерыва. Ничего написал старик, пожалуй, хорошо.
Вместе с английскими книжками вышли и свою книгу о Бизе. Должен же я посмотреть
и прочитать ее.
Ваши фотокарточки я жду, жду, и сколько еще буду ждать? Целует и обнимает
вас ваш Митко».
1 Американские коммунисты, соседи Гачевых по квартире.
13'
196
Георгий Гачев. Воспамятоваиие об отцах
«7.V.1944. Нексикан.
Мой милый друг, четыре месяца уже, как мы переехали в Нексикан. Условия
жизни и работы такие, как в Оротукане. Ехали мы в январе — был трескучий мороз —
около 60° минус. В машине Студебеккер 300 км. проехали быстро, но после этого почти
все мы переболели — кто больше, кто меньше. В общем скоро пришли в себя и начали
работать. Из двух художественных коллективов — местный и оротуканский — мы орга-
низовали один большой из 30 человек: смешанный (салонный) оркестр 16 человек,
джаз — 13, духов, оркестр 14 чел., драматическая, танцевальная группа, художник.
В связи с нашим переездом сюда многие из ваших писем, по-видимому, я не полу-
чил. В прошлом году в каждом закрытом письме я искал ваши фотокарточки, и на-
прасно— их не было. Между тем мне страшно хочется посмотреть хотя бы на ваши
портреты. Нужно же наконец послать их мне. Надеюсь, вы соберетесь и пошлете.
Как твое и Геночки здоровье? Как вы питаетесь? Сняли ли вы с огорода хороший
урожай и, главным образом, картошки? Обрабатываете ли в этом году опять огород?
Где работает и живет Исаак, как растет его сын? Напиши поподробнее о своей работе.
Как живете материально? Удовлетворительно или стесненно? Мы здесь живем вполне
удовлетворительно.
Читаю я по-прежнему много. Только местная библиотека не так богата, как Оро-
туканская. Все же и в ней я нахожу интересующие меня книги. На днях прочитал бле-
стящую монографию Тарле о Наполеоне. Занимаюсь понемногу и английским языком.
Прочитал уже 6 книжек английских из той же серии (Международной книги). В общем,
я уже почти свободно читаю легкую и средней трудности английскую беллетристику.
Что касается научной литературы, то в ней я гуляю свободно. Итак, без особых затруд-
нений я обогатился еще одним (четвертым по счету) иностранным языком.
Еще одна просьба к тебе. Один наш коллега, Даниил Ганжа, два года пробует
возобновить корреспонденцию со своими родственниками, но что-то не удается. Поэтому
прошу тебя или Геночку сходить на 1 Андреевский пер. дом 4, кв. 1 (Б. Калужская ул.)
и спросить, живет ли там Брыксина Вера Ф., и сообщить об этом письмом или скорее
телеграммой.
Скоро напишу опять—уже специально Геночке. Целует и обнимает вас ваш
Дмитрий.
Пятнадцатилетний юбилей Геночки я приветствовал двумя телеграммами — полу-
чили ли их?»
«9.V.1944 г., Нексикан.
Мой милый Г еночка! Первый вопрос, который меня сильно интересует — это: ка-
кой иностранный язык изучаешь ты в школе Удовлетворяться, однако, одним школь-
ным курсом нельзя... Ты теперь смело можешь и должен начать параллельно читать
ряд иностранных книжек, специально изданных издательством «Международной книги»
в помощь учащегося. Конечно, лучше Для этого заниматься с частным учителем, кото-
рый обучил бы и живому, разговорному языку, но для этого нужно располагать спе-
циальными средствами, которые теперь важнее для питания.
Распространено предубеждение, что изучать иностранный язык — дело чрезвычай-
но трудное. Это, конечно, неверно. Познакомиться с одним иностранным языком — это
год систематической работы. А если изучение его растянуть на шесть лет — то это уж
дело совсем легкое и исключительно приятное и радостное. Подумать только — читать
Шиллера. Гете, Гейне или Байрона. Шелли и Диккенса или Расина, Стендаля и Фран-
са — какая это радость и счастие и какое высокое и редкое эстетическое наслаждение!..
При твоей хорошей памяти незнакомые слова будут оседать в ней сравнительно легко.
Чтобы контролировать себя, насколько прочитанная книжка освоена тобой, каждое
неизвестное слово подчеркивай карандашом в тексте и отмечай его на полях «птичкой»
в приложенном словаре. После прочтения книги просмотри ее еще раз-два, останавли-
ваясь, главным образом, на неизвестных словах, выражениях. Такая работа карандашом
над книгой будет вместе с тем наглядным показателем, насколько ты продвинулся в
этом деле. Чем меньше подчеркнутых слов и «птичек» в словаре — тем ты ближе
к цели. Кроме того, было бы неплохо завести себе карманную записную книжку-сло-
варь, в которую вписывай все встречающиеся незнакомые слова и выражения и от
времени до времени заглядывай туда. Когда в нем накопятся около 2000 слов плюс
1500—2000 слов, которые, я думаю, ты уже знаешь — т. е. когда у тебя будут в памяти
около 4000 слов, тогда смело уже можно бросаться в дальнее плавание и браться за
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
197
любую художественную (уже не говоря о научной) книгу. И это будет для тебя днем
величайшего праздника и счастья.
Вспоминается, как в 1918 г,—во втором году изучения русского языка в гимна-
зии — я прочитал первую русскую книжку в оригинале без помощи словаря — «Слепой
музыкант» Короленко — это в самом деле для меня было праздничным днем, днем ред-
кого счастья и радости. И впоследствии все мое знакомство с классической русской
литературой, еще тогда, на моей родине, происходило не посредством переводов, а пря-
мо в оригинале. Таким же величайшим духовным праздником был для меня день, когда
я прочитал первый французский роман в оригинале «Сильна как смерть» Мопассана —
в середине третьего месяца моего пребывания в Бельгии в 1924 г. Также и с немецким
языком. Такую радость я испытываю теперь, когда читаю английские книжки — уже
на старости лет. И я думаю на этом не останавливаться и, если удастся когда-нибудь,
познакомиться и с итальянским языком... Я хотел бы, чтобы ты в ближайшем своем
письме подробно отчитался по затронутому мной вопросу.
И еще — никогда не надо браться за большее, чем твои физические силы разре-
шают, например, плавать на дальние расстояния, когда ты недостаточно тренировался
для этого, или прыгать с высокого трамплина, когда ты еще и с низкого не начинал.
Я всю свою жизнь занимался туризмом и альпинизмом и никогда не ставил себе рекор-
дистские задачи, не имея для этого нужную тренировку, в то время, как некоторые
мои товарищи и коллеги (брались) за непомерно высокие задачи и трагически погибали
в горах.
Напиши мне о твоих друзьях — кто они и что они из себя представляют? В обеих
ли смежных комнатах вы живете, или только в одной (несмежной — напротив кухни)
и кто, кроме Ласкеров, еще ваши соседи.
Целует и обнимает тебя много, много раз твой папа».
«10/V—1944 г., Нексикан.
Моя милая Мирочка, на днях мы выедем в длинный рейс, на 1*/г месяца, поэтому
решил перед отъездом написать еще раз. Позавчера написал письмо Геночке специаль-
но. Вопрос, о котором я ему писал, настолько важен, что тебе специально необходимо
заняться им. Дело касается изучения иностранного языка. Я написал подробные настав-
ления, как именно нужно заняться им. Твоя задача — проконтролировать, проследить,
руководить и направлять Геночку. Результаты, несомненно, скажутся быстро при его
памяти и работоспособности.
Как хочется взглянуть на Геночку теперь! Он так вырос — уже юноша, который
пишет, делает самостоятельные доклады. Мы с ним подружились бы, и мои историче-
ские, литературные и всякие другие знания, те «факты», которые ты когда-то так вы-
смеивала, теперь ему немало пригодились бы, и он у меня немало почерпнул бы в своем
интеллектуальном развитии.
В своей последней телеграмме ты спрашивала меня об условиях жизни и работы.
Условия те же, что и в Оротукане. Материально живем сравнительно хорошо.
...Нексикан находится недалеко от морозного полюса земного шара, который боль-
ше уже не Верхоянск, но на стыке восточной Якутии и Колымы. Приехали мы сюда
в январе, и тогда вплоть до конца февраля держались страшные морозы между 50° и
60°. В такое время по земле стелется густой туман и днем можно различать предметы
не дальше, чем до ста метров. В течение целого месяца мы не имели никакого представ-
ления об окрестной природе, и только в конце февраля на пару дней несколько потеп-
лело, туман поднялся, и перед нами несколько расширился горизонт. Теперь весна.
В долинах и ущельях снег растаял, остался он лишь на сопках. Природа здесь очень
живописная и для художников и вообще для поэтических натур является источником
радости и эстетического наслаждения. Правда, здесь, на Колыме, многие потеряли эле-
ментарное чувство прекрасного, но оно у меня крепко живет и будет жить до послед-
него моего вздоха.
Нексикан расположен в широкой и очень живописной долине реки Берелеха, од-
ном из больших притоков Колымы, у ее истоков. Недалеко высится высочайшая вер-
шина Колымского горного лабиринта — древней горной системы с богатейшими недра-
ми. Скоро зазеленеет природа, созреют ягоды, которыми усеяны и долины, и сопки,
и мы начнем пастись и принимать витамин С, по которому наш организм изголодался
за зиму.
Я живу своей богатой внутренней жизнью, совершенно различной от музыкальной
и вообще художественной жизни коллектива. Мои постоянные друзья и собеседники —
198
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
книги, с которыми я не расстаюсь и в поездках. Они поддерживают внутреннюю урав-
новешенность, бодрость и крепость духа. И в самом деле, трудно себе представить
более прекрасное, чем общение с «оракулами веков» (по выражению Пушкина), к ко-
торым я ежедневно обращаюсь. Правда, когда-то я общался и с большой музыкой, но
ия та местная музыка для меня не представляет никакого интереса, особенно по при-
митивности ее исполнения, по сравнению с большим симфоническим оркестром...»
«3.VII.1944.
Моя милая Мирочка! На днях получил первую весеннюю ласточку из Москвы,
первое письмо нашего сына Георгия. Ты знаешь, дорогая, какая осенила меня мысль —
пора нам изменить сложившееся давно его детское имя Гена. Это случилось как-то
автоматически — был Геночка Московский, затем родился Георгий Гачев и почему-то
стал тоже Геночкой, хотя Георгий и Геннадий — совсем разные имена. Пока он был еще
ребенком — это несоответствие не казалось таким резким, но теперь, когда он вырос
и стал юноша, называть его и дальше Геной мне кажется нелепым. Производные от
Георгия—Жора и Гоша — мне ие очень нравятся и лучше его настоящего имени Геор-
гий— не придумаешь. Его патроны — мой незабвенный брат Георгий Гачев и мой луч-
ший, увы, уже покойный друг Георгий Караджов, и в детстве и в зрелом возрасте их
звали Георгиями, поэтому давай уж впредь звать нашего сына прямо и просто Георгий.
Все это тебе может быть покажется смешным, а мне почему-то отнюдь не кажется
смешным.
Новое письмо нашего Георгия меня так обрадовало, как ни одно из его пре-
дыдущих писем. Батюшки, как вырос он интеллектуально! Я его (письмо) читал и
читал много раз, читал его и двум из моих здешних друзей,— под впечатлением его
письма нахожусь я вот уже несколько дней. Теперь вопрос об его образовании и
воспитании становится особенно важным и острым. Куда идти, чему посвятиться —
вот вопрос... Насиловать его натуру и склонности, разумеется, нельзя. Пускай идет
он туда, куда влекут его думы и склонности — к литературе или музыке. Но здесь
необходимо внимательное, чуткое руководство и направление. И перед тобой стоит
очень ответственная задача. Здесь необходимо быть максимально объективным. Ты
сама как музыкант, может быть, его больше будешь тянуть к музыке, в то время
как, быть может, у него большие природные способности к литературе. Я, как оди-
наково любящий и музыку, и литературу, мог бы быть весьма полезным здесь, но
меня пока еще нет с вами, поэтому решать придется этот важный вопрос тебе одной,
разумеется, вместе с Георгием.
Оставшиеся два года до окончания средней школы — упор на музыку и языки.
Под музыкой я понимаю главным образом, если не преимущественно, фортепиано.
Играть, играть и играть. Это тем более важно, что он в связи с переездами и эва-
куацией два года почти не играл, а значит, и отстал. Нет сомнения, что его общее
понимание и глубокое проникновение музыкой, его общая музыкальная культура
значительно опережают техническое овладение ею. К большой музыке он, собствен-
но говоря, еще не подошел. Оставшиеся два года должны быть посвящены игре, иг-
ре и еще раз игре. Любой наукой (которой посвятит он будущую свою жизнь) он
овладеет в высшей школе и после ее окончания, а фортепиано — только теперь, по-
том не будет времени.
Как он читает с листа и не пора ли вам начать проигрывать по вечерам лег-
кие классические пьесы в четыре руки?
Теперь об языках. Меня очень обрадовал факт, что он наконец понял свою
ошибку насчет немецкого языка. Раз он взялся, то нет никакого сомнения, что че-
рез два года он будет свободно читать и Шиллера и Гете и Гейне в оригинале и не-
плохо будет разговаривать по-немецки. Раз Хильда берет шефство над ним, то он
здорово продвинется. Самое важное, чтобы она с ним разговаривала только по-не-
мецки. Теоретическую грамоту он получает в школе — и это достаточно. Если он
освоит живую, практическую речь в беседах с Хильдой — то это будет немало.
Передай Хильде мои теплые братские приветы и детям мои горячие поцелуи.
Смерть Георгия (Караджова), моего лучшего друга, меня глубоко потрясла, и до
сих пор я не смогу поверить, что это правда. Солдатом революции жил он, солдатом
революции отдал он свою жизнь на защиту родины. Память о нем живет в наших
сердцах, и его революционный дух и большую, благородную душу передадим мы
его детям и нашему первомайскому сыну, которого он так любил.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
199
В прошлом году ты высказывала почему-то сомнения, остался ли я тебе вер-
ным. Еще тогда я тебе ответил, теперь повторяю. Моя милая, здесь на Колыме я
веду самую трезвую и самую целомудренную жизнь, которую когда-либо вел. Из
твоих (прошлогодних) писем и из последнего письма Геночки я заключаю, что ты
продолжаешь работать с утра до поздней ночи. Теперь не может быть иначе, когда
все силы страны напряжены для того, чтобы поскорей окончательно разгромить
врага, окончить войну и начать мирную созидательную жизнь. Меня живо интере-
сует характер твоей работы. Она продолжает оставаться издательской? Мне каже-
тся, что пора тебе прекратить ее и возобновить педагогическую.
Через несколько дней мы уезжаем надолго в глубокую тайгу, километров
400 отсюда — обслужить концертами дальние прииска. Приедем через месяц-полтора.
Очень прошу прислать мне через Культурно-Воспитательный Отдел Чайурлага,
поселок Нексикан ДС (Дальстрой) в Культбригаду следующие ноты для меня (сле-
дует список нот.— Г. Г.).
Когда же наконец я получу ваши фотокарточки?!?!»
«5/VII — 1944 г. Нексикан.
Мой милый Георгий! Твое апрельское письмо меня сильно взволновало, и вот
уже несколько дней как я беседую мысленно с тобой. Я очень обрадовался, что ты,
наконец, понял свою ошибку относительно немецкого языка. Нужно, мой милый сы-
ночек, всегда черпать знания и мудрость из первоисточников, у классиков культу-
ры, минуя (если это не требуется специфичностью и особой трудностью изучаемого
предмета) комментаторов и толкователей, также и в отношении художественной
западной литературы. Ее нужно изучать в оригинале. Если научное произведение
иностранного писателя, переведенное на другой язык, отнюдь не потеряет в своей
значимости и содержании, то получается совершенно иная картина, как только дело
касается художественной литературы. Рабочий материал художественной литерату-
ры (если можно так выразиться) — это художественное слово, язык. Он имеет свою
долгую тысячелетнюю, богатую и разнообразную историю. Каждая эпоха, каждый
исторический период обогащал и усовершенствовал его. В результате .он стал заме-
чательным посредником культурного общения между людьми.
Великие писатели и поэты, классики художественной литературы, то есть те,
которые создавали бессмертные памятники прекрасного, все они были мастерами
художественного слова, классиками языка.
Я несколько увлекся в области тех «высших материй», о которых ты говоришь
в своем последнем письме. С проблемой формы и содержания ты столкнешься по-
настоящему и углубленно позже — в высшей школе, которая уже не за горами. За-
тронул мимоходом ее лишь в связи с изучением художественной иностранной ли-
тературы в оригинале. Содержание любого художественного произведения можно
почти точно передать на другой язык посредством перевода. Что касается его фор-
мы, а это в данном случае значит — языка, то здесь даже великие писатели и осо-
бенно поэты, переводившие произведения своих иностранных собратьев, сталкива-
лись с непреодолимыми трудностями. Так было и с Пушкиным и Лермонтовым, ко-
торые переводили некоторые стихотворения Байрона, Гете, Гейне и других и кото-
рые заимствовали у них лишь одни поэтические идеи и образы и придавали им
совершенно иную, различную от оригинала форму; так было и с Брюсовым, чей
перевод «Фауста» Гете изобилует многочисленными «белыми пятнами», к тому же
остался неоконченным. Дело в том, что каждый язык обладает бесчисленным мно-
жеством выражений, поговорок, игрой слов, идиоматических выражений, так назы-
ваемых галлицизмов, германизмов, англицизмов и т. д., трудно, или совершенно не-
переводимых на другой язык; а в них как раз особая поэтическая прелесть, очаро-
вание, острота, рельефность и выразительность языка данного художественного
произведения. И обычно переводчики, чтобы передать мысль автора, дают подст-
рочное примечание, объясняя, что здесь переводится игра слов, метафора или идио-
матизм.
Кроме того, если когда-нибудь ты посвятишь себя научной работе (скажем, в
области той же самой художественной литературы Запада), то плодотворная работа
здесь абсолютно невозможна, не овладев предварительно двумя-тремя иностранными
языками.
Кроме немецкого, ты берешь встречный план — английский язык. Это меня
чрезвычайно обрадовало. Если ты окончишь среднюю школу, овладев двумя иност-
200
Георгий Гачев. Воспамятование об отцях
ранными языками, о! — это будет блестяще, мой дорогой. Здесь, однако, не надо
забывать старую русскую пословицу — погонишься за двумя зайцами, не поймаешь
ни одного. Хотя я считаю, что при соответствующей усидчивости и постоянстве —
прекрасно можно справиться с этой задачей. Хочу тебе указать, что пример моего
покойного брата, имя которого ты достойно носишь, может послужить тебе превос-
ходным уроком. Окончив классическую гимназию, он свободно читал (без помощи
словаря) французскую и русскую литературу в оригинале и древнегреческую, и рим-
скую литературу при небольшой помощи словаря.
Имеется еще много вопросов, о которых я хотел бы побеседовать с тобой, но
о них в следующих письмах. Мои письма несколько сухи, но ты не обращай на
это внимание. О твоих музыкальных занятиях я писал в письме к матери.
Обнимает тебя много раз твой папа».
«27/VII—1944 г.
Моя милая Мирочка! На днях получил твое первое письмо этого года. Ждал я
его с большим нетерпением, а оно меня глубоко разочаровало. Во-первых, пишешь
эго ты экспромтом — между прочим, на ходу, пишешь, что тебе пришло на ум, зани-
маешь меня московскими композиторами (произведения которых мы часто испол-
няем сами или слушаем по радио, и я отнюдь не в восторге от них) и почти ничего
о себе и всего лишь два-три слова о нашем сыне Георгии. Говоря откровенно, пись-
мо твое меня разозлило, поэтому я тебе и отвечаю сердито. Я так много думаю о
вас — о тебе и Георгии, так жжет меня мысль о вашей жизни, работе, о моих друзь-
ях и их судьбе,— а ты ничего или почти ничего не пишешь обо всем этом... Ну,
ладно, кончаю сердитую часть моего письма и начинаю деловую. Одновременно с
этим письмом посылаю письмо лучшему из моих литературных друзей — Е(вгении)
Ф(едоровне) Книпович. Ты его прочитаешь и узнаешь его содержание. Я тебя про-
шу поискать ее адрес в адресном бюро. Было бы хорошо, если вы подружитесь.
Она очень пр >стая женщина, любезная и общительная, сильно любит музыку, и ты
можешь пригласить ее домой в гости. Я ее прошу взять литературное шефство над
нашим возлюбленным сыном. Чем черт не шутит, может быть, он * пойдет в лите-
ратуру (говоря откровенно, это моя тайная мечта), и если еще теперь начать пра-
вильно руководить его литературным воспитанием и образованием, подобно музы-
кальному, которое он имеет в твоем лице,— то из этого будет только польза для
него. Я очень рассчитываю на это ваше сближение. Она женщина с большой и
тонкой эстетической культурой и настолько приятная, что беседа с ней может до-
ставить каждому умному и культурному человеку большое удовлетворение. Послед-
нее письмо Георгия меня сильно взволновало, особенно с его литературной стороны,
умное и содержательное письмо. Я его много раз перечитывал (что, к сожалению, не
произошло с твоим последним письмом). Читал я его и двоим из моих здешних прия-
телей, которые в один голос (сказали.— Г. Г.), что сын наш обнаруживает весьма не-
заурядные интеллектуальные способности в таком раннем возрасте.
Единственное, что меня обрадовало в твоем письме, это то, что ты, наконец,
решила возвратиться к педагогической работе. Приветствую тебя от всего сердца.
Об этом я писал тебе несколько раз и в прошлом и в этом году. Нет надобности
доказывать тебе пользу педагогической работы. У тебя имеется подлинный и несом-
ненный педагогический талант, и его не надо хоронить в землю или разбазаривать
разной издательской трепотней или стряпней. Радуюсь, что с осени ты начнешь на-
стоящую жизнь, в которой найдешь большое внутреннее удовлетворение.
Ты ничего не пишешь, как живете материально. Что касается нас, мы живем
хорошо — сыты и одеты. Получаем 800 гр. хлеба в день. Горняки, разумеется полу-
чают больше. У нас северный паек, поэтому снабжение специальное.
На днях на прииске «Чкалов», где выступал Магаданский ансамбль песни и
пляски, встретился с нашим старым приятелем Хлебниковым, художественным руко-
водителем этого ансамбля. Встреча наша была очень теплая, сердечная. Он мне
рассказал многое о тебе, о композиторах. Он тебе напишет тоже о нашей встрече.
Все в одном письме не скажешь. Скоро напишу опять. Теперь находимся в концерт-
ном рейсе. Целую тебя и обнимаю, мой верный друг, много, много раз. Твой Митко».
«19.Х. 1944, Нексикан.
Моя милая и дорогая Мирочка! На днях получил второе твое письмо этого го-
да. Оно меня настолько обрадовало... Вот такие содержательные и радостные пись-
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах 201
ма нужно писать мне всегда. Працда, я несколько удивился, что мои письма — обык-
новенные и, собственно говоря, не выражающие ничего особенного, могли вызвать у
тебя такую большую радость. За исключением письма, посланного весной 1942 г.,
все мои колымские письма — бодрые, несмотря на тяжелые испытания, которые мне
пришлось пережить здесь. Мой дух продолжает оставаться бодрым и, хотя в свой
неутомимый оптимизм мне пришлось внести существенные коррективы, все же я ве-
рю, что когда-нибудь я вновь приму участие в строительстве советской социалисти-
ческой культуры и внесу ту скромную долю, на которую я способен.
Меня особенно обрадовало в твоем последнем письме то, что ты, наконец,
опять возвращаешься к педагогической деятельности. Но ты здесь должна быть на
высоте как по линии теоретической, так и по линии безукоризненного владения ма-
териалом и делом, укреплять свои позиции как педагога. Не забывай, что педагоги-
ческая твоя работа должна идти рука об руку с научно-публицистической. Ты долж-
на все время углублять свои знания и писать... и по текущим, и по капитальным
музыкально-историческим и музыкально-теоретическим вопросам. Авторитет необхо-
димо завоевывать не только на педагогической кафедре, но и пером. Я не хочу пов-
торять то, о чем уже писал тебе не раз относительно твоей излишней придирчивости
к всему тому, что ты пишешь. Высокоразвитый критицизм и придирчивость к самому
себе — это такие положительные качества, которые не у каждого встретишь. Но твои
критицизм и придирчивость перешли определенную грань и превратились в свою
собственную противоположность — от стимула к дальнейшему росту, развитию и ин-
теллектуальному обогащению — к помехе. И еще хочу тебе напомнить, что тебе так-
же необходимо возобновить свои публичные чтения — в лектории Московского уни-
верситета и в филармонии — если теперь во время войны они продолжают суще-
ствовать. Вспоминается мне, как в 1928 году — ты тогда была еще студенткой кон-
серватории — на концертах, которые я тогда организовывал в Большом зале Консер-
ватории для московского студенчества, ты выступала несколько раз с вступитель-
ным словом. На одном концерте... исполнялись произведения Баха (играл тогда мой
приятель Выгодский Н. Я.), мы сидели в ложе вместе с Белым и делились впечатле-
ниями, насколько свободно и ярко, и образно раскрывала (ты) пред двухтысячной
аудиторией великое гуманистическое содержание большой классической музыки. Ты
владеешь живым человеческим словом, ярким и порой вдохновенным, и этот редкий
дар и божию искру надо развивать дальше, а не ограничивать и стеснять.
Пока получил два письма от нашего любимого сына Георгия. Он переживает
бурную полосу развития и роста, и оставлять его здесь без руководства нельзя. У
него такая страстная Жажда к знаниям, которая редко бывает у юношей его возра-
ста. Что меня больше всего обрадовало в его письме — это стремление к самостоя-
тельной работе, к самостоятельному мышлению, к самостоятельной выработке кри-
терия к литературным явлениям, т. е. судить о литературе не из вторых и третьих
рук, а сам, без помощи интерпретаторов и комментаторов. Но в своем желании по-
скорее перебежать то расстояние, которое отделяет его — пятнадцатилетнего юношу от
зрелых и сложившихся людей, он перепрыгивает целый ряд важных промежуточных
звеньев. Он чересчур рано стал читать философские повести Вольтера и Дидро, и их
глубокий философский, социальный, эстетический смысл, разумеется, не может быть
им понят теперь. Также и с Мольером. Если бы в школе изучали систематический
курс западной литературы (как мы ее изучали в гимназии в течение трех лет), а не
лишь попутно, в связи с русской литературой конца 18 века, то Мольер был бы оп-
равдан, представлен как высшая точка развития французского классицизма 17 сто-
летия— Декарт, Буало, Корнель, Расин и наконец Мольер. Что касается трех исто-
риков литературы — Мокульского, Фриче и Когана, которые не произвели серьез-
ного впечатления на Георгия и не заметили в Мольере многого из того, что он сам
заметил у него, то за это ему честь и слава, это его суждение привело меня в вос-
торг. Но здесь также отнюдь нельзя увлекаться. Все они не являются ни крупными,
ни оригинальными историками литературы. Мокульский — компилятор и эклектик,
Коган — солидный литератор, но без метода. Один Фриче пытался создать научную
методологию литературы, но дальше механистического материализма и схематизма
чистейшей воды он не пошел. Тем не менее и тот, и другой, и третий пользуются,
особенно Коган, обширным историческим материалом, а этого игнорировать нельзя.
Отрицать — это вещь замечательная, но надо знать, как отрицать и что отрицать.
Наш дорогой сын стал слишком рано отрицать. Не велика беда, если он еще на не-
202
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
продолжительное время будет находиться на статичной почве формальной логики —
копить знания и только.
В письме, которое я напишу на днях лично Георгию, я попытаюсь набросать
примерный план его учебы и его самообразования. В прошлом своем письме я тебе
писал об Евгении Федоровне Книпович — моем лучшем литературном друге. В том
же конверте я вложил и письмо к ней. Я ее просил взять литературное шефство
над нашим сыном. Если Евгения Федоровна, паче чаяния, отсутствует в Москве, то
следует разыскать Евгению Львовну Гальперину (письмо, собственно говоря, отно-
силось к ним обеим). Думаю, что и она не откажется шефствовать над Георгием. Ес-
ли и ее не будет, то следует встретиться с моими старыми коллегами... Анисимо-
вым Иваном Ивановичем, Данилиным Юрием Ивановичем и др.* 1. В общем, ты должна,
так или иначе, разрешить эту важную проблему в литературном воспитании наше-
го сына. По этому вопросу жду телеграмму и тогда я успокоюсь. Пишу тебе — ив
голове возникает масса идей, которые не разовьешь в небольшом письме.
Что касается меня, то в настоящее время кроме моей текущей работы я чи-
таю русских революционных демократов и просветителей — Белинского, Чернышев-
ского, Добролюбова, Писарева (Герцена читал в прошлом году в Оротукане). Батю-
шки! Что это за богатыри мысли! Ну, об этом, может быть, в другой раз. Теперь
поздно — третий час ночи и меня клонит ко сну.
Все-таки—вы мне пишете очень и очень редко — в три раза реже, чем я. Пи-
шите круглый год — и зимой тоже. Целует и обнимает вас крепко и много, много
раз ваш Дмитрий».
Письмо без даты (вероятно, октябрь-ноябрь 44 г.).
«...(Посылаю фотоснимок? — Г. Г.) нашего коллектива. Мы сняты после концерта
В оротуканском клубе в ноябре 1942 г. Пересними и отдай экземпляры Алику.
В сентябре месяце я послал телеграммы Коларову и Димитрову, адресованные
в Дом Правительства. Копии телеграмм послал тебе. Текст: «Прошу ходатайствовать
реабилитации использовать для работы на родине». Прошло полтора месяца, и я
еще не получил от тебя подтверждение о получении. После этого я еще два раза
извещал тебя телеграфом об этих телеграммах. В общем — о получении извести меня.
Прошу послать как можно скорей 2-3 тетради этюдов для флейты II] или IV
курса консерватории выше средней трудности. По этому поводу посоветуйся у Пла-
тонова !. Для того, чтобы он имел представление о моей технической подготовке —
передай ему, что мы играли увертюру к опере «Вильгельм Телль» Россини и что я
справлялся со своей партией и флейтовыми вариациями увертюры. Вышли также са-
моучитель для баяна московской системы, один товарищ хочет учиться.
На днях получил книжную посылку — 5 английских книжек, ноты Шуберта и
твою книгу о Бизе. Это был самый настоящий праздник для меня. Огромное, огром-
ное спасибо Книга твоя издана великолепно. Читаю снова отдельные страницы и
вспоминаю, как она складывалась. Прочитаю ее несколько погодя. Сейчас все мое
внимание — в английских книгах. Уже прочитал 50 страниц «Айвенго» за 4 дня. На
каждой странице встречаю средне по 2-3 непонятных слова. После прочтения этих
5 книг — думаю, что буду уже свободно пользоваться и английской литературой.
Твоя книга всем очень понравилась. Все прониклись особым уважением к тебе. Об
этом напишу подробнее потом. Вышли также и мою книгу о Дидро. Завтра уезжаем
в турне с двумя октябрьскими программами. Целует тебя и Георгия много раз ваш
Дмитрий.
Георгию напишу на днях отдельно».
«22/Х 1944 г., Нексикан.
Мой дорогой и милый Георгий. Твое письмо об итогах учебного года меня
несколько насмешило и в то же время и огорчило. Насмешило оно меня потому,
что я в самом деле ожидал какую-то трагедию или катастрофу, хотя никак не
мог подумать — что именно это могло быть? Когда дальше узнал, в чем дело,— я не
удержался и расхохотался. Огорчило меня оно потому, что такая мелочь и, я бы
сказал, чепуха — получение в первый раз четверки «за всю жизнь» (?!), то есть за
пятнадцать прожитых лет и за восемь лет учебы в школе,— могла вызвать у тебя
1 Е. Л. Гальперина (1905—1982) — литературовед и критик; И. И. Анисимов
(1899—1966) и Ю. И. Данилин (1897—1985) — литературоведы, специалисты по за-
падноевропейской литературе.
1 Н. И. Платонов (1894—1967) — флейтист, профессор Московской консервато-
рии, друг Д. И. Гачева.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 203
такие трагические переживания. То, что ты постоянный отличник в школе по всем
предметам и все годы,— за это нужно всячески приветствовать тебя и радоваться.
Но откуда это трагическое реагирование на незначительные неудачи в учебе? Тем
более, что твои знания по алгебре тоже соответствуют отличной отметке и только
благодаря нелепому недоразумению с учителем ты сошел с «отлично» на «хорошо».
Твое самолюбие и амбиция, таким образом, больно затронуты. Но не надо быть ни
столь самолюбивым, ни столь амбициозным. Чересчур развитое самолюбие ведет
к индивидуализму и эгоцентризму, а индивидуализм и эгоцентризм — типичные
характерные черты буржуазной интеллигенции. Амбициозность идет тоже оттуда.
Я вообще не люблю читать мораль, тем менее ее хочу читать тебе — моему сыну,
хотя хочу напомнить тебе, что благородство поступков, поведения, благородство в
отношении к людям, близким и далеким — является тем высшим, куда должен стре-
миться человек в выработке своего характера. Великий Бетховен говорил когда-то,
что он не признает иного преимущества над собой, кроме благородства (характера).
Читай и изучай жизнь Ленина, особенно в воспоминаниях (в нашей библиоте-
ке имеется немало книг — воспоминаний о Ленине), и ты найдешь человека, который
является образцом подражания для миллионов.
Тот факт, что ты являешься одним из первых учеников школы, может быть,
особенно щекочет твое самолюбие и делает тебя тщеславным. О, милый сын мой,
знай, что подобное самолюбие и тщеславие — суета сует и всяческая суета — как
говорил когда-то мудрый царь Соломон. Простота, естественность, вдумчивость, сос-
редоточенность, доброта — вот к чему нужно стремиться. Вот какие качества, плюс
благородство — самое важное из них,— нужно стремиться выработать в себе. Это
нелегко. Никакого самодовольства, никакой самоудовлетворенности — все это может
привести к филистерству. А это значит — смерть, духовная, интеллектуальная смерть.
Ну, хватит, чересчур уж я заморализировался. Письмо это навеяно твоими тра-
гическими воплями по поводу твоей первой «четверки». Пускай она и останется
первой и последней. Если ты отличник по всем предметам, оставайся им и до конца
средней школы.
Горячо целует тебя твой папа».
«2.ХП.1944 г. Нексикан
Мой милый Георгий! Пишу тебе последнее письмо этого года. Я надеялся, что
вы проявите больше интереса ко мне, но моя надежда не оправдалась. В то время
как мои местные приятели и коллеги получали в течение этого года по 10—15 и
больше писем от своих родных, я был «ощастливлен» всего четырьмя — два от те-
бя и два от Миры. Ну что же, есть мудрая турецкая пословица «зорлан позелик ол-
маз» — «насилу мил не будешь» — и приходится мириться с сим обстоятельством.
Твое письмо от января, в котором ты мне сообщаешь о том, что окончательно
определил будущую область работы — литературу — я получил только осенью. Ме-
ня оно очень обрадовало, потому что ты сам пришел к этому решению без никакого
со стороны влияния. По правде говоря, это была моя сокровенная мечта, но я не хо-
тел насиловать твою волю, зато одновременно писал Мире, чтобы она направляла
твое развитие именно в эту сторону.
До сих пор твои занятия по литературе имели случайный и анархический ха-
рактер. Пора в них внести систему. Самое важное — не прыгать от эпохи к эпохе, от
школы к школе, а спокойно и вдумчиво создавать тот необходимый фундамент, на
котором тебе придется когда-нибудь, по окончании литературного института, воздви-
гать соответствующее здание. Необходимо, чтобы к моменту твоего поступления в
литературный институт ты владел минимум одним иностранным языком, немецким,
и познакомился с основными произведениями мировой классики. К ним будешь воз-
вращаться впоследствии ты не раз — на расширенной исторической и научной основе,
но систематическое изучение мировой художественной классики необходимо начи-
нать уже теперь.
Необходимо начинать с литературы древней Греции. Нужно напомнить тебе,
что вся европейская культура, начиная с Ренессанса, развивалась под знаменем ан-
тичной культуры. Мне представляется следующий план сжатого изучения мировой
художественной литературы в основных ее представителях и произведениях:
Гомер — Илиада, Одиссея; Эсхил, Софокл, Эврипид, Аристофан —
театр; Вергилий — Энеида (Георгики, Буколики); Плавт, Теренций — театр;
Гораций — оды; Ювенал—сатиры; (Марциал — эпиграммы); Овидий —
204
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
избран, произведения; Данте — Ад (Чистилище, Рай), Новая жизнь; Ариосто —
Неистовый Роланд; Петрарка — сонеты; Торквато Тассо — Освобожденный
Иерусалим; Шекспир — Гамлет, Макбет, Отелло, Король Лир, Ромео и Джульет-
та, Юлий Цезарь, Антоний и Клеопатра, Кориолан, Ричард III, Генрих IV — I и II
часть; Буря, Венецианский купец. Двенадцатая ночь, Укрощение строптивой, Много
шума из ничего, Как вам это понравится, Мера за меру, Цимбелино, поэмы (это —
основное). Фильдинг — История Тома Джонса Найденыша, Стерн — Сентимен-
тальное путешествие, Байрон — стихотворения, цоэмы; Шильонский узник, Гяур,
Корсар, Абидосская невеста, Паризина, Беппо, Чайльд Гарольд (Дон Жуан), Мазепа,
драм, поэмы — Манфред, Каин; Диккенс — Записки Пиквикского клуба, Оливер
Твист, Давид Копперфильд, Николас Никльби, Домби и сын. Крошка Доррит, Холод-
ный дом. Тяжелые времена и др.
Шиллер — Разбойники, Коварство и Любовь, Дон Карлос, Орлеанская Дева,
Мария Стюарт, Вильгельм Телль, Заговор Фиеско (Трилогия «Валленштейн»), избр.
стихотворения.
Гете — Вертер, Эгмонт, Фауст (I и II часть), Ифигения в Авлиде, Герман и
Доротея, (Вильгельм Мейстер — ученические годы и годы странствий), Рейнеке Лис,
Автобиография — Поэзия и правда моей жизни, избр. стихотворения.
Гейне — Путевые картины, Германия, Флорентийские ночи, стихотворения (Се-
верное море, Романцеро, Новые стихотворения и др.).
Б у а л о — Поэтическое искусство, Корнель, Расин — избр. театр, (однотом-
ники изд. Гослитиздата); Мольер — ты уже читал основное;
Вольтер — избр. произведения изд. Гослитиздата. Дидро — Племянник Рамо
(Жак Фаталист), другие произведения — в вузе. Руссо — кроме Исповеди и Эми-
ля — Новую Элоизу — обязательно; Бомарше — Трилогию; Стендаль — Красное и
Черное, Красное и Белое, Пармский монастырь, Анри Брюлар, Новеллы; Бальзак —
Шагреневая кожа, Отец Горио, Евгения Гранде, Величие и падение Цезаря Бирото,
Утраченные иллюзии, Гобсек, Крестьяне (Старый холостяк, Тридцатилетняя женщи-
на) (Это основное, др произведения позже).
Гюго — Отверженные, Собор Парижской Богоматери, Труженики моря, Чело-
век, который смеется, 93 год, Эрнани, Король забавляется, Рюи Блаз; избр. стихот-
ворения в изд. Гослитиздата (переводы Шенгели).
Беранже — избр. песни. Флобера, Мопассана, Золя, Франса —
в вузе, Ромен Роллан — Жан Кристоф — 10 книг, Кола Брюньон, Героические
жизни; Г а м с у н — Голод, Пан, Виктория, Мистерии (Рабы любви).
Это является примерным списком того минимума художественной древней и
западной литературы, с которой ты должен познакомиться к твоему вступлению в ли-
тературный институт. Я не касался русской литературы, которую вы подробно изу-
чаете в средней школе. Для того, чтобы ты понял развитие художественной литера-
туры как единый исторический процесс, необходимо параллельно читать и специально
исторические труды, посвященные соответствующей исторической эпохе.
В своем примерном списке я не указал «Дон Кихота», «Гулливера» и т. д., ко-
торых ты давно уже читал. Не указал также и на американскую литературу, с кото-
рой можно познакомиться в институте. Не указал также на боковые потоки миро-
вой художеств, литературы, такие, как Ленау и Уланд, Мюссе и Жорж Занд, Миль-
тон и Скотт и др., с которыми ты всегда успеешь познакомиться и после средней
школы. Не указал также и на Рабле, которого поймешь лучше через несколько лет.
Список и без того достаточно большой. Кроме того, тебе необходимо фундаменталь-
но изучить немецкий, научиться хорошо играть на фортепиано — дел, в общем, хва-
тит по горло. Хронологически читать примерно по указанному списку. Произведе-
ния и авторы, взятые в скобках — можно оставить на институтские годы. Итак, ми-
лый мой Георгий, дерзай. Пиши о твоих литературных и музыкальных занятиях и
успехах.
Целует тебя много, много раз твой папа Д. Гачев.
Писал прескверным пером и ручкой, поэтому письмо получилось таким раско-
рячистым».
«3/VII—1945, Нексикан.
Моя милая Мирочка, дорогая моя подрута! Последний месяц получил от тебя
три письма и несколько телеграмм: письма № 2 и 3 этого года и январское письмо
с прошлого года, адресованное в Оротукан и пропутешествовавшее полтора года до
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
205
тех пор, пока меня не обнаружили здесь. В этом последнем письме были первые по-
сланные мне фотокарточки на Колыме. Смотрю я на вас каждый день и радуюсь.
Карточки у меня в кармане, и по несколько раз в день я вынимаю их и смотрю на вас
и любуюсь вами. Вы — самые дорогие мне на свете люди, которых я надеюсь еще
когда-нибудь увидеть — в то время как увидеть мать и сестер,— на это я, реально
говоря, мало питаю надежд. Ты физически мало изменилась. Что касается морального
твоего состояния — об этом ярко говорят твои письма. Гену просто не узнать — на-
столько он вырос и изменился. Черт возьми — растет человечек, какой там челове-
чек — человек настоящий, полноценный, умный, одаренный, дай бог каждому такого
сына. Глаза, хотя и несколько прищурены, все же в них светится ум, физиономия
осмысленная, одухотворенная. Собственно говоря, у него глаза и лицо всегда харак-
теризовались этим, но в то время, как в те годы он был еще ребенком, теперь он
юноша — светлый, растущий, жадный к знаниям, к благородной деятельности. Хорошо!
Теперь о письмах по существу, и о главном из них — о твоем письме-исповеди.
