/
Author: Мурашов А.А.
Tags: литература литературоведение языкознание педагогика культура речи учебное пособие книга для учителя
ISBN: 5-89502-296-0
Year: 2002
Text
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ОБРАЗОВАНИЯ
МОСКОВСКИЙ ПСИХОЛОГО-СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ
А. А. Мурашов
КУЛЬТУРА РЕЧИ УЧИТЕЛЯ
Рекомендовано Редакционно-издательским Советом
Российской Академии образования к использованию
в качестве учебно-методического пособия
Москва—Воронеж
2002
УДК 82.085
ББК 812 РУС-5
М91
Главный редактор
Д. И. Фельдштейн
Заместитель главного редактора
С. К. Бондырева
Члены редакционной коллегии:
A. А. Бодалев Л. П. Кезина А. И. Подольский
Г. А. Бордовский М. И. Кондаков В. А. Поляков
B. П. Борисенков В. Г. Костомаров В. В. Рубцов
C. В. Дармодехин О. Е. Кутафин Э. В. Сайко
А. А. Деркач В. С. Леднев В. А. Сластенин
Ю. И. Дик В. И. Лубовский И. И. Халеева
А. И. Донцов Н. Н. Малафеев В. М.Тиктинский-
И. В. Дубровина Н. Д. Никандров -Шкловский
Мурашов А. А.
М91 Культура речи учителя. — М.: Московский
психолого-социальный институт; Воронеж: Издательство НПО
«МОДЭК», 2002. — 432 с. (Серия «Библиотека
педагога-практика»).
ISBN 5-89502-296-0 (МПСИ)
ISBN 5-89395-359-2 (НПО «МОДЭК»)
Книга представляет собой учебное пособие по курсу «Культура
речи», введенному для всех специальностей педагогических вузов. Освоив
этот курс, педагог сможет грамотно, целенаправленно, точно и корректно
оперировать главным орудием воздействия и взаимодействия с
учащимися и воспитанниками — речью. Профессиональное мастерство приходит
к нему через мастерство общения. Он новыми глазами увидит и оценит
учебно-воспитательные ситуации, в которых бывал сам, и найдет
оптимальные средства речевого реагирования, взаимодействия с учащимися.
«Коллекция» часто встречающихся речевых ошибок и их анализ даны с
тем, чтобы ошибиться впредь оказалось практически невозможно.
Книга адресована учителям и воспитателям, студентам
педагогических вузов в качестве учебного пособия по курсу «Культура речи»;
автором учтены положительные стороны имеющихся книг по этой
учебной дисциплине.
УДК 82.085
ББК 812 РУС-5
ISBN 5-89502-296-0 (МПСИ)
ISBN 5-89395-359-2 (НПО «МОДЭК»)
© Московский психолого-социальный
институт, 2002.
© Издательство НПО «МОДЭК».
Оформление. 2002.
ВВЕДЕНИЕ
В оный час, когда над миром новым
Бог склонял лицо своё, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом воздвигали города.
Н. Гумилев
Русский язык в опасности! — думаем мы подчас, ибо
слово «Россия» давно уже ассоциируется со словом
«катастрофа». Подождем: мы, учителя, настоящие и будущие,
сейчас обязаны за чередой тревог и волнений разглядеть
личность будущего человека, которого мы создаем,
прежде всего — при помощи нашего языка, и этот язык должен
быть для него эталоном. С помощью этого сильнейшего
оружия и точнейшего инструмента учитель развивает
историческую память народа, приобщает к богатствам
многонациональной культуры тех, для кого эта культура
воспринимается прежде всего через воздействующее слово.
То, как говорят сегодня наши ученики, есть следствие
прямого небрежения к своему языку и
застенчиво-виноватого отношения к тому, чтб они говорят на нем. Возродить
гордость за «этот клад, это достояние» можем только мы,
учителя. И лишь сами для себя этот клад нашедшие, то
есть умеющие видеть грани и светотени русского слова.
Попробуем отправиться на поиски клада вместе: став его
обладателями, мы сможем резко изменить
воспитательные ориентиры погрязшего в проблемах общества.
В XXI век человечество вступает после крупнейшей из
революций, определившей его духовный облик, —
революции информационной. Это значит, что человек,
идущий по улице в солнцезащитных очках и ведущий при
этом диалог с любой точкой планеты, — не фантастика:
уже сейчас появились компьютеры, экран которых
встроен в очки, а клавиатура — в перстнях. Эти компьютеры
связаны с сетью «Интернет», единой информационной
паутиной, опутывающей планету, и незаметно для
окружающих человек через солнцезащитные очки-монитор может
отправить и получить любую информацию, неторопливо
шествуя в уличной толпе. В этом процессе главное — ско-
ростъ, а о том, что собственно стало основой
информационной цивилизации, — о языке, о его точности и
подобающем облике, — заботиться уже некогда.
Между тем наблюдается катастрофическая деградация
языкового сознания и речевого поведения многих из тех,
кто вошел в наступающее тысячелетие. Язык
информатики точен и универсален, но для повседневного общения
непригоден; он ведет к квазидиалогу, то есть подмене
собеседника машиной, полному неумению общаться,
приводящему в конечном итоге к разрушению и отдельной
личности, и цивилизации в целом. Достижение
обернулось своим антиподом: чем больше появилось средств
общения, тем реже встречается собственно общение; так
всегда - если долго помогать человеку что-то делать, он
разучится это делать самостоятельно. Человеку наших
дней наиболее интенсивно помогают общаться, и
результат очевиден: полное неумение это делать.
Почему компьютер во множестве семей вызывает
паническую реакцию родителей, видящих родное чадо
общающимся круглосуточно с клавиатурой и экраном?
Потому, что это разрушает повседневную речь и делает
рудиментами книги, театры, музеи. Кстати, по прогнозам
социологов, книжная эпоха подошла к концу, ведь в
«Интернете» есть вещи куда более интересные, чем информация
по курсу политологии либо роман когда-то любимого
писателя...
По справедливому мнению В. Г. Костомарова, язык
инвариантен, а трансформируется и подвергается
наиболее активному натиску речь. Именно в речевой сфере
положение сейчас наиболее драматичное: русские
постепенно перестают говорить по-русски. Информационная
революция привнесла в языковое сознание множество
англицизмов, социальные коллизии привели к
ошеломляющему разгулу сленга и обеднению лексикона: «Я знаю три
слова, три матерных слова...». Внезапная ориентация на
субкультуру «крутых братков», англоязычная монополия
в новых технологиях, снижение культурного барьера
нации — все это делает культуру речи проблемой
первоочередной, индикатором выживания нации и государства.
Живое слово, звучащее все реже, нигилистическое
отношение к стилистике языка, утверждение штампов и
интеллектуальный диктат прагматического западного
менталитета заставляют говорить о воссоздании культуры русской
речи как о национально-государственном приоритете, без
которого будущего у России нет. Культура речи —
всеобъемлющий показатель культуры личности, разделяющий
культуру и антикультуру (Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский),
государство, нацию - и все уродливые, и тем более
действенные попытки хитроумных «прививок» новых,
разрушительных стереотипов, ориентиров и ценностей. Ведь
уже появились в Москве школы, где говорят... только
по-английски. Учителя гордо сообщают: здесь учатся те,
кому предстоит руководить Россией! Не будем оценивать
этических и политических нюансов этого чересчур
откровенного заявления, но достаточно отчетливо видны
языковые приоритеты. Тем ярче они в утверждении о том, что
помогают благоденствовать школе для «будущих»... из-за
океана, где уже готовы места в университетах! Итак,
русский язык — не для «элиты»...
На детских филологических олимпиадах серьезно
интересуются значением слов «ширяться» («Знает каждый
уважающий себя наркоман!»), «прибарыжить», «бабло» и
им подобных. Разрушение страны неминуемо, если мы не
вспомним сами и не заставим вспомнить других, что
являемся наследниками языка Пушкина, Гоголя,
Достоевского, Гончарова. Что Лермонтов, Тютчев, Тургенев, Блок,
Есенин по нынешним западным меркам оказались бы
просто «неудачниками», не имеющими ни баксов, ни
крутой тачки, ни даже сколь-нибудь приличной хазыШ
Значит, были иные ориентиры, всецело определявшие жизнь
этих людей, жизнь всей нации! Значит, нам сейчас все
развязнее подсовывают действительно разрушительные
модели, и спасти от их воздействия может только обращение
к сокровищам русского национального языка, бывшего
для многих великих мастеров слова «поддержкой и
опорой», позволявшего жить и творить «при виде всего, что
совершается дома»!
Но взглянем вокруг себя...
Из сочинения пятиклассника: «Иванушку хотели заре-
зать, потому что он был козлом». А вот из пособия
профессионального педагога: «Он к понятию «лес» имеет в виду
определенный рисунок». Все понятно? Очевидно, что новые
технологии создания текста, следующая отсюда лавина
книг, издаваемых небольшими тиражами, количество
авторов, едва ли не превышающее количество читателей, —
всё это повлекло презрительное равнодушие к проблеме
чистой и грамотной речи.
Проблема эта была всегда, тем более - в таком
исключительно богатом и сложном языке, как русский. Вот как
на нее смотрят герои Марка Алданова:
— А ведь слово «интеллигенция» выдумал почтеннейший Бобо-
рыкин, — сказал негромко Василий Степанович.
— Ничего подобного, оно встречается в «Анне Карениной», —
возразил Никонов.
— Нельзя говорить «ничего подобного», - поправила Муся.
— Оставьте, пожалуйста, отлично можно... И потом, помните, еще
Столыпин сказал, что это только инородцев интересует, как можно
и как нельзя говорить: мой язык, как хочу, так и говорю.
{Алданов М. А. Собрание сочинений. -
М., 1993.-Т. 3. -С. 34.)
Конечно, есть некоторый снобизм у тех всезнающих
людей, которые непременно укажут, «как надо говорить».
Но и считать себя полноправным хозяином языка лишь
потому, что ты говоришь на нем, также не пристало. Тем
более сегодня, когда проблема сохранения нормы коррс-
лирована с проблемой сохранения национальной
культуры, старательно разрушаемой прозападными
нововведениями, уродующими и искажающими дух и язык народа.
Отсутствие цензуры не есть разрешение нецензурщины, и
это следует помнить всегда.
Еще раз оценивающим взором посмотрим вокруг.
В ряде случаев считают, что «саммит» звучит лаконичнее
и «современнее», чем «деловая встреча», что «купить в
шопе» более благозвучно, чем привычная и
ассимилированная русским языком форма. Когда-то в рассказе Ю.
Яковлева подросток, возражая матери, утверждал, что
«Скадри мне чувиху» звучит более современно, чем
«познакомь меня с девочкой». Теперь Алик (так его звали),
если бы ему пришло в голову гнать фуфло на дискаче или
отсусоливать баксы на плешке, оказался бы типа того бес-
понтовым лошарой, ведь ему следовало бы говорить: «При-
барыжьмне шушеру»!К иначе — заподло на буле клубиться: с
гламурными мочалками облом вышел бы! К другу
обращается подросток: «Ты, типа того, как бы, короче, прикинь, в
натуре...». Интересно, что тот его пытается понять и даже
реагировать (позиция «Я сам так умею!»). Мы уже привыкли
и к «секонд-хенд», к «Автолайнам» и «Иванушкам-интер-
нэшнл», а дети читают в учебниках обо всем, кроме страны,
в которой растут.
Как быть?
Во-первых, прекратить делать вид, будто
«антикультуры» не существует: она есть, она предназначена для тех,
кому нет места в «элитных» школах, тюремный жаргон
осваивают в качестве подготовки к кем-то
предначертанной будущей карьере пацана, затем фраера, затем — если
повезет — пахана, живущего до ближайшей стрелки.
«Тому, кто с нами, — всегда мы рады, а кто не с нами, —
тому не повезло», — поется в известной песне, достойно
продолжающей «Мурку». С этим нужно бороться. Но не
установлением табу и не заламыванием локтей, а поиском
действительно противостоящих средств, способных
заинтересовать наших воспитанников.
Во-вторых, не отрицать того, чего просто не знаем мы
сами: авторитетом пользуются у молодежи лишь те, кто
знает её сложившиеся ценностные ориентиры, в том числе
заведомо негативные. То, с чем мы хотим бороться, мы
должны изучить, так же, как и то, что сами вносим в среду
учеников и воспитанников. Учитель, не знающий сегодня
«прикольных хитов», не имеющий более широких, чем у
ребят, сведений в области «стука по блату», безнадежно
отстал от жизни и авторитетом пользоваться не будет!
В-третьих, нужно знать культуру речи и предъявлять
образцы высочайшего речевого мастерства как
противопоставление однодневным «шедеврам». Об этой
необходимости писал В. А. Сухомлйнский:
Духовные отношения между воспитателями и воспитанниками во
многих школах я назвал бы педагогическим косноязычием.
Большая беда в том, что воспитатель не умеет выбирать из
сокровищницы языка как раз те слова, которые необходимы, чтобы найти путь к
единственному, не похожему на другие, человеческому сердцу.
Педагогическое косноязычие ограничивается случайными - такими,
которые пришли на память воспитателю, - словами. Они
отскакивают от сознания воспитанников как горох от стенки. Ученик не
слышит слов воспитателя, его душа остается глухой к словам...
Воспитание чувствительности к слову и его оттенкам - одна из
предпосылок гармоничного развития личности. От культуры слова к
эмоциональной культуре, от эмоциональной культуры к культуре
моральных чувств и моральных отношений - таков путь к гармонии
знаний и нравственности.
{Сухомлйнский В.А. Избранные педагогические сочинения в 3 тт. —
Т. 1.-М., 1979.-С. 471—472.)
Язык — знаковая система, каждое слово сохраняет в
себе голоса многих употреблявших его поколений,
ревностно оберегающих его геральдическую значимость. Как
герб, незначительная деталь которого изображена с
отступлением от правил (контур, цвет), так и деформирован-
ное, даже вполне понятное, слово перестает быть словом!
Когда на мяче написано не «Adidas», a «Adidac», то есть
изменилась лишь одна буква, — нам сигнализируют: это не
фирменное изделие, за его качество никто не отвечает! Так
и в речи: человек делает ошибку, — и это сигнал для
окружающих: качества не только речи, но и любого дела от
этого человека ждать не приходится. Что изменится, если мы
будем держать вилку в правой руке? Мы аргументируем:
так нам удобнее. Нам удобнее говорить «костюмировать» с
ударением на среднем слоге, а не на последнем, как того
требует норма. В обоих случаях сигнал одного порядка: нас
более интересует удобство, а не норма, принятая
обществом, и оно вправе относиться к нам соответственно.
Удобно ли в жаркий день прогуливаться без одежды?
Вероятно. Но будем ли мы это делать? Ответ очевиден, и
ради нормы, возможно, придется поступиться
удобствами. Каждый факт языка есть знак, элемент своеобразного
личностного герба, а ошибка — недвусмысленное
предупреждение: «Остерегайтесь, подделка!». Как нельзя
изменить соотношение звезд на погонах без потери смысла, так
и в речи нельзя допускать каких-либо отклонений от
нормы словоупотребления, а норма - основное, доминирующее
понятие культуры речи.
Каждым фактом своей речевой деятельности мы даем
собеседнику возможность сформировать вполне
определенное представление о самих себе. Следует говорить о
языковой нравственности, лежащей в основе культурного
барьера нации. Именно к ней обращены требования
культуры речи. Возможно, когда-то будут говорить «горячее
кофе» и «молодые инженера». В «Русской грамматике»
1980 года слово «кофе» допускается в качестве
существительного среднего рода. Но это пока еще не стало
предпочтительной формой, а значит, это сродни универсальному
платку для носа, рук и обуви: то, что удобнее и проще, не
всегда правильнее и лучше.
3 марта 1834 года Пушкин записывает в дневнике о
невольном каламбуре А. Соболевского. «Небо не чище недр
моего сердца», — хотел сказать тот. Но вместо «coeur» -
сердце Соболевский употребил близкое по звучанию
«cul» — зад. Пушкин пишет: «Он ужасно смутился,
свидетели (в том числе Ланская) не могли воздержаться от смеха.
Княгиня Одоевская обратилась к нему, позеленев от злости.
Соболевский убежал». Теперь от злости никто не позелене-
ет, но и побегом сообщивший о «недрах» своего зада не
отделается: он долго будет героем многочисленных
анекдотов.
В телепередаче звучит следующее: «Администрация
города Владивостока будет жестко стоять против любого
повышения жизненного уровня в городе Владивостоке...» B1 мая
2000 г.). Методист в книге о физическом воспитании
рекомендует: «Для тренировки скамью нужно покрыть матом».
Описание спортивного турнира: «На головах у лучников
шапочки, а у женщин — короткие юбочки». Так и не понятно,
где же «юбочки» у женщин, да и само деление участников
на лучников и женщин едва ли найдет поддержку у
последних. Не менее любопытная классификация: «Если
потребности производства совпадают с потребностями
подростков, то удовлетворить их». Когда необходимы
комментарии, — речь всегда страдает неполнотой. А здесь не вполне
понятно, что или кого следует удовлетворить, а также
неясна степень сопоставимости подростков и производства.
Книга по педагогике сообщает: «Очень важен зрительный
контакт и физическая близость с учителем». Автору,
конечно, виднее, но даже учитель-альтруист едва ли будет готов к
таким энергетическим затратам.
Что педагог может противопоставить потоку
языкового хулиганства, внедряемого с экранов телевизора, с
кассет и дисков? Подумаем вместе. Во-первых,
проектирование личности, владеющей потенциалами родного языка,
предполагает знание индивидуальных запросов и
потребностей, а также зоны актуального и ближайшего развития
учеников. И следовать нужно именно от них, незаметно
формируя новые установки и мотивации, одна из
которых — овладение богатствами родного языка. Обращение
к великой истории народа, к ранее неизвестным фактам
языка, вызывающим интерес, — здесь далеко не
последние средства.
Этимология содержит факты, способные показать
этапы истории народа, память о которых содержится прежде
всего в истории языка. Так, слово «поле» содержит
несомненную связь со словом «полый», древнерусским полъ -
«открытый, свободный», латин. Palam — «открыто».
Вместе с тем слово сближают со старославянизмом полЪти,
пламя в значении «выжженная равнина». Оказывается,
древние жители северных лесов так и делали: место под
пашню расчищали, выжигая лес. В результате получалось
свободное и уже удобренное золой поле, и свидетельство
об этом сохраняется в самом слове. Родственные: полено,
древнерусское полети — пылать. Слово «перчатка»
(по-древнерусски пьрстатка), упоминались и «перста-
тые рукавицы», то есть слово связано с понятием перст —
палец. «Невеста» — слово, восходящее к древним табу: оно
означает «неведомая», «неизвестная». Это слово должно
защищать будущую жену от духов, способных расстроить
семейную жизнь и навлечь зло. Поэтому вместо имени —
слово «неведомая», «невеста». Такого же табуистического
происхождения — имена «Неждан», «Нелюб», «Немил»:
подлинный смысл менялся на противоположный, чтобы
ввести в заблуждение стерегущие человека дурные силы.
И если, скажем, педагог, обращаясь к этимологии,
покажет учащимся, откуда и как произошло название их
населенного пункта, как возникли знакомые и привычные
для них слова, — ребята наверняка заинтересуются этим, у
них возникнут новые учебные мотивации, проявится
стремление изучать язык, хранящий множество
интригующих тайн. Приоткрывается путь к соответствиям,
которые способны разъяснить многое вокруг: жизнь слова —
отражение целой истории, и зачастую к истокам
национальной культуры можно приблизиться именно через
этимологические путешествия. Что хранит в себе, например,
слово «джинсы»?
...Всем известное слово джинсы, обозначающее брюки из плотной
хлопчатобумажной ткани, по происхождению является топонимом
— англоязычной формой названия итальянского города (Janua),
вошедшего в русский язык как Генуя. В средние века было слово jean,
и обозначало оно ткань, которую генуэзские моряки употребляли
для парусов (из-за ее прочности). Первоначально это была
парусная генуэзская ткань. Она изготовлялась во Франции в городе
Ниме, но поскольку использовалась генуэзцами, получила
название генуэзской ткани, по городу Генуя.
{Смолицкая Г. П. Занимательная топонимика. —
М.: Просвещение, 1990. — С. 46.)
Итак, брюки, бывшие когда-то символом «америкэн
боя», хранят в своем названии европейские следы,
способные поведать историю этого изделия.
Иногда случайные соответствия превращаются в
начало новых лингвистических подходов к истории. Так, слово
«овраг» отчетливо разделяется на реликтовую приставку —
о (значение «вокруг, возле») и корень «враг». Так называли
наши предки родник, источник, который способен
вьрЬти — «бить ключом» (Я. М. Шанский). Отсюда недале-
ю
ко до таких названий, как Воря, Ворскла. Очевидно, что. тот
же корень с «урчащим» значением — в словах «ворковать»,
«ворчать», «варакать»... Исторических соответствий,
неожиданных и важных, множество. И если умело их
преподнести, — интерес к языку, стремление его изучать, будут
достигнуты. Всякий раз, обращаясь к ребятам, важно
говорить о привычном, как о новом, неожиданном.
Разъясним этимологию промелькнувшего в речи
одного из ребят слова, проведем неожиданную для него исто-
рико-лингвистическую параллель, — и интерес к русскому
языку станет отправной точкой изучения и верного
употребления языковых структур в целом.
Конечно же, учитель сам не должен разрушать нормы
языка в погоне за большей экспрессивностью речи. Задача
курса «Культура речи», введенного на всех факультетах
педагогических вузов, — напомнить учителю, настоящему
или будущему, о существующих нормах языка, показать их
и объяснить то, что иногда воспринимается как
догматизированное и неясное явление. Она еще и предъявит те
речевые ошибки, услышав которые, сам ученик скажет:
«Нет, так говорить нельзя!».
О необходимости оттачивать речь стоит не просто
говорить ребятам: эту речь, точную, логичную, выразительную,
им надо показывать. Чтобы это оказалось реальностью,
вместе обратимся к проблемам культуры речи учителя.
Ему позволено много меньше, чем тому, для кого речь
не является важнейшим средством трудовой
деятельности, для кого речевая (коммуникативная) и
профессиональная задачи не являются столь близкими. А. Ф. Лосев
считает педагогическую деятельность «живым
общением», а психолог М. И. Станкин на основании
многочисленных экспериментов делает вывод: «Школьники резко
отрицательно относятся к погрешностям в речи учителя, к
речевым штампам, затасканным фразам. Речь выполняет
важнейшую коммуникативную функцию, и небрежное
отношение к родному языку подрывает авторитет педагога,
нарушает взаимопонимание» [136. С. 24]. Между тем
учитель и преподаватель, в ряде случаев блестяще
формирующие методическую ситуацию занятия, иногда разрушают
свой авторитет допускаемыми в речи ошибками и
небрежностью.
Речевые ошибки, речевая двусмысленность, иногда
позволительные в разговоре двух не избалованных образо-
П
ванностью приятелей, в устах учителя, обращающегося к
классу, недопустимы. Именно поэтому учитель —
профессия, наиболее нуждающаяся в такой дисциплине, как
культура речи. «Для того чтобы процесс усвоения знания
протекал продуктивно, учитель должен позаботиться не
только о содержании материала, методах его изложения,
но и о ситуации общения... Формализация общения ведет
к формализации и преподавания»[70. С. 93]. Иногда же
эрудированный и методически грамотный педагог не
может найти общего языка с классом лишь потому, что не
ищет этого языка, уделяет ему недопустимо мало времени,
небрежно относясь к фактам говорения и общения. Есть и
другая причина обращения к этой дисциплине, не менее
важная: речевая культура — визитная карточка человека, и
при всей предметной эрудиции отсутствие или
небрежность этой «карточки» может оказаться не только причиной
срыва занятия, но и фактором устойчивого личностного
неприятия человека. Директор школы сообщает учителю о
«неблагополучных» родителях одного из учеников, к
которым тому предстоит направиться: «Ивот к такой-то
матери я вас посылаю!». Ошибки допущено не было, но сама по
себе фраза - образчик того, как нельзя говорить. Ведь
каждое высказывание обладает контекстуальными и подтек-
стовыми (коннотационными) смыслами, не всегда
помогающими понять то, что мы хотели сказать.
По признанию исследователей, на фоне
демократизации общественной жизни «традиционна-книжная манера
педагогического общения стала восприниматься
эстетически ущербной и архаичной»[70. С. 14]. Вместе с тем
чрезмерное следование стандартам разговорной речи,
употребление просторечных компонентов
свидетельствует не о современности речевой манеры, не о стремлении к
новым средствам выразительности, но о той же
ущербности и бедности лексикона. Чтобы этого не происходило,
рассмотрим и конкретные случаи словоупотребления в
различных ситуациях, формирующих речевую манеру
современного человека.
«Крем для обуви и для лица. Крем разных цветов:
бесцветный (!), зеленый, черный, коричневый». А купим ли мы ручку,
которая «колеблется от пяти до десяти»? Такого рода
фразы, верно поданные учителем, также приучат ребят
уважительно относиться к речи: кому понравится, когда над ним
будут смеяться? Методист предлагает нарезать листы бу-
12
маги «для намазывания детьми клеем». Доверительно
сообщается, что «учить делать мальчиков сложнее, чем девочек»:
первые постоянно отвлекаются. Педагог-теоретик уверен,
что «рублевый замах результатов дал максимум на три
копейки». «Если вам дали группу, будьте этого достойны!» —
предупреждают воспитателя. Примеров множество. Будем
учиться культуре речи и на них, чтобы, выходя к
аудитории, знать: наша речь эталонна, и уже в силу этого
коммуникативное лидерство профессионалов нам обеспечено.
Глава I
ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ
1.1. КУЛЬТУРА РЕЧИ
КАК ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ
Культура речи определяется различно в силу того, что у
нее чрезвычайно много первообразных и смежных
научных дисциплин. Будучи дисциплиной прагматической,
культура речи обращена не только к системе языка, но и к
взаимоотношениям «язык - человек» и их оптимальному
построению. Рассмотрим важнейшие определения этого
понятия и книги по предмету.
Д. Э. Розенталь, автор одной из первых книг по
культуре речи, называет «культурной» такую речь, которая
«отличается национальной самобытностью, смысловой
точностью, богатством и разносторонностью словаря,
грамматической правильностью, логической стройностью,
художественной изобразительностью» [120. С. 6—7]. Это
предполагает соответствие культуры речи качествам, без
которых продуктивное общение невозможно. Автор,
однако, в тексте работы заведомо предпочитает всем
остальным грамматическую правильность речи, составляя свод
грамматических ситуаций, наиболее чреватых речевыми
погрешностями.
Энциклопедия «Русский язык» A997) в статье
Е. Н. Ширяева определяет культуру речи, во-первых, как
владение нормами языка и выбор средств, «позволяющих
в определенной ситуации общения и при соблюдении
этики общения обеспечить наибольший эффект в
достижении поставленных задач коммуникации»; во-вторых, как
область языкознания, нацеленную на нормализацию
речи. Три компонента культуры речи видит автор статьи:
нормативный, этический и коммуникативный. При
безусловной справедливости названных понятий их нельзя
объединять категорией «компонентов», поскольку
нормативность — объект культуры речи, этика — наряду с
подлинной культурой звучащего и написанного слова —
нормы и приемы образа ритора, моральное и нравственное
обоснование сказанного учителем, и в данном случае его
14
воздействия на аудиторию. Коммуникативная — одна из
функций языка, наряду с информативной и экспрессивной.
Причем функция эта реализуется за счет соблюдения норм
языка в этически оптимальном преподнесении речевых
структур. Очевидно, что выделяемые автором
энциклопедической статьи понятия, во многом определяя сущность
культуры речи, все же характеризуют её разноуровневые и
разноплановые критерии.
Вполне обоснованна позиция Л. И. Скворцова,
выделяющего в культуре речи компоненты правильности и
мастерства. Он определяет культуру речи как, с одной
стороны, владение нормами литературного языка, с другой —
как раздел языкознания, исследующий проблемы
нормализации. Современные исследования относят
выразительные средства языка, которые Л. И. Скворцов также
считает объектом культуры речи, к системе стилистических и
риторических категорий, и потому дискуссионно
рассмотрение мастерства речи в качестве компонента её
культуры. Но культура речи неосуществима без мастерства. Не
каждое речевое явление можно считать элементом
предустановленной классификации; нормы динамичны и во
многом определяются коммуникативным намерением
(передавая язык минувших эпох, мы употребим
ненормативные, с точки зрения современного русского языка,
элементы), поэтому компонент мастерства в выборе
оптимальных форм общения необходим, тем более во
взаимодействии педагогическом. Подлинная культура речи не
совокупность дефиниций, а множество конкретных фактов,
делающих речь грамотной, точной, логичной,
действенной, выразительной, свободной от уродующих её
элементов, и конечно — уместной.
Б. Н. Головин в обстоятельном труде «Основы
культуры речи» A980) видит три объекта дисциплины —
коммуникативное совершенство, совокупность знаний и
умений, обеспечивающих целесообразное и незатрудненное
общение, и область лингвистических знаний о речевой
коммуникации. Справедливо объединение первого и
второго компонентов и формирование определения,
включающего два постулата: а) «Культура речи — это
совокупность и система её коммуникативных совершенств»;
б) «Культура речи — это учение о совокупности и системе
коммуникативных качеств речи» [42. С. 9]. Признавая
предметом дисциплины «языковую структуру речи в её
15
коммуникативном воздействии», Б. Н. Головин вводит
качества грамотной (культурной) речи. Это точность,
логичность, действенность, краткость, чистота, уместность,
образность, ясность и ряд других. Исследователь
подчеркивает риторически наиболее актуальное - действенность
речи, в то время как культура речи занимается
грамматической правильностью речи, то есть нормативностью,
точностью, чистотой — и уместностью, целесообразностью.
Ряд этих качеств ближе к риторическому осмыслению,
поэтому в курсе культуры речи мы оставляем лишь те,
которые связаны с понятиями нормы и целесообразности как
таковыми. Так, выразительной может быть и
ненормированная речь, а неуместная речь, даже правильная, всегда
вне рамок культуры речи, в противоречии с нормой.
Л. В. Щерба еще в 1939 году, противопоставляя
литературный и разговорный язык, замечает: «...Беда, если
разнородное, бессистемное по существу новое зальет
литературный язык и безнадежно испортит его систему
выразительных средств, которые только потому и выразительны,
что образуют систему» [158. С 128]. Таким образом,
именно система — норма — находится в основе культуры речи и
совершенства её коммуникативных качеств. Воздействие
речи невозможно без соблюдения системы норм, и потому
нормативность является безусловной основой культуры
речи.
