ITI К О Л I> И А Я БИБЛИОТЕКА
^i^amedbctn^o п^^ьиская -литеЬшш/Ь^
^ЛЛесква -1966	*
В14
Когда ты дочитаешь эту книжку до середины, тебе встре-
тится история Сережки. По времени она очень короткая: всего
несколько часов Сережкиной жизни. Но за эти несколько часов
совершенно неожиданно для себя он стал преступником: уча-
ствовал в нескольких грабежах и даже видел, как его новые
«друзья» поднимают руку на человека...
Но не спеши начинать книжку с середины. Начни ее все-
таки лучше с начала. Тогда ты узнаешь, какие законы нарушил
Сережка и что случается с теми немногими, кто становится на
этот дурной путь.
Ты узнаешь, откуда взялся закон и чьи интересы он выра-
жает. Как он принимается и как исполняется, как помогает вос-
питанию лучшего в человеке. Кто его нарушает и кто помогает
найти нарушителя и воздать ему по заслугам. Каким станет за-
кон в будущем.
Хочу только честно предупредить тебя; эта книжка — не
легкое чтение, где погони и выстрелы из-за угла. Над ней надо
подумать. Потому что речь в ней идет об очень серьезных и со-
всем не веселых вещах — о том, что мешает нам жить, учиться,
работать, отдыхать; о том, что каждый из нас может сделать,
чтобы таких помех на нашем пути становилось все меньше и
меньше.
Возможно даже, что ты не во всем со мной согласишься.
Это не беда. Пиши, убеждай,—мы поспорим. Ведь в споре, как
известно, рождается истина.
Л в т ор
Рисунки Г. АЛИМОВА
чем эта книга?
О преступниках?
О том, как их ищут и находят?
О том, как потом они отвечают за свои поступки?
Да, разговор пойдет и об этом. Но не только об этом.
Прежде всего — о другом.
Так о чем же?
Не спеши получить ответ, лучше сам ответь сначала на
вопрос: знаешь ли ты, что такое закон?
Как видишь, вопрос не из легких. Это слово «закон» ты,
конечно, слышал, и не раз. Про одного человека говорят: «Он
нарушил закон». Про другого: «Он поступает всегда по зако-
ну». Но попробуй толком объяснить, что оно означает, это сло-
во. Видишь, не так все просто.
Но, может, и не к чему объяснять? Ты не берешь чужое
разве потому, что есть закон, который это запрещает? Ты не
хулиганишь разве потому, что за это могут наказать? Ты
не рвешь цветы в городском саду разве из-за того, что со
всех сторон на тебя глядят устрашающие таблички: «Цветы не
рвать. За нарушение штраф»? Ты не мусоришь на улице разве
все из-за штрафа?
Никогда не поверю. Совесть не позволяет! Совесть, а не
все эти письменные запреты.
3
С самых малых лет каждый человек усваивает, что негоже
пускать в ход кулаки, посягать на чужое добро, непристойно
вести себя,— словом, усваивает те правила человеческого об-
щежития, которые называют элементарными, то есть самыми
простыми, естественными, доступными любому и каждому.
Люди исполняют их без напоминания, не заглядывая в
книги, где все это написано. Ведь для мало-мальски культур-
ного человека такое поведение само собой разумеется, как
само собой разумеется поздороваться при встрече со своим
знакомым или извиниться, если неосторожно причинил беспо-
койство. Никто ведь не лезет для этого в справочник: и без
того все знают, как в подобных случаях надо себя вести.
Но бывает и так, что человек нарушает закон, вовсе того
не желая — просто потому, что не знает его. Ручаюсь, что о
некоторых законах ты не имеешь ни малейшего представления,
хотя их совсем не мешало бы знать.
Вспоминается одна история, которой мне как юристу при-
шлось заниматься.
История более чем противная: два негодяя забрались
ночью в склад промтоварного магазина и украли оттуда мно-
жество ценных товаров. По чистой случайности эту картину
наблюдал некий гражданин, живший по соседству с магази-
ном: ему не спалось и он сидел у открытого окна, любуясь
луной. В одном из воров он узнал своего знакомого.
Этот случайный свидетель никогда не брал чужого. И, ко-
нечно, в душе он возмутился. Потом лег и
заснул. Наутро он шепотком поделился
«интересной новостью» со своими прия-
телями, а вскоре и вовсе забыл о ней: ма-
ло ли чю случается на свете — не будешь
же во все совать свой нос!..
Прошло какое-то время. «Забывчиво-
го» гражданина вызвали в милицию и
попросили вспомнить события той педоб-
4
рой ночи. Он «вспомнил», но не до кон-
ца: пи за что не хотел назвать имя того,
кого узнал в одном из воров. «Вот
еще!.. — сказал он.— Что, мне больше
всех надо? Потом он мне еще отомстит...
Не допытывайтесь, все равно не’
скажу...»
Как же поступили с этим трусом?
Пристыдили? Конечно, но этого мало!
Ты, наверно, удивишься — так же, как удивился жалкий
«герой» этой истории,— если я скажу, что его отдали под суд.
Когда ему сообщили об этом решении, он закричал: «А меня-
то за что? Разве я воровал? Ну, поругайте, пожалуйста...
А при чем же здесь суд?»
Скрывать преступление, о котором тебе доподлинно изве-
стно, всегда бессовестно. Не всякое молчание — золото. По-
рядочные люди обычно перестают подавать такому молчаль-
нику руку.
Но не только бессовестно: закон требует от каждого, кто
случайно или не случайно оказался очевидцем преступления,
рассказать о нем по требованию властей.
Быть свидетелем на суде — важный гражданский долг:
свидетель помогает установить истину, помогает воспроизве-
сти подлинную картину минувшего, а значит, покарать
виновного и оградить от незаслуженной обиды честного че-
ловека.
Возможно, наш «герой» никогда и не слыхал про этот за-
кон. Но есть давнее правило — оно существует и сегодня: «Ни-
кто не может отговариваться незнанием закона».
Если вдуматься в эту фразу и попытаться раскрыть ее
смысл, то она зазвучит примерно так: «Не имеет значения,
знал ты про закон или нет. Если закон нарушен, изволь за это
отвечать».
Не удивляйся, пожалуйста, тому, что существует такое
5
правило. А если бы его не существовало? Преступнику до-
статочно было бы сказать, что он и слыхом не слыхивал
про какой-то еще закон. И его пришлось бы отпускать
с миром.	!
К тому же закон не требует от человека ничего такого,
чего не требуют от него и общепринятые правила нравствен-
ности, правила морального долга.
Люди негласно условились между собой, что эти правила
знает каждый, что каждый как бы сверяется с ними, решая,
как в таких-то случаях надо поступить и как, наоборот, посту-
пать не надо.
Кто нарушает юридические законы, тот нарушает и зако-
ны совести. «Не знать» их невозможно.
Нельзя не знать и сам закон. Ведь ты живешь в обществе,
ты член этого общества — можно ли быть «свободным» от
действия его закона?
Вот про него-то, про наш советский закон, эта книга.
ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ!
было время, когда никаких законов вообще не суще-
ствовало. Даже слова такого не было в языке.
Но люди обходились без законов совсем не потому,
что жили в некий «золотой век», как это пытался представить
известный французский мыслитель XVIII столетия Жан-Жак
Руссо. Все объяснялось гораздо проще.
Эпоха «золотого беззакония» относится к очень далеким
временам, когда люди находились еще на самой низшей сту-
пени своего экономического и культурного развития. Вся
жизнь их сводилась только к добыче пропитания.
Они охотились и ловили рыбу. Сейчас люди тоже охотятся
и ловят рыбу, находя в этом удовольствие, спортивное напря-
жение, полезный, здоровый отдых. Тогда же все это превра-
С
щалось в мучение. Орудия, с помощью
которых убивали зверя, были самыми
примитивными. Нередко зверь одолевал
человека. Об охоте в одиночку нельзя
было и думать. Люди вынуждены были
жить сообща, совместными усилиями
обеспечивая себе еду, шалаш, который
укрывал от непогоды, огонь, который
нужно было поддерживать непрерывно.
Орудия принадлежали всем. Никому и
прийти назвать их только своими — что он
в голову не могло
мог сделать в оди-
ночку, этот чудак, который вдруг изобрел бы слово «мое»?
Вот этот век Руссо и называл «золотым»: людям была
чужда жадность, они не стремились урвать кусок чужого,
их не одолевали корысть и зависть — они резвились на
лоне природы, наслаждаясь свободой.
Над этой идиллической картинкой подтрунивал современ-
ник Руссо — великий философ Вольтер; он говорил, что после
чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать
в лес.
И в самом деле завидовать нашим предкам не приходится:
жили они впроголодь и меньше всего ощущали свободу. Они
даже не понимали, что это такое.
Законов в первобытном обществе, конечно, не было, но бы-
ли неписаные правила общежития — обычаи, укоренявшиеся
на протяжении многих десятков и сотен лет. Никто не при-
нуждал исполнять их, но они тем не менее строго соблюдались,
ибо каждый сознавал, что они разумны, полезны, необходи-
мы. Сила привычки, уважение к старшим — вот что обеспечи-
вало их действенность.
Но шло время. Орудия труда становились всё совершеннее.
Люди начали постигать тайны природы. Они научились пахать
землю, разводить скот, изготовлять одежду. Они стали добы-
вать продуктов больше, чем было нужно для поддержания
7
жизни всех членов общины. С этими продуктами надо
было что-то делать. Люди сообразили, что их можно
выгодно обменивать — получать другие продукты у дру-
гой общины.
Запасы излишков сосредоточивались в руках верхушки —
старейшин, военачальников, жрецов. Появились бедные и
богатые. Богатые хотели стать еще богаче. Они захваты-
вали землю, скот, продукты, орудия труда. В междоусобных
войнах они больше не убивали пленных, а заставляли ра-
ботать на себя. Та же участь постигла и бедняков в «своей»
общине.
Чтобы удержать и закрепить этот порядок, столь удобный
для правящей и богатой знати, она, эта самая знать, стала
устанавливать правила, выражающие ее волю: не интересы
всех, как это было с обычаями первобытного общества, а ин-
тересы господствующего меньшинства; не те интересы, что
были направлены на добычу равного пропитания для всех, не
те, что обеспечивали равную защиту от сил природы, а те,
что ограждали богатства и привилегии имущих.
На добровольное исполнение этих правил рассчитывать
уже не приходилось. Ведь добровольно исполняется лишь то,
что осознано как нужное, целесообразное. Здесь же было
нечто прямо противоположное. И, естественно, бедняки,
пленники, рабы не хотели добровольно исполнять то, что про-
тиворечило их интересам. Появилась потребность обеспечить
принудительное исполнение навязанных
большинству правил, то есть установить
ответственность (жестокую ответствен-
ность!) за отказ повиноваться предписа-
ниям властителей.
Так родился закон.
С самого начала закон открыто про-
возгласил классовое неравенство. Раньше
месть за обиду была одинаковой, стра-
8
дал ли старейшина или рядовой член общины: все члены рода
воздавали по заслугам обидчику или его близким.
Постепенно кровная месть заменяется выкупом, причем
перечень «обид» начинает походить на меню.
Вот, к примеру, отрывок из древнейшего русского закона—
так называемой «Русской правды»: за убийство «простого»
свободного человека плати 40 гривен, за убийство «княжьего
мужа» (дружинника) — 80, а за убийство раба — всего лишь
5 гривен его хозяину. Не так уж много — чуть больше, чем за
убийство скотины...
Всего лишь один пример, но посмотри, как откровенно, как
цинично выражен в нем классовый характер закона, пришед-
шего на смену родовым общинным обычаям. Ясно, не правда
ли, почему исполнять эти законы добровольно соглашались
лишь те, в чьих интересах они были изданы. Но таких было
ничтожное меньшинство.
Большинство же приходилось держать в повиновении, в
страхе, заставлять его исполнять ненавистные законы против
своей воли. Но это невозможно без специального аппарата
принуждения — армии, суда, тюрем, без специальных людей,
которые следят за исполнением законов властителей и прини-
мают меры к обузданию непокорных.
Так вместе с законом возникает государство — аппарат
принуждения.
Недостатка в слугах не будет — холуи найдутся всегда и с
радостью возьмутся рьяно охранять инте-
ресы своих хозяев...
Пройдет много тысяч лет, сменятся
различные экономические уклады и об-
щественные формации, на смену одному
классу придет господствовать другой. Но
суть государства, как и суть закона, оста-
нется неизменной: государство будет
раем для меньшинства, для тех, кто стоит
9
у власти; закон будет добрым к этому самому меньшинству,
потому что он будет выражать его желание, его волю. Для
огромного же большинства государство останется тюрьмой, а
законы, царящие в нем, будут для народа злы и ненавистны.
Но вот свершится Великая Октябрьская революция, и на
развалинах эксплуататорского государства утвердится обще-
ство свободных и равных людей, общество, в котором нет
угнетающих и угнетенных, нет людей, чьи интересы противо-
стоят друг другу.
Это государство создаст совсем другие законы. Не будем
спешить — о них еще речь впереди. Им посвящена целиком
эта книжка.
Но вот что хочется сказать уже сейчас.
Представь себе, что ты узнал о каком-нибудь отврати-
тельном преступлении — неважно, кто совершил его: знакомый
или человек, который тебе вовсе не известен. Присмотрись к
тому, как реагируют на это другие люди. Присмотрись и к са-
мому себе: что ты подумал, как оценил это событие.
Убежден, что и ты и другие искренне возмутились бы, ре-
шительно осудили бы такой поступок, ибо он не только проти-
воречит закону, но и совести, тем представлениям о добре и
зле, о плохом и хорошем, которые сложились в твоем созна-
нии, стали неотъемлемой частью твоей души.
И эта твоя оценка, разумеется, полностью совпала бы с
той оценкой, которую дали тому же поступку другие
люди.
Так получается оттого, что наш закон выражает не только
общую волю народа, но и общую мораль — единые нравствен-
ные взгляды всего советского общества. Предательство, во-
ровство, хулиганство строго воспрещаются и строго караются
законом. Законом... Но прежде всего — совестью, сердцем, ду-
шой каждого честного человека.
10
А вот в обществе эксплуататорском вовсе не всякое нару-
шение закона вызывает одинаковую реакцию у всех людей.
Конечно, сытые и правящие негодуют — это на их интересы
посягнул тот, кто вступил в конфликт с законом.
Ну, а для бедных и угнетаемых это далеко не всегда так.
Преступник порой в их глазах вызывает не гнев, а жалость,
сострадание, боль. И действие, которое он совершил, достойно
порой вовсе не позора, а восхищения.
Вот несколько хорошо известных тебе примеров.
В 1864 году царский суд подверг жестокому наказанию
великого русского писателя и революционера Николая Гаври-
ловича Чернышевского. Он должен был пройти унизительную
процедуру так называемой гражданской казни, а затем от-
правиться в сибирскую каторгу.
Сейчас стало доподлинно известно, что обвинения против
Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца,
что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок,
только для того чтобы расправиться с одним из честнейших
людей России.
Но суть даже не в этом. Допустим, что обвинения были
справедливыми.
И что же? Ведь Чернышевский обвинялся в том, что он был
автором и распространителем пропагандистской листовки-
воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедствен-
ном положении народа.
С точки зрения правителей это было, конечно, из ряда вон
выходящей дерзостью, тяжким преступлением против власти.
И, значит, заслуживало презрения и позора.
Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попирае-
мых полицейским сапогом это был мужественный поступок,
достойный славы.
Вот почему во время «гражданской казни», когда жандарм
11
сломал над головой Чернышевского шпа-
гу, на эшафот полетели не проклятья, а
букеты цветов. И вместо ропота возмуще-
ния в толпе, по словам современников
и очевидцев, слышались глухие ры-
дания.
А ведь речь шла об одном из самых
вопиющих нарушений закона... Но — чу-
жого закона. Ненавистного закона. Зако-
на, выражающего мораль угнетателей.
Другой пример — всемирно известное восстание моряков
броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчи-
ниться приказам царских сатрапов и поднял на мачте флаг
революции — красный флаг.
С точки зрения закона это было неслыханное преступле-
ние — нарушение воинской присяги, предательство, измена.
Почему же тогда простые люди, рискуя своей жизнью, укры-
вали потемкинцев от глаз полицейских ищеек, оплакивали
судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?
Ясно почему. Потому, что в душе эти люди не осуждали,
а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, счи-
тали его не только глубоко нравственным, но и героическим.
И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально
«мятежники» преступили закон: какое им было дело до за-
кона, защищавшего интересы притеснителей, — ведь потем-
кинцы выступили в защиту интересов уни-
женного и оскорбленного человека!..
Пример третий. Летом 1917 года Вре-
менное правительство издало закон, пре-
дусматривавший смертную казнь за отказ
воевать с немцами. Этот закон ввели по-
тому, что несправедливая империалисти-
ческая война была крайне непопулярна в
пароде.
12
Народ требовал мира. Солдаты масса-
ми покидали окопы и возвращались к сво-
им домам.
Временное же правительство, отра-
жая интересы буржуазии, интересы
империалистов, вовсе не собиралось пре-
кращать войну и заключать мир. Вы-
служиваясь перед своими союзниками,
оно призывало к продолжению войны
«до победного конца». Но воевать должно было не Временное
правительство, не его глава — крикун и позер Керенский, а
простые люди в солдатских мундирах. И, чтобы заставить их
воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.
Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно,
нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой
поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал по-
нимание, он вызывал сочувствие, желание помочь, поддер-
жать. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась
в тех условиях справедливой только империалистам и их при-
служникам. В представлении же народных масс она была
глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот
варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим
поделать.
Нетрудно привести и другие примеры — история их знает
немало. Но и тех, что приведены, пожалуй, достаточно, для
того чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существу-
ют классы с разными интересами, классы, конфликтующие
друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло,
разная мораль. А закон там только один — тот, что навя-
зан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль боль-
шинства и закон, обязательный для большинства, не
только не совпадают, а находятся в состоянии непрерывной
войны.
Но у нас нет недружественных классов. Наше государст-
13
во общенародное. В нем живут единомышленники — люди,
идущие к одной цели. Интересы у них общие. И взгляды
на добро и зло тоже общие.
Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной
группки, какого-либо одного слоя, а мораль всех и каждого,
единую коммунистическую мораль. Это приводит к тому, что
наш закон исполняется добровольно — без понукания, без
принуждения, без насилия и угроз. Лишь к очень немногим
государство вынуждено еще применять меры принуждения.
Я долго раздумывал, какой бы привести пример соответ-
ствия наших законов нравственным воззрениям советских лю-
дей. Пример поярче, поубедительней. Но какой выбрать?
Ведь каждый закон отражает наши взгляды на то, что такое
хорошо и что такое плохо.
Случай неожиданно помог мне сделать выбор.
...В мой кабинет вошел человек лет тридцати пяти.
Он вежливо поздоровался, по-хозяйски расположился в
кресле и, застенчиво улыбаясь, попросил защиты от неспра-
ведливости.
Да как же можно отказать в такой просьбе!.. Я выразил
готовность немедленно прийти на помощь и принялся слушать
его рассказ.
И что же я услышал?
Мой посетитель оказался инженером. Да не простым инже-
нером, а главным — на строительстве крупного комбината.
А у этого инженера была мама. Она жила совсем в другом
городе. И наш инженер не видел ее много лет: он был слишком
занят. Так занят, что не имел даже времени написать ей
письмецо. Только к Новому году посылал поздравительную
открытку: мама значилась у него в списке лиц и учрежде-
14
пий, которым полагается слать сердечные новогодние поже-
лания.
И вдруг мама побеспокоила его посреди года. Это было
нарушение многолетней традиции. И он удивился. А потом
возмутился: мама намекала на то, что ей уже под семьдесят,
что работать ей стало тяжело и что надобно бы ей немного
помочь.
Инженер отказался. Он считал себя еще неоперившимся
птенчиком. Он не чувствовал себя прочно стоящим на ногах.
К тому же в его бюджете был рассчитан каждый рубль.
И каждая копейка. Дополнительные расходы были ему не по
карману.
Мама не поняла его трезвых рассуждений. И состоялся
суд. Он длился недолго: инженера обязали выплачивать своей
маме определенную сумму ежемесячно. Между прочим, весь-
ма скромную сумму.
Инженер пришел в ярость. И, мужественно сдерживая
гнев, он явился ко мне с ослепительной улыбкой. Он просил
защитить попранную справедливость. Он считал, что в этом я
ему должен помочь.
Нет, я не выгнал его, хотя мне очень, очень хотелось это
сделать. Я пытался растолковать ему закон, который закреп-
ляет элементарное правило нравственности, доступное всем
мало-мальски порядочным людям: взрослые дети обязаны по-
могать престарелым и больным родителям, точно так же, как
родители помогают своим маленьким детям вырасти, получить
образование, найти место в жизни.
Элементарное правило нравственности, ставшее законом.
Этот закон приходится вспоминать редко: немногие забы-
вают о своем сыновнем и дочернем долге. У подавляющего
большинства не возникает необходимость сверяться с этим
законом: люди исполняют его, не задумываясь и, возможно,
даже не предполагая, что он есть.
И только тому, кто отступает от требований этого закона,
15
приходится о нем напомнить. И не просто напомнить — заста-
вить выполнять.