Я его читал и перечитывал несколько раз. Я не собираюсь тебя ни ругать (как ты ду-
маешь), ни осуждать. Тяжелое моральное состояние и психическая депрессия, в кото-
рых ты находишься вот уже несколько лет, не могут способствовать, разумеется, и
особой творческой работе, и этим ты не должна так сильно терзаться... Не ею же
исчерпывается творческая деятельность человека вообще. Конечно, лучше умело со-
четать и научно-литературную, и педагогическую деятельность в одно и то же время
(это лучшее, о чем можно мечтать), но если для первой не имеется налицо необходи-
мое моральное самочувствие, то для второй — тебе все карты в руки, как говорится.
У каждого человека имеется какая-то ведущая тенденция, какая-то стихия. У тебя
ведущая тенденция — в педагогической деятельности. Здесь у тебя подлинный и не-
сомненный талант. В педагогике ты находишься в своей стихии, здесь ты творишь,
ярко, с темпераментом. В литературной — ты тушуешься. Имеется другая категория
людей, у которых все это складывается наоборот (я, мне кажется, принадлежу к по-
следней). А люди, которые в одинаковой степени сильны и в той и в другой области,—
это значительное меньшинство. И нужно ли так страшно разоряться и страдать, что
у тебя не ладится литературная работа (вернее — литературно-творческая, т. к. ты
и занимаешься, главным образом, литературной работой)! Для нее у тебя теперь от-
сутствует необходимое моральное самочувствие, но не будет же это продолжаться
бесконечно. А пока делай упор на педагогической...
Ты пишешь, что очень загружена и что не остается просто-напросто времени для
сна, не говоря об отдыхе. Вот это уж совсем плохо. Мне кажется, ты должна пере-
строить свою работу — в первую очередь отказаться от работы в ВОКСе и взамен ее
возобновить опять лекторскую работу в Филармонии и в общемосковском лектории.
Работа лектора займет у тебя минумум времени (поскольку она будет тесно связана
с твоей педагогической и будет вытекать из последней). Материально она тебя гораздо
лучше обеспечит. Тогда ты заживешь более нормальной жизнью, несколько отдохнешь,
усилишь питание, останется какой-то досуг, когда ты сможешь собрать свои мысли,
посозерцать природу (в выходной День выйти за город), ты, по-видимому, совсем за-
была о ней. Все это, бесспорно, повысит твой тонус жизни, и ты будешь испытывать
большее моральное удовлетворение, чем теперь. При соответствующем удобном случае
брось также и работу в Союзе композиторов и оставь себе только педагогическую
и лекторскую.
Судя по твоим письмам, вы превратились — мать и сын — в работающие автома-
ты, которые не знают ни сна, ни отдыха. Если это так, а оно бесспорно так, то это
очень плохо, страшно плохо. Подумать только — недосыпать, не знать ни одного вы-
ходного дня, а Гене — ребенку — ни разу за зиму не пойти кататься на коньках или
лыжах! Правда, иногда человек, в силу известных обстоятельств, вынужден отказаться
от многого и удовлетворяться самым необходимым. Но это не всегда и не на всю
жизнь! Дальше, конечно, так жить нельзя. Нужно коренным образом перестроить свою
жизнь и переложить центр тяжести ее от административно-редакторской на педагоги-
ческо-лекторскую деятельность.
Сейчас о Геночке. То, что ты пишешь о нем, меня очень огорчило и обрадовало
в то же время. Огорчило, как бы из него не вышел в конце концов какой-нибудь мно-
гоученый муж-головастик, вроде X, бледного, вялого, больного, без капли крови на
лице, безжизненного, не знающего и не любящего жизнь, но зато страшно самовлюб-
ленного и самонадеянного... Не дай бог, чтобы из Гены вышел подобный X! Если Гена
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
2<?6
уже в 15-16 лет научился работать по-взрослому, по-университетскому,— это хорошо
и плохо. Хорошо, если эта «взрослость» (прости за это глупое словотворчество) не уби-
ла у него любовь к природе, к жизни, к людям, не раздавила его жизненный темпе-
рамент, его физическое развитие, его здоровье, не сделала его угрюмым, нелюдимым,
не притупила у него объективного подхода к жизни, особенно к людям, окружающим
его, не превратила его в какого-то интеллигента-субъективиста, который на все смотрит
свысока и скептически. И плохо, очень плохо, если все это имеет место в нем. Мне
кажется, что дело с Геной не обстоит так катастрофически, как ты пишешь, но тебе
нужно серьезно призадуматься. Если тебе удастся реорганизовать, перестроить твою
жизнь и работу, это окажет решающее влияние на перестройку и его жизни и работы.
Мне кажется, что на первых порах его необходимо разгрузить от всего лишнего. Ду-
маю, что временно можно воздержаться от английского. Пускай он хорошо познако-
мится с немецким языком, так, чтобы свободно читать в оригинале Гете (Шиллера и
Гейне читать легче), и когда он преодолеет трудности текста «Фауста», тогда будет
возможно и необходимо начинать другой иностранный язык. Кроме школьного лите-
ратурного курса, мне кажется, нет надобности заглядывать дальше. И это будет в
свое время, только не теперь. Школьные нагрузки, может быть, его также сильно
отвлекают. Единственное, против чего я не возражаю — это музыка, и, главным обра-
зом, фортепиано. В университете она будет на втором месте, поэтому пускай теперь
будет на первом. И тогда останется время и на коньки, и на лыжи, и на плавание,
и на летние прогулки за городом и т. д. Завтра-послезавтра я ему подробно напишу
лично, хотя удивляет меня, что он не удосужился написать мне.
Пишешь, что были с Геночкой у Евгении Федоровны (Книпович.— Г. Г.), а не пи-
шешь, как она вас встретила и отнеслась к вам (и ко мне). Знаешь, что этот вопрос
меня живо задевает. Может быть, я погиб для литературы, но я-то думаю и мечтаю
о ней и в связи с этим часто вспоминаю своих литературных друзей. Может быть,
они меня уже забыли.
Хотя ты очень занята, Геночка мог бы возобновить посещения один. Это нехорошо,
что ограничились только одним посещением.
Заявления с характеристикой посланы обоим наркомам, копии тебе тоже. Подтвер-
ди получение.
Целует тебя много раз твой друг Дмитрий».
«5/VII 1945 (отрывок из письма).
...Ты спрашиваешь обо мне, моем здоровье, жизни. Моя жизнь уже четвертый
год удивительно однообразна. Правда, в ней есть и разнообразие, поскольку мы все
время в разъездах, поездках по территории Колымы далёкой. Обычно от 20—30 дней
мы готовим новую программу, а затем месяц-полтора ее демонстрируем на приисках
и других поселках... Что касается сердца — то здесь дело обстоит просто-напросто
плохо. Это не сердце, а какая-то руина Для того, чтобы ощутить его работу, мне
не нужно искать пульс на руке. Работу сердца я ощущаю в любом положении, в ко-
тором нахожусь — сижу ли, лежу ли, хожу ли и т. д. Я чувствую, как оно бьется,
в венах, на кончиках пальцев руки. Я перманентно чувствую на левой стороне груд-
ной клетки, что у меня там какое-то гнилое место, комок, который болезненно сжи-
мается. А еще Декарт в свое время говорил, что если ты ощущаешь работу данного
органа твоего тела, то значит, что он (орган) нездоров. Кроме всех сердечных болез-
ней (и основных и главных), известных медицине, у меня еще и повышенное кровя-
ное давление (210 шах— 120 min), и это еще усугубляет болезнь. А в остальном, пре-
красная маркиза, все хорошо — как поется в известной песенке.
Правда, я стараюсь вообще не думать об этом и в основном я остался таким же
оптимистом и жизнерадостным, как и был. Вот что могу сказать о моем здоровье
и сердце.
Что касается головных болей, они совершенно исчезли — вот уже седьмой год.
Но зато у меня сильно пошатнулась память — это уже плохо. Но мне, может быть,
не придется больше базироваться на работе головного мозга и на самой нежной его
оболочке, в которой сосредоточены, как говорят физиологи, мыслительные способно-
сти человека, так что катастрофическая потеря памяти — небольшая беда. Остается
одно вегетативное существование — и то хорошо.
По внешнему виду я совсем состарился. Правда, на голове нет еще ни одной
седины, но вот уже несколько лет, как меня по-простонародному окликают «батя»,
Георгий Гачев Воспамятовавие об отцах
207
«отец». Я вам уже послал одну миниатюрную фотокарточку, но там мало что раз-
берете. Если удастся — сфотографируюсь и пошлю вам настоящую фотокарточку.
Наконец, с осени прошлого года я живу одной лишь мыслью, мыслью о моей
Болгарии, которая вновь, благодаря доблестной Красной Армии, зажила свободно. Я,
подобно бедной Маргарите из Гётевского «Фауста», часто навеваю шубертовскую му-
зыкальную поэму:
Mein Ruh 1st hin,
Mein Herz ist schwer,
Ich finde sie nimmer
Und nimmennehr.
(На моем дубовом переводе это будет значить: — «Мой покой улетел, сердце тяжело,
к нему (покою) я больше никогда не вернусь».)
Я мечтаю о той широкой, литературной, просветительской и публицистической
деятельности, которую я мог бы развернуть там, и эта мысль, которая не покидает
меня никогда, часто гонит мой сон, и утром встаю, не сомкнув ни на минуту глаза.
Теперешние белые ночи очень благоприятствуют этому.
Что касается доброй памяти товарищей-музыкантов — спасибо им. Шавердяну,
Белому, Россихиной 1 — сердечные приветы. Борису и Вилли Девикам1 2 — также. Це-
лует, обнимает тебя твой друг Дмитрий».
«18.VII.1945, прииск «Чкалов».
Дорогой мой Геночка! В письме ты признаешь свою вину передо мной относи-
тельно писем. Ты и мама делаете одну общую ошибку — писать мне праздничные,
большие, капитальные письма. При вашей занятости это будет случаться редко или
совсем их не будет. Поэтому пишите почаще, пускай короче и не капитально, пишите
об обыденном в вашей жизни, не ждите особых праздничных настроений. Тем самым
вы чаще будете радовать вашего далекого друга.
Ты хорошо описал свой прошлогодний летний отдых в совхозе композиторов: и
отдохнул, и поработал, и поправился — хорошо! Только, дорогой, это у тебя было
праздником, правда, праздник, затянувшийся на целый месяц, но все-таки праздник.
Но, кроме этих праздников, имеются и будничные дни, обычные, трудовые, тянущиеся
целый год — до следующего месяца-праздника. И эти трудовые, будничные 11 месяцев
в году необходимо уметь сочетать с отдыхом, давать ежедневно или несколько раз
в неделю организму короткие передышки, переключать себя от умственного к физиче-
скому труду, к спорту, не закисать, не плесневеть, не протухать одной лишь работой
в закрытых помещениях среди четырех стен Вот то, что пишет мне мама об истек-
шем годе (учебном) — о том, что ты ни разу за зиму не катался на коньках, на лы-
жах — это и возмутительно, и позорно. Здесь ты не выдержал экзамен, провалился
с треском, получил неуд, двойку позорную, и это хуже, много раз хуже, чем несчаст-
ная прошлогодняя четверка по алгебре.
Как это у тебя получилось так нескладно? Как это ты не смог элементарно орга-
низовать свою работу, чтобы остался небольшой бюджет времени на катание, на про-
гулки, на отдых? Я знал взрослых людей, стариков — людей умственного труда, кото-
рые, будучи исключительно загружены работой, занимались физкультурой, спортом,
умели отдыхать, освежали тем самым свою нервную систему для еще более плодо-
творной умственной работы. А ты только юноша. Тебе бы теперь заниматься спор-
том, физкультурой, плавать, гулять, скитаться в природе, участвовать во всевозмож-
ных играх, любить природу. А что — ты решил в 16 лет постигнуть мудрость взрослых,
знания взрослых? Милый мой, время, годы еще впереди. Какие бы ни были у человека
исключительные способности, в 2-3 года он все равно не сделает то, на что нужны
годы — 15—20 и больше. Торопиться особенно незачем. Ты не то что отстал, наоборот,
идешь впереди. Но страдать оттого, что другие, взрослые знают и могут делать то,
что ты еще не знаешь и не умеешь пока еще делать — уж это слишком. Придет соот-
ветствующее время — будешь и знать и уметь. Будешь торопиться, бежать без пере-
дышки, устанешь, надорвешься, сорвешься. Иными словами, твое умственное развитие
войдет в противоречие с физической основой, т. е. с твоим организмом, последний
будет отставать в своем нормальном развитии или своей нормальной жизни и начнет
1 А. И. Шавердян (1903—1954) — музыковед; В. А. Белый (1904—1983) — ком-
позитор; В. П. Россихина (1890—1979) — музыковед, жена В. А. Белого.
2 Б. В. Левин (1898—1976) — музыковед; В. В. Л е в и к (1907—1982) — поэт и
переводчик.
208
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
протестовать, т. е. ты зачахнешь, начнешь болеть. Неужели нужно опять тебе напо-
минать о древней римской поговорке — «здоровый дух в здоровом теле», о необхо-
димости гармонического развития для человека — физического и умственного? А бо-
лезни очень хитрые — они тихо и как будто незаметно подкрадываются к человеку —
и он этого не замечает — до тех пор, пока они его внезапно не схватят и не свалят
в постель. Мама пишет, что ты уже начал болеть, правда, не продолжительно и пока
не опасно, но это, по-видимому, ввиду первого предупреждения. Если из этого ты не
сделаешь соответствующие выводы для себя, то второе предупреждение не замедлит
также нагрянуть на тебя, затем третье, уже строгое, а это уже будет плохо. Это все
равно, что остаться второй год в одном и том же классе, если не хуже.
Летом нужно делать частые вылазки за город. Нужно полюбить природу. Неуже-
ли ты относишься спокойно и равнодушно к ней? Правда, средне-русская равнина —
не Крым и не Кавказ, которые сами являются замечательным объектом всевозможных
и самых разнообразных экскурсий. Но и в средне-русской равнине имеются велико-
лепные места для прогулок, гуляний, скитаний: Москва-река, Ока, Звенигород, озеро
Селигер и многие другие места. Нормализуется жизнь после войны, и тогда будет
возможным заглянуть и дальше — Крым, Кавказ!
Одним словом, дорогой, смотри, не засушись постоянной и утомительной умствен-
ной работой, не убивай в себе любви к жизни как таковой, к природе, развивай в себе
чувство прекрасного в природе, которое стоит выше, чем прекрасное в искусстве. Не
думай, что мудрость и знания, которые получишь из книг, богаче и выше мудрости
и знаний, которые получишь из жизни. Теоретические знания и опыт, которые полу-
чишь в учебе и самообразовании, останутся сухпм и мертвым капиталом, если они
не будут обогащены знаниями, опытом, которые человек получает от практической
жизни. Не отдалился ли ты слишком далеко от природы и от жизни в своем благо-
родном рвении поскорее пробежать то расстояние, которое тебя разделяет от взрос-
лых? Не притупил ли ты у себя чувство к самым простым человеческим радостям, не
замкнулся ли ты в свой субъективный мир, не превратился ли ты в какого-то угрюмого
субъективиста, эгоцентрика, который смотрит на все свысока?
Эти печальные мысли и, может быть, верные догадки приходят мне в голову на
основе нескольких фраз твоих писем прошлого и этого года. Я хотел бы, чтобы мои
предположения были ошибочными. Когда-то — несколько лет тому назад — ты мне пи-
сал, между прочим, об одном «закадычном друге» А вот последние годы ты мне ни
чего не пишешь, имеются ли вообще у тебя друзья или хотя бы один друг — настоя-
щий, верный, преданный, к которому ты был бы глубоко привязан так же, как он
к тебе. Когда говорю: друг и дружба — я понимаю что-то большое, святое, как, напри-
мер, подруга (с детских лет!) мамы — Мима Нахимовская или мои покойные, славные
друзья — Георгий Караджов и Дмитрий Великородный.
Если у тебя не имеется еще друга — это очень печально. Правда, еще не поздно
(и никогда не поздно) встретить, выбрать, иметь его. Дружба! — одно из самых замеча-
тельных и святых проявлений в жизни человека. Дружба! — классический образец в ху-
дожественном изображении которой дал нам великий гуманист Ромен Роллан в лице
Жана Кристофа и Оливье. Такая именно дружба, мне кажется, поможет тебе преодо-
леть тот субъективизм, который пока довлеет над тобой, и чем скорее ты ее обретешь —
тем лучше для тебя.
Я мечтаю о том, может быть, недалеком дне, когда мы снова увидимся. Тогда,
я думаю, мы станем настоящими большими друзьями. Тема наших будущих бесед —
вся европейская гуманистическая культура. И в ожидании этого счастливого дня я
мысленно тебя обнимаю много раз.
- Твой папа Дмитрий».
«7/VIII—1945 г.
Мой милый друг, посылаю еще раз копию моего заявления Наркому Меркулову.
Если Георгий Димитров ходатайствует о моей реабилитации, то весьма вероятно, что
на этот раз дело разрешится в мою пользу.
На днях получил твое письмо от 30 мая с. г., которое меня очень обнадежило.
Дай бог! — как говорят люди. За приветы Гидаша Анатолия1 спасибо. Передай ему
1 Антал Гидаш (1899—1980) — венгерский писатель-коммунист, был политэми-
грантом в СССР, вернулся с Колымы в 1944 году; Агнесса — жена Гидаша.
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
209
и Агнессе мои приветы тоже. Скажи ему, что два месяца после того, как он уехал из
рудника «Хета», где он находился, я провел там три месяца и много хорошего слы-
шал о его пребывании там. Вот судьба-то!
На днях гостили у нас в Нексикане наши магаданские товарищи — дали два кон-
церта и один спектакль, пьесу Симонова «Так и будет». Их выступления этого года
взволновали нас меньше, чем прошлого, о которых я тебе уже писал.. Встреча с моим
магаданским другом Шварцбургом (твоим слушателем) была так же задушевна и ли-
рична, как и прошлогодние. Его исполнение «Ракоци-марша» и «Полонеза» Шопена,
так же, как и исполнение пианисткой Гарбет первой части фортепианного концерта
Чайковского (с оркестром), меня взволновало до слез в буквальном смысле этого сло-
ва. Целый мир, давно прошедший, встал передо мной. Помнишь, когда мы последний
раз слушали в Большом зале Консерватории фортепианный концерт Чайковского в ис-
полнении Флиера? В прошлом месяце видел я великолепную американскую картину
«Песню о России». Два сеанса подряд просмотрел и прослушал я эту картину из-за
концерта Чайковского. Три раза героиня играет в картине начало фортепианного кон-
церта Чайковского, и шесть раз (в обоих сеансах) у меня подступали слезы... и я огром-
ным усилием воли отгонял их, но это не всегда мне удавалось. Ты знаешь, я не сен-
тиментальный человек, и если меня музыка взволновала до слез — то это говорит
красноречиво о многом.
Недавно читал большую статью Коларова о Болгарии в журнале «Октябрь» № 1-2,
1945 г. После этого я провел очередную белую ночь, не сомкнув ни на мгновение
глаза. В моем воображении рисовались прекрасные перспективы — какую широкую
просветительскую и публицистическую деятельность — живым словом, и особенно,
пером — мог бы я теперь развернуть в деле возрождения культуры моего народа!
Я мечтаю и жду, жду и мечтаю, и надеюсь, что Василий Петрович, мой первый учи-
тель, отец и друт, лучше, чем кто-либо другой, понимает меня и сделает все возможное
для моего возвращения к подлинной жизни».
«10/VIII—1945 г., Нексикан.
Милый мой Георгий! Позавчера получил твое последнее письмо от'20/VI с. г. Спа-
сибо тебе большое. Письмо, правда, очень лаконично, как обычно коротки твои пись-
ма, но и за это спасибо. Там и твоя фотокарточка. Батюшки, как ты вырос и изменил-
ся! Не поверить даже, что это ты — мой сын. Мама пишет, что ты даже выше меня
ростом. Если так буйно будешь расти — не достигнешь ли роста твоего славного пат-
рона, покойного дяди Георгия? По-моему, слишком высоким быть нельзя, и если это
зависит от твоей воли, а не от «господа бога» (sic), лучше остановиться.
Ты теперь стоишь перед величайшей дилеммой — литература или музыка. В раз-
решении этого жизненного вопроса лучше руководствоваться своей собственной приро-
дой, своими собственными симпатиями и наклонностями, не насиловать, а также не
преувеличивать их значение. Трудно, разумеется, теперь тебе определенно сказать
самому, какую область выбрать. Но если тебя начали уже серьезно беспокоить и вол-
новать музыкальные идеи, мысли, мелодии, «планы» симфонических разработок, то
лучше не препятствовать их дальнейшему развитию, а наоборот, помогать и еще боль-
ше углублять их развитие. Может быть, в дальнейшем обнаружится настоящий ком-
позиторский талант и ты посвятишь себя творчеству (признаюсь, это моя даиттишняя
сокровенная мечта, которую я боялся высказать даже перед собою). Так или иначе,
ближайшие годы должны выявить и выяснить будешь ли ты композитором или нет.
Быть композитором, я понимаю — быть настоящим, я бы сказал, крупным композито-
ром, а не как какая-нибудь композиторская мелюзга, каких у нас целая армия... Луч-
ше уж тогда посвятиться науке — литературе, философии, естествознанию, где ты мог
бы развиться в настоящего ученого.
Этому важнейшему вопросу я посвятил половину большого письма к маме. Ты
его также прочитаешь. Поэтому мне придется несколько повторяться. При наличии
таланта у тебя, не сомневаюсь, найдется достаточно воли, упорства, целеустремлен-
ности в овладении сложных, трудных, но зато страшно интересных, богатых и разно-
образных музыкальных наук (кроме композиции в собственном смысле). Гармония,
полифония, акустика, инструментовка, форма, каждая из которых — самостоятельная
область в развитии музыкального мышления и в музыкальной культуре в целом.
То, что ты несколько отстал в своем музыкальном образовании — фортепиано,
музыкальная теория,— отнюдь не должно смущать: ты догонишь и наверстаешь свое
отставание. Эти годы ты не болтался, не растрачивал напрасно свое время, наоборот,
210 Георгий Гачев Воспамятованне об отцах
работал и обогащался в других областях — литературе, истории, языках, которые
впоследствии окупят себя с лихвой. С тем большим рвением и целеустремленностью
ты должен теперь взяться за музыку, пожертвовав ей (разумеется, временно, пока
наверстаешь музыкальное отставание) остальные любимые тобой области, кроме не-
мецкого языка. После, через год или два, или три (ты еще очень молод, поэтому рас-
тягивать эти сроки можно и нужно), когда начнется нормальное твое музыкальное
развитие и образование, тогда ты снова возвратишься к любимой литературе, истории,
прибавив к ним и новую область человеческого знания, богатую и захватывающую —
философию, историю философии, материалистическую диалектику, эстетику, которые
тесно соприкасаются с любой областью идеологии, в том числе и с художественной
идеологией — литературой, искусством, музыкой. Но об этом позже.
Теперь главная задача — сознательно и временно самоограничить себя. Беда по-
давляющего большинства музыкантов (не менее 90 на 100) в том, что они до безна-
дежности, отчаянно ограниченные, мало, нет, просто — некультурные, невежественные,
не умные, просто глупые люди, мелкие людишки, с мелкими душонками и ничтожными
сердцами. Наделил же господь-бог прекрасным аппаратом рук, зато лишил их такой
«мелочи», как ума. Художников-романтиков (Нейгауз) или художников-мыслителей
(Игумнов) мало, страшно мало. Так и среди композиторов.
Я отнюдь не беспокоюсь, что ты мог бы стать ограниченным музыкантом. Тем не
менее, на короткий период ты должен самоограничить себя для того, чтобы наверстать
потерянное. У тебя всегда были широкие духовные интересы, и ты находишься вне
опасности узкой профессиональной ограниченности. Широкая интеллектуальная куль-
тура всегда оставалась и продолжает оставаться необходимой основой богатого идея-
ми, глубокого художественного творчества.
Имеется другая заманчивая область, которую, после композиторской, можно себе
выбрать — это дирижерство. Но об этом я уже писал подробнее в письме к Мирре,
которое ты прочитаешь.
Итак, мой юный друг,— если окончательно бросил жребий, то я тебя благословляю
на новом пути. Путь этот будет, может быть, скорее тернистым, чем гладким и усеян-
ным розами, но если природа-мать наделила тебя талантом, то ты усидчивостью и упор-
ным трудом завоюешь когда-нибудь мастерство и добьешься успеха.
Обнимает тебя твой отец — Дмитрий».
«10.VIII.1945. Нексик; н.
Моя милая Мирочка, верный друг мой! Сегодняшнее твое письмо меня так взвол-
новало, что я, читая его, несколько раз прослезывался. Последнее время при больших
эмоциях я стал часто не плакать, а именно прослезываться. Не стал ли я слишком
сентиментальный! Не признак ли это наступающей старости, хотя душой (не сердцем,
конечно) я еще молод. Ну ладно, без лирики, к делу.
Мои заявления наркомам посланы в мае и июне с положительной характеристи-
кой от местных организаций. Послал тебе сразу три копии в разных письмах. Так что
мной сделано все, что нужно. Поскольку отсюда такие заявления поступают адресатам
весьма медленно (до полгода иногда, как был случай с первым моим заявлением), то
было бы весьма целесообразно, если оттуда телеграфом затребуют их.
Я очень рад, что последнее твое письмо проникнуто такой бодростью и оптимиз-
мом, сам начинаю верить, что, возможно, меня реабилитируют. Я смотрю на это как
на величайший акт моей жизни, как на событие, от которого я начну новую богатую
плодотворную и творческую жизнь. Ею я буду обязан Василию Петровичу и Георгию
Михайловичу. Всю свою жизнь, энергию и скромные способности я отдам служению
своему народу, пропаганде и строительству социалистической культуры на родине.
Прошу передать Василию Петровичу, что доверие, которое он и Георгий Михайлович
оказывают мне, постараюсь оправдать в максимальной степени. За семь лет колым-
ской жизни я не растерялся и не потерял себя. Мои письма — этому доказательство.
Последние три года я стараюсь накапливать новые и освежать старые знания. Позна-
комился с английским языком: научную литературу читаю уже вполне свободно, в ху-
дожественной иногда обращаюсь к словарю. Мне нужно только освежить некоторые
теоретические (историко-философские и эстетические) познания, но это дело нажив-
ное. Так что я мог бы броситься в дальнее плавание в любой момент, была бы толь-
ко воля.
С осени прошлого года я живу в каком-то вечно возбужденном состоянии. Мыс-
ленно я живу только там, вместе с тобой, с моим лучшим другом, на переустройстве
Георгий Гачеь. Воспамятование об отцах 211
и строительстве новой Болгарии. Какие светлые перспективы, какие широчайшие поля
деятельности, творческого труда, созидания! Так часто размечтаешься ночью, сон прой-
дет, зажигаешь лампу и читаешь до утра, пока устанешь и заснешь. Я опять разбол-
тался. Пожалуй, об этом лучше не мечтать. Если придет счастье, пускай приходит
внезапно.
Новости, о которых мне пишешь в последнем письме, меня чрезвычайно обрадо-
вали. Во-вторых, об Исааке. Приветствую его от души и сердца за его научные победы.
Быть членом-корреспондентом Академии наук СССР — это значит, быть одним из ко-
рифеев советской науки. Браво, браво, Исаак, искренно жму твою десницу! Но больше
уже с тобой не полезем на Кавказские горы — сердце у меня стало совсем schwach.
За братскую и отцовскую заботу и помощь, которые ты оказывал и все еще оказываешь
Мире и Георгию, тебе большущая благодарность и глубокая признательность на веки
вечные. Передай, Мирочка, мои сердечные приветы Маше и Соломону 1 и мою горя-
чую благодарность за их заботы о Георгии. Думаю, что наш сын вырастет достойным
и весьма полезным членом советского общества, и это будет им лучшим удовлетворе-
нием, что в трудные годы вашей жизни они вас окружали моральными и материаль-
ными заботами. Этот факт меня так сильно тронул, что когда читал это место из
твоего письма, я прослезился. Еще и еще раз — им всем — тысячи и тысячи благодар-
ностей.
Теперь о нашем сыне. Определить его дальнейший путь, правильно наметить
линию его развития — важнейшая задача. Мое мнение по этому вопросу следующее:
не насиловать личные наклонности и симпатии сына. В прошлом году, после его удач-
ного доклада о Мольере, он торжественно заявил мне, что определил свою дальнейшую
область деятельности — литература. За истекший год у него произошло умственное
перевооружение, если можно так выразиться, или, вернее, перестройство чувств. Если
музыка в самом деле стала играть главную роль в его внутренней духовной жизни
и если у него начинает проявляться творческая тенденция, появляются музыкальные
мысли, идеи, образы, то этим пренебрегать не надо, а наоборот, обратить особенное
внимание. В твоем письме имеется некоторое недопонимание настоящего важнейшего
периода духовной жизни нашего сына, когда он подошел вплотную к определению
своего самосознания. Фортепианное исполнительство для него в силу разных обстоя-
тельств внешних и в силу его личной, природной непредрасположенности к нему от-
падает. Остаются композиторство и дирижерство. Всякие другие музыкальные специаль-
ности я отвергаю. Лучше быть литератором, философом, натуралистом (биологом) —
во всех этих областях науки, в силу его природной одаренности вообще, он мог оы
достигнуть высокой ступени развития, и это будет куда лучше и для него и для науки,
чем быть теоретиком музыки (боже упаси!) или музыкальным педагогом. Итак, остают-
ся две области — музыкальное творчество и дирижерство.
Относительно определения степени его творческой одаренности — еще, мне ка-
жется, рановато. При теперешнем его музыкальном развитии — недостаточное владе-
ние фортепиано, незнание гармонии, элементов полифонии, это вообще трудно — опре-
делить его композиторский талант. Поэтому мне кажется, что Георгию необходимо
создать соответствующие условия для более углубленных занятий по фортепиано и
музыкальной теории — гармонии, полифонии. Основная задача этого года — прохожде-
ние курса десятого класса на том же высоком уровне, как и раньше, но в пределах
учебной программы и ничуть не больше (это относится и к любым областям, как ли-
тература и история). Максимально разгрузиться от внеучебной работы (школьной об-
щественной, меньше докладов, меньше собраний). Освободившееся время посвятить
музыке — фортепиано и музыкальной теории. Из школьных предметов сделать исклю-
чение только в отношении немецкого языка, на который обратить большее внимание,
чем это требует программа. Пора прекратить занятия по английскому языку. Будет
соответствующее время — он выучит и французский (я ему реально помогу), и англий-
ский. Окончит он среднюю школу в 17 лет! Совсем юноша! Для дальнейшей музы-
кальной учебы перед поступлением в консерваторию необходимо год (минимум при
успешном течении учебы) или два побывать на композиторском классе муз. школы
им. Гнесиных (или техникума — я не знаю, как его теперь называют). За два года —
1945—1947 — при руководстве способных педагогов Георгий сможет успешно подгото-
1 Речь идет о сестре М. С. Брук и муже сестры.
212
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
вить себя для вступления в Консерваторию на композиторский факультет. За эти два
года он сможет выявить и степень и характер художественного дарования, если у него
оно имеется. Советы и консультации Белого, Кабалевского, Коваля, я думаю, должны
объективно определить наличие композиторского таланта. Следует посвящать (себя ком-
позиции? — Г. Г.) только при наличии настоящего, ярко выраженного, я бы сказал,
большого таланта. Например, умного, культурного, разностороннего N я не считаю
композитором. У него иногда (раз в несколько лет) в виде исключения случаются крат-
ковременные творческие вспышки, некоторые интересные музыкальные идеи, но эти
творческие вспышки не являются спонтанным отражением творческой природы, кото-
рая выражается в более или менее постоянной эманации оригинальных музыкальных
идей. N скорее насилует, буквально выжимает из себя музыкальные произведения
(обычно короткие, слишком короткие), которые, в силу его общей музыкальной ода-
ренности и культурности, получаются иногда и весьма удачными. Если нашему сыну
суждено будет стать композитором типа N, тогда уж лучше посвятиться литературе
или стать натуралистом... Имеется другая заманчивая область музыки, на которую то-
же следует обратить внимание — это дирижерство. Общая его музыкальная одарен-
ность для нас бесспорна. Это мы берем за основу. Судя по его редким письмам, мне
кажется, что у него обобщающий, синтетический склад ума, из которого при соответ-
ствующей музыкальной одаренности может вырасти художник-дирижер, дирижер-мыс-
литель. Я, разумеется, отметаю в сторону ту армию дирижеров, которая наводняет
наши музыкальные театры и концертные эстрады и функция которых состоит в от-
махивании такта... batteurs de la mesure (отбиватели такта.— Г. Г.), как их иронически
называл Руссо в его «Музыкальном словаре». Я имею в виду дирижера-художника,
дирижера-творца. Мне кажется, что не будет большого риска для Георгия, если ком-
позиторство отпадет и он посвятит себя дирижерству... Его весьма широкая (для его
возраста и его образования) нынешняя культура, которая, разумеется, в дальнейшем
будет и расширяться, и углубляться, станет необходимой идейной основой, на которой
и вырастет в будущем соответствующая обобщающая (философская и эмоциональная)
интерпретация великих произведений музыкального искусства.
Теперь — ближайшие два-три года (здесь не надо торопиться) Георгий должен, в
перспективе дальнейшей профессионализации, изучать фортепиано и теорию музыки,
и тогда естественно выявится будущая его музыкальная область (композиция или ди-
рижерство).
Вот что я думаю о дальнейшем пути Георгия. Разумеется, новая программа заня-
тий и работы не должна мешать его хотя бы минимальным физическим занятиям —
физкультуре и спорту: утренняя зарядка, душ, обтирание, коньки, лыжи, летом экскур-
сии, плавание и т. д.
Наконец, несколько просьб. Первая — английские книги. Ей-богу, я тебя не пони-
маю— неужели так трудно послать мне 8—10 английских книжек? Прошлогодние я
давно прочитал и даже перечитал («Айвенго»). Мне теперь надо читать и читать, чтобы
укрепить язык. Поэтому, не теряя ни одного дня (они стоят вообще недорого), прошу
тебя настоятельно послать мне английские книги — подлинные (а не облегченные тек-
сты и пересказы, как «Айвенго») со словарем в конце, чтобы не тратить время в ро-
зыске слов в большом словаре. Такой тип учебной книги у нас имеется — «Четыре
рассказа» (Four stories) Марка Твена (by Mark Twain) в библиотеке (даже два экземпля-
ра). Пошли подобные, т. е. этого типа издания произведений Лондона, Твена, Голсуорси,
Стивенсона «Остров сокровищ» (можно и облегченное издание), Фенимора Купера
(тоже можно облегченное издание). Прошу разыскать в нашей библиотеке «Портрет
Дориана Грея» Уайльда (The picture of Dorian Gray by Oscar Wilde, маленький томик
в голубом переплете, английское издание). Также в библиотеке найдешь на английском
языке «Людвиг Фейербах» Энгельса и англо-русский словарь. Пошли мне таких 8—
10 книг (средних по объему — от 50 до 200 стр.), и этого мне будет хватать на зиму
с избытком. Если тебе будет трудно сделать — попроси Георгия — и не откладывайте
в долгий ящик. Чтобы обменять какую-нибудь книгу — свою на чужую — мне прихо-
дится иногда ходить очень далеко, как например сегодня — 10 км. пешком. Итак, жду.
Я с вами всегда. Пиши мне о своей работе. Целую и обнимаю тебя много раз, твой
друт Дмитрий.
Об остальных просьбах в след, письме. Пиши независимо от моего дела. Ваши
письма для меня целый праздник».
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
213
Две записки Д. Гачева, переправленные в Болгарию за годы пребывания на Ко-
лыме.
«Ноябрь 1940 г.
Дорогая мама!
Я тебе пишу редко, но ты не сердись. Я здоров, чувствую себя хорошо, а это
самое важное. В новой обстановке я приспособился и довольно закалился. Ежедневно
мои мысли уносят меня к вам, к тебе, к моим милым и незабываемым сестрам, но,
похоже, что мы не скоро увидимся. Как бы то ни было, но вы не думайте ничего
плохого обо мне, не беспокойтесь и верьте, что рано или поздно, но однажды мы
увидимся. Я живу и работаю хорошо и обеспечен всем, что мне необходимо. Лика и
Русе, поцелуйте ваших детей от их дяди.
Целует вас ваш сын и брат Митко».
«5.VII. 1945 г. (по-русски написано).
Мои дорогие мама и сестры!
Я очень, очень радуюсь, что вы живы и здоровы и что вы, вместе со всей стра-
ной, живете счастливой и свободной жизнью, благодаря доблестной Красной армии,
освободившей вас от фашистского ига!
Я здоров, уже несколько лет, как работаю флейтистом в маленьком эстрадном
оркестре и постоянно мечтаю о том праздничном и счастливом дне, когда мы снова
увидимся, может быть, опять заживем вместе. Пишите мне о вашей жизни, работе
и близких. Приветы и поцелуи — вашим детям. Передайте приветы Ивану Ганеву,
Г. Бакалову, Т. Павлову, С. Гановскому1... Целует вас и обнимает много, много раз
ваш Митко».
«20 марта 1946 г., пос. Нексикан.
Здравствуйте, Мира! Простите, что мы не знаем друг друга и я называю Вас —
Мира, но Ваше имя врезалось мне в память еще с 1940 года — момента встречи на
прииске «Разведчик», где я встретился с Дмитрием и разговорился с ним на его род-
ном языке, где мы с ним работали пару лет. Затем он уехал на Хету, а затем на Зо-
лотистый и оттуда уже попал в центральную агитбригаду Оротукан и, уже артистом,
Митя приезжал к нам на прииска и я с ним встречался, как с близким человеком. За-
тем, волею судеб, Митя с агитбригадой переехал в Нексикан, где у него с Вами была
регулярная переписка до известного времени, а затем, вдруг, оборвалась по неизвест-
ным Вам причинам и сколько Вы ни писали, все кануло в вечность — и сколько бы Вы
ни писали — молчание. Многоуважаемая Мира! Тяжело и больно будет мне раскрыть
Вам доподлинную правду — то, что я вчера узнал от одного артиста, ошеломило меня,
как обухом по голове...
Дорогого Вам мужа и отца Дмитрия Ивановича НЕ СТАЛО. С работы (даты я не
могу назвать — так эта весть меня ошеломила, что я не помню, что он мне дальше
говорил) привели Митю и он, болея сердцем,— умер.
Сделайте запрос по адресу: Адыгалах Хабаровского края — Дорлаг — Начальнику
Дорлага т. Иванову. Он на Ваш запрос, полагаю, должен ответить — запросите теле-
графно. Не ответит — пойдите в Москве в ГУЛАГ НКВД и через него запросите, но
сначала сделайте так, как я говорю: телеграфьте в Адыгалах Иванову или Кардычкину.
Подготовьте сына, не говорите ему сразу. Выражаю Вам, Мира, свое соболезно-
вание по поводу тяжелой утраты дорогого мужа и отца. Адреса Вам своего не даю,
если буду жив и здоров и закончу срок — постараюсь лично увидеть Вас. Хочу увидеть
сына и рассказать многое.
Миша
(обратный адрес: пос. Нексикан Хабаровского края п/я 7 Белову...)»
Эпилог. СЛЕДЫ
РСФСР
СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ II—А № 907476
Гр. Гачев-Грачев Дмитрий Иванович умер 17/XII.45 (семнадцатого декабря тысяча де-
вятьсот сорок пятого года), возраст 46 лет.
1 Иван Ганев (1900 —1980) — муж сестры Д. И. Гачева. Русни; Георгий
Бакалов (1873—1939)— публицист, историк, критик; Тодор Павлов (1890 —
1977)— философ, эстетик; Сава Гановский(р. 1897) — философ.
214
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
Причина смерти — порок сердца, о чем в книге записей актов гражданского состоя-
ния о смерти 1946 года марта месяца 22 числа произведена соответствующая запись
за № 432. Место смерти: Москва
Место регистрации: Бюро ЗАГС Ленинградского р-на г. Москвы. Дата выдачи 6 ию-
ля 1956.
ВЫПИСКА ИЗ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ВОЕННОГО ТРИБУНАЛА
ДАЛЬНЕВОСТОЧНОГО ВОЕННОГО ОКРУГА
В составе:
председательствующего — генерал-майора юстиции Мельниченко
и членов: — подполковника юстиции Беновицкого и
— подполковника юстиции Ровенского
рассмотрел в заседании от 19 февраля 1955 года протест военного прокурора Дальне-
восточного военного округа на приговор Военного трибунала войск НКВД при Даль-
строе от 22—26 ноября 1945 года по делу осужденного по ст. ст. 58-10 ч. 2 и 58-11
УК РСФСР к лишению свободы в исправтрудлагерях — Гачева-Грачева Дмитрия Ива-
новича сроком на десять лет, с поражением в правах сроком на пять лет, с кон-
фискацией имущества.
Заслушав доклад тов. Беновицкого и заключение пом. военного прокурора ок-
руга подполковника юстиции Кузьмина об удовлетворении протеста...
ОПРЕДЕЛИЛ:
Приговор Военного трибунала войск НКВД при Дальстрое от 22—26 ноября
1945 года в отношении Гачева-Грачева Дмитрия Ивановича и определение военного
трибунала войск НКВД Хабаровского округа от И января 1946 года в отношении
Гачева-Грачева отменить, а дело производством прекратить за недоказанностью предъ-
явленного обвинения.
Подлинное за надлежащими подписями
Выписка верна: член военного трибунала ДВО подполковник юстиции
Беновицкий
СПРАВКА
Дело по обвинению Гачева Дмитрия Ивановича пересмотрено Президиумом Мос-
ковского городского суда 2 января 1956 г.
Постановление Особого совещания при НКВД СССР от 14 мая 1938 года в от-
ношении Гачева Дмитрия Ивановича, 1902 года рождения, отменено и дело о нем
производством прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.
Председатель
Московского городского суда Л. Громов
Решением М. Г. К. КПСС от 10/V 1958 г. Протокол № 17 — Гачев Д. И. в партийном
порядке реабилитирован (посмертно) № партбилета 0009145 (с 1926 г.).
СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ СЕКРЕТАРИАТА
Протокол № 13 § 7
«2» октября 1959 г.
Слушали:
Заявление М. С. Брук о посмертном восстановлении в члены Союза писателей
ее покойного мужа — Гачева Дмитрия Ивановича
(К. В. Воронков)
Постановили:
1. Восстановить посмертно в правах члена Союза писателей СССР Дмитрия Ива-
новича Гачева.
2. Поручить Литфонду СССР выплатить семье покойного писателя Д. И. Га-
чева зарплату за два месяца, исходя из установленного среднемесячного лимита 3.000
(три тысячи) рублей в месяц...
1 Каким образом появились «46 лет» вместо 43 и «Москва» как место смерти ко-
лымского зэка — уму непостижимо Да и дата смерти родилась у чиновника «на кончике
пера». Уцелевшие приводили другую дату: конец февраля — начало марта 1946 года.
«А семнадцатого декабря мы еще все были живы!..»