Видя в наличии нормы основной признак
литературного языка, К. С. Горбачевич [43] характеризует её как
социально одобряемое правило, «отражающее
закономерности языковой системы и подтверждаемое
словоупотреблением авторитетных писателей» [43. С. 31]. Правда,
нормативные ориентиры сегодня деформировались: наиболее
авторитетный писатель - тот, чьи книги пользуются
наибольшей популярностью. Между тем известно, что
именно авторы бестселлеров допускают наибольшее
количество отступлений от нормы. К. С. Горбачевич по-своему
объясняет такие явления, уделяя много внимания
динамической эволюции нормы с ходом социального развития
общества.
Книгу К. С. Горбачевича отличает исключительный
объем анализируемого материала: это и факты
повседневной речи, и литературные источники, и мемуаристика.
Ученый показывает сам процесс зарождения
окказионализмов, жизнь слова в оценке современников, историче-
16
ский путь слова в его активном функционировании.
Однако язык остается единственным объектом анализа, что
вообще характерно для лингвистического подхода
минувших десятилетий: сведен к минимуму разговор собственно
о речи, а это недопустимо, ведь язык останется в
«мертвом» виде, если не показать особенностей речевого
функционирования его единиц. Остаются в стороне
целесообразностью коммуникативная эффективность речи, норма
предлагается как доминирующая категория. Именно она
безальтернативно определяла культуру речи до 1990-х
годов; с середины этого десятилетия началось сближение
культуры речи и риторики, что стало прорисовывать
контуры другой крайности: размывания нормы в угоду
целесообразности, «успеху» и конъюнктурно понимаемой
демократизации языка.
Конечно, культура речи несводима к перечню
разрешений и запретов, перечислению фактов и факторов
правильной речи и безапелляционному, не всегда
поддающемуся систематизации их внедрению, — на это прстоянно
обращает внимание Н. М. Шанский. Вместе с тем видеть в
ней лишь «совокупность таких качеств, которые
оказывают наилучшее воздействие на адресата в соответствии с
учетом конкретной обстановки и в соответствии с
поставленной задачей», — значит также определять дисциплину
далеко не полностью. Ведь положительное воздействие на
случайно встретившегося знакомого окажет вопрос: «Как
вы там?», но он будет удивлен, если именно так построит
вопрос коллега на симпозиуме. Встретив, скажем, гостя из
КНДР, логично начать общение с вопроса о здоровье
главы его государства; в русском этикете этого нет. В каждой
коммуникативной ситуации существует своя традиция
словоупотребления, но эта традиция не должна идти
вразрез с нормой.
Два приятеля и поймут друг друга, и станут более
близкими людьми, если у них есть нечто общее в языковой
среде. Вот один изрекает: «Мне внапряг на буле тусоваться!На
уик-энд мотанем в зеленку. Только на тупорылой. Геморрой,
в натуре, без танки: копейка, типа того, на ремонте, а за
мерс ботинок мочалить будет. Лоховоз в пролете: я не при
бабках. Только шнуркам не закладывай, а на плешке в
восемь». Этот своеобразный перл - приглажение к поездке в
Зеленоград на электричке вместо траДЙддеотшогр
времяпрепровождения на бульваре. И беда*ц&в.?О.м, qf бъкру^ка-
17
ющие не поймут: на это и рассчитано, — а в учреждении
некоей параллельной системы норм, «культуры тюремных
нар», робин-гудовской уголовной романтики, давно
забытой и отринутой теми, кто «отмотал до звонка и ксиву
получил», войдя в круги истеблишмента, где подобный язык
больше не в почете. «И я там был!» — свидетельствовал
некогда тюремный жаргон, «блатная музыка», отделяя
человека от окружающего мира. Сегодня иная
социально-историческая ситуация: кто «там был», не станет в
полированном и изукрашенном офисе вспоминать прошлое. Этот
язык - для тех, кто «там» еще не был, но изо всех сил
стремится туда, поскольку ему в соответствии с уровнем его
развития куда-либо еще допуск возбраняется. «И я там
буду», — говорит этой речевой маской человек; уголовный
жаргон на данный момент — показатель деградации,
снижения и почти полного разрушения нравственно-речевого
порога нации, отсутствия перспектив. Лишив такую
стилистическую форму некогда присущего ей ореола
тюремного романтизма, это надо дать понять учащимся. А вот
молодежный жаргон надо знать, надо уметь им
пользоваться и быть осведомленным в исторических эквивалентах
жаргонизмов, но лишь для того, чтобы иметь право
авторитетно исключать его употребление, приводящее к
засорению языка.
Культура речи следует не из сиюминутных
ситуационно диктуемых фактов языка, но из системы норм,
достаточных для того, чтобы обеспечить общение в любой
диалогической ситуации с соблюдением речевого этикета и
целесообразности. А это значит, что нет культуры речи без
носителя речи, что дисциплина эта персоналистична, то
есть обращена напрямую к человеку, к его речевому
поведению как системе норм, фактов и конкретных поступков.
«Всякий текст... содержит в себе то, что мы предпочли бы
называть образом аудитории, и... этот образ аудитории
активно воздействует на реальную аудиторию, становясь для
нее некоторым нормирующим кодом» [85. С. 1,161 ], —
пишет Ю. М. Лотман. Но этот нормирующий код-для-ситуа-
ции и аудитории — объект исследования риторики, а
культура речи изучает нормативную речь и её
коммуникативные качества, оптимальные при любом общении, как
система языковых норм.
Любая речь оказывает воздействие на адресата, однако
не усиление «внушающего влияния» (В. М. Бехтерев) глав-
18
ное для изучаемой нами дисциплины, а нормативное
обеспечение этого влияния, обеспечение правильного и
грамотного общения, подкрепленного системой
коммуникативных качеств грамотной речи. Разумеется, каждая
аудитория требует своего обращения, и каждый речевой
жанр выдвигает на первый план вполне определенные
стили языка. Так, взаимоотношения педагога с классом не
могут строиться на клише делового общения
(«канцелярит» — К. И. Чуковский): «исходя из вышесказанного»,
«подтверждением чему является», «по окончании данного
времени»; на некоторой алогичности разговорного стиля;
на сплошной терминологичности научного («сциентит» —
Т. В. Шмелева).
Однако не следует думать, будто каждый жанр
высказывания порождает свою культуру речи: у него — свой (не
всегда единственный) стиль, своя организованность, но
нормативно закрепленные категории культуры речи
едины во всех ситуациях общения. Качества речи и её
мастерство во многом зависимы от ситуации общения, йацелен-
ности, мотиваций и возможностей собеседника, его зоны
ближайшего развития, актуальности произносимого, в то
время как нормы инвариантны и не зависят от личности и
ситуации.
Интересна позиция авторов учебника «Культура
русской речи» (М., 1999; ред. - Л. К. Граудина, Е. Н. Ширяев),
которые в трактовке культуры речи исходят из
функционально-стилистического и риторического деления речи на
разговорную, ораторскую, дискуссионно-полемическую,
научную и профессионально-деловую, а также речь
средств массовой информации. Книга представляет собой
первый целостный учебник по курсу «Культура речи», и,
пожалуй, по широте охвата материала и глубине
лингвистического подхода не имеет аналогов.
Авторская трактовка курса исключительно
своеобразна и отличается концептуальной неповторимостью, и тем
существеннее вопросы, которые можно адресовать
авторам. Если задуматься, то, читая учебник, можно прийти к
выводу, что единой культуры речи, охватывающей все
ситуации коммуникативного взаимодействия, нет и быть не
может. Но, с другой стороны, ораторская речь построена в
соответствии с теми же языковыми нормами, что и
научная; дискуссионно-полемическая и
профессионально-деловая могут в ряде случаев оказаться синонимичными об-
19
разованиями. Различаться могут не нормы, а только
факты и характер отступлений от них! Различаться может
прагматика речи, в частности — средства речевой
целесообразности', норма же остается инвариантной, присущей
всем функциональным пластам. И если разговорная речь
изобилует жаргонизмами, а научная перегружена
терминологией, — различна не культура речи, а формы речевого
бескультурья.
Вызывает сомнения включение в курс культуры речи
того, что свойственно риторике. С одной стороны,
культура речи - атрибут ораторского выступления,
неотъемлемое качество ритора; с другой - ораторская речь также
подчинена единой системе норм, но имеет свои законы
организации и структурирования, свои фигуры и
логические единицы, выносящие её за пределы компетенции
культуры речи. Цицерон подчеркивал в свое время
несводимость риторики к норме, к знанию языка. Как
литературоведение - наука об искусстве художественного слова - не
является разделом культуры речи, так не является им и
риторика - наука о влиятельной публичной действенной
речи, преимущественно устной.
Авторы учебника видят в культуре речи выбор
языковых средств, позволяющих «обеспечить наибольший
эффект в достижении поставленных коммуникатирных
задач» [16]. Согласиться с этим едва ли возможно:
действенность речи — лишь одно из её качеств, а
целесообразность — лишь одна сторона культуры речи, в то время как
нормативность - базовое понятие, не зависящее от
ситуационного заказа. Ведь на «сходняке крутого пацанья»
наиболее эффективна «блатная музыка», а не цитирование
Чехова или Толстого. Задача диалога по мобильному
телефону - обеспечить полноту информации при минимуме
лексических средств, но из этого не следует, что предельно
информативное, а значит, в этой ситуации эффективное:
«Привет, нормально, завтра кину на мыло!» оказывается
безупречным с точки зрения культуры речи. С носителями
диалектов гораздо эффективнее общаться при помощи
«бураков», «панев» и «кочетов», чем «свеклы», «юбки»,
«петуха». А где-то мы достигнем успеха благодаря
«приоритету эмпирии перед креацией в экстраполировании
ментального дискурса», но и это не будет нбрмой языка и
проявлением культуры речи. Попытка произвести наибольший
эффект как предмет культуры речи - прагматизация языка и
20
размывание нормы, а это сегодня крайне опасно.
Конечно, реклама «релакса на уик-энд» более эффективна, чем
«отдыха в выходные дни» - но не потому, что так изящнее и
точнее, а потому, что взят курс на, выражаясь словами
И. В. Бестужева-Лады, «обезьянье заимствование»
западных стандартов, а значит, их наиболее прямого знакового
воплощения — речи.
Важно и исключительно ценно, что в учебнике
1999 года подробно анализируются речевые ошибки
разных лингвистических уровней. А разговор об
эволюционной динамике нормы сопровождается целостным
исследованием нормы и варианта как частного аспекта
культуры речи.
Все же - что такое культура речи и каковы её главные
структурные категории? Она объединяет нормативность и
целесообразность изложения и полноту понимания. Её
предмет — нормы и качества грамотной речи, их
филологическое, педагогическое и риторическое обоснование, упо-
требимость грамматических структур применительно к
условиям и требованиям конкретной ситуации. Но,
насколько ситуация диктует свои законы риторическому
тексту, обращению к аудитории, настолько же норма речи
индифферентна к ситуационному контексту: меняется
строй, темп речи, характер словоупотребления, однако
нормативный строй языка остается без изменений, а
речевая ошибка остается таковой даже в том случае, когда
именно она приводит к взаимопониманию и взаимной
симпатии собеседников.
Ученик на уроке громко интересуется, сколько баксов
стоит «копейка» с небольшим пробегом.
Учитель спокойно парирует: «Не знаю. Не
интересовался. А «мерином» лучше не интересоваться тебе: деньги любят
тишину, а ты трещишь, как старый «запор».
С точки зрения педагогической риторики, ход учителя
безупречен. Однако с позиций культуры речи все
наоборот: чистая целесообразность, в отрыве от нормативности
и даже в противостоянии норме, является нарушением
речи. Именно поэтому, говоря о культуре речи учителя,
будем делать оговорку: педагогическая культура речи — это
знание и нормы, и ситуации общения; а значит, и
нормативность, и целесообразность как равновеликие
категории. Но нарушающий целесообразность в большей мере
совершает риторическую ошибку, а отсутствие норматив-
21
ного регулирования — ошибка культурноречевая. Учитель
должен знать норму, только в этдч случае он имеет право
на целесообразно востребованные отступления
(вспомним Л. В. Щербу); если же норма педагогу неизвестна, —
права на отступление от нее у него нет, поскольку в этом
случае не будет достигнута важная цель педагогического
общения - передача информации и формирование
системы ценностей, в том числе речевых, у учащихся.
Итак, культура речи — это, во-первых,
характеристика устной и письменной речи, выражающаяся в соблюдении
норм литературного языка, качеств грамотной речи и
коммуникативной целесообразности основных стилистических
и риторических параметров сказанного. Во-вторых, это
филологическая дисциплина, изучающая нормы языка в
зависимости от его уровней, качества грамотной речи,
коммуникативную целесообразность. Это практический и
теоретический аспекты культуры речи. Следовательно, человек
может владеть культурой речи как частью, и немалой, общей
культуры, а может изучать её как научную дисциплину.
Язык более чем что-либо другое определяет общее
здоровье нации, а обширные болезни начинаются с
незначительного: с «тубаретки»у «дилехтора», с сакрализирован-
ного «америкэн боя», с предпочтения жаргона
литературному языку. Чем более жёсток и разумно пуристичен в
преодолении таких явлений учитель, тем больше надежд
на спасение нации через сохранение и развитие
литературного языка.
Культура речи учителя — дисциплина, не только
профессионально, но и этически ориентированная: учителю
безнравственно допускать погрешности в собственной
речи, он речевая личность и коммуникативный лидер,
сказанное им не только запоминается, но и многократно
воспроизводится. Культура речи учителя объединяет
факторы филологический и педагогический. А сегодня это
еще и важнейший этнологический фактор, за которым -
перспективы национального менталитета, возможность
быть или не быть. И если культура речи — принципиальная
характеристика общей культуры человека, то культура
речи учителя — характеристика общей культуры,
состояния и социальных перспектив всей нации.
Много у культуры педагогической речи и локальных,
конкретных проблем. Дело в том, что, скажем,
стандартные и вполне приемлемые приветствие и прощание в шко-
22
ле могут превратиться в речевой стереотип,
противоречащий этикету занятия.
Проблематично до сих пор обращение к учащимся:
«пустое вы» или «сердечное ты», что не занимает обычно
встречающихся людей. А почему «друзья мои» как апелля-
тив в устах нового учителя класс воспринимает
иронически-отчужденно? Оскорбительная реплика, брошенная
кому-то из нас, согласно культуре речи не должна
замечаться, но если она высказана педагогу на уроке специально,
чтобы доказать его коммуникативную беспомощность?
— Выйди к доске.
— Вы слишком громко говорите, я не глухой! Кроме того, неохота.
Учителя, которым была предложена эта диалогическая
ситуация, рекомендовали следующие фразы для ответа:
— Обращаюсь шепотом: быстро к доске!
— Сесть ты всегда успеешь - вся жизнь впереди.
— Говорю как умею, а вежливо с тобой поговорит директор.
Но в первом случае очевиден диалогический
проигрыш («тихо - громко» — это вкусовая категория, диалог по
ней бессмыслен); кроме того, такие формы может
позволить себе лишь педагог, уже завоевавший очевидный
авторитет у класса. Во втором — угроза, которая всегда
ошибочна в диалоге, поскольку выдает беспомощность
говорящего, подготавливает полемиста к активным
действиям, а в данном случае еще и выдает уровень оценки
личности ученика учителем. При этом формируется так
называемая отрицательная коммуникативная валентность:
ничего не имевший против нас ребенок после неисполнения
угрозы чувствует слабость педагога и вступает на путь
фамильярности; если же угроза однажды исполнена, обида
учащегося не имеет границ. Когда учитель делает
молчаливым слушателем диалога кого-либо третьего (завуч,
директор, классный руководитель), он демонстрирует лишь
бессилие: авторитет учителя не создается директором!
Педагог, чье высказывание было признано наиболее
целесообразным (соответствующим требованиям культуры речи
и риторики), отреагировал так:
— Трусливым людям всегда хочется отсидеться...
Школьная практика подтвердила уместность этого
ответа: дневник оказался на столе учителя. Так будет не
всегда, и повторяться не следует.
23
Учитель лишен права на небрежность,
неправильность, на погрешность в речи. Н. Г. Гарин-Михайловский
пишет о подлинном учителе так:
Леонид Николаевич очень любил свой предмет. Любя, он заставлял
и соприкасавшихся с ним любить то, что любил сам.
В тот урок, когда он, сделав перекличку, скромно подымался и,
закладывая прядь волос за ухо, говорил, спускаясь с своего
возвышения: «Я сегодня буду рассказывать», — класс превращался в слух и
готов был слушать его все пять уроков подряд. И не только слушали,
но и аккуратно записывали все его выводы и обобщения.
Манера говорить у Леонида Николаевича была какая-то особенная,
захватывающая. То, расхаживая по классу, увлеченный, он
группировал факты, для большей наглядности точно хватая рукой их в кулак
своей другой руки, то переходил к выводам и точно вынимал их из
зажатого кулака взамен тех фактов, которые положил туда. И всегда
получался ясный и логичный вывод, строго обоснованный.
{Гарин-Михайловский Н. Г. Детство Темы. Гимназисты. -
М., 1985.-С. 191.)
Можно ли представить себе, что ученики слушают
захватывающую речь педагога, изобилующую
погрешностями? Она уже не была бы ни захватывающей, ни
интересной, а он сам не стал бы их кумиром, как в повести
Гарина-Михайловского.
Наоборот, речевые модели «оправдывающийся»,
«противостоящий всей аудитории», «выдвигающий
недоказуемые положения», «открыто стремящийся к
разделению аудитории», — указание на беспомощность и
несостоятельность учителя как коммуникативного лидера.
Ученик чувствует безусловное эрудиционное
превосходство педагога, однако лидеру не прощаются ошибки.
Предметную или педагогическую учащийся может не
заметить: он не является профессионалом. Что же касается
речевых, это предмет многочисленных анекдотов,
рассказываемых учениками.
Культура педагогической речи учитывает данные
многих наук. Оказываясь конкретизацией культуры речи в
целом, она делает акцент на оптимальность высказывания и
общения для целей и задач
преподавания-учения-обучения. В. А. Кан-Калик подчеркивает: «...Учитель решает
значительное число постоянно возникающих
коммуникативных задач, регулирует процесс общения, стимулирует
процесс участия в нем школьников,., ищет соответствие
методики воздействия и системы общения» [67. С. 167].
Это следует из особенностей самой деятельности педагога,
однако сколь бы ни была своеобразна его речевая манера и
сколь бы ни разнообразны оказались внедряемые им ме-
24
тоды, речевые нормы и качества грамотной речи не
меняются. А коммуникативные задачи, являясь прямым,
главным и подчас единственным выражением педагогических,
отливаются в те формы и нормативные категории,
которые изучаются культурой речи.
1.2. ЯЗЫК И РЕЧЬ. ФУНКЦИИ ЯЗЫКА.
ОБЩЕНИЕ И ДИАЛОГ
Как соотносятся язык и речь и каким образом
формируют они норму — основное понятие культуры речи?
Оппозиция «язык —- речь» намечена Ф. де Соссюром: «Область,
которой занимается лингвистика, весьма обширна. А именно,
она состоит из двух частей: одна часть ближе к языку и
представляет собой пассивный запас; другая же часть
ближе к речи и представляет собой активную силу, подлинный
источник тех явлений, которые затем постепенно
проникают в другую часть языковой деятельности» [51. С. 206]. Э.
Сепир, соглашаясь с трудностью речевого анализа,
признает и необходимость его, ибо человек в значительной мере
«направляется» речью, реализующей его языковые знания
и способности, его умение Обращаться с языком при
познании мира. В. В. Налимов пишет: «Сам человек по своей сути
оказывается языком, так же, как языком оказываются все
человеческие взаимоотношения, так как через язык они
раскрываются, в языке — носителе смыслов - они
созревают» [99. С. 168]. Действительно, язык - важнейший фактор
социализации и формирования цивилизационного
воздействия на общество. Человек, еще не сказав слова, уже
обращается к миру и живет в круге сигналов, которые
получает в ответ, — они определяют его поведение и образ
жизни. Это язык, и человека вне языка как системы знаков
не существует.
А. Р. Лурия видит в языке самостоятельную систему
кодов, овладение которой позволило человечеству
осуществить важнейший шаг на пути к становлению каждого
индивида как личности: «В результате общественной
истории язык стал решающим орудием человеческого
познания, благодаря которому человек смог выйти за
пределы чувственного опыта, выделить признаки,
сформулировать известные обобщения или категории. Можно сказать,
что если бы у человека не было труда и языка, у него не
было бы и отвлеченного «категориального» мышления»
25
[86. С. 23]. Действительно, исторические факты и
большинство информации о том, что непосредственно не
связано с жизнедеятельностью субъекта, становятся ему
известными через языковые коды — книги, журналы, средства
массовой информации, формируя специфические
ассоциации (индивидуальный смысловой контекст) и
приобретая статус достоверного, хоть эмпирически не
освоенного. Таким образом, формирование и развитие личности
на основе способности абстрактно мыслить — функция
языка, для мировой истории являющаяся важнейшей.
Человек оказывается порождением не только исторического
процесса, но и языка как средства мышления, общения и
социализации.
И. А. Бодуэн де Куртенэ видит в языке
систематизированный, упорядоченный психический феномен, в отличие
от Соссюра подчеркивая его индивидуальность
(«существует только в индивидуальных мозгах»).
Э. Сепир выделяет в структуре языка внутреннюю
форму мысли, формальное и при этом универсальное
моделирование речи, в то же время не всегда
последовательно разделяя понятия языка и речи как имперсональное и
персоналистичное: «Особенности личности в
значительной мере отражаются в подборе слов, однако и здесь мы
должны тщательно различать социальную лексическую
норму и более значимый личностный выбор слов» [127.
С. 295]. «Более значимое», рассмотренное исследователем
лишь на лексическом уровне, — это и есть речь, всецело
зависящая от говорящего и пишущего и подчиненная
языковым нормам определенного периода времени.
Л. В. Щерба различает язык и речь как словарный
материал и его коммуникативное воплощение. Он разделяет
литературный язык, в основе которого монолог, и язык
разговорный, наиболее часто осуществляющийся в форме
диалога.
В. В. Виноградов различает письменно-книжную и
устно-разговорную формы единого литературного языка,
что представляется более точным, поскольку они
объединены общими закономерностями.
В современном отечественном языкознании
перспективна точка зрения Л. А. Новикова на язык как
психический, идеальный, внутренний субстрат речи — его
наглядного воплощения, делающего языковой знак понятным и
реализующимся в ситуации общения (кстати, феномен
26
«другого» как прямую индикацию интеллекта выдвигает
Шеллинг; его последователи - Э. Фромм, Ж. Пиаже и
другие, рассматривающие экзистенцию как восприятие или
свободный диалог).
Лингвистика последовательно разделяет язык и речь:
язык в отличие от речи остается в душе говорящих как
модель дальнейших логических операций; язык
исключительно психичен, речь — совокупность психического и
физиологического. С. Карцевский выдвигает знак языка и
знак речи как принципиальные структуры в своем
«асимметрическом дуализме», определяющем языковую
картину мира.
Язык — в основе семиотической (знаковой) системы,
конкретизируемой речью; он пребывает «в коллективной
душе», то есть социален; речь автоматически организует
языковые знаки, предназначенные для такой организации
и потенцирующие её. Эта система знаков, однако, каждым
организуется по-своему (ритмико-интонационное
своеобразие, влияние говора и профессиональных
особенностей, уровня культуры, интеллектуальных особенностей,
цели и задач высказывания или написания); именно
поэтому следует говорить не о культуре языка, а о культуре его
воплощения — речи. Она выражает объективную
действительность полно или нет, точно, логично, кратко или нет.
Язык — продукт человеческой психики, речь — её
опосредованная деятельность, реализующаяся также через
работу физиологических, так называемых речевых, органов.
Без рассмотрения отношения языка к его носителям, то
есть изучения прагматики языка, невозможно говорить о
речи, являющейся воплощением этого отношения.
Язык — феномен сущностный, универсальный,
внутренне присущий его носителю как потенциальное речевое
развитие. Э. Сепир пишет, что «возникновение языка
предшествовало даже самому начальному развитию
материальной культуры...» [127. С. 42]. Речь — конкретное,
психофизиологическое или механическое надстроечное
явление, обеспечивающее информативную,
экспрессивную и коммуникативную функции языка в конкретной
ситуации общения. Язык — словарный и грамматический
материал, система категорий, потенцирующих речь,
которая представляет собой индивидуализированное в
определенной человеческой личности и адаптированное к ней
27
множество знаков. В этом смысле можно сказать, что
речь — «вочеловеченный» и специфицированный язык.
Историческое сопоставление слов, обозначающих
процессы говорения и речи, обнаруживает, что эта
семантическая группа могла сложиться одной из первых — тогда,
когда господствовала еще праязыковая
звукоподражательная стихия, впоследствии оказавшаяся одним из
истоков собственно языкового освоения мира. Приводимые
ниже аналогии и корреляции, построенные на данных
этимологических словарей и исследований, убедительно
свидетельствуют о том, что слова, обозначающие
большинство речевых процессов, имеют общность в своей
структурной организованности, и эта общность восходит
к древнейшим временам, когда языковой материал только
начинал складываться в систему знаков.
Слово «горло» имеет очевидные аналогии со словами,
образующими деривационно-семантический комплекс:
ор-а-ть, ор-а-тор, го-в-ор-ить, в-ор-чать —
просматривается общее -ор— возможно, выполнявшее функцию
исторического корня этой группы слов на первичном этапе
их функционирования. Аналогично «г-ор-л-о», где
элемент -ор— тот же, что и при исторически известных
чередованиях в словах ворчать, говорить, врать, ворковать,
верзить (молоть чепуху, врать), верещать, верещага
(болтун, сварливый человек), др. -исл. Var — «обет,
торжественное обещание», варвар (известное звукоподражание), ва-
ракоса (болтун), название Ворскла, связанное, по Фасме-
ру, со словом «ворчать».
Элемент *vr- — очевидно, уже следующий этап
формирования исторического радиксоида, после выпадения
редуцированного. «Г» в словах горн, горе (сопоставляется с
др.-инд. голос, зов, крик), горготать (олоненцк. громко
смеяться, ржать — Фаем.), гораздый (ср. др.-исл. Rodd — звук,
голос; др.-англ. Reord — голос, язык, д.-в.-н. Rarta — голос
(Фаем.)), горлица — так же, как и в-, — часть праязыкового
корня, а возможно, древний префиксоид или протетиче-
ское образование. Если исходное — gbrdlo, несложно
предположить в основе — рокочущее звукоподражание
«р», указывавшее на угрозу («рычать» — ст.сл. рыкати, сер-
бохорв. рикати, чеш. гук, лит. rukti — рычать; в рус. — слово
рысь), такое предположение оказывается верным. Сам
процесс переразложения неоднозначен: составители
этимологических словарей считают исходными o.-c.*govor
28
(Черных), звукоподражательное гов- (Н. М. Шанский), но
балтийская форма gauju имеет перевод «выть», гутнийск.
kaum — вой, д.-в.-н. — звать (Фасмер); в том же словаре —
«ворчать» сопоставляется только с формами, имеющими в
составе *-vr-, -ur-, war-. Общеславянское «ворчать»
Н. М. Шанский возводит к исчезнувшей форме въркъ; эта
же форма как результат переразложений представлена в
этимонах огаге (лат. говорить), are (греч. просьба).
Гипотетически представима произведенность этих слов от и.-е.
*orti (пахать), если первобытный культ священного пахаря
обратить к его метафорическим соответствиям, присущим
праязыковым культурам. И тогда *gou— оказывается
вторым корнем слова, играющим в нем роль реликтового
префиксоида: г-рохот (рух, рушить); г-рудь (рдеть, род, рог,
ражий), г-роздъ (росток — ср.-в.-нем.), г-розитъ (ср.: заркий,
заря; одновременно: ругать); слово «г-рести» имеет
многочисленные соответствия «рыть» (в др.-шв., словен., гот.).
Элемент -ра- (ро-, ор-, ры-, ур-, ру-) отчетливо
просматривается в семантически связанных словах рычать,
к-ричать, г-рубить, жу-рчать, во-рчать, в-рать, во-ротить
(ст.-слав. вратити, ср.: ротити — обещать). Семантика
протетического компонента, ставшего при
многочисленных переразложениях частью различных корней
(го-в=ор=2итъ — говор-итъ), нуждается в уточнении.
Радиксоидный компонент, образующий его плавный,
сохранился в восклицаниях «Бр-р!», «Др-р!» {«брать,
драть»), восходящих к звукоподражаниям. Совет,
называющийся по-украински радой, в тюркских языках
именуется хуралом и курултаем, греческий ареопаг соответствует
римскому форуму. Можно уверенно констатировать, что
«-ор-» как изначальный компонент со значением
«издавать звук» лежит в основе восточного боевого клича «Хур-
рагх!», трансформировавшегося в «Ура!». П. Я. Черных
возводит слово orda — к horda, отголоски которого - во
французском horde и немецком Horde.
Польское и н.-луж. bron - оружие сопоставимо со
словом «ругаться», а значит, h — приставочный компонент,
аналогичный русскому о— в слове оружие и б— в слове
брань. Ст.-сл. ротити (клясться) — перформатив в 1-м
лице. Лит. Barti — «бранить», «ругаться» — аналогично
диалектизмам борайдать и боркать — «сердиться, шуметь,
ворчать», где отчетливо просматривается древний
звукоподражательный элемент *ог-, образующий, с соответствую-
29
щими трансформациями редуцированных, *vr- и *br-. Это
первый из перформативных («речевых») корней,
сформировавший мифологическое (архетипическое) и
социокультурное представление о речи как конкретном действии.
«Орать», «урчать», «рычать» не случайно имеют
сопоставительные формы «бороть» (а бранью принято «крыть»),
«гаркнуть», «бурчать», «кричать». Все они означают
«издавать звук» — от «рычать» и «орать» — до «рушить».
Само слово «звук», как и «звякнуть», находится в
родстве с глаголом «звать». А это уже прямое указание на
историко-культурное предназначение глаголов речевого
действия, на единство праязыка человечества и его звуковую,
коммуникативную предназначенность и
звукоподражательные истоки.
Этот экскурс к началу языка, основанный на данных
этимологических словарей {А. Г. Преображенский, М. Фас-
мер, Н. М. Шанский, П. Я. Черных, М. М. Маковский),
доказывает, что изначально, до образования морфем в
современном понимании, даже до образования языка в
единстве его функций, люди задумывались о его смысле,
обозначая процесс речи знаками, этимологически восходящими
к первобытному звукоподражанию. Значит, язык был для
них настолько важен, что, сразу подбирая для его
процессов обозначения, люди осознавали, что с принятием
знаковой системы они поднимаются на качественно новый
цивилизационный уровень. За указанием и начальным
звукоподражательным обозначением последовало
собственно общение, и, очевидно, с этого этапа можно говорить
о языке как таковом.