Молодой инженер не хотел это делать добровольно — даже
после нашей двухчасовой беседы он все еще кричал о «неспра-
ведливости». Тут уж ничего не поделаешь: из его зарплаты бу-
дут принудительно вычитать определенную судом сумму и по-
сылать его маме. Не уверен только, что ей будет приятно
именно так получать деньги от сына. Что может быть горше
для матери, чем сыновнее бессердечие, жестокость, наглое и
самодовольное свинство?
Для чего я рассказал тебе про этот отвратительный слу-
чай? Просто для того, чтобы наглядно показать нравственную
основу нашего закона, его соответствие людской совести — не
совести одного какого-либо человека или группы людей, а со-
вести всего народа, непримиримого к злу, зато горячо откли-
кающегося на добро, на порядочность, на правду.
Можно ли представить, что найдется человек, в ком посту-
пок инженера, нарушившего закон, вызовет сочувствие, пони-
мание, одобрение?
Трудно, не так ли? Это все оттого, что закон воплотил мо-
ральный принцип, присущий всем советским людям.
Не все, конечно, нравственные принципы общества отра-
жены в законе, а лишь самые важные. Такие важные, что
отступление от них немедленно вызывает реакцию органов
государства — милиции, прокуратуры, суда, заставляющих
нарушителя принудительно исполнить свой нравственный
долг, а в отдельных случаях и наказывающих его со всей стро-
гостью, которая предусмотрена законом.
Большинство же правил морали, правил социалистического
общежития исполняются «сами собой» и поддерживаются
силой общественного мнения — без всякого вмешательства
государства.
16
бормотать в свое
Ты легко можешь убедиться в этом па
примерах, взятых нз повседневной жизни.
Приходилось ли тебе видеть, с каким
осуждением смотрят люди в трамвае на
краснощекого здоровяка, не уступившего
место женщине или старику. Да не про-
сто смотрят, нет—активно вмешиваются
в это вроде бы «не свое дело»: делают
замечания, стыдят, возмущаются. И здо-
ровяк сникает, тушуется, начинает что-то
оправдание и, наконец, вскакивает с места. Сила обществен-
ного мнения вынудила его исполнить правило поведения, не-
гласно установленное людьми.
Или такой случай. Какой-нибудь паренек проболел не-
сколько недель, отстал от своих товарищей по классу. Каза-
лось бы, ясно: ему нужно помочь догнать тех, кто ушел впе-
ред, чтобы снова идти с ними в ногу. И вот самый способный
ученик, тот, кому все предметы даются с завидной легкостью
и кому проще всего помочь своему товарищу, уклоняется от
этого «бремени», не желает протянуть руку попавшему
в беду.
Нет, его никто формально не может заставить это сделать.
Но почему же он тогда — пусть нехотя и, возможно, даже
проклиная всех в душе — все-таки вызывается помочь? Да
потому, что он увидел возмущение всего класса, почувство-
вал, как тотчас к нему охладели его бывшие товарищи, ко-
торым уже не в радость и не в гордость стали его пятер-
ки. Пятерки — для себя, знания — для себя, душевная
жадность, глубоко чуждая нравственности советского че-
ловека...
Пережить коллективное осуждение, хотя бы и молчаливое,
не так-то просто. Опять сила общественного мнения подчинила
себе нарушителя нашей нравственности, посягнувшего на одну
из заповедей морального кодекса строителя коммунизма:
17
«Коллективизм и товарищеская взаимо-
помощь: каждый за всех, все за одного».
Подавляющее большинство правил
поведения нигде не записано. Они сло-
жились в течение многих лет человече-
ского общежития, вошли в привычку, в
обиход. Они настолько сами собой разу-
меются, что люди обижаются, когда им
про них напоминают, назойливо тычут в
глаза, грозятся навлечь какие-то кары за их забвение.
Ну, вот, скажем, кто не знает, что неприлично сморкаться
в кулак или ходить в нечищеных ботинках? Надо ли где-то
записывать, чтобы ты про это не позабыл?
Наивный вопрос, не правда ли? А вот в одном подмосков-
ном Доме культуры какой-то ретивый администратор отпеча-
тал на машинке свод правил поведения, включил туда кстати
и «правила» насчет носовых платков и ботинок и стал торже-
ственно вручать свое сочинение каждому, кто переступал по-
рог этого дома. И люди отказались туда ходить. Их оскорбля-
ла подозрительность директора, который в каждом госте видел
невежу и нарушителя. Ведь и без указующего перста люди
ведут себя пристойно. Они руководствуются обычаем, привыч-
кой, негласным уговором, сложившимися хорошими условно-
стями, в основе которых лежит уважение к человеку.
Уважение к человеку как раз и позволяет каждому решить,
как надо ему поступить в том или ином случае, если никаких
писаных правил, формальных запретов и ограничений не су-
ществует.
Не все же можно предусмотреть! Мало ли в каком поло-
жении, р каких обстоятельствах может оказаться человек!
Но всегда, при любых условиях ему должно служить маяком
едва ли не главнейшее из главных, важнейшее из важных,
первейшее из первых правил коммунистической нравственно-
сти: уважай человека.
18
Случается, что иные забывают это
золотое правило. Но люди всегда на-
ходят способ о нем напомнить.
Как-то мне пришлось побывать в
одном пашем южном городе. В это
время там созвали сразу несколько
совещаний и конференций, так что все
гостиницы оказались переполненными.
И мне с трудом удалось найти место
в гостиничном зале, временно превра-
Уважай!
человека
щепном в большую коммунальную
квартиру. Нас собралось туда на ночевку, кажется, двена-
дцать человек.
Одиннадцать уже мирно спали, досматривая очередной
сон, когда хлопнула дверь и под потолком вспыхнула множе-
ством лампочек огромная старинная люстра. Наш двенадца-
тый сосед, не обращая никакого внимания на разбуженных
им людей, протопал к своей кровати, повозился возле тумбоч-
ки и снова вышел.
Мы погасили за ним свет и натянули на головы одеяла. Но
не успели закрыть глаза — все повторилось сначала: опять
свет, опять громкий стук каблуков, опять хлопанье дверьми и
скрип кровати.
Но когда наш сосед проделал то же в третий раз, мы, не
сговариваясь, поступили иначе.
...Он повернул выключатель и замер у
двери. Одиннадцать человек полусидели
в кроватях и молча смотрели на него в
упор. Этой пытки «герой» вынести не
мог. Он поспешно выключил свет и на
цыпочках прокрался к своему месту. Ка-
жется, он понял, что правила общежи-
тия — не отвлеченное понятие из назида-
тельных бесед, а живая реальность.
19
Я сказал уже, что обычаи выполняют-
ся людьми без принуждения,— просто
—"/^'М \ потому, что так принято, условлено, уста-
Т^Г Ту новлено с молчаливого уговора. Но, ко-
I СП нечно» не все обычаи хороши, и, значит,
Z-_____________* не все обычаи следует исполнять. Наобо-
иВ рот, есть такие> с которыми надо бороть-
LL_ fTS	ся, найдя в себе смелость пойти против
того, что кажется общепринятым.
У меня есть знакомые ребята —они учатся в восьмом
классе одной из московских школ. Недавно они побывали на
производственной практике в железнодорожном депо.
Это было радостное событие в жизни ребят — они впервые
переступили порог большого настоящего предприятия, впер-
вые почувствовали истинную цену своим рукам. И поэтому их
нисколько не удивило предложение мастера — отметить сооб-
ща это торжественное событие.
После конца смены все собрались в цеху, за тонкой фанер-
ной перегородкой, где валялись покалеченные стулья и за-
ржавленные металлические болванки. Пришел мастер, при-
шло несколько рабочих. Ну, и как же, ты думаешь, решили
старшие товарищи отметить с младшими их праздник?..
Они предложили им напиться. Испробовать, так сказать,
всё сразу: и сладость труда, и «сладость» похмелья. «Так при-
нято,— объяснили они ребятам.— Так издавна заведено. На-
до это дело обмыть. Таков обычай».
Кое-кто отказался. Другие не нашли в себе силы возразить:
что уж тут, мол, поделаешь — обычай!..
Но обычай обычаю — рознь.
Есть хорошие обычаи — и старые, вековые, и новые, сло-
жившиеся в паши дни, в нашем обществе — обществе, строя-
щем коммунизм.
И есть дурные обычаи, уходящие корнями в проклятое
прошлое с его духовной бедностью, с его глухой, унылой то-
20
ской, заглушаемой алкоголем. Раньше хозяевам было выгодно
спаивать рабочих — это отвлекало их от размышлений о своей
судьбе, сковывало их силы, мешало революционной борьбе.
От тех времен достались нам в наследство и грубость, и черст-
вость, и корысть. Религиозный дурман н многое, многое дру-
гое. Но дурные традиции, пережитки прошлого в сознании
людей живучи.
Их нужно уметь различать и бороться с ними, не считаясь
с тем, что у этих обычаев такой преклонный возраст.
Ты спросишь: да как же отличить хороший обычай, кото-
рому надо следовать, от плохого, с которым надо бороться?
Где там у них опознавательные знаки?
Никаких знаков, конечно, нет. Здесь нужна самостоятель-
ность, нужна смелость суждений. Надежным советчиком и
верным компасом на этом пути могут служить известные сло-
ва Владимира Ильича Ленина, сказанные им в речи на
III съезде комсомола еще в 1920 году: нравственным является
всё, что служит интересам классовой борьбы пролетариата,
интересам строительства коммунизма.
Итак, нравственно или безнравственно? Ты всегда
найдешь правильный ответ на этот вопрос, если спросишь себя
несколько иначе: делает ли это человека лучше, чище, добрее,
культурнее или, напротив, унижает его, топчет, хищнически
растрачивает его силы? Укрепляет
братские взаимоотношения между
людьми или озлобляет людей, вносит
дух стяжательства, зависти, лести?
Смело вступай в бой с дурными
обычаями. Это дело архиважное. Чем
скорее мы победим в себе и в окру-
жающих нас людях все и всякие пере-
житки прошлого, тем скорее мы при-
близимся к тому прекрасному будуще-
му, имя которому — коммунизм.
ЬмелоЦ
Fвступай|
I в бой |
с дарными
ГоБьпаямй!
21
Но если плохие обычаи, как бы цепки и привязчивы они
ни были, соблюдать не нужно, то с законом дело обстоит со-
вершенно иначе. Хорош он, по твоему мнению, или плох,
нравится или не нравится — это твое личное дело.
Не совсем личное, конечно. Можно критиковать закон.
Можно добиваться его пересмотра или даже полной отмены.
И есть такие законы, которые открыто критикуются в печати,
на собраниях, в письмах, адресованных Центральному Коми-
тету партии, Правительству, Верховному Совету.
Но до тех пор, пока закон действует, пока его не отменили,
никто не может освободить сам себя от его обязательной силы.
Почему?
Это такой серьезный вопрос, что одной фразой на него ни-
как не ответишь. Давай лучше начнем новую главу. Она и
будет ответом.
ОДИН ДЛЯ ВСЕХ
днажды Владимиру Ильичу срочно понадобилось для
работы несколько книг. Вообще-то книги эти были не
такими уж редкими — разные словари, пособие по
древней истории,— но в ту пору достать их было нё слишком
просто: шел двадцатый год.
Многие библиотеки были разрушены, опустошены. Случа-
лось, что ценными книгами растапливали печки-«буржуйки»,
чтобы вскипятитК воду, отогреть закоченевшие пальцы. Толь-
ко одна библиотека мужественно и бережно хранила свои
сокровища. Это была библиотека Румянцевского музея — так
тогда звалась ныне всемирно известная и всенародно люби-
мая «Ленинка».
Там и надеялся раздобыть нужные книги Ильич. Дело это
было, однако, нелегким: как выкроить время, для того чтобы
пойти в библиотеку? Время, которого не хватало даже для
22
самых неотложных государственных и партийных дел?
А выдача книг на дом правилами библиотеки не предусматри-
валась.
Наверно, кое-кому эта сложность покажется надуманной,
даже смешной. Что значит — «не предусматривалась»? На
всякое правило бывает исключение. «Простым» людям книги
на дом не выдаются? Хорошо, пусть так. Но какое все это
имеет отношение к главе правительства, к Ленину?
Да, Ленина все знали, бесконечно уважали и любили. Да,
он был главой правительства. Но ему и в голову не могло
прийти, чтобы требовать или даже просить для себя исклю-
чений из общих правил. И не только потому, что он был чело-
веком редкой скромности. Он был еще человеком высочайшей
культуры и высочайшей принципиальности. А для культурного
и принципиального человека соблюдать существующие
правила так же естественно, как дышать: попросту — иначе
нельзя жить.
Ленин все-таки получил книги — получил на одну-един-
ственную ночь. Их привезли к нему после закрытия библиоте-
ки, а уже утром, к началу работы, книги снова стояли на
полках.
Вождь революции, тяжелобольной, измотанный нечелове-
ческим напряжением сил, предпочел не спать, работать сутки
подряд, но не нарушать порядок — тот, что один для всех:
для рабочего и академика, для крестьянина и главы госу-
дарства.
Секретарь Ленина Лидия Александ-
ровна Фотиева вспоминает: «Пользуясь
неограниченным авторитетом и любовью
трудящихся, Владимир Ильич никогда
не злоупотреблял своим положением и
не допускал для себя каких-либо изъятий
из установленных правил, порядков и за-
конов».
23
Никогда! Это не преувеличение. Это правда.
Вот еще один случай из жизни Ильича. Он произошел за
два с лишним года до истории с книгами — весной 1918 года.
Ленин пошел получать зарплату и с удивлением узнал, что
ему вместо положенных пятисот рублей выписали восемьсот.
Навели справки. Оказалось, что повышение зарплаты про-
извел управляющий делами Совета Народных Комиссаров
В. Д. Бонч-Бруевич: пятьсот рублей были тогда весьма скром-
ной суммой и он хорошо знал, что Ленин часто недоедал, что,
говоря по-человечески, он просто нуждался в деньгах.
Поступок Бонч-Бруевича, продиктованный любовью к
Ильичу, заботой о его здоровье и благополучии, был, однако,
незаконным.
Совет Народных Комиссаров еще 23 ноября 1917 года —
сразу после провозглашения Советской власти! — принял по-
становление, которое ограничило зарплату членам правитель-
ства предельной суммой—пятьсот рублей. И, конечно, управ-
ляющий делами Совнаркома не имел никакого права самолич-
но вносить поправки в постановление правительства, какими
бы добрыми ни были его намерения.
Владимир Ильич, разумеется, отказался от незаконного
повышения своего заработка. Более того, он объявил Бонч-
Бруевичу строгий выговор за его поступок. И тем самым пока-
зал не только пример бескорыстия, но и — это главное! — при-
мер глубокого уважения к закону, нарушать который не позво-
лено никому.
Будучи непоколебим в своей верности закону, Ильич тре-
бовал того же и от других.
Как-то Ленин получил записку от ответственного сотруд-
ника Совнаркома.
Автор записки просил Лепина помочь устроить на работу
24
одну женщину, крупную специалистку, чей опыт и знания мог-
ли принести немалую пользу.
Обычно Лепин быстро и охотно откликался на такие прось-
бы— десятки, согни людей каждодневно чувствовали друже-
ское участие Ильича, его заботу, его помощь. На эту же
записку Ленин откликнулся иначе.
Дело в том, что этой женщине пришлось бы рабцтать в
одном учреждении со своим близким родственником. Между
тем давно замечено, что не всегда человек может быть требо-
вателен к брату или сыну так же, как к «чужому», к «посто-
роннему».
Семейственность часто вредит делу. Потому-то еще в нача-
ле революции Совнарком издал декрет, которым строго огра-
ничил совместную службу родственников.
Из-за этого и решился обратиться к
Ленину сотрудник Совнаркома. Декрет
«мешал» принять женщину на работу.
А женщина эта, отмечалось в записке,
нужная специалистка. Так вот — «нельзя
ли обойти декрет»?
Ленин ответил: «Обойти декретов
нельзя: за одно такое предложение отда-
ют под суд».
За одно только предложение! Хотя бы даже оно исходило
от столь ответственного и уважаемого товарища, каким был
автор записки.
Потому что и уважаемые и неуважаемые в равной степени
подчиняются закону.
Потому что закон — свят!
Ну, а правильно ли это? К чему еще какие-то святыни?
А может, этот самый закон человеку не помогает, а мешает?
Может, он не дает ему исполнить свое желание? Вполне хоро-
шее желание. Как тогда быть?
Что же, очень возможно, что закон действительно кому-то
25
помешает исполнить свое желание. Возможно даже, что в
этом желании не будет ничего плохого — ведь люди в боль-
шинстве своем стремятся к хорошему.
И все-таки...
Давайте-ка, прежде чем делать выводы, познакомимся с
письмом Славы Чернышева, пятнадцатилетнего паренька из
Ростовской области. Он прислал его недавно в редакцию
одной газеты, где я это письмо и прочитал.
Письмо очень длинное, так что вряд ли есть смысл приво-
дить его полностью. Лучше я коротко перескажу содержание,
сохраняя весь ход Славиных рассуждений.
Учился Слава плохо. В пятом классе сидел два года, «за-
держался» и в шестом. Учеба ему будто бы не давалась.
Впрочем, тут же Слава честно добавляет: «Да, по правде го-
воря, нет у меня к ней никакого интереса».
Отчего же нет?
А вот отчего: «К чему это вообще нужно учиться? Толк
один: пойдешь вкалывать на завод или землю копать... Муску-
лы нужны, одним словом. А зачем мускулам Пушкин?..»
После этого глубокомысленного вопроса Слава перехо-
дит к своей главной «беде»: «Короче, школу я решил бро-
сить, чтобы зря не тянуть мочалу, и подался на шахту. Пора
работать! На шахте и только на шахте: там день рабочий
платят больше».
На работу, однако, Славу не приняли.
Вот он и негодует: «Директор сказал, что
нет такого права принимать в шахту пят-
надцатилетних. А я сильнее другого три-
дцатилетнего... Считаю, это глупо из-за
каких-то параграфов мешать человеку
работать. Что тут плохого, если я хочу
жить самостоятельно, а не сидеть на ро-
дительской шее?.. Напечатайте, пожалуй-
короче, а денег зато
26
ста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие
дела его надо крепко пробрать».
Вроде бы все верно? Один хотят учиться, другие пет. Вот
этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему
мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не
правда ли?
Ох, не правда! Совсем не правда!
Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже
неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пуш-
кин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому
же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Черны-
шева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта его
«звонкая» фраза.
«Зачем?..» Да хотя бы для того, чтобы просто грамотно
писать. Ведь, признаюсь, мне пришлось порядком отредакти-
ровать его письмо, исправить ошибки, расставить точки и за-
пятые. Приведи я это письмо в Славиной орфографии, ты не
удержался бы от смеха. Не каждый может в слове из четырех
букв сделать пять ошибок. Попробуй — ничего не получится.
А Слава сумел. Вот что значит — «не хочу учиться!..»
Но вернемся к главной теме нашего разговора. Впрочем,
нет, еще одно маленькое отступление.
Человек собрался «на завод или землю копать». И наивно
думает, что ему нужны одни только мускулы. Это здорово,
конечно, что он сильней другого тридцатилетнего. Можно
только позавидовать хорошей, доброй за-
вистью. Только что он сделает одними
мускулами-то, когда и на заводе, и на
фабрике, и в шахте, и на поле — всюду
работают умные, точные и тонкие маши-
ны, с которыми меньше всего приходится
разговаривать языком мускулов, зато
куда больше — языком Науки.
Нет, не то время, чтобы знания были
27
нужны одним врачам да инженерам. Сегодня без них совсем
некуда податься.
Раньше неучей пугали: пойдешь мешки носить да лес
пилить... Теперь и туда дорога закрыта: там тоже работают
сложнейшие машины. Как справишься с ними?..
Ну, хватит отступлений, ближе к делу.
Итак, бездушный бюрократ-директор не принимает на ра-
боту жаждущего трудиться паренька. Заметьте: рабочие на
шахте нужны!
Слава не пишет, что все места заняты, что нет потребности
в рабочих руках. Значит, нужны люди, а директор Славу все
же не берет. «Параграфы» ему мешают.
Какие еще параграфы?
Параграфами Слава иронически именует закон. Верно,
есть такой закон, что мешает директору, даже если бы он и
хотел, принять Славу на работу.
Это закон, за который давно боролись честные люди
России.
Закон, за который до сих пор безуспешно борются прогрес-
сивные силы во многих капиталистических и колониальных
странах.
Закон, с которого начала свою короткую и героическую
жизнь бессмертная Парижская коммуна.
Закон, существующий с первых дней Великого Октября.
Прекрасный закон. Благородный закон. Человечный закон.
Он запрещает тяжелый физический
детский труд. А труд горняка, труд под
землей,— это тяжелый труд.
Не случайно же там короче рабочий
день и более высокая зарплата. Не слу-
чайно таким особым почетом окружены у
нас шахтеры, не случайно многие из них
награждены высокими правительственны-
ми наградами.
28
Героический труд! Но тяжелый. Всем
открыты пути в шахту. Но пе раньше,
чем с восемнадцати лет.
Потому что для неокрепшего организ-
ма, несмотря на самые здоровые мускулы,
эта нагрузка непосильна. Рано или позд-
но она даст себя знать.
Порадуемся же закону, охраняющему
наше здоровье. Поблагодарим директора,
честно соблюдающего этот закон.
А уж если кого и следует пробрать, так это именно Славу.