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
215
Николай Яблин. Незабываемые встречи: София, Париж, Москва, Колыма
Летом 1921 г. в партийном клубе квартала появился юноша, чье сдержанное по-
ведение говорило о том, что он еще не знаком со всеми членами тогдашнего нашего
партийного семейства.
...Товарищ Коларова... мне сказала, что этот молодой человек — Гачев, флей-
тист, и желает принять участие в программе. Пригласил я его на заседание. С тех
пор он регулярно принимал участие в программах наших театральных групп.
Гачев работал с жаром, был любим всеми. Мы подружились. Каждый вечер
он заходил, хоть на короткое время, в клуб и исчезал, так как ему надо было
готовиться к занятиям в Музыкальной академии или играть в каком-либо орке-
стре.
В 1925 г., к большому своему удивлению, я встретил Гачева в Париже, где я
работал в то время в Советском посольстве. Он рассказывал о своей судьбе, о рабо-
те для пропитания на чужбине — совсем без досады. Он выплетал в какой-то мастер-
ской кожаную обувь из тонких ремней и свободное время использовал для чтения
и учения. Все это он рассказывал... с присущей ему веселостью и смехом.
Чувствовалось в нем страстное желание оказаться рано или поздно в «земле
обетованной» — Советской России... Так и случилось. В 1931 г., когда я уже вернулся
в СССР, однажды, возвращаясь с работы, я снова случайно встретил Димитра на
улице Герцена в Москве. Он остановился, улыбаясь до ушей, и крепко стиснул мне
руку. Потом целый час мы беседовали на улице; он с заражающим энтузиазмом рас-
сказывал о своей общественно-музыкальной деятельности, о своем желании учиться,
работать на научном поприще.
В 1934—1935 гг. мы встретились с Гачевым в Москве. Это были встречи товари-
щей и друзей, что оставляют долгую память в сознании. Со свойственным ему жаром
он говорил... о борьбе против извращений в искусстве, о своем труде «Эстетические
взгляды Дидро» и т. д. В тот период я работал в военно-инженерной академии и од-
новременно был почти бессменным секретарем ее партийной организации.
Следующие и последние встречи с Димитром были уже на Колыме в 1943—
1944 годах. В то время я был «зэк» на руднике Чай-Урья (Мертвая долина), это —
несколько сот километров северо-западнее залива Нагаево — Магадан. Был летний
день... В полукилометре от лагеря работали мы на золотоносном забое. Наша работа
состояла в том, чтобы выкопать и отвезти на тачке землю к бункеру на расстояние
50—80 метров. Норма на день была 5 кубических метров на двоих. На время обеден-
ного отдыха мы отправлялись к возвышению, отстоящему примерно на сто метров
от забоя; там находилась наша кухня и столовая. То были навесы над забитыми в
землю двухметровыми столбами, покрытые сверху досками и просмоленной бумагой
(от дождя), открытые отовсюду. Под навесами имелись «столы» — длинные нестру-
ганые двойные четырехметровые доски, опирающиеся тоже на столбы, а более низ-
кие доски между ними служили скамейками.
Мы, несколько сот работяг, двинулись за едой. Получил я миску с баландой и
кашу (хлеб мы носили с собой, так как раздавали его по утрам — на кого 400, на ко-
го 600 гр, ежедневно, согласно трудовым успехам каждого), и едва я сел, как громко
грянула маршеобразная музыка. Я оглянулся по сторонам... Неподалеку играл оркестр,
и в человеке рядом с барабанщиком я узнал Димитра Гачева, который исполнял на
флейте свою партию. Я перестал есть. Не отводил взгляда от него. Когда марш кон-
чился, я побежал к Димитру. Он узнал меня, хотя я очень изменился, стал уже бе-
ловолос. Разговор начали, будто только вчера встречались, будто трудимся, как всег-
да... Но в глубине его глаз я уловил что-то грустное, губы его, что некогда были мяг-
ки и слегка приоткрыты, сейчас были строги и сжаты. От нашего рукопожатия до
следующего оркестрового номера прошло несколько минут, из которых последние
пять-шесть секунд мы стояли молча, устремив друг на друга лишь взгляды.
Эти мгновения были, словно целая вечность. Я почувствовал страшную, разди-
рающую боль и еще сильнее осознал, что это значит — быть свободным, быть рав-
ноправным человеком, двигаться самостоятельно, а не под дулом, обезволенным, бес-
правным, вне мира... В эти секунды с молниеносной быстротой прошли, как на кино-
ленте, кадры двух жизней более чем за два десятилетия: София — Париж — Москва —
Колыма...
216
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
Когда я вернулся на место, нашел только ложку да баланду. Каша и хлеб ис-
чезли... Я начал хлебать, но голод прошел. Углубившись в себя, в воспоминания, я
не слышал и музыки. Оркестр заиграл детскую песенку «На рыбалке, у реки», ко-
торую мой шестилетний сын, теперь находящийся в неизвестности, любил дома часто
играть на фортепиано. Я вздрогнул... инстинктивно повернул голову к Митко, кото-
рый с жаром играл, поднимая флейту и пригибая колени... Я наклонил голову... Мыс-
ленно увидел наших с Митко мальчиков, которые были почти сверстники, и огромным
усилием едва сдержал свое волнение; но на глаза мои уже наплывали слезы, и они
начали падать в такт со звуками в стоящую передо мною пустую металлическую
миску.
Внезапно кто-то меня похлопал по плечу. Это был Димитр. Он сделал вид, буд-
то ничего не заметил, только спросил: «Какой номер твоего барака? К вечеру приду
к тебе». Он это произнес так, как влюбленный юноша договаривается о встрече с
любимой... За час до отбоя Митко пришел ко мне в барак. Он и сейчас был таков,
каким я его знал — подвижен, серьезен, весел, говорлив. Принес и передал мне пол-
буханки хлеба (а хлеб, как говорили «зэки», стоил больше, чем столько же по весу
золота). Но он мне передал так, словно я брал хлеб, который поручил себе купить...
Не могу воспроизвести эту его манеру, которая не унижает человеческое достоинст-
во, не выражает жалость...
Три раза мы встречались в лагере. Помню слова Митко: «Тяжко, страшно это:
когда ты беззаветно... верен своим идеям, которые одновременно — идеи власти, той,
что тебя отбросила... Но мы — коммунисты, и во время жестокой войны, когда весь со-
ветский народ сражается, и мы вносим свою дань в экономику советской страны».
Это были его последние слова при нашей последней встрече.
Не дожил до своей свободы этот редкий и прекрасный человек, чьи способно-
сти и талант были так нужны нашему обществу, нашей родине, нашей партии.
София, 18 марта 1963 г.
Вы прочитали мой (сокращенный) перевод воспоминаний инженера Николая Яб-
лина, напечатанных в книге «Димитър Гачев. Студии, статии, писма и спомени». Со-
фия. «Наука и изкуство»». 1964 г.
А это я нашел в своей записной книжке (запись от 12.VII.1964 г.): «Был у нас
Поступальский — сидел на Колыме, где встречался с отцом. Рассказывал версию его
гибели, которая там ходила:
— Он совершил красивый, но донкихотский поступок... Когда в 44 году осво-
бодили Болгарию, Польшу,— начали выпускать поляков, болгар, но вызывали их и тре-
бовали с них подписку, что ничего не будут рассказывать о том, что видели здесь
и что с ними было. Отец же, вызванный, сказал, что он как честный коммунист счи-
тает своим долгом по прибытии в Москву, а затем и в Болгарии сообщить партии
о том, что здесь творится. Тогда быстро состряпали ему второе дело, перевели из
культбригады опять на тачку, и он там скоро погиб.
Верно или не верно, но от многих людей он слышал эту версию. Мать сказала
Поступальскому:
— А какие письма писал оттуда! Все — о высоких вещах, о музыке, литера-
туре.
— А что же он еще мог писать? — улыбнулся Поступальский.
И верно — как нам это не приходило в голову! Цензура же лагерная! Разве мог
он о бытовой стороне своего существования писать? И далее Поступальский расска-
зывал, как в войну приезжал на Колыму вице-президент США и какую там ему по-
темкинскую деревню и карнавал устроили».
А вот рассказ еще одного человека, который был с отцом на Колыме.
«Как-то работали мы с ним в ночную смену в открытом золотоносном карьере.
Два кайла, две совковые лопаты, огромный санный короб с лямками-упряжками —
весь наш нехитрый арсенал... Мы должны были разрыхлить кайлами взорванный и про-
мерзший золотоносный грунт, загрузить им до отказа короб и, впрягшись, тащить его на
высоченную насыпь... Мороз не менее 55 градусов. Туман. Едва видим друг друга.
Стоять, ничего не делая, нельзя... Смерть... Спасение только в работе... Тихонечко, но
беспрерывно, в течение четырнадцати часов, как говорил Гачев, научно... Работали
молча... Говорили только по надобности... О времени не думали, старались забыть...
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
217
Как великое счастье воспринимали команду об окончании работы... Мечтали добрать-
ся до барака.
И вот в эту ночь, когда наш короб был заполнен до отказа, Гачев подошел ко
мне почти вплотную.
— Послушай, Миша! — сказал он мне и вдруг стал напевать мелодию. Это был
лейтмотив Второго фортепьянного концерта Рахманинова... Все это настолько не вяза-
лось с обстановкой, что я попросту обалдел... Я взглянул в его глаза, и мне показа-
лись в его зрачках безуминки... «И этот готов»,— подумал я... А он, закончив пение,
сказал: — Ты только подумай, Миша, как этот истинно русский гений Рахманинов
создал творение с таким глубоким пониманием восточного ладотонального строя, а?
— Иди ты к чертовой матери, сволочь! — вырвалось у меня.
— Ты что? Обалдел совсем? — пробурчал недовольно Гачев.
— Ладно тебе... Потянули... «Рахманинов»...
Когда кто-то нечаянно или нарочно упустил в шурф, наполненный водой, очень
нужный инструмент, Гачев первый вызвался его достать... Бригада была в простое
и могла пострадать не только материально. Он трижды нырял в шурф при 50-градус-
ном морозе. Достал наконец... А когда одевался у костра, лязгая челюстями, сказал:
— Знаешь, Миша, вода не такая уж холодная...»
Снова записная книжка. «22.V.76. 780. Еду к матери на встречу с человеком, ко-
торый сидел с отцом. Приехал из Иркутска — Николай Иосифович Тохнир.
1ОЗО...И вот уже и назад еду, проводивши человека... («А Вы знаете,— это он мне
на прощание,— мне видится, что Дмитрий Иванович сейчас на нас смотрит и улы-
бается. Улыбку его особенно вижу: тихая, рот красивый, глаза синие под копной во-
лос — черных, с сединой на висках»)».
Перечитываю запись рассказа Н. И. Тохнира.
«...Познакомились мы с Д. И. в 1942 г. Я уже 5 лет сидел. А сел я в январе
1937 г. Из армии меня взяли, дали 6 лет за к. р. д. («Контр-революционная деятель-
ность». Отец же сидел по КРТД — «контрреволюционно-троцкистская деятельность».—
Г. Г.). Это я как-то на политзанятиях, когда все говорят: «Сталин — это Ленин се-
годня». сказал: «Зачем вы так? Ленин есть Ленин, а Сталин есть Сталин. И будь Ле-
нин жив, не было б у нас так >го голода, как на Украине в 1933-34».
А я как раз тогда из Магнитогорска приехал, к родителям ездил — и только слез
с поезда, гляжу — старухи вишневые косточки собирают, толкут их о рельсы и едят.
Женщины еще выживали, в поле их видно, а мужики дохли. А на полях — урожай
уже. «Так почему же вы не снимаете? Хотя бы выборочной уборкой-то<» — «А за
два колоска 10 лет дают».
Тогда-то я про Сталина понял: не так что-то... Так вот: работал я на прииске
«Чкалов», он в 5 км от Нексикана, и оттуда часто к нам культбригада ездила. Д. И.
играл на флейте.
Подошел я к нему. Разговорились. А я литературой тогда жил, любил ее, много
читал. И он обрадовался. Стал мне рассказывать... Через год мне срок вышел, и по-
селили меня уже как вольного в Нексикане — в том же бараке, где и культбригада
за стеной. Там мы уже стали постоянно встречаться, разговаривать. Д. И. меня обра-
зовывать старался: о литературе, философии, жизни рассказывал. Я помню — о «Вой-
не и мире» Толстого говорили, о той сцене, где конвойные ведут пленных, и отста-
ет Каратаев, и Пьер знает, что тому конец, но не оборачивается. Я, когда до ареста
это читал, возмущался Пьером, а теперь понял, насколько Толстой мудро понял чело-
века в унижении и страдании — что он отупевает... Ибо много таких же случаев с
нами случалось... Д. И. согласился со мной.
Я жаловался ему, что память слабеет. У всех там — от работы и недоедания...
Он настоял, чтобы я стал «Евгения Онегина» учить наизусть (соседу эту книгу присла-
ли) — и я-таки выучил и долго помнил. Потом иностранным языком советовал зани-
маться. Пытался меня французскому учить. Сам он какой-то учил...
Я пытался писать что-то вроде тургеневских стихотворений в прозе. Почитал
ему, он, помню, одобрил. Но ничего-то я не знаю, о чем писать. Жизненного опыта
у меня до лагеря не было, а то, что знал — лагерную жизнь,— об этом же писать
не станешь... И вот Д. И. мне советует записаться в геологическую партию. А я ста-
тистиком работал в Нексикане. Человек я несмелый и двигаться с места боюсь. И
что же вы думаете? Убедил он меня Понес я рассказы свои к жене начальника при-
218
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
иска, а она грамотная была, убедила отпустить меня из конторы в геологическую
партию.
И я пошел. Это был уже 45 год, весна. И целый сезон ходил с ними. Понрави-
лось мне. А когда вернулись мы в Нексикан, в декабре,— рассказали, что тут было:
зав. клубом раскололся, 10 человек назвал, среди них — из культбригады и Д. И. Боя-
лись и за меня. Но, видно, Д. И. никого не назвал. И ему — новый срок, на 10 лет,
на тачку, на прииск «Золотистый». Каково пережить? Отчаялся... За тачкой, расска-
зывают, и умер.
А он мне как вольному еще раньше отдал на сбережение книгу жены: Мирра
Брук. «Бизе» и том Ромен Роллана о Бетховене. Так они у меня и остались.
Ваш отец дружил с профессором Иоффе — физик или химик... Когда нас пере-
гоняли 15 тысяч человек зимою с одного прииска на другой, за 40 км, главное бы-
ло — не отстать, иначе били плетьми (на лошадях был конвой), а кто не мог идти...
Так этот Иоффе вышел из рядов и по голому полю пошел по снегу. Ему кричали:
«Вернись!» А он шел. И конвой его расстрелял. На саморасстрел пошел человек. Но
таких смертников я мало видел. Еще Ковтюх был, которого Серафимович в «Желез-
ном потоке» как Кожуха описал. Мне показали его на пересылке под Владивосто-
ком. Он лежал, отказывался есть, ни с кем не разговаривал, гордый такой, видно,
перестал хотеть жить.
А из «врагов» только одного видел за все время: троцкист один о себе в тюрь-
ме так и говорил, что он троцкист, и Сталина проклинал... А даже мне Сталин ка-
зался непричастным к этим делам, что с нами творились. Но Д. И. понимал, что это
не без высшей руки делалось.
Но больше он не о политике, а о культуре, музыке, литературе говорил. Да и
сам я ведь — то, что называется «мелкотравчатый». Особых идеалов не имел. Пом-
ню, когда нас перегоняли за 40 км на другой прииск, дали пайку 800 гр, ее тут же
все и съели, чтоб не отняли, (и весь день не евши в мороз шли), подходим в зону,
и возле бараков вижу несколько вольных домиков, и в одном окне свет и видно: на
дощатом столе картошка в мундире и двое сидят, он и она,— и подумал я: не надо
мне иного счастья в жизни, как вот такое. С тем и остался. Я доволен и счастлив
каждый день».
Н. И. Тохнир рассказывал, как комсомольцем книги Есенина — «заразно-вред-
ную литературу» — закапывал в землю. Ночью он пошел, чтобы отрыть — жалко
стало, а кто-то уже откопал. И в армии стихи Есенина читал солдатам. Потом это
ему инкриминировали как контрреволюционную агитацию.
Из лагерных сцен: «Обморозил я ногу (три пальца у меня потом отрезали) и
в санчасть ходил просить освобождение. Долго не давали. Один раз подхожу и ви-
жу в окно — печку железную санитар разжег и посадил вокруг мертвецов: люди за-
мерзали насмерть в забоях или на работах, а чтоб освидетельствовать, что умер, на-
до было снять отпечатки пальцев; с мерзлого же тела отпечаток не дается. Вот и
размораживал он им руки, чтоб установить личность умершего (фамилии кто там
мог точно знать!). (Так отец, умерши, был перекрещен конвоиром в Грачева; потом
спохватились, верно, что в списке-то был Гачев, и решили соединить...
Живой душой был отец Гачев, мертвою стал: Гачев — Грачев. И долго нам с
матерью пришлось мытариться по конторам, чтобы идентифицировать личность
отца.)
Или подходишь — спотыкаешься, как о дрова. А это руки-ноги мертвых. Или —
двоих на салазки связывают; блатной одного ногой опробовал и говорит: «Вот изо-
бретатель паровоза Ф. Д. (Феликс Дзержинский) дубаря врезал».
А блатные не работали. Они так говорили: «Вы на воле начальники, там ваше
житье, а здесь — наше. Здесь вы поработайте...» А спасся я тем, что в бригаду Позд-
нышева попросился (старый большевик), у них был порядок, они сами варили, и у
них даже блатные работали, воровства в бараке не было. Работали в две смены.
Помню: под утро поймал себя, что сплю, опершись на лопату. Встрепенулся, глянул:
в карьере, где мы рыли, все двести человек стоят и спят, покачиваются. И конвой
дремлет на вышках...
В войну... Привезли три тысячи военных. А они как увидели, что у нас дают
в пайку килограмм белого американского хлеба: «Ого! как живете!» Но через пол-
года половина их вымерла (я как статистик все это отмечал). Вообще заметил я, что
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
219
большие, крупные, сильные люди скорее умирали. То ли им на большой организм
больше питания требовалось?
Но люди все ж в основном хорошие были! Какие люди! И морально не меня-
лись. Мало кто...
Сейчас я в Иркутске. Мало кто остался из сидевших. Большинство к 60 уми-
рало. Сердце у всех подпорчено. Вот Д. И. еще тогда жаловался. И у меня болит.
С лекарствами всегда наготове хожу... Вот и радуюсь каждому дню, что еще живу...»
И еще одна запись. «8.1.85. Вчера снова нечаянная встреча с отцом. Накануне
позвонил человек: В. А. Вайсварт, латыш художник. «Я был с вашим отцом в культ-
бригаде». И я к нему поехал.
Совершенно рождественский дом: весь в блестках и елках и огнях. Встречает
статный — улыбающийся, седовласый и седоусый — веселый человек, и жена ему
под стать — полная, красивая, моего почти возраста — Альберта Артуровна. Он же
Виктор Андреевич.
— На самом-то деле я Вильгельм Арнольдович, но, когда в школу пошел в Во-
ронежской области (отец там был зампредоблисполкома, большевик с 1906-го)... «У
нас нет таких имен,— сказали. — К утру подумайте, как себя назвать». Также и доч-
ку, в 37 году родившуюся, хотел записать Альмой, но не дали.
Был я художник, «левый», что называлось тогда: форму чуял, иллюстрировал
детскую книгу; а когда Конашевича обругали за иллюстрации к «Сказке о золотой
рыбке», и мою книгу, тираж в 40 тысяч, под нож. Мне говорили потом: компания
какая лестная!..
В 37-38 годах я работал на строительстве Всесоюзной Сельскохозяйственной
выставки (ныне ВДНХ.— Г. Г.). А уж отца арестовали, сказали ему накануне: «Что-
то у вас подозрительно большой стаж пребывания в партии — подтвердите-ка!» — и
наутро он исчез.
(Потом Вильгельм Арнольдович показал мне свидетельства о реабилитации его
отца, о восстановлении в партии и справку о смерти: «причина-------, место-----»;
прочерки.)
— Ну, и я, холодок-то уж за спиной... И вот звонят: «Не могли бы вы на 15 ми-
нут прибыть туда-то — по квартирному вопросу?» Я пошел, и вот вместо 15 минут —
на 17 лет.
Попал я на Таганку в камеру, где, говорят, Дзержинский сидел. Это одиночка,
а нас там 33 человека в «часы пик» арестов содержалось: в дверях стояли, кто на
параше спал...
С октября 1938-го — на Колыме. Был и на рудниках, в забое, бригадиром, потом
в культбригаде — художником. Уцелел, потому что тысяча и один хороший человек
на моем пути попался.
А с батей вашим я два года был: с лета 43-го до лета 45-го, в июле последний
раз видел, забрал меня из культбригады врач Герасименко Н. Н. — он об отмороже-
ниях делал исследование. Если дундук Ворошилов погнал на финскую войну, не дав
солдатам валенок, то на Колыме посильнее отморожения; и я ему рисовал — и жи-
вых, и трупы, потом он книгу издал... а ваш батюшка — мы его звали Гоги...
— Он же Дима!
— Нет, мы его звали Гоги Гачев.
— Вот интересно-то: а меня иные зовут Димой, отца же — моим именем!
— Он был образованный и каждую минуту читал. Во всех библиотеках: и в
Нексикане, и Оротукане, где мы ни ездили, библиотекари ему давали книги, и он
аккуратно возвращал В последнее время — всего Диккенса, помню, читал. А читать-то
как в бараке? Темно! Лампочка — в 25 свечей. Так он ставил табурет на табурет,
взбирался под свет и так читал ночами.
Подшучивал я над ним, подошлю кого-нибудь спросить: «Иди узнай у Гоги,
отчего Наполеон Жозефину свою оставил?» — и Гоги подробно объяснял, рассказы-
вал .. Но был сдержан: ничего не говорил о прошлой жизни, о семье, о политике...
О литературе — пожалуйста!
Он у нас был ходячая энциклопедия и толково объяснял.
Раз мне Гоги подносит и дарит стопку журналов — это выпуски «Искусство для
всех» за 1914 год: там и Репин, и другие... Я опупел: такая драгоценность и в месте,
где нет книжных магазинов, откуда? 3-4 экземпляра выпуска и сейчас храню.
220
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
Я не помню, чтобы пожаловался на что. Ног не отмораживал. Не замечал, чтоб
и с сердцем что было. Нас часто гоняли на дрова — Гоги всегда ходил наравне со
всеми. Мужик был в полном смысле — не обращался к врачу. Интеллигент! Руки-то
ему для флейты нужны, но тягал дрова.
(Я думаю, слушая Байсварта: отец был экспансивен, открыт и разговорчив —
таким его помнят «в мирной жизни». А там... Замкнулся. Боялся. Готовился к осво-
бождению: старался возобновить культурные знания — и не поскользнуться под ко-
нец на арбузной корке какого-то неосторожного слова. Стиснул себя...)
— А что второй срок давали — так это обычное дело: оттуда старались не вы-
пускать живых, дабы не болтали. Умер он в «дорожной командировке» на реке Аян-
Уях: там дорогу пролегали, река Аян-Уях, сливаясь с Берилёхом, образует Колыму.
— Адыгалах указан как место смерти.
— Это и есть на реке Аян-Уях, пункт... Мне рассказывали: стало ему плохо,
отнесли его, положили отдохнуть, а когда потом подошли, он уже холодный...»
И вдруг объявился жив-человек, что шел с отцом по второму «делу»,— Матвей
Яковлевич Ребэ. Я поехал к нему — и вот из записи от 26.11.88 года.
«Меня посадили в декабре 1937. 3 дня держали на Лубянке, а потом в «чер-
ный ворон» — и на Таганку. При мне по телефону раззванивали: искали нам места,
потому что все тюрьмы забиты. А в Таганке вроде оказалось место. Привезли, дверь
открыли в камеру — и как встал, так и стоял: в камере на 16 коек — несколько сот
человек. Ногу приподнял — уже некуда поставить: занято место...
Наверное, в феврале-марте туда и Гачев поступил. Как раз был в феврале Пле-
нум, где Сталин: «сын за отца не ответчик»,— фарисейскую эту фразу сказал... Мы
с Гачевым под нарами устроились. Он был культурный человек, о литературе рас-
сказывал. Я был химик-полиграфист, меня еще отец ваш расспрашивал про процесс
набора книг. На воле у меня — жена и дочь, у него — жена и сын. Волновались, что
жены молодые остались... Я скоро получил 5 лет — еще мало по тем временам...
Встретились снова на Колыме в 1943-м. Я уже освободился и работал как вольный —
и приехала культбригада. И потом, когда приезжала, встречались, говррили.
И вот 25 августа 1945 года меня берут с лесозаготовок и привозят в Нексикан
и сажают в изолятор. И допрос: «А какую тебе книгу давал читать Гачев? И что го-
ворил?» Какая-то книга про Наполеона была у Гачева, и там про такой эпизод рас-
сказано: в Египте, победив арабов, Наполеон взял 2 тысячи пленных, а в пустыне
не было ни воды, ни еды,—и двое суток колебался, что с ними делать, пока не ре-
шился расстрелять. Так кто-то донес, будто Гачев сказал: «Ну, у нас бы не колеба-
лись»,— и эти слова разносили, передавали. А на стене уже список девяти, тех, кто
потом по процессу 22—26 ноября шел: Стерн, Гачев, Ольсевич, Гусев...
— А зачем еще надо было на Колыме процесс устраивать громкий?
— А как же! Что органы работают — надо было подтверждать. А тогда как раз
война с Японией готовилась — 6 сентября капитулировала,— так прочесывали ГУЛАГ
и, чтобы выслужиться, искали ГРУППУ заговорщиков-врагов. За то ордена и повы-
шения по службе... Собрали — вокруг Стерна. Он тогда фельдшером в Нексикане был,
человек образованный. В Испании он был генерал Кребель *, а до того и в Америке,
и в Австралии коммунист-разведчик, на всех языках говорил. И Гачев к нему часто
приходил поговорить на иностранных языках. Это, видно, раздражало наших неучей:
«интеллигенты» — вишь... Вот и собрали нас 9 человек из разных мест, чтобы соз-
дать впечатление разветвленной сети врагов-заговорщиков, кто собирался и «планы»
обсуждал. Через знакомство друг с другом нас брали. Меня, значит, через знакомство
с Гачевым и Уткесом. Это художник, был знаком с Е. Д. Стасовой, старой больше-
вичкой. Хотя какой он «художник»? Но там все что-то химичили, умение какое-то
в себе открывали. Ольсевич — белорус агрономом оказался и построил теплицу, где
выращивал начальству огурцы и помидоры — его и ценили. Там надо было приспосаб-
ливаться: то котлы на кухне мыть или «иди вон, нужники почисти» — иду, и дают
пайку или миску. А Гачев, похоже, не умел так приспосабливаться, ловить момент.
Повезло ему в культбригаду попасть, а то бы раньше загнулся... Из культбригады
еще по ДЕЛУ шел Шулькин, завкультбригадой, так что ее разогнали сразу. Кто еще
из 9? Гусев — Миллион — его звали, он дворянин, сын богатого, дом на Миллион-
1 Очевидно, имеется в виду генерал Клебер (Манфред Штерн). См. о нем. напри-
мер. в книге воспоминаний К. А. Мерецкова «На службе народу» (М. Политиздат.
1068, с. 138.).
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах
221
ной в Ленинграде. Михайлов — старый большевик или меньшевик — в общем, рево-
люционер старый. И Козлов — бухгалтер с прииска «Незаметный», уже вольный, как
Гусев и Ольсевич.
Держали нас до суда в изоляторе несколько месяцев, пока выколачивали пока-
зания и собирали ДЕЛО. А уж холод, меж бревнами щели; то вдруг пустят пар, за-
тем— мороз, и так сначала промокнет на тебе телогрейка, а потом оледенеет. Так
что к концу ноября, когда «процесс» устроили, мы уже доходили...
Нас вел-мучил следователь Милыитейн — особо старался. Его старшой Крику-
ненко посмеивался, когда приходил на мой допрос: «Еврей — еврея!..» А тот старал-
ся, чтобы доказать, что не покрывает еврей еврея... Этот Крикуненко, когда допра-
шивал про книги и разговоры, орал: «Нам надо, чтобы вы только о куске хлеба да о
рюмке водки думали!» — «Кому надо?» — спросил я. «Нам... и вам!»
По 10 лет дали: Стерну, Гачеву, Ольсевичу, мне... Уткесу — 8... И всех — на
рудники. Сначала месяц мы были на прииске «Чкалов»...
— А как же в свидетельстве о смерти отца сказано: 17 декабря 1945-го?
— Этого не может быть. Суд шел 22—26 ноября, потом нас повезли на прииск
«Чкалов», и 17 декабря мы были все вместе и живы. А потом нас разделили: Оль-
севича и меня повезли на Усть-Неру, а Гачева — на дорожные работы.
Помню на прииске с шапкой случай. У Гачева была откуда-то хорошая шапка:
может, поменял, когда с культбригадой ездил, а когда попал снова на «общие», она
бригадиру понравилась — и он к нему придрался и стал шапку сдирать. Гачев не
отдавал. Тогда тот со злостью дернул ушанку и оторвал один бок. Гачев подобрал
и потом пришивал...
Так что место смерти вашего отца — где-то между рекой Бурустах и поселком
Тагынья. А время: конец февраля — начало марта...»
Второе ДЕЛО, конечно, было ошеломляющим ударом отцу. Наверное, он психи-
чески сломался и потерял силу жить. Тем более что уже и срок его подходил к
концу: 8 лет истекали в феврале 1946 года. Но главное: было о нем послано специ-
альное ходатайство от болгарского ЦК, от Димитрова и Коларова. И уже один бол-
гарин — хирург Коста Стоянов (впоследствии — генерал, главный хирург Болгарской
армии) по такому ходатайству был освобожден. Когда он проезжал через Москву
на пути в Болгарию, мы с матерью с ним встретились в ноябре 1945 года, и он нас
ободрил, что следующий должен быть Д. Гачев. Отец знал о предпринятых шагах и
уже настроился на освобождение. Как вспоминали бывшие с отцом в культбригаде,
отец уже не готовил с ними программу к Октябрьской годовщине и чуть ли ни
чистил костюм!..
В 1955 году вернулся с Колымы Д. И. Уткес, тоже осужденный на процессе
22—26 ноября 1945 года. Он научил мою мать, куда, в какие инстанции обращаться,
чтобы получить документ о реабилитации по второму делу. А потом уже можно хо-
датайствовать о реабилитации по первому делу. Он рассказывал, как выгоняли из
бараков на работу: «Эй вы, контрреволюционная сволочь, бывшие ученые, писатели,
инженеры и тому подобные! Ваша жизнь — на кончике кайла!..» Как в долине Чай-
Урья из автоматов расстреливали чеченцев. Как по ночам в отработанные шахты и
забои спускали связки из нескольких десятков трупов. «Друзьями народа» именова-
лись уголовники, потешавшиеся над «врагами народа» — политическими зэками... А
на процессе на Гачева кричали, потешаясь над слухом о заступничестве за него из
Болгарии: «В вас хотели видеть болгарского Луначарского? Так этому не бывать!»
А в конце 1988 года разыскал меня Николай Петрович Смирнов, бывший тоже
в культбригаде, прислал свои «Колымские воспоминания», и там об отце: «Он, ра-
ботая в забое, в этих «живых могилах», находил в себе силу воли писать такие
письма, в которых больше всего боялся огорчить вас всех... хоть намеком на то, что
живет настоящей каторжной жизнью, не дай бог, не допусти господь, что Вы будете
думать, что Вашему папе на Колыме плохо... А писал о том, чтобы Вы ему в посыл-
ках присылали не ЕД,У, которую он во сне видел и был голоден так, как Вам могут
рассказать только ленинградцы, пережившие блокаду во время войны. Правда, у них
было «преимущество» — их, голодных, не гнали на работу с собаками и винтовка-
ми и не кричали им «Давай, давай!», а Вашего папу и меня и МИЛЛИОНЫ таких го-
няли, кричали «Давай, давай!». И чуть кто не выполнил норму — а она была ог-
ромна, так что ее НИКТО НЕ ВЫПОЛНЯЛ, и таким, как был Ваш папа и я в то
время — за ее невыполнение полагалось — именно ПОЛАГАЛОСЬ: паек наполовину
222
Георгий Гачев. Воспамятованне об отцах
меньше и на ночь — в КРИКУШНИК — так полагалось по законам благополучной
Сталинской империи. А «крикушник» — это лагерный изолятор для штрафников —
такая малая избушка, срубленная из нетолстых бревен на метр высоты над землей;
пол, стены и потолок — сплошные ЩЕЛИ, чтобы продувалось со всех сторон и что-
бы во время дождя вода на головы падала, как душ! И самое страшное — внутри
этого «крикушника» за решеткой стоит железная печка, рядом с ней дрова и спич-
ки с куском газеты — это не для отопления, а ДЛЯ ОБОЗРЕНИЯ: чтобы все замер-
зающие эту печку видели, смотрели на нее и кричали всю ночь, дрожа от холода:
«Паразиты! Фашисты! Что же вы делаете???» — почему его и называли «крикушник»...
Это ли не превыше египетской пытки?.. И вот не выполнивший норму туда попа-
дает всего на одну ночь. А много ли надо человеку, голодному с первых дней в
тюрьме, потом в этих этапах и работавшему в забое, истощенному до предела —
для простуды? Одна всего ночь в этом «крикушнике» — ведь в него «доставляли»
раздетыми до белья и босиком!.. Согревались в нем — когда больше трех человек —
сгрудившись в кучку и своим дыханием и теплом тела согревали внутри кучки на-
ходящегося— и так по очереди... А печку ВСЕ ВИДЯТ... Это была «законная систе-
ма»: никто из врагов народа НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ ВЫЖИТЬ».
Попав в культбригаду, они получили шанс выжить. «В порядке,— как он шу-
тил,— просвещения нашего брата заключенных очень часто, по вечерам, во время
«окон», которыми мы называли вечера, когда у нас почему-либо не было вечерних
репетиций, да и просто в свободное время с большой охотой читал нам — да, да,
именно ЧИТАЛ, как профессор, лекции на всевозможные темы по истории музыки,
по истории государств, по истории литературы и истории искусств, которые мы все
слушали с большим удовольствием — читал он их мастерски... Мы все любили его
очень и уважали... Он был бесконечно добр и вежлив с каждым человеком, легко
находил общий язык с каждым заключенным, кто бы он ни был: такой же «враг на-
рода», троцкист или самый отпетый ворюга и бандит — мог с ними говорить на лю-
бую тему, был исключительно общительным человеком, к тому же не лишенным
чувства юмора».
А вот и комический случай:
«Был у нас в лагере в Оротуканском ОЛП-е (Особый лагерный пункт.— Г. Г.) в
августе—декабре 1943 года большой бурый медведь по кличке Миша. На нем в уп-
ряжке (была специальная тележка) из лагерной кухни в забой прииска «Средний
Оротукан» возчик возил обеды для забойщиков. Прииск был рядом с поселком Оро-
тукан, и когда к осени прииск был закрыт по выработке, этого Мишу с возчи-
ком передали в наш лагерь. Возчика послали на другие работы, а Мишу определи-
ли на мясо в нашу лагерную столовую. А пока Миша, в ожидании своего печального
конца нагуливая жир, ходил в железном наморднике на длинной цепи (его «дом»
был в закутке за столовой) по кругу, как циркач по «арене», вытоптанной им самим...
Для всех Миша был забавой, развлечением, разнообразил нашу унылую лагерную
жизнь. Всегда после обеда у этой «арены» толпилась куча заключенных, глазели на
прогуливавшегося Мишу, дразнили его, а кто посмелее — пытались угостить кусоч-
ком хлеба, стараясь просунуть его сквозь железные прутья намордника.
...Однажды Дмитрий Иванович тоже решил угостить Мишу кусочком хлеба, и
не успел он вложить между прутьями намордника свое угощение, как Миша неожи-
данно схватил лапами за ногу Дмитрия Ивановича и стал тянуть ее к себе, на се-
редину «арены»... Все ахнули, а Дмитрий Иванович — он, бедняга, не запомнил, что
хлеб надо было ему предложить, когда Миша встанет на задние лапы, в рост —
страшно испугался — еще бы! — растерялся и ко всеобщему смеху толпы вдруг
охрипшим с перепугу и срывающимся от волнения голосом заговорил, обращаясь к
медведю: «Миша, что вы, бросьте, оставьте, пожалуйста, мою ногу в покое, ну, Ми-
ша, я же прошу вас... что это за нахальные шутки, Миша, оставьте!..» — и тянет
свою ногу к себе, уже не замечая, что стоит сам на четвереньках... А Миша крепко
вцепился когтями в стеганный из старых ватных штанов «сапог», Дмитрий Ивано-
вич рванул ногу, оставив сапог в когтях Миши, и бегом, на четвереньках, отполз от
Миши и только тогда испугался по-настоящему — весь побелел, растерялся еще боль-
ше, не обращая внимания на гомерический смех «зрителейв-лагерников, которые
грохотали на весь поселок, от смеха хватались за животы...
Этот случай «разговора артиста с медведем» очень долго среди нас был пред-
метом смешного обсуждения, веселил нас, заключенных. Но и среди вольных на
Георгий Гачев. Воспамятование об отцах 223
поселке об этом тоже были веселые разговоры, как о «чудаке из артистов в лаге-
ре», который чуть без ног не остался, хотел с медведем побороться...»
Центральный комитет Болгарской коммунистической партии
Выписка из решения № 1027 Секретариата ЦК БКП от 25 декабря 1981 года
В связи с 80-летием со дня рождения выдающегося болгарского ученого в об-
ласти эстетики, музыкознания и литературоведения Дмитрия Ивановича Гачева (Ди-
митра Ивановича Гачева):
1. Научному объединению по искусствознанию Болгарской Академии наук, Со-
юзу болгарских композиторов, Союзу болгарских писателей, Дружеству эстетиков,
искусствоведов и литературоведов и Окружному народному совету Пазарджика ор-
ганизовать юбилейное чествование Димитра Гачева в его родном городе Брацигово.
Печати, радио и телевидению — соответствующим образом отразить чествование.
2. Издательству «Наука и искусство» издать избранные произведения Димитра
Гачева в двух томах.
3. Болгарскому телевидению подготовить и показать документальный фильм о
жизни и научной деятельности Димитра Гачева.
4. В городе Брацигово создать музей Димитра Гачева, а в Брациговском районе
назвать его именем подходящий культурный институт.
нация и МИР
Тээт Каллас
Зачем врачу знать эстонский?
ОТ РЕДАКЦИИ
Вопрос о роли и функциях
государственного языка достаточно
сложен, и мы не рассчитываем дать но
него немедленный и исчерпывающий
ответ — ответ может дать только живая
практика, а наша задача —
помочь эту практику развить в
нормальных демократических формах.
Поэтому мы даем сегодня
высказаться людям, придерживающимся
диаметрально противоположных
точек зрения. Далеко не во всем с
ними соглашаясь, мы надеемся,
что этот разговор поможет
сближению позиций и выявлению
путей дальнейшей общей работы
на благо всех советских народов и их
культур. Есть только один путь
решения таких проблем:
согласование интересов разных сторон.
Терпение, понимание, желание идти
навстречу друг другу.
Стоит выехать за пределы Эстонии, то и дело вопрос: зачем в Эстонии и других
республиках принят (или готовится) Закон о языке? Это могут спросить в такси, а мо-
гут и с трибуны. Наверное, извне необходимость подобного закона действительно не так
очевидна, как, скажем, мне, эстонцу, который здесь родился и вырос; язык — мой рабо-
чий инструмент, и его состояние волнует меня практически всю жизнь.
Конечно, только благодаря перестройке могли так откровенно выявиться межна-
циональные проблемы, и закономерно, что одним из первых правовые актов на госу-
дарственном республиканском уровне стал Закон о языке. Чтобы объяснить нашу ситуа-
цию, придется заглянуть в историю. За десятилетие с 1977 до 1987 года положение дел
в Эстонии резко ухудшилось, и ухудшилось «комплексно»: и экология, и экономика, и
демография... Причин тут масса, но, на мой взгляд, немалую роль сыграла личность
тогдашнего первого секретаря ЦК Компартии Эстонии Карла Вайно (который, кстати,
плохо владел эстонским и предпочитал им не пользоваться). Национальный нигилизм —
как эпидемия, распространяется быстро. Что скрывать, существующему государству
еще только предстоит стать демократическим, и до сих пор положение, допустим, в ре-
гионе во многом зависит от личности руководителя. Все-таки нельзя признать нормаль-
ным, что руководитель национальной республики не владеет языком нации, которая
дала имя республике. Владение языком — не только акт вежливости, проявление уваже-
ния к народу; это политический акт. Противоположное — в «лучших традициях» стали-
низма. Кстати, бессмысленно, по-моему, доказывать, что Сталин был настроен против
калмыков, или евреев, или поволжских немцев, эстонцев... он был и против русских,
украинцев, против грузин... И мы сами не всегда отдаем себе отчет, насколько мы все-
таки наследники Сталина, потому что до последнего времени тихо, неявно, но его поли-
тика в национальном вопросе продолжалась и нынешнее положение с языками «малых»
народов, оттесненными в быт,— одно из ее следствий.
В марте 1950 года состоялся VIII Пленум ЦК Компартии Эстонии; это было через
год после известного «ленинградского дела»; но у нас боролись не столько с «космо-
политизмом», сколько с буржуазным национализмом. Был смещен тогдашний первый
секретарь ЦК Компартии Эстонии Н. Каротамм, сняты, арестованы или уничтожены
(как кому повезло) абсолютное большинство эстонских партийных кадров. Деятели
искусства, культуры были либо арестованы, либо оклеветаны, на многие годы обречены
на забвение. Сравнительно «благополучна» судьба поэта Йоханнеса Семпера: его не аре-
стовали, он сидел дома и писал классово непримиримый роман «Красные гвоздики».
Он жил долго, выпустил еще несколько сборников стихов, но как писатель был слом-
лен. Гордость нашей литературы, Фридеберт Туглас, был просто исключен из Союза
писателей... Это длинный ряд. В скобках скажу о том, что меня сильно огорчает: нема-
лую роль в этом кошмарном спектакле играли люди, которые живы, здравы и даже
популярны до сих пор. В те годы с ярыми статьями против «буржуазных национали-
13 ДН № 7 30
Тээт Каллас. Зачем врачу знать астанский? 225
стов» выступал академик Густав Наан. В шестидесятые он был популярным в респуб-
лике публицистом. Меня удручает, что сейчас он вернулся к собстьенным сталинским
«истокам», и еще больше удручает, что центральная пресса охотно печатает его выступ-
ления. Это он высказал мысль, что эстонская нация одряхлела... А Сталин — по его же
словам — был оптимальным вариантом из всех («Коммунист Эстонии» № 8 1988).