Анализируя процесс складывания языка народностей
в язык национальный, можно считать современный
литературный язык исторически сложившейся высшей формой
национального языка, обладающей системой норм, стилей,
устной и письменной разновидностями и обеспечивающей
информативную, экспрессивную и коммуникативную
функции. Н. М. Шанский и В. В. Иванов видят в качестве
основных свойств литературного языка нормативность и
обработанность, М. М. Гухман —полифункциональность,
стилистическую дифференцированность и стремление к
регламентации. К. С. Горбачевич добавляет к этому
богатство лексического фонда, упорядоченность
грамматической структуры и развитую систему стилей. Важным
признаком литературного языка является его кодифициро-
30
ванность — закрепленность во множестве словарей.
Очевидно, что наличие системы норм и стилей,
регламентированность — признаки литературного языка. Но можно
ли считать важнейшим его свойством возможность
обеспечивать устное и письменное мышление, а также, что
немаловажно, абстрактное и конкретное? Да, только язык
как семиотическая система может передать информацию
об отсутствующем и визуально невоплотимом предмете —
отсюда «языковая картина мира», определяемая не только
реалиями, но и способом информирования о них (диктум
и модус).
Существует и культурно-историческая картина мира,
соответствующая особенностям языка. Эти особенности
влияют на личность, формируют её систему установок и
мотиваций. Язык нередко служит для понимания
национальной психологии как фактора менталитета народа и
общества. Речь «гортанная», «лающая» и т. д. - это
непременно черта говорящих, их духовного облика и
мировоззрения. Информационной революции больше
соответствуют «компьютер», «офис», «саммит», нежели
исполненное канцелярских ассоциаций «контора» или
аналитические «электронно-вычислительная машина», «деловая
встреча». Стоило обществу отстать от технического
прогресса, как то же самое неизбежно произошло с языком, не
включившим в свой состав однословных атрибутов
наступившей эпохи. Сознание и самосознание народа
проявляется в состоянии его языка — так, русские слова сегодня
стыдливо отступают перед натиском «прогрессивной»
англоязычной лексики, которая много беднее, но точнее при
назывании новых технологий и их результатов. Когда-то
международным стало русское (советское) слово
«космонавт» как символ прогресса, констатирующий реальные
достижения общества; сегодня в международном обиходе
все чаще встречается русский мат и все реже -
научно-технические неологизмы, что также отражает острый кризис,
в котором находится общество.
Языковые процессы — воплощение культурно-семиоло-
гических факторов, обусловленных национальной
историей. А значит, культура речи не может изучаться в отрыве
от этнографического компонента, во многом
определяющего психологию общения и речи народа и эпохи. И. Н.
Горелов и К. Ф. Седов, комментируя этнографическую
специфику речевого (и не только) этикета, замечают:
31
«Очень странное впечатление на носителей иной
культуры могут произвести некоторые комплименты женщинам.
В Индии можно польстить женщине, если сравнить её с
коровой, а её походку - с походкой слона. Хороший
комплимент японке — сравнение её со змеёй, татарке и
башкирке—с пиявкой, олицетворяющей совершенство форм и
движений. Обращение к женщине «Гусыня!» в русской
культуре — оскорбление. В Египте - это ласковый
комплимент» [45. С. 117]. Культура речи непосредственно
откликается на социально-исторический заказ. А. Ф. Кони
рекомендует обращаться к слушателям: «Товарищи!», —
сейчас у многих такое, в целом вполне естественное,
обращение вызовет негативные ассоциации. А нынешняя
англоязычная экспансия также оказывает воздействие на
языковую норму - не из-за нее ли наблюдается возвращение
французского суффикса -ёр взамен англоязычного -ер в
словах типа планёр, киоскёр!
По мнению Э. Сепира, язык лишь «смиренно следует
за мышлением», однако Л. С. Выготский подчеркивает
неразрывное единство языка и мышления, сравнивая их с
нерасторжимостью водорода и кислорода в химической
структуре воды, а Л. Витгенштейн прямо провозглашает:
«Границы моего языка означают границы моего мира».
Аналогичной точки зрения придерживается Э. Бенвенист:
«Язык - это то, что соединяет людей в единое целое, это
основа всех тех отношений, которые в свою очередь лежат
в основе общества. В этом смысле можно сказать, что язык
включает в себя общество» [10. С. 86].
Устная и письменная — способ существования речи в
риторическом понимании; абстрактное и конкретное
мышление — формы логических операций,
осуществляемых с помощью языка и его конкретного и
материализованного проявления — речи.
Функции языка — сообщение (информативная),
выражение при этом определенного состояния или оценки
(экспрессивная), а также общение — коммуникативная. Их
следует отличать от жанровых функций речевого поведения:
сообщения как конкретного текста, вопроса, просьбы,
приказа, требования; типов речевой организации:
повествования, описания, рассуждения; функций речи в их
соответствии характеризующим системам: эстетической,
этической, дидактической, проповеднической. Функции речи
определяются различно. Так, Дж. Остин видит в речи соб-
32
ственно локутивную сторону (говорение), иллокутивную
(приказ, призыв, просьба, вопрос, требование) и перлоку-
тивную, охватывающую то, что совершается в речевом акте
как поведении. М. Я. Поляков видит основные функции
речи (риторической) в доказательстве или поучении,
услаждении, эмоциональном воздействии. К функциям речи
относят также фатическую (контактоустанавливающую).
Выделяют и знаковую функцию языка, дающую
основание семиотики как целой ветви филологической науки,
ставшей во многом самостоятельной. Но один из
основателей семиотики Ч. У. Моррис подчеркивает: «...С одной
стороны, семиотика - это наука в ряду других наук, а с
другой стороны, это - инструмент наук» [126. С. 46].
Знаковая функция присуща всем явлениям и предметам,
указывающим на что-либо и системно организованным,
поэтому быть системой знаков - это скорее не функция, а
сущность языка. Именно через знак проявляют себя
информация, коммуникация, экспрессия - первичные
функции языка как знаковой системы. Каждый язык - это
знаковая система, но не каждую знаковую систему можно
именовать языком. Процесс первичного означивания,
обозначения (десигнации) скрыт в языковых актах,
утвержден в подсознании носителей языка; а функция
характеризует исключительно осознанное, рационально
мотивированное действие, проявляющееся в речевом поведении.
Функция — то, что присуще языку всегда, вне
зависимости от обстоятельств речетворческой и речемыслитель-
ной деятельности.
Стиль — категория, формирующая тексты различной
экспрессивной, коммуникативной и информативной
специфики. Ситуационные стилеобразующие категории,
формирующие общение бытовое, деловое, научное,
политическое, церковное и эстетическое, Т. В. Шмелева
относит к областям речевого поведения и соответствующим
сферам языкового функционирования [155]. Следует
возразить, что, например, литературно-художественное не
всегда тождественно эстетическому; и все же основные
области речевого поведения действительно таковы.
Главная функция языка для культуры речи - функция
коммуникативная, рассматривающая прежде всего
диалогическое взаимодействие. Язык всегда осуществляет
сообщение и выражение при этом оценки сообщаемому.
А коммуникация, потребности общения, вызвали к жизни
2. Заказ №3356.
то, что мы называем языком. Когда же говорят, например,
о дейктической гипотезе происхождения языка (дейксис -
указание), то, даже согласившись с её аргументами, важно
помнить: первичное указание оказалось возможным и
востребованным лишь в диалоге; иначе в нем не было бы
необходимости. Чтобы сказать: «Оно» (возможно, первое
слово), — показав при этом или этим на какой-либо
предмет, — человеку необходим слушатель, воспринимающий
это сообщение. Л. С. Выготский, говоря о
коммуникативной функции языка как о первоначальной, признает её
функцией речи: «Первоначальная функция речи является
коммуникативной функцией. Речь есть прежде всего
средство социального общения, средство высказывания и
понимания» [34. С. 16]. Г. Г. Почепцов пишет: «...Лишь тот
первичный процесс достиг цели, который вызвал к жизни
вторичный коммуникативный процесс». Первичным
процессом может считаться указание (дейксис: «оно»), однако
и до него было действие, формирующее язык как
отражение картины мира. Это привлечение внимания, указание
на себя самого. В этом акте - источник будущего
местоимения «я», разделяющего мир объективный и
мир-для-субъекта, а также — прообраз последующих пер-
формативов — слов, не только обозначающих, но и
воплощающих действие, совершающееся субъектом в данный
момент в его речевом акте. Так, говорящий приносит
присягу («Присягаю»), клянется («Клянусь»), угрожает, просит,
требует, критикует, сообщает - делает то, что имеет общее
обозначение «говорю».
Функции слова (знака), выделяемые Л. И. Новиковым,
свидетельствуют о тесном сближении слова и говорящего
в современной лингвистике. Ученый выявляет
коммуникативную функцию, эмотивную (то же, что
экспрессивная), а также апеллятивную (обращение к собеседнику как
начальный акт коммуникации) и контактную (фатиче-
скую) [102]. У. Моррис выделяет синтактику (в лексике
это взаимоотношение слов, или контекстуальная
обусловленность смысла), семантику (отношение слова к тому,
что оно означает) и прагматику, на основе которой
выстроена новая концепция риторики и культуры речи.
Слово в процессе общения приобретает смысл
ономасиологический (как назвать предмет и явление) и
семасиологический (что обозначает слово; как оно воскрешает
ассоциации, связанные именно с этим предметом). И в силу этого
34
язык, и прежде всего лексика, оказывается системой
подвижной и диалектичной, образующей «языковые очки»
для каждого конкретного человека, очерчивающей его
систему координат.
В современном языкознании слово - не только объект
изучения лексики; слово все чаще рассматривается в связи
с коммуникативным процессом, с отношением его
смыслов к историческому ходу, к системе индивидуальных
представлений говорящего и слушающего. Непременная
погруженность лексики в психолингвистику, в контекст
ситуации, обозначила смену приоритетов: слово-для-себя
сменяется словом-для-говорящих; оно рассматривается
не само по себе, но лишь в соотнесении с участниками
общения.
«Сама знаковая система... есть не что иное, как
сложное диалектическое отражение действительности в
сознании носителей данного языка» [102. С. 58]. А это значит,
что и мы, изучая культуру речи, говорим не просто о
разных уровнях языка, но прежде всего - об их
взаимозависимости в сознании говорящего и слушающего, о
возможности эффективного целенаправленного общения. Норма
сама по себе актуальна лишь тогда, когда может такое
общение обеспечить; в противном случае в повседневной
речи непременно возникнут разрушающие её тенденции,
которые рано или поздно утвердятся в качестве
победившего варианта, а потом и единственно правильного.
Рассматривать язык в соотношении с сознанием
человека, с его социальным опытом и ценностными
приоритетами сложнее, чем оперировать чисто лингвистическими
категориями. Но мы должны понимать, что именно
направляет живую речь, превращая в нее языковой материал,
как норма сопоставляется с разговорной речью и почему
нередко ей противопоставляется. Понятия «язык» и
«человек» в культуре речи должны быть близкими, чтобы не
свести дисциплину к своду предписаний, никак не отражающих
реальной картины мира. Объект культуры речи — язык в его
конкретном речевом функционировании.
Поэтому и нормы охватывают в культуре речи не
просто слова, обозначающие понятия и вступающие в
различные связи с другими словами, а слово как
коммуникативный факт, единицу языка как средства общения.
Общение всегда предполагает возможность активного
реагирования, ответа. А суррогаты диалога — солилокви-
35
ум, речь для себя, или квазидиалог, то есть общение с
техникой и животными, общением не назовешь. А значит,
сфера подлинной компетенции культуры речи -
диалогические взаимоотношения, общение во всем многообразии
его лингвистических и психолого-социальных факторов.
«Диалог предшествует языку и порождает его», —
подчеркивает Ю. М. Лотман. И если Э. Сепир выдвигает на
первое место символически-семиотическую функцию языка,
то следует вспомнить, что возник язык из потребностей
общения, их удовлетворению служило означивание
реальных предметов — сначала окружающих, а затем и других,
чем-то напоминающих их (так возникло обобщение в
языковом понятии).
Речевое общение — это взаимодействие между
говорящими, говорящим и слушающим, выделяющее
интерактивную, коммуникативную и перцептивную составляющие
(Г. Я. Буш). Коммуникативная составляющая — это
собственно обмен словами и мыслями в речевом
(диалогическом) процессе. Интерактивный элемент - взаимодействие
и взаимовлияние участников общения. Перцепция -
восприятие; поэтому взаимное восприятие друг друга
участниками общения образует перцептивную составляющую.
Коммуникация, общение, диалог, речевое
взаимодействие — предмет культуры речи как филологической
дисциплины. Разновидности диалогического взаимодействия
Г. Я. Буш разделяет следующим образом:
интимно-межличностные диалогические взаимоотношения (отсутствие
конфликтного элемента и конформного принятия
информации; продуктивное творческое обсуждение и выработка
общего мнения); отношения кооперации (единство цели
при самых разных подходах к её достижению); отношения
агонистические (агон — борьба, соревнование, конкурс),
антагонистические (взаимное неприятие, приводящее к
стойким барьерам общения — тезаурусному,
софистическому, контрсуггестивному и др.). К целям общения
относятся обмен информацией, взаимовлияние,
взаимопереживание, взаимопонимание, возникающие в результате
грамотного речевого и неречевого (невербального)
поведения коммуникантов.
Общение и деятельность в своей совокупности
составляют диалог — форму интеллектуального бытия. Мир есть
диалог - об этом пишет М. Бубер, родоначальник диало-
гизма как самостоятельного научного направления: «От-
36
ношение есть взаимность. Мое Ты воздействует на меня,
как и я воздействую на него. Наши ученики учат нас, наши
создания создают нас... Мы живем в потоке
всеохватывающей взаимности, неисследимо в него вовлеченные» [18.
С. 24]. Диалог — это всегда субъект-субъектные
отношения, когда мы готовы к восприятию собеседника как
личности с его собственной системой языковых координат и
независимым от внешних воздействий взглядом на мир и
на нас в этом мире. Субъект-объектные отношения, когда
перед нами — только объект воздействия, антидиалогич-
ны. Подлинное общение начинается там и тогда, где и
когда мы готовы стать на точку зрения другого человека и
решить, почему он сам захочет так смотреть на предмет
разговора, как хотели бы этого мы. Если общение начинается
с четкого разделения на приемлемое и нет, на верное и
ошибочное (в нашем представлении), то собственно
диалога, то есть стремления к истине, не получится: мы
присвоили себе право быть последней инстанцией, и
эвристический момент общения, являющийся важнейшим во
всяком диалоге, исчезает.
К. Ясперс подчеркивает: «Разум требует
беспредельной коммуникации, он сам — тотальная воля к
коммуникации. Поскольку во времени мы не можем объективно
обладать истиной как единой и вечной и поскольку
наличное бытие возможно только наряду с другим наличным
бытием, экзистенция постигает себя лишь в сообществе с
другой экзистенцией, коммуникация являет собой образ
открытия истины во времени» [162. С. 442]. Подлинное
мышление возможно лишь в диалоге; вне активной
коммуникации человеческая личность не существует;
феномен аутизма и «аутистической мысли» — путь к духовному
разрушению.
Человек как участник диалога обязан непрерывно
считаться «с изменчивой ситуацией, с собственными
интуитивными ожиданиями, возникающими при
прогнозировании того, как ситуация данной минуты развернется в
следующую минуту» [19. С. 68]. Коммуникативная
функция языка преимущественно реализуется в диалоге;
однако любое активное восприятие (лекции, сообщения
учителя на уроке, спектакля) — также общение, и говорящий
монологически это понимает, если психологический
контакт с аудиторией ему важен.
37
Общение, коммуникация, базируется на таких
категориях, как ситуация общения (или ситуационный контекст
речи), производство и понимание речевых и невербальных
средств общения; коммуникативная компетентность
участников общения, модальность диалога (отрицательная —
конфликт, агон, взаимное неприятие; положительная -
настроенность на творческий продуктивный диалог;
нулевая - безразличие к собеседнику и отсутствие установки
на восприятие его речи), ролевое и функциональное
речевое поведение общающихся. Применительно к
принимаемой роли заметим, что «со временем человек так
привыкает к надетой маске, что и вправду становится тем, кем
поначалу хотел казаться» (С. Моэм)\ поэтому не следует все и
профессиональное речевое поведение подчинять
избранной роли.
Всякое мышление диалогично, даже рефлексивный
самоанализ: «Осознание себя как субъекта... означает
наличие диалогических отношений с другими субъектами»
[18. С. 47]. Мышление в языковых структурах, а не только
его речевое оформление, — факт очевидный, а
необходимость абстрактного мышления с помощью языковых
категорий акцентирует А. С. Пушкин, сетуя:
«...Метафизического языка у нас вовсе не существует» [110. С. 7, 14J. А
между тем именно он, «метафизический» язык, то есть
язык абстрактного, прежде всего
научно-художественного, мышления —.важнейший показатель сформированно-
сти национального литературного языка.
П. А. Флоренский обращает внимание на
соединенность мысли и воплощающего (совершающего) её слова с
внутренним миром человека, с его состоянием,
ассоциативным миром, апперцепируемыми им фактами бытия:
«...Семема слова непрестанно колышется, дышит,
переливает всеми цветами, и не имея никакого самостоятельного
значения, уединенно от этой моей речи, вот сейчас и здесь,
во всем контексте жизненного опыта, говоримой, и
притом в данном месте этой речи. Скажи это самое слово
кто-нибудь другой, да и я сам в другом контексте — и
семема его будет иная; мало того, более тонкие его слои
изменятся даже при дословном повторении той же самой речи
тем же самым лицом»[144. С. 2, 236]. Взаимосвязь слова с
контекстом ситуации и индивидуальностью говорящего -
именно то, что создает неповторимость слова, что
разрушает его всеобщность, а значит, хотим мы того или нет, —
38
и возможность исчерпывающего понимания. Приведем
пример экстралингвистического контекста как фактора
формирования семемы (комплекса смыслов) слова.
Слушая в популярной песне строку «Я тебя слепила из того,
что было», — едва ли кто-то обратит на нее особое
внимание. Но вспомним Е. Петросяна, который, произнося эту
строчку и ничего не добавляя к ней, комментирует
сказанное лишь мимически и жестикуляционно! Зал смеется до
слез, хоть ранее ничего смешного в строке не
обнаруживалось. Ситуация и созданный мастером эстрады контекст
(мимика, жест) создали такой смысловой ореол, что все
подтексты, которых не имел в виду автор, вдруг
обнажились, приведя к комическому эффекту! Итак, слово
теснейшим образом связано с личностью произносящего и с
особенностями ситуации.
1.3. НОРМЫ ЯЗЫКА. ВАРИАНТ И НОРМА
Литературно-языковая норма — основной фактор
существования национального языка и объект изучения
культуры речи. Это исторически и эстетически
обусловленные средства языка, словарно кодифицированные и
социально принятые, обеспечивающие речевые потребности народа.
Можно говорить о нормах, основанных на а) уровнях
языка (фонетические, акцентологические, лексические,
фразеологические, словообразовательные, морфологические,
синтаксические, стилистические), на б) уровнях речи (по
Э. Сепиру — голос, ритмико-интонационные параметры,
произношение, лексические потенциалы), на в) качествах
грамотной речи (точность, логичность, чистота, ясность,
уместность, краткость, выразительность, действенность).
В. В. Виноградов подчеркивает: «Понятие нормы —
центральное в определении национального литературного
языка (как в его письменной, так и в разговорной форме)»
[28. С. 295]. Это «единый и единственный» язык и для
письменной, и для повседневной разговорной речи (не
путать с разговорным стилем языка!). Наиболее
авторитетным сводом лингвистических законов — «Русской
грамматикой» 1980 года («Грамматикой-80») — норма
определяется как «социально обусловленная и общественно
осознанная система правил, которая представляет собою
обязательную реализацию языковых законов» [123. С. 1, 10].
Историческую обусловленность норм выделяет А. В. Ка-
39
линии: для него норма — это «правила употребления слов,
грамматических форм, правила произношения и
правописания, действующие в данный период развития литературного
языка» [66. С. 12]. Таким образом, норма присуща всем
уровням языка; она образует инвариантную закономерность, не
соотносимую с каким-либо конкретным стилем или
ситуацией общения; норма не зависит от условий
функционирования языковой структуры, ею определяемой.
В определенной степени, говоря о целесообразности
как одной из характеристик культуры речи, можно
оценивать категории языка с точки зрения их ситуативной
обусловленности и коммуникативной эффективности
(преодоление коммуникативных барьеров, оптимальность
использования тех или иных средств языка в конкретной
ситуации общения). Однако это частные образования, не
предполагающие строгих дефинитивных обозначений
(определений), тем более не имеющие отношения к норме.
Чтобы увидеть в каждом случае конкретную норму, мы
обращаемся к словарям, прежде всего последним
изданиям орфоэпических, орфографических, толковых
словарей, и частным словарям: синонимов, антонимов,
паронимов.
Существуют различные факторы нормы. Это
литературно-художественная употребимость данной формы,
приемлемость для большинства говорящих на этом языке как
на родном, словарная кодифицированность,
востребованность в повседневном общении; наконец, языковая
нравственность, закрепившаяся в исторической памяти народа.
Сегодня в значительной мере определяющим фактором
нормы выступает разговорная речь, но этого не следует
универсализировать. Расширенное ориентирование на
живую разговорную речь, стремление увидеть в ней
«законодателя» нормы, приводит к очевидным курьезам, когда
из словарей исчезают пометы «разговорное»,
«просторечное», а слова типа' договор, автозаводской, токаря (им.
множ.) характеризуются как допустимые. Орфоэпический
словарь 1997 года издания (далее - ОС-97) объявляет
нейтральными такие формы, как «интеллигентка»;
«искриться» с ударением на втором слоге, «звонит» с ударением на
первом; допускает форму «заиндеветь» с ударением на
последнем слоге, «августовский» — на предпоследнем;
регламентирует слово «междугородний» (было только
«междугородный»). Будем ли мы следовать такого рода новациям?
40
Никак нельзя в этом стремлении к авангарду
переусердствовать; нужен разумный консерватизм, и вот
подтверждение. Слово «довлеть», в большинстве случаев
употребляемое семантически неверно, лишается в словаре
1997 года пометы «устаревающее», а в толковых словарях
ошибочное употребление в значении «давить, тяготить,
обременять» стало трактоваться как вполне приемлемое.
По поводу такого употребления Л. Я. Боровой замечает,
что это «неграмотная форма, контаминация по созвучию
двух слов различного происхождения: давить и довлеть»
[16. С. 90]. Само же слово встречается в евангелическом
тексте: «Довлеет дневи злоба его»', оно восходит к тому же
словообразовательному гнезду, что и «удовлетворять».
А значит, и произвольное, основанное только на
созвучии, смещение смысла приемлемым считаться не может.
Разговорный узус (традиция) существенно влияет на
возникновение новых вариантов различных норм. Слово
«халтура», ныне вводимое как нейтральное, М. Фасмер
рассматривает как пришедшее из диалектного «поминки»,
«похороны» и возводит к латинскому «chartularium» —
«поминальный список, который священник читает,
молясь за упокой». Но очевидно соответствие слова с
«хартией» — книгой, списком в целом; пушкинский Пимен
мечтает:
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный,
Засветит он, как я, свою лампаду —
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет...
И это слово, семантически трансформировавшись в
речи духовенства (Л. Я. Боровой видит метонимическое
отождествление его с понятием «покойник») и в
театральном жаргоне, пришло в литературный язык именно как
жаргонное.
Меняется смысл слов и выражений. Н. Полевой
пишет: «Цимисхий не ожидал того величественного позорища,
какое приготовил первосвятитель ему и Царьграду...»
Выделенные слова сегодня стилистически несовместимы,
поскольку «позорище» уже не обозначает «зрелище», как
во времена Н. Полевого. В переводе романа А. Дюма
«Записки врача» сказано: «...На этих стульях сидело шесть
призраков, казавшихся главарями; один из стульев оставался
пустым». «Главари» ныне экспектируют контекст
«банды», а отнюдь не почтенного собрания, да еще и призраков
41
на Гром-горе! И. И. Лажечников видит «сборище
патриотов», правда, употребляет это словосочетание в несколько
специфическом смысле.
В настоящее время язык художественной литературы,
расшатанный «народными», точнее — антинародными и
антинациональными жаргонизированными
выражениями и гордостью ряда «демократических» авторов —
нецензурщиной, — не всегда может признаваться фактором
нормы. Как, впрочем, и речь интеллигенции, прежде всего
творческой, позволяющей себе такие кульбиты на сцене, в
книгах и в кинематографе, которые деформируют речевую
картину мира целой нации. Может быть, фактором нормы
следует признать исключительно речь лингвистов,
исследователей культуры речи? Но эта дисциплина носит фик-
сирующе-эмпирический характер, кроме того, фактором
нормы может быть речь лишь значительно большего числа
носителей языка. Как раз среди лингвистов ведутся споры
по поводу орфоэпических норм.
Возьмемся предположить, что фактором нормы через
некоторое время станет речь учителя, как это и должно
быть. Его речевое поведение столь сложно и подвержено
настолько частым проверкам, что без виртуозного
владения речью ему не обойтись. И причиной тому — не только
информационный шквал, обрушивающийся на головы
учащихся, но и возможность реального влияния на
речевую ситуацию в обществе через своих воспитанников,
влиятельность и многонаправленность речи.
Вариант и норма — проблема их соотношения
практически отсутствует в речи письменной. Вариативны крайне
редкие случаи написания, в то время как
произносительные нормы содержат гораздо больше случаев
варьирования. Безусловно, при эквивалентном соотношении нормы
и варианта как двух равноплановых категорий таких
фактов не 5000, как об этом говорит К. С. Горбачевич, а много
менее. И все же они есть и обозначают определенные
тенденции в развитии языка. Так, демократизация
узаконивается нейтрализацией ранее разговорных,
профессиональных и даже просторечных слов. Допустимость же таких,
как «вовнутрь» и «кондукторша» на этих страницах не
разделяется: источником орфоэпических тенденций и
перспектив является usus loquendi, сформировавшаяся
традиция разговорной речи, однако не стоит абсолютизировать
эту традицию в качестве фактора нормы.
42
По наблюдению лингвистов-историков, некогда
диалектными были слова «быт», «паук», «доярка», «буран»,
«тайга», «завсегдатай», «кирза», — а в настоящее время они
нормативны. Демократизацией языка объясняется и
употребление многих ранее неприемлемых слов, в том числе
учительского «кол», молодежных «классный», «крутой»,
«баксы», публицистич. «отморозки», «компромат»',
напротив, употребление некогда стандартных слов «короне»,
«конкретный», «типа того» без смысловой нагрузки, в
функции слов-паразитов, «прикинуть» (в форме
императива).
Тенденция к экономии речевых усилий проявляется в
эллиптических формах разговорной речи, в новом
всплеске аббревиации: РАО (Российское акционерное
общество; Российская академия образования), нэп A998), ВЧК
A997), ЗАО, ООО, в названиях-аббревиатурах различных
коммерческих структур, основанных на первых буквах
имен и фамилий владельцев. В настоящее время наряду с
понятиями «профессиональный убийца» (никогда не
было свойственно русскому менталитету), «фильм
ужасов», «торговец недвижимостью», «деловая встреча»
оказались такие слова, как «киллер», «триллер», «риэлтер»,
«саммит», реализующие тенденцию к экономии речевых
усилий.
Варианты удерживаются тогда, когда они соответствуют
сложившимся к данному моменту языковым тенденциям,
поддерживаемым реальным речевым функционированием в
обществе и в произведениях художественной литературы.
Поскольку с течением времени слова и их орфоэпические
нормы изменяются («русификация», влияние северных
или южных говоров, «изгнание» слов, заимствованных из
языка государства-противника, появление новых понятий
в связи с развитием социальных институтов и технических
средств), на определенном этапе возможно появление
нескольких вариантов обозначения понятия, в том числе
исконно русский и заимствованный, являющихся
абсолютными синонимами. Следует помнить, однако, что
варианты равноправны по отношению к языковой норме — в
крайнем случае один из них может фигурировать в ряде
словарей с пометкой «допустимое» или «разговорное». В
других случаях вариант становится ошибкой.
Не вариантом нормы, а именно речевой ошибкой
являются архаизмы — устаревшие слова, даже если они упо-
43
треблялись классиками отечественной литературы.
Сегодня мы сказали бы: «Памятник Петру Первому работы Фа-
льконе». Имя того, в чью честь установлен памятник,
употребляется только в дательном падеже. Во времена
Пушкина нормативно было другое:
Брови царь нахмуря,
Говорил: «Вчера
Повалила буря
Памятник Петра» A825).
В романе Д. С. Мережковского «14 декабря» Голицын
«вышел на Сенатскую площадь и взглянул на памятник
Петра», — родительный падеж еще в начале XX века
соответствовал морфологическим нормам. Теперь он архаичен, а
следовательно, вненормативен.
В. И. Даль непозволительным считает слово
игнорировать] напротив, без каких-либо помет даются в «Словаре
живого великорусского языка» слова казать, извнутрь, ра~
диска, классифироватъ, вельверет, влазитыщр., в отличие
от их современного речевого функционирования.
Многочисленны у него и слова, имеющие непривычное для нас
ударение, изменившееся с течением времени.
В историческом процессе может изменяться и
семантика некоторых слов. Так, вратарем назывался
монастырский привратник; троечником — ямщик, правивший
тройкой лошадей; лубочные картинки сохранили надпись
«пароход» под изображением первых паровозов; палаткой
называлась небольшая комната; слово кондуктор в
современном языке утратило значение «учащийся
унтер-офицерских классов».
«Просторечное», «неправильное», «областное». — это
также не вариант, а нарушение нормы, не допустимое к
употреблению даже в дружеской беседе. Такого рода
образования надлежит устранять и из речи учащихся —
впрочем, не всегда системой санкций и запретов. Педагог
рассказывает, как на уроке его коллеги (анализировался
литературный анекдот) учащийся употребил
грубо-просторечное слово в контексте: «Я тебе вот так говорю». Класс
засмеялся, выжидательно глядя на учительницу. Та, сказав
только: «Бывает», продолжала урок. Но впредь, едва
кто-то мешал его вести в этом классе, к традиционному
называнию фамилии провинившегося она вместо долгого
и зачастую бесплодного замечания, разделявшего учителя
икласс, заявляла аллюзионно: «Я тебе вот так говорю...», и
учащиеся неизменно были едины с педагогом в оценке
44
проступка. Это не всегда лучший выход: учительница
вызывала ассоциативное воспоминание о непотребном
слове; однако педагогический эффект неизменно достигался.
К прекрасным результатам приходит учитель, если на
основе вненормативного слова, употребленного
учащимся, построит семантическую игру. Любопытны два
диалога по этому поводу:
— Как это я ничего не умею ? Я классно рисую!
— Замечательно! Ребята, пусть Борис будет
редактором классной стенгазеты, не возражаете?' — приведение к
изначальному значению слова позволило тактично
указать на дефект речи ученика.