Ибо Слава не только незаслуженно напал на ни в чем не
повинного директора, а сам оказался в роли нарушителя за-
кона.
Какого, как ты думаешь?
Ну конечно же, закона о всеобщем обязательном восьми-
летием обучении.
Подумать только! Десятилетиями люди мечтали о законе,
который обеспечил бы всем детям реальное право учиться.
Сколько пролито материнских слез, сколько загублено талан-
тов из-за того, что государство не давало возможности учиться
«кухаркиным детям», сдирало втридорога за каждый шаг на
пути к знаниям, устанавливало неслыханные рогатки для тех,
кто стремился к вершинам науки.
И вот — нет никаких рогаток, нет различия между «кухар-
киными» и «профессорскими» детьми, нет платы за обучение.
Есть чудесное право — учиться.
Право, которое является обязанностью: ни одного челове-
ка, не окончившего восемь классов!
Это — требование Программы партии.
Это — требование закона.
Слава с ним не в ладах. А закон между тем защищает
Славины интересы. Так что это только кажется, будто закон
против Славы. Он за него!
29
Знаешь ведь, как бывает. Заболел человек — врач говорит
ему: нельзя есть мясо, или яблоки, или варенье. Потерпи, го-
ворит, недельку. Выздоравливай, а потом ешь себе на здоровье.
Так нет же, непременно сейчас, немедленно подай ему
запретный плод.
Случалось с тобой такое? Наверно, случалось. И как ты
тогда ненавидел злодея врача! Верно ведь?..
А на самом деле врач был тебе большим другом, чем ты
сам. Он видел дальше, чем ты, больше, чем ты, лучше, чем ты.
Он выносил тебе свой «приговор», зная опыт поколений. Он
был во всеоружии знаний.
Законы тоже принимаются не с бухты-барахты.
Принятие закона — итог большой работы, а состоит она
в том, чтобы узнать мнение народа, его волю, его потребно-
сти. Да не просто узнать, а сформулировать в виде точного,
ясного, всем доступного и самого справедливого прави-
ла, такого, которое принесло бы радость честным людям, ну
и, конечно же, доставило бы неприятности людям нечестным.
Жила-была милая семейка: папа, мама и сын. Папа ут-
ром уходил на работу, сын шел в школу, мама отправлялась
в поход по магазинам.
Обычная картина, не правда ли?
Обычная, да не совсем.
Маму в магазинах не очень-то интересовала колбаса
и картошка. Она искала совсем другие вещи: платочки, коф-
точки.
К чему скрывать: многие не прочь купить эти красивые
и необходимые предметы, но не все находят.
Богаче стали люди, больше у них денег, а промышлен-
ность не всегда поспевает выпускать нужные им товары.
Вот этим и пользовалась мама из той самой милой се-
мейки.
30
Мама знала, что и сколько покупать:
коли кофточки, так сразу десять, два-
дцать штук. Коли платки — и того боль-
ше. Не для себя, конечно. Для других:
она всем готова сделать одолжение.
Такое уж у нее щедрое сердце.
Знаем мы это «одолжение», эту
«любезность», за которую еще надо за-
платить двойную цену.
Счастье этой семейки длилось недолго: спекулянтку
схватили за руку и на несколько лет отправили перевоспиты-
ваться.
Пусть возьмется за ум, пока не поздно.
Я не думаю, что преступница и ее семья в восторге от та-
кого закона.
Нет, наверное, она клянет его и поносит. Только будем ли
мы ей сочувствовать?..
Ты зашел в магазин и спросил то, что тебе нужно. «Нет,—
говорят,— такого товара». А он есть! Он лежит под при-
лавком и ждет бездельницу, которая встретит потом тебя
у дверей и тебе же продаст его по цене поистине басно-
словной.
И ее еще жалеть, ее, спекулянтку, которая наживается на
наших трудностях? Нет уж, увольте...
Не бойся «нельзя», записанного в законе! Оно тебе ничем
не грозит. Ты и без этого «нельзя» не сделал бы ничего пло-
хого. Ведь ты — честный человек!
«Нельзя» боятся лишь те, кого не устраивают в жизни до-
стойные и прямые пути. Те, кому милее путь обмана и коры-
сти — вроде той спекулянтки, о которой шла речь.
И когда карающая рука закона опускается на ее плечо, ей,
конечно, неудобно, но зато удобно миллионам честных людей.
Это их желания выражает закон, это их интересы он ограж-
дает.
31
Быть может, ты спросишь: а как узнают волю народа —
ведь в стране двести тридцать миллионов человек! Что же —
каждого спрашивают?
На то существует много способов.
Внимательно изучаются письма, непрерывным потоком
идущие в партийные и правительственные органы, в Верхов-
ный Совет, в редакции газет и журналов.
Избиратели дают наказ своим депутатам, чтобы те отстаи-
вали их пожелания.
Голос представителей народа — это голос самого народа.
Многочисленные общественные организации — напри-
мер, профессиональные союзы, объединяющие людей, работаю-
щих в определенной области производства (скажем, в метал-
лургии, в лесной промышленности и т. д.), учитывают поже-
лания своих членов и доводят о них до сведения правитель-
ства.
Юристы докладывают о недостатках, вызванных отсутстви-
ем того или иного закона.
Все это учитывается, исследуется, анализируется, обоб-
щается.
В высшем законодательном органе страны — в Верховном
Совете СССР — есть специальные комиссии, разрабатываю-
щие проекты законов. Они так и называются: «Комиссии
законодательных предположений». Депутаты, работающие
в этих комиссиях, с помощью юристов — ученых и практиков
самой высокой квалификации — готовят законы, выражающие
волю всех советских людей.
Но проект, подготовленный ими, вовсе не сразу становится
законом. Ибо зачастую, когда речь идет об особенно важном,
особенно принципиальном законе, затрагивающем интересы
огромного большинства людей, возникает потребность еще раз
выслушать мнение сотен тысяч и миллионов граждан, снова
32
и снова проверить, насколько точно отражены чаяния каждого
человека.
И тогда проект закона выносится на всенародное обсуж-
дение. Такова, например, история последнего закона о школе.
Речь шла о самом важном: быть ли школе связанной с
жизнью, готовить людей, способных активно включиться в
производительный труд на благо своей страны, умеющих прак-
тически применять полученные ими знания, или зубрилок,
выучивших от сих до сих, белоручек, чурающихся «чернового»
труда, зазнаек, высокомерно поглядывающих на людей от
молота и плуга.
Я, конечно, порядком сгущаю краски, намеренно заостряю
тот спор, который разгорелся вокруг проекта нового закона.
Но по сути своей спор шел именно об этом: кого должна гото-
вить школа? И как она должна это делать?
Казалось бы, сие касается одних лишь учителей. Кому же
еще знать, как учить и чему учить? Но нет, спорили не только
учителя. Множество людей (и среди них, кстати, немало
школьников) высказывали свои мнения насчет тех или других
положений проекта, который был опубликован в газетах для
всенародного обсуждения.
Иные статьи проекта подвергались критике. Вносились по-
правки, уточнения. Под влиянием критики кое-что в проекте
было исправлено, изменено. И только после этого он был пред-
ставлен Верховному Совету СССР.
Последние поправки... Последние уточнения... Лес рук под-
нимается в Большом Кремлевском Дворце — депутаты едино-
душно голосуют за новый закон, определяющий жизнь школы,
а значит, жизнь миллионов мальчиков и девочек, ныне
сидящих за партами, а завтра отправляющихся в самостоя-
тельный путь.
Всенародно обсуждался не только закон о школе.
2 Можно и нельзя
33
Как обеспечить спокойную старость
людям, много и честно поработавшим на
своем веку?
Ты думаешь, эти вопросы интересова-
ли только учителей и родителей? Только
престарелых? Нет! Если бы это больше
никого не касалось, разве пришли бы 40
с лишним миллионов человек на собрания,
где обсуждались проекты новых законов?
Разве два с половиной миллиона человек предложили бы свои
замечания, да притом такие важные, что о них потом говори-
лось с трибуны Верховного Совета СССР?
И вот законы приняты. По справедливости их можно на-
звать результатом творчества миллионов, плодом коллектив-
ного разума советских людей.
Совсем недавно принят новый закон, который вносит мно-
го нового в нашу экономику, в хозяйственную жизнь страны.
Проект этого закона не выносили на массовые митинги
и собрания. Особенность будущего закона подсказала другую
форму его обсуждения.
В течение многих месяцев о самых важных сторонах проек-
та оживленно спорили на страницах газет и журналов эконо-
мисты, руководители промышленности, партийные работники,
инженеры, рабочие.
А потом, чтобы окончательно убедиться на практике в
правильности будущего закона, проделали такой опыт. Выбра-
ли несколько заводов в разных городах страны и предложи-
ли им работать по новому закону. Закону, который был еще
только в проекте!
’Прошло несколько месяцев, и сама жизнь показала, на-
сколько удачным оказался этот опыт. Новый способ подготов-
ки закона позволил своевременно устранить его слабые сто-
роны, избежать ошибок.
Так, в результате деловой, спокойной работы, родился
34
окончательный вариант закона, который
и был одобрен Пленумом ЦК партии, а
затем принят Верховным Советом
СССР.
С каждым годом практика всенарод-
ных обсуждений будет все больше и
больше расширяться. Программа Комму-
нистической партии Советского Союза
предусматривает, что это «должно стать
системой», то есть, иначе говоря, войти в повседневный
обиход. Впредь будут всенародно обсуждаться не только за-
коны всего государства, но и проекты решений местных орга-
нов власти— например, правила поведения в общественных
местах.
Конечно, эти проекты будет обсуждать не вся страна, а те,
кого будущее решение коснется: жители города, области, рай-
она. Все они выскажут свои мнения, свои пожелания, поде-
лятся своими наблюдениями и мыслями.
Так родится решение, обязательное для всех жителей, но
и подсказанное ими же, обсужденное ими же, принятое ими же.
И, конечно, основанное на законе.
Что же касается важнейших законопроектов, то их будет
обсуждать все население страны, в самом буквальном смыс-
ле этого слова.
В Программе партии сказано, что для этой цели бу-
дет проводиться референдум. Этим латинским словом, по-
заимствованным еще из терминологии древних римлян,
называют всенародное голосование «за» или «против»
закона.
Проект важнейшего закона своевременно опубликуют в
газетах. На собраниях, в печати — каждый желающий выска-
жет свои доводы: одни — «за», другие — «против». С этими
35
доводами смогут ознакомиться все граждане. А потом, в зара-
нее установленный день, как это бывает при выборах, все, кто
достиг совершеннолетия, придут в специальные помещения
для голосования и опустят в урну свои бюллетени. Тайно, под-
чиняясь лишь голосу своей совести, они выскажут свое отно-
шение к закону. Только собрав большинство голосов, проект
закона станет законом.
Это будет высшая форма демократизма, высшее проявле-
ние воли народа.
Наверно, и тогда окажутся такие, кому новый закон при-
дется не по душе. Что же делать? Хочется или не хочется, а
придется подчиниться.
В обществе, строящем коммунизм, нет места для анархиз-
ма. «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».
Так говорил Ленин.
Совершеннолетие — это когда тебе восемнадцать. Оно
не за горами — время летит быстро. Не успеешь оглянуть-
ся, и уже настал твой черед прийти к избирательной урне
и сказать: быть закону или не быть.
Не думай, что это пустая формальность, этакая милая за-
бава: опустить бюллетень в ящик. Эта бумажечка не простая:
в ней то, что, быть может, на многие годы определит жизнь
человека — твою, твоих близких, твоих друзей, знакомых и не-
знакомых.
Отнесись же серьезно к той короткой минуте, когда ты
возьмешь в руки карандаш, чтобы зачеркнуть «да» или «нет».
Готовься к пей заранее — сегодня, сейчас.
Осознай всю ответственность этого шага — скоро, совсем
скоро тебе предстоит быть вершителем судеб своей страны,
своего народа.
Я знаю, ты будешь достоин этой трудной обязанности, этой
великон чесги.
НЕ ТЫ, ТАК КТО ЖЕ!
Главу, которую ты только что прочел, я дал почитать
еще в рукописи одной знакомой девочке. Зовут ее Ле-
на. Она училась тогда в седьмом классе.
Каждый раз, когда я бываю в гостях у ее папы и мамы
или когда они с Леной приходят в гости ко мне, Лена, просит
меня рассказать что-нибудь «интереснеиькое» из судебной
жизни.
А «интереснеиькое» для нее совсем не только поиск зага-
дочного преступления. Ее волнуют вещи поважнее: откуда этот
самый преступник взялся, что он за человек, зачем пошел по
плохому пути.
Вижу — серьезный человек эта Лена. Пусть, думаю, по-
читает главу и скажет свое мнение.
Мнение было такое:
— Вот вы пишете, что закон один для всех. А папа расска-
зывает— у них на заводе шофер человека сбил, и ему ничего
за это не сделали.
— Да,— подтверждает папа, который сидит тут же и слу-
шает наш разговор.— Было такое дело, верно. Шофер не про-
стой, а директорский. Пятый год у нас работает. Выпил,
видно, где-то, ну и вечером, по дороге в гараж, наскочил на
старушку. По счастью, все обошлось хорошо — старушка отде-
лалась синяками да царапиной. Шофера, конечно, отправили
в милицию. Он позвонил директору, тот — еще кому-то, и дело
замяли...
— Ага,— говорит Лена,— вот вам и закон!..
Вспоминаю, что о похожих случаях мне приходилось слы-
шать и раньше.
Человек терзает всю квартиру — скандалит, ругается,
бьет жену и детей, оскорбляет соседей. И что же? Те молчат.
То ли боятся его грозных кулаков, то ли считают, что
нельзя вмешиваться в «чужое семейное дело».
37
Скандалист бахвалится: «Законы не
про меня писаны». И соседи вторят ему,
шепотом делясь друг с другом: «Закон
ему не указ. Никакого с ним нет сладу».
Да откуда же будет «слад», когда
каждый считает, что его хата с краю?!
Или так. Улица. А может, парк. Или,
скажем, трамвай. Полно народу. И все
ведут себя пристойно. Но находится один
подвыпивший молодчик, который буйствует вовсю. То он
«просто так», за здорово живешь, пристает к окружающим, то
сквернословит, а то дает и волю рукам.
Взять бы его за шиворот, прикрикнуть, а не послушается —
наказать. Есть, к счастью, способы приструнить дебошира.
Так нет же — молчат.
А если и найдется человек, который захочет вмешаться, тут
же объявятся заступнички, сердобольные благожелатели —
начнут увещевать человека, пожелавшего исполнить свой эле-
ментарный долг. Скажут ему с укоризной: «Оставьте его. По-
думаешь, дело какое... Ну, напился... Со всяким бывает... Он
что — на ваши пьет?.. Вы что — ему подносили?..»
А потом будут сплетничать: от хулиганов-де житья не
стало. Закон им-де не указ. Никакого с ними, видите ли, нет
сладу... Так бывает не всегда. Далеко не всегда. Но бывает.
Случалось тебе видеть или слышать такое? Наверно, слу-
чалось. Тогда скажи, пожалуйста,— но только честно, положа
руку на сердце,— как ты думаешь: закон ли в этом всем вино-
ват? Или те, кто не хочет помочь выполнять его?
Болтать легче, чем делать. Эта истина известна, наверно,
с сотворения света.
И все же болтуны еще не перевелись: что бы ни случилось,
каждый раз опи готовы винить кого угодно, но только не себя,
выдумывать всякие небылицы, по не вмешиваться активно в
жизнь.
38
...Я сказал папе Лены:
— Почему вы молчите? Видите безобразие и молчите?
Он ответил:
— Жалко пария, понимаешь. Шофер он замечательный.
Машина у него в руках, как послушная игрушка. Гонит ее —
ветер в ушах свистит. Ценный работник...
— Так что же,— спрашиваю,— если ценный работник,
значит, может своей игрушкой людей давить?
— Э, брат,— отвечает,— зачем передергиваешь? Никого
он не давит. Поцарапал немножко, это верно. Да ведь мало ли
что может случиться... Вы, законники, кроме параграфов, ни-
чего и видеть не хотите!..
Ох, думаю, и этот параграфами попрекает. Погоди, по-
смотрим, что еще получится.
Времени прошло не так уж много — приходит Лена с папой
в гости. Говорит прямо с порога:
— Хотите знать конец про шофера?
— Какой конец? — спрашиваю.— Какой шофер?
— Да тот самый, что старушку поцарапал, помните?
В тюрьме он.
— Ну, уж это слишком,— говорю.— Зачем же в тюрьму,
если только поцарапал?
— Да не поцарапал — насмерть задавил. И не старушку,
а двух ребят, что улицу переходили. Снова наехал, понимае-
те? Пьяный был...
Размышляю над этой историей. Зна-
чит, ценного работника пожалели. Нару-
шение закона ему сошло с рук. Он решил,
что законы не для него. Они — для про-
стых смертных. А он не простой. Он —
ценный...
И что же в итоге? Распоясавшийся ли-
хач совершает новое — на этот раз тяг-
чайшее— преступление. Теперь его ждет
39
суровое, очень суровое наказание. Так
мстит за себя пренебрежение к закону,
нежелание прислушаться к его предосте-
регающему зову.
Окажись рядом люди с более разви-
тым чувством уважения к закону, да и
просто, если хочешь знать, более дально-
видные, они бы поняли, что доброта — не
всегда во всепрощении. За сравнительно
небольшое нарушение закона шофера можно было бы и не
отдавать под суд: достаточно было публично пробрать его,
скажем, на общем собрании, лишить права водить машину на
какой-то срок.
Все это, конечно, не очень приятно. Зато справедливо. Зато
лишает человека уверенности в своей безнаказанности. Делает
его осмотрительным. Заставляет исправлять ошибки и ста-
раться не допускать их впредь.
Как ты думаешь, зачем я тебе все это рассказываю? Ведь
ты вроде не занимаешься наказанием виновных. Ведь от тебя
вроде не зависит, кого будут судить. Ведь с тобой вроде не
советуются, как надо и как не надо исполнять закон.
Если ты так думаешь, то напрасно. Это только кажется,
будто от тебя ничего не зависит.
В обществе эксплуататорском, где армия, суд, полиция
противостоят народу, где закон не выражает волю народа, а
зачастую противоречит ей, человек не чувствует себя причаст-
ным к тому, что — «не его дело».
Есть полиция — она следит за порядком.
Есть суд — он наказывает нарушителей закона.
Есть армия—она усмиряет непокорных.
Л при чем здесь он, «простой», «маленький» человек?..
Но у пас нет ни простых, ни маленьких. Каждый — хозяин
своей страны. И вести себя в пей он должен по-хозяйски.
Вот почему так бурно развивается па наших глазах иите-
40
реснейший процесс — процесс приобщения всех и каждого к
управлению страной, к выполнению тех задач, которые рань-
ше были делом одних лишь государственных служащих, полу-
чающих за это деньги.
Приведу лишь один пример — он, по-моему, самый нагляд-
ный.
Вряд ли надо объяснять, что значит жилье для каждого
человека. И вряд ли я раскрою секрет, если скажу, что не у
всех с жильем обстоит вполне благополучно.
Строится у пас квартир сейчас так много, что наши гости
из-за рубежа отказываются верить даже своим глазам: тако-
го размаха жилищного строительства история еще не знала.
И все-таки квартир не хватает: страна огромная, потреб-
ности большие, а строить жилые дома в таком масштабе мы
начали сравнительно недавно.
Так что для многих проблема жилья — это проблема номер
один.
Но как определить, кто действительно нуждается в улуч-
шении жилищных условий, а кто предъявляет пока непомерно
большие претензии. Кому нужно дать квартиру скорее, а кто
может и подождать? Кто нуждается в трех комнатах, а кто
может пока ограничиться и одной?
Раньше это решали органы государства, потому что имен-
но оно строит дома и распределяет квартиры. Но с недавнего
времени это важнейшее дело взяла под контроль обществен-
ность. То, что прежде составляло исключительно обязанность
государства, стало делом каждого его гражданина.
На заводах, фабриках, в учреждениях, институтах, при до-
моуправлениях и местных Советах создаются комиссии из
представителей общественности, которые решают все вопросы,
связанные с распределением квартир.
Решают по совести и строго на основе закона.
41
Решают не келейно, укрывшись в тиши кабинета за оби-
той войлоком дверью, а публично, на глазах у всех.
Решает не один какой-нибудь человек, а много — во избе*
жание ошибок, для того чтобы соблюсти беспристрастность.
Решают те, кто сам, быть может, и не заинтересован в
получении квартиры. Просто их долг — принять участие в важ-
ном общественном деле. Государственном деле. Человеческом
деле.
И так — во всем. Программа партии ставит сейчас задачу
реально осуществить завет Ильича, который еще на заре ре-
волюции считал необходимым, чтобы все граждане поголовно
участвовали в суде и в управлении страной.
Ибо не может быть в Советском государстве тех, кто управ-
ляет, и тех, кем управляют.
Есть мы, вершители судеб своей страны и, значит, своих
собственных судеб.
Мы все, которые в ответе за каждого человека, в том числе
и за того шофера, которого погубили, не наказав вовремя,
«простив» допущенное им нарушение закона!
Мы все, от которых зависит и принятие законов, опреде-
ляющих нашу жизнь, и их соблюдение.
Вот почему я утверждал и утверждаю, что всякое наруше-
ние закона касается тебя, даже если оно, на первый взгляд,
не имеет к тебе ни малейшего отношения.