VIII Пленум ЦК КПЭ тяжелым «хвостом» тянулся за нами все время. С 1950 года
первые три поста республики не доверялись людям, которые родились в Эстонии (ис-
ключение — писатель Август Якобсон, он был некоторое время Председателем Прези-
диума Верховного Совета республики, но это был тогда скорее ритуальны' пост).
Я не могу обо всех говорить только отрицательно; в годы «дттепели», например Эсто-
нией руководил Й. Кэбин, он знал множество приемов, с помощью которых мог от-
стоять интересы республики от притязаний центральных ведомств. Это теперь мы гово-
рим об «экстенсивном методе» ведения производства, но, мне кажется, этот метод был
уже тогда неуправляемым паровозом. Потом же, когда ушел Кэбин, ситуация и вовсе
изменилась. Решения принимались в тиши кабинетов, последствия затрагивали каждого.
Когда я прочел в городской газете, что в Таллинне будет построен новый микрорайон,
точнее, массив с квартирами для двухсот тысяч человек, я понял, что этот Таллинн
уже не будет моим родным городом. Потому что в городе всего-то жило около четы-
рехсот тысяч человек, улучшить жилищные условия требовалось, скажем, четвертой
части населения таллиннцев. Я задал себе вопрос: а остальные? Зачем едут? Чем будут
заниматься? Впрочем, занятия-то найдутся, особенно при экстенсивном развитии...
Строили заводы, для которых завозили и рабочую силу, и сырье, а продукцию увозили.
Итак, мы решили квартирные проблемы но не для коренных жителей ’.
Надо исправлять положение комплексно. На днях (я пишу это в начале марта)
в Верховный Совет республики уйдет проект регионального хозрасчета. Если он бу-
дет принят, это в корне изменит образ жизни всего населения и, я убежден, позволит
снять многие противоречия, в том числе и межнациональные.
У нас уникальная ситуация: опросы общественного мнения показали небывалую
популярность официальных лидеров. По данным последнего опроса (середина января),
на первом месте Вайно Вяляс, первый секретарь ЦК КП Эстонии, на втором — Арнольд
Рюйтель, председатель Президиума Верховного Совета Республики, на третьем — Пред-
седатель Совета Министров Эстонской ССР Индрек Тооме. Такого единства и такого
доверия к руководителям республики, думаю, мы давно не имели. В списках популяр-
ности 70 мест, в самом начале их и лидеры Народного фронта — М. Лаурьстин и
Э. Сависаар, а вот в конце (тут русскоязычное и эстонское население почти едино-
душны) такие личности, как академик Г. Наан, как лидеры Интердвижения Е. Коган и
А. Сай. В прошлом году казалось, что за Интердвижением большая сила, оно как
будто опиралось на рабочих многочисленных крупных заводов союзного подчинения.
Однако на съезде Интердвижения, состоявшемся в Таллинне 4-5 марта, его участники
выдвинули столь абсурдные требования, что, думается, это отрезвит многих. Практи-
чески они отрицают все демократические шаги, которые республика совершила с на-
чала перестройки. Разумеется, требуют отменить Закон о языке. Снять национальный
флаг с башни Длинный Герман, остановить разработку Закона о гражданстве ЭССР,
образовать в Северо-Восточной Эстонии автономную русскую область с правом са-
моопределения и столицей в городе Таллинне (I). Распустить Конституционную комис-
сию и сменить руководство республики. (Между прочим, директор одного из заводов
союзного подчинения «Двигатель» Д. Яровой, один из лидеров Объединенного Совета
трудовых коллективов — организации, духовно возглавляющей Интердвижение,
объявил, что на территории завода некоторые пункты Конституции Эстонской ССР
недействительны. Это касается и Закона о языке.)
Как только пошли разговоры о том, что будет разработан проект Закона о языке
(летом 1988 года), сторонники Интердвижения выдвинули лозунг: «Требуем двуязычия!»
Я не сразу сообразил, почему меня так возмущает этот лозунг — вроде бы все
правильно... Потом понял.
В Таллинне при журнале «Радуга» есть политклуб «Референдум», где собираю-ся
интеллигенты, рабочие, в основном, русские. Но не только. Единомышленники разных
' в 1086 году °РДеРа на новые квартиры в Таллинне получили 1061 эстонская и
2231 неэстонская с мь. На освободившуюся жилплощадь вселились 384 эстонских и
708 неэстонскнх семей (газета «Ноорте хяэль» от 1 марта 1989 года). Можно лн говорить
о полной социальной справедливости?
15 «Дружба народов» № 7
22G
Тээт Каллас. Зачем врачу знать эстонский?
национальностей, они и дают информационный бюллетень «Окно», в котором, в част-
ности, приведен такой факт: «По данным участка переписи (бульвар К. Маркса), из
случайно выбранных 35 квартир эстонцы проживают в 11 квартирах, где прописано
18 человек; неэстонцы — в 24 квартирах, где прописано 75. Из этих 75 эстонским язы-
ком владеют 17 человек, а из 18 эстонцев русским владеют тожг 17». Эти случайные
данные все-таки репрезентативны, поскольку отражают реальную ситуацию. Двуязычие
сейчас практически распространяется на всех эстонцев, по крайней мере, горо-
жан Но большинство людей, которые несли плакаты о двуязычии, эстонским не вла-
деют. Этот лозунг в их устах был чистой демагогией, они требовали двуязычия... для
других. Вообще к демагогии, возражая против Закона о языке, прибегали нередко.
Например. Во вводной части Закона констатируется: «В Эстонии, на исконной терри-
тории обитания эстонцев, эстонский язык является объектом особого внимания го-
сударства и находится под его защитой». Речь идет о приоритете, но, когда
надо было создать негативное впечатление, говорили о привилегиях. Тем не
менее к голосам оппонентов — это необходимо сказать - очень и очень прислушивались,
когда дебатировался первый, «сырой» проект. Русский язык упоминался лишь в двух
местах, и оба требовали уточнения формулировок. Необходимо было доработать пункт
об образовании, потому что, хотя никто не собирался ущемлять русских, это можно
было «вычитать».
Дело в том, что э«~.онский язык, особенно за последнее десятилетие, угчел на
второй план — начиная с партийной документации и кончая колхозными отчетами,
все документы писались по-русски. Это коснулось и профессионального образования.
Пример: мы морская республика, и если большая часть моряков и рыбаков на судах,
приписанных к эстонским портам, не эстонцы, а ребята из континентальных респуб-
лик — татары, башкиры, то не потому, что мы не хотим заниматься традиционными
профессиями. Просто в военн >ix и гражданских училищах преподают л и ш ь на русском.
Характерно, что в «интердвижениях» «интер» декларировано, но не обеспечено
знаниями, программой, готовностью помочь «малому» народу решить его проблемы.
Настоящее интердвижение продемонстрировал, думаю, Форум народов Эстонии.
Шестнадцать делегаций народностей, проживающих на территории республики, дали
начало культурным общ, ствам. Быстро организовались финны (ингерманландцы). Об-
разовалось еврейское общество, объединились армяне, татары, белорусы, венгры...
Создан Русский культурный центр.
Характерно, что всеми национальными общинами Закон о языке сразу был по-
нят и принят, ибо он, разумеется, не означает для них отчуждения от родных языков.
Напротив, мы надеемся, что положение изменится к лучшему, ведь сейчас в респуб-
лике образование можно получить только на одном из двух языков — эстонском или
русском. Надо заботиться о большем многообразии, и в этом ль дям помогут культур
ные общества. Шведы, например, уже семьсот лет живут очень компактно на острове
Вормси и под город< м Хаапсалу — там нужны будут сельские школы; учебниками,
книгами обещает помочь Швеция. По желанию родителей будут открываться финские,
литовские, латышские классы... Есть предложение открыть белорусскую школу в Тал-
линне. Проблем с учителями для латышей, украинцев, белорусов, я полагаю, тоже
не будет.
Все можно сделать! Выдвигается, правда, «мощный» аргумент против: дорого
давать каждому образование на родном языке. Но, если подходить с таким критерием,
возникает вопрос: кому дорого? Это безнравственный вопрос.
Ведь дорого и то, что, возвращая городу Жданову название Мариуполь, надо
менять все таблички, вывески, штампы в учреждениях. Приз пдится платить за глу-
пость, за свои грехи. Коати, о названиях: я живу на улице, которая еще недавно
носила имя Гоголя, данное в 1952 году, когда отмечалось 100 летне со дня смерти ве-
ликого русского писателя. Я очень люблю Гоголя, но, по-моему, переименование
просто нелепое, и прекрасно, что улице вернули ее историческое имя — Raua (Же-
лезная). Вообще надо больше думать о содержательной стороне названий и о том, как
это воспринимается на местах. Вот у нас есть бульвар Суворова. В Таллинне это имя
ассоциируется не с тем Александром Суворовым, а с внуком генералиссимуса, кото-
рый был довольно жестоким губернатором Эстляндпи.
Вернусь к Закону о чзыке. К моменту написания отой статьи он действует всего
лишь месяц. В жизни большей части населения ничего не изменилось, ведь круг об-
щения у каждого остается прежним (в том числе и на работе, внутри коллектива. Так
Тээт Каллас. Зачет врачу знать эстонский? 227
что рабочих, которые, судя по некоторым публикациям, беспокоились, это не косну-
лось; для каждого из них знание второго языка — дело внутреннего самочувствия чело-
века). В общественной жизни клиент, посетитель, пациент вправе выбирать тот язык,
который ему удобнее, и продавец, служащий, врач обязан с ним общаться именно на
этом языке. (Кстати, в буржуазной Эстонской республике таллиннский продавец, ска-
жем, обязан был знать три языка — эстонский, русский, немецкий. В свое время мою
мать по причине плохого владения русским не приняли на работу.) Закон о языке
впрямую регламентирует профессиональную деятельность управленческого аппарата,
медицины, торговли... Ну, судите сами; многие врачи сейчас не знают эстонского, и,
идя на прием, надо заботиться еще и о том, чтобы доктор, к которому ты попадешь,
тебя понял. Это жизненно важно. Поэтому меня поразил вопрос одного моего знако-
мого русского: «А зачем врачу знать эстонский?» Я ответил: «Чтобы лечить». Но он
так и не понял... Он и сам не сознает, что это великодержавное мышление, и, навер-
ное, так же искренне удивился бы, скажи я ему об этом.
Или такая мелочь нашего быта, как надписи на товарах... Коробка стирального
порошка. Оказывается, под Киевом есть специальный институт, который контроли-
рует рецептирование и надписи разрешает делать только на русском языке. Один
завод в Кохтла-Ярве добился (1) разрешения надписывать и по-эстонски. Разве это
нормально? Вывески, надписи, указатели у нас кое-где остались только по-русски. Вряд
ли это было «рекомендовано» сверху, просто и на местах старались как могли.
Быть может, я выдаю желаемое за действительное, но, как только Закон о языке
был принят, люди стали гораздо вежливее друг с другом. Связано ли это с опасением
конфликтов или нет, но тех шумных столкновений, которые наблюдались пару лет
назад в трамваях, на улицах, уже нет. Русские стали чаще говорить по-эстонски (сужу
по продавцам в моем районе: некоторые говорят так хорошо, что, я думаю, давно
знают язык, просто не было необходимости его применять). Кооператоры (а их в
Таллинне все больше) заинтересованы в знании как эстонского, так и русского безо
всякого Закона — иначе просто не договоришься с клиентом.
В освоении эстонского языка одна из главных прорех — школа. Эстонский язык
в русской школе долго был факультативным предметом, этим все сказано. Престиж
предмета низок, отсюда и низкий уровень преподавания, и нехватка учителей. Соот-
ветствующий факультет Таллиннского пединститута лишь несколько лет назад начал
выпускать учителей эстонского для русских школ, до этого таких специалистов вооб-
ще не готовили! С будущего учебного года планируют набирать не одну, а уже три
группы, около ста человек.
Обучение языкам актуально не только для Эстонии, это проблема всего Совет-
ского Союза. Будем надеяться, что процесс демократизации продолжится и мы будем
жить в открытом мире, а тогда — по пословице: «Сколько языков знаешь — столько
раз ты человек». Сейчас любой турист, приезжающий к нам в Таллинн, допустим, из
Финляндии, свободно владеет тремя-четырьмя языками. А советский человек, особен-
но русский, часто ограничивается родным, ему кажется чем-то непосильным выучить
другой язык. Чтобы положение изменилось, надо менять что-то в морали: другой
язык — не прорыв врага, а нормальная жизненная надобность...
Положение с языком побуждает к разговору на более широкую тему — о том,
насколько плохо мы вообще знаем друг друга. Знаем преимущественно с хозяйствен-
ной, что ли, стороны: где что дают, производят, выращивают, где здравница, где жит-
ница. Но гуманитарное образование построено так, что многонациональная
общность, р а з н онациональное не изучается. Есть исследователи, которые, описы-
вая положение в стране, говорят о «русификации» — да ведь в результате получаются
вовсе не русские люди! И тому свидетельство — положение самого русского языка,
который, уверен, тоже нуждается в защите. Я много переводил русских писателей —
Бунина, Грина, Шукшина, Казакова, Аксенова — и знаю, что такое русский язык;
это не тот адаптированный язык, на котором разговаривает большая часть населения
страны, в том числе и те, у кого в паспорте указано: «национальность — русский».
Точнее назвать происходящее денационализацией.
С другой стороны эта проблема упирается в почти полное отсутствие информа-
ции из республик, исключая какие-то конкретные случаи: пущен такой-то цех на
таком-то предприятии, такой-то колхоз вырастал такой-то урожай и пр. Это все
нужно, но этого недостаточно (Печальные алма-атинские события декабря 1986 года
15*
228
Тээт Каллас. Зачем врачу знать эстонский?
явили мне немало откровений, например, что не было практически поставлено обра-
зование на казахском языке, исключая разве что филологов.)
Об Эстонии тоже немало мифов. Пытаются описывать положение у нас как
нечто подобное Карабаху. Говорят, что мы выселяем неэстонцев, что боремся за «чи-
стоту нации» (наверное, так в искаженной форме дошло до чьего-то слуха предложе-
ние о социальной помощи молодой эстонской семье?). Наш региональный хозрасчет
интерпретируют как возвращение к «натуральному хозяйству» и т. д. Все глупости
не перечислишь. Разумеется, в современном мире натуральное хозяйство невозмож-
но, и мы не настолько наивны, чтобы пытаться поворотить время вспять. Предпринята
попытка не отгородиться, но взять на свои плечи посильную ношу. И отвечать за
себя. Самое опасное — полуправда, которая нередко выходит из-под пера «знатоков»,
сотрудников центральных изданий. А почему бы не открыть новый еженедельник,
скажем, на тридцати полосах, с тем чтобы каждая республика могла заполнять их
собственной информацией? Тогда появится не случайный материал, а действительно
«болевой» и важный. Мне кажется, это насущная потребность национальной политики,
потому что даже такой «толстый» журнал, как «Дружба народов», слишком тонок,
чтобы охватить все проблемы...
Назову лишь одну. Очень беспокоит меня то, что агитация против Закона о языке
часто велась от имени рабочего класса. (Я уже писал об этом и хочу повторить: рус-
скоязычных трудовых коллективов — не управленцев! — он практически не коснется.)
Будто бы служащие не работают или крестьяне не работают. Подобный прием ис-
пользуется не только у нас. Вот выступает представитель другой национальности по
телевидению: мол, чем болтать о языке (для него родном), надо работать, рубить уголь.
Что это за противопоставление?! И это в обществе, которое строит социализм семь-
десят лет и которое вырастило уже не одно поколение собственной интеллигенции.
И вновь и вновь к Закону о языке пытаются прилепить ярлык «национализм».
Сейчас я рискну высказать свое отношение к этому слову. Принято однозначно
негативное его толкование, которое имеет исторические корни. Им пользовались как
политическим обвинением. Но вот в Таллинне в декабре прошлого года прошла меж-
дународная конференция по политической терминологии и выяснилась, что мы часто
в одни и те же слова вкладываем разное содержание, а в результате не понимаем
друг друга. «Национализм» в устах американца, когда он говорит об «армянском» или
«эстонском» национализме, означает естественный патриотизм, любовь к своей родине;
в нем нет никакой агрессивности и неприятия других национальностей. Это необхо-
димо учитывать, если мы хотим диалога.
Да, времена изменились. Многое прояснилось, облегчилось, но многое и услож-
нилось. Совершенно ясно, что нельзя и дальше говорить одно, а делать другое. Без
коренных, не косметических изменений не обойтись в нашем хозяйстве. Иначе идео-
логия «устанет» — она не может бесконечно опираться на миф, тогда-то и сойдет лю-
бой предлог для удушения перестройки, того, что только начало развертываться.
На пустом месте ничего не рождается, все имеет корни, все взаимосвязано. Мы
с надеждой ждем Пленума ЦК КПСС, посвященного межнациональным отношениям,
хотя надеяться на то, что на все вопросы будут даны ответы, наивно. Национальные
проблемы будут существовать, пока существуют нации. Но проблемы могут прояв-
ляться в разных формах, быть «острыми» или «мягкими»... Последние — это просто
проблемы взаимопонимания, в том числе и межличностные, умение жить рядом, ува-
жать соседей, считаться с отличиями друг друга и находить общий язык для реше-
ния общих проблем.
БОЛЕВЫЕ ТОЧКИ
А что же нам делать ?
Что же это творится в нашем государстве? Почему по некоторым республикам
созданы такие условия, что страшно быть русским, говорить по-русски, жить в рес-
публике?
...Закон о языке... совершенно неприемлем для половины населения Латвии, т. е.
для русскоговорящей его части... Это значит, что молодежь латышской национальности
может получить образование от школы до вуза в полном объеме и по любой спе-
циальности. В отношении же русских детей говорится, что им будет предоставлена
возможность получения среднего образования на родном языке. О получении же выс-
шего образования говорится весьма туманно и отнюдь не определенно: «В соответ-
ветствии с потребностями создаются условия для получения по этим спе-
циальностям образования и на русском языке».
А это значит, что путь к высшему образованию для русских будет закрыт, т. к.
такая «потребность» для них не появится. Все «потребности» удовлетворятся латышами,
а для русских останется только НТ У, в лучшем случае — средние технические заве-
дения!
Если даже русская молодежь поедет поступать в вузы России, то обратно вер-
нуться к себе домой, в Латвию, они не смогут, т. к. получат распределение в РСФСР и
даже спустя несколько лет дорога домой им будет закрыта.
Таким образом, из Латвии будет «вымываться» русская молодежь, а родители
тем временем, отправясь в «лучший мир», освободят и квартиры...
Мы... равноправные граждане в своем государстве... Пусть Латвия построит для
нас абсолютно равноценные квартиры в равноценных городах России, и мы с великим
удовольствием покинем эту элитарную республику...
Если это пойдет во всех республиках, то напрашивается вопрос к нашему прави-
тельству, а что же делать нам — десяткам миллионов русских людей? Нас посылали
сюда работать, а теперь у нас создалась невыносимая жизнь...
Мы были недавно в Москве. Интересы москвичей заняты едой, театрами, наряда-
ми, квартирами, мебелью... У нас же все мысли направлены на наше выживание и вы-
живание наших детей в создавшейся обстановке. Сколько можно так жить? Должно же
наше правительство принять какие-то меры по защите русского населения...
Закон о языке должен быть равноправным. Обучение в вузе должно прово-
диться одинаково на двух потоках и делопроизводство вестись на двух языках. Должно
быть реальное двуязычие, т. е. введение двух государственных языков, как
это сделано во многих капиталистических государствах, как это сделано в Абхазии, где
три языка являются государственными языками.
От этого латышский язык не исчезнет и не пострадает, а равноправие будет до-
стигнуто такое, о каком говорил Ленин...
С уважением — Горохова Е. К., Коршунова и другие.
Р. S. И вообще почему так искусственно нагнетается шум из-за того, что латыш-
ский язык чуть ли не умирает? Театры на латышском, газеты, книги, журналы, выстав-
ки, концерты, радио, телевидение, все надписи — все на латышском языке. Говорят все
латыши по-латышски. Преподавание в университете, консерватории, академии худо-
жеств, сельскохозяйственной академии, политехническом институте, медицинском ин-
ституте и т. д.— все на латышском языке. Смешно сказать, в университете на иностран-
ном ф-те русские группы составляли при наборе 5—7 человек, и этого лишили.
Так в чем же дело? А в том, что в Риге больше русских, чем латышей, и это их
раздражает. Зато в других городах русской речи и не услышишь... Только закон обще-
государственный может навести порядок в этом вопросе.
«ЕДИНЕНИЕ» — ЗА ЕДИНЕНИЕ
В течение 1988 года мне довелось близко столкнуться с национальным вопросом
в Ленинграде и в Ленинградской области — ив качестве научного сотрудника (эта
230
Голевые точки
тема продолжает входить в круг моих служебных обязанностей), и в качестве активиста
польской секции добровольного общества «Единение».
Как учит опыт событий в Закавказье и в Прибалтике, национальный вопрос в
каждой местности имеет свои особенности. Другой вывела из того же опыта: политика
го«ых «озунгов и символических жестов (типа Домг дружбы в Сумгаите) националь-
ных проблем решить не может. И, наконец, третий вывод: лучше в таких делах раз-
бираться п< раньше, пока они не дошли до крайней степени обострения и когде есть
время ситуацию разрядить, если не решить вопрос кардинально. Именно это обстоя
тельство и заставило меня взяться за перо.
Город на Неве с самого начала своей истории был многонациональным и остает-
ся т жовым по сегодняшний день. По переписи 1979 года, в Ленинграде проживало
около полуми’лчон» лиц нерусской национальности. Современный международный кри-
терий многонациональной местности — когда доля населения, не относящегося к основ-
ной народности, от 5 процентов и выше. Ленинград, как и другие областные центры
PC РСР, гудя по данным переписи 1979 года, является многонациональным. Перефра-
зируя известную оцежу Ленинграда, данную поэтом: «Великий город с областной судь-
бой», можно сказать о возможности «ленинградской судьбы» для культур национальных
меньшинств в областных центрах РСФСР. Поэтому есть смысл разобраться в сложно-
стях ленинградской ситуации.
В 1920-е годы и в начале 1930-х в городе и области существовала инфраструктура
национально-просветительных и культурных организаций национальных меньшинств:
немцев, евреев, поляков, финнов, эстонцев, латышей — школы, клубы и землячества,
пресса, театральные коллективы. У вепсов на дальнем востоке области имелся свой
национальны.! район, сельсоветы. В 1936-37 годах все это было тихо ликвидировано.
И до сих пор ни один элемент этой инфраструктуры, созданной в советское время, не
восстановлен. Ликвид щия национально-культурных институтов сопровождалась много-
численными репрессиями против ее сотрудников, но, как правило, местная печать об
этом молчит Почти никаких следов жизни национальных меньшинств в городе и в об-
ласти нельзя найти ни в Музее истории города, ни в Государственном музее этногра-
фии, ни в путеводителях, ни в экскурсионных разработках (разве что отрывочные
данные о некоторых выдающихся личностях).
Родившееся осенью 1988 года добровольное общество «Единение» записало пер-
вой своей целью «содействовать возрождению, сохранению и развитию культур наро-
дов, населяющих ЛенИнгг ад и Лспишрадскую область». В оргкомитет «Единения» во-
шли ученые-этнографы, представители клуба «Перестройка», а также несколько на-
ционально-культурных групп, соединенными усилиями стремящихся к юридической
регистрации ь соответствии с действующим ныне Положением о добровольных общест-
вах. Эпизоды деятельности национально-культурных групп на статусе любительского
объединения в Ленинграде и в области бывали и бывают, но это статус без прав
юридического лица, а значит, это только «эпизоды», а не развернутое функционирова-
ние культур. Некоторые национально-культурные группы выбрали для обретения юри-
дического статуса «крышу» Фонда культуры, однако пока еще нельзя сказать, что
решающей успех налицо. Украинское общество выдвинуло предложение о сооружении
в Ленинграде памятника Тарасу Шевченко, для чего, как известно, имеются гораздо
большие историко-культурные основания, чем для сооружения такового в Москве пе-
ред гостиницей «Украина». Одьако в лениьградско», прессе об этой идее - - молчание.
Ни, упом инания, ни дискуссии, ни номера счета, куда жители Ленинграда мечли оы
внести свои пожертвования.
В составе «Единения» продолжает оставаться «Ингерманландский Союз», который
уже 1-отов npiiCi упить к культурной деятельности.
Итак, национальная проблема в Ленин!гаде и в области вышла из своего «утроб-
ного» состояния, она, i ожно сказать, достигла первой стадии актуализации и одновре-
менно стала усложняться в значительной степени из-за позиций, занятой местной ад-
министрацией.
Автору этих строк лично довелось обсуждать эти темы с сотрудником горкома
партии, которого по ряду причин не хотелось бы называть полным именем. Хотя это
звучит по-кафкиански, назову его просто К. Взгляды этого человека характерны. К.
высказывается против принципа территориальной автономии. Этот вопрос поднимался
осенью 1988 года на всесоюзном совещании по проблеме вепсов в Петрозаводске. Един-
ственным безусловным противником восстановления автономии рыла сформулирована
Болевые точки
231
и компромиссная позиция) оказался представитель ленинградского облисполкома. Аргу-
мент; по данным социологического опроса, свыше 40 процентов выборочно опрошенных
вепсов не увидели в территориальной автономии необходимости. Около трети колебав-
шихся и около четверти решительно высказавшихся за автономию в расчет не при-
нимались. На специальной научно-практической конференции по национальному вопро-
су, проведенной 8-9 декабря 1988 года в ленинградском Доме политпросвета, была при-
нята резолюция о рассмотрении вопроса о вепсах, но... в будущем.
Опрос — не референдум, когда высказывается все взрослое население. Расклад
полученных в ходе опроса данных станет понятен, если вспомнить, что кроме ликви-
дации автономии и отмены обучения на языке вепсов в 1937 году (а вместе с тем
и административного перекраивания этнической территории вепсов) во время переписи
1979 года вепсов упорно не хотели записывать вепсами.
Далее. Мой собеседник К. высказался против обучения детей национальным язы-
кам. Инициативная группа армян, нашедшая в Василеостровском районе для этой цели
помещение и даже согласившаяся на статус любительского объединения, получила у
администрации района отказ. Мотивировка; вот скоро откроется театрально-танцеваль-
ный Дом дружбы народов СССР, туда и обращайтесь.
Танцевать, конечно, хорошо, но когда еще Дом дружбы откроется? Пока что есть
проект устава Дома дружбы народов СССР, который намечено создать под эгидой
Государственного музея этнографии в здании дворца культуры имени Кирова. Проект
недавно опубликован для обсуждения в «Вечернем Ленинграде», намечено провести
учредительное собрание этого Дома дружбы, выбрать его совет. Все это прекрасно,
но простой подсчет показывает: во дворце культуры, расположенном, кстати, в стороне
от метро, в условиях хозрасчета на каждую секцию пришлось бы, в лучшем случае,
один-два дня в месяц: достаточно для того, чтобы провести танцевальный вечер, но
мало для того, чтобы учить язык и вообще для повседневной работы.
Из высказываний К. можно было понять, что раз не все лица, относящие себя
к той или иной национальности, называют ее язык родным, то это буДго бы свиде-
тельствует о «саморазрешении» проблемы или, как минимум, о ее смягчении. Все
обстоит как раз наоборот. Например, значительное большинство ирландцев пользуют-
ся только английским, а не гэльским, не переставая называть себя ирландцами. Но
именно эта ситуация разрядилась экстремистскими акциями.
Так все-таки как за пределами своей автономной или союзной республики можно
научиться языку отцов? И если согни и тысячи ленинградцев во время переписи 1979 го-
да, несмотря на все основания называть себя лицами нерусской национальности, тем
не менее отнести себя к ней воздержались, это свидетельствует о том, что чувство
национальной принадлежности принимает разные формы. Можно с уверенностью ска-
зать, что перепись нынешнего, 1989 года, проведенная в условиях усложнения нацио-
нальных проблем в стране, покажет, что эти формы национального самоосознания от-
нюдь не «самоликвидировались».
Что же делать? Можно, разумеется, сформировать вокруг усеченной модели
Дома дружбы «актив», только цена таким «активам» уже известна: они подходят для
«галочек» в отчетах о мероприятиях, но в ситуациях крайних «активисты» старого, до-
перестроечного образца чаще всего исчезают с места событий. Общество «Единение»
хочет решать эти проблемы, не дожидаясь крайних ситуаций. Национальные секции
«Единения» включают в общей сложности примерно двести человек. Но за этим кру-
гом «активистов первого часа» находится много людей колеблющихся, сомневающихся,
выжидающих и пассивных — тоже сотни людей. Нетрудно себе представить, какие
психологические реакции может вызвать непризнание «Единения». «Москва свое, а
местное начальство — свое». «Лучше обождать».
Как-то осенью 1988 года К. развивал передо мной идею опережающего плани-
рования в национальном вопросе. Модель такого опережающего планирования изло-
жил в самом начале года, еще до событий в Закавказье и в Прибалтике, Г. X. Попов
в журнале «Знамя» (№ 1. 1988). В середине года аналогичную модель изложил уже
в ленинградских масштабах главный редактор журнала «Советская этнография» член-
корреспондент АН СССР К. Чистов в статье с характерным заголовком: «Не откла-
дывая на завтра. Нужно решать национальный вопрос в Ленинградской области»
(«Ленинградский рабочий» от 15 июля 1988 года). Так вот: возможность опережения
в ленинградских условиях, можно считать, упущена. Комиссия по национальным делам.
232
Болевые точки
которую еще только намечено создать, примет проблему уже в осложненном виде.
Может выйти так, что представители местной администрации окажутся в социальной
пустоте. А со временем эту пустоту заполнят люди, желающие решить национальную
проблему «радикальными способами».
Сейчас же «Единение» предлагает традиционный, естественный путь решения
национальной проблемы. В 20-е годы коммунисты, исходя из ленинских заветов, вы-
бирали не метод запретов, а метод создания и развития национально-культурных оча-
гов и инфраструктур, хотя материальных средств для этого было гораздо меньше, чем
теперь. Понимая ограниченные материальные возможности нынешней администрации,
никто не требует от нее невозможного. Мы предлагаем:
— разрешить группам инициаторов независимо от их юридического статуса на-
чать обучение желающих взрослых и детей национальным языкам;
— разрешить средствам массовой информации принимать объявления об орга-
низаторской деятельности групп как после, так и до их юридической регистрации;
— провести регистрацию национально-культурных групп на условиях действую-
щего сейчас Положения о добровольных обществах.
М. С. Горбачев сказал, что национальную проблему можно начать решать, и не
дожидаясь Пленума, а по дороге к нему. В конце концов, допустить существование
пационально-культурных объединений, союзов и т. п. это практически то же самое,
что допустить существование кооперативов. От этого только польза!
Надо полностью возродить интернациональные традиции Ленинграда, очиститься
от наследия сталинизма.
С. ВЕРНАДСКИЙ
МОЖЕТ, ЭТНОГРАФИЯ СПАСЕТ?
В семи километрах от деревни Керасколья на берегу реки Лозьвы находится свя-
щенная пещера. На языке манси она называется Кервонтыр щалтым ас. Приблизи-
тельно это переводится как «Железный богатырь сошел в дыру». Проводник манси
рассказывает: «Здесь давно уже прошел богатырь, речной людоед, похожий на змею
с рогами. От него и рыба зависит, и люди». В XVIII—XIX веках в таких пещерах со-
вершались жертвоприношения, магические обряды, после чего целый год жили спо-
койно. Вот мы проехали по северу Свердловской области, где около города Ивделя
живут манси, и кажется, что не один раз и не один людоед прошел по их земле.
Исконные земли хантов и манси — на Урале и в Западной Сибири, где издавна
они занимались охотой, рыболовством и оленеводством. Большая часть хантов и ман-
си живет в Ханты-Мансийском автономном округе. Там тоже масса проблем, о кото-
рых честно и остро писали местные писатели Ю. Шесталов и Е. Айпин, журналисты
и ученые России. Я же хочу рассказать о маленькой национальной группе манси (все-
го их в Свердловской области проживает около 170 человек). Они не имеют своей
автономии, которая могла бы служить хоть каким-то гарантом сохранения их куль-
туры.
Наверное, никто не планировал целенаправленное «стирание особенностей куль-
туры» этого народа, скорее всего, о нем просто не вспомнили и при разработке полез-
ных ископаемых, и уж, конечно, в 1937 году, когда здесь сделали лагерную зону.
ГУЛАГ шагнул на землю манси, и начался здесь лесоповал, который продолжается до
сих пор. В последний раз ученые-этнографы и антропологи были в этих местах еще
до войны, так что в Москве мне было даже трудно представить себе, что я здесь
увижу.
В деревне Керасколья заходим в дом Александры Васильевны Акимовой. Она
приглашает нас пить чай, и тут же на столе появляется сушеное оленье мясо, чай
и вся снедь, которая нашлась в доме Начинается нормальная работа этнографа. Мы
с Е. Г. Федоровой из Ленинграда расспрашиваем, записываем, фотографируем. И ви-
дим, что попали в заповедный уголок. В деревне живут одни манси. И все у них,
особенно на первый взгляд, сохранилось свое национальное: и одежда, и обувь, и му-
зыкальные инструменты, и танцы, и детские игрушки. Александра Васильевна, а за
ней и другие женщины показывают нам свою очень красивую, богато орнаментиро-
ванную одежду. Мы только ахаем и фотографируем двумя аппаратами. Вокруг бега-
Болевые точки
233
ют дети в национальной одежде, что для нас необычно, ведь в Ханты-Мансийском
округе такого нет.
Но вот первая эйфория от увиденного и услышанного проходит и мы видим,
что этот уголок не столько заповедный, сколько забытый богом и людьми.- Манси,
живущие на богатейшей земле, где они охотятся, и не на кого-нибудь — на соболя,
пасут в горах оленей, эти манси живут крайне бедно. Все, что получили они от циви-
лизации,— это с каждым годом сокращающиеся угодья, закупаемые в поселке Ушма
водка, мешки сахара и муки, чай (доставлять-то все нужно своими силами). О больни-
це, бане, пекарне, школе (а не далеком интернате), о кино, телевидении здесь не гово-
рят, как будто раз и навсегда решили (или кто-то где- го решил), что это все не для них.
Когда говорят о защите природы на Севере, в районах расселения малых наро-
дов, то говорят не просто о потребности в чистом воздухе, в неотравленных химией
продуктах, а о самой основе жизни двадцати шести малых народов Севера, которые
не могут, как доказывают исследования ученых, жить в других условиях. Лес и река
их кормят, это их дом. Сохранение охотничьих и рыболовных утодий — необходимое
условие выживания хантов и манси. Поэтому особенно бережно нужно относиться
.к тем запретам, которые налагают на них традиционные представления этих народов.
Так, некоторые участки реки Лозьвы считались священными, в них нельзя было ло-
вить рыбу. На Тюменском севере известно несколько священных озер. Такие «резер-
ваты» были необходимы для восстановления природного равновесия, сильно нарушен-
ного в период промышленного освоения.
Никто, наверное, сейчас не знает, как спасти народы Севера. Но мне кажется,
что на самом высоком уровне необходимо рассмотреть предложение хантыйского пи-
сателя Е. Айпина о создании на Севере заповедных территорий — «территорий Жиз-
ни». На карту поставлено право на существование этих народов в целостности. На
примере маленькой группы манси, живущих на севере Свердловской области, мне ка-
жется, можно увидеть, что происходит с народом, когда о его нуждах никто не забо-
тится. Да, на какое-то время они сохранят свой патриархальный уклад, но, боюсь,
потом просто перестанут существовать.
И еще об одном хотелось бы мне сказать — о традиционных праздниках хантов
и манси. Павел Флоренский писал, что мы живем в ритме праздников. Праздники упо-
рядочивают общий ход жизни каждого народа. Поэтому особенно больно гидеть, как
у хантов и манси, имевших богатую праздничную культуру, в настоящее время куль-
тивируются два советских праздника — День оленевода и День рыбака, которые чаще
всего состоят из небольшой торжественной части и... пьянки.
Главным для хантов и манси был Медвежий праздник, но было у них и много
других, о которых еще помнят современные жители Севера.
Этим летом манси привезли в Москву на фольклорный фестиваль Медвежий
праздник, и весь мир (а это был международный фестиваль) мог увидеть и услышать
настоящий фольклорный театр. Всего приехало двадцать человек хантов и манси, не-
которые, как, например, семидесятидвухлетний Петр Кириллович Купландеев с реки
Большой Юган, вообще впервые оказались в большом городе.
Организаторы фестиваля отдали ему много сил. Что-то получилось, что-то нет.
Те, что работали с представителями народов Севера, старались от души. И поэтому
особенно обидно и стыдно было видеть хамское высокомерие некоторых чиновников,
для которых все народы Севера — чукчи, а все народы Кавказа — грузины. Такая не-
грамотность вообще недопустима, а тем более она страшна там, где лгоди по долгу
службы должны быть элементарно этнографически грамотны.
И вообще считаю ужасной ошибкой то, что в нашей многонациональной стране
этнография преподается только в университетах. Необходимо ввести1 ее в какой-то
форме в школе. А особенно важно, чтобы этнографические знания в обязательном
порядке получали советские и партийные работники. Важным шагом в формировании
интернационального мировоззрения могли бы быть этнографические музеи, но их так
мало в нашей стране. Достаточно сказать, что' Москва является единственной крупной
столицей мира, где нет этнографического музея. Популяризация этнографических зна-
ний очень важна в формировании общественного мнения в стране, убежденности в
том, что решение национального вопроса и развитие многонациональной культуры —
наше общее дело,
И. НОВИКОВА
234
Болевые точки
ТАТАРСКОЕ ИГО НАД... ТАТАРАМИ?
В истории СССР имеется много белых пятен и противоречий, в особенности, по
нашему мнению, в вопросе о так называемом монголо-татарском иге. Искаженное
освещение этого исторического события в учебниках IV класса начальных школ нано-
сит ущерб интернациональному воспитанию молодежи с самого раннего возраста и
вредит дружбе народов.
В рассказах из истории СССР сказано, что в Российском государстве в конце XV
века жили кроме русских мордва, удмурты, коми, карелы, а о татарах ничего не сказа-
но. Будто татары осели на территории нынешней Татарской АССР в результате так
называемого монголо-татарского нашествия. Тогда как известно, что татары, составляв-
шйе основное население Волжско-Камской Болгарии, проживали там за много веков до
монгольского периода.
В учебнике не разъясняется, что под наименованием «татары» в прошлом непра-
вильно подразумевали почти все тюркоязычные народности (казахов, киргизов, кып-
чаков, половцев и т. д.). Отсутствие такого разъяснения вводит в заблуждение учени-
ков, да и некоторых взрослых.
В том же учебнике утверждается, что долгое иго монголо-татарских ханов по-
служило одной из основных причин отставания России от передовых стран.
При изучении этой темы у некоторых учащихся вырабатывается отрицательное отно-
шение к своим соученикам-татарам. Бывают случаи, когда их дразнят из-за их на-
циональной принадлежности. Некоторые школьники, стесняясь своего происхожде-
ния, неофициально меняют татарские имена на русские, которые часто остаются за
ними, даже когда они становятся взрослыми.
О существовании на Руси в далеком прошлом так называемого монголо-татар-
ского ига написано много сомнительного и спорного, во всяком случае, много преуве-
личенного, возникшего, на наш взгляд, как реакция на упорное сопротивление татар
насильственному крещению, на их протест против репрессий и разрушения мечетей,
в особенности в период царствования Ивана Грозного. С тех пор долго сохранялось
в некоторых местностях негативное отношение к татарскому населению. Сохранились
в русском народе пословицы, оскорбительные для татар, например, «незваный гость
хуже татарина». Некоторые журналисты и теперь к месту и не к месту вспоминают
о «монголо-татарском иге».
Художник Илья Глазунов в 1986 году демонстрировал в Центральном выставоч-
ном зале картину «Временная победа»— отрубленную во время «нашествия» голову.
Конечно, и такая демонстрация не способствует развитию дружбы народов.
По данным Краткой географической энциклопедии (издание 1962 года, т. 3) мож-
но примерно определить соотношение между численностью русских, татар и монго-
лов в период так называемого монголо-татарского нашествия. Неправдоподобно, что
в 8—10 раз меньшее количество людей в течение двух веков могли получать подати
и иногда грабить русское население.
Если в течение двух веков продолжалось «монголо татарское иго» и происходи-
ло взимание податей с многочисленного русского населения, превышающего по чис-
ленности монголов и татар в несколько раз, а иногда происходило и прямое ограбле-
ние русского народа, то Монголия и Золотоордынские ханства должны были стать
весьма богатыми и развитыми. Однако этого не случилось. Монголия, включая Внутрен-
нюю Монголию — территорию Китая, много веков оставалась «одной из самых от-
сталых стран Востока» (Краткая географическая энциклопедия, т. 3, стр. 28), таким же
отсталым было Золотоордынское ханство. Следовательно, есть основание сомневаться
в существовании так называемого монголо-татарского ига. Во всяком случае, есть осно-
вание полагать, что материальный ущерб, нанесенный Руси «нашествием монголо-та-
тар», не соответствует тому, о котором пишут некоторые историки, сгустив до преде-
ла краски. А ведь на основе такого сомнительного материала созданы учебники по
истории.
Владимир Чивилихин в романе-эссе «Память» обоснованно подвергает сомнению
чрезмерно высокую численность войск монголо-татар, нападавших на Русь, так как
невозможно обеспечить фуражом сотни тысяч коней при переходе на много тысяч
километров. Он пишет, что «татары»—собирательное, чрезвычайно условное летопи-
сное название разноплеменного войска, напавшего на Русь — никакого этнического от-
Волевые точки
235
ношения к предкам современных поволжских татар не имели. И далее, вместе со
своими родственниками и соседями, свободолюбивыми степными рыцарями башкира-
ми, волжские болгары сделались, как и русские, данниками Орды, и неверно с исто-
рической и нелепо с лингвистической точки зрения повторять сегодня слова о татар-
ском иге, дг еще к тому же... над татарами.
Летописцами в то время были, в основном, малограмотные монахи, живущие в
монастырях и находящиеся под влиянием православного духовенства. Все тюркоязыч-
ные народы, участвовавшие в наступательных походах с расстояния в несколько ты-
сяч километров под командованием чингизидов, летописцы неправильно называли «та-
тарами». Даже некоторые известные писатели (например, Л. Н. Толстой) кавказск"°
народности (черкесов и др.) неправильно н вывали татарами.