— Из стихов мне нравятся текста новых песен!
-— Тогда придется дойти до своего места, открыть
листа тетради и, применив надлежащие жеста, записать
текста на листа. Как вам мои фразй?— сказано
нейтральным тоном, вполне серьезно, чтобы учащийся не принял
это за издевательскую иронию, после которой любое слово
учителя могло бы привести лишь к обратному эффекту.
Бесспорно, речевые ошибки, очевидные каждому, не
будут исключены, однако «текста» во множественном числе
именительного падежа больше не появятся.
Тенденция к ударному -а в качестве флексии
существительных множественного числа в именительном
падеже — еще и очевидное следствие разговорной ориентации
норм. Н. Гумилев пишет: «Мы не раз открывали
шелковистые томы» («Однажды вечером»). Теперь принято
говорить «тома». Княгиня в «Горе от ума» заявляет о
Петербургском педагогическом институте, что «Там упражняются в
расколах и в безверьи профессоры!» — сегодня актуальна
лишь форма «профессора», давно утвердившаяся в
качестве нейтральной, как и директора, инспектор^, учителя, и
даже трактора (допустимо, причем стилистически
снижено). Вместе с тем ошибочны такие формы именительного
падежа, как офицера, бухгалтер^, шофера, инженера.
Вследствие очевидного просторечного влияния, но
отсутствия каких-либо регулирующих факторов, норма в этом
случае определяется словарно. Вариативность (равно-
употребляемость) форм слов указывает или на их
стилистические различия, или на расхождения в значении. Так,
различны по смыслу слова учителя — учители, хлеба —
хлебы, века — веки, цвета — цветы, меха — мехи.
45
Происхождение ударного -а во множественном числе
существительных — просторечное {торта, тоста) и
профессионально-жаргонное {бампера, любера, роста,
дилера); даже при узаконивании многих подобных форм
тенденция к демократизации литературного языка, в
особенности в учительской речи, не должна доминировать.
У М. Горького встречаются существительные во
множественном числе — «промысли» и «офицерй». А. Алексин
показывает диалог своего юного героя с дедушкой-доктором:
— А у докторов разве плохие почерка? - спросил я с наигранным
интересом, лихорадочно соображая, что же делать дальше.
— У докторов почерки прескверные: пишут истории болезни,
рецепты - торопятся.
{АлексинА. Собр. соч. -
М., 1980.—Т. 2. —С. 312.)
Нужен разумный речевой консерватизм, как правило -
без акцентирования сделанных ребятами ошибок (именно
так поступает пожилой врач),— иначе динамичность
нормы превратится в полный хаос, допускающий
неблагозвучные и не вполне ясные формы.
Очевидно, что употребление ударного -а будет
расширяться, однако отнюдь не литературный язык, единственно
приемлемый для учителя, может быть инициатором такого
расширения, а лишь разговорная речь, формирующая
произносительный узус. И безусловно ошибочны формы
выбора, вызова, выпаса и аналогичные, как недопустимо
сегодня и некогда вполне приемлемое поясы, домы. Необходимо
сохранение отдельных реликтовых форм как факта
исторического развития языка. Оппозиция «множественное число
- двойственное число» может сохраниться в
противопоставлении флексий — и (ы) — я во множественном числе:
плени, колени, крести (в последнем случае — семантическое
расподобление). Но у М. И. Цветаевой встречаем:
И если всё ж — плена, крыла, колена
Сжав — на погост дала себяувезть... A920),
Поэтесса прибегает к формам не двойственного, а
множественного числа, характерным уже во время
написания стихотворения для разговорной речи. Но вне
стихотворного контекста подобные формы воспринимаются
как стилистически недопустимые: норма семантически
закрепляется парностью предметов.
Литературный язык нации и язык художественной
литературы. Динамика нормы. Язык художественной
литературы — специфическое стилистическое явление, где воз-
46
можны в определенных целях и отклонения от
литературно-языковой нормы. По мысли Р. Барта, «каждое
поэтическое слово — это всегда неожиданность, это ящик Панг
доры, из которого выскальзывают все потенциальные
возможности языка; подобное слово творят и вкушают с
особым любопытством, как священное лакомство» [125.
С. 331]. Иными словами, язык художественной
литературы — фактор индивидуального творческого осмысления
мира автором или группой авторов, представителями
единого художественного метода и стиля. Это и отражение
культуры определенной эпохи: никто не возьмется
исправлять Пушкина в его суждении о том, что
...панталоны, фрак, жилет —
Всех этих слов на русском нет.
Померкнут яркие стихотворные страницы прошлых
столетий, если акцентологические нормы, отраженные в
них, приводить в соответствие нынешним. Понимая это,
никто не возьмется переводить богослужебные книги с
церковнославянского на русский: тексты в них ехали
самоценной знаковой сущностью, и всякий перевод будет
лишь препятствием к их подлинному пониманию в круге
возникающих и сохраняющихся в исторической памяти
народа ассоциаций.
Сегодня ошибочно ударение на последнем слоге в
словах «идеолог, физиолог и филолог», однако этот фрагмент
пушкинского текста не подлежит регламентированию в
современной системе норм. Но она динамична: как
общество, так и норма речи подвижна, изменчива, при
сохранении стержневых понятий и форм, образующих основу
литературного языка. Что-то устаревает, что-то рождается
или возрождается. Так, наши потомки будут
ассоциировать со словом «Балчуг» один из лучших отелей Москвы.
Но само слово «балнуг» переводится как «топкое, грязное
болотистое место», и столетия назад такое название
вызывало бы справедливое отторжение.
В романе М. П. Арцыбашева «Санин» встречаем:
«Тополи стояли ровно и строго». Ныне нейтральна форма
«тополя», а тополи рассматривается как устаревшая или
поэтическая, — нормы динамичны, и это очевидно
применительно к данному слову. «Ничего живописного не было в
положении этого подгородного монастыря...» — пишет
Н. С. Лесков, но в его время, да и в начале XX века,
выделенная форма была нормированной. Ненормативной
является деепричастная форма в романе С. П. Бородина
47
«Хромой Тимур»: «Караван-вожатый порой затягивал
тягучую древнюю песню, но и певши её, привычным ухом
прислушивался...» А. Н. Майков включает в свои
произведения такие слова: водомёт, тополи, домы, во образе,
упадает; ударение на первом слоге ставится в словах камней,
слышны, к пруду, дубов; на последнем — в словах толпы
(множ., именит.), чертят, власы, катит; относительные
прилагательные приобретают краткую форму: зори у трен-
ни, крики лебедины. Вл. Марамзин в книге «Кто развозит
горожан» помещает в кавычках слово «извощик», а В. И. Даль
употребляет его именно в таком написании в самом
различном контексте. Орфография названия «Досчатое» (возле
Мурома) — ошибка, но она с предельной точностью
свидетельствует о произнесении слова в регионе.
Пространственно-временное функционирование
слова — неисчерпаемая тема для историков языка,
диалектологов и культурологов, но в культуре речи норма обычно
не имеет альтернатив. И сколь бы поэтично ни звучали
цыганско-украинские «нувати (чувствовать), чувак», — в
современном русском языке это ошибка.
«Да, Михайло Михайлыч Лежнев,— возразил Волын-
цев», — пишет Тургенев в романе «Рудин».
Вновь Тургенев («Накануне»):
— Итак, вы хотели бы быть профессором? — спросила
Елена Берсенева,
— Да, — возразил тот, втискивая между колен свои
красные руки.
Употребление слова «возразил» в значении «ответил»
встречается и у Л. Н. Толстого. А слово это и значило
«отразил», то есть ответил - безотносительно к характеру
речевого реагирования, согласию или несогласию.
Ф. М. Достоевский вкладывает в уста Петра Верховен-
ского размышление: «Вы и к Иванову заходили... вы Марью
Тимофеевну хотите опубликовать...» Опубликовать —
значит сделать известным публике; нынешнее значение слова
совершенно иное. Сами слова, их произношение,
акцентология, стилистическая принадлежность,
синтаксическая валентность, иногда и семантика, меняются с
течением времени. Таким образом, язык художественной
литературы отражает нормы своей эпохи, которые, в
соответствии с принципом динамичности нормы, могут быть
иными в наши дни. Слово лыжня имеет в словаре Даля
ударение на первом слоге, что оказалось актуальным даже в
48
40-е годы XX века, в поэме П. Антокольского «Сын»:
«Запутай след его на свежей лыжне». У Н. Гумилева
встречается строфа:
О, пожелтевшие листы .
В стенах вечерних библиотек,
Когда раздумья так чисты,
А пыль пьянее, чем наркотик!'(«В библиотеке»).
В. И. Даль допускает двоякое ударение в слове
библиотека; но прогрессивная тенденция его постановки
реализовалась, и ныне оно ставится лишь на предпоследнем
слоге.
Язык художественной литературы отражает движение
времени и пространственные отношения (хронотоп) в
целом: в нем запечатлеваются особенности московского и
петербургского (ленинградского) произношения;
нередко — диалекта, оказывающего влияние на речь писателя.
Однако такого рода отступления от нормы, как и
анахронизмы (лексика, не присущая времени писателя),
употребимы лишь в речи персонажей, отражая особенности их
времени и социально-психологическую характеристику, а
также в речи рассказчика, если повествование ведется от
его лица. Если же создается исторический колорит, не
следует злоупотреблять не знакомой современному человеку
лексикой, тем более — не изучив истории русского языка,
иначе получится нечто вроде этого:
... Царь перстами пошарил в ендове: не отыщется ли еще кус
рыбины? Но пусто уж было: единый рассол взбаламучивал сосуд сей.
Иоанн Васильевич отрыгнул зело громко. Сотворил крестное
знамение на отверстых устах. Вдругорядь отрыгнул и постучал жезлом
о пол, прикрытый ковром кызылбашским.
(В. Ардов. Исторические романы //
Советский юмористический рассказ 20—30-х годов. -
М., 1987.- С. 92-93.)
Пародия эта языком сатиры требует не
переусердствовать, отправляясь в путешествие по минувшим
столетиям. Изменение норм должен наиболее чутко ощущать
художник слова. Потому ошибки допустимы лишь в речи
персонажа, не знакомого с нормативной стороной языка.
Рассказчик, от имени которого ведется повествование,
например, у П. Бажова, может употреблять диалектную,
просторечную, жаргонную и профессиональную лексику,
если она понятна: «Зеркало-mo, видишь, человека вовсе
несообразно кажет. Нос с большой угор, волос на усах, как
дрова разбросали... Старики, понятно, оговаривают: не до
смеху, дескать, тут дело вовсе сурьёзное» («Таюткино зеркаль-
49
це»). Рассказчик Бажова обращается к словам дудка (яма,
шурф), скварец (род камня), богатимая жилка (горная
жила, содержащая руду); к просторечным формам сотню
скинул, в стенку бухать, ответу на них нет, руду толчи, не
допущали, примечать случалось. Они создают
неповторимый колорит места и времени, интересные и точные
речевые характеристики героев и рассказчика. А. Терехин и
Ю. Поляков в повестях из армейской жизни обращаются к
специфическому жаргону: салага, зёма, краснотик, черпак,
дембель, — создавая правдивую и далеко не
идеализированную картину. Но заметим: жаргонизмы вкладываются
в уста персонажей, определяя их внутренний мир, а не в
авторскую речь. Как только писатель сам начинает
учиться у своих не избалованных грамотностью героев, — он
уже не может принадлежать к тем, кто формирует
нормативный строй русского языка.
Не следует думать, что язык художественной
литературы принципиально характеризуется возможностью
нарушения норм литературного языка: писатель, не знающий
его конвенционального строя, его норм, чувствуется сразу
и не принимается читателем. Отступление от нормы в
художественном произведении строго подчиняется
определенной цели: «Поэтический язык постоянно
проецируется на обычный (стандартный), благодаря чему осознается
его образность (выделено нами. — А. М.). Семантика
языковых единиц в их поэтической функции, в
художественном тексте характеризуется часто не постоянными, а
«колеблющимися признаками» [102. С. 131]. Причем эти
признаки сосредоточены не только в системе риторических
фигур и структур, в специфической лексике, но и в
контекстах, коннотациях, зримости образа, создаваемого
писателем.
При всем различии литературного языка и языка
художественной литературы влияние на нормы со стороны
последней также существенно. Писатель строит свою речь,
авторскую речь, в соответствии со сложившейся системой
норм, но когда изобретает новые слова или формы, они
могут оставаться в литературном языке нации.
Словом «лилипут» мы обязаны Дж. Свифту; «утопия» -
слово Т. Мора; слово «робот» возникло под пером К.
Чапека. Н. М. Карамзин в соответствии со
словообразовательной системой русского языка вводит в речевой обиход
новые слова: будущность, промышленность, человечность,
50
чувствительность. Он придумывает эти слова, формируя
их на основе сложившихся деривационных моделей
(суффиксы -ость, -тель(н)). К. П. Брюллов — автор слова
отсебятина. М. Е. Салтыков-Щедрин: благоглупости,
пенкосниматель, злопыхательство, мягкотелый. Под его пером
впервые возникло и слово головотяп, хоть писатель
предъявляет его как употребляющееся среди егорьевцев или
применительно к егорьевцам. Н. С. Лесков - автор
многочисленных слов, атрибутирующих у него речь простого
народа: мелкоскоп, двухсветный, полведерский (Бельведер-
ский), нимфозория, керамида, верояции. Большинство таких
образований - случаи импровизированной «народной
этимологии», адаптирующие иноязычные слова к
русскому языку. Ф. М. Достоевский вводит в речевой обиход
слово «стушеваться» A846), И. С. Тургенев — слово
«шуршать», считавшееся областным. Множество новых слов
вводили в русский язык футуристы; но эти слова в
большинстве остались окказионализмами, то есть не вошли в
словари русского литературного языка: грозово, пбэза, ясь,
молньиться, нью-йоркистый, грёзофарс... В. Войнович —
писатель наших дней, вводящий такие окказионализмы,
наполненные ядовитым сарказмом и сохраняющие
существующие словообразовательные модели: гениалиссимус
(ср.: генералиссимус), гениалиссимуссиана (ср.: лениниа-
на), заглотники (ср.: захватчики), симиты (последники
Сим Симыча), перезвездиться (ср.: перекреститься).
Нередко мастера слова, напротив, резко возражали
против тех или иных слов, зачастую без каких-либо
объяснений. А. П. Сумароков не видит смысла в употреблении
слов «предмет» и «обнародовать», П. А. Вяземский
отрицает сразу и «бездарность», и «талантливый». П. С. Поро-
ховщиков ненавидел все заимствованные слова и избегал
их употребления (например, фиктивный, доминирующий,
ингредиент, симуляция, адюльтер, досье, адекватный,
фигурировать); Л. Н. Толстой избегал слова «зря», Ф. Гладков
боролся против употребления слова «учеба» - вероятно, в
связи с его «тяжелым» суффиксом; Л. Я. Боровой считает
это слово архаизмом и жаргонизмом A974). Вс.
Вишневский иронизирует над словом «Даешь!», к месту и не к
месту употреблявшимся в первые послереволюционные годы.
К. Федина приводило в ярость слово «киоскёр».
А можем ли мы, педагоги, сознательно менять норму;
нагнетая одни и игнорируя другие слова? Можем ли поль-
51
зоваться отступлениями от нормы столь же часто, как и
писатель? Если необходимо создать специфический
колорит места-времени, образа, — безусловно. Но не следует
при чтении произведения художественной литературы
заменять слова, кажущиеся недостаточно выразительными
или, наоборот, чрезмерно экспрессивными, что снижает
степень этичности их употребления. Лучше избрать иные
формы преподнесения текста. Иные его фрагменты. Или
стилистически прокомментировать.
Нарушение нормы может деформировать такую архети-
пическую категорию, лежащую в основе нации, как
языковая нравственность. Сегодня её порог опасно снижен; еще
одна уступка «демократизации» нормы, — и нация лишится
своего своеобразия — того, что выделяет «русскоязычное
население» среди остальных культур и цивилизаций. А
нравственность, этическая приемлемость, всегда была
одним из факторов словоупотребления, сохраняющимся в
исторической памяти народа. Нам просто не придет в
голову, что «машинописныеработы» должна, по законам
словообразования, выполнять не «машинистка», а... машино-
писка\ А между тем это так, и только нравственная
неприемлемость такого новообразования лишает его языковой
«прописки». Мы говорим (к счастью, всё реже)
«продавщица», а не «продавка», хоть именно такое слово должно бы
образоваться от «продавец». Мы упорно сопротивляемся
тому, что могло бы оскорбить язык, на котором мы
говорим, и это следование языковой нравственности. Она
часто формирует норму вопреки формально-грамматическим
законам, правилам словообразования или акцентологии.
Есть киты, челны, кусты, болты с ударением на
окончании; но слово порт, образующее форму множественного
числа по той же модели, имеет корневое, а не наконечное
ударение, пбрты, а не порты. Догадайтесь почему.
Нравственный порог как фактор нормы часто
напоминает о себе в ономастике — среди имен и названий,
которые могут оказаться неприемлемыми, если не отвечают
представлениям о пристойности и нравственной
допустимости. А. О. Смирнова-Россет вспоминает:
Имп. Николай Павлович велел переменить неприличные фамилии.
Между прочими полковник Зас выдал свою дочь за рижского
гарнизонного офицера Ранцева. Он говорил, что его фамилия древнее, и
потому Ранцев должен переменить свою фамилию на Зас-Ранцев.
Этот Ранцев был выходец из земли Мекленбургской, истый обо-
трит. Он поставил ему на вид, что он пришел в Россию с Петром III, и
его фамилия знатнее. Однако он согласился на это прилагатель-
52
ное. Вся гарниза смеялась. Но государь, не зная движения назад
(в тексте - по-франц.), просто велел Ранцеву зваться Ранцев-Зас.
Свекр поморщился, но должен был покориться мудрой воле
имп<ератора>»
(Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. —
М., 1989. —С.72.)
Как видим, в вопросах культуры речи иногда нужен
разумный деспотизм.
Именно несоответствие нравственным нормам
приводило зачастую к переименованиям географических
объектов. В 1852 году подмосковное Говёново переименовано в
Говейново, в 1863 году вместо названия Кровопусково
встречается Скоропусково (Е. М. Поспелов). Караулово
как неблагозвучное переименовано в Кораллово.
В 1930— 1950-е годы с карты Подмосковья исчезли
Обираловка, Заразы (это всего лишь древнее обозначение
оврагов; отсюда Заразск — Зарайск), Холуяниха, Жидовиново,
Суково, Негодяево, Блуди, Моча, Садилово, а вместо них
появились Железнодорожный, Клубня, Лужки, Родники,
Солнечная, Тихомирово, Речка, Заречье, Дубки. Правда, карту
области до сих пор украшает название речки Вобля, но гид-
ронимия Подмосковья связана с балтийскими и
финно-угорскими понятиями, а значит, такое название не
должно ни на что ненормативное намекать современным
жителям области.
Таким образом, важным фактором нормы, часто
противоречащим грамматической оформленности слова,
является языковая нравственность, размывание которой
чревато непредсказуемыми последствиями.
Тем более недопустимо отступление от норм языка в
речи от первого лица без какой-либо цели — учащиеся
нередко насмехаются над диалектальными, просторечными
особенностями речи педагога. «Алё! Хэллоу, братва!» —
здоровается учитель, впервые входящий в класс.
Жаргонизм и специфическая форма приветствия приводят
учащихся, приготовившихся к «взаимопроверке», в
оцепенение; достигается внимание, и в этот миг учитель сразу
переходит в «риторическую атаку»: сообщает наиболее
важное и интересное, что удерживает внимание аудитории.
Однако это может привести к обратной реакции, и
приведет, если повторится. Иногда нарушается соотношение
равенства-превосходства, и стиль общения с таким
педагогом становится развязно-пренебрежительным: ребята
презирают взрослых, которые копируют их субкультуру;
53
ученики идут к нам получать информацию о мире, а не
наставлять темных «предков».
Рассчитывая на популярность у молодежи, певец
сообщает в приливе откровенности: «И фото на обложке, и
клевые рецензии писались по блату. А сейчас мою пластинку эти
бакланы зацепили на «тройку»». Надо ли напоминать о том,
что язык средств массовой информации традиционно
считался одним из главных факторов нормы? А. И. Куприн в
романе «Юнкера» показывает преподавателя военного
училища Рославлева: «Он был добр и не придирчив, но
симпатиями у юнкеров не пользовался. Из ложного молодечества и
чтобы подольститься к молодежи он часто употреблял
грязные , похабные выражения, а этого юнкера... не терпели».
Школьный учитель, в этом нет сомнения, на такое не
способен, и все же, не к месту и без стилистической цели
допуская ошибки и вульгаризмы, элементы просторечия,
симпатиями также пользоваться не будет: он нарушает
риторический этос, а игнорирование этикета никогда не
улучшало отношений с учащимися.
Глава II
НОРМАТИВНОСТЬ РЕЧИ УЧИТЕЛЯ
2.1. КУЛЬТУРА РЕЧИ И РЕЧЕВЫЕ ОШИБКИ
Качества грамотной речи — это речевые
характеристики, способствующие общению, передаче и усвоению
информации: точность, логичность, чистота, уместность,
краткость, эстетическая выразительность, ясность,
доступность, действенность. Они рассматривают речь с позиций
целесообразности, коммуникативного эффекта. А
нормативная сторона речи регулируется её грамматической
правильностью, соблюдением тех норм, которые стали
определять пределы собственно современного русского
литературного языка. Нормативность и целесообразность речи
нельзя рассматривать в отрыве друг от друга: говорящий
всегда стремится к достижению определенной цели, но это
становится невозможным, если он не владеет нормативной
базой языка. Вот как об этом пишет Поль Л. Сдпер:
...Вас никогда не оставит чувство неуверенности, пока не будете
твердо знать, что ваша речь грамматически правильна. Только
полная уверенность в этом отношении даст возможность при
произнесении речи сосредоточиться не на словах, а на её содержании...
Следует порекомендовать, чтобы каждый серьезно занимающийся
студент имел собственное стандартное руководство по
грамматике, почаще в него заглядывал и, не теряя времени, учился избегать
неправильностей...
{Сопер Поль Л. Основы искусства речи. -
М., 1995.-С. 304.)
Эта часть учебника посвящена рассмотрению
грамматической правильности речи, реализующейся в
соответствии с закономерностями всех уровней языка. Для
культуры речи принципиальным и родовым понятием является
именно это качество: его нарушение неизбежно влечет
речевую ошибку и лишает речь многих из названных
качеств. Просторечное езжай, слазь, покажь,
профессиональное кулинария, алкоголь, профессионально-жаргонное
взвода, драйвера (множ.), двусмысленное «Раскольников,
убивая старуху и Лизавету, идет теперь за Соней», —
речевые ошибки, возникающие вследствие нарушения
грамматической правильности речи. Она рассматривается в
отрыве от остальных качеств речи именно потому, что опре-
55
деляется конкретными4уровнями языка,
грамматическими инвариантами, правилами и моделями, а это не всегда
присуще остальным качествам.
Сообщение, изобилующее названными формами и
подобными им ошибками (не всегда приемлются даже
узаконенные отдельными словарями формы, напр., вовнутрь
(ОС-97 допускает), бранащиеся (более часто звучит брачу-
ющиеся)), не может быть уместным, эстетически
выразительным, тем более — действенным. Из воспоминаний
учительницы: «Однажды, ведя урок в девятом классе,
девушка с последней парты обратилась ко мне...». —
Характеризуя действия подлежащего, деепричастный оборот
соотносится со сказуемым — следовательно, выходит, что
девушка с последней парты вела урок! Нарушение
правильности часто влечет деформацию точности, логичности,
уместности — и, как следствие, действенности. Учитель,
заявляющий: «Семенов вышел к доске!», едва ли окажется
однозначно понятым: то ли он констатирует
несуществующее, толи командует, употребляя странную форму
изъявительного наклонения (индикатива) вместо
повелительного (императива)...
Непростительно искажение рода, числа и других
грамматических категорий. Так, учащиеся справедливо
поправили учительницу, сообщившую: «У Коли Семенова в
воскресенье было день рождения». Как бы интегрированно ни
звучали два последних слова фразы, слово день мужского
рода — следовательно, все же «был». А вот уже отчет
экзаменатора, сообщающего, «сколько девятиклассников
писали сочинение, а сколько писало диктант». Учитель записал
абсолютно правильно: диктант несколько (множество,
пятеро и т. д.) учащихся писало, поскольку они выполняли
единое действие, пускай с различной степенью
грамотности; сочинение же у каждого своё, да и темы, как правило,
различные, поэтому — писали, то есть выполняли
абсолютно разную работу. Педагог справедливо требует не
играть цепочкой брелока: -ок в последнем слове не суффикс,
а часть иноязычной корневой морфемы, поэтому -о- не
выпадает в косвенных падежах, как и во множественном
числе. К рассмотрению грамматической правильности
речи мы обратимся при анализе речевых ошибок,
возникающих на различных уровнях языка.
Отсутствие внимания к речевым ошибкам ведет к
появлению безграмотных журналистов и дикторов, государст-
56
венных деятелей, не умеющих выразить мысль, к
необходимости, как высказался один из них, «переводить с
президентского на русский», наконец, к многочисленным афоризмам,
возникающим не как следствие остроумия, а наоборот
(«Хотели как лучше...»). Однако вопрос о предупреждении
либо искоренении речевых ошибок может ставиться лишь
при понимании их сущности.
В настоящее время словесники, выделяя
исправленную речевую ошибку, ставят на полях знак «Р»;
преподаватели других дисциплин обходятся без комментариев, так
что учащийся получает слабое представление о природе
речевых ошибок. Можно ли отнести к речевым ошибки
орфографические? Только в том случае, когда они могут
стать причиной неверного произношения и в целом
нарушают речевую культуру. Многочисленны полемические
выступления по поводу акцентирования частицы «не» на
месте «ни» при исполнении песни:
Я отправлюсь за тобой.
Что бы путь мне ни пророчил... (звучит «не пророчил»). t
Так через факт речевого поведения человека подчас
складывается представление о его орфографической
культуре — в данном случае это не способствует авторитету
исполнителя. Кроме того, у слушателей подсознательно
создается искаженная орфографическая модель, а это
главный источник последующих орфографических трудностей.
В рассказе «Трудный случай» А. Зорич повествует о
некоем писателе, пришедшем к столичному психиатру с
жалобой: не расставляются слова. Доктор предлагает
принести напечатанные уже произведения писателя, и при
следующей встрече, когда профессор уже прочитал творения
пациента, диалог между ними происходит такой:
— Я прочел вашу книгу, — сказал профессор, — и отметил
некоторые места. Например, вы пишете: «Смычка — так звали дочь
старого политкаторжанина Ерёмина — блистала зубами,
ослепительными, как янтарь». Ведь янтарь желтый. Значит, она блистала
желтыми зубами?
— Это поэтическая вольность.
— Ну не знаю. Или вот: «Дом и мебель были в стиле боярина
семнадцатого века с витыми ножками». У кого же витые ножки? У боярина, у
дома или у мебели?
— Ну, профессор, это детали.
— Да, а вот ещё: «Он постепенно вскрыл пинцетом выпершую
кость». Во-первых, костей не вскрывают, а во-вторых, пинцетом
вообще ничего вскрыть нельзя. Вы спутали пинцет с ланцетом. Потом
вы пишете: «У мечети заржала кобылица, голубая лазурь которой
сияла на солнце». Как же это так — голубая кобылица?
— Мечеть, а не кобылица.
57
— А сказано кобылица.
{Зорин А. Трудный случай //
Советский юмористический рассказ 20—30-х годов. —
М., 1987. —С. 178.)
Профессор в конечном счете выходит из себя и
советует писателю... учиться грамматике. Из процитированных
ошибок три носят чисто речевой характер. Следовательно,
среди лингвистических дисциплин писателю следовало
бы прежде всего обучиться культуре речи. Не менее важно
избегать речевых ошибок учителю, а также уметь их
классифицировать и предъявлять учащимся как факты
неверных языковых моделей, нуждающиеся в исправлении.
Речевая ошибка — нарушение произносительных
(орфоэпических) или согласовательных норм литературного
языка. Это неверное произношение и синтаксическая
ассимиляция словоформ, вызванные отсутствием знаний или
произносительных навыков. Это нарушение нормы, которую
Л. А. Вербицкая определяет как «совокупность явлений,
разрешенных системой языка, отраженных и
закрепленных в речи носителей языка и являющихся обязательными
для всех владеющих литературным языком в
определенный момент времени» [21. С. 11]. Отступлением от нормы
являются и элементы социально, исторически и
территориально ограниченной лексики (жаргонизмы, архаизмы,
окказионализмы, варваризмы, профессионализмы,
диалектизмы, вульгаризмы). Но их не всегда можно
именовать речевыми ошибками: в ряде случаев это факты
сознательного словоупотребления, преследующего
определенную стилистическую (риторическую) цель или связанного
с наиболее полным выражением экспрессивного смысла
высказывания. «Речевым ошибкам присущи две
принципиальные черты — неосознанность характера
употребления (при знании подлинной нормы человек как правило
следует ей) и наличие грамматически нормативного
инварианта, не меняющего речевые намерения говорящего в
единстве информативного, коммуникативного и
экспрессивного факторов. «Речевая ошибка, — пишет В. Ф. Ру-
сецкий, — может быть охарактеризована по нескольким
параметрам: причина возникновения, .соотнесенность с
определенным языковым уровнем и стилистической
окрашенностью языковых единиц, а также стилистической
принадлежностью текста (высказывания)» [122. С. 213].
Свод правил русского языка 1956 года кодифицировал
орфографические и пунктуационные ошибки, оставив
58
минимальное число вариантов (туннель — тоннель,
валерьяновый — валериановый, орангутан — орангутанг, галоша —
калоша (фразеологически связанное), брильянт —
бриллиант, (контекстуально определяемые случаи написания,
авторские знаки). Речевые факты не имеют такой строгой
кодификации, а правила распространяются лишь на
довольно ограниченные области, сводясь к тенденциям.
Одни из этих тенденций уже воплотились в нормы;
другие, наоборот, активно претендуют на нормативную
кодификацию, но еще не получили её, и оттого
воспринимаются как наиболее частые и вследствие этого наиболее
опасные речевые ошибки (корневое глагольное ударение
в словах типа углубит, облегчит, солит, ср. род слова кофе).
В нарушениях произносительных норм в большей
мере очевидно влияние аналогий (заведующий детским садом
— директор школы; одержать победу - завоевать приз), а
преимущественная ориентация на устную речь
активизирует тенденции к демократизации речи и к экономии
речевых усилий. Практически не произносят: «Ленинградское
шоссе», «зачетная книжка», — а только разговорное:
«ленинградка», «зачетка». Ситуации жизни (темп, контекст
общения) диктуют выбор коммуникативно оптимальных
форм, и таковыми оказываются именно те, что экономят
время и достаточно экспрессивно передают информацию и
диалогическую установку. Для учителя важно то, что
орфографические и пунктуационные ошибки и описки могут
исправляться в процессе написания текста; ошибки
речевые исправлению обычно не подвергаются, поскольку само
исправление оказалось бы существенным недочетом в
речевой деятельности, мешающим ходу диалога.