Имеет! Ибо ты — гражданин своей страны.
Ее радость — это твоя радость.
Ее боль — это твоя боль.
Ее закон — это твой закон.
Защищать его — дело каждого. И, значит, твое!
...В январе 1961 года в Ленинград приехал московский
школьник Боря Ильин. Он приехал погостить к родным на
каникулы. Раньше ему не приходилось бывать в Ленинграде.
42
И эти короткие десять дней он мечтал
провести интересно и весело.
На то и каникулы! На то и Ленин-
град, чтобы дать своим гостям массу
удовольствий — сколько тут теа1ров, вы-
ставок, музеев с мировой славой, памят-
ных мест, каждое из которых — страница
истории. Увы, друг, увы... Не суждено бы-
ло Боре увидеть все это.
Вечером со своими новыми приятелями — ленинградски-
ми школьниками — он вышел погулять во двор. Уже было
темно.
Разноцветные квадраты окон придавали таинственную
прелесть этому тихому заснеженному саду, окруженному гро-
мадами старинных домов. Ребята сидели на скамейке, радуясь
зимнему вечеру, и рассказывали друг другу о себе, о школе,
о друзьях.
Тишину расколола непристойная брань. Нежданно-нега-
данно во двор ввалились великовозрастные балбесы, от них
за версту несло водкой. Здесь же, во дворе, не обращая вни-
мания на женщин, детей, стариков, они продолжали начатый
еще раньше спор. Впрочем, можно ли назвать спором бессмыс-
ленную ругань, быстро перешедшую в драку?
Боря был не из тех, кто может, посмеиваясь, наблюдать,
как бесчинствуют хулиганы, или удалиться прочь, дабы не
расшатать свои слишком тонкие нервы.
Незадолго до этого он стал народным
дружинником, человеком, который до-
бровольно принял на себя благородное и
трудное дело — помогать охране обще-
ственного порядка. И хотя в тот момент
он не был на посту, хотя на его рукаве
не горела алым пламенем красная по-
вязка, хотя он приехал развлекаться и
43
отдыхать, а не обуздывать хулиганов,— Боря был не в силах
молчать, когда на его глазах куражатся преступники. Он смело
пошел к ним — остановить, разнять, помешать преступлению.
Хулиганы убили его. Этих зверей потом приговорили к рас-
стрелу.
Может, и впрямь этому юноше, чей геройский поступок
никогда не будет забыт, не надо было вмешиваться «не в свое
дело». Ведь лично его никто не трогал. Что, ему больше всех
надо?..
Видно, больше всех, раз другие позорно молчали, делая
вид, что их это не касается. Да как же может не касаться
честного человека брань, висящая в воздухе, как может не
касаться его кулачная расправа, поножовщина? Можно ли
смотреть равнодушно, как негодяи топчут закон? Закон-то
наш! Улица — наша. Двор — наш! Почему их нужно отдать
хулигану? Потому что он сильнее?
Вздор, не сильнее! Он мелкий и презренный трус. Он, по
точной русской пословице, молодец против овец, а против мо-
лодца— и сам овца. Встретив дружный отпор, хулиган немед-
ленно пасует, превращается в хныкалку, выклянчивающего
прощение. Окажись против той банды в девять человек не один
Боря — худенький мальчик невысокого роста, с неустоявшимся
тенорком,— а хотя бы три-четыре человека (не говорю уже —
все, кто был тогда во дворе), и получилось бы иначе. Ведь
побеждает не тот, кто сильнее физически, а тот, кто сильнее
духом.
С распоясавшимися хулиганами — анархиствующими
подонками, не признающими правил человеческого общежи-
тия,— борьба началась еще с первых дней Октября. К это-
му призывал Ленин.
Великий гуманист А. М Горький сравнивал хулиганов с
«вредными насекомыми», отравляющими жизнь, он говорил,
что хулиган, не стыдящийся своих поступков, «более вреден,
чем бациллы заразных болезней».
44
Маяковский поставил свое разящее перо на службу этой
важнейшей задаче: «Пишу про хулиганов, как будто нанятый,
целую ночь и целый день»,— рассказывал он друзьям.
Можно сказать, конечно: ну, какое было дело Маяковско-
му до хулиганов? Кто просил Борю Ильина мужественно идти
нм навстречу?
Да никто не просил. Впрочем, нет, это неверно, просили:
совесть просила. Да не просто просила — требовала. Точно
так же, по зову совести, добровольно вступают сотни тысяч,
миллионы людей в народные дружины по охране обществен-
ного порядка.
Они отдают этому нелегкому, а порой и опасному делу свой
досуг, свои силы, свои знания, ибо понимают, что, если каж-
дый будет кивать на другого, мы никогда не одолеем такое зло,
как хулиганство, как преступность.
Но мы одолеем его! Потому что рассуждающих так, по
счастью, мало, а тех, кто в любую минуту готов стать на пути
преступника, кто всегда на переднем крае борьбы за закон-
ность,— миллионы.
Это признают не только друзья, но и враги.
Не так давно одна реакционная французская газета писа-
ла: «СССР сейчас, по-видимому, настолько созрел, что пра-
вительство могло бы возложить на сознательных граж-
дан часть ответственности, которая обычно лежит на государ-
стве».
Спасибо за признание, скажем мы. Только почему «мог-
ло бы»?
Оно уже это сделало и каждый день делает все больше и
больше.
Вот, к примеру, товарищеские суды. Эти слова знакомы
едва ли не каждому.
Нередко на улице, во дворе, в подъезде можно встре-
тить объявление, приглашающее на заседание товарищеского
суда.
45
Для человека, не знакомого с советской действительно-
стью, само сочетание этих слов кажется странным. Как это
так — «товарищеский суд»? Испокон веков суд был делом го-
сударственным. Кому же еще, если не государству, опреде-
лять, нарушен ли его закон.
А вот у нас есть не только государственный суд, но и суд
товарищей, суд тех самых сознательных граждан, на которых,
по словам французской газеты, и можно возложить «часть
ответственности» (совсем немалую часть!) за соблюдение за-
конности.
Дело в том, что в нашем обществе человек, недостаточно
стойкий, недостаточно прочно усвоивший себе требования
морали и закона, приобщается к ним, главным образом, не с
помощью наказания, а с помощью убеждения и воспитания.
У нас человеку разъясняют его ошибки, помогают понять, на
какой ложный путь он вступил, дают возможность исправиться
самому. Конечно, все это при условии, что человек еще только
споткнулся, что он еще не перешагнул черту, отделяющую
честных людей от воров, хулиганов, мошенников. К таким
преступникам нужны меры покруче. Но об этом речь еще впе-
реди.
Так вот, товарищеские суды как раз тем и занимаются,
что помогают человеку, приблизившемуся к этой роковой
черте, вовремя остановиться. Их внимание привлекают такие
дурные проступки, которые еще не переросли в преступле-
ния.
Ведет, скажем, человек праздный образ жизни — бездель-
ничает, пьянствует, вертится в компании таких же, как он сам,
прожигателей жизни.
Это еще не преступление. Но это уже тревожный звоночек.
Не протяни руку этому человеку, типа безделья засосет его.
А от праздности и пьянства один шаг до преступления.
Не дадут у пас человеку сделать этот опасный шаг. Вызо-
вут его в товарищеский суд.
46
По, пожалуй, надо тебе объяснить поточнее, чго это вообше
такое — товарищеский суд.
Объяснение несложное. Просто собираются, скажем, все
сотрудники одного учреждения, все работники одного завода,
все студенты одного института, все жители одного дома, или
нескольких домов, или улицы и выбирают из своей среды
самых достойных, тех, чья совесть безупречна, чей жизненный
опыт велик, кто добр и справедлив.
Они — суд, потому что занимаются делами малоприятны-
ми, теми, что принято называть изнанкой жизни, и не просто
занимаются, а решают, виновен ли человек или не виновен, а
ежели виновен, то как именно с ним поступить.
Они — не обычный суд, а суд товарищеский, и не только
потому, что работают, учатся или живут вместе с «подсуди-
мым», а еще и потому, что подход их к этому самому «подсу-
димому» дружеский, и меры, которые они к нему применя-
ют, тоже меры товарищеские: выговор, предупреждение,
порицание, предложение извиниться... Да и судят они в при-
сутствии коллектива, в присутствии всех товарищей того, кто
держит ответ за свой проступок.
Не думай, что это пустяки — предстать перед таким судом,
послушать, что тебе скажут, и удалиться восвояси с выгово-
ром, от которого будто бы ни жарко ни холодно. Это, конечно,
не так. Держать ответ перед коллективом — большое испы-
тание духовных и моральных качеств человека. Прошед-
шие через это испытание уверяют, что иногда легче принять
наказание, чем выслушать обличающие речи товарищей.
Суровое, но справедливое и в то же время заботливое
слово оказывает на человека, если только он не скатился
глубоко в пропасть, серьезное воздействие. Оно возвращает
его коллективу, возвращает на правильный жизненный
путь.
Как-то мне пришлось узнать такую историю. За очередное
хулиганство должны были судить одного молодого рабочего.
47
На его счету к этому времени было уже немало прегрешений.
Но ни штрафы, ни «пятнадцать суток» на него не действовали.
Он только посмеивался и даже чувствовал себя чуть ли не
героем.
И вот однажды он вышел, как говорится, далеко «за рам-
ки» и должен был предстать перед народным судом как зако-
ренелый хулиган, которому грозит пять лет лишения свободы.
А до судебного заседания его привезли на комбинат, где он
работал.
Сколько горьких, возмущенных и справедливых слов он
услышал на общем собрании рабочих! Никогда не забуду, как
из зала вышел небольшого роста паренек в опрятной спецов-
ке, поднялся на сцену, где сидел подсудимый, и, глядя на
него ненавидящими глазами, тихо сказал: «Слушай ты,
подлюга!..»
Волнение сжало ему горло, и он замолчал. Но такая сила
была в этих его словах, взгляде, фигуре, что преступник не
выдержал, согнулся, спрятал от зала свое пылающее краской
стыда лицо. От ухарского вида нашего «героя» не осталось и
следа.
Собрание все же обратилось к суду с просьбой о смягчении
ему наказания: решили поверить в человека еще один — по-
следний — раз.
«Зачем меня сюда привезли?..— прохрипел он.—Лучше б
сразу судили, лучше б срок дали, чем такое затеять...»
Его приговорили к условной мере наказания, и он остался
работать на комбинате. С тех пор прошло много месяцев. Он
не имеет ни одного замечания. По единодушному отзыву ра-
бочих его поведение безупречно. Влияние товарищей оказа-
лось сильнее любой кары.
Боюсь только, как бы ты не подумал, что есть какая-то
особая группа людей, именуемых общественностью, группа,
к которой ты не имеешь никакого отношения. Нет, обществен-
ник— это не должность, па нее нельзя поступить, как на
48
службу. Общественник — это и ты, и я, и
мой приятель, и твой сосед. Каждый
гражданин, если только в нем развито
чувство ответственности за судьбу своей
страны, если только оп испытывает по-
требность активно участвовать в ее жиз-
ни, если он готов помогать развитию все-
го хорошего и бороться со всем пло-
хим,— каждый такой гражданин и есть
общественник. А для служения обществу
не существует де-
журных часов: общественник дежурит всегда — в любую ми-
нуту своей жизни.
Недавно в одном из сел Молдавии преступники проникли
через разбитое окно в помещение местного Совета и похитили
сейф с деньгами. Раскрыть это тяжкое преступление помогли
ученики сельской школы. Прежде всего они, взявшись за руки,
оцепили здание сельсовета. Это было нужно для того, чтобы
до прибытия следователя сохранить в неприкосновенности
те следы, которые оставил преступник. Ведь следы остаются
всегда, как бы преступник ни старался их замести.
Любой ничтожный пустяк, вроде волоска или клочка бумаги,
может дать в руки следователя нить, потянув за которую
он доберется до цели. Важно только следы сохранить —
это долг каждого человека, столкнувшегося с преступлением,
долг, который отлично сознавали ребята из того молдавско-
го села.
Прибыл следователь — видит свежие чернильные пятныш-
ки на подоконнике. Сразу возникла мысль: а что, если в сей-
фе были чернила, которые разбрызгались, пока его тащили
через окно. Тогда деньги должны быть тоже вымазаны черни-
лами. Не за эту ли ниточку тянуть, чтобы распутать клубок
загадок?
49
Потянули — и не ошиблись.
Опять на помощь пришли ребята. Они получили ответствен-
ное задание: в магазинах, столовых, закусочных, в кино и на
станции железной дороги — всюду, где только возможно, неза-
метно следить, не платит ли кто-нибудь деньгами, запачкан-
ными чернилами.
Школьники выполнили это задание блестяще: уже на вто-
рой день они «засекли» в гастрономе незваного гостя с пачкой
вымазанных денег...
Разоблачение вора было теперь уже делом несложным.
Конечно, не каждый день может случиться такое: в
масштабах нашей страны подобные преступления — редкость,
не они, совсем не они определяют наше Сегодня.
Но это не значит, что каждый может сидеть сложа руки и
ждать, когда его позовут искать вора с зачерниленными день-
гами.
Случалось ли тебе видеть, как иные башибузуки варвар-
ски уничтожают природу? Думаю, многим приходилось быть
свидетелем такой милой картинки, какую я недавно наблюдал
в подмосковном лесу.
Приехала из города веселая компания, чтобы культурно
провести воскресенье. И показала истинно высокий класс
культуры! Все деревья окрест были обглоданы так, словно
подверглись нашествию жвачных... Вытоптаны цветы...
Сломаны молодые саженцы... На вековых дубах экскурсанты
тесаками вырезали свои бессмертные имена, чтобы их не
забыли потомки. А вдобавок ко всему прямо под деревьями
пришельцы разожгли костер и, пе затушив его, ушли ку-
паться.
Недалеко ушли, между прочим. Звенигородские школь-
ники, честно несущие «зеленый патруль» в своих прекрас-
ных лесах, настигли нарушителей и призвали их к ответу.
Народные дружинники и милиция, прибывшие по сигналу
ребят, помогли горожанам усвоит*, как следует огносшь-
50
ся к нашим общим природным богатствам. Штраф ил
месте и крепкие слова сослуживцев, до сведения которых
доводят о таких позорных фактах, обычно запоминаются
хорошо...
Помощь в охране природы не требует затраты боль-
ших усилий. Она доступна каждому. Зато польза от нее
огромна.
Не все еще умеют ценить то прекрасное, что окружает
нас, и — вольно или невольно — хищнически относятся к на-
циональному достоянию.
Кое-где без всякого смысла и надобности вырубаются леса.
загрязняются реки и озера, уничтожаются ценные животные,
редкие породы рыб.
Это не просто безжалостно, глупо, дико. Это — преступно.
Целый ряд законов, в том числе недавно принятые во всех
союзных республиках законы об охране природы, требует
от каждого человека бережного отношения к земле, ее нед-
рам, лесам и водам, к нашим «меньшим братьям»—
зверью, к безгласным рыбам, страдающим от иных любителей
слишком легкого лова.
Кстати, эти законы были приняты по требованию самых
разных людей, объединившихся в своей любви к природе.
Страстное «слово о бессловесном», сказанное писателями
Л. Леоновым и К. Паустовским, гневные письма трудящихся,
требовавших обуздать варварское отношение к лесным я
водным богатствам, дали в конце концов
жизнь закону, отражающему интересы
всего народа.
Проследить за исполнением такого
закона не очень-то легко. Разве может
милиция расставить посты на каждой
лесной поляне, у каждого водоема, на
каждой горной вершине?
Вот и получается, что у этого закона
51
есть угроза остаться мертвой буквой, если ему на помощь
не придет каждый из нас. Не дать губить природу, помешать
нарушителю, задержать браконьера — это значит, помимо
всего прочего, спасти многие тысячи рублей, принадлежащие
государству. Почетный и ответственный долг! Если не ты его
выполнишь, то кто же?..
А не покажется ли тебе это мелким, пустячным делом?
Ну, глушит кто-нибудь рыбу самодельным снарядом, что
тут такого? Пусть себе глушит — рыбы хватит на всех.
Или рубит лес. Что страшного? Лесов-то много.
И рыбы и лесов у нас много. Но из-за таких вот хищ-
ников их становится меньше. Нельзя думать только о себе.
Надо заботиться и о других, живущих рядом, и о тех,
кто придет нам на смену,— о далеких потомках. Что оста-
вим мы им в наследство? Добрым ли словом они помянут
нас?
Мне захотелось привести пример хозяйского отношения
человека к своему дому — дому, именуемому родной стра-
ной. И я вспомнил об одном письме, которое отправил
Ленину Алексей Максимович Горький. Это было 2 апреля
1920 года.
А. М. Горький писал: «Простите, что пристаю с «пустяка-
ми»... Со времени наступления Юденича на улицах Петро-
града валяются и гниют десятки тысяч холщовых мешков
с песком, из которых были состряпаны пулеметные гнезда и
площадки. Мешки — испорчены, загнили,
а на бумажных фабриках не хватает
тряпки.
На местах разрушенных деревянных
домов валяется и ржавеет не один мил-
лион пудов железа.
При ломке домов стекла окон и две-
рей не вынимают, а бьют,— ныне окон-
ное стекло стоит 1000, 1200 руб.,— здесь
52
погибают десятки миллионов денег. Но дело, конечно, не
в деньгах, а в том, что надо же приучать людей бережно от-
носиться к своему благосостоянию!..
Право же, это не «пустяки», в конечном-то счете!»
Надо полагать, Горькому было чем заняться в ту нелег-
кую весну двадцатого года. Надо полагать, великого писа-
теля и организатора советской литературы не так уж пря-
мо касались проблемы тряпок и стекла. Надо полагать, ни-
кто не просил его следить за тем, как на пустырях ржавеет
железо.
Да разве надо просить об этом честного человека, патриота
своей страны, который чувствует себя ее хозяином? Всем ин-
тересоваться, все видеть, помогать всему хорошему, бороться
со всем плохим — такая же его естественная потребность, как
есть и пить.
Наверно, ты слышал о народном контроле. Эти слова не
сходят сейчас со страниц газет, десятки раз на день их упо-
минают по радио, по телевидению.
Что же такое — народный контроль? Это воплощение ле-
нинской идеи о рабоче-крестьянской инспекции, то есть о все-
народной проверке нашего хозяйства, порядка работы различ-
ных государственных органов, проверке исполнения законов,
решений и директив, соблюдения дисциплины. В этой проверке
участвует весь народ. Не только его представители, избран-
ные в специальные комитеты народного контроля (таких коми-
тетов создано множество во всех республиках, областях, рай-
онах), но и каждый гражданин с развитой общественной жил-
кой. Каждый, кто хочет внести свою лепту в наше общее дело,
кто хочет помочь, чтобы жизнь стала лучше.
Быть всегда на посту! Это не только долг. Без этого, по-
моему, просто неинтересно жить.
ВЕЛИКИЙ ЛЕКАРЬ
Шла читательская конференция по книге писателя
Г. Медынского «Честь». Споров было немало, хотя
почти все выступавшие склонялись к тому, что книга
эта хорошая, честная, добрая, что она пронизана заботой о че-
ловеке, стремлением оградить его от дурных соблазнов, бо-
роться за его судьбу.
Но вот раздался голос одного паренька:
— Не понимаю, для чего столько возятся с этими преступ-
никами? Уговаривают, перевоспитывают... А вот раньше, го-
ворят, вору отрубали руку, и дело с концом. По-моему, это
лучше и быстрее.
Быстрее... Тут трудно, конечно, возразить. Но только—луч-
ше ли?
Верно, было такое дело: рубили руки, ноги, головы. Члено-
вредительство и смерть были «модным» наказанием и в неза-
памятные, и в более близкие нам времена. Пытками, устраше-
нием пытались бороться правители с посягательством на свою
власть, на свои богатства да и просто с ослушанием непо-
корных.
Но касалось это далеко не всех. Там, где знатный вель-
можа мог откупиться деньгами, бедному и незнатному прихо-
дилось класть руку, а то и голову на плаху.
К примеру, в средневековой Франции, по закону короля
Генриха IV, за нарушение правил охоты
в королевских лесах «благородные» под-
вергались штрафу, а «неблагородные» —
сечению розгами до крови, ссылке па
галеры, вечному изгнанию и даже смерт-
ной казни.
Если чиновник брал взятки, крал го-
сударственное имущество, он чаще всего
оставался безнаказанным, реже—получал
54
ничтожное наказание. Но за домашнее
воровство виновного слугу карали
смертью.
Так было не только в средневековой
Франции, а под разными широтами и в
различные исторические эпохи: у дикарей,
где простолюдин платил жизнью, если
дерзал пройти по тени, отбрасываемой
вождем племени, или закурить трубку от
горящего перед ним огня; и в Риме, где так карали за недо-
статочно горячую похвалу талантам императора; и в Европе
нового времени, где неповиновение крестьянина какому-ни-
будь чиновнику рассматривалось уже как «оскорбление вели-
чества».
И в древние, и в позднейшие времена делались попытки
«теоретически» объяснить такое неравенство перед законом.