Различия в вероисповедании монголов (ламаистов) и тюркоязычных народов (ма-
гометан), а также различие их языков не способствовали сплочению войск и успеху
их наступательных действий. Это обстоятельство также усиливает сомнения в сущест-
вовании «монголо-татарского ига».
В заключение хочется отметить, что сохранение дружбы народов в такой мно-
гонациональной стране, как СССР, имеет весьма бол1 шое значение. Бесспорно, что
и история татарского народа должна освещаться правильно, чтобы молодс жъ воспи-
тывалась в духе дружбы народов.
Г. ГУБАЙДУЛЛИН, X. ЮНУСОВА
ПОЙДЕМ ПО ПУ1И ДРУЖБЫ
Совсем недавно казалось, что в нашей стране нет и не было проблем в межна-
циональных отношениях. И вдруг одно за другим последе вали события в Казахстане,
Азербайджане, Армении, в Прибалтике, в Грузии . Страшная трагедия Сум-
гаита потрясла вссл-. честных людей. В Москве вандалы надругались над могилами
на еврейском кладбище. На некоторых митингах представители общества «Память»
требуют выселения «инородцев», запрещу ния браков между русскими и нерусскими...
Конечно, национальные проблемы в стоане зрели в недра.: сталинской диктатуры и
застойнбго периода, под влиянием гласности они лишь выплеснулись Наружу. Но, кро-
ме того, начавшийся в нашей стране процесс перестройки и очищения оказался не по
нутру всем тем, кому сладко жилост в застойный период. И они избрали обострение
межнациональных отношений средством отвлечения народа от задач перестройки. К
сожалению, им удается повести за собой и какую то часть честных людей, растеряв-
шихся, быть может, в этой сложной обстановке и склонных любую несправедливость
по отношению к себе объяснять своей национальной принадлежностью. Однако не-
обходимо признать и то, что ошибки в национальном вопросе действительно имели
место еще совсем недавно по отношению ко многим народностям нашей страны. По-
чему в военно-строительных частях нашей армии подавляющее большинство рядовых
составляют узбеки, таджики, кавказские'народности, а в строевых частях их очень
мало? Почему в столичных вузах учатся, в основном, москвичи И мало представите-
лей других регионов? Почему в Ленинградской области не прописывают немцев, пред-
ки которых поселились в России несколько столетий назад?.. У меня нет точных дан-
ных, чтобы с необходимой полнотой анализировать проблемы межнациональных отно-
шении в целом, но я бы хотел сказать несколько слов по вопросу, который мне хо-
рошо знаком и тоже является частью общей проблемы межнациональных отношений.
За последнее десятилетие из Советского Союза в запад.1ые страны и Израиль
выехали десятки тысяч советских евреев. Выезжали люди молодые и престарелые,
не приспособленные к западному образу жизни, заранее зная, что там их не ожи-
дает ничего хорошего. Многие принимали это решение, обливаясь кровавым!-, слеза-
мй, но все же уеха..и В чем дело?
Эмиграция евреев нанесла большой ущерб авторитету Советского Союза на За-
паде, и мне хочется разобраться в причинах этого явления. Выскажу свое, субъектив-
ное мнение, основанное на личных наблюдениях.
Я родился в 1914 году в городе Орле в трудовой еврейской семье. Отец был
ремесленником высокой квалификации. Оба брата моей матери погнили в граждан-
скую войну, защищая Советскую власть. В восьмилетием возрасте отец усадил меня
за верстак. В 16 лет я поступил на завод имени Медведева слесарем по ремонту
236
Болевые точки
станков. В 1931 году вступил в комсомол, в 1940 году — в партию. Проработал я более
40 лет там, куда меня посылали партия и комсомол. В 1932 году по мобилизации
комсомола был направлен на работу на Савельский рудник, где работал вначале за-
бойщиком, а потом машинистом врубовой машины и неосвобожденным секретарем
ячейки шахты. В 1940-41 годах после окончания Горного института по направлению
ЦК ВКП(б) работал начальником шахты в Заполярье (в Воркуте). 8 июля 1941 года
с тремя моими товарищами, выпускниками Московского Горного института, доброволь-
цем ушел на фронт.
Мой старший брат Евгений Ильич, горный техник, ушел на фронт добровольцем,
оставив жену и четырех малолетних детей. Инвалид Отечественной войны. Воевали
на фронтах и все мои двоюродные братья и сестра. Так было везде.
После демобилизации в сентябре 1946 года я работал в горной промышленности
до выхода на пенсию. Судьба моя, в общем, сложилась благополучно: я не погиб на
фронте, за Отечественную войну награжден шестью боевыми орденами, орденом Ле-
нина и Красного Знамени за труд. Я кандидат наук, лауреат Ленинской премии, имею
звание почетного гражданина города, в котором прожил 35 лет. На пенсии на общест-
венных началах руковожу детской творческой литературной студией. За работу с деть-
ми ЦК ВЛКСМ в 1987 году наградил меня «Знаком Гайдара».
Я отлично сознаю, что всего этого мальчик из небогатой еврейской семьи мог
достичь только в социалистической стране. Живу я в обстановке всеобщего уваже-
ния, имею много друзей разных национальностей, которые меня не забывают в труд-
ную минуту. До 1950 года я практически не задавался вопросом, какой национально-
сти принадлежу, но потом мне неоднократно об этом напоминали.
Приведу несколько примеров из моей личной жизни и жизни хорошо знакомых
и близких мне людей.
С сентября 1946 года по июнь 1950 года я работал начальником рудника в совет-
ско-болгарском Горном обществе в Народной Республике Болгарии, куда попал по
направлению прямо из действующей армии.
По возвращении на родину в 1950 году зашел в отдел кадров министерства. На
меня сразу посыпались предложения руководящей работы не ниже директора или
главного инженера комбината. Мне сказали, что министр лично хочет со мной встре-
титься. Потом все затихло. Живу два месяца, меня никто не вызывает. Зашел к своему
бывшему директору, работавшему замминистра по заграничным объектам, В. И. Тро-
фимову и спросил его, в чем дело. Он мне ответил: «Скажу вам по секрету: положе-
ние дел с вашей национальностью плохое. Говорят, евреи пытались взорвать завод
имени Сталина. Подождите немного, что-нибудь придумаем».
Через месяц меня назначили старшим инженером техотдела небольшого объек-
та. О руководящей должности разговора уже не было, и министр меня так и не
принял.
Настроение было ужасное. Дело не в должности, к которой я никогда не стре-
мился. Я вдруг почувствовал себя человеком второго сорта. Фронтовой разведчик,
провоевавший на передовой четыре года и закаленный испытаниями, я пал духом и
тяжело заболел.
Вскоре там же меня назначили начальником строительства рудника (дела шли
плохо, и некого было ставить). Попался толковый молодой главный инженер (тоже
фронтовик) И. Н. Третяков. Нам удалось организовать скоростное строительство и
ввести рудник в эксплуатацию на год раньше срока. Перенимать опыт к нам приезжа-
ли и с других предприятий. В 1952 году меня наградили орденом Ленина. Но насту-
пил страшный 1953 год — «дело врачей». Евреев снимали с руководящих должностей
и отстраняли от секретных работ. Это коснулось и меня. Помню, я приехал в Москву
за новым назначением в разгар «дела врачей». Газеты пестрели поздравлениями ге-
роине дня Тимашук, раскрывшей заговор против Сталина. Под влиянием шовинисти-
ческой пропаганды в некоторых московских школах избивали еврейских детей.
Меня принял министр, человек порядочный. Ему стыдно было смотреть мне в
глаза Меня перевели на Украину с тем же окладом, нс на работу, не связанную
с секретностью. Спасибо ему и за это. В то тяжелое время встречались мне очень
хорошие люди. Пытаясь меня защитить, наш начальник политотдела Михляев звонил
в самые высокие инстанции, но только нарвался на грубость.
После смерти Сталина, в 1955 году, меня вновь назначили на секретную работу.
Я работал под началом отличного главного инженера комбината В. Г. Алесенко. Тоже
Болевые точки
237
фронтовика. Мы друг другу понравйлись и вместе задумали и осуществили корен-
ную перестройку производства, обеспечившую двухкратное повышение производитель-
ности труда. Б 1959 году за это мы получили Ленинскую премию.
В 1971 году я был награжден орденом Трудового Красного Знамени, все вроде
хорошо. Но я — специалист высокой квалификации, кандидат наук, изобретатель, опыт-
ный организатор, знающий экономику — всегда помнил, что возможности моего про-
движения ограничены свыше установленными рамками.
В 1950 году я уехал из Болгарии, но до сих пор переписываюсь с горняками,
с которыми проработал 4 года. В 1969 году они приглашали меня на 25-летие респуб-
лики. В 1971-м я получил письмо от болгарских друзей, они сообщали мне, что прави-
тельство Болгарии представило меня к болгарскому ордену Труда. Желтоводский гор-
ком партии дал согласие на мое награждение, но награды я не получил, так как где-то
в Министерстве иностранных дел какой-то небольшой чиновник только меня вычерк-
нул из списков. Других причин, кроме национальности, не могло быть.
У нас в городе 30 лет жил и работал главный хирург больницы Михаил Иоси-
фович Гусаков, человек легендарный, блестящий специалист, подполковник медслуж-
бы, бывший главный хирург полевого госпиталя в Сталинграде, вошедший в книгу
лучших врачей Великой Отечественной войны. За блестящую квалификацию, трудо-
любие и самоотверженность он пользовался у горняков огромным уважением и лю-
бовью. Трижды его документы посылали на присвоение звания «Заслуженного врача»
и трижды ему отказывали в высших инстанциях (выше области), причин, кроме еврей-
ской национальности, быть не могло.
Известно, что во многие институты и на ряд специальностей двери для абиту-
риентов еврейской национальности еще недавно были закрыты. Но все ли безупречно
теперь?
Приведу пример: в нашем городе работает еврей, талантливый конструктор Чер-
нилов Эля Гершевич, лауреат Ленинской премии. Его буровые станки 30 лет ра-
ботают на всех рудниках Советского Союза. Его сын с товарищем по окончании школы
решили поступить в Днепропетровский университет, но специальность оказалась за-
крытой для евреев. Сотрудница деканата сказала сыну лауреата откровенно: «Ты,
мальчик, передай документы на другой факультет, здесь у тебя ничего не выйдет».
И юноша, заранее готовый к этому, так и поступил.
Все евреи Советского Союза, поступающие в институты, примерно знали, в ка-
кие вузы и на какие специальности им пытаться поступать бесполезно (шила в мешке
не утаишь). Их, как правило, либо браковали по здоровью, либо срезали на экзаме-
нах. Мне рассказывали, что один крупный профессор МИФИ отказался принимать
экзамены, заявив: «Совесть не позволяет мне делать это, так как, может быть, я ли-
шаю права учиться будущего Эйнштейна или Ландау».
У одного моего товарища, доктора технических наук Посика Л. Н-, дочери испол-
нилось 16 лет, и она решила самостоятельно получить паспорт, отец у нее еврей, а
мать русская. В загсе она спросила: «Какую национальность мне записать?» Работница
загса ласково ей сказала: «Пиши, доченька, «русская», зачем тебе всю жизнь мучить-
ся». В одном из интервью популярный исполнитель собственных песен А. Ро-
зенбаум рассказывал, как друзья уговаривали его поменять фамилию, чтобы легче
жилось.
В любых анкетах в -пятом параграфе обязательно указывается национальность.
В РСФСР, на Украине, в Белоруссии, особенно во вновь возникающих городах
национальность — чисто паспортная условность: национальность детей от смешанных
браков определяется национальностью одного из родителей, по выбору. Для нагляд-
ности, что при этом получается, приведу пример: у моего старшего брата жена по-
лурусская-полуфинка, из тех финнов, которых Петр Первый поселил на Урале. Дети
их имеют половину еврейской крови, четверть русской и четверть финской. Один из
мальчиков женился на Урале на немке из Поволжья. Таким образом, во внуках моего
брата смешано 4 национальности, а пишутся они, естественно, русскими, хотя рус-
ской крови у них только 1/8. Почему-то итальянец или англичанин, эмигрировавший
в Америку, уже пишется американцем. И у нас должна быть какая-то нейтральная
национальность, «интернациональная» или «советская», название можно придумать.
До революции русские евреи проживали только за чертой оседлости, в городах
и местечках Украины или Белоруссии. Революция сняла эти ограничения, прекратились
t • -ST
г
238 Болевые точки
погромы, преследования и издевательства. Евреи получили возможность заниматься
земледелием, быть офицерами в армии, состоять на государственной службе и т. д.
Еврейские дети пошли в русские школы, еврейки выходили замуж за русских
и украинцев, евреи женились на русских и украинках. Обособленность евреев исчезла,
их перестали преследовать.
С начала ограничения евреев в правах (с 1950 года) ассимиляция резко сокра-
тилась и создались условия для эмиграционного процесса.
Уезжали не потому, что не любили свою родину, а потому, что не хотели сми-
риться с социальным неравенством, потому что думали о судьбе своих детей, которым
закрыта дорога.
Мне кажется, что позитивные шаги культурно-просветительного характера, пред-
принятые в последнее время, имеют немалое значение. Прекрасная постановка «Тевье-
молочника» Шолом-Алейхема с М. Ульяновым в главной роли, показанная по теле-
видению. Последние публикации в прессе, рассказывающие не только об израильских
агрессорах, сионистах, эмигрантах, но и о евреях, которые честно трудятся на про-
изводстве, в науке, искусстве, воевали на фронтах Великой Отечественной войны.
В частности, замечательная публикация в «Труде» от 13 октября 1988 года об Исааке
Моевиче Зальцмане. Открытие еврейского театра в Москве. Гастроли биробиджанского
музыкального театра в разных регионах страны...
Повторю: то, о чем я написал, лишь часть общей проблемы межнациональных
отношений, вставшей сейчас перед нами. Надеюсь, на чистой волне гласности и пере-
стройки исчезнут навсегда любые националистические проявления в нашей стране.
Думаю, что ведущая роль здесь будет принадлежать русскому народу, ибо передовая
русская интеллигенция в разные времена выступала против национализма и великодер-
жавного шовинизма. Вот и теперь, подав пример преданности принципам ленинской
политики интернационализма, русский народ поведет за собой по истинному пути
дружбы все народы Советского Союза.
Е. ПРИГОЖИН,
г. Желтые Воды Днепропетровской области
В ШУТКУ. А ВСЕРЬЕЗ?
Странную шутку я обнаружила в первом номере детского журнала за этот год,
который выходит в Риге на латышском языке. Под выразительным портретом человека
явно еврейской внешности написано:
Жиды празднуют свое воскресение
И поганят христианский праздник.
Под христианским праздником подразумевается, вероятно, Рождество: здесь же
нарисован календарь-численник с крупным красным числом. Не думаю, что подоб-
ный юмор может воспитать молодое поколение в духе интернационализма.
ТАТЬЯНА МАКАРОВА
Наталья Иванова
Намеренные
несчастливцы ?
(о прозе
«новой волны»)
С чем-чем, а с иллюзиями мы расстаемся
трудно.
Ну, скажем, с такой: если в действитель-
ности что-то не ладится, то пока лучший
способ справиться с трудностями для нас —
принять постановление. Способ отрабо-
танный. Примем постановление, и на душе
сразу легче: как будто бы положенные на
бумагу требования уже сами собой осуще-
ствились.
Бюрократ не просто живуч — он вез-
де. Помните у Гоголя фантастический сон
Ивана Федоровича Шпоньки? «На стуле
сидит жена... Нечаянно поворачивается он
в сторону и видит другую жену, тоже с
гусиным лицом. Поворачивается в другую
сторону — сидит третья жена. Назад —
еще одна жена. Тут его берет тоска. Он
бросился бежать в сад; но в саду жарко.
Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит
жена. Пот выступил у него на лице. По-
лез в карман за платком — ив кармане
жена; вынул из уха хлош атую бумагу —
и там сидит жена...» Примерно так же, как
в страшном сне Ивана Федоровича о жене,
обстоит дело с бюрократией литературной,
пародийно копирующей бюрократию госу-
дарственную.
Читаю в кулуарах пленума правления
Союза писателей, посвященного проблемам
«Земля, экология, новый этап перестройки
и литература», проект постановления и не
перестаю изумляться. Не буду заострять
ваше внимание на перлах, достойных пера
чиновников Госплана. Но вот в «констати-
рующей» части творцы бумажных перебро-
сок зорко, строго отмечают «отсутствие
крупномасштабных талантливых произведе-
ний, исследующих жизнь страны в годы
перестройки». Прервем цитату и задума-
емся: неужели до сих пор не изжита эта
страсть к откликантству? Неужели до сих
пор большое («крупномасштабное») произ-
ведение оценивается в литературном отно-
шении заведомо выше меньшего по объему?
Неужели до сих пор литуправленцам не по-
нятно, что литература — автономно разви-
вающаяся духовная реальность?
«Важнейшая задача писателей на нынеш-
нем этапе перестройки — глубоко осмыс-
лив суть совершающихся в стране социаль-
но-экономических и политических процес-
сов, создать произведения, достойные на-
шего революционного времени...»
Господ!., сколько уж раздавалось таких
призывов! И кто же создает произведения
по посгановлениям, кроме конъюнктур-
щиков, «осмысляющих» по принципу «чего
изволите?».
Перейдем от мертворожденных постанов-
лений к реальности. Попробуем вникнуть
в то, что уже высказано, ибо литература
не стояла на месте, не «."атягивились» у нее
«каникулы» (еще одна цитата из проект.'
писательского постановления).
Полемические страсти кипят ныне вок-
руг «сундучной» (термин Ч. Гусейнова) ли-
тературы, вокруг тех произведений, которые
создавались безо всякой надежды на пуб-
ликацию и долгие годы лежали в писатель-
ских архивах, в «столах» авторов.
Проза сего дня оказалась в нелег-
ком положении. Тем более новая проза,
то есть проза авторов, о которых раньше ма-
ло кто слыхивал. В прежнее время она бы-
ла обречена — из-за засилия «серого»,
«секретарского» потока в издательских пла-
нах. Нынче ей тоже трудно.
«Другая проза» (С. Чупринин), проза но-
вых, не известных до последнего времени
авторов еще не стала фактом общественного
сознания. Стала ли она фактом литера-
туры?
На мой взгляд, она сегодня образует три
течения: историческое (генетически, безус-
ловно, связанное с прозой Ю. Домбров-
ского, В Гроссмана, Ю. Трифонова), «на-
туральное» (близкое к социальной «ново
мирской» прозе 60-х и к жанру физиоло-
гического очерка) и направление ирониче-
240
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
ского авангарда. Первое представлено яр-
ким именем Михаила Кураева; второе, бо-
лее обширное,— несколькими авторами (на-
зову хотя бы Геннадия Головина, Сергея
Каледина, Виталия Москаленко); к третьему
я бы отнесла (со всей мерой условности)
Вячеслава Пьецуха, Татьяну Толстую, Ев-
гения Попова, Виктора Ерофеева, Валерию
Нарбикову.
Еще раз подчеркну — со всей мерой
условности. Историческое мышле-
ние совершенно естественно вплетается в
изящно-ироническое кружево рассказов Та-
тьяны Толстой («Милая Шура», «Соня»), у
нее же расширяется социальное поле взгля-
да, захватывающего все новое и новое, не-
изведанное пространство городской жизни
(она пишет о том, «куда не ступала» нога
писателя, а тем более — на чем не останав-
ливался его взор); вне социальной критики
не существуют ни Евгений Попов, ни Вяче-
слав Пьецух. И уж, конечно, без ирониче-
ской интонации и фантастичности, без «по-
вышенного чувства художественной формы»
(определение А. Синявского.— «Синтаксис»
№ 21. Париж. 1988) оскудеет проза Михаила
Кураева.
Самое главное, то, что объединяет всех
вышеназванных авторов (кстати, принадле-
жащих к разным поколениям: Нарбиковой
нет и тридцати, а Кураеву под пятьдесят,
то есть по возрасту он гораздо ближе к Би-
тову или Маканину),— это «нарушение пра-
вил поведения», принципиальный отказ от
следования сложившимся литературным
стереотипам и — повторю за А. Синяв-
ским — особое внимание к художественной
форме.
Но сначала — маленькое отступление: о
литературном фоне, на котором появляет-
ся «новая» проза.
Инерция стиля,
или Конец Застойной Эпохи
В конце 1988-го — начале 1989-го три из-
вестных писателя — Борис Васильев, Сер-
гей Есин и Виктория Токарева — обнаро-
довали свои новые сочинения.
Почему я остановилась именно на них?
Потому что, на мой взгляд, при всем от-
личии поколений и творческой индивидуаль-
ности эти писатели представляют нормаль-
ное, естественное состояние литературного
процесса.
Эти прозаики не относятся ни к «пожира-
телям» тиражей и бумаги, ни к фавори-
там эпохи застоя. Они вполне честно и
открыто, каждый в меру своей одаренно-
сти писали о том, что их действительно
волновало. Это не конъюнктурщики. И в
то же время это и отнюдь не страдальцы
застойного периода (а сегодня многие жа-
ждут примерить терновый венец страсто-
терпца застойных лет. Приведу лишь один
пример — статью А. Курчаткина в «АГ» от
9 мая сего года — «Мы отвергались за ми-
роощущение, за комплекс тем и идей, за
направление их разработки...» Можно во-
образить, что эта исповедь, по крайней
мере, Солженицына). Б. Васильев, и С. Есин,
и В. Токарева — не протестанты. В меру —
либеральны, в меру — сдержанны. Особых
неожиданностей, резких поворотов в их
творческой биографии не припомню. По-
этому их новые произведения для критика
любопытны как показатель реального фона.
Действие романа «Вам привет от бабы
Леры...» (так называется произведение Б. Ва-
сильева, напечатанное в декабрьской книж-
ке журнала «Нева») разворачивается в на-
ши дни, но уходит в глубь времени. Геро-
ини— Калерия Викентьевна Вологодова, то
есть баба Лера, и Анисья Демова, или Ани-
ша, как ее ласково называет баба Лера —
вспоминают свое прошлое. Прошлое тяж-
кое — обе они полной мерой хлебнули ста-
линских лагерей. Анисья — как дочь рас-
кулаченного (за побег с места поселения),
баба Лера — как ЧСИР (жена, то бишь
«член семьи изменника родины»). Баба Ле-
ра, работавшая в лагерном медпункте,
спасла Анисью, за что та ей по гроб жизни
благодарна. Жизнь свела их, таких разных:
потомственную интеллигентку (так ее ха-
рактеризует Васильев) Калерию и крестьян-
ку Анисью; но объединяет их не только
общая судьба, но и сохраненные в тяже-
лейших условиях душевная чистота, откры-
тость, совестливость. Обе потеряли детей,
остались под старость лет одинокими и
стали жить вместе в заброшенной деревне
в Архангельской области. Баба Лера вы-
ступает в колхозах, перед пионерами с вос-
поминаниями о гражданской войне.
Нежданно в деревне появляется не-
кий человек, как он себя аттестует —Греш-
ник. Грешник становится последней привя-
занностью Анисьи. После ее смерти выяс-
няется, что он, раскаявшийся Грешник, в
прошлом майор НКВД, служил в лагерях.
Баба Лера, выслушав его исповедь, изгоня-
ет его из дома; Грешник замерзает где-то
в архангельских снегах; а саму бабу Леру
(как мы узнаем из скороговорки в финале
романа) убивает грабитель икон.
Сегодня это беллетристическое сочинение
читается одновременно с «Колымскими рас-
сказами» В. Шаламова, романом «Жизнь и
судьба» В. Гроссмана, с «Факультетом не-
нужных вещей» Ю. Домбровского. Сравне-
15 ДИ № 7 ЭО
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
ния с ними по глубине и трагизму мыш-
ления роман Б. Васильева, написанный на
тему о лагерном прошлом и его последстви-
ях, не выдерживает, не об этом речь. На
примере этого произведения очевидно, как
то, что добывалось по крупицам мучитель-
ным опытом, беллетризуется, превращается
в «литературу». Страшный реальный опыт
замещается пересказом этого опыта, раз-
бавленным надуманным сюжетом (любовь
бывшей «зэчки» и ищущего покаяния гу-
лаговского майора). Труднейшие историчес-
кие коллизии переводятся в мелодрамати-
ческие клише. В пафосно приподнятых фра-
зах, в риторических многословных построе-
ниях безнадежно тонет ощущение реально-
сти (цитирую наугад типичный абзац-образ-
чик, кирпичик стиля): «Я еще не понимал
тогда, что и сама Калерия Викентьевна Во-
логодова тоже потеря на дороге нашего
познания Добра и Зла. Я понял это, когда
ее не стало, когда так ощутимо обеднел не
только мой, личный, но и наш общий мир.
Обеднел духовно, обеднел совестью, той,
общей совестью, которая одна на всех, но
разлита в мире неравномерно, а сконцент-
рирована в некоторых особо одаренных на-
турах, способных брать на себя тяжкое
бремя, всегда быть центром кристаллизации
этой всеобщей совести». И дальше: «Да, к
истине бредут через ложь, это аксиома ис-
тории, но как же нужны неразмываемые
утесы, ориентиры и точки опоры, чтобы не
забрести в болото...» По мысли все вроде
бы правильно, все даже и справедливо, но
это философствование, словопроговарива-
ние не только не приближает к художест-
венной истине, а окончательно затуманива-
ет последние подходы к ней.
Лагеря, «зэки» и блатные, раскулачива-
ние, террор гражданской войны, служби-
сты из НКВД, заключенные аристократ-
ки — чего здесь только нет! Казалось бы,
роман Б. Васильева объединил самые что
ни на есть острые, самые «модные» нын-
че темы. Но именно торопливая перенасы-
щенность всей этой тематикой производит
в конечном счете обратную реакцию, ре-
акцию отторжения: столь поверхностны
наблюдения, взяты напрокат детали, легко-
весны размышления, столь неуместно ро-
мантичны изображения страдающих в Со-
ловках.
Любая из вышеперечисленных тем тре-
бует коренного переворота и в авторском
сознании современного беллетриста, того,
кто в этом аду не был, но рискует его
изображать; и как следствие — переворота
в стилистике, в художественном подходе к
изображаемой реальности. Б. Васильев на-
241
писал свой роман по канонам собственной,
годами отработанной, романтически мело-
драматизированной манеры. Прозаик, кста-
ти, выступивший в начале 1989 года в газе-
те «Известия» с интересной (и для меня
«перевесившей» роман) статьей «Люби
Россию в непогоду. ..» (№№ 17—19), серди
то кинул камешек в огород тех, кто не-
долюбливает мелодраму («Сегодня наша
критика с пафосом тридцатых годов клей-
мит мелодраму, сентиментальность, сочув-
ствие к слабому, да и самих слабых...»), бо-
лее того — недвусмысленно связывает эту
критику со сталинизмом («...и набальзами-
рованный Сталин улыбается в гробу: посе-
янное им цветет, несмотря на самые пылкие
разоблачения»). Ничего плохого не хочу
сказать о мелодраме, но все-таки будем ис-
кренни: если выбирать между драмой и
мелодрамой в повествовании о раскулачи-
вании или о лагерях, то здесь, по-моему,
двух мнений быть не может — мелодрама в
данном случае способна лишь адаптировать
уровень осмысления истории.
«Тематический» прорыв еще не является
гарантией художественного открытия.
Инерция жанра, инерция беллетризации
истории в данном случае сыграла роль уп-
ростителя.
Романом «Соглядатай» («Знамя №№ 1-2.
1989) С. Есин продолжает серию своих
сочинений, в центре которых — типологи-
чески любопытный случай современного
конформиста творческой, если можно так
выразиться, складки. Человека из ми-
ра искусств. «Имитатор», напечатанный в
«Новом мире» в 1984 году, при всем своем
несовершенстве подкупал и смелой близо-
стью к предмету изображения, обласкан-
ному тогдашним руководством, и снайпер-
ской точностью глаза, узнаваемостью изо-
браженного мира, и отчетливой иронично-
стью, свободой интонации (подчас, прав-
да, переходящей в некоторую развязность).
В следующем романе — «Временитель» —
героя-художника (любимца фортуны) сме-
нил герой-писатель (из неудачников), но
весь набор средств изображения, включая
интонацию, ироничность, «подсмотрен-
ность» деталей, остался прежним. Столь
же неизменным предстает этот набор и в
последнем романе С. Есина, в котором
раскрывается через косвенный монолог ге-
рой-кинорежиссер Сумаедов, в поведении
и действиях которого явно просматривает-
ся нежелательная, я думаю, аналогия с ге-
роем «Имитатора» Семираевым.
И С. Есин, так же как Б. Васильев, вво-
дит в сюжет романа и бывшего «зэка»
(отец героя, приехавший в Москву прямо
16 «Дружба народов» № 7
242
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
в лагерной одежде), и драматические исто-
рии 30-х годов, разыгравшиеся в доме ма-
ленького тогда Сумаедова (с разговорами
об эсерах и эсерках, настоящих партий-
цах, классовой борьбе, гражданской вой-
не и т. п.). Герой остается к концу 30-х
без родителей, воспитывается у тетки, бо-
ится даже прикасаться к письмам, кото-
рые шлет ему из лагеря отец. Но все это
остается на уровне модных исторических
аксессуаров, не пропитывает сущность
происходящего, не вступает с ним в кон-
такт. Исторические аксессуары вытесне-
ны в «Соглядатае» на периферию главно-
го — изощренно-интриганского кружения
сознания героя вокруг того или иного на-
чинания. Именно изощренное интриганст-
во, представляющее сущность героя, изо-
бражается с наибольшей авторской стра-
стью — при помощи испытанного еще в
«Имитаторе» стилистического приема. И
вследствие всего этого прозаик не прео-
долевает свой прежний уровень с помощью
тематически дозволенных, ранее табуиро-
ванных инъекций, а пробуксовывает — та-
ково коварное воздействие инерции мыш-
ления, инерции стиля.
Рассказ В. Токаревой «Первая попыт-
ка» — вполне обычный для беллетристики
этого разряда опус с хорошо схваченным
характером; опус, который мог быть со-
чинен и пять, и десять, и пятнадцать лет
назад и — уверена — без всяких помех
был бы напечатан. В центре внимания
В. Токаревой — несложившаяся женская
судьба этакой «акулы», ищущей себе муж-
чину соответствующей хватки и виталь-
ной силы, «акулы», вынужденной в силу
обстоятельств пробиваться наверх и делать
карьеру при помощи своего загорелого те-
ла, которое в конце концов настигает ра-
ковая опухоль. Акула, погибшая от рака,—
прошу прощения за невольный каламбур,
но он не мне принадлежит, он «токарев-
ский». Ну, бог с ней, с акулой, одним рас-
сказом о хваткой бабе больше — одним
меньше, в литературной ситуации это ров-
ным счетом ничего не меняет; однако вот
что примечательно: здесь есть явные при-
меты нового времени. И здесь автор жела-
ет поспеть за эпохой, поучаствовать в об-
новлении сознания. Эффект, правда, полу-
чается, на мой взгляд, несколько неожи-
данный, скорее комический. Уж лучше бы
В. Токарева продолжала писать о том, что
отлично знает; но и она сегодня «полити-
зирует» свою прозу. «На фоне личных со-
бытий граждан,— читаем в рассказе,— про-
текала общественная жизнь страны. К
власти пришел Никита Сергеевич Хрущев
и первым делом отменил Сталина. «Ста-
лин — наша слава боевая, Сталин — нашей
юности полет» оказался тираном и убий-
цей. Оттепель коснулась всех своим весен-
ним дыханием. Напечатали «Один день
Ивана Денисовича», все прочитали и по-
няли: наступили дру1ие времена. Никита
Сергеевич был живой, его можно было не
бояться и даже дразнить «кукурузником».
Заметьте: это не речь какого-нибудь легко-
мысленного персонажа, не внутренний мо-
нолог безмозглой героини, озабоченной на-
шей историей не больше, чем покупкой
белья,— это речь авторская. Игривый, фри-
вольный тон не преодолен и в этих абза-
цах. Уровень мышления не способен из-
мениться от допуска свободы, полученной
сверху и без хлопот. Вот почему стилис-
тически я отношу новые произведения
Б, Васильева, С. Есина и В. Токаревой, ко-
торыми нас порадовали столь прогрессив-
ные («Нева», «Знамя», «Новый мир») изда-
ния, к Концу Застойной Эпохи.
О прохудившихся подметках
распоследнего подданного,
или Смена ракурса
Помнится, в финале «Имитатора» герой
превращался то ли в ворона, то ли в во-
рону и, тяжело хлопая крыльями, удалял-
ся из повествования. Подобные превраще-
ния тоже стали своего рода знаком, «кли-
ше» литературы конца предыдущего пе-
риода. Герои превращались в быков и мы-
шей, на глазах изумленного читателя об-
растали шерстью, всячески подчеркивая
свою антидуховность. Фантастика исполь-
зовалась авторами как эффектное под-
спорье в штриховке повседневности, не
более того. Фантастичность самой жизни,
реальной жизни, в которой глава государ-
ства, например, мог зачитывать — и со сле-
зой! — слова теплого приветствия собствен-
ному памятнику (см. об этом «Известия»
от 20 января 1989 года), в систему прик-
ладной фантастики В. Орлова или С. Еси-
на не входила.
«Новая» проза началась с того, что проза-
ики этот фантастический сдвиг реальности
уловили и изобразили — безо всякого,
кстати, фантастического превращения или
перерождения героев. Фантастическое бы-
ло обнаружено в самой жизни — напри-
мер, М. Кураевым в «фантастическом по-
вествовании» (таков подзаголовок) «Капи-
тан Дикштейн» («Новый мир» № 9. 1987)
или в его же «ноктюрне на два голоса
при участии стрелка ВОХР тов. Полуболо-
това» (опять-таки авторский подзаголовок
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
243
рассказа) «Ночной дозор» («Новый мир»
№ 12. 1988).
Героем фантастического повествования
Кураева стал человек исторический, но не
в высокопафосном плане. Нет, это человек
более чем обыкновенный, но прошедший
через родовые муки истории и в них по-
терявший свою индивидуальность. Попытав-
шийся стать другим. В кровавой мясорубке
после Кронштадтского мятежа, участником
которого он оказался, ему пришлось наз-
ваться чужим именем, дабы уцелеть. Герой
Кураева исторически раздвоен: его реаль-
ное «я» потеряно, а новая личность не об-
ретена.
Кураев отсылает эпиграфом к Гоголю,
к «Мертвым душам», но в его прозе непо-
средственно «откликнулись» не столько
«Мертвые души», сколько гоголевский
«Нос» и «Двойник» Достоевского. М. Ку-
раев избрал творческий ход «от обратно-
го»: в Игоре Ивановиче Дикштейне слов-
но совмещаются, «собираются» два чело-
века. Этот герой неканонического типа,
как его характеризует автор, отличается
от прочих тем, что его «фактически как
бы не было». Герой обнаружен автором
«на свалке истории» — в стороне от ее, если
можно так выразиться, Невского проспекта.
На фоне прозы, мемуаристики, докумен-
талистики, главными, вызывающими огром-
ный интерес читающей публики героями
которой являются Сталин и его окруже-
ние, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Троц-
кий, Тухачевский и другие, задача, постав-
ленная перед собой М. Кураевым, кажется
только поначалу простой. На самом же
деле Игорь Иванович Дикштейн есть ре-
альная жертва исторического процесса,
жертва, не осознающая своей «жертвенно-
сти». «Не будем подгонять историю,— пре-
дупреждает автор,— она уже произошла,
и ей никогда не стать иной, сколько бы ее
ни переписывали». Более того: автор по-
лагает, что именно у его героя есть «свое,
отведенное ему во всемирной исто-
рии место» (разрядка здесь и далее
моя.— Н. И.).
Увлеченные (и хорошо, что увлеченные)
процессами реабилитации, возвращения в
историю многих крупных фигур, не забы-
ваем ли мы тех, кем эта история и осу-
ществлялась,— так можно прочитать слова
автора о месте его героя во всемирной ис-
тории.
М. Кураев, я полагаю, вовсе не случай-
но помещает своего героя на периферию
Ленинграда — в Гатчину. И герой — с ис-
торической «обочины», и действие проис-
ходит не в центре, но место, однако, зна-
менитое. «Зато какая глушь и какой зако-
улок!»— звучат слова Гоголя в эпиграфе;
Гатчина второй половины XX века дей-
ствительно является «глушью», историчес-
ким «закоулком», удивительно отвечающим
избранному автором герою, городом, ко-
торый «следует считать обочиной истории,
где господствует по преимуществу страда-
тельное и созерцательное отношение к ис-
торической действительности, никем не
описанной». Город этот описан М. Курае-
вым как место, где царственно звучали
куранты истории и одновременно «сыпал-
ся и сыпался мелкий песок судеб в бес-
шумных часах вечности».
Через своего героя — без налета ритори-
ки и многословия — автору удалось пока-
зать живую связь имперской истории с
«неразличимой точкой где-нибудь на про-
худившихся подметках распоследнего под-
данного империи», каковым и является
Дикштейн.
Реальный Игорь Иванович Дикштейн,
низкорослый студент в очках, сторонящий-
ся всякой политики, был расстрелян после
Кронштадтского мятежа без суда и следст-
вия. Его имя присваивает себе кочегар,
именуемый ранее в тексте «чубатым». Впер-
вые в нашей литературе' взгляд на мятеж
дан со стороны его участников и инициа-
торов. М. Кураев приблизился к объек-
тивной характеристике этих событий, от-
кровенно показал реальные причины воз-
никновения восстания, в котором участво-
вали такие же «братишки», как и те, что
шли на них по льду Кронштадтского за-
лива. Впервые Кронштадский мятеж в на-
шей литературе изображен не как заго-
вор, а как трагедия.
Историк Р. Медведев, комментируя пись-
мо читателя в «Юности» (№ И. 1988), пи-
шет: «То был акт отчаяния, спровоциро-
ванный в какой-то мере политикой самой
Советской власти... Это была трагедия: крас-
ноармейцев призывали здесь идти против
своих братьев — красноармейцев и матро-
сов». Практически одновременно с пове-
стью М. Кураева были напечатаны воспо-
минания Е. Драбкиной о мятеже 1921 го-
да в Кронштадте («Юность» № 10. 1987),
которые характеризуются тем же Р. Мед-
ведевым следующим образом: «...описыва-
ет события в романтическом ключе, опи-
сывает так, как они представлялись в то
время молодой фанатичной коммунистке,
для которой кто не красный — тот белый».
Если вернуться к роману Б. Васильева
«Вам привет от бабы Леры...», то можно
провести параллель между тем, что Р. Мед-
244
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
ведев называет «фанатичностью», и тем,
что Б. Васильев определяет" как «неисто-
вость» своей героини (она, скажем, в сво-
ем р-революционном устремлении совер-
шенно равнодушна к судьбе родного бра-
та, участника белого движения, расстре-
лянного по решению горячо любимого ею
мужа). Перед тем как уйти из дома Во-
логодовой навсегда. Грешник, бывший ох-
ранник, бросает ей, лагернице в лицо тяж-
кое обвинение: «Грешник, значит, я греш-
ник? А вы — несчастные, да зато и чис-
тенькие, как стеклышки? Не-ет, не выйдет!
Всякое действие свою отдачу имеет, как
выстрел. Кто нас такими сделал, а потом —
грешниками обозвал? Да вы же сами, вы,
неистовые, вы, вы, вы! Воздастся вам, слы-
шите? Ох, как воздастся... За весь народ!..»
Логика Грешника в принципе сходна с
той схемой рассуждений, которая перехо-
дит из статей В. Кожинова в статьи неко-
торых «молодых», заботливо выращенной
«Нашим современником» смены. Народ (и
такие, как Грешник) предполагается сле-
пым исполнителем чудовищной акции (про-
тив себя самого). Народ, натравленный
«неистовыми», народ, сбитый со своего
исторического пути, таким образом, пред-
стает существом инфантильным, каковое
неистовые ревнители могут развернуть в
любую сторону...
В прозе М. Кураева немалое место за-
нимают авторские размышления, однако
они отнюдь не размывают действия. Но
прежде всего автор дает возможность ис-
торической действительности «высказаться
самой». Именно поэтому он столь кропот-
ливо внимателен к подробностям — дета-
лям, цифрам, выкладкам. Автору важно
понять трагедию и попытаться объяснить
ее читателю, а не заменить одну схему
другой.
В «Ночном дозоре» («Новый мир» № 12.
1988) повествование ведет человек, чья
биография внешне напоминает биографию
Васильевского Грешника, тот, кто был ис-
полнителем, в 30-е — 40-е годы служил в
«органах».
Кстати, заметим, что особенностью про-
зы М. Кураева (и других авторов прозы,
выходящей из зоны молчания на поверх-
ность процесса только сегодня) является
способность представить событие с неожи-
данной, непривычной точки зрения, найти
особый ракурс изображения.
Смена ракурса — процесс, постепенно
захватывающий все новые и новые чита-
тельские пласты. После публикации цик-
ла стихотворений М. Волошина («Дружба
народов» № 9. 1988), его же поэмы «Рос-
сия» («Юность» № 10. 1988), после публи-
кации «Несвоевременных мыслей» М. Горь-
кого («Литературное обозрение» №№ 9, 10,
12) и писем В. Короленко А. Луначарскому
(«Новый мир» № 10. 1988) трактовать граж-
данскую войну как противостояние «крас-
ных» всем остальным, смутно объединяе-
мым в исторически непросвещенном созна-
нии в единую антибольшевистскую силу,
уже невозможно. Но М. Кураев смог вый-
ти на столь глубокий уровень осмысления
исторической трагедии народа до этих пуб-
ликаций, открывших многим глаза на апо-
калипсис гражданской войны. И помогло
ему в обретении искомой глубины умение
взглянуть на события глазами «врага», того,
кого «недобили», «недостреляли», того, кто
вынужден был всю жизнь прожить под
чужим именем, того «чубатого», который
больше других радовался р-революционной
обстановке и сам же стал жертвой рево-
люционных обстоятельств.
Та же нестандартность, необычность ис-
торического ракурса свойственна и «Ноч-
ному дозору». Право голоса здесь предо-
ставлено ныне «стрелку ВОХР тов. Полу-
болотову», в прошлом непосредственно осу-
ществлявшему акции по аресту «врагов на-
рода». Рассказывает Полуболотов о своей
жизни и о своей деятельности примерно в
середине 60-х, и голос его звучит откровен-
но и даже вполне добродушно; он повест-
вует о выполнявшемся «долге», о сложно-
стях своей «работы», об удовлетворенности
ее «результатами». Голос Полуболотова про-
никнут даже своеобразным лиризмом, на-
растающим от главки к главке.
Повествование выполнено в жанре «нок-
тюрна» (что значит «ночная песнь»), само-
раскрывается голос Полуболотова в ночной
исповеди, но в тексте звучат два голоса.