Речевые ошибки нарушают складывающийся процесс
общения: «В речевом акте обнаруживается, — пишет
М. В. Панов,— что наиболее благоприятны условия для
речевого общения тогда, когда у собеседников — общие,
одинаковые нормы произношения» [107. С. 195]. Более
того, речь говорящего становится непонятной для
слушателя, если они, носители одного языка, объективно
говорят на разных. Смысл речи значительно медленнее
доходит до осознания человеком, не успевающим при этом
выстроить для себя конкретные образы и ассоциации,
удерживающиеся в памяти.
Речевые ошибки следует классифицировать по
нескольким параметрическим характеристикам. Это нужно для
59
того, чтобы видеть истоки ошибки, её характер,
сформировать возможные пути преодоления.
Во-первых, различаются ошибки по языковым уровням,
определяющим собственно образование и речевое
функционирование ошибки. С точки зрения современного
русского языка, ошибочна фраза В. А. Гиляровского: «В 1886 году,
осенью, было приступлено к работам». Выделенное слово
ошибочно морфологически, однако нарушаются
синтаксические связи в предложении, что обосновано неверной
формой конверсива: теперь сказали бы просто —
«приступили к работам». Употребление слова «тубаретка» -
ошибка фонетическая, но, присущая определенной группе слов
(просторечие), она функционирует как лексическая.
Указание в пособии на то, «как держать кисточку в руке, чтобы
её не сломать», — ошибка сочетания слов, но в основе сё -
неверное употребление анафорического местоимения
(морфология), в результате — искажение семантики.
Логично рассматривать такие ошибки и на морфологическом
уровне, ведь каждая часть речи обладает определенной
валентностью, способностью вступать в сочетания, поэтому
деепричастие уже указывает на те потенциальные
структуры, которые оно может формировать.
Конечно, существуют ошибки, в равной мере
присущие всем или многим уровням языка. К таковым
относится, например, контаминация: вступать в нее могут как
звуки и морфемы, так и слова, а иногда - синтагмы. Метатеза
звуков — фонетическая контаминация, а в контаминиро-
ванном выражении «решить проблему» (решить задачу +
преодолеть проблему) меняются слова во
фразеологическом контексте, что приводит к синтаксическому сбою.
Кстати, у ошибок в сочетаемости слов столь часто
первообразным является лексико-грамматический уровень, что
большинство таких случаев рассматривается здесь не в
синтаксисе, а в других разделах.
Второй ряд классификации — семантический,
связанный со значением слова и фразы в потоке речи. В
результате неверного употребления языковой единицы значение
может а) изменяться; б) контекстуально расподобляться
(явление двусмысленности); в) сохраняться. «Асиндетон —
это укрощение речи», — гласит студенческая работа:
коммуникативное намерение написавшего искажается с
изменением смысла, вызванным паронимической
контаминацией (заменой схожих по звучанию слов — паронимов)
60
«укоротить» — «укротить». Содержание высказывания
деформируется. В первом случае (изменение значения) фраза
приобретает иной смысл и совершенно не выражает
намерений говорящего; во втором (двусмысленность) создается
не предусмотренная говорящим система подтекстов и
возможных вариаций смысла; в третьем случае мысль
передается, но её искажение может повлечь нежелательные
трактовки не столько высказывания, сколько самого человека.
При анализе ошибки, в-третьих, важно показать,
какие качества грамотной речи нарушаются: грамматическая
правильность, точность, логичность, образность,
действенность, чистота и др. Студент в вузовской газете пишет:
«Однако, объективно говоря, абстрагируясь от идеальных
оценок декана, девушки английского отделения не более
красивее наших, несмотря на то, что за обучение они платят
немалые деньги...» A996). Нарушаются грамматическая
(морфологическая и синтаксическая) правильность речи
при конструировании деепричастного оборота,
морфологическая — при контаминировании синтетической и
аналитической форм сравнительной степени («более
красивее»), точность — нагромождением ничего не значащих
конструкций начала фразы, логичность — странной
последовательностью рассуждения в её конце (не красивее, хотя
платят деньги).
Четвертый ряд анализа ошибки — её причина, которая
анализируется исходя из функций языка и цели речевой
структуры. Причину речевой ошибки надо пристально
исследовать, чтобы сам говорящий в аналогичных ситуациях
строил высказывание по-иному. Ведь человек может и не
осознавать ошибки. «Пецки», «Холохоленки» вошли в
ономастику, стали названиями, а эти слова по сути
отражают диалектное произношение, рассматриваемое как
ошибка. Едва ли так считали сами жители названных
населенных пунктов: они привыкли говорить именно так.
Иногда достаточно правильно произнести слово, чтобы
собеседник, многократно его искажавший, стал говорить иначе:
он просто не был знаком с нормой, проживая в круге
носителей определенного диалекта! Следует помнить: то, что
дети с их эгоцентрической речевой картиной мира
услышали от взрослых и приняли как часть своего поведения в
раннем возрасте, подчас не поддается никаким исправлениям.
Поэтому надо как можно раньше выявлять причины
возникновения речевых ошибок, — и если они идут от родите -
61
лей, то начинать работу по ликвидации ошибочного
словоупотребления надлежит с них самих, со взрослых.
Второклассник, без зазрения совести назвавший собственный
дом хазиной, вовсе не обязательно является членом
организованной преступной группировки: возможно, его
родители происходят из Воронежского края. И именно они,
ставшие авторитетной инстанцией для ребенка и
сформировавшие его первые языковые навыки, должны помочь
исправить ранее допущенные ошибки: положение «между
двух огней» - та педагогическая ситуация, которая
наиболее болезненно отражается на формирующейся личности
ребенка, на его взаимоотношениях с окружающим миром.
А может, ошибка стала следствием дурного произношения
у человека, от которого было услышано слово или фраза?
Многочисленные «Ага!», «Не-а», «Мож-быть», «Здрасъ!»,
«Братчик», «Ща!» становятся законом произношения у
ребят, и вовремя исправить такие структуры можно лишь
зная причину их внедрения в языковое сознание наших
подопечных.
Учащийся говорит о «самом лучшем», по его мнению,
стихотворении. Исходный уровень его ошибки —
морфологический (контаминация синтетической и
аналитической форм превосходной степени прилагательных).
Функциональный уровень — стилистический. Искажений
смысла в данном случае не произошло, поэтому при
общении такая ошибка не вызовет трудности, но может
создать ошибочную модель словоупотребления.
Нарушаются чистота высказывания и грамматическая
правильность речи. Названная ошибка — грамматическая форма
плеоназма. Причина возникновения — стремление к
большей экспрессивности речи, а также социальный фактор
речевой адаптации.
Необходимо, если есть соответствующий термин,
назвать ошибку: неоправданная контаминация, силлепсис
(объединение в один ряд совершенно различных
понятий): «Мороженое разных сортов, шоколад, яркая
прозрачная упаковка — все это вкусно и питательно!» (реклама);
плеоназм (ненормативное повторение слов и структур),
искаженное употребление анафорического местоимения,
слово ограниченного употребления и др.
62
2.2. МНОГОУРОВНЕВЫЕ ЯВЛЕНИЯ:
КОНТАМИНАЦИЯ, ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ,
РЕЧЕВАЯ ИЗБЫТОЧНОСТЬ
Контаминация как причина речевых ошибок
Особым явлением языка является контаминация —
взаимовлияние структур, их наложение, интерференция.
Контаминация - центральная проблема культуры речи, как
письменной, так и устной: именно она наиболее часто
приводит к ошибкам, она же раскрывает механизм их
образования. Кстати, недооценка этого уводит наших
словесников от подлинной борьбы с орфографическими
ошибками: их причина - влияние на ученика какой-то другой
модели написания, оказывающейся в настоящий момент
более сильной и вытесняющей правильную.
Контаминация имеет внутренние механизмы
возникновения, изучающиеся психолингвистикой,
социолингвистикой, семиотикой, философией языка и т. д.
Контаминация лежит в основе практически всякой ошибки; не
только увидеть и устранить её, но и выяснить причины
подобного употребления (а эти причины нередко находятся
на уровне подсознательного, необъяснимого
логически), — единственный путь предупреждения речевых
ошибок.
Фонетический уровень контаминации - мена звуков
(метатеза), возникновение ошибочных форм (оговорок)
под очевидным влиянием аналогов (прецендент ср.:
претендент, компроментироватъ ср.: аргументировать);
графические контаминации выражаются в описках; по ним, как и
по оговоркам, можно понять характер мышления человека,
внедриться в его подсознательное и сверхсознательное, что
прорывается сквозь рационалистический облик слова.
Особый вид графической контаминации - большинство
орфографических ошибок, представляющих собой не что
иное, как замену одного варианта написания другим, в
силу каких-либо факторов, влияющим на
орфографическую ситуацию. Считалось, что при написании «юный» с
двумя «н» влияющим фактором является слово «юннат».
Но и теперь, совершенно не зная этого слова, многие
школьники продолжают писать «юный» ошибочно. Почему?
Попробуем найти прилагательные, завершающиеся
созвучно, рифмующиеся: семиструнный, лунный, латунный.
Все они пишутся с удвоенным «н», так как в первообраз -
63
ном слове «н» уже было. Именно они, а не
архаизированный (к сожалению) «юннат», влияют на написание и
приводят к ошибке-контаминации. Фамилия «Чуйковскый» в
научно-популярном сборнике — результат контаминации,
в которую вступают антропонимы Чайковский и
Чуковский', но, возможно, ошибки не случилось бы, не окажись
здесь же в тексте фамилии Чуйков.
Словообразовательная контаминация проявляется в
искусственно возникающих словах, создаваемых по
существующим в языке моделям и под их непосредственным
влиянием: тупизм, умоотвод, сфероподобие и др. Кстати,
этот уровень контаминации лежит в основе процесса
образования окказионализмов — индивидуально-авторских
слов, не вошедших в активный лексикон. Во многих
случаях именно словообразовательные различия слов приво
дят к паронимии. Слово «сборочный» мотивировано
словом «сборка»; «сборный» — словом «сбор». Паронимы
«логичный» и «логистичный» также имеют разную
словообразовательную основу, - соответственно мотивированы
словами «логика» и «логистика». Смешение таких
паронимов - контаминация, возникшая на
словообразовательном уровне. Словообразовательная контаминация -
выражения «Петушка и кукух» у волнующейся
третьеклассницы, «пепенский член» в оговорке теледиктора (по
данным популярного журнала), а также «дверняя задь» в речи
водителя автобуса. В первом случае контаминация
дистантная (между контаминатами есть другое слово), во втором и
третьем - контактная, что происходит наиболее часто. Часто
встречающаяся речевая ошибка «играться» — результат
словообразовательной контаминации при активном
влиянии одноструктурных слов с взаимно-возвратным
значением: бороться, встречаться, обниматься, брататься,
меняться и др. Совместность действия предполагается и в
слове «играть» (с товарищами, со сверстниками), но нет
характерного для этой группы постфикса -ся. И он
появляется как следствие контаминации; таково же
происхождение ошибочных «любиться», «дружиться», даже
«желаться».
Лексико-семантический уровень контаминации -
неверное употребление слова в результате превратно
истолкованного значения (классический случай —
употребление слова «довлеть» в несвойственном ему значении под
влиянием слова «давить»). Логично выделить на лекси-
64
ко-семантичсском уровне тавтологическую
контаминацию, один из элементов которой по существу дублирует
значение другого или указывает на его смысл, никак не
дополняя его. Выражения такого рода часто встречаются в
языке. В сочетании «переименовать названые станции»
{переименовать станцию + изменить название станции)
второе слово можно убрать, не меняя смысла: «переименовать
станцию». «Дорогая цена товара» — также тавтологическая
контаминация {дорогой товар + высокая цена), в которой
семантические ореолы двух первых слов синтезируются,
накладываются друг на друга («дорогая» уже предполагает
смысл «цена»), приводя к словесной избыточности. Лек-
сико-семантическая контаминация реализуется и через
структуру силлепсиса - совмещения разноплановых
понятий {«дана, сарай, сад и дочка»).
Лексико-синтаксический уровень - нарушение
синтаксических возможностей слова (валентности), в том
числе во, фразеологизмах: нецензурное выражение +
выражение лица = нецензурное выражение лица {А. Кныщев)\
нужен как козе баян + отставной козы барабанщик = нужен,
как козе барабан. В выражении «ускорение темпов
развития» - также результат синтаксической контаминации:
бывает «увеличение темпов» и «ускорение развития». Эти
словосочетания подверглись интерференции,
превратившись в одну ошибочную структуру.
Многие ошибки происходят вследствие неверного, как
семантически, так и грамматически, употребления
фразеологических структур. Это словосочетательная
контаминация. «Но еще не вечер, тем более что есть возможность, как
говорится, не мытьем, так катаньем». Эта фраза
современного ученого уже выправлена синтаксически и
орфографически (бывает и такое!), но понять смысл
по-прежнему невозможно, если он вообще имеется. Нередко
двусмысленность вносится фразеологизированными
конструкциями, употребляемыми не в традиционном и
единственно правильном смысле. Так, в педагогической работе
подчеркивается, что «важно, чтобы директор школы
встречал приглашенных извне специалистов не с голыми
руками». Имеется в виду наличие планов и технологических
разработок, и отсутствие указания на это непосредственно
в предложении - речевая ошибка, образуемая
нежелательной двусмысленностью и смешением фразеологических
структур «с пустыми руками» и «голыми руками». В совре-
3. Заказ №3356
менной книге по педагогике читаем: «Деты наших
эмигрантов,., наголову опережают аборигенов — и это правда».
Ошибка основана на контаминации фразеологизмов:
«наголову разбить» и «выше на целую голову». Семантическая
причина ошибочного употребления структуры — подтекст
«побеждают», одерживают верх в состязаниях («наголову
разбивают»); без него нарушения нормы не произошло
бы.
Контаминацию в целом можно считать ошибкой
синтаксического уровня: именно он наиболее часто
определяет взаимодействие между единицами языка,
вступающими в «переплетающиеся» сочетания. Исключительно
часто такие сочетания имеют синонимический смысл, чем и
определяется стремление к их взаимозаменяемости.
Можно часто слышать о «решении проблем» и «выполнении
правил». Но это речевые ошибки. Запомним элементы
этого синонимического ряда в их нормативном звучании:
проблему — преодолевают;
задачу — решают;
цель (цели) — достигают;
требование — выполняют;
правило — соблюдают;
решение — осуществляют.
Можно и ставить задачу, и ликвидировать проблему. Но
здесь рассмотрены сочетания, имеющие некий общий
смысл («достижение определенного уровня через
необходимые усилия»), а в этом смысле названные сочетания
безальтернативны.
Семантическая контаминация может быть основана на
совмещении понятий различных тематических
характеристик (например, пространство и время). Каждый поймет,
что означает фраза: «Приду в районе пяти часов», однако
элемент «в районе» может употребляться лишь в
пространственном значении, и следовало сказать «Приду
примерно в пять часов». «Получается в районе 10 миллионов
долларов» (выступление), «Сегодня где-то в районе
шестнадцати часов дня» B0 августа 1999 г., ОРТ). Эта ошибка
отражает характерный для разговорного употребления
процесс ошибочной пространственно-временной
контаминации {«Это произойдет в районе первых чисел мая» —
радио). «Где-то», «район» - понятия сугубо
пространственные, а не временные, поэтому необходимо употребить
или «около», или «примерно», «приблизительно». Таким
66
образом, нормы языка не всегда тесно объединены со
смыслом: ошибка может его и не менять, и все же она
остается ошибкой, указывая на невнимание говорящего к
собственному языку.
Стилистическая контаминация — употребление
элементов одного стиля в значении или в контексте другого.
Контаминация непременно включает три структуры:
верный вариант, влияющий вариант и ошибочный
вариант. Главное для предотвращения речевой ошибки -
увидеть механизм образования контаминации, выяснить
причину, в силу которой влияющий вариант привносится в
чуждую ему структуру. Влияющий вариант — «она (слова
нет, но у автора фразы отчетлив мыслеобраз
рассказывающей женщины-преподавателя) рассказала». И такой
внутренний образ привел к речевой ошибке - синтаксической
контаминации. Кстати, ошибку этого типа делают часто.
Психолог вспоминает: «Как-то преподаватель уже
вышедшая на пенсию, рассказала автору...» Если
глагол-сказуемое может соотноситься с подлежащим по
смыслу (стоять в женском роде, поскольку речь идет о
женщине), то согласующееся причастие обязано
повторять род подлежащего — мужской. Нормативный вариант:
«уже вышедший на пенсию».
Как правило, две структуры, одна из которых
оказывает влияние на употребление другой, находятся во
внутренней взаимосвязи, прежде всего — логико-семантической.
Гоголевский Поприщин не начертал бы «мартобря», если
бы не было организующего слова «месяц» — родового
понятия и для марта, и для сентября.
Ребенок спрашивает женщину, вручившую ему
хорошую, с её точки зрения, конфету: «А за что спасибо?»
Мамаша приходит в оцепенение, но налицо обычная
контаминация: вопрос, внутренне обращаемый к матери в ответ
на ее «Скажи спасибо!», автоматически задается знакомой
женщине. Третий член контаминации - скрываемое
«Я этих конфет не люблю» (он отдал её потом матери).
Орфографические ошибки все проистекают из контамина-
тивного процесса. «Разкрытый конверт», — записывает
ребенок. Можно гипотетически представить себе
контаминацию: «раскрыть» — «разорвать» (семантическая общность
обязательна). Сам шестиклассник, объясняя ошибку
психологу (Задание: «Перед тобой конверт. Раскрой его»),
сообщает: «Он заклеенный - как же я его раскрою? Его мож-
67
но только прорвать». Имплицитная, внешне невидимая
причина контаминации, — образ надрываемого конверта,
пришедшего по почте.
«В течении» пишут не потому, что не знают правила
(ошибки делают обычно именно потому, что слишком
часто и слишком долго его вспоминают), а под влиянием
сходного — «на протяжении», которое почему-то забывают
при изучении сакраментальных предлогов! Ребенок пишет
«будующий», так как влияет слово «следующий», а
причиной является конкретный ситуационный фактор, который
может быть различным; чтобы впредь предотвратить
ошибку, его надо отыскать. Слово «кофе» имеет
очевидную тенденцию употребляться как существительное
среднего рода, и причина - контаминация со словом «какао»;
импульс недопустимого смешения - внешнее и
функциональное сходство того и другого. Ошибочное «заведующий
детского сада» обязано словосочетанию со словом
«директор»; причина асимметричной контаминации (не бывает
«директор школой») — однотипность должности.
Чтобы избежать контаминации, необходимо
устранить её причину — а значит, воспроизвести влияющую
модель и выяснить условия влияния.
Недопустимая контаминация становится причиной
возникновения ошибочных структур типа «играть
значение» {«Важное значение играл внешний вид и мимика
человека» — студенческая работа) — «иметь роль»; «расширяется
уровень» — «поднимается площадь воды». «Роль»
действительно можно лишь играть, поэтому размышление
подмосковной районной газеты о том, что «лектории выполняют
большую роль...» (март 1997) является речевой ошибкой.
Выражения «игратьроль» — «иметь значение» испытывают
взаимовлияние, порождая контаминацию. Она может
быть симметричной, когда влияние двух структур
одинаково, и асимметричной, когда лишь одна из них влияет на
другую, но обратного процесса не происходит.
Симметричная контаминация обычно возникает там, где оба
выражения фразеологичны, а значит, воспроизводимы. Так,
влияние фразеологизма «уровень снижается» на
свободное выражение «жизнь ухудшается» {«Демонстрация
профсоюзов была посвящена ухудшению жизненного уровня
трудящихся» (радио, 1 мая 1996 г.)) асимметрично: они
синтаксически разноплановы, и обратного влияния, которое
могло бы привести к возникновению выражения «жизнь
68
снижается», не происходит. «Товар дорожает» влияет на
сочетание «цена повышается»', происходит асимметричная
контаминация, приводящая к предикативному сочетанию
«цена дорожает». Еженедельник «Аргументы и факты»,
№ 28, 2000, помещает фразу: «Финские наркоманы платят
эстонским за порошки в 2 раза дороже». Ошибка: платят —
больше или меньше; дороже или дешевле может быть лишь
сама вещь. Слово «параграф» может повлиять на написание
слова «пароход», но обратного влияния не происходит.
Как избежать ошибочных контаминации, в том числе
на орфографическом уровне? Слова «на одно правило»
изучаются в специально созданном тексте, их образы
закрепляются в памяти, и создается модель — то, благодаря
чему мы пишем «речонка» (также, как «девчонка»),
«плющом» («камышом»). В обоих случаях системная модель
вспоминается мгновенно, а припоминать правило, его
обезличенно-неуклюжую формулировку, нам не придет в
голову. Мгновенно вспоминается, увы, не замеченная в
свое время псевдомодель: «Не ндравитсямне!» -
восклицает отец Сисой в чеховском рассказе «Архиерей». Здесь,
помимо естественного стремления развести сонорные,
возникает подсознательная системная аналогия: Кондратий,
хандра; многочисленные факты употребления
исторического корня др-: одр, драться, дружина, дрязги и др. «Праз-
ник», — пишет ученик, имплицитно сформировавший
системную модель: казни, боязни, рознь, жизнь (пятиклассник
после восстановленного учителем слова праздник написал
«жизднь»). Интерполяция закона, его переход в область
навыка должны контролироваться учителем при
диалогической работе над примерами.
Правило необходимо. Но лишь как высшая
инстанция, к которой обращаются в исключительных случаях,
если не срабатывает модель. Однако, во-первых, правила
формулируются лишь индуктивно, после долгой работы с
моделеобразующими словами, и в понятиях, близких
самим ребятам. Во-вторых, припоминание — путь, обратный
научению; выяснить модели припоминания, обратить их на
логический уровень — это и значит научить. Правило должно
быть внутренним сигнализирующим законом,
формирующим модель и добытым в совместном поиске; средокре-
стье такого поиска и есть формулировка, а прочие мешают
неочищенностью от лишних слов и знаков-терминов без
реального текстового и словесного наполнения.
69
Контаминация — это нередко «выброс
подсознательного», приотворяющий вход в тайники человеческой
личности. Человек думает о чем-то, но, на первый взгляд,
внезапно приходят ранее не связанные с этим мысли, образы,
и цепочка контаминации превращается в открытие или
произведение искусства. Грамотно писать — мыслить по
модели «гения»: знать, не зная, помнить, забыв, писать
словно под диктовку высших сил. Поэт, создавая лучшие
строки, правил метра не помнит, но вместе с тем эти
правила всецело владеют личностью человека. Как бы
самостоятельно выстраиваются образные цепочки,
появляются непонятно откуда сюжетные линии — остается лишь
фиксировать их. Гете пишет о таком явлении: «Все, что мы
называем изобретением или открытием в высшем смысле,
есть из ряда вон выходящее проявление, осуществление
оригинального чувства истины, которое, давно
развившись в тиши, неожиданно, с быстротой молнии ведет к
плодотворному познанию» [3J. Каждый случай верного
написания есть озарение; но основано оно на знании
системной закономерности; на самостоятельной работе над
аккумулированием примеров в правило-для-себя.
У Алифиери есть стихи с подписью: «Неожиданные; не
хотел их писать». Гете признается, что яркие мысли
заставали его врасплох, без подготовки. Бальзак, создавая
роман, мог со знакомыми говорить о его героях так, словно
это живые люди: рассказывал их судьбы, искренне
удивлялся неожиданностям в их биографиях. Но такие
«внезапности души» открывают гигантскую работу человека
над собой; не правила, не формулировки, а целостные
образы слов поднимаются и из подсознания наших ребят,
если там есть надлежащие модели, подталкивающие их
наружу, в строчки диктанта. А то, что возникает «чисто
случайно», — ранее сокрытые контаминации,
поднявшиеся на уровень ассоциаций. Контаминация рождает и
многочисленные окказионализмы: «огончарован», «цветь»,
«грезофарс» и др. Но в языке школьника такие
новообразования являются лишь ошибками. И их нужно устранять.
Ребенок интуитивно постигает язык как сложно
организованную систему; будет ли она размыта
деформированной речевой средой или искорежена
унифицированными, и потому личностно чуждыми и несоотносимыми с
я-концепцией правилами, зависит от нас.
70
Язык — система самодовлеющая и структурно
организованная, она не подвластна комплексу правил и паремий;
пора понять, что правила - искусственная, внешняя и
часто деформирующая систему попытка ее объяснить.
Сущность этой системы далека от логического объяснения, а
ребенок, постигающий мир интуитивно, при
аутентичности языковой среды, окружающей его, видит.
Подчиненность деятельности и речи ребенка «случайным
обстоятельствам» (Ж. Пиаже) верна лишь внешне: эти
обстоятельства группируются и подчиняются личностно принятым с
первого произнесенного слова законам или беззаконию -
в зависимости от характера преобладающей среды.
Модель у каждого есть — важно найти её, оценить и
корректировать, но прежде — выяснить причину возникновения
контаминации.
Пусть каждый наш ученик понаблюдает за собой,
получив исправленный текст: что именно заставило его
сделать ошибку? Пусть глубинные первоистоки ошибки,
всегда хоронящиеся в контаминации нескольких вариантов,
окажутся ясными для нас. Это — работа с
подсознательным, обращенность к личности. Мы привыкли считать,
что все ошибки — от незнания правил. Нет: ошибки - от
знания правил, но в противоречии с той системой, что уже
сложилась у учащегося. Ошибка будет повторяться до тех
пор, пока имплицитно не будет принята асистемность
такого написания. И работа тут — только индивидуальная,
сложная и опасная — проникновение в подсознательно
сложившийся банк данных о языке.
Фразеологизм «ударить в грязь лицом», контаминиру-
ясь с выражением «уронить достоинство», дважды
приводит к речевым ошибкам во время комментария
футбольного матча 26 июня 1998 года: «Однако и те не уронили лица
в грязь»; «Перед «коронованными» глазами испанцы не имели
никакого права ударить в газон лицом». Во втором случае
(«МК») это целенаправленное и выполняющее функцию
иронического выражения искажение фразеологизма (не
лишенное предметного обоснования), в первом — только
речевая ошибка.
Аналоговая контаминация основана на семантической
одноплановости вступающих во взаимодействие
элементов (ср.: кофе — какао). Фразеологизированные
выражения, основанные на словах «по исполнении (доложить)»,
«по прибытии (поезда)», «по прошествии (года)» (предлог
71
придает фразе временное значение — «после»), часто
включают в указанных словах наконечное -ю
(ошибочное), мотивированное аналогией — традиционными
флексиями существительных с предлогом по (дат. п.): по
полю, по желанию, по заданию.
Очень часто точность речи разрушается из-за субъект -
но-объектной контаминации, при которой невозможно
выяснить, иначе как из контекста, кто является
производителем действия, а кто его испытывает. Это морфолого-син-
таксическая контаминация, происходящая из-за
неверного выбора грамматических форм слов и их ошибочного
объединения. Такую контаминацию обычно
ликвидируют, меняя порядок слов в предложении. «И нечем было ему
отвечать...», -— пишет Ю. Герман. Герой должен был
услышать ответ или ответить сам? Это выясняется лишь
контекстуально, между тем в речи учителя каждая фраза
должна быть максимально самодостаточной, чтобы даже
молниеносный вопрос учащихся к словесному
воплощению мысли не отстранял её самой. .
В планах школы — «доклад о хулиганстве на педсовете», —
неужели хулиганы среди членов педсовета стали столь
массовым явлением, что это потребовало целого доклада?
Или все же «доклад на педсовете о хулиганстве»? Из
студенческой работы: «Его речь Демосфена заворожила», —
сказано об ораторе Каллистрате, ставшем идеалом
риторического мастерства для будущего великого мастера
слова, однако для осмысления фразы необходим
значительный контекст. Можно изменить фразу, проясняя смысл:
«Его речь заворожила Демосфена», — и становится
понятным, кто выступает в функции субъекта, кто осмысляется
как объект воздействия. Так называемая субъектно-объ-
ектная контаминация вызывает двусмысленное
толкование фразы, а значит, в половине случаев - непонимание, и
всегда — усмешку. «НЛО отснимали на кинопленку экипажи
«Скайлэба», — сообщает издание «Совершенно секретно»
(№ 6,2000 г.). Кто кого снимал? Путем несложных
логических допущений можно предположить, что у
многочисленных НЛО нет кинопленки в земном смысле слова,
поэтому «отснимали» не они, а их. То же смешение субъекта и
объекта - во фразе, прозвучавшей по ОРТ 8 ноября 2000
года о «поздравлении Гора победителя Буша». Говоря о
«поддержкеродителей учеников», молодой педагог,
оказывается, имеет в виду поддержку учеников со стороны роди-
72
телей. Тогда логичнее было бы сказать о
«поддержкеучеников родителями».
Накануне педсовета объявляется о «докладе по поводу
двоек Иванова». Оказывается, Иванов — учитель,
подготовивший сообщение о том, как это недемократично —
ставить двойки детям. Но по объявлению это понять было
непросто! Сообщается об «операторе компьютера, который
повис и перестал слушаться мыши». Учитывая, что слово
«который» может относиться и к компьютеру, и к
оператору, нужно иначе организовать текст предложения. Педагог
заявляет коллегам, что у ребенка есть «стремление к
подчинению чужой воле(и)». В устном варианте фраза неясна,
более того — энантиосемична, содержит противоположные
смыслы. Вот она записана, — какая буква должна стоять в
конце? Что хотел сказать учитель? Вновь ошибки нет, но
речевая культура страдает, поскольку невозможно точное
осмысление сказанного.
«Российская газета» от 12 августа 1999 года приводит
перевод немецкой статьи: «Предотвратить это - как раз и
является задачей опытного работника спецслужб,
прекрасно разбирающегося в закулисных интригах В. Путина».
Чтобы восстановить смысл текста, необходим был иной
порядок слов: следовало говорить о задаче «В. Путина,
работника спецслужб, прекрасно разбирающегося в закулисных
интригах». Иначе происходит субъектно-объектная
контаминация, приводящая к двусмысленности: работника
Путина или в интригах Путина! Таким образом,
синтаксическая грамотность при составлении фразы -
непременное условие точности речи и наиболее полного
воплощения коммуникативного намерения.