В древнеиндийском кодексе Ману это, например, «объясня-
лось» так: «Брамин (жрец) вышел из головы божества,—
поэтому он по праву может повелевать остальными; воин,
вышедший из руки божества, обязан повиноваться брамину
и защищать его, как рука защищает тело и исполняет волю
головы; купец, вышедший из кармана божества, обязан под-
держивать брамина своей торговлей; судра (рабочий), про-
исходящий из ступни божества, должен служить всем, не
думая о награде». А вывод отсюда таков: кража у брамина
влечет суровое наказание, брамин же волен брать имущество
судры, так как судра вообще не имеет и не может иметь соб-
ственности.
Очень ли далеко ушли эти смехотворные «теории», оправ-
дывающие классовое неравенство, от положения, существую-
щего при современном капитализме, положения, которое на-
гляднее всего выражено в американской пословице: «Если вы
украли булку, вас посадят в тюрьму; если же вы украли же-
лезную дорогу, вас выберут сенатором»...
55
Советская власть уничтожила не только неравенство лю-
дей перед законом, она отказалась и от чуждых нравственным
воззрениям народа идей устрашения, жестокости, мести. Пре-
ступность — многовековое зло, порожденное волчьими усло-
виями существования в эксплуататорском обществе, которое
метит еще своими «родимыми пятнами» и иных советских
людей.
Опыт десятков поколений показал, что с этим злом бес-
смысленно и несправедливо бороться при помощи свирепых
мер наказания, этакой всеобщей рубкой рук — ив прямом и
в переносном смысле.
Наблюдательные люди уже давно заметили, что страх
перед жестокой карой не остановил ни одного человека, за-
думавшего совершить преступление.
Рассказывают такой, например, случай, происшедший
почти три столетия назад в Париже. На площади, при огром-
ном стечении народа, вешали некоего знаменитого вора,
прославившегося своими дерзкими кражами. Чиновник, руко-
водивший казнью, перед экзекуцией объявил, что так будет
поступлено с каждым, кто пойдет по пути злодея. Когда же
казнь свершилась и люди стали расходиться, оказалось, что у
многих исчезли кошельки: увлеченные зрелищем казни, они
позабыли о своих карманах. Этим и воспользовались сновав-
шие в толпе ворюги, которых нисколько не смущали ни угрозы
королевского чиновника, ни вид эшафота, ни бесславный конец
их лихого коллеги.
Если бы с преступностью можно было бороться одними
лишь суровыми законами, эту проблему давно бы решили:
ведь принять закон — не очень уж сложное дело. И законы
такие принимали, и голов порубили немало, да вот толку от
этого не было никакого.
Не надо, конечно, думать, будто наказание вообще нс
должно быть суровым. Оно может быть и мягким и суровым—
5fi
лишь бы только было справедливым. Ибо цель его — не в ме-
сти («око за око, зуб за зуб»). Совсем не в мести.
Цель в том, чтобы исправить, перевоспитать человека, по-
казать ему великую силу и красоту труда, научить его ис-
полнять законы, уважать правила социалистического обще-
жития.
Она в том, чтобы никому не повадно было идти по дурно-
му пути.
Но наказание, как сказано в советском законе, «не имеет
целью причинение физических страданий или унижение чело-
веческого достоинства».
Расскажи об этом, пожалуйста, тому ворчуну, что готов
хоть сейчас самолично начать рубить руки. Разъясни ему
непременно, что мы живем не в средневековье, что оступив-
шийся — член нашего общества и, если только он не дошел до
окончательного падения, должен воспитываться нами, а не
изгоняться из наших рядов. Если же не сможешь найти своих
убедительных слов, приведи слова великого Горького: «Совет-
ская власть не мстит преступнику, а действительно «исправ-
ляет» его, раскрывая перед ним победоносное значение труда,
смысл социальной жизни, высокую цель социализма, который
растет, чтобы создать новый мир».
У меня есть хороший знакомый, немолодой уже человек.
Это один из лучших инженеров прославленного ленинградско-
го завода. Он имеет ордена, грамоты, медали — так высоко
отмечен его образцовый и вдохновенный труд.
Когда-то, тридцать с лишком лет назад, он был тоже до-
вольно известен. Только знали его совсем другие люди и «сла-
ва» его тоже была совсем другой. Он был злостным преступ-
ником, грабителем, вожаком воровской шайки.
Его поймали. И сделали всё, чтобы вернуть на честный
путь, а не расправиться, не отомстить за те немалые беды,
которые он принес.
Этот человек не за страх, а за совесть трудился на строи-
57
тельстве Беломорско-Балтийского кана-
ла, а потом — канала Москва—Волга.
Он был один из тех, кому писал
А. М. Горький: «Вашей работой вы хоро-
ните проклятое прошлое,— всей душой
желаю вам поскорее пережить настоящее
и сохранить силы ваши для строительства
будущего,— будущего, когда вы, свобод-
ные, познавшие великое значение социа-
листического труда, примете участие в деле дальнейшего
украшения и обогащения вашей родины».
Тот, о ком я рассказываю, как и многие-многие его това-
рищи, сохранил силы, потому что познал радость труда, чело-
веческого участия в его судьбе. Он осознал всю мерзость сво-
его преступного ремесла и навсегда похоронил «проклятое
прошлое». Неужто было бы лучше отрубить у него руку?
В капиталистических странах широко распространена под-
лая «теория», сочиненная итальянским мракобесом Ломброзо.
Этот «ученый» уверял, что преступниками люди не становятся
в результате объективных условий существования общества,
а рождаются — так сказать, еще с пеленок готовые к убий-
ствам и грабежам. И есть будто бы даже зримые, всем доступ-
ные приметы «типичного преступника»: скошенный лоб, кося-
щие глаза, вытянутый подбородок... Представляешь, как легко
становится бороться с преступностью, когда есть опознава-
тельные знаки нарушителей закона...
Шутки шутками, а смеха мало. Это попытка оправдать
общество, повинное в существовании преступности, чтобы
переложить вину на природу, порождающую преступников,
как диких зверей. Потому что вредных, диких зверей можно
уничтожать — это право человека. Вот к чему клонит сей
«теоретик» убийств, почитаемый в капиталистическом мире.
Теперь, думаю, понятно, в какой компании невольно оказыва-
ются сторонники крутых мер, болтовню которых тебе, возмож-
58
по, приходилось слышать. Жестокость — плохое лекарство.
Есть совсем другое снадобье — оно и целебнее и важнее. Его
зовут Любимым Делом.
Любимое Дело — великий лекарь. Оно излечивает горе,
врачует физические и душевные раны, предотвращает от мно-
гих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что
тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.
Не зарегистрировано, кажется, ни одного случая, чтобы
увлеченный полезным делом человек стал грабить или хулига-
нить. Напротив, попавшие на скамью подсудимых, как прави-
ло, бездельники, лодыри, лентяи...
А если заинтересовать человека, найти ему дело по душе?
Жил-был парень, по имени Константин. В свои семнадцать
лет он умудрился иметь уже три судимости. Отбывал сроки,
его выпускали, но он и не думал рвать со своим прошлым.
Отпуская Константина в третий раз, начальник колонии спро-
сил:
— Когда тебя снова ждать: через неделю или через
месяц?
Прошла неделя, и месяц, и год — этого парня начальник
колонии больше не дождется (чему он, конечно, рад, как и
все мы). Не дождется, потому что на вахту заступили челя-
бинские комсомольцы.
В Челябинске родилась благородная идея: брать шефство
над «споткнувшимися», чтобы помочь им вернуться к честной
жизни.
Шефы встретили Константина буквально у ворот колонии.
Это были его сверстники: старшеклассники, рабочие, студен-
ты. Они не напускали на себя ложной солидности, не раз-
говаривали с ним менторским тоном. Они вели себя как
товарищи.
Провели его по цехам, сказали: «Смотри, выбирай,— мо-
жет, что-нибудь понравится. А не понравится, подберем дру-
гое...»
59
Ему ничего не понравилось.
Зато однажды, проходя с Константином по двору, ребята
заметили, с каким восхищением наблюдает он за работой вер-
холазов — рядом строилось многоэтажное здание.
И судьба Константина была решена: он стал строителем-
верхолазом. С прошлым было покончено навсегда.
Или другой случай. На киностудию пришел наниматься
паренек. Он просил дать ему какую угодно работу. Но в отде-
ле кадров посмотрели его документы, увидели, что он недавно
вернулся из заключения, и отказали.
Очевидцем этого разговора случайно был кинорежиссер,
человек не только большого таланта, но и большой души. Он
посоветовал пареньку оставить документы и зайти дня через
два.
Тем временем он по телефону связался с колонией, где
паренек отбывал наказание, и попросил подробно рассказать
о нем. Но ничего вразумительного ему ответить не смогли.
Тогда режиссер поинтересовался, что этот паренек в колонии
читал. Выяснилось: Жюля Верна да еще журналы «Совет-
ский экран» и «Вокруг света». И все стало ясно.
Режиссер вскоре отправлялся на Север в опасную, но
увлекательную экспедицию—снимать документальный фильм.
Он добился, чтобы «подозрительного субъекта» включили в
съемочную группу.
Бывший карманный вор оказался не только сметливым и
дисциплинированным учеником, не только преданным пору-
ченному делу и влюбленным в него, но и мужественным чело-
веком: одному из участников экспедиции, провалившемуся под
лед вместе с тяжелой киноаппаратурой, он спас жизнь.
Можно ручаться, что человек, познавший счастье любимо-
го дела, никогда не станет преступником.
Гуманизм закона велик, но, конечно, не беспределен. Тог,
СО
кто совершает тягчайшие преступления, тот, кто, будучи про
щепным, испытав снисходительность и мягкосердечие обще
ства, пе желает взяться за ум,— пусть не взывает к гуманно-
сти. Ибо гуманным надо быть пе только к преступнику, но и к
его жертве, к тем, кто страдает от его похождений.
Зато каждый, кто искрение осознал ошибку, кто искренне
желает ее исправить, кто искренен в своих намерениях всегда
быть в ладах с законом, может рассчитывать на доброту, на
ту веру в человека, без которой нельзя себе представить социа-
листический строй.
БЫЛО ДЕЛО...
ережка сидел на подоконнике и разглядывал улицу.
Всю ночь шел снег, намело огромные сугробы, а
утром стало подтаивать. Небо опустилось на крыши
соседних домов и теперь надвигалось на мостовые. Через за-
потевшее стекло Сережка видел, как из тумана выплывали и
тут же снова ныряли в него фигурки прохожих с развевающи-
мися полами пальто.
Потом опять началась метель.
А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло пряным
запахом печеного теста. Мать ежеминутно заглядывала в
духовку, где уже давно томился праздничный пирог. Сестра
Юлька в перчатках, чтобы не повредить свой первый в жизни
маникюр, стаканом вырезала из теста ровные кружочки для
пельменей.
И только Сережке нечем было заняться.
Каток, заваленный снегом, не работал, школа уже была
закрыта на каникулы, а на кино не было денег. Заскакивал к
нему Борька Клоков, хотел посидеть, похвастаться новыми
марками, которые прислал ему брат, просто поболтать, но
мать его выгнала.
61
— Зайдешь в будущем году,— сказала она.— Сережка
мне по хозяйству помогает,— и легонько подтолкнула Борьку
к двери.— А тебя драть надо,— сердито посмотрела она
на Сережку.— Со всякой шпаной водишься да еще домой
тянешь.
Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот
разговор его не касался.
«Ну чего взъелась?—думал он про себя, сохраняя на лице
полнейшее равнодушие.— Что я, маленький?» — мысленно
повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пят-
надцать лет, что он — восьмиклассник, что ребята выбрали
его даже заместителем старосты и что не грех бы ей все это
давно понять.
Вдруг мать сказала:
— Ладно уж, вот тебе полтинник, сходи в кино: ведь охо-
та небось, а молчишь...
Сережке очень хотелось гордо отказаться, но сил для
этого не нашлось, и он смущенно взял деньги, чуть слышно
промямлив:
— Спасибо...
— Вечно мальчишкам поблажки,— сердито бросила
Юлька.
Юлька кончала в этом году школу.
Ей нравилось подчеркивать, что она может идти когда и
куда хочет, а Сережке для этого надо еще расти и расти. По-
этому, если мать разрешала погулять и Сережке, Юлька сер-
дилась: ей казалось, что это как-то принижает ее самостоя-
тельность.
На этот раз материнское великодушие особенно задело ее:
как-никак хлопотливый день, Сережка бы должен помочь, а
тут, нате вам пожалуйста,— кино!
— Мы, значит, работаем, а он в кино пойдет! Интересно
получается...— рассерженно сказала Юлька.— Как мы туг
вдвоем управимся?
62
— Пускай сбегает,— примирительно сказала мать.— Ка-
кая от пего польза? Только под ногами болтается.
Идти в кино одному было скучно.
Сережка обегал всех знакомых ребят, но кого не оказа-
лось дома, других не пустили родители. Пришлось идти
одному.
Когда кончился сеанс, на улице уже стемнело. Метель
утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колю-
чий. Он раскачивал опрокинутые чашки подвесных фонарей,
и желтые пятна, перепрыгивая с сугроба на сугроб, выхваты-
вали из тьмы светящиеся снежинки.
Только что Сережка прожил полтора часа в мире приклю-
чений.
Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, рас-
шифровывал загадочные следы, стрелял из засады, он весь
был «там» — в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя
степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласто-
чек ворвался сухой и злобный кашель пальбы.
Он ничего не замечал вокруг.
И только когда стал переходить улицу и из вынырнувшей
перед его носом машины раздался свирепый окрик шофера:
«Куда ж ты лезешь!» — Сережка вспомнил, что пора возвра-
щаться, иначе мать заругается. Он вздохнул, поглубже засу-
нул руки в карманы и лениво поплелся домой.
В широком подъезде, освещенном тусклой, засиженной
мухами лампочкой, возле батареи центрального отопления
стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку
Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнако-
мый: козырек надвинутой по самые брови кепки оставлял его
лицо в тени.
Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за
хулиганство.
Когда несколько месяцев назад его осудили, десятки людей
вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин по-
63
явился снова. Его освободили досрочно и даже выдали бумаж-
ку: две размашистые подписи и печать официально подтверж-
дали, что Денискин раскаялся и исправился.
Это был упитанный коренастый парень лет двадцати, с
насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно
двигающейся перекошенной челюстью. Казалось, он все время
что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим лю-
бителем говорить загадками, что создало ему среди ребят сла-
ву таинственного и опытного человека. Он и раньше был
мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опыт-
ностью в разных житейских вопросах. Теперь же он дер-
жался совсем профессором. По его рассказам выходило,
что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а ма-
лина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там
вообще на особом положении, поскольку он — личность выдаю-
щаяся.
Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избе-
гал встреч с Денискиным. Как-никак тот сидел в тюрьме, да
и по летам они не схожи.
— Кого я вижу! Сергей! Заходи — гостем будешь,—
насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъ-
езд.
— Смотри как вымахнул... Прямо Тарзаном стал...— Он
ощупывал Сережку глазами, точно прицеливался, и рот его
кривился в прыгающей улыбке.— А забывать старых друзей
нехорошо, брат, нехорошо.
Нет, они с Сережкой никогда не были друзьями. Но на
всякий случай Сережка ответил:
— С чего это ты взял? Я и не забывал.
— Тама! — обрадованно воскликнул Денискин.—Стало
быть, с тебя пол-литра.
Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал
от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него
в зубах.
— Ладно, пе плачь. Это мы просто под мышкой щекочем,—
мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: —
Л ну, цыц, вы, сеньоры!
Он пе повысил голоса, даже пе повернул головы, но смех
сразу же смолк.
Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин поте-
шается над Сережкой.
Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по
себе.
— Да ты не бойся,— продолжал Денискин, видя, что Се-
режка не решается подойти.— Здесь все свои. Вот Каланча,
видишь? Свой... Теперь гляди — Заливала. Обратно свой.
А это...— Денискин ткнул пальцем в незнакомого,— это мой
братепик, будьте знакомы.
— Братеник? — удивленно переспросил Сергей.
Он знал всех братьев Петра — семья Денискиных жила по
соседству, но этого парня он видел впервые.
«Братенику» опять стало смешно, и он захрюкал.
Денискин небрежно взял его левую руку и поднес к глазам
Сергея. Бледным синим пунктиром на тыльной стороне ладони
была изображена решетка, а рядом с ней — кинжал, вокруг
которого вилась змея. Потом Денискин показал свою левую
руку: на ней тоже была решетка и змея.
— Понял? — Денискин заглянул Сережке в глаза.
Сережка кивнул головой, хотя он ничего не понял.
«Братеник» выплюнул сигарету и сосредоточенно заковы-
рял спичкой в зубах.
Набравшись храбрости, Сережка спросил Денискина:
— Будешь на работу поступать или пойдешь учиться?
— Учиться? Хм... Оно бы, конечно, неплохо. Только я,
брат, уже ученый. Все науки прошел... Хватит. Теперь мы
работать будем. Верно я говорю, Пузан, поработаем?
«Братеник», захлебываясь от смеха, пробормотал:
' — Поработаем... На Доску почета запишемся.
3 Можно и нельзя
65
Сережка не понял: всерьез они или шутят.
Наверху открылась дверь, раздались шаги. Ребята разом
затихли.
— Сергей, ты, что ли? — свесившись через перила и вгля-
дываясь в полумрак, спросила Юлька.
— Ну, я,— недовольно ответил Сережка.
— Хватит шататься, иди помогать. Давай быстро!..
— Это сестра его,— шепнул Борька,— такая зануда...
Сережка быстро зашагал по ступенькам, вобрав голову в
плечи и не оглядываясь.
— Беги, беги! — крикнул вдогонку Денискин.— Сейчас
тебя сестричка на горшочек посадит...
Громкий хохот покрыл его слова.
«Они тоже считают меня маленьким,— зло думал Сереж-
ка, едва сдерживая подступающие к горлу слезы.—И смеют-
ся. Все смеются... Ну хорошо, пусть ростом маленький, но раз-
ве в росте дело? Все ребята гуляют, а я — сиди дома. Теперь
скажут: маменькин сыночек».
Эта мысль томила его все время, пока он помогал мате-
ри и сестре расставлять сдвинутую при уборке мебель.
Не было еще и девяти часов, а уже пришел дядя Паша —
двоюродный брат отца со своей женой. Он всегда старался
казаться этаким бодрячком, суетился, шумел и без умолку
тараторил.
Вот и сейчас он ни с того ни с сего начал заигрывать с Се-
режкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться,
свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надое-
ло, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку,
в каждый графинчик.
— А водочки-то маловато!—заметил он и хитро подмиг-
нул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он
обычно выпивал, морщась и кряхтя.— Ну-ка, Сережка, сго-
няй за горючим.
— Ладно уж тебе,— покровительственно сказала жена
66
дяди Паши.— Тоже мне пинен! Не знаешь, что ли, не прода-
дут ему водку.
— Спасибо за разъяснение,— ответил дядя Паша.— На-
сколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги
чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон—
это одно, а жизнь — другое.— Дядя Паша понизил голос и
осторожно покосился на дверь: ни матери, пи сестры в комна-
те не было.— А ну-ка, Сережка, получай новогодний пода-
рок.
Хрустящая бумажка появилась в его руке.
— Два твоих, а на остальные — поллитровочку. Кстати,
можешь пошататься, атмосферкой подышать. Не бойся, я от-
вечаю...
Зажав деньги в кулак, Сережка бегом спустился по лест-
нице — он был рад, что вырвался на улицу.
Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то
шептались, попыхивая огрызками сигарет, Денискин и его
компания.
— Да-а... интересное кино! — процедил Денискин, не спу-
ская глаз с Сережкиных денег.— Все детки будут встречать
Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хо-
рошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется
справедливостью!..— Он неопределенно повел рукой.— На
одном конце деньги, на другом — нищета. Так нас учит Гоголь.
Или Гегель, точно не помню. И главное — деньги попадают
в руки детей, и они их тратят — подумать только — на мо-
лочко!
— Ну да! — обиделся Сережка.— На молочко... Что я,
вина не пью, что ли?
— Факт — не пьешь,— вставил Борис.— Я-то знаю.
— Нет, пью! — тихо сказал Сережка.
— Говорят, трус ты большой,— ухмыльнулся Денискин.
Он пожевал губами, сплюнул и добавил:— А трусы все
непьющие, это уж точно.
67
— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехвати-
ло от жгучей обиды.— Это я трус? Да я, если ты хочешь знать,
пол-литра могу сразу выпить!..
— Вот потешил,— презрительно усмехнулся Заливин.—
Сразу пол-литра —и до свиданья, мама, не горюй!
— А ну, цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пач-
ку дешевеньких сигарет.— Пьешь, пьешь,— добавил он сни-
сходительно.— Закуривай.
Сережка в своей жизни не выкурил ни одной папироски, но
в такой момент отказаться было нельзя.
Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись,
он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, по-
держав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал
его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его
кашля.
Первым нарушил молчание Пузан:
— Ну, Петюня, решай!
Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка
бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на
Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он
сказал, обращаясь к Сережке:
— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?
— Старый? — переспросил Сережка.— Верно, старый —
с вами, а к Новому — домой успею. Давай!
— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протя-
нул руку.
— Чего? — не понял Сережка.
— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.
Сережка заколебался.
— Эх, ты! — укоризненно сказал Денискин. — Вот ви-
дишь, как до денег, так — в кусты.— И впруг он перешел
на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тес-
ным кольцом.— Ладно, Сережку от пая мы освобожда-
ем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом —
G8
касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги спол-
на получишь. Голосую. Против пет? А воздержавшихся?
Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега,
монету.