Первый — лирический голос автора, любую-
щегося красотой знаменитых белых ночей,
воспевающего почти фантастическую, нере-
альную прелесть города — прямо перекли-
кается с известными словами о Петербурге
Достоевского, уподоблявшего город чуду,
которое вот-вот растает на глазах изумлен-
ного свидетеля. Полагаю, что эта, в самом
начале рассказа сделанная М. Кураевым
«отсылка» к Достоевскому не случайна, ибо
сочетание лиризма и фантастичности, жесто-
кости и исповедальности свидетельствует о
попытке современного автора следовать — в
меру своих сил — художественному мето-
ду Достоевского, одним из принципов ко-
торого было: дать возможность «подполь-
ному» человеку раскрыться самому, не про-
сто «заклеймить», а исследовать — через его
Нэт?лья Ивачоча. Намеченные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
245
собственное слово, 1 ступающее в контра-
пункт с лирическим словом повествовате-
ля. Именно такой метод приближает к
нам человека, заставляет более полно — в
силу его откровенности - ощутить и по-
нять то, что есть человек сталинской вы-
делки (хотя герой нигде прямо не говорит
о своей идеологии). Он ведь своего рода
поэт своей профессии. Он рас. казывает об
арестах как о напряженной, сложной, не-
обходимой обществу работе. С увлечени-
ем, более того — с упоением вспоминает
о прошлом; в его глазах и в 60-е годы его
«деятельность» остается не только честно
выполняемыми обязанностями, но осущест-
вленным долгом Полуболотов по-своему
настаивает на своей, если хотите, мораль-
ности. Он действует по раз и навсегда ут-
вержденным заповедям, он свято верит в
существование «врагов народа», и его соб-
ственная работа для него полна серьезно-
сти, значительности, он повествует о ней
с полным чувством собственного достоин-
ства и ничем не поколебленного самоува-
жения. В его душе одновременно умеща-
ется, скажем, и нежная любовь к соловь-
ям, о которых он произносит поэтический
монолог, и жалость, вернее, даже не жа-
лость, к арестованным, а сожаление как к
людям заблудшим.
От эмоциональных заклинаний и гневных
выпадов в сторону сталинизма литература
на новом этапе переходит к осмыслению
психологического феномена рядового испол-
нителя, рядового участника событий.
Не так давно корреспондент популярной
телевизионной передачи «Взгляд» в сюже-
те о Карлаге (Карагандинских лагерях Ка-
захстана) взял короткое интервью у быв-
шего "храьчика, ныне пенсионера. Тот и
сегодня выразил полную убежденность в
том, что «враги народа» были реа шымй
врагами, что их «жизнь» в лагере была
вполне заслуженной. Никакого сомнения
в своей правоте (не говоря уж о раская-
нии) в его голосе не прозвучало. И ведь
таких, как он, в стране миллионы.
Многие из тех, кто осуществлял репрессии,
сохранили свое здоровье и благополучно
дожили до наших дней. На пути самоочи-
щения, по которому идет общество сегодня,
мы пока еще не решились провести судеб-
ный процесс, который вынес бы моральный
вердикт репрессивному аппарату. На таком
процессе должны были бы быть заслушан-
ными и голоса исполнителей. Именно лите-
ратура сегодня стремится восполнить этот
пробел.
Кураевский Полуболотов словом своим
пытается утвердить, что он такой же че-
ловек, как и остальные, что он ничем не
хуже других, что он так же и природу
любит, так же способен на человеческие
чувства. Но тем очевиднее его недочело-
вечие, его тотальное равнодушие к проис-
ходившему при его непосредственном уча-
стии. Кураев не выносит никакого приго-
вора. Самораскрытие героя воздействует
на читателя сильнее, чем прямое авторское
осуждающее слово. Самое страшное со-
стоит в том, что Полуболотов — никакой
не «особый класс», не выродок, получаю-
щий удовольствие от неправедного дела, а
и по своей речи, и по своим непосредст-
венным реакциям — обычный человек, та-
кой же, как все.
Проза «новой волны» проникает в обы-
денное сознание, стремится показать его
непосредственную фантастичность. В по-
вести «Новая московская философия»
В. Пьецух пытается расширить художест-
венные возможности исследования дейст-
вительности через голоса (раскрывающие
сознание) таких героев, которых официаль-
ная отечественная литература последних
десятилетий практически не учитывала или
числила второстепенными персонажами, пер-
сонажами фона. Действие ее разворачивается
уже непосредственно в наши1 дни, в 1988 году,
на ограниченном пространстве коммуналь-
ной квартиры, в двенадцати комнатах ко-
торой проживает несколько московских
семей. Повесть В. Пьецуха, безусловно,
перекликается с повестью Б. Ямпольского
«Московская улица», написанной в 60-е го-
ды и опубликованной в «Знамени» не так
давно (№№ 2-3. 1988). У Б. Ямпольско-
го пространство московской коммуналки
конца 40-х с ее обитателями тоже было
вынесено в центр повествования, но мон-
струозные персонажи Ямпольского были
вписаны в основной сюжет — сюжет о то-
тальном страхе главного героя перед над-
вигающимся арестом. Ямпольский сосредо-
точил свое внимание на давлении государ-
ственного страха (недаром он подчерки-
вает горя! гую в ночном небе над Москвой
рекламу Госстраха) на человеческую лич-
ность. Жители коммуналки конца 40-х
изображены как люди с деформированной,
уродливой психикой, с деформированным
сознанием. Мир В. Пьецуха совсем иной,
несмотря на то, что бытовые условия на
его Покровке, рядом с бульварным коль-
цом, не очень отличаются от тех, в ко-
торых существовали на Арбате герои Ям-
польского. В этом смысле за сорок истек-
ших лет для них, для рядовых людей, ма-
ло что изменилось. В прозе В. Пьецуха —
в отличие от прозы Б. Ямпольского — поя-
246
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
вилось другое. То, что автор определяет
словом «философия» и чем он наделяет
своих героев чуть ли не в избытке.
Попытка демократии,
или Коммунальные философы
в действии
На фоне застиранного, тяжкого, неуют-
ного быта разворачиваются напряженные
споры героев о смысле жизни, о добре и
зле, о природе человека, о его духовном
потенциале. Казалось бы, жизнь крутом
«зарегламентирована», как выражается
один из персонажей: «Ну что за народ: на
каждый чих норовит резолюцию нало-
жить». Но тем не менее каждый человек —
по В. Пьецуху — стремится обрести собст-
венную философию. Даже пятилетний
Петр, одним из любимых времяпрепровож-
дений которого является сидение на горш-
ке, на вопрос, кто научил его песне, испол-
няемой им с самым серьезным видом, от-
вечает, не задумываясь: «Жизнь».
В. Пьецух недвусмысленно и постоянно
отсылает читателя к Достоевскому, к ро-
ману «Преступление и наказание». Сюжет
«Новой московской философии» строится
вокруг смерти Пумпянской, самой старой
жительницы (а до революции — хозяйки)
московской двенадцатикомнатной квартиры.
Еще не успела старушка отдать Богу ду-
шу, как ее соседи устроили грандиозный
спор вокруг того, кому достанется ее кро-
шечная комната, более смахивающая на
чулан. Пародийные аналогии с романом До-
стоевского проводятся постоянно: с пер-
вой же страницы, с цитаты из начала ро-
мана, и далее — через возвышение зловеще-
го образа старухи ростовщицы до образа
безобидной чистенькой старушки, через
перекличку в тексте и с Сонечкой Марме-
ладовой, и со сценой поминок, устроен-
ных Катериной Ивановной (у Пьецуха ее
пародийно повторяет эпизод поминок по
Пумпянской), и через сравнение героев —
то с Порфирием Петровичем, то с Марме-
ладовым; наконец появляется и персонаж
по имени Петр Петрович Лужин.
Пародийность и травестия, свободное об-
ращение с мотивами и образами класси-
ческой литературы, включение живого их
обсуждения в текст произведения, игра
с цитатами, утрированная тенденция к
снижению высокопарности восприятия ли-
тературного наследия и одновременно яв-
ное стремление возродить — через смех,
через пародию — истинные гуманистиче-
ские ценности этой утраченной культуры,
при помощи смсхового начала очистив ее
от «ермиловоподобных» наслоений,— все это
создает в повести В. Пьецуха особую ат-
мосферу, полную реминисценций, прики-
док, намеков и отражений. При этом не-
обходимо отметить, что злободневнейшая
терминология наших дней тоже пародиру-
ется в повести: на коммунальной кухне ве-
дутся споры о гласности и демократии,
причем каждая сторона (как и в дейст-
вительности) желает склонить их толко-
вание в свою пользу.
На безобразно огромной коммунальной
кухне происходит попытка демократиче-
ским путем решить жилищную проблему
(кому справедливее всего отдать комнату
Пумпянской). И здесь нарождается еще
один слой пародии — уже не литератур-
ной, а социальной. «...Сейчас на дворе та-
кая эпоха,— заявляет один из персонажей,
доносчик-графоман, излагающий свои до-
носы в рифму (кстати, замечательно точ-
ная деталь, ибо доносы сегодня излагают-
ся и в рифму, и с помощью жанра крити-
ческой статьи.—Н. И.),— когда демок-
ратия и гласность решают
все. Так вот и давайте демократи-
ческим путем выберем комитет, ска-
жем, из трех человек, и пускай он решит
в условиях гласности, кому въез-
жать в освободившуюся жилплощадь. Нач-
нем с выдвижения кандидатур...»
По предложению графомана-доносчика
избирается такой «комитет», но он так и
не приходит к решению, каковое и в прин-
ципе невозможно, потому что в улучше-
нии условий нуждаются почти все. Демо-
кратия в условиях необеспеченности реаль-
ных прав человека на жилье оказывается
действительно пародией на самое себя, иг-
рой в демократию.
Позволю себе еще раз вернуться к вы-
сокопарным словам проекта постановления
пленума СП СССР: «Важнейшая задача пи-
сателей не нынешнем этапе перестройки —
глубоко осмыслив... создать», а также к
жалобе на «отсутствие крупномасштабных
произведений, исследующих жизнь стра-
ны в годы перестройки». В. Пьецух поп-
робовал приложить громогласную говориль-
ню к подлинной жизни обитателей комму-
налки. Впечатление пародийности в дан
ном случае вызвано разрывом между
желаемым и действительным, между лег-
ко — и даже слишком легко, демагогичес-
ки — усвояемой терминологией и столь не-
приглядной, неудобной действительностью.
Его художественный метод — метод тра-
вестии высоких и прекрасных понятий —
вскрывает необеспеченность произносимых
слов реальным делом. Увлеченность обще-
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
247
ственного сознания этими словами понят-
на и объяснима, но тревожным фактом на-
ших дней является мгновенная реакция
демагогов — использовать их для осущест-
вления своих собственных интересов и на-
мерений.
Читаю в «письме семи» в газету «Прав-
да» от 18 января 1989 года: «Раскрепоще-
ние совести, демократизация, гласность —
кому как не писателям радоваться этому?»
Трое из семи, подписавших это письмо, на-
правленное против журнала «Огонек», в
свое время подписали письмо одиннадца-
ти, спровоцировавшее уход Твардовского
из «Нового мира»: М. Алексеев, С. Вику-
лов, П. Проскурин. Не приводящее ни еди-
ного доказательства, письмо это характер-
но как раз обнажением распространившей-
ся тенденции: присвоения (как это дела-
ют авторы письма, среди которых с изум-
лением обнаруживаешь имена В. Астафь-
ева и В. Распутина — неужто настоящий пи-
сатель способен написать «в русле опле-
вывания»?) выстраданных обществом поня-
тий.
Но вернемся с зияющих высот отечест-
венной мысли в коммуналку В. Пьецуха.
Тем более что параллели «кухонной» де-
магогии с «письмом семи», появившимся
практически одновременно с январской
книжкой «Нового мира», в которой опуб-
ликована эта повесть, разительны. Графо-
ман-доносчик развивает свою мысль: «От
такого самовыпячивания за версту несет
буржуазным парламентаризмом... и мы чуж-
дым тенденциям потворствовать не жела-
ем». И далее: «...наши коммунальники про-
тив демократии и гласности не попрут. По-
боятся они противопоставить себя народ-
ной стихии, потому что это уже будет
деятельность самой враждебной пробы...»
Что напоминает эта лексика? Прежде все-
го лексику статей, выходивших в 1988 го-
ду в журнале «Молодая гвардия». В. Пье-
цух откровенно пародирует целый пласт
новейшей демагогии, представляющей со-
бой странную смесь усвоенных еще с кон-
ца 40-х годов, со времени борьбы с «кос-
мополитами», бранных слов — с политиче-
ской терминологией самого новейшего об-
разца. Можно, конечно, сказать, что для
автора просто нет ничего святого — напри-
мер, в освободившейся после старушки
Пумпянской комнатке (вернее, чуланчике)
один из героев предлагает создать... мемо-
риал: «мемориал коммунальной жизни,
вообще быта маленького советского чело-
века»!
Слово «мемориал» появляется в тексте
повести В. Пьецуха вроде бы случайно, но
за этим словом немедленно тянется целая
цепь ассоциаций и политических споров,
актуализированных в сознании современно-
го читателя.
Против
«умиленного слюнотечения»
В контексте событий и изменений, нова-
ций общественной жизни самого последнего
времени читается и эпизод с попыткой осу-
ществления демократических выборов.
«Итак,— продолжал Валенчик,— присту-
паем к тайному голосованию... Вот спичеч-
ный коробок — в нем ровным счетом семь
спичек по числу избирателей, имеющих
право голоса; кто голосует за выдвинутые
кандидатуры, тот возвращает спичку в ко-
робок в первозданном виде; кто против
Никиты, обламывает головку; кто против
Васьки, тот кладет в коробок полспички;
кто против Веры, тот оставляет огрызочек
с ноготок». Кончаются эти «выборы» ни-
чем — вернее, неожиданным появлением
участкового Рыбкина и немой сценой, стили-
зованной одновременно под начало и финал
«Ревизора» («...в отпертую накануне дверь
черного хода неожиданно вошел участковый
инспектор Рыбкин, и кухня сразу окамене-
ла... Рыбкин вышел на середину кухни, при-
тронулся к фуражке, по обыкновению сдви-
нутой на затылок, бесстрастно оглядел при-
сутствующих и сказал: — Явился я к вам,
товарищи, с информацией невеселой»).
В самом начале повести автор замечает,
что «мы так же безусловно верим в лите-
ратуру, как наши прадеды в судный день.
Возможно, этот культурный феномен объяс-
няется тем, что у нас, так сказать, еванге-
лическая литература», и далее определяет
литературных классиков как «истинных
святителей русской жизни» (в эссе В. Пье-
цуха о Белинском «Вечный Виссарион», во-
шедшем в его книгу «Веселые времена»,
вышедшую в 1988 году в издательстве «Мос-
ковский рабочий», нахожу еще раз повто-
ренное настойчиво определение: «святите-
ли нашей литературы»), С безусловной лю-
бовью написаны В. Пьецухом и эссе об
А. Н. Островском, А. П. Чехове, И. Э. Ба-
беле — с любовью, но без всякого пиетета
перед святителями; рядом с этим опреде-
лением, буквально в той же фразе повы-
шенная эмоциональность определяется че-
рез совсем уж сниженный, бытовой жест:
«...так горячо атаковал своих оппонентов,
что казалось, еще немного — и поколотит»,
и продолжает: «Или взять карты, в которые
Белинскому не везло: играя в трехкопееч-
ный преферанс, он проигрывал так, как
248
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
иные натуры гибнут», и еще что-то о сборе
грибов, до которого великий критик был
большой охотник. Любовь к «святителям»
в понимании Пьецуха отнюдь не связана
с подобострастием по отношению к любимо-
му, будь то сам Александр Сергеевич Пуш-
кин; напротив, для нашего автора чем лю-
бимее святитель, тем ближе, доступнее,
домашней, что ли. Именно поэтому, ска-
жем озадаченный читатель рассказа «Реми-
нисценция» может быть шокирован откры-
тым снижением судьбы Пушкина в следую-
щем современном варианте: «выдающийся
поэт нашего времени Павел Петрович
Строев», родившийся на Чистых прудах в
Москве в 1960 году, начал писать стихи
«катастрофически поздно» — в двадцать че-
тыре года, после нескольких вызовов в про-
куратуру в связи с недостачей в мастерской
по ремонту бытовой техники, где он рабо-
тал; женился он в 1985 году на красавице
Наталье Николаевне Бочаровой, работавшей
секретарем-машинисткой. Подружкой своя-
ченицы была некто Анна Полетова, которая
страшно отомстила Строеву за равнодушие
к ее женской прелести — свела Наталью
Николаевну с красавцем, научным консуль-
тантом Александром Шлагбаумом. В резуль-
тате обнаруженной измены жены Строев
подрался со Шлагбаумом и «получил череп-
но-мозговую травму, имевшую самые тяго-
стные последствия».
Ничего святого — скажет иной разгневан-
ный, оскорбившийся за Пушкина читатель
и будет более чем не прав, ибо В. Пьецух
не то чтобы превращает перипетии личной
жизни Пушкина в современный анекдот, а
пародирует чрезвычайно — и опасно — рас-
пространенное биографическое популяриза-
торство, которое на самом-то деле и зани-
мается откровенной адаптацией биографий
великих писателей, приспосабливая их к
обслуживанию самых неразвитых вкусов.
Рассказ В. Пьецуха «Реминисценция» — от-
нюдь не насмешка над Пушкиным и На-
тальей Николаевной, а попытка спасения
реальной судьбы путем «канализации» так
называемого биографического подхода.
Ироническая реминисценция постепенно
становится одним из инструментов прозы
В. Пьецуха. Реминисценциями изобилует
«Новая московская философия», реминис-
ценции возникают практически в каждом
рассказе. Для В. Пьецуха обязательна огляд-
ка на литературу, ощущение ее живого при-
сутствия в действительности, ощущение ее
частью — и очень значительной и влия-
тельной — этой действительности. Причем
автор рискованно стыкует высокое и низ-
кое. онтологию и эмпирику, замыкает: их
в парадоксе, как герой его рассказа «Замы-
кание в Вене» изобретатель беспроводной
передачи электричества Толкунов, устроив-
ший кипятильником в венской гостинице
замыкание всей столице Австрии. Парадок-
сальны желания героя рассказа «Славяне»,
русского, ныне гражданина Люксембурга:
он тайно пересек границу, «как шпион ка-
кой-нибудь, без сучка без задоринки», что-
бы постоять на углу в Малом Афанасьев-
ском переулке.
Примеров парадоксальности в рассказах
В. Пьецуха много — парадоксально чист и
искренен, бич Паша Божий, с откровенным
отвращением комментирующий благополуч-
ного Новосильцева, отца родного выкопав-
шего из могилы, дабы найти выигравший
лотерейный билет. Парадоксальны те, кого
бич Паша Божий определяет «намеренными
несчастливцами» (к которым и он, Паша,
относится) — люди, избравшие «возмути-
тельно» самостоятельный образ жизни.
Парадоксальны и литературные, куль-
турные реминисценции в прозе В. Пьецуха,
потому что, осмеивая и вроде бы тем самым
«отрицая», они на самом деле обостряют
восприятие культуры в контексте того или
иного произведения. Упомянув, скажем,
женское имя «Фетинья», Пьецух обязатель-
но напомнит, что именно так звали девку
у Коробочки.
Такому же парадоксальному осмеянию-
оживлению подвергается и сама наша от-
нюдь не смешная история. Герой рассказа
«Тамбовская революция», завлит одного из
театров, дабы оправдать свое опоздание из
отпуска к открытию новою сезона, делится
на профсоюзном собрании историей о том,
как он, заблудившись в лесу, попал в де-
ревню «Новый Ковчег», уцелевшую еще с
начала 20-х и живущую по принципам мо-
нархии, и каким образом он, завлит, орга-
низовал там революцию и привел историче-
ски отставших жителей к нашему светлому
настоящему.
Художественный принцип в данном слу-
чае, как и в «Новой московской филосо-
фии», един — при помощи фантастического
ракурса выйти из-под опеки канонизиро-
ванных представлений. Ведь мы не заме-
чаем, как и такие современные понятия, та-
кие, как гласность или демократизация, за-
стывают в стереотипы буквально на наших
глазах. Пьецух сталкивает понятие-формулу
с неоформившейся, «мутной» действитель-
ностью, разрушает новые штампы обще-
ственного сознания, предупреждает о том,
что они могут образовать новую мифоло-
гию. Ни в коем случае нельзя воспринимать
данный художественный принцип как пеку-
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
249
шение на саму гласность или на новую си-
стему выборов. Но об опасности застывания,
вырождения, демагогизации новых для
общества понятий и институтов он преду-
преждает, пожалуй, одним из первых.
В. Пьецух, как и М. Кураев, предложил
взглянуть на действительность, в том числе
историческую, с неортодоксальной точки
зрения — прозаики «новой волны» не про-
сто нарушают тематически табуированное
социально-историческое пространство, не
просто открывают для читателя неизведан-
ные «утлы» жизни (вспомним, что «нату-
ральная школа» в России и началась с «Пе-
тербургских углов» Н. Некрасова), они идут
дальше. «Новая волна» должна пройти и че-
рез период «физиологического очерка», то
есть через освоение новых социальных тер-
риторий (что и делают в своих повестях и
рассказах С. Каледин, Ю. Стефанович,
А. Дмитриев, С. Василенко, описывая клад-
бища и стройбаты, бичей и лимитчиц, алко-
голиков и дебилов), и через открытие — для
себя прежде всего — того, что и их неожи-
данный, новый герой — не «отброс обще-
ства», а человек со сложным внутренним
миром; и обрести новые художественные
принципы, то есть прежде всего новый ис-
точник света при изображении поднявшейся
со дна Атлантиды действительности, кото-
рую ранее числили несуществующей. Ведь
и о бичах, и о наркоманах, и о проститут-
ках можно поведать в изъезженных кано-
нах литературных прописей «соцреализма».
Дело не в материале — дело в зрении,
вот что открылось. «Прежде,— повествует
об изменении взгляда рассказчик В. Пьецу-
ха,— мои братья и сестры по этой жизни
казались мне чрезвычайно неинтересными
и похожими друт на друга. Они одинаково
думали, одинаково говорили, обнаруживали
полное тождество в выражениях лиц, и я
тосковал по недюжинному, как беременные
женщины тоскуют по соленому огурцу...
Вдруг что-то произошло: люди стали таин-
ственны, непонятны. Даже в тех, кого я
знаю тысячу лет, приоткрылась непознан-
ность, они сделались притягательны и зага-
дочны, как слово «трансцендентальное» («С
точки зрения флейты»). В сознании, в вос-
приятии рассказчика происходит качествен-
ное, революционное изменение: не только
люди, но и вещи обретают неожиданную
глубину и таинственность («Я даже нашел в
моем стуле некую затаившуюся одухотво-
ренность, намекавшую на братство живого
и неживого»). Точнее всего это изменение
взгляда, ракурса, понимания определяется
словом преображение. Условно гово-
ря, реальные очертания, силуэт — человека,
вещи, события — остается тем же, но смысл
обретается иной, и простой, и сложный
одновременно, но не поддающийся привыч-
ным определениям: «Как будто вот-вот от-
кроется что-то великое и окончательное,
будто бы в мозгу вот вот вылупится некая
формула бытия, объясняющая все что ни
есть на свете, бесконечная в своей мудро-
сти и простая, как табуретка», формулы
этой нет и быть не может, однако новое
ощущение жизни продуктивно. И хотя в
конце рассказа «С точки зрения флейты»
обнаруживается, что герой имеет, как гово-
рится, «сдвиг по фазе», но это «сдвиг» с по-
зиции обычного, не художественного созна-
ния. На самом деле он этически (освобож-
дение от зла) и эстетически (новый взгляд
на действительность) плодотворен.
Герои-«чудики» появились в современной
прозе у Шукшина, ему и принадлежит это
определение. Если бы литературный про-
цесс (я имею в виду своевременные публи-
кации созданного) развивался нормально, то
«чудики» Е. Попова (кстати, именно Шук-
шин напутствовал в «Новом мире» его пер-
вую публикацию), участника сборника
«Метрополь», после кампании по разгрому
которого его не печатали почти десять лет',
явственно продолжили бы-шукшинскую ли-
нию в новеллистике. Влияние Шукшина
заметно ощущается и в прозе В. Пьецуха —
прежде всего в исследовании русского на-
ционального характера: у В. Пьецуха на
московской почве, у Е. Попова — на мос-
ковско-провинциальной. Даже если действие
1 Некоторые участники карательной ак-
ции по разгрому и сегодня пытаются сохра-
нить видимость благообразия. «Смешное яв-
ление... журнал «Метро толь», который я и
теперь считаю неудачной тактической вы-
ходкой ряда литераторов». — элегически за-
мечает сейчас В. Гусев («Литературное обо-
зрение» № 1. 1989). Уехал В. Аксенов, из СП
в знак протеста вышли И. Лиснянская и
С. Липкин. они же, и Е. Попов, В. Ерофеев
(оба) не печатались иа родине, а выходит —
«смешное явление». Ссылается Гусев и на
виновников: «Тогдашнее наше начальство
само придало вес этой выходке, восприняв
ее на полном серьезе». Однако сам Гусев
в 1979 году выступил против «Метрополя»
более чем серьезно: «Основное направление
прозы альманаха — вульгарно-фрейдистское,
расчет иа рекламу, на «западного читателя».
«Свобода и раскрепощенность» выражает-
ся в основном... в обилии физиологизмов и
в описании извращений, что наша печать не
имеет обыкновения пропускать и правильно
делает. Рассказ Искандера (напечатанный
через 10 лет в «Огоньке» — .W? 21-22.
1988.— Н. И.)... рассчитан на эпатаж... Вах-
тин и Арканов просто скучны. Рассказы
В. Ерофеева полны физиологизмов сексуаль-
ного и «садистического» толка» («Порногра-
фия духа» — «Московский литератор» от
23 февраля 1979 года). Вызывает недоуме-
ние отсылка к начальству, ведь В. Гусев в
довольно скором времени после участия
в этой акции занял начальствующую долж-
ность над всеми московскими критиками и
с тех пор остается председателем бюро твор-
ческого объединения московских критиков
и секретарем МО РСФСР «Смешное явле-
ние»?..
250
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
рассказов Е. Попова происходит в Москве,
то он выбирает московскую провинцию —
окраину, где бетонные многоэтажки втор-
гаются в массив окружающего город леса;
или тихое кладбище, далекое от городских
магистралей, или однокомнатную квартиру
в «хрущобе». Но подлинная стихия Е. По-
пова — это все-таки провинциальная жизнь,
наиболее близкой моделью ее Е. Попов
видит городской автовокзал.
Недоверие
к идеологизации
«Как это ни парадоксально, — замечает
автор, предваряя свою «комедию в двух
пьесах», напечатанную в журнале «Волга»
(№ 10. 1988),— но именно он (автовокзал.—
Н. И.) кажется мне вместилищем и ярким
продуктом нашей эпохи, эпохи гигантских
строек и научно технической революции.
Ведь именно автовокзал связал воедино ве-
щи на первый взгляд несовместные. В сум-
бурный ритм большого города с его широ-
коформатными кинотеатрами, световой ре-
кламой, бульварами, площадями он при-
внес нотки свежие, чистые, изначально-на-
ивные». Именно там ищет своих героев
Е. Попов — героев, у которых свежесть и
наивность сочетаются с суетливостью и
тщетой, страсть к философии — с глупо-
стью, сочувствие и милосердие — с жесто-
костью, в общем, «вещи на первый взгляд
несовместные». Рассказчик мучительно
размышляет о том, что «в России отдель-
ная человеческая жизнь дешева... но вмес-
те эти «единички» образую" громадную си-
лу, чье имя — народ», размышляет «о
храбрости пусского человека, подмеченной
Гоголем, о щедрости русской натуры... о ги-
гантском запасе любви и всепрощения».
Е. Попов пытается воссоздать неочищенное,
I ^рафинированное состояние русской про-
винциальной жизни, жизни тяжелой, от-
нюдь не комфортабельной, крайне неуют-
ной, но исполненной парадоксов и загадок,
при попытке разгадать которые у повество-
вателя «разум мутится, дрожит рука, тря-
сется ручка» — в силах ли художествен-
ное сознание освоить нашу фантастическую
действительность? Повествователь, попав в
маленький Перерославль («бывший древне-
русский город»), теряется от обилия стран-
ных историй, свидетельствующих о неверо-
ятно удаленных друг от друга сторонах
руссксго национального характера. Приказ
Ревтрибунала от 5 июля 1920 года о немед-
ленном применении расстрела по отноше-
нию к дезертирам и и» семействам сосед-
ствует с байками: о том, как старуха не
хотела выезжать из своей деревни, а ее
двор зарастал навозом, как ее скотину
«стреляли», или о том, как какая-то жен-
щина потеряла в аэропорту ботинок; или
о том, как в 1934 году около Большого те-
атра похитили с шеи чернобурку. Если
все это жизнь (а Е. Попов именно так все
и воспринимает', то возможно ли ее упо-
рядочить художественно, возможен ли
здесь в принципе художественный аналог?
Недаром и рассказ называется «Нет, не о
том» и рефреном через него проходят имен-
но эти, перебивающие очередную историю
слова — «нет, не о том». А что же о
том? Не надо лукавить, именно о том
и все сваленные, казалось бы, в кучу малу
анекдоты, краем уха услышанные разгово-
ры, сплетни, молва, слухи, байки — все
это образует котел голосов, свидетельству-
ющих об утратах. В самом деле: Переро-
славль — бывший древнерусский город,
приказ — бывшего Ревтрибунала, быч-
ка у старушки стрелили, сама ста-
рушка скончалась, горжетку украли... Вы-
страивающийся в рассказе сюжетный ряд
представляется абсурдным, но именно аб
сурдность жизни и пытается упорядочить
Е. Попов в рассказе, удивляясь в финаль-
ной фразе: «Ничего hctj, но жизнь про-
должается, ибо по-другому она не умеет».
Если у В. Пьецуха над абсурдностью жизни
задумываются герои («новые московские
философы»), то у Е. Попова к философскому
итогу пытается пробиться автор, но терпит
крах, ибо никакой абстракции эта действи-
тельность так и не поддается.
Повествователь в рассказах Е. Попова —
человек выслушивающий, собирающий раз
ные голоса. Именно поэтому, я полагаю,
чрезвычайно близкой жанровой формой для
Е. Попова является драматургическая, в ко-
торой слово героя вообще свободно от ав-
торского комментария. На автовокзале (в
буфете, в гостинице) рядом оказываются
люди из совершенно разных слоев провин-
циальной жизни. Е. Попов словно ставит
зеркало (столь адекватны реальности
произносимые реплики, столь точно фикси-
руется услышанное слово, брошенное как
бы невзначай), но под каким-то неожидан-
ным, фантастическим ракурсом — начина-
ется тот самый «сдвиг по фазе», о котором
выше говорилось в связи с прозой В. Пье-
цуха. Вполне реалистически добротные пер-
сонажи — буфетчица, гоняющая посетите-
лей («А ну вали отсюда!»), мужик, жажду-
щий опохмелиться («Открой-ка пивца бу-
тылочку, что ли...»), два провинциальных
«интеллектуала» по прозвищу Бобчинский
и ДоОчинский, милиционер Королева —
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
251
составляют правдоподобную картину при-
станционного буфета, однако их отношения
начинают странно деформироваться, от гру-
бости и агрессивной злобы переходя к неж-
ности, взаимопониманию и любви.
По срезу жизни, по новому материа-
лу, добытому Е. Поповым, его проза могла
быть социально-критической, как раньше
говорили — обличительной. Кстати,
и сам автор в конце пьесы «Дворяне» вро-
де бы простодушно, а на самом деле ирони-
зируя, комментирует: «...я хотел, взяв авто-
вокзал фоном действия, осторож-
но, но смело вскрыть все еще бытующие
в отдельных исключительных случаях не-
достатки, мешающие всем нам счастливо
жить и продуктивно работать. Хотел пого-
ворить об еще встречающихся, к сожале-
нию, у нас случаях обмера и обвеса поку-
пателей, обличить пьянство, доказать пол-
ное ничтожество, пустоту и несостоятель-
ность современных Бобчинских и Добчин-
ских... Легко, ненавязчиво хотел я затро-
нуть вопросы миграции населения, охраны
окружающей среды обитания, дружбы, чес-
ти, долга, нашей ответственности перед
временем... (Вздыхает.) А получилась какая-
то глупость». Обличительство, направлен-
ный социальный критицизм характерны для
большинства «журнальных» публикаций
прозы, публицистики, критики (и даже от-
части — поэзии) последнего, «перестроеч-
ного» периода. У Е. Попова, как и у В. Пье-
цуха, обличительство не вызывает прилива
художественного энтузиазма. Герои Е. По-
пова и пьют, и куражатся, и обманывают
покупателей, но задача прозаика не в об-
наружении действительного сора, а в стран-
ном конгломерате, сплаве всего этого с
любовью и человечностью. Буфетчица и ми-
лиционер в конце концов пускаются в
пляс и поют песни вместе с мужиком, Боб-
чинским и Добчинским, распевая куплеты
в духе Хармса.
Е. Попов выступает отнюдь не против
«серьезной» проблематики — охраны ок-
ружающей среды или миграции населения,
как и Б. Пьецух отнюдь не против «Мемо-
риала». Для него жизнь богаче темы, обли-
чительного материала, проблемы — жизнь
выше серьезности как таковой. Как В. Пье-
цух на кухне, на коммунальных поминках
устраивает абсурдный карнавал нашей жиз-
ни (с непременным присутствием участ-
кового), так и Е. Попов пытается пойти
дальше социальной критики посредством не-
ожиданного водевиля, в котором действуют
герои, унаследованные от великой «девят-
надцативечной» литературы; не случайны
здесь и имена участников, и всплывающая
фамилия Каренина, и инкрустации в диало-
гах цитат из Гоголя, Чехова, Блока: «Боб-
чинский. ...Нюжли мы созданы. чтоб
корпеть? Мы, друг, созданы для счастья,
как птица. . для чего?.. А ты тоже ко мне
в бричку садись...» Е. Попов включает в со-
знание своих пьяненьких героев, доходя-
щих до глобального вопроса — «есть Бог
или нету?» — русскую культуру, безуслов-
но, снижая ее пафос, травестируя ее, ни-
зводя ее до реплики в буфете, но неожи-
данно и оживляя ее. выводя из состояния
всеобщего «умиленного слюнотечения, в
котором утоплен Пушкин» точно отмечен-
ного Л. Я. Гинзбург («Из записей 1950—
1980 годов». «Родник» № 1. 1989). В. Пье-
цух «снижает» биографию Пушкина до би-
ографии несчастливца Павла Петровича
Строева, а Е. Попов составляет мозаику из
жестокого спора с буфетчицей по поводу
цены жигулевского пива и стихотворения
Блока «Незнакомка».
Действие пьесы «Местов нету» происхо-
дит в гостинице при автовокзале. Автома-
тическая реплика администратора — «Мес-
тов нету» — вступает в контрапункт с не-
ожиданно раскрывающейся драматической
любовной историей. С точки зрения «об-
личительной», социально-крйтической лите-
ратуры, анализ ее должен быть сосредо-
точен на ужасающе низком уровне наше-
го быта, в частности — обслуживания. Но
эти трудности могут быть преодолены, на-
пример, постройкой новой гостиницы на
тысячу мест, о чем злорадно сообщает
«строгий товарищ» в финале, заявляя ав-
тору: «Ваша пьеса уже устарела». Ху-
дожественная задача Е. Попова шире кри-
тицизма как такового, и именно поэтому в
конце пьесы герои, неожиданно встретив-
шиеся в заштатной, заплеванной гостини-
це после долгих лет, «молчат и молчат. И
все смотрят, смотрят друг на друга. И все
тянут, тянут руки, не трогаясь с места.
Звучит нежная скрипичная музыка». Толь-
ко что герой произнес: «Жизнь проиграна,
как скрипка»,— и «интеллигентный команди-
ровочный» повторил эту реплику; но скрип-
ка все-таки оживает.
Сочетание брутальности и лиризма — ха-
рактерная черта эстетики не только одного
Е, Попова, но и других авторов «новой
волны» В рассказе Виктора Ерофеева «Га-
лоши» («Юность» № 11. 1988) несчастное
мироощущение мальчика, ученика второго
класса, «кособокого от застенчивости», пе-
редается параллельно с мироощущением
его учительницы, столь же застенчивой и
нежной души. Но в рассказ наряду с щемя-
щим лиризмом растерянного детства и недо-
252
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
взрослости учительницы вплетается и бру-
тальный мотив — в образе сурового дирек-
тора школы, прямолинейно-жесткого, быв-
шего фронтовика.
Один из главных вопросов, вставших пе-
ред «новой волной»,— отношение к идеям,
овладевшим обществом в последние годы.
В. Ерофеев, будучи вместе с Е. Поповым
одним из самых молодых участников «Мет-
рополя», испытав на собственной судьбе
давление «застойного» времени, изображает
новые социальные надежды довольно иро-
нически. Если поколение так называемых
шестидесятников было сразу же ангажиро-
вано перестройкой, энтузиастически под-
держало ее политическую платформу, горя-
чо откликнулось на ее запросы и стало ее
главным пропагандистом и агитатором, если
шестидесятники почувствовали в новых
реформах открывшуюся возможность доду-
мать, договорить до конца, осуществить те
задачи, которые были поставлены перед
обществом после XX съезда, только уже в
углубленном варианте, то реакция поколе-
ния Пьецуха, Попова и Ерофеева на от-
крывшиеся возможности и засиявшие сво-
боды была несколько иной. Чуть насмешли-
вой, что ли. Вполне возможно, что годы
стагнации выработали у них отвращение
к политике и недоверие к официальным за-
верениям. Что же касается годов шестиде-
сятых, то в отличие от шестидесятников,
которые начали печататься, стали известны-
ми в этот период, реально влияли на ситуа-
цию, прозаикам «новой волны» это время
(«веселые времена», как их назвал В. Пье-
цух в одноименном рассказе) было дано,
пожалуй, больше в ощущении, чем в осмыс-
лении. Для них это не первая эпоха деста-
линизации и чрезвычайно непоследователь-
ного начала духовного раскрепощения, а
прежде всего время джаза: «И он смотрел
в зеркало и видел, как он уже с «чувихами»
в парке культуры и отдыха имени Горького,
и народные дружинники режут его узкие
брючки ножницами и наголо стригут голову
с коком, и джазовые ударные, и «Ьат», и
«viski» (Е. Попов. «Младший Битков и стар-
ший Клопин», рассказ 1967 года, напечатан
в журнале «Волга» № 10. 1988). Невоору-
женным глазом видно происхождение — из
прозы В. Аксенова, А. Гладилина. Герой
почти двадцать лет не публиковавшегося
рассказа Е. Попова — младший брат
персонажей В. Аксенова, даже скорее пле-
мянник; в 1967-м Аксенову уже было ясно,
что на «Баг» и «viski» далеко не уедешь, а
«младший Битков» еще с наслаждением на-
девал новые, только что купленные китай-
ские кеды и воображал себя героем фелье-
тона «Плесень». Но и у этого рассказа два
прародителя — не только В. Аксенов, но и
В Шукшин; и «младший Битков» со своей
мечтой о «стильных корочках на микропо-
рочке» попадает под руку родному папаше.
«Папаша смотрел на него одним глазом, и
физиономия его со сна сделалась багровой
и синей...
— Хто? Ты! Как у стиляги? — недобро
спросил он.— Ты буги-вуги? Да я эти кеды
стиляжные к черту топором порублю!
Сын пулей кинулся на улицу, папаша за
ним, свернув по дороге комод, несколько
стульев, так что зазвенело разбитое зеркало
и еще какое-то стекло.
Он летел по родней улице, которая вся
была тихая улица и вся заросла свинячьей
травкой, полынью, ромашками, а сзади —
«топ-топ-топ» и «Стой, сукин сын!».
Герой Е. Попова не на московском ас-
фальте, а на дорожке, заросшей свинячьей
травкой, пытается спасти свою «мечту». И
старший Битков, разгневанный с тяжелого
похмелья, для прозаика отнюдь не менее
важен, чем сам «младший Битков». Е. Попов
проверял «мечту» своего героя о свободе
«свинячьей травкой», провинциальной
жизнью. Поколение Е. Попова опоздало к
успеху «звездных мальчцков» и не могло
присоединиться к «деревенщикам» не толь-
ко по причине «асфальтового» городского
происхождения, но и потому, что культур-
ная почва у них была совсем иная. Скажем,
у В. Ерофеева — русские и французские
экзистенциалисты, наследие В. Розанова и
Н. Бердяева, Л. Шестова и А. Камю; у
Е. Попова, как мы уже отметили, девятна-
дцатый век и начало двадцатого; художе-
ственное сознание В. Пьецуха также куль-
туроцентрично; у М. Кураева мы обнару-
живаем реминисценции Гоголя, Достоевско-
го, Ю. Тынянова.
При огромном доверии и духовной близо-
сти к литературе, чему свидетельств мно-
го— и прямые отсылки прямо в тексте, и
внутренние, чуть зашифрованные цитаты, и
игра с известными сюжетами, и попытки
продолжить их философские идеи и пере-
осмыслить их героев,—для прозаиков «но-
вой волны» характерно недоверие к идео-
логизации, и именно отсюда произрастает
их отчуждение от идеологической ангажи-
рованности, неприятие политизированности
искусства. Они практически не выступают
ни с публицистическими статьями, борющи-
мися за обновление общества (что постоян-
но делают в последнее время их более стар-
шие коллеги): ни с разоблачительными
опусами по поводу прошлого страны; не
участвуют в горячем обсуждении проблем
Наталья Иванова. Намеренные несчастливцы? (о прозе «новой волны»)
253
десталинизации, не подвергают анализу
экономическое и культурное состояние об-
щества. Сознание этого поколения писате-
лей сторонится публичности. В этой
«сторонности» есть, безусловно, свои плю-
сы, но есть и минусы — общественной под-
держки их сдержанность не получает. К
«консерваторам» у них естественная не-
приязнь, к «национал-радикалистам» —
уничтожающая насмешка, к эмоциональным
«прогрессистам» — скепсис. Они оказались,
если можно так выразиться, самыми «бес-
партийными» в современном литературном
и общественном процессе, ибо вопрос о рас-
ширении эстетической свободы (для них —
центральный) ни тех, ни других, ни третьих
не волнует. Чрезвычайно показателен в
этом отношении рассказ В. Ерофеева «Пись-
мо к матери» («Юность» № 11. 1988), где
автор принципиально смешивает разные
времена, идеологические знаки различных
политических направлений, где присутству-
ют откровенные реминисценции идущих в
обществе дискуссий (в скрытых и открытых
цитатах). Например, начинается рассказ со
слов «Да здравствует демократия!», но уже
следующая фраза является цитатой из иро-
нической статьи В. Рослякова «Реванш?»