Двусмысленность
Двусмысленность - лексико-семантическая
характеристика речевой погрешности, наиболее опасный с точки
зрения ясности и точности недостаток речи, не всегда
являющийся ошибочным. Например, говоря о
«Первобытном мышлении» Трубецкого» (название книги), в устной
речи не всегда ставят интонационные «кавычки», и смысл
искажается, хоть ошибки, то есть нарушения конкретных
языковых норм, нет. «Из президиума выходят два члена», —
сообщает автор пособия, и ошибки также нет, ведь
словосочетание «член президиума» находится не на такой
стадии фразеологизации, чтобы нарушение структуры можно
73
было признать ошибкой. Между тем двусмысленность
налицо, и она рождает подтексты (коннотации), которые
выполнению коммуникативного намерения — достижению
понимания речи - препятствуют не менее, чем самая
грубая ошибка.
Двусмысленность приводит к возможности прочитать
и понять фразу по-разному в разных контекстах или
обстоятельствах. Двусмысленность — чрезвычайно частое
явление, возникающая на стыке лексики, семантики,
синтаксиса. Сложно однозначно понять, что такое «книга о
любви юного поэта» (книга поэта или любовь поэта?); «дом,
передвигающийся вглубь квартала» (сам по себе?). В обеих
фразах на структурном уровне наблюдается субъект-
но-объектная контаминация. Вероятно, невозможно
догнать «ботинки, которые носятся круглый год», можно
позавидовать выправке «гаражей, строящихся на зеленом
поле» (конверсия по неверно организованной схеме
употребления залогов глагола). «...Кроме черни, которую легко
привлечь мелкой лестью и обычными подачками, ему вскоре
нечего стало ни обещать, ни давать», — строка из романа
К. Валишевского «Смутное время». Как можно обещать и
давать чернь? Даже в контексте крепостнических реалий
это не вполне ясно. Таким образом, двусмысленность
препятствует точности речи, ясности и логичности, рождаясь
нередко на основе собственно логических погрешностей.
Двусмысленность (наиболее часто она возникает как
результат контаминации, поэтому может быть названа
семантической контаминацией) мешает пониманию и ведет
мысль не по тому пути, который предполагает говорящий
(пишущий).
Лексико-семантическая двусмысленность часто
возникает в результате переноса значения слова, или
омонимии. «Козел переносится в другой конец зала», —
сообщается о занятии физкультурой. Согласимся, образ
переносящегося неведомо куда козла возник в нашем
представлении раньше, чем представление о школьном уроке. А ведь
запоминаем мы первую, подсознательно возникающую
ассоциацию, поэтому козел,, несущийся по залу, долго не
оставит нас в покое...
Двусмысленность может быть и лексико-семантиче-
ской. Мы привыкли к тому, что «класс вышел...», но когда
«купе-победитель первым выпрыгивает на перрон» (такая же
метонимия), это воспринимается по крайней мере как ра-
74
зыгравшееся остроумие автора! В. М. Бехтерев отмечает в
солидном труде по проблемам психологии
взаимодействия: «Известно, что некоторые виды прядильщиков
проделывают половое общение непосредственно после того, как
вылупились из яичек...» В книге «Объективная психология»
все понятно, в отдельно взятом предложении - очевидная
двусмысленность, которую не назовешь ошибкой. И все
же образование «насекомых-прядильщиков» более точно
сохранило бы смысл фразы, чем одно слово. Искажение
смысла фразы может быть обусловлено неверным
выбором паронима. «Толстое демократическое издание», как
звучит в рекламе журнала, — или все же «демократичное»,
то есть не выражающее идеи демократии, а рассчитанное
на широкого демократического читателя?
Двусмысленность, предполагающая семантическое
влияние фразеологизированной структуры, - во фразе
учительницы, только что вошедшей в кабинет завуча: «Знаете,
я пришла к вам в кабинет по очень большой нужде». Несложно
понять, что имеется в виду, но существует фразеологизм,
оказывающий подтекстовое влияние на смысл фразы и
ставящий говорящего в комичное положение. «Я импонирую
Пьеру Безухову, потому что он понимает, что там, где
Каратаев, — там «русский дух, там Русью пахнет»». Помимо
ошибки, здесь есть двусмысленность, возникшая в
результате неудачного использования фразеологизма.
Синтаксическая причина двусмысленности —
неудачный порядок слов; грамматическая причина - совпадение
грамматических форм, приводящая к контаминации и
семантической непроясненности. «Он привязывает на спину
диких коней наших гордых девушек», — пишет В. Ян.
Согласимся: даже у гордых девушек кони могут оказаться
слишком тяжелыми, чтобы их привязывать на спину... Или
писатель, прославленный автор исторических романов, имел
в виду другое? Ф. В. Булгарин пишет: «В Париже и Лондоне
человек отвлекается от чувственных наслаждений
политикою, науками...». Политика и науки могут относиться как к
слову отвлекаться, так и к слову наслаждений, что
приводит к смысловой контаминации (см. выделение). В обоих
случаях причиной ошибки становится неверный порядок
слов, который достаточно изменить, чтобы восстановить
логику и реализовать коммуникативное намерение.
В романе Т. Буке «Поймать лиса» («Readers diggest»,
№ 1—2, 1999) содержится фраза, переведенная так:
75
«Брант ждал прихода катера с группой контрабандистов».
Эта группа должна была прибыть на катере или ждала его
вместе с Брантом, иначе — была субъектом или объектом
ожидания? Когда сообщается «об интересе к жизни
писателя Чижикова», возникает вопрос: это его интерес к
жизни или интерес к его жизни! Для устранения
двусмысленности достаточно восстановить правильный порядок слов
в предложении и синтагме: «интерес писателя Чижикова к
жизни». «Книга о жизни и смерти Высоцкого» — книга
Высоцкого или книга о Высоцком? Интересно, что в
рекламном тексте присутствуют оба значения, то есть имеется в
виду, что Высоцкий писал о собственной жизни и... о
собственной смерти! Это третий смысл, который без этого
случая никогда и никому не пришел бы в голову!
«Православная церковная лавка», как сообщают многочисленные
надписи, — или все-таки «лавка православной церкви»?
Итак, всякое явление двусмысленности и тем более -
искажение смысла фразы (коммуникативного намерения
говорящего), тем более при очевидном несоответствии
возможных контекстов и смысловых доминант, — грубая
речевая ошибка. У Чехова есть рассказ «Записка», весь
комический смысл которого построен на явлении
двусмысленности — для этого нужно было только убрать кавычки.
«Библиотекарша», очевидно, в силу какого-то принципа
не употребляющая этого знака препинания, пишет в своем
отчете, что «русский еврей связанный висит на веревочке в
углу в читальне», «нувелиста барышни во время бала
залапали и бросили под рояль», а «семью и школу облили чирнилами».
Итак, названия известных журналов превращаются в
нечто совершенно иное, и только орфография записки
позволяет понять, кто её составлял.
Автор учебного пособия констатирует: «На место
подавленных сексуальных желаний Фрейда Фромм ставит
конфликты». Двусмысленность приводит к каламбуру, а
значит, к нарушению ясности, точности, логичности,
появлению вполне откровенного подтекста. Фраза должна быть
перестроена, чтобы смысл просматривался четко и
однозначно. И вариантов может быть множество.
В путеводителе содержится замечание: «Дома были
сожжены при освобождении села отступавшими
фашистами». Порядок слов следует изменить: двусмысленность
является указанием на необходимость синтаксического
перестроения фразы, чтобы можно было узнать, имеется в виду
76
«сожжены фашистами» или «при освобождении
фашистами». Конечно, исторический контекст не оставляет
сомнений, но ясность должна быть присуща каждой фразе как
самостоятельной синтаксической структуре. Всякая
необходимость уточнения - потеря в художественности и ясности,
причем потеря более чем значительная! Иногда
двусмысленность ведет к более значительным последствиям.
Сколько эллиптических метонимий вроде «кремов для
простуды», «таблеток от головы», «друзей без прошлого»
заполнило ныне страницы рекламных и информационных
изданий! Эллипсис, стремление без какой-либо
художественной цели говорить как можно короче, зачастую — в
ущерб логике, смыслу и ясности, — приводит к полной
неясности и искажению смысловой доминанты речи.
Конечно, ни о каком исполнении коммуникативного
намерения в этих обстоятельствах говорить не приходится.
Учительница, жестом показывая на дневник,
обращается к старшекласснице к восторгу всех остальных: «Ты
уже не девочка, и ты обязана мне дать и не препираться».
Слова «дневник» она почему-то не догадалась произнести.
Из рекламы: «...С помощью этой паутинки вы можете
поставить заплатки даже на коже, если её хорошо прогладить
утюгом». А может, не следует быть столь невоздержанным
на пластические операции? Или имелось в виду нечто
другое? — Но тогда, очевидно, сказано недостаточно, чтобы
это понять, не переходя на азбуку жестов. Ведь каждая
фраза рождает ассоциативный веер, и о нем нужно
позаботиться, прежде чем высказывать свои мысли!
Экзаменаторы приходят в восторг, когда абитуриенты
сообщают совершенно новые сведения, не вошедшие ни в
одну энциклопедию. Вот они: «Маяковский, став негром
преклонных годов, собирался выучить русский»;
«Губернаторша была в поэме полной крестьянкой»; «Теодор Нетте
служил на пароходе дипкурьером». А вот еще из сочинений
будущих педагогов: «Ванна была любимым помещением
Ивана Козырева»; «ода «Певец восстаний русских воинов»».
Если двусмысленность окажется атрибутом
учительской речи, не только заслонится доступ к теме через
речевые хитросплетения и откровенные ошибки, но и
составится весьма нелестное мнение о педагоге: он «речевая
личность», коммуникативный лидер, и встречают его по
речи. Речь, а не «одёжка», — его визитная карточка и лоция
для последующих профессиональных действий. От него в
77
конечном счете зависит, исчезнет ли ситуация
современного всеобщего речевого бескультурья или нет.
Соблюдение норм языка — показатель культуры нации в целом, и
определяется оно ключевой фигурой учителя, способного
во многом повлиять на состояние речевой грамотности.
Явление речевой избыточности
Речевая избыточность — лексико-синтаксическое
явление, предполагающее употребление лишних лексических
единиц, что исключает точность, логичность, краткость,
действенность и часто уместность речи. «До Гагарина в
космосе были собаки», — фраза была бы вполне приемлемой,
если бы произносившему её ученику не пришло в голову
поставить перед ней букву «и». Лишние слова создают
лишние проблемы, тем не менее мы вставляем их, подчас
уверенные, что так будет более корректно («Я как бы...»),
более логично («В больницу и так далее...»), понятнее и
лаконичнее («Ты, типа, короче, прикинь конкретно...»). Р.
Грин, формулируя «Сорок восемь законов власти»,
предупреждает: «Чем больше вы говорите, тем выше вероятность
того, что вы скажете глупость». Но было бы наивно
речевую избыточность относить к явлениям, полностью
контролируемым сознанием: она может автоматизироваться, и
тогда преодолеть её будет непросто. Частое повторение
различных компонентов речи может указывать на
поражение передних отделов речевых зон мозга, или, как это
называют, на явление афазии.
Речевая избыточность может возникать на разных
уровнях языка: словообразовательно-морфологическом
(нагнетание однокоренных слов, одноструктурных по
типу «сожаление по поводу решения об изменении
становления»), лексико-семантическом (злоупотребление
синонимией, в том числе при переводе - «маршрут
движения», «подростки-тинейджеры» и др.K синтаксическом.
Явление речевой избыточности образует несколько типов.
Взгляд на них сформирован под влиянием позиций
Н. Г. Гольцовой, Р. О. Якобсона, Ю. А. Бельчикова,
А. В. Калинина, Л. А. Новикова, Э. Сепира.
Тавтология — повторение слова или избыточное
употребление однокоренных слов, явление лексико-синтак-
сического уровня. Текст печатной рекламы дает
представление о ней: «Трудно представить бухгалтера без умения
работать на компьютере. Бизнес-колледж предлагает кур-
78
сы компьютерной грамотности для бухгалтера. Здесь вас
научат, как при помощи компьютера... решать трудные
проблемы бухгалтерского учета, познакомят с
бухгалтерскими программами для компьютера». Это можно было бы
считать вынужденной тавтологией, характерной для
делового стиля речи и не являющейся речевой ошибкой,
поскольку выражения бухгалтерский учет или компьютерная
программа терминологизированы и фразеологизированы,
их подчас невозможно заменить без ущерба для смысла
всего сверхфразового единства. Однако частота
употребления слов, возможность замены или устранения их прямо
свидетельствуют о безграмотности дававшего это
объявление в газете в июне 1998 года. Словообразовательная
тавтология, основанная на амплифицировании (нагнетании,
нанизывании одинаковых элементов, в данном случае —-
однокоренных слов), очевидна в выражении студента:
«В результате общения ребенок овладевает не только
литературным языком, но и просторечной речью». А вот пример
из рекламы, утверждающей, что компания «дарит в
подарок к карандашам цветные фломастеры». Кстати,
попытаемся произнести — получится, что карандаши вот-вот
получат подарок! Герой рассказа В. Некрасова «Девятое мая»
заявляет: «Яж обещал подарить тебе подарок...».
Вместе с тем тавтология нередко является средством
стилистической активизации текста, средством
формирования его повышенной экспрессивности. Тавтология —
нагнетание одинаковых словоформ в фигурах градации,
анафоры, эпифоры, повтора, хиазма, рефрена — она
служит определенной цели говорящего и пишущего, при
помощи тавтологии подчас создаются яркие образы.
А. Н. Островский в драме «Таланты и поклонники»
приводит стихотворный текст-каламбур, созданный
неизвестным актером; он основан на тавтологии:
Он счастлив, несчастный,
Лишь счастьем твоим.
Невозможно отказать в превосходном видении
возможностей русского языка автору современного
песенного текста:
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.
Общий стиль прекрасно соответствует миражной
хрупкости центрального образа: «то ли девушка, а то ли
виденье».
79
Тавтология использовалась литературой неизменно,
привлекая внимание читателя (слушателя) и усиливая
воздействие текста, — достаточно вспомнить переведенный
С. Я. Маршаком «Дом, который построил Джек». «Я
любил твое белое платье, утонченность мечты разлюбив», —
хиазм, созданный А. А. Блоком, также основан на
тавтологии как риторической структуре. С. А Есенин формирует
замечательный афоризм, основа которого — тавтология,
умелое соединение при этом фразеологизма и слова в
изначальном значении: «Лицом к лицу — лица не увидать...»;
«Деревни, деревни, деревни с погостами...», — К. М.
Симонов создает выразительный образ земли Русской,
защищать которую предстоит лирическому герою.
«Коммунисты, вперед!», - с каждым повтором рефрен известного
стихотворения А. Межирова набирает силу, звучит более
ярко, громко, убедительно, становится восходящей
градацией, формируя лейтмотив текста, обращенного «сквозь
века, на века, навсегда, до конца», делая текст плакат-
но-четким. Функция некоего заклинания, сугубо земной,
человеческой мольбы — в повторяющемся «Люблю» в
«Родине» Лермонтова, «Жди» в известном стихотворении
К. Симонова, в пронзительном цветаевском рефрене:
«Мой милый, что тебе я сделала?!». Воспроизводя
последние минуты идущей на свою голгофу Зои
Космодемьянской, М. Алигер психологически точно привлекает
тавтологические структуры:
Может ведь ещё случиться чудо.
Где-то я читала...
Может быть.
Жить...
Потом нежить...
Что это значит?
Видеть день..,
Потом не видеть дня... («Зоя»).
Привлекая структуру параллелизма для выражения
самых высоких чувств советского человека перед лицом
Великой Отечественной войны, А. Ахматова, стремясь
охранить «великое русское слово» как наиболее полное
выражение нации, восклицает:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет («Мужество»).
80
Речи известнейших ораторов неизменно содержали
элементы тавтологии. Речь Ф. Н. Плевако о
злоупотреблениях в Саратовско-симбирском банке завершается так:
Необходимо на дело смотреть с точки зрения житейской правды,
отличая формальную правду от действительной. Вот почему я не
требую от вас слова обвинения, а жду лишь одного слова правды.
Слово правды — великое дело: оно нужно нашей стране.
«Делающий правду, — сказал Владимир Мономах, — блюдет
отечество своё!»
(Плевако Ф. Н. Избранные речи. —
М., 1993. -С. 331.)
Слово «правда», многократно повторяющееся в этом
тексте, должно стать девизом, лейтмотивом предстоящего
процесса, и тавтологическое нагнетание его воздействует
и на сознательное, и на подсознательное (крипто-логиче-
ское) в мышлении судей. А вот слова современного
оратора, воспроизводимые газетой «АиФ» № 24, 1998 г.: «Япо-
нымаю так, что хотели этим законом узаконить
беззаконие». Нагнетание однокоренных слов, два из которых ан-
тонимичны, — яркий прием, возбуждающий внимание
аудитории и вызывающий интерес.
Плеоназм — избыточность, не обусловленная
ситуативной и эстетической необходимостью, являющаяся
речевой ошибкой. Иногда квалифицируют плеонастические
выражения («словесная речь», «неожиданный сюрприз»,
«аудитория слушателей») лишь как категорию
логическую; между тем плеоназм может быть во многом схож с
тавтологией — повторяются элементы, являющиеся
принадлежностью различных языков. Газета «На Пресне»
приводит весьма характерный для наших дней билингви-
стический плеоназм: «Во всех школах, дошкольных
учреждениях прошли контрольные испытания на тест мэра
Москвы «Умею плавать». Что такое тест, как не
контрольное испытание?
«В отличие от гор, маршрут движения не прикрывала
разведка», — сообщается о ходе военных действий по ОРТ
3 июня 2000 года. Но слово «маршрут» включает понятие
«движение» как свой органический компонент, да и не
может быть маршрута стояния на месте! У Ильфа и Петрова
встречается «прейскурант цен», и это также плеоназм, но
персонаж сатирического романа имеет на это право, а
информационная телепрограмма - нет. Язык телевидения
подсознательно воспринимается нами как сохраняемая в
памяти норма речевого поведения, и многотысячная
аудитория возьмет такие «маршруты движения» как руководст-
81
во к собственному употреблению! Во всех этих сочетаниях
слов одно содержит или значение всего выражения, или
семантическое указание на другое. Я. И. Перельман
сообщает: «В бумагах одного чудака-математика найдена была
его автобиография». Кажется, это хрестоматийный пример
плеоназма! Но вчитаемся: а разве в его бумагах не могла
встретиться автобиография другого человека? Вполне
могла! Поэтому такое употребление не ошибка. Одна
современная книга сообщает об археологах, обнаруживших
в египетской пирамиде «пустую полость». «Пустой» и
«полый» — абсолютные синонимы, однако сама по себе
полость может оказаться кем-то заполненной, хотя в строгом
понимании останется полостью. И это не прегрешение; а
вот телекомментаторы, сообщающие о «главном
лейтмотиве разговора» и «главных приоритетах», о «наиболее
оптимальных средствах», ошибаются: все приоритеты
главные, лейтмотив — как раз главный мотив. И не нужно
лишних слов; точно так же оптимальным невозможно быть в
большей или в меньшей степени, есть оптимальное и
остальное. «Состоялось внеочередное экстренное
совещание», — сообщают «Финансовые известия». Но
выделенные слова семантически идентичны, хоть являются
различными по происхождению! Это факты лексико-семан-
тического плеоназма, основанного на этимологической
разноплановости слов.
Засоряют речь и факты семантического плеоназма,
встречающиеся гораздо чаще в силу довольно трудного их
определения: цены подорожали, молодая девушка, быстро
мчаться, победивший всех чемпион, ускорить темпы,
прейскурант цен, огромный исполин. «Подорожать» уже
указывает на цену, поэтому она может лишь повышаться или
понижаться; девушка, сюрприз, мчаться, чемпион,
прейскурант, исполин, автобиография (своя биография) — слова,
абсолютно сохраняющие смысл приведенных
конструкций, поскольку вся остальная лексика лишь дублирует их
значение. Здесь происходит недопустимая контаминация
таких выражений: цены повысились//товары подорожали;
быстро бежать//мчаться; победивший спортсмен//чемпион
(мира); увеличить темпы//ускорить процесс. Такого рода
недочеты постоянны в нашей повседневной речи, и
избавляться от них, согласимся, нужно — а тем более когда мы
выступаем перед аудиторией.
82
Ошибочны выражения типа май месяц (убирая второе
слово, мы ничего не изменим в семантике), наука
математика и т. д. Ситуативно плеонастичны словосочетания
учебник истории (во время урока истории), классная доска
(в помещении класса) и аналогичные им, которые могут
быть сообщены более кратко без ущерба для смысла и
стилистической заданности в определенном контексте.
Грамматический плеоназм — избыточность
грамматических форм, обычно не связанная с какими-либо
стилистическими заданиями. Наиболее часто грамматический
плеоназм реализуется в смешении синтетической и
аналитической форм степеней сравнения прилагательных и
наречий (компаратива и суперлятива). В романе Г. Г. Маркеса
«Сто лет одиночества»: «Теперь они принесли с собой
подзорную трубу и лупу... и объявили, что это самые новейшие
изобретения амстердамских евреев». Текст из газеты
«Завтра» за июль 1997 года: «И к правительственным наградам
представляли, самым высочайшим, а потом решения
отменялись». Автор употребляет структуру с явно ироническим
подтекстом, формируя у слова «высочайший» элятивный
оттенок значения. В романе Ю. Германа «Дело, которому
ты служишь» — аналогичная структура: «Самые
честнейшие первооткрыватели, заблуждаясь, защищались».
«Честнейший» может восприниматься как элятив - указание
на высокую степень качества без какого-либо
сопоставления. Ср.: «Славная бекеша у Ивана Ивановича!
отличнейшая!» {Гоголь). Экспрессивные характеристики элятивной
формы очевидны. Но все же элятив со словом «самый»,
тем паче «наиболее» — недопустимая фамильярность по
отношению к языку.
Такого рода экспрессивное самовыражение в ущерб
правильности - источник наиболее характерных ошибок
в речи наших учащихся, стремящихся ответить «более
лучше», располагающих «самыми новейшими»
велосипедами, решающих задачу «более быстрее», чем
одноклассники, в том числе «самые вернейшие» друзья. Необходимо
выбрать одну форму степени сравнения — или
синтетическую: успешнее, быстрее, новейший, вернейший, — или
аналитическую: более успешно, более быстро, самый (наиболее)
новый, самый верный. При этом аналитическая форма
сравнительной степени и синтетическая форма превосходной,
а также аналитическая форма превосходной степени со
словом «наиболее» имеют оттенок книжности и в устной
83
речи, как правило, не употребляются вне специальной
стилистической цели (научная, деловая речь).
Синтетическая форма суперлятива устаревает, однако остается в
книжно-поэтической речи.
Дублирование префикса, монолингвистическое или
билингвистическое — также грамматический
(словообразовательный) плеоназм. Ошибочно слово «вовнутрь»:
во современный префикс, вн исторический (как и
гн-, сн-, снять); происходит недопустимое префиксальное
дублирование: мы не говорим «вовникать» или «вовни-
мать». «Во-» всегда осознавалось как несколько
сторонний элемент, что графически выделяется в «Гиперболоиде
инженера Гарина» А. Н. Толстого: «...Два глубоких входа,
укрепленных квадратными колоннами, вели во-внутрь
дома»; «Двое бронзовых ворот вели во-внутрь острова»
(Поли. собр. соч., т. 5 — ОГИЗ, 1947). И сейчас нередко
употребляют ошибочную форму «во-внутрь», но еще в
1910 году в издании Бадена-Пауэла встречаем слово «вна-
ружи», которого сейчас не произнесет даже очень
большой оригинал. И если простительно слово «вовнутрь» в
автобусах венгерского производства («Двери открываются
вовнутрь»), то копирующие надпись российские
производители автобусов игнорируют особенности родного, а не
чужого языка. Это неприемлемо даже в повседневном
общении, хотя словарь (ОС — 97) довольно либерально
отнесся к употреблению такой формы.
К безусловно избыточным структурам речи относятся
так называемые слова-паразиты; их художественный
смысл не распространяется далее речевых портретов
откровенно безграмотных людей. Гоголевский почтмейстер,
видимо, стремясь «уснастить речь», обладал своеобразной
речевой манерой.
А уснащивал он речь множеством разных частиц, как-то: «судырь ты
мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, можете себе
представить, относительно так сказать, некоторым образом», и
прочими, которые он сыпал мешками.
{Гоголь И. В. Собр. соч. в 8 тт. —
Т.5.-М.,1984.-С. 156.)
Над этим иронизировал еще Гоголь, но и в наши дни
постоянно слышатся многочисленные «как бы», «короче»,
«ну это», «как говорится», «в принципе» — результат
отставания мысли от речи. На это явление указывал еще
П. С. Пороховщиков в «Искусстве речи на суде»:
84
У одного только и слышно: так сказать, как бы сказать, как
говорится, в некотором роде, всё ж таки; это последнее слово, само по
себе далеко не благозвучное, произносится с каким-то змеиным
подтипом; другой поминутно произносит: ну; это слово -
маленький протей: ну, ну-ну, ну-те, ну-те-с, ну-ну-ну; третий между
каждыми двумя предложениями восклицает: да! - хотя его никто ни о чем
не спрашивает и риторических вопросов он себе не задает.
(Сергеич П. Искусство речи на суде. -
М., 1988. —С. 14—15.)
Чем это мотивировано? Мы подчас стремимся говорить
быстрее, и делаем это раньше, чем элемент осмысленного
речевого поведения становится нам ясен. Очень часто
лишенные какого-либо смысла структуры (напомним: это
грубейшее нарушение речевого этикета!) вставляют из
неверно понимаемого стремления к скромности: «видите ли»,
«я бы сказал...», «как бы точнее выразиться...». Но это не
скромность, а пренебрежение к языковым нормам, никогда
не способствовавшее установлению подлинно партнерских
отношений между собеседниками. Напротив, создается
впечатление, что человек, засоряющий таким образом свою
речь, «считает слова», а значит, опасается сообщить что-то
тщательно скрываемое от окружающих.
Совершенно особое явление — постоянное «как бы» в
речи людей, далеких от «блатной музыки». Появилось
понятие «какбизм» (М. P. Caeoea), характеризующее такую
манеру речи. Ректор крупного столичного вуза выступает
на Президиуме Академии и слышит от президента: «В
вашем выступлении я насчитал сорок девять «как бы».
Редактор издательства — автору: «Ваша как бы,., рукопись как
бы вполне готова как бы... к публикации, вот лишь вторая
глава в ней как бы...». Почему это происходит? Причин
несколько. Во-первых, «какбизм» возникает, когда человек
ищет слово, решив, что его повседневный язык и лексикон
не соответствуют ситуации общения. Во-вторых, эта
фраза свидетельствует о неуверенности говорящего — в
правдивости собственных слов, в себе самом, в том, что
собеседник его поймет должным образом. В-третьих, «как бы»
наиболее часто звучит тогда, когда беседы как таковой нет,
она должна состояться, но собеседники лишь оценивают
друг друга, и аксиологический момент диалога {«Я»
—ученик, меня оценивают) доминирует над остальными. Боясь
быть оцененными «не по достоинству», коммуниканты
старательно выстраивают нить разговора, их занимают не
столько факты и их изложение-восприятие, сколько сама
возможность общения. Они выбирают слова, старательно
85
заполняя пустоту многочисленными рудиментами, всего
более опасаясь молчания и считая «как бы» его возможной
альтернативой. «Преступность, как бы если так сказать,
приобретает более масштабный характер» (речь
государственного служащего, 4 июня 1996); «Я человек,
потерявший как бы работу» (интервью, 6 июня 1996 г.), эти фразы
выдают неуверенность, боязнь сказать нечто лишнее, не
предусмотренное «протоколом» и коммуникативным
намерением. Иными словами, человек не чувствует
коммуникативной комфортности, стремится следовать однажды
составленному самим собой «сценарию», удержаться в
пределах которого помогают интеллектуальные паузы,
заполняемые избыточной лексикой.
На самом деле им следовало бы лишь медленнее
говорить, допуская возможные паузы, не стесняясь
размышлять вслух: «какбизм» прекрасно выдает внутреннюю
смятенность, взволнованность, стремление казаться, а не
оказаться.
«Значение слова есть феномен мышления лишь в той
мере, в какой мысль связана со словом и воплощена в
слове, — пишет Л. С. Выготский, — и обратно: оно есть
феномен речи лишь в той мере, в какой речь связана с мыслью и
освещена её светом.. Оно есть феномен словесной мысли
или осмысленного слова, оно есть единство слова и
мысли» [34. С. 298]. Таким образом, для устранения
кажущихся подчас неистребимыми слов-паразитов нужно лишь
замедлить речевой поток, чтобы мысль и речь оказались в
своём необходимом, но не изначальном единстве.
Избыточны синтаксические структуры, в которых
одно понятие обозначается несколькими словами, —
происходит его расщепление. Снова обратимся к Гоголю,
превосходно показавшему это явление.
...Дамы города N отличались, подобно многим дамам
петербургским, необыкновенною осторожностью и приличием в словах и
выражениях. Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я
вспотела», «я плюнула», а говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась
посредством платка».
{Гоголь Н. В. Собр. соч. в 8 тт., т. 5. -
М., 1984.-С. 158.)
И такая речевая манера вот уже сколько лет является
карикатурой на отечественного «мещанина во
дворянстве»! Да и на некоторых учителей. Вслушайтесь, как иногда
мы начинаем уроки: «Ну что ж, здравствуйте, пожалуй,
садитесь, начнем урок математики» (вместо «Добрый
86
день!»: остальное совершенно очевидно и является лишь
словесной избыточностью) или при вызове учащегося к
доске: «Рыжиков, пожалуй, тебе сегодня придется
показать свои знания по предмету — давай-ка выходи!» (вместо:
«Рыжиков, выйди к доске»). Приходилось слышать, что
педагоги считают такое многословие корректной формой,
противостоящей «винтовочному» этикету. И это в
ситуации, когда по существу отдается приказ?! Чем
карикатурное «Садись, пожалуй, я не могу сегодня тебе поставить
положительной оценки, и ты должен понять, что двойка —
единственное, чего заслуживает твой ответ, поскольку..,»
отличается от компактного и лапидарного «Два»?
Попыткой учителя загладить свою вину перед учеником? Не
менее странной попыткой объяснить оценку?