— Ребята, а как же... я домой?..— Сережка говорил расте-
рянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.
Все снова прыснули. Сережка замолчал.
— Эх ты, дурья голова,— сказал Денискин.— С тобой
как с человеком, а тебе еще соску сосать.
И отвернулся.
Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:
— Хорошо, идем.
...В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно напол-
ненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с
густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комна-
тушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята
разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уве-
ренно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огур-
цов и пять пустых стаканов.
«Не даст, ни за что не даст»,— испуганно подумал Сереж-
ка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и по-
шла выполнять заказ.
Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на
пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал
многозначительно:
— За фарт!
Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя
опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых
насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг
лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли
перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало
весело и жарко.
69
Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хва-
стливо:
— Во! А ты говорил — не пью!..
Он не слышал, о чем шепчутся ребята. В голове гудело,
ему хотелось петь, делать что-то необычное.
Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин
что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом
они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили,
как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь
ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола...
И опять раскачивались на ветру фонари, и от танцующих
по мостовой желтых пятен улица стала похожей на карусель.
Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным
и остальными. Первая хмельная волна прошла. Стало яс-
но все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остано-
виться и закричать: «Стойте!» — но он не остановился и не за-
кричал.
«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в от-
вет словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят,
трус ты большой?»
«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим,
кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, на-
стаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел —
так долго, так далеко, будто на край света...
Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и
ямами.
Детом он был завален грудами битого кирпича, ржавыми
консервными банками, бутылочным боем. Сережка любил
здесь играть в прятки — лучшего места нельзя было и при-
думать. Он любил и просто слоняться без всякого дела по
ямам и кирпичным горкам. Пустырь казался тогда затерян-
ным в океане островком, некогда цветущим и богатым,
а теперь погребенным под развалинами великолепных
дворцов...
70
Сейчас все занесло снегом, ничего не было видно, только
впереди, далеко-далеко, переливалась цепочка огней.
Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо...
По пустырю почти никто не ходил, особенно зимой, но
очень нетерпеливые изредка пересекали его, чтобы сократить
путь до трамвайной остановки: поселок вырос, а довести до
пего линию трамвая еще не успели.
Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной
стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все при-
сели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис — тот просто
согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать
ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой.
Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темно-
ту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже
обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сто-
рону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.
— Идут! — сказал тихо Денискин.— Пузан, у тебя готово?
Все по местам. Как подойдем — Каланча налево, Генка напра-
во, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотри-
те мне!..
Денискин грязно выругался. И, хотя говорил он вполголо-
са, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая
злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно.
Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» — и стал
следить за каждым движением Денискина, ожидая его при-
казаний.
— Повело! — скомандовал Денискин.— Все разом! Ну!..
Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища
и преградили дорогу трем женщинам. Когда подошли вплот-
ную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не
смог ничего увидеть.
— Назад, смотри назад! — прохрипел Пузан.
Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно гля-
деть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук,
71
в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин
сказал:
— Деньги, часы, кольца, серьги — живо! И чтоб без шума!
Кто пикнет — не встанет. Ясно?
На мгновение все стихло. Потом тоненький, дрожащий го-
лосок произнес:
— Отдайте им всё, девочки.
Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня
окрик Пузана, он не решался.
— Долго ты будешь копаться? — угрожающе спросил ко-
го-то Денискин.
И ему ответил голос Пузана:
— Чего ты смотришь на нее — рви с ухом!
Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Не-
ужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это
кончилось, только бы кончилось!»
— Куда сверток-то тянешь — это ж дамские туфли?! —
услыхал он резковатый женский голос.
— Отдай, Клава, пусть берут,— умоляюще отозвался го-
лосок потоньше.
Тут снова вмешался Денискин:
— Молчи! Не твое дело! А ты без разговорчиков — давай
сюда... Ну, теперь не оглядываться, бегом! Молитесь, что целы
остались.
Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссуту-
лившиеся, понурые женские фигурки...
Подождав, пока онн скроются из виду, ребята двинулись
дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть
на ребят.
— .На нищих напоролись, эх ты, начальство! — насмешли-
во процедил сквозь зубы Пузан.
— Молчи, гад! —ответил Денискин.— Кто знал...
Они ругались между собой, ие обращая внимания на
остальных.
72
Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту,
которая уже служила для них укрытием, все остановились
Снова присели на корточки и стали ждать. Ла этот раз
недолго.
Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады,
и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно
оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то
же время надеясь на нее.
— Деньги, часы — быстро! — выпалил Денискин.
И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий,
очень печальный голос:
— Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи
деньги?...
— Кому сказал — быстро! — повторил Денискин все так
же неумолимо.
•— Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте... У меня двое
сынов на фронте полегли, ребятки...— Женщина говорила
часто-часто, чтобы успеть высказать самое главное, и в голо-
се ее слышались слезы. Сережка стал кашлять, чтобы не слы-
шать этих причитаний. Старуха все умоляла:
— Ребятки, не троньте, ребятки...
— Мама! — испуганно крикнул кто-то мальчишеским те-
норком,— Отдай им, ну, отдай же...
— Нет, нет, ребятки, не надо...— бормотала старуха, и
Сережке казалось, что это никогда не кончится.
— Каланча, обыщи ее! — скомандовал Денискин.
— Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас
управу... Вот вам мои копейки...
Подхваченный ветром, ее голос летел над пустырем.
— Заткнись! — рявкнул Денискин.— Ножа захотела?!
— Мамочка, не надо, мамочка! — закричал мальчишка.—
Мамочка, ну не надо же...
— Ничего, переловят вас всех, иродов, погодите. На, пода-
вись, проклятый, на, на!..
73
Вдруг женщина осеклась, тяжело вздохнула, застонала,
а Денискин крикнул: «Бежим!» — и сорвался с места.
Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу,
стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади прон-
зительным мальчишеским криком:
— Мама, что с тобой, мама?!
Он задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за
ними гонятся, что сейчас их поймают и всё будет кончено.
Страх гнал его вперед. Наконец раздался спасительный
шепот Денискина:
— Стой!
Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо
мощенная дорога, поэтому машины шли по ней редко,— шо-
феры предпочитали делать крюк и ехать в объезд. Летом здесь
начали строить барак для дорожно-строительных рабочих —
предполагалось приводить дорогу в порядок. Но работы так и
не начались, а возведенный деревянный сруб остался до но-
вого сезона.
Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Де-
нискин остановился возле этого строения. Едва отдышавшись,
Сережка спросил Денискина:
— Чего ты с той старухой сделал, а?
— Ты еще мне поговори — тогда узнаешь!
Перед глазами Сережки в тусклом и косом луче света едва
блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло — и скрылось. Больше
вопросов Сережка не задавал. Он встретился — близко-близ-
ко — со взглядом Заливина и прочел в нем то же, что испыты-
вал сам,— страх.
Но как пн страшен был Денискин, Сережка видел сейчас
в нем. единственную надежду па спасение, полагаясь на его
опытность и умение выйти сухим из воды.
Услышав приказ Денискина возвращаться домой пооди-
ночке, Сережка робко сказал:
— Л я с тобой, Петька, можно?
74
Денискин двинул его локгем в бок так, что у Сережки
перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:
— Да отвяжись ты, щенок, наконец!..
— Кто-то идет,— взволнованно сказал вдруг Заливин.
Резко выделяясь па залитом лупой снежном поле, медлен-
но приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в обла-
ках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немкою
погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и
женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемо-
данчик.
Потом стали долетать их голоса — обрывки слов, смех:
звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный, мужской.
Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной,
безмолвно стояли остальные.
Девушка и ее спутник шли по дороге с противоположной
стороны барака.
Голоса продолжали звучать в чистом морозном воздухе, но
уже ничего не было видно.
Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко
бросил:
— За мной!
— Не надо! — шепнул Сережка, схватив его за руку.
Денискин, оттолкнув его, прохрипел:
— За мной! Все за мной! Семь бед — один ответ! — и вы-
бежал из укрытия.
А дальше было вот что: девушка сделала шаг назад и вдруг
ее нога взлетела вверх. Денискин взвыл. Удар пришелся ему
в живот.
Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в кото-
рой была зажата финка, и крикнула:
— Чего стоишь, Алеша, бей же, ну!..
Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина
и повернулся к Сережке...
Всё это длилось считанные секунды.
75
Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка
медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и
последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание,—
клубок сцепившихся тел, беззвучно катающихся по снегу, и
два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную
тьму...
Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой комнате с
обшарпанными обоями. Закусив губу, он плакал, стыдясь
своих слез.
Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис
Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок
к подбитому глазу.
Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал че-
люстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бро-
сая вокруг злобные взгляды.
Пузана не было.
Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская
глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал
протокол. Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые
денежные бумажки, лакированные дамские туфельки...
Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, по-
хвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь К
задержанным:
— Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все... Если
женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пят-
надцатью годами.
Денискин хрипло засмеялся.
— Выкручусь... Досрочно выпустят... Это я умею, как
большой...— и, небрежно сплюнув, заржал.
Большие руки капитана, лежавшие на столе, сжались в
кулаки, потом медленно разжались. Не поднимая глаз, он ти-
хо сказал:
— Кончилось это время, Денискин. Придется сидеть
сполна.
76
А за дверью плакала женщина. Сережке хотелось не слы-
шать отчаянных материнских рыданий, он зажал уши, но
сквозь стены, сквозь плотно сжимавшие голову ладони, про-
рывался этот надсадный, мучительный, до боли знакомый
крик:
— Что ты наделал, Сереженька?! Сыночек мой, что же ты
наделал?!
Крик осекся...
Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висев-
шего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских
курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провоз-
гласил:
«С Новым годом, товарищи!»
ТРИ ПИСЬМА,
ПРИШЕДШИЕ В ОДИН ДЕНЬ
^^В^Историю Сережки я услышал несколько лет назад,
когда всю эту компанию судили за участие в разбое
и за покушение на убийство. Мне пришлось тогда
защищать Сережку, хотя, по правде говоря, страшно хотелось
отлупить его прямо здесь же, при всем честном народе.
Но лупить, увы, не положено, зато положено было сказать
о нем все возможные слова, которые могли бы облегчить его
участь. Это тоже, кстати, одно из проявлений гуманизма, за-
конное стремление обеспечить полную справедливость при-
говора: суд выслушивает не только плохое о подсудимом, не
только то, что говорит о его вине, но и все хорошее, все, что
может в глазах суда оправдать его или уменьшить грех, лежа-
щий на его душе.
Мне как раз и предстояло сказать эти слова в защиту
Сережки.
Потом был приговор. Денискин и Пузан получили по
77
пятнадцать лет на каждого, остальные ребята — поменьше, а
Сережке, как самому меньшому да притом случайно втянуто-
му в преступление пареньку, оказали доверие: оставили его на
свободе, определив ему три года условно.
Условно — это не прощение. Это доверие. Судьи как бы
говорят человеку; на первый раз мы не будем карать тебя
строго, поглядим, поймешь ли ты, что случилось с тобой. Не
поймешь — не взыщи: к тому наказанию, что получишь за
новое преступление, прибавятся и эти три условных года.
Поймешь — про них скоро забудут, ибо кто плохое помянет,
тому, как известно, глаз вон. Смотри не подкачай — ты сам
хозяин своей судьбы.
Хочешь знать, подкачал ли Сережка? Я тоже захо-
тел узнать об этом. И не только о Сережке. Но прошло
немало лет — следы «героев» того судебного процесса
затерялись. Я написал много писем, стараясь снова напасть
на их следы. На три письма пришел ответ — там конец
истории.
Вот они, эти письма, которые по случайному стечению
обстоятельств я вынул из почтового ящика в один и тот же
день.
1
«Вчера неожиданно получаю конверт, на котором чуть ли
не двадцать разных штемпелей и печатей. Это, оказывается.
Ваше письмо, которое гонялось за мной целый месяц из города
в город и все же догнало. Спасибо, что не забыли меня, хотя
за это время таких, как я, было у вас, наверно, порядком.
Выспрашиваете про мою жизнь. Жизнь моя была, как
сказка, да только сказку эту совсем неинтересно читать. Но
раз вы просите, я попробую вкратце описать свои приклю-
чения.
Вышел я тогда из суда ошалелый от радости. Два дня го-
78
лова кружилась, все не верил, что обошлось. Мать ругается,
отец говорит: «В школу иди». Да как же, думаю, в школу?
Умру от стыда!.. Как ребятам в глаза посмотрю?!
Лягу в постель, закроюсь с головой — слезы душат, просто
сил нет никаких. На суде не плакал, а дома не могу сдержать
себя. Кажется, лучше бы со всеми в колонию пошел, работал
бы с утра до ночи, пока не дали бы мне документ, что нет за
мной больше вины. А тут — ни то ни се, вроде и виновен и пет,
раз можно снова в школу идти как ни в чем не бывало. Да
ведь я-то знаю, что было...
Хотите ругайте, хотите нет, но в школу не пошел, хоть ре-
бята и звали и учительница была дома несколько раз. Ни с
кем не говорил: запирался в ванной и не отвечал, сколько ни
просили.
Потом стал думать, что дальше делать. В школу не хожу,
на улицу мать не пускает. Получается какая-то самодельная
тюрьма. С тоски помереть можно.
Стал проситься, чтобы меня отправили куда-нибудь. Мать
сжалилась, послала к тетке в деревню. Устроился там ра-
ботать в колхоз — как раз весна пришла, люди на поле
нужны были. Все, конечно, интересовались: откуда? что?
зачем? «Да так,— говорю,— воздух городской мне вре-
ден. Оттого, мол, и приехал».— «Ишь ты,— отвечают,—
какие нежности с эдаких-то лет». Но по-хорошему, без
злобы.
Только-только привык, обживаться стал, с ребятами по-
дружился,— происходит такой случай. Сидим на обеде в те-
нечке, закусываем, бригадир наш дядя Миша газету вслух
читает. И вот он доходит до статьи про то, как судили за
воровство каких-то ребят. Чувствую, все во мне дрожит, хлеб
в горло не лезет, того и гляди, заплачу. Кончил дядя Миша
читать, наступает тишина. И тут одна тетенька— самая хоро-
шая и добрая из всех — говорит: «Я бы этих негвдяев своими
руками всех передушила!»
79
И как посмотрит на меня!..
Может, конечно, она просто так посмотрела, случайно. Не
скажу точно, не знаю. Но я опять покой потерял: узнали,
думаю, про все. Теперь в каждом слове стал чудиться упрек,
в каждом взгляде — осуждение.
Ну, и пошло. Удрал к дяде, в город Тамбов. На работу не
берут — мал, в школу идти боюсь — начнут расспрашивать,
почему год пропустил, документы из старой школы затребуют,
все узнают.
Словом, мотался от тети к дяде, пока не вышел срок полу-
чать паспорт. Дали его без всяких разговоров, и тут я осме-
лел, решил поступать на работу — хоть бы сначала и учени-
ком.
Иду на завод, в отдел кадров. «Валяй,— говорят,— ребята
нужны». И дают анкету заполнить. А в анкете вопрос: суди-
лись ли, за что, когда? Сердце — в пятки. Бочком пробираюсь
к двери и бегом...
В тот вечер мы с дядей обо всем поговорили (я уже совсем
у другого дяди жил — в Белоруссии). Он мне говорит: «Скажи
всю правду, ничего не бойся. Будь, мол, что будет. Думаю,—
говорит,— хорошо будет. Так или иначе, а правда всегда луч-
ше обмана. Камень с души свалится, когда правду скажешь.
Давай, мол, не бойся».
Рискнул. Отнес анкету «со всей правдой» — смотрю, что
будет.
«Зайди,— говорят,— завтра».
А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит,
были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела
кадров. Над его столом привинчена табличка: «Старший ин-
спектор». И он все время этой табличкой любуется, а на меня
даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не
для меня.
«Вот,— говорю дома,— что значит правда».
Дядя как стукнет по столу: «Много ты,— говорит,— по-
80
пинаешь, сосунок, не марай,— говорит,— слово, люди за
правду на смерть шли, ясно?»
И утром пошел в райком партии. И все уладилось.
Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давать
работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но
сняли.
Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать,
что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но инте-
ресно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да пет, никто и
внимания не обращал.
Мне подумалось сначала, что просто никто про меня
ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит:
«Кончай бездельничать, учиться надо».
Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: «Во-первых,
я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали
сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты
в свободное время заниматься старыми делами?»
Все мне ясно стало, но я на него не обиделся. Ни в чем он
меня не упрекал, относился, как отец родной.
И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было
хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовер-
шеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск
полагался — тридцать дней в году, и только летом. Это нам,
ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу
отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы
удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сра-
зу приходят из профсоюзного комитета, кричат: вы что, зако-
нов не знаете?
Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые
и ребята.
Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня
забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.
А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про
старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это
4 Можно и нельзя
81
не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал
в книжке.
Да только пришлось вспомнить еще раз по-настояще-
му. Подходит снова наш мастер и говорит: «Если в комсо-
мол надумаешь вступать, я тебе Дам рекомендацию».
Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? «Давай,— го-
ворит мастер,— выкладывай на собрании всю правду, тогда и
примут».
Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат:
«Знаем, знаем», другие: «Вот это да! Хвост какой за Серегой,
оказывается... Кто бы мог подумать!..»
Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не
успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда
думал? Да что теперь думаю?
Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда:
будь что будет.
Приняли, конечно...
А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль
было с ребятами расставаться.
Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь,
завтра — там. Интересно!
Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня прово-
дила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:
«Что ж это, сынок, праздник, а ты дома сидишь. Сходил
бы в компанию, погулял...»
Вот как говорить стала! Видно, времени действительно
прошло немало...
Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по на-
шему делу мне ничего не известно.
Извините, если что не так написал.
С комсомольским приветом
Сергей».
2
«Здравствуйте, уважаемый гражданин!
Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали
письмо. Добрый день!
Гражданин защитник, письма от Вас я не ожидал, но если
Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на
Ваши вопросы.
Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.
Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели
отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом
все-таки отпустили.
Конечно, меня предупредили, что это только условное осво-
бождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если пойма-
ют снова. Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как боль-
ше попадаться не собирался. Если Вы помните дело, то знаете,
что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо
осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.
Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я —
дурак, чтобы попадаться? Говорю: я и тогда ни в чем не был
виноват, чего мне теперь бояться? Мне ответили: ладно, как
знаешь, наше дело предупредить.
Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею,
кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с
ребятами в парке гулял — все было честь по чести.
Только собрался устраиваться на работу, меня опять заби-
рают и дают срок. И опять про старое вспоминают. А я опять
ни в чем не виноват. Просто ребята попросили спрятать ка-
кие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда
на день-другой. Ну, я и взял: что мне, жалко?
Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья,
кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спро-
сил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в
одной квартире.
83
Когда судили второй раз, судья меня попрекал: разве не
знал, что вещи украденные? Так ведь мне-то какое дело: не я
же воровал.
А меня ни за что опять посадили. Несправедливо, по-моему.
Если можно, похлопочите, чтобы меня отпустили. Сижу
зря, кругом невинный.
Борис Клоков — Каланча».
3
«На Ваш запрос сообщаем, что гражданин Денискин
Петр Иванович, отбывая наказание за разбой и покушение на
убийство, совершил побег из места заключения и, следуя по
железной дороге, совершил новое тягчайшее преступление:
убийство с целью грабежа. Суд, рассматривавший дело в свя-
зи с новым преступлением Денискина, приговорил его к выс-
шей мере наказания — расстрелу. Ходатайство Денискина о
помиловании было отклонено Президиумом Верховного Сове-
та СССР, так как Денискин неоднократно судился и, упорно
не желая исправляться, встал на путь совершения злодейских
преступлений. Даже из ходатайства о помиловании было вид-
но, что он нисколько не понял всей меры своей вины.
Приговор приведен в исполнение.
Председатель областного суда
П. Караваев».
ЧЕЛОВЕКА ОБИДЕЛИ
Яередо мной — журнал сорокалетней давности. На по-
желтевшей странице еле различимый, стершийся сни-
мок— длинный стол, крытый сукном, за столом —
трое мужчин внимательно слушают четвертого, худенького,
маленького человека неопределенного возраста в огромных,
84
пол-лица закрывающих, очках. Позади, где-то в глубине ком-
наты, виднеется еще несколько лиц.
Снимок сопровождает короткая пояснительная заметка —
ее нельзя читать без улыбки.
Оказывается, этот человек в очках и те, чго еле видны на
плохом снимке,— соседи. Они живут в одной общей, комму-
нальной, квартире. Живут не дружно, но и не так уж враж-
дебно: не дерутся, не ругаются.
И все же — что-то ведь привело их всех в суд? Какую
печальную повесть выслушивают те трое судей, что сидят за
длинным столом?
Вся повесть умещается в двух строчках: жильцы упорно
именовали своего тощего соседа не иначе как «очкариком».
И, сколько он ни просил их, не отказывались от этой привычки.
Им нравилось дразнить его.
Тогда он привел их в суд.
Ты посмеялся над этой забавной историей? Я тоже. Ну, а‘
теперь довольно смеяться, давай говорить всерьез.
Конечно, окажись кто-нибудь из нас на месте того челове-
ка, мы поступили бы иначе. Мы не приняли бы близко к
сердцу эту довольно невинную, хотя и глупую шутку, может,
даже нашли бы силы посмеяться над самим собой. Ведь, на-
верно, и впрямь это выглядело комично: огромные очки на
маленьком лице. И человек с чувством юмора должен был бы
сам это заметить. Вообще, это великое дело — уметь подме-
тить в себе смешное и не бояться самому поиронизировать на
этот счет.