(опубликована в «Литературной России» в
августе 1987 года), статьи «тормозящей»,
направленной против новых явлений в ли-
тературе: «Вот и мы нечаянно дожили, го-
лубка моя, до дня светлого воскресения».
В. Ерофеев соединяет в потоке сознания, в
«настоящем» своего героя и обстрел поезда
белыми, и командира заградотряда; и исчез-
новение водки в свободной продаже (1986—
1988), и замену водки — одеколоном у пью-
щей части населения; и мечту об автомоби-
ле модной окраски — и поездку в Париж, и
желание «самому принять участие в ренес-
сансе» («Много думаю о роли литературы
в переходный период»), общественный по-
рыв — и запрещенные книги. Портрет кос-
монавта соседствует в рассказе с монологом
интеллектуала истопника, который размыш-
ляет о том, «возьмет ли сельский труженик
нынче землю». Весь этот кричащий китч из
«безвременщины» и «кровавого душа», со-
временных мифов, рушащихся и вновь на-
рождающихся стереотипов, точно подмечен-
ных деталей интеллектуального базара об-
рушен на читателя всего на двух журналь-
ных страницах. Сознание героя, сознание
читателя, да и сознание общества в целом
сегодня испытывает отчаянные перегрузки
перед натиском новой информации, разва-
лом псевдоосновательных построений, рас-
сыпавшихся, как построенные из песка, а
не из бетона многоэтажные дома в Ленина-
кане; сознание многих буквально погребено
под обломками мертвых идеологем, образо-
вавшихся в результате колоссального, деся-
тибалльного крушения догм и абстракций.
Герой рассказывает о неожиданной встрече
с приятелем — скульптором Зотовым, ранее
запрещенным, а ныне находящимся «в силь-
ной депрессии. Благодаря разрядке к отте-
пели, он как-то сразу во всем разуверился.
Последние нравственные опоры прогнили', и
он стоял посреди кладбища совершенно
потерянный.
— Старик! — возвестил Зотов.— Начался
всенародный бобок! Идет великая чистка
номенклатурных могил!
— Ты чего орешь? — сказал я, по ста-
ринке озираясь по сторонам.— Ты что ду-
маешь, все позволено?1 2
— К несчастью, очень многое,— вздохнул
Зотов.— Всю жизнь меня топтали ногами,
травили и убивали. В конце концов я при-
вык и даже слегка возгордился. А теперь
меня стали бешено хвалить и, как обезьяну,
показывают по телевизору». В. Ерофеев не
только точно фиксирует неоформленную,
кипящую «муть» переворошенного созна-
ния, но и подмечает исток недоверчивости:
способно ли топтавшее художника общество
так быстро переродиться в общество чуткое
и доброжелательное? «Это долго не про-
длится,— сказал я.— Тебе еще наплюют в
твою гнусную морду». Свободно, раскован-
но играя новыми штампами3, В. Ерофеев
ставит в конце рассказа, после слов отвра-
щения — «пошли бы они к черту! к чер-
ту!»— печальный и самый насущный для
поколения вопрос: «А мы?..» «Мы» — мимо
судеб которых общество проходило с равно-
душием и сегодня, занятое политической
борьбой, также проходит, как бы радостно
приветствуя их, но не останавливаясь, не
вглядываясь всерьез в их странный, гротеск-
но-фантасмагорический, изломанный, свое-
обычный мир?..
Услышим этот вопрос.
1 Почти прямая цитата из выступлений
Ю. Бондарева; ср. также: «...происходит
беспрецедентное извращение истории, реви-
зуются социальные достижения народа, под-
вергаются опошлению культурные ценно-
сти». «Правда» от 18 января 1989 года.
2 Реминисценция из Достоевского.
3 Точно подмечено искусствоведом, что ан-
тисталинский салон уже появляется, и ан-
тисталинский китч. См. статью Михаила Гер-
мана «Политический салон 30-х. Корни и
побеги». «Литературная Россия» от 27 ян-
варя 1989 года.
Не бывает же
тяжесть не по силам
ПЕРЕПИСКА ИЗ ДВУХ ЛАГЕРЕЙ
Предлагаемые читателю письма не совсем обычны. Это переписка из двух
лагерей (в начале тридцатых годов еще были возможны такие странности). Адре-
сатами являются двое ученых, супруги Лосевы — Алексей Федорович (1893— 1988)
и Валентина Михайловна (1898 — 1954). Оба они были арестованы в 1930 году. Он —
18 апреля, она — 5 июня. Оба находились — не зная о судьбе друг друга — на Лу-
бянке во внутренней тюрьме. Алексей Федорович сначала четыре с половиной ме-
сяца в одиночке, затем в общей камере. Там же, на Лубянке, его приговорили
31 /X — 31 года к 10 годам лагерей. Валентину Михайловну — соответственно к 5
годам.
Поводом к аресту послужила деятельность Алексея Федоровича и Валентины
Михайловны в связи с напечатанием книги «Диалектика мифа» (1930), изданной
Алексеем Федоровичем вопреки запретам цензуры в полном виде, затем изъятой,
но тем не менее продававшейся из-под полы в некоторых книжных лавках. Дело
Лосева, выдающегося русского философа (он был профессором еще в 1919 году),
приняло широкую идеологическую огласку в то время, когда началось наступление
сталинской политики на все гуманитарные науки. В лагерях оказались историки,
филологи, литературоведы и языковеды, фольклористы и этнографы, русисты, спе-
циалисты по иностранным языкам и эсперантисты, считавшиеся особенно опасными.
Около 200 человек — цвет русской философской мысли — были высланы за рубеж
еще в 1922 году. Среди них: Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, С. Л. Франк, Б. П. Выше-
славцев, И А. Ильин — те, с кем молодой Лосев общался в религиозно-философском
обществе имени Вл. Соловьева, в Вольной академии духовной культуры, в философ-
ском кружке имени Л. М. Лопатина. Тот, кого А. Ф. Лосев считал своим духовным учи-
телем, знаменитый русский символист Вячеслав Иванов уехал через несколько лет
с разрешения властей в Италию. У о. П. Флоренского уже не было почвы для
открытой философско-богословской деятельности.
И только А. Ф. Лосев, еще молодой и мало кому известный (кончил Москов-
ский императорский университет в 1915 году по двум отделениям — философскому
и классической филологии), с удивительным упорством работал над своими фило-
софскими трудами, задуманными в годы революции. Он занимался не политикой, а
наукой, создавая огромное здание античного философского космоса, исследуя истоки
современной науки в Мифе, Имени и Числе. Печататься было трудно, жесткая цен-
зура заставляла усложнять текст, говорить эзоповым языком, а совесть требовала
громкого, отчетливого слова, ясного выражения мысли, строгой логики доказательств,
к которым привык Лосев, учившийся на Гегеле и Шеллинге. В одном из своих ла-
герных писем (11/Ш 1932) он писал жене: «...Будучи поставлен в жесточайшие цен-
зурные условия, я и без того в течение многих лет не выражал на бумаге ничего
не только интимного, но и жизненного. Для философа, строящего философию не
абстрактных форм, а жизненных явлений бытия, это было все более и более нестер-
пимо». Пока книги касались античной философии («Античный космос и современная
наука», «Диалектика числа у Плотина», «Критика платонизма у Аристотеля», «Очер-
ки античного символизма и мифологии»), эстетики («Диалектика художественной
формы») или музыки («Музыка как предмет логики»), Лосева терпели, и он состоял
действительным членом Государственной академии художественных наук и профес-
сором Московской консерватории (правда, тогда она называлась Высшая музыкальная
школа имени Феликса Кона — «конская школа», как смеялись студенты). Но как
только Лосев почувствовал, что он задыхается «от невозможности выразиться и
высказаться», как только он понял, что «стихийно растет как философ и трудно
(да и нужно ли?) держаться в железных обручах советской цензуры», когда «жела-
ние выразить себя, свою расцветающую индивидуальность для философа и писателя
Не бывает же тяжесть не по силам
255
превозмогает всякие соображения об опасности», тогда он вопреки законам цензуры
начинает делать контрабандные вставки в свои сочинения и издает «Диалектику
мифа», где в полный голос, без всяких оговорок, свободно и виртуозно владея
мыслью и стилем, развенчивает мифы социальные, мифы науки, литературы и фило-
софии, мифы о самих основах бытия того общества, в котором пришлось жить.
А. Ф. Лосев прекрасно понимает гибельность такого пути для человека, пытаю-
щегося остаться личностью в тоталитарном государстве. Но он не может иначе,
«...я — писатель и не могу быть без литературной работы, и я мыслитель и не могу
жить без мысли и без умственного творчества. Это — мой путь, мое послушание,
мое призвание и то, что заняло всю жизнь и отняло все силы. Расстаться с этим
значит духовно умереть, и я не вижу никакого иного пути» (19/П. 1932). И на этом
пути огромна роль В. М. Лосевой. Опа целиком разделяет взгляды Алексея Федо-
ровича, она его верная помощница и ученица в философии, сама, как астроном и
математик, много ему дающая.
Хотя я пришла в дом Алексея Федоровича и Валентины Михайловны в 1944
году совсем юной (я была аспиранткой Алексея Федоровича по классической фи-
лологии), а им обоим шел пятый десяток, они сразу меня поразили своей необычай-
ной напряженной духовной жизнью, каким-то удивительным внутренним единением.
И, даже случайно встретив их на улице, нельзя было не остановиться и не всмот-
реться в их облик: оба высокие, статные, красивые, держащиеся с каким-то особен-
ным свободным благородством. Валентина Михайловна была женщиной большого
мужества и глубочайшей веры (в этом она целиком разделяла взгляды Алексея Фе-
доровича). Поэтому самые трудные жизненные вопросы решала она.
Даже находясь в лагере, она с трогательной наивностью писала Алексею Фе-
доровичу (12/V. 32): «Хочется мне познакомиться с тем, что делается в естественных
науках, а потом тебе рассказать. Ты выберешь, что тебе нужно, напишешь книжечку,
а я буду с издателями и типографиями говорить». В тюрьме она была старостой
камеры. У нее был дар общения с людьми. И не случайно (как .мне сообщил
С. С. Виленский, за что я ему очень благодарна) 3. Д. Марченко в своих воспо-
минаниях о лагере и тюрьме запомнила из многих лиц на всю жизнь прекрасный
облик заключенной в Бутырках В. М. Лосевой и тот момегт, когда та неожиданно
увидела во дворе тюрьмы своего мужа, о котором ничего не знала более года.
Приговор супругам Лосевым не был бы столь суровым (время еще не совсем
подошло к этому), если бы не выступление Л. М. Кагановича на XVI съезде партии,
где он подвел политическую базу под философию уже арестованного профессора.
Страсть к идеологическим, а значит, и политическим обличениям охватила и Ком-
мунистическую академию. На первых же страницах «Вестника Комакадемии» читаем,
что «небывалый в истории человечества трудовой подъем пролетарских и трудовых
масс Советского Союза, связанное со всем этим обострение классовой борьбы
внутри страны, начавшийся развал капиталистической стабилизации» ставят перед
пролетариатом и его партией ряд новых задач; в том числе задачу «внедрения марк-
сизма в различные отрасли знания» и «борьбу против идеализма, в том числе против
неокантианцев, Бергсона, Лосева и др.» («Вестник Комакадемии», кн. 37-38. М. 1930,
с. 5-6). X. Гарбер (сам не избежал участи жертв сталинского террора) в докладе,
прочитанном в Институте ф. лософии Комакадемии 21 мая 1930 года, громил «воин-
ствующий мистицизм А. Ф. Лосева», являющегося «философом православия, аполо-
гетом крепостничества и защитником полицейщины» (с. 144). Не остался в стороне
и М. Горький, напечатавший в «Правде» и «Известиях» статью под заглавием «О
борьбе с природой», где великий пролетарский писатель, поднимая вопрос о борьбе
с засухой, останавливается на истории культуры как «процессе угашения разума
буржуазным государством и его слугой — церковью» и вводит большое рассуждение
о профессоре Лосеве. По иронии судьбы эта газета («Правда» от 12/ХП 1931) была
прочитана А. Ф. Лосевым в лагере, на строительстве Беломорско-Балтийского ка-
нала, куда совершил успешное познавательное путешествие М. Горький и где от-
бывал срок герой упомянутой публикации.
Из писем Алексея Федоровича мы узнаем, что приговор, вынесенный 3/IX
1931 года, был предъявлен ему в Бутырках 20/IX 1931 года, куда его перевели с
Лубянки 11/IX того же года. И сразу же этап в Кемь. Однако оставили в Свири,
посылая за сорок километров в лес, на реку, на сплав дрог Затем Алексей Федо-
256
Не бывает же тяжесть не по силам
рович по болезни был отозван на Свирстрой в поселок Важино (или Важины), где и
работал сторожем на лесной бирже. Условия тяжелые — мокрые промерзшие па-
латки, нары, служащие и постелью и столом. Письма писать — одно страдание.
Все — карандашом, многие как дневниковые записи. В дальнейшем Алексей Федо-
рович работал в канцелярии проектного отдела, но не вынес нагрузки на глаза и
стал слепнуть (у него уже была близорукость). В последний год лагерной жизни в
его письмах упоминается отдел под интересным названием «Монография». Судя
по всему, сочинялась история канала и ящики с подготовительными материалами,
карточками, схемами, статистикой ждали отправки на другой канал — Волга-Москва,
в Дмитров, где уже новые эшелоны арестантов готовы были к новой стройке, а не
отбывшие срок ветераны Беломорстроя переводились туда же на новую каторгу.
Валентина Михайловна Лосева, в свою очередь, тоже попала в лагерь, только в
другую сторону, на восток, в Сибирь, а позже на Алтай: ст. Соколинская Боровлян-
ской ветки, Сиблаг. Правда, ей повезло — она работала метеорологом, даже отпус-
кали по делам в Бийск и разрешали покупать молоко. Но ученому нельзя быть без
научной работы. Валентина Михайловна тоскует по ней, ужасается тому, что будет
через пять лет. Утешением служит общее для разлученных супругов звездное небо,
описания которого посылаются в лагерь Свирстроя. Валентина Михайловна умуд-
ряется из своего лагеря послать мужу книжки по математике и посылки со съест-
ным, которые ей присылают из Москвы ее старики родители, Т. Е. и М. В. Соко-
ловы (к ним пишет и Алексей Федорович в Москву).
Лосевы добиваются перевода в один лагерь. И здесь играет роль Е. П. Пешкова,
супруга Максима Горького, вместе с известными юристами Фельдштейном и Ви-
навером осуществляя великое дело милосердия и помощи политзаключенным (хотя
вскоре эта деятельность будет запрещена). Однако вместо перевода Валентины Ми-
хайловны из Сибири на канал начальство по ошибке начинает перевод Алексея
Федоровича в Сибирь. И чего стоят усилия заключенных, что разделены тысячью
километров, усилия стариков родителей, московских друзей, в том числе 3. А. Тар-
гонской, усилия Е. П. Пешковой, чтобы навести порядок и дать возможность сое-
диниться Лосевым на Медвежьей Горе. Валентина Михайловна Лосева наконец пе-
реводится на канал, но в другой лагерь (а лагеря там тянулись на сотни километров)
в апреле 1932 года. И только после многочисленных хлопот (сохранилось случайно
разрешение на свидание в течение недели Алексея Федоровича и Валентины Михай-
ловны) в июле 1932 года супруги объединяются на станции Медвежья Гора в так
называемом Арнольдовом поселке.
Оба усиленно хлопочут о досрочном освобождении в связи с инвалидностью.
Валентина Михайловна освобождается раньше, в сентябре 1933 года, пробыв в не-
воле более трех лет. Алексей Федорович освобождается в этом же году, но позже.
Досрочное освобождение заработано для Алексея Федоровича не только почти пол-
ной слепотой, от которой он никогда не оправится, но еще и ударным трудом. Ва-
лентину Михайловну награждают грамотой тоже за ударный труд и каким-то от-
резом сукна, из которого она мечтает сшить мужу брюки. Главное, что оба полу-
чают документы об освобождении с красной полосой, дающей возможность жить в
любом городе, без ограничений. Ответственные товарищи с Лубянки так и говорят'
«Пишите во всех анкетах: привлекался органами ОГПУ, но судимости не имею».
Замечательный биографический этап завершается счастливым концом и возвращени-
ем в родной дом — на Воздвиженку, 13 (дом Арманд), хотя там уже и занята квар-
тира сотрудником ОГПУ (но родителям можно потесниться) и выброшены книги
ценнейшей библиотеки и исчезли (наверное, сожжены) ценнейшие рукописи и
архив. Кто это сказал, что рукописи не горят? Горят! И даже очень хорошо.
Алексей Федорович рассказывал мне, что, разыскивая рукописи своих книг и,
в частности, перевод знаменитого Ареопагитского корпуса (философско-религиозное
соч”нение в духе неоплатонизма приблизительно VI в. н. э.), он многократно обра-
щался к академику М. Б. Митину, который обещал выяснить судьбу лосевского ар-
хива и вернуть его владельцу. Однако, по словам М. Б Митина, даже концов кон-
фискованных бумаг не удалось отыскать.
Итак, бывшие заключенные начинали новую жизнь. Валентина Михайловна
возвращается в Астрономический институт имени Штернберга, где завершает аспи-
рантуру у профессора Н. Д. Моисеева, защищает блестяще кандидатскую диссерта-
Не бывает же тяжесть не по силам
257
цию и начинает преподавать в вузах. Многие годы, до самой своей кончины, она
доцент по кафедре теоретической механики Московского авиационного института
имени С. Орджоникидзе.
Алексею Федоровичу путь в философию закрыт. Но он принимается за свой
труд по античной мифологии и эстетике (только невежда думает, что едесь нет
философии), по классическим языкам. Эти новые книги зрелого Лосева начнут
появляться в печати с 1953 года и откроют читателям (особенно в восьмитомн эй
«Истории античной эстетики») совершенно неведомый дотоле и удивительный мир
глубочайшей философской мысли.
Новым испы ганием для Лосевых стала гибель их родных, семейного бытия,
опять библиотеки и опять рукописей (погиб вторично Ареопагитский корпус, заново
переведенный Алексеем Федоровичем), сгоревших в огне фугасной бомбы, разру-
шившей их дом на Воздвиженке в августе 1941 года. Начался новый период жизни
Лосевых, теперь на Арбате, особая и очень интересная история.
Собранное "оедино эпистолярное наследие Лосева, письма из двух лагерей (их
сохранилось около шестидесяти и частично их планирует опубликовать журнал «Наше
наследие»), письма Лосева-студента (печатаются в журнале «Студенческий меридиан»),
письма предвоенного времени — все это не только факты биографии, не только вели-
колепный комментарий к его ученым трудам, но, что главное, свидетельство целост-
ности мировоззрения и целостности жизни личности, не сломленной судьбой, а смело
идущей ей навстречу.
Все минет, одна правда останется.
Прч публикации писем дается описание конверта, в квадратных скобках даты про-
ставлены публикатором, сохраняются орфография и стиль адресатов. Множество пи-
сем, если судить по номерам, утеряно. Мною опущены сугубо интимные, личные обра-
щения адресатов, так как обнародование их противоречило бы духу общения Алексея
Федоровича и Валентины Михайловны Опущены некоторые подробности, которые уже
трудно понять, пас цифровать или некому прокомментировать. Статья М. Горького да-
ется в извлечениях по газетному подлиннику (она входит в тридцатитомное собрание
сочинений Горького).
А. Ф. Лосев — В. М. Лосевой
Ст. Сокблинская Омской жел. дор. Бийской ветки. Сиблаг, Боровлянская гр. Закл.
Вале1 тине Михайловне Лосевой от закл. Лосева Алексея Федоровича Свирлаг 2 отд.
Важино. 12 дек. 1931
+
Родная, вечная, незабываемая сестра и мать, жена и невеста! Благословляю
день и час, когда я увидел впервые твой ясный и светлый лик, и среди всех испы-
таний и страданий ты единственная поддержка и опора, постоянная надежда и упо-
вание. Даже если предстоит умереть в разлуке, то все-таки можно сказать, что не-
даром мы жили с тобою на свете, что мы узнали таинство любви и мира, которое
неведомо людям и не имеет названия на человеческом языке. Воспоминаниями о тебе
и надеждой на свидание живу и здравствую, странствую с одного места на другое
и пока выношу все невзгоды трудного пути. <3...>Везде невылазная грязь и осенняя
дождливая погода. Около двух недель работал в лесу, на реке, по сплаву дров.
Однако, заработанный ревматизм прекратил это занятие, да кроме того появилась
новая комиссия, которая 15 окт. перевела меня во «вторую отдельную» категорию,
и я был отозван обратно к ст. Свирь, в село Важино, где нахожусь и до настоящего
дня. Здесь состоялась еще одна комиссия, которая, наконец, приняла во bit мание
мою инвалидность в отношении зрения, хотя настоящего обследования моих глаз
нельзя было провести по скудости технических средств у врачей. Эта комиссия про-
извела надо мною «актирование», т. е. перевод в настоящие инвалиды Это сразу
облегчило мое положение, хотя в смысле работы сделало мое пребывание в отдель-
ных командировках весьма шатким и неопределенным. Сидеть в канцеляриях по 12
часоь в сутки я конечно, не могу по состоянию зрения. «Общие» же работы для
меня также мало подходят, как для слабосильного Я выбрал себе должность,
как мне кажется, наиболее подходящую для человека, привыкшего размышлять в
уединении. Это — работа сторожа Я сторожу дрова на бирже по 8 часов в суткг
258
Не бывает же тяжесть не по силам
разгуливая по реке то днем, то ночью, почти в полном уединении. Дали валенки и
кое-что теплое. Кое-что теплое дали арестанты, так что в общем существую я до-
вольно сносно в должности сторожа до настоящего дня. Если будут большие мо-
розы, то сторожевая работа, боюсь, кончится, но еще раньше этого, думаю, может
в корне измениться мое положение. <?...> Я, вопреки мнению большинства знакомых
арестантов, придерживаюсь довольно сильного оптимизма,— не скрою этого,— хотя
многие надо мною смеются. Покамест чувствую большую бодрость и не могу не
высказывать настойчивой надежды на возврат к письменному столу. От Соколовых
2 месяца ничего не имел, но в начале декабря получил письмо (с сообщением твоего
адреса) и небольшую посылку с съестным. Другую посылку они еще в октябре за-
слали в Кемь, так как Кемь была назначена первоначально. Теперь я принял меры
относительно пересылки ее сюда. Почти ни в чем я не нуждаюсь, кроме жиров; но
посылка, полученная недавно, весьма компенсирует этот недостаток. Морозы были
дня два (около 20°), все же прочее время погода довольно мягкая. О твоем здоровье
думаю, что ты гоже актирована; а если не актирована, то хлопочи, подавай заявле-
ние к начальнику санчасти и в лазареты. <3—> И вообще мой совет и благословение:
иди, пищи, говори, проси и вообще действуй, как только возможна; не уподобляйся
многим, которые охвачены мрачным отчаянием и неверием в благожелательные на-
мерения правительства. Помни, что твой муж — видный писатель, и что он не может
быть в течение 10 лет дровяным сторожем. Кроме того, я отбываю наказание в те-
чение уже почти двух лет. Многие в моем положении уже освобождены. Только
смотри: когда явишься (перед моими глазами),— чтобы была здорова, весела и полна
сил. Нам предстоит еще большой путь. Я только что подошел к большим философ-
ским работам, по отношению к которым все, что я написал, было только предисло-
вием. Деборин, сваливший меня, сам теперь провалился и отовсюду уволен; и, бу-
дучи не в состоянии выдержать травлю, сошел с ума и находится в клинике. Поэтому,
еще посмотрим, у кого настоящая социология. Среди прочих исследований укажу
хотя бы на диалектическую разработку мат матики (а это еще далеко не самое важ-
ное,— ты ведь знаешь!). В тюрьме я прошел подробный курс дифф.- и интегр. исчис-
ления под хорошим руководством, и умею теперь интегрировать весьма трудные
функции. Вместе с тем я обдумал целую диалектическую систему анализа, куда в
строгом порядке и системе входят такие вещи, как ряды Тейлора, Маклорена и
Коши, формулы Эйлера с величиной е, уравнения Клеро, Бернулли и Риккаттт ин-
тегрированные по Контуру и т, д. Жаль, что сейчас я лишен всяких книг.
Ну, 1 рости меня, милый, ясный, родной человек. Пиши мне по адресу: Ст. Свирь
Мурманск, жел. дор. Поч-” отд. Важины. 2-ое отделение Свирских лагерей. Мне.
Вечно твой А. Л.
А. Ф. Лосев — В. М. Лосевой
Ст. Соколинская Омской жел. дор. Бийской ветки. Сиблаг Боровлянская группа
Валентине Михайловне Лосевой
Бажины. 31 дек. 1931 г.
Красота моя, любовь моя, здравствуй родная, радость моя, головушка ты моя
бедная! Получил от родителей сообщение, что ты занимаешься статистикой и живешь
среди хорошей природы. В другом письме сообщили мне о твоей телеграмме насчет
масла и денег. Бедны.: родной человек! Значит ты там нуждаешься, среди хорошей
природы-то! Ну, что же мне делать. Отдал бы тебе все последнее, если бы была
хоть какая-нибудь возможность. Я живу сносно,— при помощи наших родителей, ко-
торые вообще проявили себя в отношении меня с такой стороны, что мне становится
'.тыдно за то, как плохо я думал о них раньше. Как и чем им отплатить,— не знаю
и не могу представить. Родная! Каждую минуту вспоминаю тебя и мою жизнь с то-
бою; и образ твой звучит в душе как благостная и светлая молитва. Сколько надо
рассказать!!! Чувствую, что только тебе я мог бы действительно поисповедоваться,
так как никто так не поймет и никто так не поможет. А искушений было много <!...>
Никогда раньше этого не была посылаемая такая беспомощность и такая покинутость
Богом и людьми, такое метание во тьме и буре по бездонному и безбрежному морю.
Кто это поймет, кроме тебя! Во-вторых,— все эти бесплодные и ненужные вопросы,
которые приходилось решать в течение полутора лет, доводили меня порою до та-
кой скуки и тоски, что в душе начинала клокотать черная буря протеста, ропота ::
Не бывает же тяжесть не по силам
259
настоящего бунта против высших сил. Ум все время успокаивал. Ум, воспитанный на
борьбе с ложными и искаженными формами мысли и жизни, все время вел себя
образцово, стараясь внести мир и покой. Но душа мало подчинялась уму, и клокотал
озлобленный огонь и темный ропот против Неба, разрушившего столь ценную и
редкую жизнь, каковой была наша с тобой. И теперь еще временами нападает на
меня эта мучительная смесь злого и яростно клокочущего бунта с беспощадной не-
мощью, бессилием и отчаянием. Одни и те же сны являлись мне в течение 1 */я лет;
и прекратились, кажется, только теперь. То снится мне, что я стою на тротуаре у
своей квартиры и с огромными усилиями стараюсь войти в дверь, но никак не могу
передвинуть ногу, чтобы войти в дверь, хотя и никто не держит. То стою я на
платформе вокзала железной дороги и вижу, как публика с вещами спешит са-
диться в вагоны; а мне тоже, снится, надо обязательно садиться и ехать. И вот стою
я, и — не могу двинуть ногой, несмотря на страшные усилия,— хотя и никто не дер-
жит. Мне кричат: «Что же Вы? Спешите садиться. Поезд отходит!» И поезд, дейст-
вительно, отходит, а я все ни с места, и только с тоскою смотрю на скрывающиеся цдали
последние вагоны поезда. То держу в руках какую-то очень, очень интересную книгу,
и знаю, что в ней есть одно замечательное место, рисующее всю мою жизнь. Ищу,
ищу это место, и — никак не могу найти. То стою на клиросе и веду богослужение.
И вот, наступает время, когда нужно вставить какую-то особую стихиру, а я ее
не приготовил и никак не могу найти. Служба останавливается, а я бесплодно и му-
чительно продолжаю свои поиски. И масса других снов, но — все в этом же роде.
За 1 года тюрьмы — почти ни одного духовного или физического утешения, а если
и было что, то — оказалось обманом и коварством. Часами твердил твое сладкое имя
и звал тебя на помощь, никак не имея возможности поверить, что мы разлучены
на веки.
<?...> Радость моя, я вечно с тобою; и никакие силы не разрушат нашего чуд-
ного общения, в каковом мы сейчас пребываем, не видя друт друга. Помнишь все то,
далекое и близкое, что пережили мы с тобою в те волшебные и райские годы. Вспом-
ни только одни имена: Бетховен, Вагнер, Р.-Корсаков, Скрябин, Достоевский, Мереж-
ковский, Тютчев... Перебирая в уме отдельные точки из этой пережитой бездны,
утешаюсь, что недаром мы жили с тобою и что есть на земле и красота, и мир,
и светлая глубина любви, и чистая нетронутость дружбы. Дежуря по ночам, наблю-
даю небо; и это звездное небо все освящено тобою, твоей астрономией, нашей об-
щей наукой, которая есть и астрономия, и философия, и математика, и любовь, и
ласка, и обеты посвященных! <?...> Одна мысль, что есть в мире человек, о тебе пом-
нящий, уже вселяет в душу и мир, и надежду, и радость. <3...> С тобой не узнаю
старости, и сама тягота жизни становится легкой и простой, и во всем чудится твоя
светлая улыбка, улыбка страдания и изнеможения, улыбка знания и любви. Некото-
рые страницы «Диалект, мифа», и не некоторые, а очень многие, посвящены исклю-
чительно тебе; и если удалось тебе прочитать эту книгу в напечатанном виде, то
ты сама узнала, где я говорю о тебе. А эти места я скрыл от тебя, и хотел преподнести
их тебе уже в напечатанной книге, чтобы застать тебя как бы врасплох с своим скром-
ным даром любви.
<3...> Наша жизнь с тобою — волнуется как тихое, безбрежное море любви и
ласки. И пусть оно так и остается в нетронутой и девственной глубине наших душ.
Никому этого не понять, и ни с каким человеком и не хочется подражать этому ум-
ному и живому морю любви в общении и даже разговоре!
Ну, прости моя радость, вечная надежда и опора.
— Это — второе письмо. А. Л.
Р. S. Шлю тебе вырезку из «Правды» за 12 дек. 1931 г, Полюбуйся! Эта же самая
статья помещена и в «Известиях» за то же число.
М. ГОРЬКИЙ
О борьбе с природой
(выдержки из статьи в газете «Правда» от 12 декабря 1931 года)
Среди буржуазных «мыслителей» есть группа особенно бесстыдных лицемеров,
их ремесло — сочинять книги о великих заслугах христианства в истории культуры,
причем они забывают о поразительном изуверстве церкви Христовой, непрерывной
пропаганде ею ненависти ко всем иноверцам, о садизме ее бесчисленных инквизито-
ров, забывают о неисчислимых ужасах «религиозных» войн, о том, что эта церковь
260
Не бывает же тяжесть не по силам
освящала рабство и крепостное право. Наместники Христа на земле — князья церкви,
епископы, религиозные философы --ив наши дни остаются такими же «гасителями
разума» и человеконенавистниками, какими они были всегда, а особенно той поры,
когда христианство было признано государственной религией. В рукописной копии
нелегальной брошюры профессора философии Лосева «Дополнение к диалектике ми-
ра» 1 сказано то самое, что ежедневно печатается в прессе политиканствующих эми-
грантов, предателей трудового народа в прошлом, готовых предать его еще раз и
завтра. Не считаясь с тем, что даже классовые враги Союза Советов признают факт
культурного возрождения русской трудовой массы, философ Лосев пишет: «Россия
кончилась с того момента, как народ перестал быть православным. Спасение рус-
ского народа я представляю себе в виде «святой Руси». Но что же такое, по мнению
Лосева, представляет собою русский народ? Народ этот он характеризует так: «Рабочие
и крестьяне безобразны, рабы в душе и по сознанию, обыденно скучны, подлы, глу-
пы. Им свойственна зависть на все духовное, гениальное, матерщина, кабаки и цинич-
ное самодовольство в невежестве и бездействии».
Нечего сказать — красивенький народ! И если б профессор был мало-мальски
нормальный человек, он, разумеется, понял бы, что из материала, столь резко охаян-
ного им, невозможно создать «святую Русь», понял бы и — повесился. Только идиот
может оценивать «зависть к духовному» как порок. Но профессор этот явно безу-
мен, очевидно малограмотен, и если дикие слова его кто-нибудь почувствует как
удар,— это удар не только сумасшедшего, но и слепого. Конечно, профессор — не
один таков, и, наверное, он действовал языком среди людей, подобных ему,—таких
же морально разрушенных злобой и ослепленных ею. Что делать этим мелким, често-
любивым, гниленьким людям в стране, где с невероятным успехом действует молодой
хозяин — рабочий класс, выдвигая из среды своей тысячи умных, талантливых строи-
телей социалистического общества,— в стране, где создается новая индивидуальность?
А. Ф. Лосев — В. М. Лосевой
Ст. Соколинская Омской жел. дор. Бийская ветка Сиблаг, Боровлянская гр. Закл.
Лосевой Валентине Мих йловне
Важины. 6 янв. 1932
№ 3
Радость моя' Вчера получил от тебя, наконец, письма. Сам же послал тебе уже
2 письма в течение декабря. В этих письмах описывал свою жизнь и свое
теперешнее настроение. Живу в общем сносно. Боюсь, что ты скрываешь от меня
свои болезни. И кто читает книгу о мифе, тот должен быть не больным, а здоровым.
Я, по-видимому, здесь последние дни, так как я зачислен в инвалиды, а инвалидов
определяют на свободную высылку. Если дадут минус, то я выберу Н.-Новгород или
Ярославль. Если же будет прикрепление к к-нб. отдаленному месту, то по прибытии на
место буду хлопотать о переводе в Н.-Новг. или Москву. То же рекомендую делать
и тебе, т. к. ты, вероятно, уже актирована Здоро ье мое приличное. Товарищи даже
говорят, что я сильно поправился. Продолжаю служить сторожем и гулять по 8 час.
в сутки на воздухе. Морозы терпимые. Радость моя, вечная радость! Живу мечтой о
встрече с тобою. И думаю, что скоро встретимся. Потерпи еще немного. Приободрись
и будь стойкой. Скоро, скоро увидимся.
Твой всегда Л. (подпись)
Р. S. Поздравляю с праздником.
В. М. Лосева — А. Ф. Лосеву
1
(без конверта, чернила)
31 января — 5 февраля 1932 г.
№ 4
<<...> Сколько всего хочется сказать! Все по порядку, по порядку. Жизни не
хватит, чтобы наглядеться и наговориться. Ох, человек! ...Боюсь, что не успели мы
' В подлиннике вместо «мифа» стоит «мира». Под нелегальной брошюрой имеется
в виду «Диалектика мифа», конфискованная цензурой. В так называемых «Дополне-
ниях», видимо, были собраны цензурой вставки, "аъятые из книги, которые пытался
внести в нее Лосев.
Не бывает же тяжесть не по силам
261
с тобою еще по-настояшему списаться, а уже скоро опять могут нас куда-нибудь
перевести. Боюсь надеяться на скорую возможность быть вместе.. сердце уже не
знает, что ему делать... — два года разлуки. И в какой день все это случилось! Стоит
этот день жутким настоящим. Думала, что это вопрос двух-трех месяцев. Кроме своей
астрономической работы взяла 30 часов в декаду лекций в Горной Академии: читала
интегральное исчисление на втором курсе — у меня несколько групп. Предлагали еще
математику в МГУ на химфаке и в Плехановском институте. То уже не взяла, а в
I МГУ решила взять с осени и договорилась с заведующим кафедрой. Но вот судьба
судила иначе. <3—>
Сегодня получила твое письмо от 31 дек. (Ne 2). Бедный, бедный, родной чело-
век! Сколько же пережит всего! <3—> В феврале я почувствовала, что и для тебя
и для меня необходимо хоть одну открытку получить друг от друга хоть только весть,
что жив родной человек Стала настойчиво требовать свидания, разрешили 12 марта
эти записки, которыми мы с тобой обменялись через следователя, и «свидания». Мне
все казалось, что тебе плохо. Я же почти все время была довольно спокойна и часто
получала разрешения. Я только шесть месяцев была во внутренней тюрьме, остальное
время в Бутырках, с передачами и даже письмами. Мои письма почти все стариками
получены, и я получила 6-7 писем, книги математические, обычно именно тогда,
когда чувствовала себя оставленной И у меня сейчас нет враждебного чув-
ства ни к кому в прошлом и осудившим меня. Не нам, головушка моя бедная, изму-
ченная моя головушка, не нам роптать на жизнь, не нам, столько радости видевшим.
<3—> Если б только всегда быть вместе. <...> Как подумаю, как же ты там один,
беспомощный, по темноте на своей бирже ходишь, глазасто хоть и родные, да ведь
видят-то плохо! <3...>
А. Ф. Лосев — М. В, и Т. Е. Соколовым
(Ряд писем в одном конверте с адресом: Москва, Воздвиженка, 13, кв. 12. Ми-
хаилу Васильевичу Соколову, помеченные числами с февраля по август 1932 года.)
Важины 13 февр 1932
Милые и дорогие родители! 1 Шлю Вам сердечную благодарность за Ваши по-
стоянные заботы, которые меня даже бесконечно удивляют. Ничем я не заслужил от
Вас такой любви, и не знаю, как уж и заслужить все, что Вы мне оказываете доб-
рого. Я получил пятую посылку, а также и Кемский чемодан. Получил также и
письмо, в котором Вы сообщаете об этих посылках и в котором было письмо Вали.
За Валино письмо очень Вам благодарен. От нее до меня дошло только одно письмо
и одна открытка. Я же ей отправил уже 5 писем и сегодня собираюсь писать шестое.
Относительно моего отъезда отсюда все еще вопрос никак не выяснится. Теперь на-
значают на 15 февраля, но 15-ое февраля будет через два дня, и едва ли это так
быстро произойдет. Но все равно отсюда придется уезжать, так как есть общий при-
каз о высылке инвалидов из лагерей, и остается только провести его здесь в местном
масштабе. В прошлом году из Соловков вывезли шесть тысяч инвалидов в апреле
месяце. Неясно, кроме того, куда, собственно, повезут. В прошлом году одних инва-
лидов выслали на полную свободу, домой, другим дали «минус шесть», а еще кое-
кого отослали в северную область в дикие и голодные места. Говорят, что свободная
жизнь на Севере гораздо хуже, чем в лагере, так как везде голод и ничего нельзя
купить на деньги. Надо проситься, если не в Москву, то куда-нибудь в средней по-
лосе России. Мне было бы желательно быть в Нижнем или в Ярославле или в каком-
нибудь университетском городе и, конечно, вместе с Валей. Слухов и болтовни тут
очень много, но не знаю, чему и как верить. 3-го марта исполняется полгода со дня
приговора. Кто пробыл полгода, может ходатайствовать в ЦИК, и если доживу здесь
до этого времени, то думаю также и писать и в ЦИК, и к прокурору. У нас тут
многие пишут, и многим выходит или освобождение или облегчение жизни. Надеюсь
и на Ваши ходатайства.
В прошлом письме я писал Вам, что с наступлением оттепели я буду очень
нуждаться в обуви, так как хромовые сапоги протекают. Если Вы не получили того
письма, то позвольте мне повторить эту просьбу. Мне нужны яловичные охотничьи
сапоги прошитые внутри бычачьим пузырем. Надо, чтобы сапоги были абсолютно
непромокаемы. Иначе я пропаду со своим ревматизмом. Тут непроходимые болота
1 Имеются в виду родители В. М. Лосевой
262
Не бывает же тяжесть не по силам
Просил я также, чтобы Вы не посылали этих сапог по почте, где их обязательно вы-
режут, да и я могу каждый день отсюда уехать. Передайте их с кем-нибудь из еду-
щих сюда. Прошу также денег мне пока не посылать, а употребить их на сапоги.
Я здоров пока и продолжаю служить сторожем. Надеюсь скоро увидеться с Ва-
ми, хотя все слухи очень смутные и неопределенные.
Ну. простите, дорогие и родные Михаил Васильевич и Татьяна Егоровна. Если
можно, примите все меры, чтобы сохранить комнату на верхушке. Если же это не
удастся, то оберегайте книги и бумаги. Помните, что в них вся моя жизнь. И потеря
книг будет новым ударом, который уж и не знаю, перенесу ли.
Желаю Вам всего дс’Зрого. Поклон и привет Ольге Никитичне с семейством.
С любовью Ваш вечно (подпись).
Р. S. Пришлите, если можно, какой-нибудь крупы, только немного. Напр., манной
крупы одно или полтора кило, и гречневой — одно или полтора киле
А. Ф. Лосев — М. В. и Т. Е. Соколовым
(карандаш)
2-е отд. Свирлаг.
Важины. 10 марта 1932
Дорогие и незабвенные Михаил Васильевич и Татьяна Егоровна! Кланяюсь Вам
до земли и благодарю Вас за Ваши постоянные заботы и внимание относительно
меня. Получил от Вас и посылку с очками и вчера, 9-го марта, получил посылку с
сапогами и с крупой. Сапоги Вы прислали удивительно быстро; я даже не ожидал,
что Вам удастся достать их так скоро. На вид они производят очень хорошее впе-
чатление, легкие и прочные. Насчет промокания покамест трудно сказать. Одни мои
товарищи говорят, что они все равно промокнут. Другие же уверяют, что это на-
стоящие охотничьи сапоги и что они ни в коем случае не промокнут. Кто из них
прав, не знаю. Сейчас у нас стоит настоящая зима с большими морозами и ветрами.
Весь декабрь и январь и даже февраль были теплыми, а сейчас стужа. Поэтому
приходится ходить покамест в валенках. Но весна уже вот-вот, и 'таяние начнется
через какие-нибудь недели две. Тогда уже и придется пустить в ход присланные Вами
сапоги. Вечное спасибо и сердечная благодарность Вам за то, что пожалели мои
ноги. А то уж я и не знал, как мне встречать весну.
Татьяна Егоровна! Приходится опять побеспокоить Вас одной неотложной прось-
бой. Наше начальство требует немедленно выписать удостоверение о службе. Необ-
ходимо пойти в Консерваторию на Никитской улице и взять в канцелярии удостове-
рение о том, что я состоял там профессором с 21 года по 30-й. Если будут спраши-
вать, для чего нужно такое удостоверение, то сказать, что его требует Управление
Свирсгих лагерей. И наь едленно переслать это удостоверение сюда на мое имя. Мо-
жет быть, лучше Вам пойти туда не самим, а кого-нибудь попросить, хотя бы, на-
пример, приятельницу Валентины Михайловны Галину Маврикиевнукоторая при
мне сама там служила удостоверение это надо обязательно прислать сюда сейчас же.