В предъявленных случаях перед нами человек, не
уверенный в том, что он говорит, в своем праве (вполне
законном) на приказ и оценку; именно это, а не следование
не вполне ясным самому педагогу нормам этикета, увидит
ученик. Да и сам этикет занятия предусматривает для
данного случая как можно более точную и краткую речь —
хорош был бы директор, в аналогичных выражениях
объявляющий выговор сотруднику! Бесспорно, «Ваш покорный
слуга» вместо «Я» и как его абсолютный синоним уместно,
но в ситуации общения учителя с классом и это было бы
элементом речевой избыточности или иронии. О Петрове
или Синицыне, анализируя его ответ, дидакт упорно
говорит: «получивший тройку» или «отвечающий у доски». Это
недопустимо как засоряющая речь канцелярская
окрашенность фраз, делающая их сухими и безликими. Часто,
не решаясь начать речь или её структуру, употребляют без
всякой семантической нагрузки: «С вашего
позволения...», хотя собеседника ни о каком позволении не
просят. Это показывает крайнее смятение и нерешительность
говорящего, не владеющего или предметом, или
средствами его речевого оформления, или сомневающегося в своей
способности к диалогу. Такой язык показывает В. Войно-
вич в романе-антиутопии «Москва 2042»:
Майор узнал меня сразу. Говорил он со мной очень заискивая и
многократно извиняясь.
— Прошу прощения, виноват, очень извиняюсь за беспокойство, в
принципе мы вас ни в коем случае не стали бы проверять, но
исключительно по незнанию вы можете провезти что-нибудь такое. Что
понимаете, извините.
(Утопия и антиутопия XX века. - М.( 1990. - С. 507.)
87
Речевая избыточность нередко проявляется в
настоящее время в обозначении одного понятия
существительным и местоимением, соответствующим ему. Обычно это
подлежащее: «Педагог, он не может исходить из интересов
одной науки, забывая об ученике»; «Рыночные отношения,
они тоже наложили свой отпечаток...» (ответы студентов).
Наиболее часто ведущее к избыточности местоимение
появляется в значительных по своему объему фразах, там,
где, по мнению говорящего, логика восстановится лишь с
дублированной таким образом грамматической формой
подлежащего. Значение фразы обычно не изменяется,
однако указанное явление препятствует точности, чистоте,
действенности, уместности речи. Источник этой
ошибки — неоправданное ускорение произношения или
ограниченный лексикон.
Избыточны неоправданные синонимические группы,
ничего не добавляющие семантически к доминирующему
слову. Так, грубость ученика можно охарактеризовать как
«беспардонные, фамильярные, грубые, дикие, чудовищные,
непристойные слова», но такая семантическая градация
при всей экспрессивности её элементов произведет
впечатление не большее, чем лаконичное, может, даже
однословное, замечание. А излишне эмоциональный учитель,
считающий ответ учащегося «прекрасным, великолепным,
изумительным, точным, замечательным, неподражаемый»,
установит почти непреодолимый коммуникативный
барьер между собой и учеником.
Речевой недочет, возникающий на основе
синонимии, — многословие. Это может быть нагнетание вводных
структур {«По-моему, как бы это сказать, с моей точки
зрения, вроде бы...»), употребление совершенно излишних
слов {«Короче, прикинь, как бы, типа того, все, пацаны, в
натуре, схиляли»), синонимически объединенных лишь
полным смысловым вакуумом. Вот так синонимически
мотивированное многословие выглядит в сочинениях:
«Для кого-то счастье — в любви, для кого-то — в работе
или труде»\ «Печорин понимает, что он лишний, всем
чужой, никому не нужный, всеми отвергаемый и всех
отвергающий человек». Во втором случае фраза с явной претензией
на художественный эффект, однако количество
синонимичных структур на первый план выдвигает недочет. «
Чистое, голубое, безоблачное, почти синее, светлое небо» видит
учитель литературы на картине И. И. Левитана «Март».
Двух синонимичных выражений было бы достаточно,
чтобы передать весь спектр значений и эмоций, столь
многословно преподанных.
«Он был гол, как сокол. Точнее, не сокол, а орел, беркут,
ибо он писал обличительные и берущие за живое вещи»,—
сразу несколько ошибок: во-первых, не ясна логика фразы,
во-вторых, излишне много синонимов; наконец, сокбл в
пословице обозначает не птицу, а отесанное и натертое до
блеска бревно в стенобитной машине, на конце которого —
металлический конус. Такие случаи объясняют
необходимость формировать синонимические ряды лишь из хорошо
знакомых слов, не злоупотребляя догадками.
Формы синонимического повтора, характерные
преимущественно для фольклора, типа «море-окиян»,
«путь-дорога», «грусть-тоска», «травушка-муравушка», логично
считать лексическим аспектом тавтологии, поскольку они
специально сформированы как средство художественного
воздействия и не являются речевой ошибкой.
От названных яалений следует отличать
фразеологизмы, в том числе фольклорные, типа «Знать не знаю, ведать
не ведаю», «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело
делается», «Беда бедой беду затыкает», «Рука руку моет».
Тавтология организует многие структуры латинской апо-
фегматики, как фольклорной, так и авторской: «Fabrican-
do fit faber — age quod agis» («Мастер создается трудом —
делай же что делаешь»); «Imperare sibi maximum imperium
est» {Цицерон: «Властвовать над собой — величайшая
власть»). Это не ошибки, а устойчивые паремические
словосочетания, которым присуща художественная функция.
Примеры таких образований многочисленны в
сказках, в том числе литературных, построенных по
фольклорным моделям: ждет-пождёт, тянет-потянет
(глагол+глагол), жить-поживать, смотреть-посматривать,
играть-поигрывать, лежать-полеживать (инфини-
тив+инфинитив), зорю зоревать (существительное+гла-
гол), горе горькое, воля вольная, чудо чудное, диво дивное,
сила сильная (существительное+прилагательное), сказка
сказывается, дело делается (существителъное+глагол;
предикативное ядро). При образовании второго
компонента возможны суффиксация, префиксация, полный
повтор. Нередко фольклорные сочетания со значением
элятива (высокая степень качества без сравнения с другими)
образуются по модели агглютинации, в том числе той, что
89
в первобытных языках и в детской речи обозначала
увеличение степени качества: большой-большой, плохой-плохой,
быстро-быстро. У истоков такой агглютинации -
первичный детский лепет, к которому большинство лингвистов
возводит слова «мама», «папа», «баба», «дядя», «тятя» и
пр. Для усиления признака использовали простейший
способ — дважды произносили слово, и новообразование,
по первичным представлениям, стало нести больший
информативный и экспрессивный смысл.
2.3. ГРАММАТИЧЕСКАЯ ПРАВИЛЬНОСТЬ
РУССКОЙ РЕЧИ
2.3.1. Орфоэпические нормы
Орфоэпия - свод закономерностей правильного
(нормализованного) произношения. Она рассматривается как
часть фонетики — раздела языкознания, изучающего звуки
в потоке речи, их сочетаемость и изменения.
Необходимость владения орфоэпическими нормами языка
убедительно аргументирует М. В. Панов: «Каждый человек
говорит больше, чем пишет (и обычно слушает больше, чем
читает). Сначала человек учится говорить и лишь потом —
писать. Навыки письменной речи ложатся поверх
навыков устной и от них зависят» [107. С. 4].
Произносительные нормы русского языка как необходимый элемент
культуры речи — компетенция орфоэпии. Эти нормы,
представляя собой одновременно и устойчивое, и динамичное
явление, — это, с одной стороны, производное языковой
системы и её речевого функционирования. А с другой, —
результат речевой практики и сложившихся традиций
(узусов) произношения. На их пересечении — тот
нормативный спектр, который и определяет закономерности
произношения в современном русском языке.
Требование единства фонетических (орфоэпических)
норм, как показывает речевая практика, выполняется не
всегда. Причин отступления от норм, возникновения и
удержания вненормативных вариантов, несколько. Прежде
всего, это влияние параллельных языковых систем - в
результате заимствования, сложностей адаптации иноязычной
лексики к русскоязычной системе, влияния фонетических
традиций русских диалектов - например, яканье, оканье,
цеканье и др. Орфоэпическая система современного рус-
90
ского языка во многом построена на так называемом
старомосковском произношении, но оказалась толерантной
ко множеству фактов и моделей петербургского
(ленинградского) произношения, ориентирующегося
преимущественно на орфографические нормы.
От орфоэпических норм необходимо отличать
акцентологические - нормы постановки ударения, поскольку
орфоэпия охватывает конкретные сегменты языка - звуки
и их сочетания, — в то время как ударение - языковое
суперсегментное средство.
Ю. В. Фоменко и С. Н. Цейтлин не включают в свои
классификации речевых ошибок, во многом
отличающиеся от приводимой здесь, фонетических и
акцентологических ошибок. Между тем именно эти ошибки, с точки
зрения Э. Сепира, могут оказаться первичными (исходными)
при функционировании других уровней языка. В русской
грамматической традиции XVIII—XIX вв. культурнорече-
выс установки даются прежде всего как
акцентологические и фонетические, более других свидетельствующие о
динамичности норм языка. Так, рифмы: полет — свет,
просеки — веке, безнадежной — безбрежный — нежный,
томы — истомы, белесый — повеса, оне — жене, дни —
агоний, лилась — нас, зажглась — час, взятые из стихотворений
разных поэтов — от Пушкина до Есенина, —
подчеркивают исторически складывающиеся изменения в орфоэпии,
поскольку в поэзии современных стихотворцев такие
рифмы оказались бы невозможными. Однако
специфическая рифмовка поэта могла оказаться и изначально
ошибочной, отражая особенности произношения местности,
где он родился и вырос. Так в стихи Есенина вошли
рифмы: луг — петух, круг — лопух, враг — в облаках, очаг — (о)
плечах, мрак — на крылах, ласков — пасха и др.
Неразличение заднеязычных наблюдается и в поэзии более близких
по времени художников слова — Н. Рыленкова: горох —
мог, шаг — в камышах, снег — всех, застрех, вех; В. Бокова:
переполох — мог, моряк — в якорях,
И если многие особенности московского и
ленинградского произношения — то, чем различается, например,
фонетический строй стихов Цветаевой и Ахматовой, —
признаны в равной степени верными, то диалектизмы
областного характера, скажем, Рязанщины и Смоленщины,
отраженные в приведенных рифмах, недопустимы в
системе норм русского литературного языка. С. П. Обнор-
91
ский говорит о «гранях допустимого для литературного
пользования лексики диалектного происхождения» [104.
С. 285]. Что касается диалектизмов фонетических, они
гораздо более часты и менее заметны в речевом обиходе
(К. С. Горбачевич), а значит, их исправление связано с
наибольшими сложностями.
Фонетическая ошибка возникает при произнесении
отдельных звуков и их сочетаний, не являющихся морфемати-
чески завершенными, в словах и сочетаниях слов.
Семантические деформации при этих ошибках возникают редко.
Причины ошибок такого рода — нормативная
неупорядоченность или влияние заимствованной речи (декада, депо —
твердое произношение первого звука свидетельствует о
недостаточной русифицированное™ слова, и норма —
мягкое д); диалектных особенностей, анахронистического
произношения — например, при переходе э в о после
мягкого. Нормативны такие формы: хребет, согбенный,
оседлый, афера, гренадер, — но щёлочка, берёста, жёлчь,
побасёнка, околёсица, никчёмный.
Одинаковое написание нередко не позволяет
дифференцировать смысл омографов, и возникает
расподобление в их произнесении: падеж — падёж, небо — нёбо (в этом
случае графическое различение обязательно); сер-
де[шн]ый друг — серде[чн]ый приступ; коне[шн]о —
коне[чн]ый (пункт). Последний случай отражает
сохранение в языке старомосковских произносительных норм,
сохранившихся при произнесении слов нарочно, яичница и
др. Отчества, имеющие в своем составе -чн-, произносятся
со звукосочетанием -шн-: Ильини[шн]а, Кузьмини[шн]а.
Прямым указанием на характер старомосковского
произношения являются графические формы слов двурушник,
рушник (от: рука), городошник, фамилия Прянишников и
подобное.
Что такое старомосковское произношение и насколько
оно нормативно с позиций современного русского языка?
Это произношение, которое исследователи исторически
связывают с севернорусским племенем кривичей. Его
преимущественно демократический, простонародный
характер отмечал М. В. Ломоносов. К XIX веку
старомосковское произношение, наоборот, характеризует речь
родовитой знати Москвы, являясь своего рода символом
принадлежности к высокому общественному классу. Став
непременной произносительной нормой театральной речи
92
{И. П. Козлянинова), акающее старомосковское
произношение требует преимущественного употребления [шт],
[шн] на месте чт, чн в словах что, булочная, молочник,
горничная, скворечник, горчичник, пустячный, нарочно и др.
(см. выше); твердых заднеязычных в словах на -кий, -гий,
-хий. Отчества произносятся с некоторым сокращением:
«Сергевна», «Николавна» — ср. грибоедовское «княгиня
Марья Алексевна». Возвратные глаголы по
старомосковским нормам имели на конце твердое [с] - так, мягкий
знак не учитывается при произношении слов дрались,
лились, учились, смеялись и др. Устаревающий вариант
произнесения твердого [с] нельзя считать ошибочным. Он
допустим, но не идеален, и придает специфический
московский колорит нашей речи. Но с изменением языкового
сознания людей меняется и отношение к некогда
безальтернативным произносительным нормам.
Литературные источники минувших столетий
безошибочно указывают на фонетические особенности,
присущие русскому языку на разных этапах его речевого
функционирования, а также территориальным особенностям
произношения. М. Дмитриев рифмует: скучно — бездушно;
А. Григорьев: скучно — простодушный. Варианты с
произнесением [шн] возникают под влиянием
старомосковского речевого узуса, ему же обязаны мы наличием в
нормативном строе русского языка произношения флексии
прилагательных после заднеязычный как [ъй]: далёк[ъй],
строг[ъй]. Это отражено в русской поэзии во множестве
ударных рифм, и даже графически — при написании в
именительном падеже прилагательных: одинокой,
жестокой, широкой и т. д. Особенности московского
произношения, вероятно, отражают реликтовые нормы, в
соответствии с которыми заднеязычные [г], [к], [х] не имели мягких
вариантов; их смягчение наблюдалось поначалу лишь в
заимствованных словах. Как у многих других поэтов XIX
века, московское произношение твердого заднеязычного
согласного перед гласной последнего слога отразилось у
Майкова: «В бой полезешь жаркой», «Блуждаю одинокой»,
«след глубокой». Аналогичное можно увидеть в стихах
Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Козлова, Баратынского.
Строки А. Бестужева- Марлинского:
Белеет парус одинокий,
Как лебединое крыло —
Лермонтов изменяет в своей стихотворной миниатюре,
трансформируя первую строку: Белеет парус одинокой. Он,
93
москвич, волею судеб оказавшийся в так и не ставшем для
него своим Петербурге, «с его туманом и водой»,
акцентирует московское произношение в написании слова.
Многие поэты запечатлели свое отношение к такому
произношению, о чем свидетельствует рифмовка, а в ряде случаев
— и написание:
О нем в час вечера, о нем в ночи глубокой
Нередко, сна лишен, мечтал я одинокой. (М. Л. Дмитриев.)
Был вырыт ночью ров глубокий,
В него тяжелый гроб упал;
Не вскинут холм над ним высокой,
И след могилы одинокой
Прилежно заступ заровнял. (Д. П. Ознобишин.)
Тибр в ответ: Ужели, дикой,
Мои тебе не внятен вой ?
Пред тобою Тибр великой
Плещет вольною волной...(С. П. Шевырсв.)
А он, иссохший, одинокий,
Он не истлеет на лугах,
Но путника ногой жестокой
Растоптан будет в пыль и в прах!(Е. П. Ростопчина.)
Старомосковское произношение обусловливает
допустимость [ъвъ] после заднеязычных в инфинитивах и
личных формах глаголов: вздраг[ъ]вать, вскрик [ъ]вать,
вспых[ъ]вать. Сейчас принят мягкий вариант,
соответствующий петербургской традиции, но старомосковский не
признан ошибочным. А вот произнесение [ут] в
окончаниях глаголов второго спряжения: буд'[ут], нос'[ут], плат'[ут],
ход'[ут] неверно: принято произносить такие слова близко
к правописательному облику слова под влиянием
орфографических норм, соответствующих ленинградскому
(петербургскому) варианту. Теперь говорят брод'[ьт], нос^ьт],
черт'[ьт], дыш[ът].
В современном русском языке старомосковское
произношение сохранилось как один из вариантов нормы,
однако для написания такой вариант неприемлем; его и нет в
современных письменных текстах. Старомосковское
произношение сохранилось как нормативное в словах со
звукосочетаниями -зж-, -жд-, -жж-, дающими в
произношении долгий мягкий шипящий: до[щ], бру[щ]атка,
му[щ]ина, во[жьжь]и, со[жьжь]ёт, ви[жьжь]ать,
до[жьжь]и; по[жьжь]е, дро[жьжь]и, бры[жьжь]ет; в
произнесении долгого мягкого [щ] на месте буквосочетаний
сч, зч: зака[щ]ик, изво[щ]ик, подпи1щ]ик, ро[щ]ерк, и[щ]ез-
нутъ, прика[щ]ик, расска[щ]ик — ассимилятивные
процессы, однако, невозможны на письме. Но ряд изданий ука-
94
зывает, что в словах типа «дождик» победил
орфографический вариант, то есть произнесение [жд3]. Все же
предпочтительным остается узуальное (традиционное)
старомосковское произнесение в указанных случаях.
Старомосковское г фрикативное, произносившееся в
словах бога, богатый, благодать, сменилось взрывным [г].
Прежнее произношение, не свойственное современному
русскому языку, осталось лишь в нескольких словах:
господи (восклицание), ага (просторечное); этот звук стал
нормой и при произнесении -хг- в слове бухгалтер.
Речевой ошибкой в современном русском
литературном языке, в устной речи и на письме, считается непереход
[э] в [о], являющийся реликтовым явлением и
отразившийся в рифмовке некоторых поэтов начала XIX
столетия: восхищенный — дерзновенной, уединенный — священный,
орел - стрел, непобежденной — презренной, утомленный —
священный, искрометный — заветный. Первое слово в
каждой паре — это фонетический архаизм, указывающий на
эпоху создания или стилистическую принадлежность
поэтического текста.
Одной из «напряженных» точек русской орфоэпии
М. В. Панов считает ассимилятивное смягчение
согласных по регрессивному типу: жи[з']нь, на со[с']не,
растекаться, ко[н']чить и т. д. Это явление имеет очевидную
тенденцию к утрате. Так, нельзя смягчать [з] в словах на
-изм во всех падежах, кроме предложного: организм,
марксизм, сионизм, милитаризм, синергетизм и т. д.
произносятся с твердым -3-. Фонетические ошибки в речи могут
возникать в результате недопустимой (!) ассимиляции:
соси[сь]ки, без подгото[фь]ки, лаборатория, [мн]ук;
диссимиляции: вете[л]инар, ди[л]ектор, па[л]икмахер,
тра[н]вай, пито[в]ник, ко[л]идор, эпентезы: беспреце[н]ден-
тный, дерма[н]тин, инци[н]дент, компроме[н]тировать,
о[б]смотретъся, н[д]равитъся, с[т]рам, я[ф]стт, диерезы:
троллебус, баушка, короушка, Азербаджан (метатеза —
Айзербаджан). Эти процессы могут быть обусловлены
пространственно-временными особенностями речи,
функционированием в архаизированной или диалектной среде.
Варианты произношения, выражающиеся в
ассимиляции по твердости-мягкости, бывают как нормативными и
стилистически нейтральными, так и ошибочными,
например: ло[мькь]ие, ко[фъкь]ий, ла[пънъ]ик.
95
Фонетика. Губно-губные б, п и губно-зубные в, ф, м не
подвергаются ассимилятивному смягчению перед мягким
заднеязычным. Так, ошибочно произносить ло[мь]кий,
ко[фь]кии, то[пь]кий, А[вь]гиевы, тра[фь]кеу ла[пь]ки и др.
Результаты ассимиляции становятся очевиднее, если
вспомнить исторические варианты написания слов. До
1956 года писали «придти»; но произносительная
ассимиляция вызвала орфографические изменения: «прийти».
В старых текстах встречается «раззорить»; сегодня в
результате изменений исторический корень зор-
просматривается с трудом. И. И. Лажечников пишет «раззевает»,
обнаруживая этимологическую структуру слова: раз- + «зев».
Результаты исторических изменений (ассимилятивных) —
Псков (было «Пльсков»), пчела («бъчела»), изба («истъба»),
склянка («стъклянка»), облако («объволоко»). Но такого
рода процессами, определяющими или исторические, или
территориальные изменения языковых норм,
злоупотреблять не следует. Хочется верить, что произошла описка:
«Оратор должен уметь преставлятъся в аудитории». —
Возможно, писавший и впрямь решил действовать по
принципу: «Хочу, чтобы смерть застала меня за работой», — и
все же нелишне вспомнить о различиях между
«представляться» (рекомендоваться) и «преставляться» (умирать).
Распространенная и почти адаптированная разговорным
языком диереза связана с универбацией словосочетания
жевательная резинка: «жвачка». Устранение второго звука
приводит к омонимии с травой, употребляемой для корма
скота. Не меньшее количество ошибок связывается с
метатезой: грицелин, тубаретка, мермалад, скурпулёзный, с
протезой — так, в радиоэфире бодро звучит: «Асегодня амы
авместе с агруппой «АНа-на» аразуним ановую стесню», —
необходимо заверить ведущего, что разговорные
интонации создаются не речевым хулиганством!
В историческом развитии языка показательны ассими-
литивно-диеретические процессы в словах объвоз,
объволоко и объвоняние, приведшие к возникновению слов обоз,
облако и обоняние; во многом именно этимологический
комментарий объясняет значение этих слов; но протолек-
семы, сохраняющие впоследствии устраненное в устной, а
затем и письменной речи «В», не являются достоянием
современного русского языка. Грубо-просторечная форма
«обарить» (вм. «обварить»), возможно, окажется
когда-нибудь допустимой, реализуя ту же тенденцию. В Под-
96
московье есть местность, которая называется Оболдино,
располагающаяся в верховях Яузы — там, где начинался
древний волок в сторону Клязьмы. Наличие этого волока
можно установить по происхождению названия. По одной
из версий, слово «Оболдино» обязано диалектизму «волдя»
— бурлак. Значит, древнее «Объволдино» стало «Оболди-
ном вошедшим в состав подмосковного Королева. Есть
версия, что и название «Болшево» (находится рядом)
произошло от гипотетического древнего глагола «объволочи-
ти» (объволчиево-Болшево).
Нормы языка, обеспечивая комфортное
произношение и восприятие, ограничивают зияние — нагнетание
одинаковых или подобных гласных, как это происходит в
конструкциях: назначить встречу у училища, об истории и
искусстве, в вечном движении и изменении. Это называется
зиянием - речевым недочетом. Так, словосочетания
«изображение Марии и Иисуса», «о географии и истории»
произнести практически невозможно; естественным
изменением является артикулирование отсутствующей
между словами согласного (йотация) или употребление
дублирующего предлога, причем также с разрушающим зияние
согласным звуком («о географии и об истории»).
Произношение выделенных конструкций затруднено из-за
невозможности разделения звуков. Не всегда оправдано
скопление согласных — так, литературоведческая дискуссия
была связана со стихом «В дымных тучках пурпур розы»
А. А. Фета, возникшим на месте еще менее приемлемого в
фонетическом отношении «Бледный блеск и пурпур розы».
Сложно произнести подряд несколько согласных,
например, «чек», которые заменились на «цк»: Галич — Галиц-
кий, кривич — Кривицкий, Заречье — Зарецкий. Там, где
ассимиляция сдерживается искусственно, фонетическая
система языка сопротивляется, и возникают так
называемые ошибки. На большом указателе в Сергиевом Посаде
значится «Углическое шоссе» — гласная «разбила» группу
согласных, произношение которых затруднено: норма —
«Угличское». Таким образом, указатель отразил
естественный для устной речи процесс, который возник как
альтернатива несанкционированной формы «Углицкий»,
необходимость которой подтверждается приведенной
словообразовательной моделью, утратившей
продуктивность. Именно на фонетических повторах основаны чис-
тоговорки, или скороговорки: «На дворе трава, на траве
97
4. Заказ №3356
дрова, не руби дрова на траве двора»; «Колокол около
колокольни, и около кола колокола»; «Тридцать три корабля
лавировали, лавировали, да не вылавировали» и др.,
способствующие при длительных упражнениях устранению дикцион-
ных недостатков.
При работе над развитием дикции неплохо заняться
скороговорками, но так, чтобы само их произнесение
оказалось увлекательным занятием. Для этого нужна
импровизация. Как, к примеру, можно прочитать скороговорки,
добившись оптимального и легкого их произнесения и -
самое главное — желания «ломать язык»? Посмотрим на
предложения.
Тараторит у грота оратор, проторил оратор тропу к
ратникам.
На дворе трава, на траве — дрова; не руби дрова на траве
двора.
Всех скороговорок не перескороговоришь, не перевыскоро-
говоришь, а перескороговоренные не перевыскороговарива-
ются.
Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла
кларнет.
У брата торба, у тропы прут, а за горной дорогой
неровный овраг.
У тети Тины тесто, а у дяди Димы чудесные дети.
Предлагается прочитать скороговорки с небольшими
произвольными вставками как единый текст
телевизионной информационной программы. Диктор не должен
допускать погрешностей, поэтому предстоящее
выступление важно отработать в процессе подготовки. Имидж
диктора {строгая академичная дама, «очаровательная
незнакомка», ведущий программы «Прорвемся, опера!», шоумен)
отрабатывается в группах заранее по выбору самих
выступающих.
Кроме того, предлагается прочитать скороговорки
единым связным текстом, чтобы внушить аудитории
а) почтительный трепет; б) блаженную релаксацию; в)
готовность смеяться вместе с вами; г) восторг; д) панический
ужас; е) восхищение. Получившийся текст рекомендуется
преподнести как а) светскую сплетню; б) томное
рассуждение о смысле жизни (а он — конечно же, в страдании);
в) отчет генерала о выигранном сражении; г) прогноз погоды
q исполнении стильной дамы; д) признание героини
эротического фильма, сводящей мужчин с ума лишь затем, чтобы об-
98
наружшпь его наличие. Начинаем с очень медленного
темпа и переходим к такому, в котором говорил бы
рекомендуемый персонаж. Постепенно входя в его образ, мы
можем приучить язык к сложным хитросплетениям
фонетических комплексов, что будет способствовать развитию
дикции и артикуляционной базы.
Л. В. Щерба, определяя пути развития русской
фонетики, видит её перспективы в сближении с письмом,
выступая одновременно против «шульмейстерского»,
диктующего произношения. Однако это выражение позиций
ленинградской школы, в то время как Д. Н. Ушаков и
К. С. Горбачевич определяют usus loquendi, традицию
устной речи как неизменный источник фонетики и её
норм. «Окающее», то есть графически ориентированное,
произношение сменилось «акающим», свойственным
устной речи. Сегодня в русском языке нет безударного [о];
его возникновение в речи — свидетельство или
недостаточной адаптированности слова, или недостатка речевой
культуры говорящего. Безударное [о] допустимо в словах
поэт, сонет\ но и эти слова сегодня тяготеют к
исключению такого звука.
О недопустимости какой-либо однонаправленности в
системе фонетических норм говорит и разная степень
русифицированное™ заимствованных слов, пришедших в
русский язык в разное время. В соответствии с московской
(старомосковской) традицией перед звуком [э] обычно
произносится твердый согласный. Так происходит в словах
адекватный, адюльтер, бестселлер, бижутерия, бутерброд,
гейзер, деградация, деноминация, девальвация, детектив,
идентичный, интеграция, интервал (Словарь трудностей
1998 и ОС-1997), интервью, интернат, критерий (СТ- 1998
и ОС-1997, ранее — крит[е]рий), лазер, потенция, сервис,
сонет, тезис, трейлер. Но твердый вариант с той же
степенью вероятности может указывать на следование
языку-источнику.
Мягким согласным [д] и [т] отдано предпочтение в
словах артезианский, гипотеза, дебют, декан, депо,
депрессия (ОС-1997), компетентный (ОС-1997, ранее — твердое
[т]), кратер, претензия, что свидетельствует о большей
русифицированное™ данных слов. Слова темп, тембр с
мягким первым согласным предпочитаются Л. И.
Скворцовым (твердый согласный выделен как устаревающий); в
СТ-76 и -98 тембр с непременным, темп с допустимым
99,
твердым согласным, в ОС-97 в обоих словах предусмотрен
твердый согласный, что и следует считать окончательно
утверждающейся нормой. Предлагавшееся смягчение
согласного перед [э] в словах компьютер, терапия в
настоящее время не поддерживается словарями. Настойчивое
смягчение [т] в слове претензия вынуждено будет уступить
обычному твердому произношению, но пока мягкий
вариант нормативен. Грубо ошибочно смягчение [з] в словах на
-изм: нельзя говорить марксизъм, милитаризьм, натура-
лизьм. Невзирая на смягчение [м] в предложном падеже
этих слов, звук [з] остается твердым.
Выделение последних фактов словарной кодифициро-
ванности свидетельствует о неустоявшемся характере
нормы, об ином варианте произношения, закрепленном в
более ранних справочных изданиях. Даже этимологическая
регламентированность не всегда однозначно определяет
предпочтительную форму. Именно в силу этого
фонетические нормы обычно не имеют системы правил, но
вследствие наибольшей подверженности изменениям
запоминаются непосредственно на основании словарной проверки.
Запомним приводимые слова, при произнесении которых
наблюдается наибольшее число ошибок.
Словарь
Перед звуком [э] и близкими ему (буква выделена) твердо
произносится согласный в следующих словах:
сервис, адепт, альтернатива, аннексия, аутсайдер,
тезис, ацтеки, бемоль, бестселлер, бутерброд, бартер,
сепия, темп, тембр, компьютер, тезис, энергия, интервал,
интервент, лазер, сонет, сессия, пейджер, декодер,
деноминация, деполитизация, деструкция, деградация,
полтергейст, бизнесмен, безе, вето, дедукция, дезавуировать,
декаданс, декадент, демарш, гангстер, интенсивный,
интеграция, кортеж, критерий, гейзер, латентный, шатен,
лотерея, менестрель, мистер, модерн, модель, моветон,
неофашизм, реноме, сонет, фарватер, фортель,
тенденция, полтергейст.
А в следующих словах выделенная буква, наоборот,
обозначает звук [э] или близкие ему после мягкого согласного:
абрек, агрессия, бандероль, патент, монорельс,
юриспруденция, ренегат, музей, конкретный, декан, декамерон,
гипотеза, депо, термин, брюнет, кратер, дефис, претензия,
100
шинель, дебют, дегенерат, дезинфекция, компетентный,
декламация, неолит, рейд, рейс, сейф, стратег, террор,
фанера, фланель.
В приводимых словах буква «ё» имеет фонетическое
обоснование: на её месте произносится звук [о] под ударением после
согласного:
берёста, побасёнка, блёкнуть, взбешённый, жёрнов,
скабрёзный, никчёмный, блёклый, манёвры (но:
маневренный — [э]), виндсёрфинг, исчёрканный, набелённый,
скабрёзный, смётка, щёлка.