Но, во-первых, не у всех есть чувство юмора. А во-вторых,
вспомни, какое было время. Совсем недавно свершилась рево-
люция, и «простой», «маленький» человек впервые почувство-
вал себя Человеком с большой буквы.
Совсем недавно любой «аристократ» мог именовать его,
как заблагорассудится, мог придумать для него любую оскор-
бительную кличку.
85
Теперь он, этот «маленький» человек,
осознал свое достоинство, ощутил свою
гордость, почувствовал высокий смысл в
таких простых, обычных вещах, как ува-
жительность в обращении, как право
иметь имя, отчество, фамилию.
И поэтому даже такую невинную
кличку — «очкарик» — он считал оскорб-
лением. И был прав. И судьи поняли
его — они приговорили оскорбителей к денежному штрафу.
Сейчас вряд ли кто обидится на такую кличку. Он просто
подумает: «Неужели не мог сочинить что-нибудь поумнее?»
В крайнем случае вмешается общественность и разъяснит,
как должны обращаться друг к другу порядочные люди.
Но вот совсем недавний случай. В суд пришла женщина,
потребовавшая сурово наказать соседку за нанесенное ей тяг-
чайшее оскорбление.
Какое же оскорбление? Обидчица в присутствии многих
людей назвала ее бездельницей, лентяйкой, отлынивающей
от работы. А такую обиду человек стерпеть не может. И «без-
дельница» пришла в суд.
Хороша бездельница!.. Суд установил, что она — тружени-
ца, добросовестная работница, отмеченная много раз почет-
ными грамотами. Но вот она заболела, и ей пришлось на два
месяца оставить работу, чтобы поправить свое здоровье.
Для человека труда нет сильнее оскорбления, чем слыть
лентяем.
Суд понял, какую жгучую обиду нанесла этой женщине
склочница, и наказал ее.
А как же иначе?! Ведь была попрана честь человека.
Честь... Достоинство... Это не пустые слова. «Личное до-
стоинство каждого гражданина охраняется обществом»,—
сказано в Программе КПСС, включившей требование уважать
человека в моральный кодекс строителя коммунизма.
86
Уважать человека — это так же естественно, как дышать.
А вот иные дышать дышат, а человека не уважают. И даже
не могут понять, что это значит.
Все же есть одна «малость», которую можно требовать —
понимаешь, требовать! — от каждого.
Вот эта «малость»: не обижать другого, бережно отно-
ситься к его мнениям, чувствам, привычкам, не лезть к нему
в душу своими холодными перстами. «Не делай другому то,
что ты не хотел бы, чтобы он сделал тебе»,— учит древняя на-
родная мудрость, вполне сохранившая свое значение и для на-
ших дней. Можно привести и другую: «Имей стыд перед
самим собой, и тебе не придется краснеть перед другими».
Точно и здорово сказано!
Эти мудрости усвоены всеми — за самым маленьким
исключением. Те же, кто входят в это «исключение», ощуща-
ют на себе карающую руку закона — он строг, он суров, когда
дело касается посягательства на человеческую личность.
Быть может, случалось тебе встречаться со сплетником?
Не случалось? Счастливый человек... А мне вот пришлось: я
учился тогда в шестом классе.
К нам пришел новенький. Мы вернулись в школу после
зимних каникул и застали его в пустом классе: еще за полча-
са до звонка он уже сидел на первой парте—розовый, пух-
лый, голубоглазый, с милой лучезарной улыбкой. «Алик! — от-
рекомендовался он, вежливо приподнимаясь.— Очень приятно,
будем знакомы».
Через несколько дней мы узнали, как приятно ему было с
нами познакомиться.
Вызывают одного из наших ребят — Колю Соловьева —
к директору.
Говорят — захвати с собой портфель. Не очень-то приятно,
когда вот так, за здорово живешь, директор вызывает прямо
с портфелем. Начинаешь соображать, за что это тебя соби-
раются выгонять из школы. И если даже не чувствуешь за
87
собой никакой вины, все равно страшновато: почему именно
тебя? Почему с портфелем?
В кабинете директор говорит:
— Ну-ка, открой портфель. Покажи свою новую авторучку.
А тогда, надо сказать, авторучки были редкостью — не то
что сейчас. И, хотя в школе писать ими не разрешали, каж-
дый, у кого они были, не мог удержаться от соблазна похва-
статься такой драгоценностью перед приятелями. В тот день
Коля как раз показывал нам авторучку — ему подарил ее дя-
дя, вернувшийся из дальней командировки.
И — надо же! — в тот самый день пропала авторучка у
другого шестиклассника, из параллельного класса.
Директор спрашивает:
— Скажи правду: у кого ты взял ручку?..
Пришлось вызывать в школу Колиного дядю, чтобы он
объяснил «происхождение» ручки. А потом мы узнали, что это
Алик кому-то шепнул, что вот, мол, у одного ручка пропала,
а у другого в тот же день появилась. И для вящей убедитель-
ности поклялся, что сам видел, как Коля ее утащил.
Ребята хотели тогда устроить Алику «темную». Я был
против, и меня послушались. Ах, как я жалею, что был
против...
Он ие мог не посплетничать. То наябедничает, будто Лена
Бурлацкая списала сочинение, то вдруг на уроке поднимет
руку н объявит, что у Игоря Ульянова в кармане шпаргалка,
то сочинит сказку о том, как Сева Лев-
ченко симулирует воспаление легких...
Потом я перешел в другую школу и
потерял нашего кляузника из виду. Но не
такой он был человек, чтобы дать себя
забыть.
Прошло много лет. Я стал студентом
юридического факультета и, кажется, па
четвертом курсе проходил практику в су-
88
де. Перебирая старые дела, я наткнулся на одно, с обложки
которого меня хлестнула по глазам знакомая фамилия.
Не может быть!..
Но почему — не может? Он! Он самый! Достукался...
Летом вместе с другими студентами Алик помогал колхоз-
никам убирать урожай и ни за что пи про что объявил па ка-
ком-то собрании, что бригадир ворует овощи с колхозного
огорода. Бригадир потребовал проверки.
Клеветника отдали под суд, и наш голубоглазый Алик
укатил под конвоем в места не столь отдаленные, чтобы там
поразмыслить над тем, как жить дальше. Клевета не про-
щается. Оскорбление — тоже.
Бранное слово, ранящее человека, оскорбительная кличка,
сплетня, подлый слушок, клевета — как все это недостойно
человека, чуждо нашей морали. Человек живет не один — он
живет в обществе других людей, тех, кого мы зовем братьями,
товарищами, друзьями.
Одно доброе слово — и человек становится способным на
чудеса.
Одно злое, оскорбительное слово, один жест невнимания,
неуважения — и на душе остается горький осадок, и сердце
щемит от обиды.
Не обижай человека! Не обижай — это бессовестно. И пе
только бессовестно — преступно!
Тот, кто сознательно оскорбил человека, кто оклеветал
его, облыжно обвинив в заведомо не существующих грехах,
может быть сурово наказан.
Но и тот, кто сделал то же самое без злого умысла, пусть
даже искренне веря в правдивость своих «разоблачений», не
может спать спокойно, если все это было неправдой, если он
напрасно обидел человека.
Есть разные способы защитить справедливость — способы,
установленные законом. Можно заставить публично извинить-
ся, публично признать свою ошибку. Можно потребовать объ-
89
явить во всеуслышание и даже напечатать в газете, что обви-
нения против такого-то человека оказались ложными, что он
ни в чем не виновен. Тем самым в глазах товарищей, знако-
мых, в глазах всего общества восстанавливается честь чело-
века, его доброе имя.
Не так давно в зарубежном журнале мне попалось изло-
жение одного судебного дела. Там тоже шла речь про обиду:
один домовладелец, сильно недолюбливавший другого и меч-
тавший ему насолить, приобрел собаку, которую назвал име-
нем своего «врага».
Поскольку жили они по соседству, несчастный тезка собаки
то и дело слышал свое имя в сочетании с разными бранными
словами: это хозяин собаки, занимаясь дрессировкой, столь
оригинальным способом оскорблял человека.
И нет ничего удивительного в том, что оскорбленный от-
правился в суд.
Как ты думаешь, о чем же он просил, чего он добивался,
обивая судебные пороги?
Нет, не только наказания для обидчика, не только того,
чтобы собаке дали другую кличку. Не только и не столько.
Он требовал еще в свою пользу кругленькую сумму, такую
кругленькую, что ахнули даже видавшие виды чиновники в
черных мантиях.
Оказывается, этих денег как раз и стоила та самая обида,
которую нанес жалобщику хозяин злополучной собаки.
Пожалуйста, не спрашивай меня, как
подсчитал предприимчивый сосед стои-
мость обиды. Откуда я знаю как? И отку-
да он сам это знает? Он хорошо знает
только одно: в том мире, в каком он оби-
тает, деньги делаются из всего. Даже из
обиды. И закон помогает этому.
Вот еще одна картинка — одна из
многих. Некий господин X. обвинил ие-
90
коего господина У. в том, что тот будто
бы обокрал господина Z. На господина
У. это подействовало так сильно, что он
заболел. А поправившись, сумел доказать
свою невиновность.
И чего же он теперь добивался? Не
только того, чтобы господин X. возме-
стил ему расходы на лечение (это было
бы справедливо). Он добивался куда
большего: огромной суммы, в которую он оценил свое «потря-
сение от оскорбления» и печаль многочисленных родственни-
ков, оплакивавших его внезапную болезнь.
Право, так и хочется спросить: почем нынче слезинка, гос-
пода?..
У нас нет прейскуранта обиды, меню горя и слез. Мы за-
щищаем честь не деньгами, а всей силой закона, всей силой
общественного мнения, защищаем любыми мерами, достой-
ными человека. Защищаем даже тогда, когда тот, кто ранил
душу другого, преследовал добрые цели. Потому что вовсе не
«все средства хороши», как утверждает старая поговорка. Хо-
роши только хорошие средства — извини за дурной каламбур,
но иначе не скажешь.
Ты слышал, наверно, такое словечко — «стиляги». Так на-
зывали и называют духовно бедных, пустых людей, все вни-
мание которых сосредоточено на сверхмодной одежде, сверх-
модной внешности, сверхмодных манерах. Собственно, ничего
действительно модного у них нет: ведь мода — это прежде
всего вкус, изящество, скромность, простота. А наши домо-
рощенные стиляги в своих попугайских одеждах представляют
собой скорее карикатуру на моду и вызывают больше жалость
и улыбку, чем гнев.
Но все это, конечно, не значит, что с таким кривляньем,
91
легкомыслием, дурным вкусом це надо бороться. Надо! Но
как?
Некоторые молодые дружинники избрали такой способ.
Чуть увидят на ком-нибудь брюки, по их мнению, слишком'
узкие или слишком короткие, сейчас же бегут к нему с нож-
ницами в руках и режут эти брюки вольным способом: кто —
вдоль, кто —поперек. Или так: не понравится им чья-нибудь
крикливая прическа, опять хватаются за ножницы. Раз-
два — и шевелюра «стиляги» теряет несколько кокетливых
прядей.
Об этой манере слишком ретивых блюстителей нравствен-
ности узнала общественность. Знаешь, какой поднялся шум!..
Газеты выступили с возмущенными статьями. В некоторых
городах прошли общественные суды над владельцами бойких
ножниц. С иных сняли повязки дружинников. Пострадавшим
были принесены извинения.
И все это при том, что никто не собирался защищать «сти-
ляжничество» и что все разделяли ге чувства, которые волно-
вали провинившихся дружинников. Но каждый понимал, что
эти ножницы не воспитывали, не разъясняли, не помогали
формированию хорошего вкуса, а лишь унижали достоинство
людей. И, значит, их вмешательство в борьбу за моду, в борь-
бу за мораль было незаконным. А все незаконное так и остает-
ся незаконным, в какие бы одежды оно ни рядилось.
МНЕ НРАВИТСЯ ЭТО СЛОВО...
«ак-то мне рассказали забавную историю, случив-
шуюся в одном учреждении. Там работал молодой
экономист, недавний выпускник университета. И вог
через два года, после того как его направили па работу в это
учреждение, произошел скандал.
92
Совсем не потому, что он плохо относился к своим служеб-
ным обязанностям.
Некоторые считали его работу скучной: всё цифры, ведо-
мости, планы... Он гак пе считал. И когда настала пора идти
в отпуск,— отказался. Он сказал:
— В отпуске люди отдыхают. А я еще не устал. Вот уста-
ну, тогда и пойду.
Это показалось разумным. Да и в самом деле: человек, что
называется, дорвался до самостоятельной работы. Пусть по-
трудится, если нравится. Молодой еще, может, и правда не
уморился.
Прошел год, и повторилось то же самое. На счету у нашего
экономиста уже двухмесячный отпуск, а он все не хочет от-
дыхать.
— Не устал,— объясняет он,— ну, что поделать, если не
устал?.. Подождите еще годик, тогда я укачу куда-нибудь в
Крым сразу на три месяца и отдохну вволю.
— Нет, брат,— говорят товарищи из профсоюза,— ничего
из этого не выйдет. Придется отдыхать сейчас.
Экономист возмутился:
— Как это так — придется? А я, может быть, не хочу.
И, в конце концов, отдых — это что: право или обязан-
ность?
Товарищи ему объясняют:
— И право и обязанность. Вообще, смотря для кого. Для
тебя, например, обязанность, раз ты такой несознательный.
— Да не все ли равно,— горячится экономист,— как от-
дыхать: по месяцу в году или три месяца подряд через каж-
дые три года.
— А ты сообрази,— отвечают,— не все ли равно: обедать
каждый день или съедать по семь обедов сразу каждое воскре-
сенье?
Это все — быль, не шутка. И случай — не единственный.
Члены профсоюзных комитетов, специальные инспекторы
93
по охране труда следят за тем, чтобы точно соблюдать за-
коны, ограждающие человека от непосильных нагрузок, зако-
ны, которые так организуют его работу, чтобы она не шла ему
во вред.
Ведь здоровье «принадлежит» не каждому в отдельности,
оно, по словам Ленина,— «казенное имущество», а такое
богатство полагается беречь.
Так право на отдых оказывается и обязанностью — обязан-
ностью беречь себя, ибо хищническое, расточительное исполь-
зование своих сил, здоровья, возможностей приносит вред не
только самому человеку, но и всему обществу.
Сказать по правде, заставлять отдыхать приходится куда
реже, чем заставлять работать, хотя труд — тоже не только
право, но и обязанность всякого человека. Это прямо записано
в Конституции — основном законе страны.
Вспоминаю свой разговор с одним парнем. Этот парень
жаловался на несправедливость. Ему предъявили неслыхан-
ные требования — потребовали, чтобы он устроился на рабо-
ту. Иначе, сказали ему, не взыщи: примем меры.
Он спросил меня:
— Разве я не свободный человек?
— Свободный,— говорю.— Совершенно свободный.
— Значит, я могу не хотеть работать?
— Можешь,— отвечаю.— Можешь хотеть, а можешь и не
хотеть.
— Разве можно заставить меня хотеть то, чего я не хочу?
— Нельзя,— говорю.— Очень сожалею, но нельзя.
— Ну, так как же?
— А. ты,— говорю,— не хоти, а работай. Раз не можешь
полюбить труд — самое интересное и важное, что есть в жиз-
ни,— придется работать нехотя. Заставить хотеть нельзя, за-
ставить работать можно. Потому что есть закон. И его тебе
придется исполнять, хочешь или не хочешь. Может, когда-пи-
94
будь и поймешь, чго плевать в пото-
лок, конечно, легче, чем работать, но
работать все-таки интереснее.
Парень ушел, пе попрощавшись.
К соглашению, как говорится, мы то-
гда не пришли. Потом его как бездель-
ника выдворили из Москвы, и волей-
неволей ему пришлось взять в руки
то ли лопату, то ли вилы. Не знаю, что
уж там произошло, но, говорят, он не-
давно получил медаль за образцовую
работу. Всякое случается... Кое-кто, надо сказать, не вполне
правильно понимает наши законы на этот счет. Нигде не запи-
сано, кому положено врачевать, кому шить костюмы, кому пи-
сать стихи.
Выбирай ту работу, которая нравится, ту, к которой спо-
собен, добивайся своей цели — пожалуйста.
Но совсем не работать нельзя.
Ибо кто не работает, тот не ест. И это не просто прекрас-
ная фраза, афоризм, вместивший в бесхитростную формулу
вековую народную мудрость. Нет, это цитата из закона — из
Конституции, которая обязательна к исполнению и для тебя,
и для меня, и вообще для каждого.
Ты скажешь: так ведь есть же такие — не работают, а
едят.
Я отвечу: есть. Немного, но есть. Вот они-то и грезят о
«свободе» ничегонеделанья. В трудовом обществе нет такой
свободы. Что поделаешь — нет...
Если человек сам не трудится, никаких ценностей не со-
здает, а живет в полном достатке, то это значит, что он живет
за счет труда других, он обкрадывает тех, кто трудится.
А быть обворованным не так уж приятно, и люди труда не
желают такого вора считать своим товарищем и кормить его
задарма.
95
Кто скажет, что их требование несправедливо?
Я знавал одного бездельника, который ушел из школы, по-
скольку ему надоело выслушивать упреки за двойки: так он
объяснял потом свой уход.
На работу он, конечно, тоже не устроился — понимал, что
и там не обойтись без упреков: недаром его любимой поговор-
кой была идиотская «шутка» тунеядцев — о том, что-де работа
дураков любит. Наш герой к дуракам себя, разумеется, не
причислял.
В его жизни мало что изменилось. Он ел то же самое, что
раньше, одевался так же, как раньше, развлекался так же, как
раньше. И при всем при том не знал никаких хлопот.
Нельзя сказать, чтобы он стал преступником: он не грабил,
не мошенничал, даже не стоял на бойком углу с протянутой
рукой. Он добывал деньги для своей «сладкой жизни», каза-
лось бы, честным путем: от чрезмерно любвеобильных папы
и мамы. Все-то им казалось, что сынок их бедненький, сла-
бенький, нервный. Зачем раздражать его, зачем от него что-то
требовать? Как бы он не рассердился, не заболел!..
Проходит год, другой, сынку уже перевалило за восемна-
дцать, а он все никак не может определиться. Да и за-
чем определяться? Живет на всем готовом, в деньгах отказа
нет.
Вызывают усатого «мальчика» в милицию, интересуются,
сколько еще собирается сидеть на родительской шее. Ему бы
извиниться или хоть покраснеть... А он
только огрызается:
— Да вам-то какое дело?! Как хочу,
так и живу. Не преступник, кажется...
...Мы познакомились с ним в суде.
Как было сказано в судебной повестке,
рассматривалось «дело о паразитическом
образе жизни гражданина Кривен-
ко М. Л.». Гражданином Кривенко М. А.
96
как раз и оказался наш незадачливый герой. На какой-то мо-
мент мне даже стало его жалко: он никак не мог понять, чего
от него хотят.
Ему говорили:
— Есть закон, по которому все обязаны трудиться.
А он отвечал:
— Ну, и что?..
Ему говорили:
— Вас предупреждали трижды о том, что вы должны
устроиться на работу и жить на свои трудовые деньги.
А он отвечал:
— Ну, и что?..
Ему говорили:
•— Вы здоровый, молодой человек — и бездельничаете.
А он отвечал:
— Ну, и что?..
Ну, и что? Да ничего: будет работать. Потому что несколь-
ко лет назад принят закон, специально касающийся таких
вот прожигателей жизни.
Те, кто уклоняется от общественно полезного труда, ведут
праздный образ жизни — словом, все те, кого в народе метко
называют тунеядцами, могут быть выселены на несколько лет
в определенные районы страны. Там они обязаны трудиться.
Не будут трудиться — примут к ним меры покруче.
Надо прямо сказать, тунеядцев выселяют не в Сочи и не
в Ялту. Есть у нас в стране места посуро-
вей, поглуше, без пальм и магнолий, без
газа и теплоцентралей. Именно там без-
дельники, не пожелавшие честно рабо-
тать в родном городе, приобщаются к
труду, к тем азам человеческого сущест-
вования, которые доступны любому, но
которые они сами не смогли — не захоте-
ли! — понять.
97
И это — не борьба с тунеядцами, это борьба за них, за то,
чтобы у них открылись глаза и они увидели бы истинную
красоту мира, чтобы стали они достойны общества, в котором
живут, и того прекрасного слова, с которым обращаются друг
к другу во всем мире люди труда — слова «товарищ».
Этот закон применяется все реже и реже. Не потому, что
ослабла борьба с бездельем и праздностью, а потому, что
поубавилось тунеядцев. Люди становятся все сознательнее,
все культурнее—понимают, что без труда невозможно жить.
Да и закон сыграл свою роль. Немалую роль!
Закон не случайно так решительно борется с бездельем.
Ведь оно тесно связано с другим злом, от Которого тоже пора
решительно избавляться.
Чтобы было яснее, о каком зле идет речь, расскажу про
одну встречу, которая была у меня в городе Ростове.
Я ездил туда в командировку и побывал в нескольких
школах. Мы долго говорили с ребятами о том, что я собирался
писать в этой книге.
Кое о чем даже поспорили. Но это не мешает — ведь в спо-
ре, как известно, рождается истина.