От Валент. Михайл имею уже шестое письмо, а сам ей послал восемь писем. -
Пишет такие небылицы в лицах, что даже трудно и поверить. Но если хоть половина
правда из того, что она описывает, то дай Бог! Мне же все-таки не верится. Правда,
к женщинам отношение гораздо лучше, и им, конечно, живется несравненно легче,
в особенности интеллигентным.
Разобрали ли мои вещи? Там было кос что ценное. Так, в моем столе было
двое золотых часов, одни — наследство от деда, другие — подарок матери Потом была
золотая цепочке; золотой крест и наши обручальные кольца. Никаких очков больше
мне не присылайте. Потом, в зеркальном шкафу был кожаный саквояжик с разными
инструментами,— тоже ценная вещь. Оставалась еще скрипка в футляре, принадлежав-
шая моему покойному отцу. Вали тоже оставалось много ценной мелочи, например,
часы дамские, Ваш подарок. Хорошо бы все эти вещи сохранить. Если же нельзя
сохранить, то Бог с ними; распоряжайтесь ими как хотите. Предоставляю все вещи
в Ваше полное распоряжение. Что ."отите, то и делайте с ними. Только об одном
прошу: сохраните книги и все мои бумаги и рукописи, которые были на столах или
в столе или в ящиках.
' Речь идет о Г. М. Гнесиной, жене известного композитора и коллеги А. Ф. по
консерватории М. Ф. Гнесина.
Не бывает же тяжесть не по силам 263
Ну, еще раз спасибо за все, за все Ваши отеческие заботы обо мне, который
ничем от Вас не заслужил ничего. Стыдно мне, что раньше был к Вам невнимателен.
Простите меня, дорогие мои. Заочно целую Ваши родные руки.
Вечно Ваш (подпись А. Лосев).
В. М. Лосева — А. Ф. Лосеву
(письмо в конверте, чернила)
Заказное
ст. Свирь Мурманск, жел. дор. (штамп: № 5/198
Почт. отд. Важино Ново-Боровлянское
2-ое отдел. Свирлага Зап. Сиб. Края)
Алексею Федоровичу Лосеву
ст. Соколинская Омск. жел. дор. Бийской ветки
Боровл. группа Сиблага ОГПУ
От заключ. Боровлянка
Лосевой Валентины Михайловны 12/Ш 1932 г.
Родной мой человек, здравствуй! У нас сейчас стоят чудесные звездные ночи,
смотрю каждый вечер на звезды и думаю, что, может, на те же звезды смотришь
сейчас и ты. Вид звездного неба у нас, т. е здесь и в Свири одинаковый, мы ведь
с тобой почти на одной широте. Ты пишешь, что жалеешь о том, что нет у тебя
моей книжонки о школьных астрономических наблюдениях, значит, наблюдаешь небо,
движения звезд и планет. Какая была бы радость наблюдать вместе.
Почти всякий раз, как бывает звездная ночь, выхожу я после занятий одна оди-
нешенька на какую-нибудь дорогу в поле, на снежной гривке и смотрю хоть 15—20
минут на родное свое небо со звездами. Не дано сейчас заниматься наукой, так хоть
великой красотой неба утешить ум и сердце.
Головушка моя бедная, ненаглядный мой человек, хочется хоть нарисовать тебе
ту часть неба, на которую обычно смотрю. Там как раз самые яркие звезды, там же
видны и две планеты: Венера (как она не похожа на Вагнеровский грот Венеры) и
Юпитер. Там же весь Орион и Сириус, а сегодня ночью было редкое сочетание уз-
кого серпа луны над самой Венерой. На прилагаемом рисунке (отдельный рисунок на
листке с подписью: «Вид неба на широте 55—60° часа через два после захода солнца».
Наверху в левом углу: «12 марта 1932 г.») дан вид неба, как оно бывает часа через
два после захода солнца на южной стороне. Интересно наблюдать движение луны по
отношению к какой-нибудь яркой звезде или планете, заметить ее возвращение к той
же звезде после полного круга. Вчера, напр., луна была над Венерой. Когда ты по-
лучишь письмо, то она, наверное, опять будет подходить к Венере. Заметно также и
движение Венеры среди звезд. Днем я теперь три раза определяю силу ветра, тем-
пературу и давление. У нас образован временный метеорология, пункт. Я ведаю этим
делом. В нашей мастерской были сделаны ветромеры, я ездила в Бийск на метеор,
станцию их выверять, наносить шкалу. Теперь, по совместительству с прежней ра-
ботой, наблюдаю еще и погоду.
После Бийска несколько дней тосковала невозможно. Неужели никогда я не
смогу больше заниматься астрономией и математикой? Ведь, если пять лет не рабо-
тать по науке, так ведь это все равно, что навсегда.
Получила на днях письмо от одного из сотрудников Астрофизического Института
своего, предлагает продолжать научную работу, посылать туда статьи, а мне будут
присылать литературу астрономическую. Наивные души! Тронута была очень и ду-
маю попробовать.
Надеюсь все же, что наше дело пересмотрят и мы оба сможем вернуться к ма-
тематике и астрономии.
Как хочется написать вместе с тобой книгу по математике, по теории аналитиче-
ских функций.
Я просила послать тебе книг по математике; напиши, получил ли ты что-нибудь.
Я получила научные труды Астрофизического Института. За два года своего заключе-
ния (30 и 31 годы). Между прочим, там напечатана работа, в которой я принимала
участие, а моего имени нет Ну. да. это пустяки, а вот если будет напечатана большая
работа по прецессии, где я работала 3 года, и тоже не будет указано мое участие —
будет обидно.
264
Не бывает же тяжесть не по силам
А собственная моя работа так и лежит. Не знаю даже, где мои измерения, куда
дели звездные фотографии, принадлежащие Пулковской обсерватории. Подавала об
этом заявление в свое время следователю, обещал все сохранить, но продолжения не
знаю.
Ну, прости, родной человек, единственная моя радость на свете.
Только общением с тобой поддерживаю в себе силы и бодрость духа
А. Ф. Лосев — М. В. и Т. Е. Соколовым
2 апреля 1932
Милые и дорогие родители и благодетели Михаил Васильевич и Татьяна Егоровна!
Вашей заботой и любовью получил после сапог две посылки. Одна с книгами.
Шлю Вам сердечную благодарность за Ваше постоянное попечение обо мне. Догады-
ваюсь о том, кто Вам передал книги *. Пожалуйста, передайте им благодарность от
меня и прилагаемую здесь записку. Я пока жив и здоров. Сегодня в первый раз надел
сапоги. Кажется, хорошо. После валенок несколько холодит, но в валенках уже не-
возможно ходить. Тут в марте была ужасная зима, какой не было ни в январе, ни в
феврале. Я даже отморозил себе щеку около носа, но, кажется, проходит теперь. Вам
я отправил последнее время письмо в красном конверте и две открытки. В письме
просил я об удостоверении для меня из Консерватории о том, что я состоял там про
фессором. Это удостоверение тут необходимо. Письмо это послано уже довольно давно,
но до сих пор ответа никакого на это письмо от Вас не получил. Наоборот, из Вашего
последнего письма я вижу, что Вы еще не получили этого письма и также не получили
сообщения о получении мною сапог.
Я отсюда пробовал писать заявление прокурору о своей инвалидности. Но этого
заявления от меня не взяли, причем, как обычно, не сказали, почему нельзя подавать.
Тут, правда, было распоряжение о прекращении всяких заявлений в начале марта, но
я думал, что это не будет исполняться. Одни говорят, что заявления от находящихся
в лагере не принимают потому, что ожидается большое изменение лагерной жизни и
превращение лагеря в трудоколонию. Другие говорят, что от инвалидов не берут заяв-
лений потому, что они все равно будут освобождены. Никто ничего не знает, и ни
от кого ничего не добьешься. Инвалидов сейчас свозят у нас в одно место; и пого-
варивают, что весной будет общая высылка из лагеря. Что касается лично меня, то в
феврале несколько человек из начальства говорили, что я буду освобожден, но потом
замолчали. Я было уже совсем собрался, но произошла какая-то остановка. И вот уже
месяца полтора никаких сведений не имею. В последние дни опять появилось сообще-
ние о близком освобождении, но я уж теперь не доверяю. Что можно сделать в Моск-
ве — пожалуйста, делайте, в особенности о Валентине Михайловне. Ее ведь положение
гораздо легче моего, и о ней легче хлопотать.
Желаю Вам всего наилучшего и еще раз шлю сердечную благодарность за Ваши
заботы.
Искренне любящий Вас (подпись А. Лосев).
Р. S. Среди наших вещей были детские и гимназические фотографии Валентины Ми-
хайловны. Если попадутся Вам под руки, то покорнейше прошу Вас не бросать их, а
сохранить для меня. Я все-таки надеюсь добраться до своих бумаг и книг.
В. М. Лосева — А. Ф. Лосеву
(письмо в конверте, чернила)
ст. Свирь Мурманск, жел. дор.
Почт. отд. Важино 2 отдел. Свирлагг
Алексею Федоровичу Лосеву
Боровлянка 1-2 апреля [1932]
№ 15
<?...>После месяца отсутствия всяких от тебя писем, после твоего пятого письма
получила вчера восьмое. Ну что же мне делать, как мне помочь тебе? Стыдно мне
за свое хорошее чистое помещение, за отдельную койку, за то, что каждый день имею
молоко, что здорова, работаю в теплом помещении, что вижу от людей хорошее отно-
шение. С какой радостью поменялась бы я с тобой. <3...>Господи, с какой радостью
' Здесь, видимо, идет речь о профессоре Н. Д. Моисееве, астрономе, научном руко-
водителе В. М Лосевой.
Не бывает же тяжесть не по силам 265
поменялась бы я с тобой. Ну что мне сделать, чтобы стало наоборот? Ты же напиши
об этом, поговори в ИСО1, почему тебя держат на общих работах Ты же профессор
и тебя должны использовать как-то иначе, а не селить в неподобных условиях. Потом,
подай заявление в комиссию по частным амнистиям при ВЦИКе о том, чтобы тебя
перевели по месту моего заключения или вообще, чтобы дали нам возможность от-
бывать срок вместе. Я подала такое заявление в Красный Крест. Там Пешкова, Вина-
вер и Фельдштейв были раныпе, теперь не знаю. Я послала заявление 20 февраля до-
мой, а мама передала его в Красный Крест. Ответа пока яет.<3—>
Попробуй написать в Математический Институт о своих исследованиях по мате-
матике, укажи просто темы, которыми ты занят, и попроси содействия в том, чтобы из-
менить обстановку.
Пошло ли твое заявление в прокуратуру? Я пишу старикам, прошу их послать
кого-нибудь к тебе на свидание, чтобы увидеть тебя, обшить как следует, обстирать,
обштопать. Бедный мой человек. Ох, сколько горя людского видела за год в Бутырках
и вообще за все эти два года. Как-то уже сама себе я каплей в море кажусь. А кру-
гом-то люди, хоть и озлобленные, но ведь и несчастные же. Мы знаем иную жизнь, на-
уку и другое, а они что? Что с них спросить. Жалко и страшно смотреть на так назы-
ваемый «преступный мир».
Какие-то свои законы, своя этика, все особое. Но ведь живые люди. А какое у
них утешение? А ведь тоже душа просит любви, утешения. Родной человек, прости,
если, может, тебя оскорбляют. Ведь, воистину, не знают, что творят. И так же легко
могут перейти к привязанности и к полному самопожертвованию.
Прости меня, родина моя, поддержка и надежда моя единственная. Пиши все,
все.
В
В. М. Лосева — А. Ф. Лосеву
(письмо в конверте, чернила)
ст. Свирь Мурманск, жел. дор.
почт. отд. Важины
2-е отделение Свирлага
Алексею Федоровичу Лосеву
19 мая [1932]
№ 23
<З...Ж сожалению, я опять прекрасно устроена, и всю тяжесть лагерной жизни
несешь ты один и за себя и за меня. Что бы я дала, чтобы было наоборот. Не знаю,
что же мне делать? Я работаю в Общей части. Работа легкая, отношение вижу к себе
очень хорошее и внимательное. Устроили меня в отдельной комнате вдвоем с нашей
машинисткой. Разрешили каждый день покупать молоко. Здесь, кроме того, для тех-
персонала прекрасная столовая: в 12 час. завтрак, в 4 — обед из двух блюд — все
за доплату 6 руб. в месяц. Да вообще, что же говорить! Здесь ударная, исключи-
тельной важности для государства, работа, потому и условия питания и пр. тоже, ко-
нечно, исключительные. Хорошие премиальные: у меня 20 руб. с первого же месяца.
В ларьке — полная чаша. От Медвежки 70 км., сообщение автобусом.
Природа — горы и озера, да болота. Наиболее для меня существенные из всех
здешних благ, кроме, конечно, близости к тебе, хотя бы и чисто пространственной —
это хорошая библиотека и читальня. Комната очень маленькая наша, да и двое, зани-
маться не так удобно (вот уж с жиру человек бесится!), а в читальне очень хорошо.
Жаль только, что эта библиотека и читальня не при самом Отделении (где штаб), а на
командировке в t’/s клм. от нас. Дорога туда прекрасная, автобусная, и для меня
это — прогулка; сижу ведь всегда на работе-то. Свободна я от 4’/г до 9 веч. Читальня
открыта от 5 до 10 веч.
Хочу организовать здесь филиал библиотеки и читальню. Тогда буду здесь читать.
Главное, здесь прекрасный ученый библиотекарь Г. И. Поршнев. Москвич. Ученый
библиограф. Выписывает даже Книжную Летопись.
Сколько всего без нас вышло! Просто не знаю, что делать. Между прочим, была
специальная конференция в Москве по планированию научно-исследовательской рабо-
ты. Есть труды этой конференции. Я попрошу своего приятеля прислать. Я читала от-
дельные отрывки. Видимо идет попытка, исходя из некоего диалектического целого.
Информационно-следственный отдел.
266
Не бывает же тяжесть не по силам
дать руководящие нити по всем наукам. Особенно бранят журнал «Успехи физических
наук» за то, что там полная идеологическая неразбериха. Махизм и пр. Неясно мне,
кто и что сейчас в философских кругах. Читала старую, 30 г. еще, речь Деборина в Ака-
демии наук: «Ленин и кризис не то науки вообще, не то физики», уже забыла назва-
ние. Интересна статья тем, что там приводится масса цитат из иностранных ученых,
доказывающих, что вся наука, во всех ее отдельных областях, уперлась в противоре-
чия вроде тех, что встречаются в теории множеств; остро чувствуется необходимость
чисто диалектического выхода из всех этих противоречивых непонятностей. Особенно
глубоко зашла физика и химия. Хочу выписать «Успехи физических наук» и «Под зна-
менем марксизма». Хочется поближе, вплотную познакомиться с теорией квант. Это,
видимо, нам ближе всего. Прерывность там сливается с непрерывностью, вообще пол-
ное недоумение физиков и химиков Ведь это все твои темы! Хочется мне познако-
миться с тем, что делается в естественных науках, а потом тебе рассказать. Ты выбе-
решь, что тебе нужно, изучишь, напишешь книжечку, а я буду с издателями и ти-
пографиями говорить. <S..> Живу надеждой на то, что в октябре-ноябре нас должны
освободить. С какого числа у тебя считается срок? У меня с 5 апреля 30 г.1 (было так
и в приговоре и здесь в моей карточке). К ноябрю у меня будет полсрока. Да еще к
тому времени у меня будет зачет рабочих дней месяца 4. Но это неважно, зачет. Все
равно в ноябре мы должны быть с тобой освобождены, если даже и ничего не будет
сделано для нас до этого.
Твердо в это верю и в то еще, что ведь не бывает же тяжесть не по силам.
А может быть и по силам, да мы сами сбрасываем, п. ч. не хотим?<?...>
Всю твою муку знаю по письмам твоим, но все это знала сердцем и до писем.
<?...>Все, чем меня пугали, уговаривая остаться: климат, большое количество людей и
большая трудность в смысле устроения и пр.— все это для меня не имеет никакого
значения после всего, что пережито. Что мне еда, когда я во внутренней 6 мес. ела
почти один хлеб с чаем, да с сахаром. Селедку еще, впрочем, ела. И знаешь, даже
и не хотелось ничего есть. Климат? А ты? Теснота? А ты?<3„.>
Не принимает душа, хочу с тобой вместе быть.<5...>
А. Ф. Лосев — В. М. Лосевой
Москва 19 ул. Коминтерна (Воздвиженка), 13, кв. 12
Лосевой Валентине Михайловне
Медгора. 11 сент. 1933.
Милая, родная, вечная) ...Не хочется писать формальных писем: думается, не
станут уже теперь читать другие. Пишу не «вам», а «тебе», тебе, родная, единственная,
радость и счастье мое последнее’. В этой гниющей душе, в этом выжженном сердце —
одна осталась вера, вера на твое памятование, и одно чувство,— чувство вечной связи
с тобою, чувство вечной родины, где ты и есть эта вечная родина. Потому и написал
я тебе о глазах, что вера в твое памятование пересилила большое нежелание огорчать
тебя и доставлять раньше времени лишнее страдание. Долго колебался, писать тебе
или нет. Думаю, огорчу и заставлю единственного верного и преданного мне человека
ненужным образом страдать. Но вера в твою память пересилила эти соображения; и я
написал, надеясь обрадовать тебя выздоровлением, которое случилось бы, конечно,
только по твоему памятованию. Так велика вера в тебя) И сам удивляюсь, как в этом
холодном склепе души все еще теплится лампадка веры во что-то великое и всесиль-
ное, лампадка веры в то, что твоя любовь склонит и это великое, непреклонное.
<^...>Ты моя вера, и ты моя любовь. Вспоминаю все время тебя, и плачу слезами ра-
дости при мысли о тебе. Как хочется быть вместе! И как мучительно, как это нелепо
и жестоко, что ты должна была уехать! Теперь, с исправлением здоровья отца, уже
ясно, что дело было не в отце, а в том, чтобы разъединить нас и не дать тебе отдох-
нуть. Ведь только же раз или два и дали тебе выспаться. За четыре года несносной,
нелепой и изнурительной жизни не дано каких-нибудь двух неделек отдохнуть да выс-
паться! После твоего отъезда два дня был холод и ветер, а потом, конечно, началась
прекрасная солнечная осень... Монография (имущество) переехала в Пов.1 2 3, а люди ос-
таются без дела, так как там еще негде раскупорить и расставить имущество. И я
1 Валентина Михайловна допустила описку; из других ее писем (от 5 сентября
1931 года, от 31 января 1932 года) ясно, что ее арест произошел 5 июня 1930 года, в
годовщину их свадьбы с Алексеем Федоровичем.
2 А. Ф. писал письма В. М„ уже освобожденной, на имя ее родителей.
* Город Повенец.
№ Не бывает же тяжесть не по силам 267
тоже остаюсь несколько дней без дела, не хожу на службу (как и все). Сколько счаст-
ливых часов могли бы мы провести вместе! Но, родная, светлая, чистая,— нет во мне
сейчас никакого недовольства, нет никакого ни возмущения, ни бунта. На душе горест-
но, тяжело, но — тихо, безмолвно. Душа ждет встречи с тобою и чувствует свои кор-
ни, уходящие в твою любовь, в твое сердце, И нет, нет никакого возмущения, а есть
под тяжестью и нелепой бессмыслицей дня чистая и светлая радость любви, прощения,
умиления; и нет, нет во мне никакой злобы ни к кому и ни к чему, и чувствую твою
вечную, ясную, теплую, умильную лампаду любви, и плачу, плачу слезами радости.
И еще, еще раз скажу: удивляюсь и ужасаюсь при мысли, что я был бы без тебя,
если даже сейчас, с тобою, едва-едва жив и едва-едва бреду по тяжкой пустыне жиз-
ни. А сейчас могу сказать: «Жив Господь, и жива душа моя!» Попамятуй обо мне!..
Ты ведь одна... И прости за все! Сама знаешь за что. <3...>
Как хочется писать и писать, а уже очень темно, и глаза болят, ничего не видят.
А все хочется писать и писать...
Продолжаю при свете. Был вчера у глазника. Говорит: «При ваших глазах это
вполне естественно. Особенно патологического ничего нет. Безусловно должно пройти.
И будет повторяться. Но это признак того, что нужно немедленно и решительно пре-
кратить всякую работу, которая утомляет глаза, и ограничиться чтением только ясного
и крупного шрифта при безукоризненном освещении». Вот и все. Велел возобновить
йод. Сегодня заказал и начал пить. Но молока нет, и капать не умею. Не хорошо тебе
уезжать от меня! Сколько раз ты ни уезжала, всегда от этого обоим (и в особенности
мне) было только плохо. Надеюсь, что по твоей вере все пройдет.
Твое предложение приехать было для меня очень заманчиво и сладко. И я долго
колебался, прежде чем что-нибудь ответить тебе. Так хотелось побыть вместе! Господи,
как хотелось пожить «на даче» вместе! Но зрелое размышление заставило меня отка-
заться от подачи этой телеграммы в одно слово: «Приезжай!» Нет, родная, не приез-
жай. Иначе мы тут пропадем па всю зиму. Тебя отсюда могут не выпустить Кроме то-
го,— оттяжка московских дел. А самое главное — при настоящем состоянии своих
глаз я работать прямо не могу. Родная, не могу! Правым глазом совсем не различаю
букв. Мне нужна серьезная гигиена глаз, чтобы не наступило непоправимой беды.
А для этого мне нужно не служить и быть в определенном месте. Поэтому, скорей,
скорей надо устраиваться в Москве. Пенсия и паек — вот все, что я буду требовать.
А здесь это невозможно.
В Поселк. Сов. тоже отказали в просимой тобою бумаге. Теперь все ученые ста-
ли,— и не так-то просто получить ответственную бумажку. Единственно, что Пос. Сов.
предложил мне сделать, это — удостоверить справку от домоуправления. Говорят, это
вообще дело домоуправления. Такую бумажку я тебе и посылаю. Не знаю, пригодится
или нет. Больше ничего сделать нельзя. <?...>
Спешу, родная. Пиши больше. Благословляю и помню, помню...
Твой А.
Москва 19 Ул. Коминтерна (Воздвиженка) 13, кв. 12
Лосевой Валентине Михайловне
12 сент. 1933
Какое счастье писать гебе и думать о тебе, — хотя жизнь тут беспокойная, и,
за отъездом Моногр.. негде даже и приткнуться для письма. Сегодня — новое дело.
Вышел приказ о возвращении Монограф, из Пов. В 9 утра туда поехал Георг. Фед.
с 2-3 для распаковывания ящиков (отвезенных туда уже несколько дней назад), а
в 10 час. — послали туда телефоногр. о приостановлении всего дела и об возвращении
поехавших туда — назад. Одновременно Pan сегодня послал телегр. к Я. о разрешении
перевода всей Моногр. в Дм.1. Таким образом, если будет положительный ответ, то
все переезжают на Москанал, в том числе (вероятно) и я, хотя, вернее, возьмут не
всех, а только основных работников. Конкретно еще ничего неизвестно, так как ответ
от Я. может быть только завтра или послезавтра. Вот какой Содом! Монографщики,
вытесненные из своего помещения, уже тут целых 5 дней (если не больше) ходят без
дела и встречаются только на дворе (т. к. больше негде). Если бы не болезнь глаз,
то — как я сейчас сидел бы у себя в бане и писал бы! Но — увы! Боюсь обременять
।-----------
Город Дмитров.
268
Не бывает че тяжесть не по силам
-лаза, пока застилает в правом глазу, — и тоже хожу без дела сам не знаю, — куда
и за чем.
С какой болью в сердец я решил не вызывать тебя сюда когда ты телеграфи-
ровала: «Могу приехать!» И сейчас чувствую сердечную иоль от этого строгого ре
тения. Но — делать было нечего; твой приезд сюда совсем был бы нецелесообразен
и, пожалуй, даже небезопасен.— Из Москвы все еще нет ничего, и я уж теперь начи-
наю опять отчаиваться. Сделай там что-нибудь. Это же невозможно, в самом деле.
Ежечасно, ежеминутно помню о тебе. И все тут осталось твое — твое. Все освя-
щено тобою и твоим прошлым присутствием. Посмотрю на лампу,— помню твой чуд-
ный лик и вспоминаю, как ты наливала и зажигала лампу. Посмотрю на керосин., у —
вспоминаю твое страдание и труд над нею, и — жалко, сладко грустно и томительно
сделается на сердце при мысли о твоей всегдашней заботе обо мне и о том, как ты
в жизни заменила мне мать. И Медвежка вся — теперь она мне уже почти чужая,
почти отрезанный и конченый период жизни, но — хожу, прощаюсь с нею, и везде
нахожу твою улыбку, твое страдание, -вою любовь, нашу горестную и удивительную,
и тяжелую, и глубокую в тайную, многозначительную судьбу. Вспоминаю трепет пер-
вых дней на Медвежке, когда я приехал сюда ради встречи с тобою после двух с по-
ловиной лет разлуки... Ходил вчера закапывать йод в первый лагерь, и — обошел
весь двор, вспомнил эти бараки, дежурку, свидания и встречи разных лиц, вспомнил,
как сошлись мы опять после стольких мук и слез, после стольких надежд и ожиданий.
И надеждой овеяна вся Медвежка, встретившая меня в прошлое году так ласково
после свирских мучений, встретившая тихим, ясным и теплым летом. И куда ни пойду,
везде ощущаю какую-то тайную надежду на что-то большое и чудное, и везде вижу
тебя, твой тонкий и высокий стан, твою измученную, чуткую душу. И этот мост с
дырками и вечным корявым, нелепым железом, которое все еще лежит там ни к селу,
ни к городу, и это толстое неуклюжее бревно, которое мы с тобою так-таки и не пе-
репилили, и это озеро, и эти погашенные зеленые тона лесных ландшафтов, и эти ба-
ночки, и эти две бутылки керосину, и эти гудки «тю тю тю. тю тю тю»,— все, все, вся
Медвежка наполнена тобою, звучит тобою, и куда ни пойду, везде вижу твой ласко-
вый, улыбчивый лик и чую твою ласку, твою нежную, и вечную, и веселую, и трепет-
ную ласку™
Прости! Никак не выражу всех чувств. И все хочется писать тебе, выражать тебе
все, а никак не выражается невыразимое, нет слов и нет такого языка.
Сегодня будем праздновать, по твоему благословению, именины Александра. Ксе-
нии еще нет. Владимир — обормот все так же философствует, дико вращая глазами,
и все предлагает мне одеяло. Но мне и так тегло.
Ну, когда же, когда мы с тобой увидимся? «Пенсию и паек!» — вот мой девиз.
Да-,ай сюда пенсию и паек! Пенсию и паек давай! Давай сюда, давай!
Родная, не теряй там попусту время. И, если можно, воспользуйся моим от-
сутствием, чтобы оформиться и устроиться и подготовить нашу жизнь. А то приеду я,
и — опять придется нам расставаться надолго для беготни по учреждениям.
Здесь и везде, всегда с тобою, мыслью и сердцем с тобою. Ведь поживши так,
и умереть не стыдно. Была бы любовь, а с любовью и умирать не страшно. Хочется
v: гереть вместе с тобою. А любовь сильнее смерти. Смерть — что? Один момент, вот
тебе и смерть. А любовь — вечность. И ты, родная моя чудная и светлая, и ты есть
моя вечность, первая и последняя надежда на вечность.
Нету, нету свидания с тобою, невозможно нету.
Прости за асе!
А. Л.
Р. S. Шлю привет и поклон родителям. Скажи Михаилу Васильевичу, что еще дол-
банем.
Предисловие к письмам, подготовка текста
и публикация доктора филологических наук
профессора А. А. ТАХО-ГОДИ
почта «дн»
Кое-что про «Нечто»
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
В журнале «Дружба народов» (№ 12. 1988) напечатана статья Андрея Немзера
«Нечто о «Взгляде». Автор рецензирует сборник «Взгляд. Критика. Полемика. Публи-
кации», выпущенный в свет издательством «Советский писатель». Мне показалось не-
справедливым и оскорбительным — по существу и по форме — все, что он написал о
моем фельетоне, помещенном в этом сборнике.
О манере, в которой выдержана рецензия А. Немзера, я говорить не буду, Сам
автор ее охарактеризовал так: «Многие ее положения взяты, что называется, «из воз-
духа», общих разговоров, редакционных недомолвок и полуусмешек, таящихся намеков
и прорывающихся сквозь тоску-печаль шуточек» (с. 248).
Оставляя в стороне вопрос о том, насколько точен этот автопортрет, скажу толь-
ко: все обвинения и упреки А. Немзера в мой адрес действительно взяты «из воздуха».
Он пишет: «...я решительно не могу понять, о чем ведет речь 3. Паперный» (с. 253).
Тут он прав: он решительно не понял, о чем я пишу. Он считает, что мой фельетон —
«не о глобальных тенденциях (...), но о конкретных случаях» (там же). Это неправда.
Мой фельетон «Разделяя свою точку зрения...» посвящен одному явлению: когда критик
высказывает точку зрения, но потом ее не разделяет, играет с ней, как кошка с мыш-
кой. И все примеры — только об этом.
А. Немзер недоволен, чтобы не сказать — возмущен тем, что, приводя некото-
рые «иллюстрации» к этой теме, я не называю фамилий. Так, у меня идет речь об од-
ном маститом литературоведе, который все время шагал в ногу с очередной установ-
кой. У таких на знамени написано: «Мы рождены указку сделать былью». А. Немзер
требует ответа — почему я не назвал литературоведа по имени. Ответ простой: потому,
что не хотел. Именно потому, что я пишу о явлении, а не о «конкретных случаях».
Неудобно самому говорить о себе, но я мог бы назвать другие свои фельетоны,
пародии, где я именовал «неприкасаемых» писателей, за что бывал не раз наказан. Но
у каждого произведения — своя задача.
С не названным в фельетоне литературоведом у меня были очень тяжелые отно-
шения. А когда я написал на него эпиграмму и ему передали, отношения и вовсе ис-
портились. Человек этот давно умер. В своем фельетоне я привел перестраховочные
формулы покойного («Напомните мне, пожалуйста, мою точку зрения!»), но его самого
упоминать не хотелось. Продолжать полемику с человеком, который не может ответить,
не было желания. По-моему, вполне элементарное чувство, понятное, наверное, каждому
(точнее, как видим, почти каждому).
Если верить А. Немзеру, я проявил малодушие. Но, право же, очень мало муже-
ства требуется для того, чтобы назвать давно умершего, полузабытого литературоведа.
Или такой пример. Я пишу: «Самое трудное, конечно, не хвалить писателей,
власть имущих. Одна жена занимающего высокий пост литератора изрекла простодуш-
но и убежденно: «Писатель без власти — не писатель», у такого отнять лестный эпи-
тет так же трудно, как персональную машину» (с. 459).
Но и этот писатель умер, и нет уже ни его, ни власти, ни жены, и бог с ней, с же-
ной, и я ее не назвал.
Вообще требование — о чем бы ни писал критик, фельетонист, сатирик, всегда и
везде любой его персонаж должен быть поименован,— это требование абсурдно.
А. Немзер пишет: «Правила игры для всех одни...» (с. 253). Это верно — если речь
идет о футболе. В искусстве картина совершенно иная. В этой области моему молодому
оппоненту предстоит узнать еще много интересного.
Кстати, он позволяет себе сказать так: «Век не забуду злой реплики одного по-
жилого и на редкость порядочного человека, по роду деятельности — не гуманитария...»
(с. 246). И, представьте, не называет его по имени. Правда, он может возразить, что
пишет о порядочном человеке. Но, если мы станем называть по имени одних только
непорядочных людей, будет уже совсем глупо.
Дело не столько в том, что мы с А. Немзером расходимся во взглядах, главное
в том, в какой форме он позволяет себе выражать свои взгляды.
270
Почта «ДН»
Я слышал такое грубоватое выражение: «Что такое плюрализм? Это когда тебя
посылают к такой-то матери, а ты идешь, куда хочешь»,
А. Немзер решил, что плюрализм прежде всего дает ему право «посылать», кого
он хочет и куда он хочет. Он запросто отзывается по моему адресу: «фельетонный
стилек» (с. 253). Я даже на плохой стиль не тяну — «стилек». И фельетон мой — не
фельетон, а «опус».
Далее он уверяет: то, что я не называю реальных фамилий моих фельетонных
персонажей, рождает «сплетню». Я, оказывается, «разжигаю ажитацию в окололитера-
турной среде».
Я этого не заметил — не столкнулся пока ни с одним фактом «ажитации», не счи-
тая, правда, того непонятного возбуждения, которое вызвал мой скромый фельетон у
А. Немзера.
Может быть, если А. Немзер спокойно и непредубежденно перечитает все, что
написал о моем фельетоне, ему станет неловко.
Хотя — вряд ли...
3. ПАПЕРНЫЙ
Представляя читателю «ДН» возможность самостоятельно оценить стиль, жанр, ар-
гументацию и композицию нового выступления 3. С. Паперного, считаю нужным ого-
ворить лишь три расхождения между автором письма в редакцию и мной.
Первое. Я полагаю, что восстановление реальной истории нашей литературы,
критики, гуманитарной мысли (и, хотим мы того или не хотим,— пограничной сферы
«литературного быта») является одной из важнейших задач критики и литературове-
дения сегодня. С этой точки зрения мне представляются неуместными приемы, исполь-
зованные в фельетоне 3. С. Паперного, опубликованном в сборнике «Взгляд». Жанр,
на специфику которого ссылается автор, сам по себе нейтрален, но выбор жанра в
каждой конкретной общественно-литературной ситуации — дело отнюдь не нейтраль-
ное. 3. С. Паперный, видимо, считает, что его фельетон способствует восстановлению
истины и упорядочению литературных нравов — иначе зачем было фельетон писать,
а затем защищать? На мой же взгляд, он прививает либерально-снисходительное бла-
годушие, то самодовольство, что организовывало очень долго едва ли не всеобщее
кухонно-анекдотное времяпрепровождение.
Второе. 3. С. Паперный считает, что я сомневаюсь в его гражданском мужестве.
Ничуть не бывало — я и не задумывался над этой проблемой. Я усомнился лишь в
значимости и действенности его конкретного фельетона. Абсолютно твердо убежден,
что можно обладать незаурядным гражданским мужеством и написать неудачный
фельетон (статью, стихотворение, роман, литературоведческий труд, отчет о футболь-
ном матче и т. п.). Равным образом убежден, что моя критика конкретного фельетона
3. С. Паперного никоим образом не распространяется на другие его фельетоны, паро-
дии, статьи и книги. Когда (и если) я соберусь создать целостный портрет 3. С. Па-
перного, непременно ознакомлю читателя со своими соображениями о тех разных про-
изведениях, что вышли из-под пера известного критика, пародиста и чеховеда. Пока
эта работа на повестке дня не стоит, но смею уверить читателя, что, коли такое слу-
чится, моя оценка творчества 3. С. Паперного как системы будет существенно разнить-
ся от того, что я написал в № 12 «ДН» за 1988 год.
Третье. Решительно расходясь в первом и втором пунктах с 3. С. Паперным, я
не считаю его мнения по этим проблемам (отношение к прошлому нашей науки о ли-
тературе и литературному быту; вопрос о возможности отметить неудачу у авторитет-
ного литератора, не дискредитируя его как гражданина) не достойными существова-
ния. 3. С. Паперный мыслит так, а я — иначе; по-моему, это и называется плюрализ-
мом. Если 3. С. Паперный полагает, что такая позиция тождественна той, что запечат-
лена в приведенной им остроте (на мой взгляд, не «грубоватой», а «пошловатой»), то
это его право. Я, со своей стороны, боюсь, что плюрализм понимается моим оппонен-
том как полное согласие с его точкой зрения. Иными словами: споришь с Кожиновым —
плюралист; споришь с Паперным — грубиян! Такая концепция мне известна, но я ее
не разделяю.
Вот что я хотел бы довести до сведения читателей и редакции «ДН». 3. С. Папер-
ному же могу сказать только одно: мне действительно неловко, что моя статья заста-
вила написать Вас такое письмо.
А. НЕМЗЕР
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
САЛИХ ГУРТУЕВ Ибо память травою забвения не зарастала... Стихи. С балкарского. Перевод Арк. Кайданова 3
ЕВГЕНИЙ БОГДАНОВ Группа риска. Роман. Окончание 5
ВЛАДИМИР КОРНИЛОВ Спор. Стихи 56
ОЛЬГА АДАМОВА- СЛИОЗБЕРГ Путь. Из воспоминаний. Вступительная заметка С. Баруздина 60
ДМИТРО ПАВЛЫЧКО Стихотворения прошлых лет. С украинского. Переводы А. Ратнера и В. Корчагина 105
ИРАКЛИ ЛОМОУРИ Рассказы. С грузинского. Перевод Д. Кондахсазовой. Вступительная заметка Г. Дочанашвили 112
ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
ГЕОРГИЙ ИВАНОВ Дневник (1955). Стихи. Вступительное слово А. Чернышева 108
ВРЕМЯ И ЛЮДИ
РОЙ МЕДВЕДЕВ Н. С. Хрущев. Политическая биография 113
ГЕОРГИЙ ГАЧЕВ Воспамятование об отцах. Документальное повествование 161
НАЦИЯ И МИР
ТЭЭТ КАЛЛАС Зачем врачу знать эстонский! 224
БОЛЕВЫЕ ТОЧКИ
А что же нам делать! 229
КРИТИКА
НАТАЛЬЯ ИВАНОВА Намеренные несчастливцы!
[о прозе «новой волны»] 239
Не бывает же тяжесть не по силам.
Переписка из двух лагерей.
Предисловие к письмам, подготовка текста
и публикация доктора филологических наук
профессора А. А. Тахо-Годи 254
ПОЧТА «ДН»
Кое-что про «Нечто» Письма в редакцию 269
К НАШЕЙ ВКЛЕЙКЕ
МУРАД КОРКМАСОВ «Кавказские пленники» в Махачкале Из произведений Дагестанского музея изобразительных искусств
НА ОБЛОЖКЕ:
на второй странице — Г. ЧИЖЕВСКИЙ. Ф. Кафка. Процесс. Иллюстрация.
на третьей странице — Г. ЧИЖЕВСКИЙ. Сборник статей. Обложка. Товарные знаки. По Мозамбику. Офорт.
К СВЕДЕНИЮ АВТОРОВ
Редакция не ренцензирует рукописи, а только сообщает о своем решении.
Рукописи менее двух печатных листов редакция не возвращает.
Во всех случаях полиграфического брака в экземплярах журнала обращаться в ти-
пографии-изготовители, указанные в выходных сведениях журнала.
16 ДН № 7 30
В МАСТЕРСКОЙ ХУДОЖНИКА
ГЕРМАН ЧИЖЕВСКИЙ
Герман Чижевский родился в Москве в 1931 году. Окончил ху-
дожественно-графический факультет Московского педагогического
института имени В. И. Ленина. Работает в комбинате графического
искусства в мастерской рекламно-прикладной и промышленной
графики. Творческий диапазон художника широк: плакат, книжная
графика, художественная фотография, офорт... Также им создано
более двухсот фирменных знаков.
Промграфика — трудная и в каком-то смысле неблагодарная
работа, это своеобразные «графические шахматы»: в лаконичной
форме нужно сконденсировать идею дела — предприятия — товара.
Поэтому дпя многих произведений художника характерны порой
тяготеющие к минималистическому стилю образы.
Г. Чижевский — участник и дипломант всесоюзных и междуна-
родных выставок.
Сборник статей.
Обложка.
По Мозамбику.
Офорт.
Товарные знаки.
1 р. 10 к.
Индекс 70250
К НАШИМ ЧИТАТЕЛЯМ!
Журнал во второй половине 1989-го
и в 1990 году опубликует:
А. АДАМОВИЧ.
С. АЛЕКСЕЕВИЧ.
С. АНТОНОВ.
Г. БАКЛАНОВ.
С. ГОЛИЦЫН.
Д. ГРАНИН.
Ч. ГУСЕЙНОВ.
Ю. ДАВЫДОВ.
Я. ИЫЭРЮЮТ.
В. КОРНИЛОВ.
Й. МИКЕЛИНСКАС.
Т. ПУЛАТОВ.
Е. РЖЕВСКАЯ.
А. РЫБАКОВ.
О. ТРИФОНОВА-
МИРОШНИЧЕНКО.
А. ЭБАНОИДЗЕ.
Романы и повести:
КАК Я БЫЛ КРЕПОСТНИКОМ.
ЦИНКОВЫЕ МАЛЬЧИКИ
(роман-исповедь тех,
кто прошел Афганистан).
ПЯТАЧОК.
И СТАЛО ТАК...
ЗАПИСКИ УЦЕЛЕВШЕГО
(главы из книги).
НЕИЗВЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК.
ДЕЛОВЫЕ ИГРЫ.
СИНИЕ ТЮЛЬПАНЫ.
СТЕРВЯТНИКИ.
ДЕВОЧКИ И ДАМОЧКИ.
В СТРАНЕ ЧЕРНЫХ ЕЛЕЙ.
ПЛАВАЮЩАЯ ЕВРАЗИЯ.
ДОМАШНИЙ ОЧАГ.
ТРИДЦАТЬ ПЯТЫЙ И ДРУГИЕ ГОДЫ.
Книга вторая.
ПОПЫТКА ПРОЩАНИЯ.
ВНИЗ И ВВЕРХ.
Свои произведения нам передают:
Ч. АМИРЭДЖИБИ, А. БИТОВ, К. ВАНШЕНКИН, В. ВОЙНОВИЧ,
Ф. ГОРЕ НШ ТЕЙН, Ю. КАРАБЧИЕВСКИЙ, В. КОЗЬКО,
В. КОНДРАТЬЕВ, Л. КОПЕЛЕВ, Л. ЛИХОДЕЕВ, Р. МЕДВЕДЕВ,
Ю. НАГИБИН, Б. ОКУДЖАВА, В. САНГИ, А. СИНЯВСКИЙ,
О. СТРИЖАК. Н. ЭЙДЕЛЬМАН, А. ЯКУБОВ.
Из литературного наследия:
А. АВЕРЧЕНКО. ШУТКА МЕЦЕНАТА. Повесть; М. АЛДАНОВ. ИСТОКИ.
Роман; П. АНТОКОЛЬСКИЙ. ВОСПОМИНАНИЯ О Е. ВАХТАНГОВЕ,
Ю. ЗАВАДСКОМ, М. ЦВЕТАЕВОЙ и других; В. ВЕРНАДСКИЙ.
СОХРАНИТЬ УКРАИНЦЕВ; Н. А. БЕРДЯЕВ. ХРИСТИАНСТВО И АНТИ-
СЕМИТИЗМ; Б. ПИЛЬНЯК. СОЛЯНОЙ АМБАР. Повесть; Г. ФЕДОТОВ.
Статьи о национальном характере русской интеллигенции; Б. ЯМ-
ПОЛЬСКИЙ. ЗНАКОМЫЙ ГОРОД. Роман.
ISSN (»'12—6756. Дружба народов, 1989, № 7, 1—272