И вот после одной из таких встреч ко мне подошла девоч-
ка, которая весь вечер молча сидела в углу.
—• Можно поговорить с вами? — попросила она.— Только
с вами. Без свидетелей...
Она о многом хотела рассказать, эта славная девочка, по
имени Таня. Тяжелый камень лежал на ее душе.
У Тапи — папа и мама, два брата и сестренка. Есть еще
бабушка — папина мама и дедушка — мамин папа. И тетя
кажется, папина сестра.
Эта большая дружная семья живет иод одной крышей:
:)8
недавно они построили большущий двух-
этажный дом и разместились в его много-
численных комнатах.
Семья Тани пользуется всеми благами
современной техники — от телевизора
до электрополотера, от холодильника до
стиральной машины.
Они любят красиво одеваться. Каж-
дый месяц почтальон приносит в дом
журналы мод, изданные в Москве и Ленинграде, Таллине и
Риге, Праге и Софии, и лучшие модели воплощаются затем
в костюмы и платья, которые делают еще красивее и без того
красивых членов этой семьи. Первоклассные портные и порт-
нихи сбиваются с ног, чтобы отлично выполнить заказы столь
солидных клиентов.
Любимое занятие семьи — автопрогулки. Из гаража, что
воздвигнут напротив особняка, выкатывает голубая «Волга»,
и, немного поспорив о том, кому где сидеть, взрослые и дети
отправляются на свежий воздух.
Тебе это нравится? Мне тоже. Да и какому чудаку не
понравилось бы так жить?! И Тане, между прочим, это нрави-
лось не меньше, чем нам с тобой. Она с радостью переезжала
в новый дом, с радостью надевала новые платья, смотрела
^телепередачи, каталась на «Волге».
Но она была разумным человеком и не могла не задать
себе очень простой и очень важный вопрос, уместившийся все-
го в одно слово: откуда?
Дело в том, что ни дома, ни машины, ни телевизоры, как
это, быть может, ни печально, пока еще не раздают «за так».
Все это стоит денег, и денег немалых. Чтобы приобрести
ценные вещи, люди подчас работают годами, откладывая по-
тихоньку свои трудовые рубли и ожидая, пока наберется нуж-
ная сумма.
Впрочем, что я тебе разъясняю эти азбучные истины? Ты
99
ведь и без меня знаешь, что и как достается честно работаю-
щим людям.
Таня тоже знала это.
Она была в ладах с арифметикой. И однажды, уединив-
шись в своей комнате, она с карандашиком в руке произвела
несложные подсчеты.
Из девяти человек (а именно столько было в Таниной
семье) работал один папа. Будем говорить прямо: если на пле-
чах у одного работяги восемь едоков — это тяжелая ноша да-
же для того, кто зарабатывает сотни.
Но Танин папа не зарабатывал сотни. Он был продавцом
газированной воды.
Стоп! Нужно маленькое разъяснение.
Уж не подумал ли ты, прочтя эти слова, что я хочу не-
уважительно отозваться о всех продавцах или хотя бы толь-
ко о тех, что утоляют нашу жажду в знойный солнечный
день?
Не надо так думать! Каждая профессия почетна, каждый
труд заслуживает уважения — без продавцов страна так же
не может прожить, как и без инженеров.
Но сегодня еще нет полного экономического равенства —
того, что будет при коммунизме. Два человека работают,
скажем, по семь часов, а получают за это по-разному. По-
чему?
Да потому, что одинаковый по времени их труд дал разные
результаты. За те же семь часов рабочий-многостаночник
перевыполнил норму и добился большой экономии государ-
ственных средств, шахтер подарил стране тонны угля, ученый
сделал важный шаг па пути к открытию, которое укрепит тех-
ническое могущество нашей родины. Вклад же иного работни-
ка может быть более скромным. И вознаграждение его будет
соответственно мсныпнм.
Итак, Танин папа занимался вполне почетной работой, но
оплачивалась опа — скажем откровенно — по очень высоко.
100
Так откуда же, откуда появилась у него возможность вести
жизнь, недоступную для многих и многих его сограждан?
Вот что тревожило Таню, и вот о чем ей хотелось погово-
рить со мной наедине.
Было не так уж трудно догадаться, откуда взялись те таин-
ственные капиталы.
Таня тоже понимала это без моей подсказки. Ее интересо-
вало другое: как ей поступить? Она была не только разумным,
но и честным человеком, и пользоваться ворованным ей стало
невмоготу.
Нет, я не посоветовал ей бежать доносить на своего папу —
по-моему, это безнравственно, нечеловечно. Хапугу помогут
разоблачить и другие. Мы не так уж бедны, чтобы заставлять
дочерей следить за своими отцами.
Но молчать, когда на их глазах творится беззаконие?! Нет,
молчать они не должны.
Я так и сказал Тане: «Прояви смелость, твердость, ре-
шительность. Скажи отцу прямо, что ты все понимаешь
и что жить на нечестные деньги ты не будешь. И, если да-
же тебе придется уйти из дому,— не бойся. В беде тебя не
оставят. И жизнь свою ты начнешь честно. А это — важнее
всего».
Таня не смогла воспользоваться моим советом. Хотела, но
не смогла. Оказалось, что к этому времени в прокуратуре уже
начали присматриваться к новоявленному «капиталисту» и в
один прекрасный день попросили его сообщить, откуда он бе-
рет деньги для такой роскошной жизни.
Выражение «деньги не пахнут» естественно родилось в
обществе, где богатство является главным и единственным
мерилом человеческого достоинства, определяющим место че-
ловека среди других людей. Это то общество, для которого
характерна такая картина, нарисованная Карлом Марксом;
«Пусть я... хромой, но деньги представляют мне 24 ноги и я
уже не хромой; я дурной, нечестный, бессовестный, тупой че-
101
ловек, но деньги в почете — значит, благ и их владелец...
Деньги, кроме того, освобождают меня от труда быть нечест-
ным, предполагается, что я — честен».
Честен не потому, что нажил деньги честным путем,— это
как раз никого не интересует. Происхождение капитала — твое
личное дело.
Наоборот, чем мутнее источники обогащения, тем лучше:
значит, ты человек «с инициативой», со смекалкой, позволив-
шей тебе облапошить ближнего. Браво тебе, умница, мо-
лодец!..
Оттого-то деньги и «не пахнут»: неважно, как они доста-
лись, лишь бы достались. «Блажен, кто имеет»,— говорили
еще древние римляне.
Мы тоже за тех, кто имеет. Нам интересно лишь — откуда
имеет? Что имеет? И почему?
На эти вопросы Танин папа ответить не мог. Его деньги
дурно пахли, и никто не захотел считать его честным челове-
ком только потому, что он их имел.
Следствие собрало неопровержимые доказательства того,
что скромный продавец газированной воды изо дня в день
обкрадывал государство и нас с тобой. Он не только разбав-
лял сироп. И не только уменьшал вдвое его порцию на стакан.
И не только завышал цену. И не только прикарманивал сда-
чу. Даже газ — эти самые пузырьки, которые делают воду
такой приятной на вкус,— он превратил в барыш. Ибо газ
тоже стоит денег. И чем меньше пузырьков в стакане, тем
больше копеек в кармане хапуги.
Припертый к стене, Танин папа сознался в своем преступ-
лении. Пришлось ему понести суровое наказание. А заодно
и расстаться со своей виллой...
Скажи, ты понял, какая связь между этой историей и тем,
о чем шла речь в начале главы? Там говорилось о людях,
вообще пе работающих, о праздношатающихся лоботрясах.
По ведь Танин папа работал!..
192
Когда я говорил о работе, то имел в виду честный, добро-
совестный труд — с полной отдачей всего себя делу, которому
служишь.
От каждого по способностям,— написано на знамени наше-
го общества. Только такой труд заслуживает уважения и при-
знательности.
А человек, зараженный ядом приобретательства, может
принести немало зла и себе и другим.
Себе — потому что для него тускнеют все краски мира,
потому что он перестает идти в ногу со временем, потому что
живет он в вечном страхе: а вдруг не достанется? А вдруг не
получится? Вдруг отнимут?
Другим — потому что он один жаждет владеть тем,
что принадлежит многим, потому что в своем стремлении
«преуспеть» он идет на сделки с совестью и охотно пускает-
ся на обман и прочие мерзости ради собственного обога-
щения. И, хотя не всегда эта алчность приводит к преступле-
нию, она чаще всего выбирает нечестные, незаконные пути.
Ты слышал, конечно, такое словосочетание: «частная собст-
венность»? И такое: «личная собственность»?
Думаешь, разница только в словах?
Между ними — множество различий, и, захоти я расска-
зать об этом подробно, пришлось бы писать новую книгу. Но
кое о чем все же нельзя умолчать и в этой.
Для «частника» его собственность — источник обогащения.
Он может пускать ее в «дело» — что-то покупать, потом с вы-
годой перепродавать, бросаться в разные аферы и махинации,
извлекать проценты, барыши.
Мы уничтожили такую собственность — она перестала у нас
существовать вместе с исчезновением эксплуататорских клас-
сов — тех, что росли на этой самой собственности, как на
дрожжах.
103
А личная собственность, которую наш закон укрепляет и
бережет,— это нечто совсем другое. Это то, что рождено лич-
ным трудом и служит удовлетворению личных потребностей
человека: мебель, одежда, обувь и много-много иных , вещей
и предметов, необходимых в быту, облегчающих и украшаю-
щих жизнь,— словом, то, что является естественным резуль-
татом честного труда на благо всего общества.
За этот труд, умножающий народное богатство, общество
и выделяет часть средств на личные нужды каждого члена
коллектива.
Но — на личные нужды, а не на то, чтобы делать бизнес.
Для большей ясности давай разберем один подлинный
случай, которым мне пришлось заниматься не так давно.
Случай этот произошел в Москве, в одном из крупных
столичных институтов. Среди других студентов там училась и
Светлана Л., девушка из города Ставрополя, что на Северном
Кавказе.
Относились к ней очень хорошо: была она способной сту-
денткой, отзывчивым человеком, веселым и верным товари-
щем.
А после того как случилось у нее большое горе — умерла
мать (Светлана потеряла отца во время войны), стали отно-
ситься еще теплее: кто не знает, как важно доброе участие
в трудную минуту...
Но как раз с тех пор Светлану словно подменили. Не то
чтобы она стала плохо учиться или отплатила черной небла-
годарностью за товарищескую заботу.
Просто почувствовали друзья — есть теперь у Светланы
какие-то другие интересы, есть что-то такое, что отдалило ее
от коллектива, сделало чужой. То начнет вдруг рассказывать,
сколько стоит ремонт крыши (с чего бы это?), то встревожит-
ся: «Бесстыдники! Сколько времени денег не шлют!» — то
101
похвастается сберкнижкой да дорогой
обновой, что заведомо студенту не по
карману.
Все объяснилось много позже, когда
товарищи успели сильно разочароваться
в своей бывшей подруге. Вообще-то ниче-
го особенного не произошло: просто не-
жданно-негаданно стала Светлана домо-
владелицей.
Когда-то, давным-давно, Светлана жила в этом старинном
двухэтажном доме, переходившем из поколения в поколение.
Шло время, жильцы один за другим покидали этот дом, а
взамен их вселялись новые. Хозяйке дома — Светланиной ма-
ме — они платили за квартиру.
Но вот мама умерла, и хозяйкой стала Светлана.
Теперь она по почте и телеграфу собирала дань со своих
многочисленных жильцов.
Светлане уже и учиться-то неохота: зачем? Ведь совсем
задарма — что называется, лежа на печке,— она может по-
лучать денег в два раза больше, чем ей станут платить после
окончания института. Чем не рай?
Ее не смущает, что это деньги не трудовые, что не очень-то
к лицу современной студентке выступать в роли содержателя
доходного дома, что, в конце концов, у нее есть квартира в Мо-
скве — зачем ей еще дом в Ставрополе, где она не живет уже
много лет?
Ее не смущает... Ибо она успела вкусить страшный яд
стяжательства — знаешь, как трудно спастись от этого
яда?..
Трудно, но не невозможно. Нашлось лекарство — им был
закон. Состоялось решение суда, и дом у Светланы за-
брали.
— За что же забрали? — спросила меня Светлана.— Ведь
дом-то мой!
105
«Мой»... Страшное слово, разъедающее душу. Сколько жиз-
ней загублено из-за него, сколько пролито слез! И все ради
того, чтобы достать, раздобыть, получить, приобрести...
«Мой дом — моя крепость». Мой дом... Мой, а не твой...
Мой... Мой... Мой...
«Наш» — мне нравится это слово.
НЕ ТОЛЬКО МЕЧТА
«аш разговор подходит к концу. Остается только за-
глянуть в Завтра, в то совсем уж недалекое будущее,
когда воплотится в действительность вековая мечта
человечества о самом прекрасном строе на Земле — о комму-
нистическом строе, который, по словам Программы Коммуни-
стической партии Советского Союза, «стал величайшей силой
современности, обществом, созидаемым на огромных простран-
ствах земного шара».
Это время и впрямь недалеко! Ты будешь еще молодым че-
ловеком, когда в нашей стране утвердится общество, о кото-
ром грезило не одно поколение людей.
Для того чтобы приблизиться к нему, надо, конечно, еще
немало потрудиться. Ведь одним из важнейших принципов
этого общества является принцип наивысшего из всех возмож-
ных видов равенства людей, когда каждому человеку обеспе-
чивается получение решительно всего, что ему нужно: и про-
дуктов, и одежды, и жилья, и предметов удовольствия и ком-
форта, .и возможностей отдыха и развлечений. И, конечно, в
первую очередь безграничные возможности для приложения
своих способностей, для выбора любимого дела, для занятия
увлекательным трудом.
Представляешь, как много надо построить домов, фабрик.
106
заводов, как сильно надо увеличить общественные богатства,
чтобы создать условия для перехода к такому распределению
материальных благ?
А ведь это непременно случится. Сбудутся пророческие
слова Фридриха Энгельса, который еще много десятилетий
назад писал: «...при коммунистическом строе и при увеличении
количества средств поддержания жизни, люди должны-будут
дойти до того, что гордые требования равенства и права будут
казаться столь же смешными, как смешно, когда теперь ки-
чатся дворянскими и тому подобными наследственными приви-
легиями... Тому, кто будет настаивать, чтобы ему с педанти-
ческой точностью была выдана причитающаяся ему равная и
справедливая доля продуктов,— тому в насмешку выдадут
двойную порцию».
И неужто мы возьмем в это прекрасное будущее хапуг,
обманщиков, хулиганов? Ни за что на свете! Со всеми этими
субъектами, отравляющими еще наше Сегодня, сегодня же
и надо расстаться. Поезд, отправляющийся в коммунизм,
доверху нагружен разными хорошими вещами, без которых
нам никак не обойтись. Для плохих в нем просто нет места.
Как видишь, нам предстоит поработать не только над тем,
чтобы создать изобилие материальных благ.
Нам надо избавиться и от всего дурного, что есть еще в
некоторых из нас, надо приучить всех людей к сознательному
соблюдению дисциплины, чтобы каждый (понимаешь, каж-
дый!) не мог даже представить себе, что это значит — нару-
шить установленный порядок.
Чтобы соблюдение его было бы не бременем, обузой, вы-
нужденной мерой, а чем-то естественным, самим собою разу-
меющимся, таким же обычным правилом поведения человека,
как обычно и сейчас не шуметь, когда люди спят, или бросить-
ся на помощь неумелому тонущему пловцу...
При коммунизме сложатся, как сказано в Программе
КПСС, «единые общепризнанные правила коммунистического
107.
общежития, соблюдение которых станет внутренней потреб-
ностью и привычкой всех людей». Эти правила поведения по-
степенно придут на смену нынешним юридическим законам.
Ведь закон — это не простое правило поведения. Попробуй
его нарушить, и, как ты уже знаешь, тотчас придут в движе-
ние многие рычаги государственной машины — они заста-
вят тебя соблюдать его, накажут за то, что ты от него
отступил.
А с полной победой коммунизма отпадет потребность и в
государстве. «Коммунизм,— говорится в Программе пар-
тии,— это высокоорганизованное общество свободных и со-
знательных тружеников, в котором утвердится общественное
самоуправление».
Общественное!.. Это значит, что управлять обществом бу-
дет в буквальном смысле слова каждый из нас, занимаясь
тем, что ему больше всего по душе: один — хозяйством, дру-
гой — наукой, третий — культурой.
Коммунистическое общество отнюдь не будет обществом
анархии, безделья и праздности.
Каждый, кто может работать, будет участвовать в общест-
венном труде.
Каждый будет помогать росту народного богатства.
И каждый будет следить за тем, чтобы все без исключения
честно трудились и соблюдали правила поведения.
Впрочем, отступление от правил окажется поистине редчай-
шим, почти невозможным событием, таким исключительным,
что его практически можно даже не принимать в расчет.
Ну, а если все же такое случится, то каждый очевидец, со-
сед или товарищ по работе, быстро пресечет нарушение и вос-
становит порядок, причем сделает это с такой же легкостью и
простотой, с какой любая толпа цивилизованных людей да-
же в современном обществе разнимает дерущихся. Для этого
пе потребуется пи суд, ни милиция, пи прокурор.
Коммунизм не объявят по радио. Его не введут специаль-
на
пым декретом. Мы будем приближаться к нему постепенно,
шаг за шагом. Он вырастет на наших глазах.
И каждый из нас вложит в его прекрасное здание хотя бы
один кирпич.
Только не думай, что все это будут делать другие. Коли
ты пе поможешь, и я не помогу, и он не поможет, то кто же
тогда будет строить коммунизм?
Чем же ты можешь помочь?
Да хотя бы тем, что осознаешь все значение дисциплины,
поймешь высокий смысл требований закона, не только сам ни
разу не переступишь его черту, но и других остановишь от это-
го шага. Поступай всегда так, и это будет означать, что ты в
чем-то уже научился жить по-коммунистически — так, как
завтра будут жить все.
А Завтра делается Сегодня.
СОДЕРЖАНИЕ
Вступление ............ ...	3
Откуда он взялся?.................  6
Один для всех	...............	22
Не ты, так кто	же? ............37
Великий лекарь .	.	.	.	..........54
Было дело........................  61
Три письма, пришедшие в один день. 77
Человека обидели .	.	.........84
Мне нравится это слово.... ......	92
Не только мечта...................106
К ЧИТАТЕЛЯМ
Отзывы об этой книге просим направлять
пи адресу: Москва, А-47, ул. Горького, 43.
Дом детской книги.
ДЛЯ СРЕДНЕГО ШКОЛЬНОГО
ВОЗРАСТА
Ваксберг Аркадий Иосифович
можно И НЕЛЬЗЯ
Ответственный редактор Д. В. Краснове кая.
Художественный редактор С. И. Нижняя*
Технический редактор Л. В. Кржижанов-
ская. Корректоры В. К. Мирингоф и
3. С. Ульянова. Сдано в набор 24/XI 1965 г.
Подписано к печати 21/1 1966 г. Формат
60X84716- Печ. л. 7. Усл. печ. л. 6,53- Уч.-
изд. л. 5. Тираж 100 000. ТП 1966 № 36О.;
Цена 25 коп. на бум. № 2.
Издательство «Детская литература»t
Москва, М. Черкасский пер., 1,
Фабрика «Детская книга» № I Росглавпо-
лигра'фпрома Комитета по печати при Со-
вете Министров РСФСР.
Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 3348.
РЕБЯТА!
Если вы хотите продолжать разговор, как воспиты-
вать свой характер, кто настоящий человек, а кто
трус и бездельник, советуем вам прочитать книги,
выпущенные издательством «Детская литература» в
1965 году.
Вигдорова Ф. МИНУТЫ ТИШИНЫ.
Никто не любит, чтобы его поучали. Маленькая книжка
Фриды Абрамовны Вигдоровой не лекция, не поучение.
Это разговор. Разговор умного, чуткого человека с читате-
лем. О чем? О воспитании чувств, о мужественной правде, о
стойкой дружбе, о доверии к людям, о честности. Все эти во-
просы не праздные. Ведь именно в юношеские годы опреде-
ляется, чем будет силен человек, чем станет дорог и нужен об-
ществу, какие черты он должен воспитать в себе, чтобы про-
жить жизнь достойно и честно.
Сима Соловьев. КНИГА ПРО ТЕБЯ.
Эта книга не простая. И ее не стоит читать вслух и всю
подряд. Сделаешь уроки и все, что надо по дому, тогда забе-
рись куда-нибудь в укромное местечко и читай. Читай не торо-
пясь. Тут есть, над чем поразмышлять. Это книга про тебя, про
твой характер, про твоих друзей — словом, про твою жизнь.
БЕЛКА В КОЛЕСЕ.
Составитель И. Прусаков.
В этой книге пет ни стихов, пи рассказов. Потому что эта
книга не для чтения. Ее надо рассматривать. Здесь собраны
сатирические рисунки советских художников Б. Ефимова,
В Горяева, К. Ротов а, Б. Леон других. На каждой стра-
нице— законченная история: смешная, грустная или обличи-
тельная. Все вместе они помогают бороться с пережитками про-
шлого, которые еще встречаются в пашен жизни.
Эти книги можно приобрести в магазинах Книготорга и
потребительской кооперации.
Книги высылаются также по почте наложенным платежом
отделом «Книга — почтой» областных, краевых и республи-
канских книготоргов.