В следующих словах выделенная буква соответствует звуку
[э] (]э) после гласных и согласных в разных позициях:
афера, бесхребетный, бытие, гренадер, двоеженец,
опека, житие, иноплеменный, истекший, недоуменный,
одновременный, современный, хребет.
Нередко фонетические ошибки возникают вследствие
нарушения техники речи. Артикуляционные
характеристики могут существенно влиять на восприятие речи
слушателем, воздействуя на семантику услышанного. Так, в
своих воспоминаниях А. М. Достоевский пишет о
директоре пансиона, в котором он воспитывался:
Ежели кто в пансионе заболевал, Чермак мгновенно посылал его к
своей жене, говоря: «Иди к Августе Францовне...», но при этом
впопыхах так произносил это имя, что выходило к Капусте Францовне,
вследствие чего мы, школьники, и называли старушку капустой
Францовной, но все любили и уважали её.
(Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. —
Т. 1. — М.: Худож. лит., 1990. — С. 112.)
Существует в речи тенденция к упрощению и
унификации, выражающаяся в ориентации внешне схожих слов
на единую модель. Актуальна для русского языка
тенденция к упрощению произношения — аспект охватывающей
более широкий круг явлений тенденции к экономии
речевых усилий. Это ассимилятивно-диссимилятивные
процессы, подчиняющиеся возможностям артикуляционной
базы индивидуальной личности и нации в целом: в слове
брусника под влиянием мягкого н смягчается
предшествующее с; в слове брызжет происходит полная
диссимиляция: произносится долгое мягкое ж вместо требуемого
графикой [зж]; в слове дождь в соответствии с нормой
старомосковского произношения рекомендуется произносить
[щ], то есть ш долгое мягкое. Любопытны рифмы к слову
дожди в различных стихотворных текстах: впереди, уведи,
101
не ходи', однако: дождь —рощ, придёшь. Таким образом, при
рекомендации следовать старомосковскому
произношению и тенденции к его возрождению, прежде всего в
средней России, это нельзя считать единственным критерием,
нарушение которого неизбежно приводило бы к ошибке.
В книге Р. Бадена-Пауэлла о скаутизме (издание
1918 года) еще встречается форма «галстух», хотя чаще
употребимо современное написание и соответствующая
транскрипция. Конечно, такое употребление
неприемлемо в нынешней речевой практике. Как исторически, так и
территориально ограниченное произношение (архаизмы,
диалектизмы), — ошибка, и её необходимо устранять.
В речи педагога совершенно недопустимы и дикцион-
ные недостатки, устранять которые необходимо в
содружестве с логопедом. Существует множество упражнений по
преодолению элементов тахилалии и брадилалии, по
установлению контроля над артикуляцией. Известны случаи,
когда учащиеся долго не принимали учителя лишь за
малороссийское [h] на месте [г]; когда первые уроки прекрасных
учителей были срываемы из-за грассирования. На вопрос
родителей о том, как понравилась ученику новый классный
руководитель, тот ответил: «Когда мы ей сказали, что она из
глухой дяревни, она завялась и полчаса не унялась»
(выделены элементы, посредством которых учащийся
саркастически воспроизводил речевую манеру учительницы —
яканье). И эту характеристику ребенок посчитал
принципиальной, что в какой-то мере правильно: работа педагога
основана на безошибочном речевом общении.
В риторически действенной речи, ораторской и
поэтической, нередко использовался прием звукописи,
основанный на фоносемантике — это не ошибочное, а,
напротив, наиболее эстетически выразительное употребление
звука и комплекса звуков одного типаФ целях создания
целостного образа, способного захватить слушателя.
Нагнетание однотипных согласных называется аллитерацией,
гласных - ассонансом, и такой прием служит
формированию необходимого звукового качества строки:
В узких вазах томленье умирающих лилий.
Запад был медно-красный. Венер был голубой.
О Леконте де Л иле мы с тобой говорили,
О холодном поэте мы грустили с тобой.
Эти стансы Н. Гумилева и в звуковом строе
воспроизводят стеклянный (ассоциации: узкие вазы, «холодные»
ледяные сосульки, звук поэтических строк) перезвон создавае-
102
мой картины. Нагнетание сонорного л поставлено на
службу созданию образа, как это происходит и в строках О.
Мандельштама:
Я к губам подношу эту зелень,
Эту клейкую клятву листов,
Эту клятвопреступную землю —
Мать подснежников, клёнов, дубков.
Происходит повтор эксплозивного к в неизменном
соседстве с плавным л, что создает резкий, взрывной
перезвон строк, создающих целостную картину «гремучего
парка».
Подлинный шедевр создает Николай Рубцов,
усиливая тематический стержень его фонетическими
(аллитерационными) соответствиями:
Звон заокольный и окольный,
У окон, около колонн, —
Я слышу звон и колокольный,
И колокольчиковый звон.
Не всегда возможно говорить о семантической
закрепленности определенных смыслов за звуками, однако
ассоциации обладают некоторым веером, границы которого
довольно узки — так, тишину при нагнетании сонорных
изобразить невозможно, как и горный поток, основываясь
на шипящих. Это следует взять на вооружение учителю,
чтобы, формируя описательные компоненты учебного
занятия, способствовать возникновению картины умелым
использованием богатых фонетических возможностей
русского языка.
2.3.2. Акцентологические нормы
Ударение — это фонетическое выделение элемента
высказывания. Это суперсегментное понятие,
соотносящееся с разными структурами языка. Так, ударение может
быть словесным (выделяется ударный слог),
синтагматическим (слово в синтагме) и фразовым. Выделение
необходимого компонента производится при помощи
увеличения интенсивности звучания (динамическое ударение),
высоты голосового тона (музыкальное) или выделением
долготы ударного слога (количественное).
Акцентологические (связанные с постановкой
ударения) ошибки иногда можно исправить, зная лишь
ограниченный набор слов, где такие ошибки могут возникнуть
как следствие неустоявшейся нормы. Возможность
неверного выбора ударения обусловливается и влиянием по-
103
вседневного словоупотребления, связанного с законом
экономии речевых усилий и нередко противоречащего
принятой норме. Перечень слов с возможными
акцентологическими затруднениями приводится в конце параграфа.
Подвижность русского ударения — возможность его
постановки в зависимости от словоизменительной
парадигмы (нбвости - новостей; стол - столы); разномест-
ность - возможность разных слогов и морфем быть
ударными, причем даже в структурно одноплановых словах
(деревянный — глиняный - стальнбй). В английском
языке ударение стоит обычно на корнях слов, в польском - на
предпоследнем, во французском - на последнем слоге.
В сложных словах - тех, которые имеют несколько
корней, — в том числе сложносоставных и сложнослит-
ных, выделяющихся особым графическим обликом
(постановкой дефиса между компонентами), бывает основное
ударение и побочное. В словах самолет, теплоход,
газопровод, гермошлем основное ударение падает на второй корень
(на последний слог), а побочное - на первый. Изменение
написания слова отражает трансформации в его значении
и постановке ударения. Так, писалось когда-то
«пионер-вожатый», что означало относительное равноправие
компонентов (пионер и вожатый в одном лице), а побочное
ударение предполагало почти ту же силу звучания, что и
основное. Графический облик изменился: теперь пишут
«пионервожатый», первая часть стала усечением слова
«пионерский», появилось отношение согласования, что
привело к установлению твердого основного и почти не
воспринимающегося побочного ударения, которое почти не
выделяется звучанием. Не установилось единой
орфографической модели слова «скаут-лидер» («скаутлидер»); характер
написания предполагает различный смысл {скаут-лидер -
скаут и лидер одновременно; скаутлидер - скаутский
лидер) и различное соотношение основного и побочного
ударения.
Постановка ударения меняется с развитием языка —
может быть, более стремительно, чем нормы остальных
грамматических уровней. Так, словарь Даля предлагает
двоякое ударение в словах конкурс, автограф, библиотека,
вишнёвый. Ударение на втором слоге в слове компас (у
В. И. Даля - единственно приемлемое, а сегодня -
профессиональное) соответствует итальянскому; немецкий
-канал заимствования предполагает ударение на первом
104
слоге, нормативное сегодня - см. словарь М. Фасмера.
В словах блеять, кренить, клеить, кладбище место
ударения за прошедшее столетие изменилось. В XVIII веке
акцентологические нормы тем более отличались от
современных. Чтобы избежать «польского или низкого
влияния», А. А. Барсов рекомендует ставить ударение так:
страны, сестры (им.п. множ.ч.), общественное, россияне,
должны, издал, — ориентируясь на такие факторы, как
церковный канон, гражданская печать и имеющиеся
словари.
Множество акцентологических изменений произошло
и в XX столетии. Несколько десятилетий назад слова доллар
(подтверждение — фильм «Начальник Чукотки») и
побасенка (см. фильм «Весна», в котором по поводу этого слова
происходит интересный диалог на киностудии)
произносили с ударением на втором слоге; лыжня имело ударение
на первом, теперь эти слова произносят иначе. Д. Н.
Ушаков в слове агентство допускает два варианта ударения. В
фильме «Дело Румянцева» A955) произносят с ударением
на первом слоге, то есть в английском орфоэпическом
варианте, слова шофер и вахтер. Сегодня французский
вариант, а именно из французского было заимствовано слово
«шофёр» (перевод — «кочегар»), нормативен, и ударение
ставится на втором слоге. Совсем недавние словари
A980-е гг.) давали нормы битум, базилика; последние
справочные издания или предлагают два варианта
ударения, или фиксируют его соответственно лишь на первом и
втором слогах.
За нормами акцентологии также необходимо следить
по словарям и справочным пособиям, поскольку
существуют лишь тенденции развития ударения (греческая,
романская, прогрессивная, регрессивная, ударение в
определенных группах звуков), но не закрепленные и системно
утвержденные правила. В последние годы на нормы
ударения стал оказывать всё большее влияние разговорный
язык, расширился круг вариативных форм. И все же
ошибки сохраняются, воздействуя негативным образом на
точность, ясность, уместность, чистоту, действенность
речи.
Одна из функций русского ударения - кульминатив-
ная, то есть выделительная. Она обеспечивает целостность
единицы, отмеченной тем или иным видом ударения
(слог, слово, синтагма). Реализуется она через акцентную
105
силу (русское ударение динамичное, т.е. силовое), в
меньшей мере - через долготу ударного слога (ударение
квантитативное — ударный слог незначительно увеличивается
по продолжительности произнесения). Древнее понятие
моры связано именно с количественным выделением
слога, когда он мог равняться одной или двум морам. А
современные языки Юго-Восточной Азии имеют музыкальное
ударение: ударный компонент приобретает специфическую
тембровую окраску. Конечно, количественные и
музыкальные показатели речи взаимосвязаны: достаточно вспомнить,
как изменяется привычный голос на аудиокассете,
пущенной в быстром режиме. Н. А. Федянина, уделяющая
принципиальное внимание ударению как суперсегментной единице
языка в морфематическом, а не смысловом ключе,
подчеркивает: «Интенсивность и длительность находятся в
состоянии взаимной компенсации: когда интенсивность ударного
гласного меньше интенсивности безударного, длительность
ударного превосходит длительность безударного» [142.
С. 15]. Следовательно, при разноместном подвижном
ударении в русском языке ударный слог (звук) — сильнейший
или длиннейший.
При разноместном подвижном ударении русского
языка? создающем прекрасные условия для самых
разнообразных поэтических вариаций, могут возникать и
акцентологические ошибки. На функциональном уровне
они предстают как морфологические и стилистические;
нередко становятся причиной изменения смысла слова,
не позволяющего понять высказывание.
Для различения слов и лексико-семантических
вариантов в русском языке ударение приобретает
сигнификативную (означивающую; в данном случае —
различающую) функцию: хаос (беспорядок) - хаос (вселенское
смешение стихий), бачки (бакенбарды) — банки (ёмкости), наголо
(догола) — наголо (наготове — о шашке), характерный
(свойственный) — характерный (обладающий сильным
характером), бронировать (покрывать слоем стали) — бронировать
(закреплять за кем-либо), Напоённый (наполненный водой) —
напоенный (утоливший жажду), проясниться (стать
светлым, прозрачным) — проясниться (стать понятным), ушко
(часть тела) - ушко (часть иглы) и др. Не вполне ясно, что
имел в виду телекомментатор A998), сообщая о
«бронированном стекле машины датского телевидения». Кем и на
какод срок оно было забронировано?!
106
При помощи постановки ударения разграничиваются
морфологические и стилистические категории: ходите
(изъяв, н.) — ходите (повел, н.), полно, вольно (наречие) —
полно, вольно (в значении сказуемого), длинно (наречие) —
длинно (кр. прилаг.), вырезать (совершенный вид) —
вырезать (несов. вид); стилистическая отнесенность слова:
лавровый (лист — нейтр.) — лавровый (венок — высок.).
Ударению может быть присуща и экспрессивная
функция: влияя на интонацию фразы, ударение обеспечивает
её выразительность и содержательную определенность.
С этой целью используется особый вид — логическое
ударение; оно выделяет важнейшее слово предложения в
зависимости от коммуникативной интенции говорящего.
Так, в местоименном вопросе обычно выделяется
местоимение; синтаксически целесообразно интонационное
выделение ремы - новой информации, содержащейся во
фразе. Всегда логическим ударением отмечается слово,
содержащее тот смысл, который для собеседника может
оказаться наиболее важным. В его потенцируемой
реплике будет содержаться реакция прежде всего на слово,
логически акцентированное.
Ты принес нам энциклопедию ?— задается вопрос.
В зависимости от того, какое слово акцентировано,
ответ будет различным, даже при исключительно
положительной интенции:
— Я (если в вопросе выделено слово «ты»).
— Принес (выделено это слово и в вопросе).
— Вам (ответ на выделение слова «нам»).
— Учебник (отрицающая реакция на слово
«энциклопедию»).
Неполный ответ — всегда реплика на слово,
отмеченное логическим ударением в вопросе, не содержащем
вопросительных местоименных слов. Потому школьники
часто затрудняются привести полный вариант ответа, что
в нем пропадает естественное для речевого потока
интонационное выделение, а значит, значительно сокращаются и
экспрессивные, и информативные потенциалы.
Очевидна в языке тенденция к устранению
нежелательной омонимии, как лексической, так и грамматической.
Расширяется круг омографов, произносящихся различно
за счет акцентировки, подчеркивающей их семантические
расхождения. Именно так различаются слова: броня
(документ, закрепляющий право на что-либо) — броня (слой ме-
107
талла); хлопок (растение; метонимически - растение -
ткань — изделие) — хлопбк (удар; звук удара); атлас (сорт
ткани) — атлас (сборник информирующих карт или
таблиц) и др.
В XIX веке слово «ирис» и в значении «цветок» имело
ударение на втором слоге — сегодня ударение в этом слове
зависит от значения. Небо может проясниться', дело -
проясниться. Поговорка «Гол, как сокол» — не о птице, а о
бревне в стенобитной машине, отполированном до
блеска. Багрить — работать багром; багрить — красить
багряным цветом. Барочный — относящийся к барке; барочный -
к барокко. Таким образом, постановка ударения
значительно влияет на точность речи, вызывая у реципиента
вполне определенный индивидуальный смысловой контекст.
Бесспорно, вызывает лишь улыбку сказанное учителем о
Риме, рухнувшем под ударами варваров: «Колосс на
глиняных ногах». Возникает нежелательная омонимия,
препятствующая пониманию смысла. Неверная постановка
ударения, приводящая к грамматическому искажению слова,
показывается Ю. Боргеном в романе «Маленький Лорд»
при описании школьного занятия:
— Фрекен, — возбужденно сказал один из мальчиков, подняв грязную руку. —
А в нашей Библии с картинками написано, что они бросили его в пропасть
ко львам.
— Не в пропасть, а в пропасть. — Фрекен Воллквартс нервно теребила
серебряную цепочку от часов.
— Да, фрекен, но разве можно бросить кого-нибудь в пропасть?
На нее уставились любопытные, лукавые глаза. Она хотела было
растолковать детям, что существительное «пропасть» и глагол «пропасть»
— это вовсе не одно и то же.
(Борген /О. Маленький Лорд. Темные источники.
Теперь ему не уйти. -
М.: Правда, 1990.-С. 46.)
Омоформы в тексте Ю. Боргена уводят учительницу от
важной проблемы урока: кто из пророков изображен на
рисунке Доре, кто был сброшен в пропасть. Появилась
лингвистическая проблема, становящаяся подобием
негативного коммуникативного сценария, и её следовало
разрешить.
Современный русский язык располагает и
результатами противоположной тенденции — к унификации форм,
присущей меньшему кругу слов. Так, в любом значении
слово заговор имеет ударение на первом слоге; слово
квартал •— на втором. Как правило, это не противоречит
точности высказывания — одному из качеств грамотной
108
речи, — но несовместимо с её грамматической
правильностью, действенностью и чистотой.
Акцентологические формы нередко указывают на
стилистическую характеристику слова. Это поэтизированное
ударение на втором слоге в словах шелковый, честной; на
первом слоге — в слове девица. Ныне нормированный
ударный второй слог в словах должны, должно (при категории
состояния должно), общественный А. А. Барсов в XVIII веке
считал развившимся «при низком влиянии» [5]. К
«обычному» слогу, в отличие от «высокого», относит он
рецессивное ударение (на предлоге или частице): заморе, до
дому, из лесу и др. Рецессивное ударение закрепилось в
формах нежил, не был, имеет профессиональную
маркированность в словах за борт, по полю, народно-поэтическую
определенность: по морю — по океану, ветер по морю
гуляет, с белой зори до ночи (фразы взяты из сказочных строк
Пушкина, ориентированных на фольклорную традицию),
разговорный характер.
Логично мнение Я. К. Грота о неразработанности
систем ударения в русском языке. Ему в XVIII столетии
предшествовала позиция А. А. Барсова: «...Особенных же и
подробных правил о том, на который точно склад в каждом
слове ударение должно сделать,., поныне лз российских
грамматиков никем не предано, по причине великих и
может быть непреодолимых трудностей» [5. С. 79—80]. Сдру-
, гой стороны, каждая тенденция должна иметь
подчиняющийся ей круг грамматических форм либо свод правил,
тогда она станет закономерностью. Так, определен свод
словоформ, имеющих тенденцию к прогрессивным
перемещениям при постановке ударения (оно устремляется
ближе к концу слова у существительных женского рода и
во множественном числе у существительных мужского
рода — катера, трактора, у прилагательных), к
регрессивным перемещениям (к началу слова — у существительных
мужского рода ед. ч., у ряда форм глаголов), к
продвижению ударения на корневую морфему (отдельные формы
глаголов: заиндеветь, ржаветь, но: перчить, солить).
В русском языке существуют следующие тенденции
при постановке ударения.
1. Тенденция к словообразовательному и
словоизменительному единству, на акцентологическом уровне
поддерживающая принцип сохранения морфем. Таковы
пары, сохраняющие ударение на одном слоге: грабли —
109
граблей, тамбур — тамбуры, месяц — месяцы, бампер —
бамперы, офицер — офицеры, вечер — вечеря. Ошибочна
подвижка ударения по типу красивее, по людям, исчерпал,
вечеря и др., поскольку в начальных формах этих слов
ударение на другой морфеме: красивый, люди, исчерпать
(черпать), искриться (искра). Но сохранение ударения на
единой морфеме — лишь тенденция, поскольку многие слова
ей не подчиняются: большой — больше, глубокий — глубина,
путь — путевой и др.
В русском языке подвижное ударение, оно при
формообразовании, тем более при словообразовании может
перемещаться с одной морфемы на другую: директор —
директора, ученик — ученики, но лектор — лекторы;
профессор — профессора, но асессор — асессоры. Приходится
признать, что все попытки кодифицировать
словообразовательную зависимость ударения приводят к огромному
числу правил, из которых не менее велико количество
исключений. И все же говорить о деривационной аналогии
необходимо, поскольку она соблюдается во многих
словах: знахарь — знахарка, клей — клеить, ржавчина —
заржаветь, кожаный — кожанка, иней — заиндеветь и др.
Нарушение тенденции — в словах иконопись, донельзя,
гербы, балы, в допустимой форме великовозрастный.
2. Тенденция к структурно-семантической
(формальной) аналогии определяет единство ударной позиции в од-
ноструктурных словах, имеющих
содержательно-смысловую общность. Следует помнить, что тенденция — это
предположительное развитие и изменение языкового
явления, в данном случае ударения, и присуща она прежде
всего разговорной, повседневной речи, которая, на
первый взгляд, спонтанно, а на самом деле сообразуясь с
интуитивно осознаваемыми законами языка выбирает из
множества вариантов наиболее приемлемый. Став
достоянием разговорного языка, новая модель соперничает с
нормативным вариантом по частоте употребления и
нередко оказывается нейтральной, вытесняя предыдущую.
Так, слова заговор - заговор объединились в модель с
ударением на первом слоге; к этой модели отчетливо
стремится и слово договор, имеющее пока нормативное ударение
на третьем. В словах манометр, термометр, барометр
ударение падает на интерфикс; именно эта модель влияет на
произношение слова километр с неверным ударением на
по
втором слоге, проставляемым по аналогии (только
структурной, поэтому она неверна).
Среди русских глаголов и существительных в
косвенном падеже распространилась тенденция к корневому
ударению. В стихах «златого века» русской поэзии
встречаются рифмы, указывающие на флексийное ударение: струи —
мои, нам — бедам, звездами — водами, крылами; поманишь —
замолчишь, становится — хранится (Жуковский)',
струнами — сердцами (С. Шевырев); устам — струнам — снам,
красотам — эпиграмм; ценит — говорит, насладится -
продолжится (М. Дмитриев)', веками — струнами, славян —
граждан, мои — струи (Н. Языков)', храм — по стенам (А.
Григорьев). В настоящее время такие рифмы оказались бы
невозможны даже в возвышенно-поэтической речи, которая
маркировала их к моменту создания.
Вот поэтический язык А. С. Хомякова: «Всё в ней к
любви и неге нас манит»; «Ничто не привлекает взора и к неге не
манит», хотя 3-е лицо слова манить с ударной флексией
ныне лишь допустимо (то есть не оптимально) и
характеризуется как устаревшее. У него же:
Египт не шлет сюда кораллов,
Китай фарфора не дарит. —
Форма последнего слова в современном русском языке
также рассматривается как устаревшая: тенденция
корневого глагольного ударения реализовалась. Было: «Зима
катит в глаза»; «Снег кружится, снег ложится»... Сегодня
налицо разная постановка ударения — скажем, в словах
сверлит — светит; говорит — кружит и др. «Катятся ядра,
свищут пули», — пишет А. С. Пушкин; сегодня корневое
ударение в глаголах все чаще становится нормой.
Многие делают даже в словах солит, звонит ударение
на корне, что уже узаконивается в словарях: первое слово с
корневым ударением уже нормировано, второе в ОС-97
«не рекомендуется» вопреки прежним строгим запретам к
употреблению. Никто, однако, не усомнится в
суффиксальном ударении в инфинитиве названных и многих других
глаголов: катить, кружить, светить, крошить, хоть 3-е
лицо приобретает ударение корневое. Таким образом,
названная тенденция имеет избирательный характер. При
соединении парадигм спряжения ударный суффикс в
неопределенной форме (блестеть, гореть, шуметь, лететь,
сидеть) заменяется ударной флексией третьего лица «-ит»:
блестит, горит, шумит, сидит.
111
3. Есть в языке и ряд конкретных тенденций,
регулирующих постановку ударения в отдельных группах слов; за их
счет в основном и образуются формально единые группы.
Существуют морфемы, традиционно требующие или не
допускающие ударения, например, ударное окончание -ой
или безударное -ий в прилагательных. Существительные с
финальными -ия получают взамен «греческого» ударения
на предпоследнем слоге акцентное выделение корня:
нормативны формы кулинария, ветеринария, кардиография,
предпочтительны индустрия, металлургия. Греческая
тенденция, определяемая К. С. Горбачевичем как актуальная,
во-первых, становится фактором образования
профессионализмов, во-вторых, устаревает, о чем свидетельствует
ударение в слове агония, поставленное И. Анненским в 1904
году и Воспринимаемое сегодня как ошибка:
Давно с календаря не обрывались дни,
Но тикают еще часы с комода,
Л из угла глядит, свидетель агоний,
С рожком для синих губ подушка кислорода.
Утрата актуальности очевидна, невзирая на
сохранившееся греческое ударение в словах симметрия, аритмия и др.
В настоящее время в названиях различных
специальностей суффиксоид -лог является безударным —
реализовалась и регрессивная тенденция развития ударения у
существительных мужского рода, охватывающая
значительный круг слов. Иначе обстоит дело с существительными на
-ал, где ударение закрепилось на последнем слоге:
интеграл, номинал, квартал; однако в последнем слове под
влиянием регрессивной тенденции часто звучит
ошибочное ударение: квартал.
Существительные на -нин, имеющие во
множественном числе финаль -е, как правило, в единственном числе
получают ударение на последнем слоге: дворянин,
семьянин, христианин и др., образующие
структурно-акцентологическую модель.
4. Тенденция к ритмическому равновесию связана с
наличием в русском языке «акцентного интервала»:
считается, что свыше четырех безударных слогов подряд
произнести невозможно или крайне сложно: разыгрываемая
мизансцена; мечущиеся посеребренные облака. В силу реальной
сложности произнесения многие слова получают
срединное ударение сначала в разговорной, а впоследствии в
литературно-книжной речи. В соответствии с тенденцией к
ритмическому равновесию получили ударение слова:
(Main
лая) толика, факсимиле, демаскировать (при
первообразном маскировать). Возникает такое понятие, как
максимально допустимое количество безударных слогов.
Принято считать, что подряд их может быть не более четырех; в
остальных случаях произношение фразы встречает
затруднения. Так, в словосочетании «оканчивающий
университет» между первыми двумя ударениями - 8 безударных
слогов подряд, это признается значительным недочетом и
усложняет артикуляцию.
Любопытны результаты акцентологического
эксперимента. Когда студентам было предложено поставить
ударение на названии поселка Радофинниково, находящегося
между Новгородом и Санкт-Петербургом, абсолютно все
предпочли третий от начала (четвертый от конца) слог.
Почему? Слово схоже с одноструктурными, имеющими то
же ударение (Овчинников, Линников). Во-вторых, ударение
было поставлено «ближе к середине» под влиянием
тенденции к ритмическому равновесию. Такие же проблемы
возникли при постановке ударения в незнакомых
студентам названиях «Чйсмена» и «Курсаковскаяж большинство
поставило ударение на среднем слоге, а не так, как
принято его ставить. Того же происхождения — многочисленные
«облегчить» и «углубить» с «южным» ударением на втором
(с любой стороны) слоге, столь же ошибочные «диспансер»
и «дворянин».
О том, что эта тенденция поначалу проявляется
именно в разговорной речи, свидетельствуют многочисленные
перестановки ударения к началу слова в словах позвонит,
диспансер, искриться (это ударение было присуще слову
уже в XIXвеке), избаловать, новорождённый,углубйтьищ).
Встречающееся у Пушкина слово мыслитель в силу
тенденции к ритмическому равновесию приобрело ударение
на среднем слоге; аналогично изменились архаические
формы избавитель, наковальня, аккомпанировать.
Существительные на -ениКе) испытывают колебания в
ударении в результате различных причин. Так, в языке
сосуществуют формы обнаружение и обнаружение, из
которых первая более предпочтительна. Принято говорить
«упрочение, обеспечение». Мышление — нормативная
постановка ударения; мышление — ударение, характерное для
профессиональной речи и являющееся ненормативным.
Опрощение — нейтральный общеупотребительный
вариант; опрощение — лингвистический термин, имеющий кон-
113
кретное значение при характеристике
словообразовательных процессов. Так называют процесс переразложения
структуры слова, в результате которого морфемы
становятся более крупными, вбирая в себя располагающиеся
рядом и теряя при этом исторические связи слова: не-дел-я
(«не делать») — недел-я. В словах с элементом -emij(e)
ударение переходит на корень, если им соответствуют
корреляты, образованные от глаголов несовершенного вида с
-ива-, уже имеющие корневое ударение: обнаруживание —
обнаружение, но нет «изучивания», а значит, в слове
изучение корневое ударение не развивается.
Применительно к последнему случаю интересна
закономерность, регулирующая ударения в глаголах на -иро-
ва(ть). Ударное -и в глаголах на -ирова(ть) в повседневном
употреблении - тоже дань ритмическому равновесию,
предполагающему постановку ударения как можно ближе
к середине слова.
Глаголы на -ирова(ть) приобретают в повседневной
речи, а затем нередко и в нормативном
словоупотреблении, ударение на -и. Но в указанных ниже словах
нормативно сегодня ударение на последнем слоге: маркировать,
пломбировать, нормировать, костюмировать,
драпировать, гофрировать. Образованные от этих глаголов
причастия имеют ударение на звуке о в форме -ован(ный).
Ударное -и, обязанное тенденции к ритмическому равновесию,
стало нормой в ряде глаголов: абонировать, апеллировать,
вальсировать, инициировать, дискутировать, планировать,
аккомпанировать, дирижировать, лимитировать и др. Оно
воспринимается как принадлежность разговорной речи,
охватывающая все больший круг слов. Слово
бомбардировать произносится с ударением на последнем слоге:
взамен акцентологического расподобления, зависящего от
различия слов бомба — бомбардир, в нем теперь одно
ударение, относящееся к слову, образованному от
существительного бомба в связи с устареванием другого. В октябре
2001 года теледиктор сообщил о лодке «Курск», которую
«отбуксировали» в док. Но слово образовано от
существительного «буксир», поэтому ударение первообразного
сохраняется, и диктор допустил ошибку: следовало
поставить его на третьем слоге — «отбуксировать». Очевидно,
причина телевизионной ошибки — влияние со стороны
уже не разговорной, а утрированно воспринятый норма-
114
тивной модели, по аналогии с которой ударение было
поставлено на предпоследнем слоге.
Формы причастий на -енный имеют обычно корневое
ударение: позолоченный, раздробленный, захороненный, и
это тенденция разговорной речи (в круге глаголов -
проявление общей тенденции корневого ударения). Прежнее
ударение свойственно словам новорождённый,
законнорождённый, заметённый, захламлённый и др.
Аналогичным образом ударение на втором
иноязычном корне -лог и -граф, распространенное в первой
половине XIX века, стало архаизироваться под воздействием
тенденции к ритмическому равновесию. Теперь принято
говорить типографу топограф, библиограф, историограф.
У Пушкина в «Послании к Дельвигу» A827) есть
характеристика героя:
Буян задумчивый и важный,
Хирург, юрист, физиолог,
Идеолог и филолог,
Короне вам — студент присяжный...
В. И. Даль добавляет слово «психолог» с ударением на
последнем слоге, объясняя его как «душеслов». Онегин
«знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы различать».
Такое ударение, в том числе в словах «топограф», «географ»,
«типбграф» и подобных (выделено нормативное
ударение), сегодня ошибочно, а в словаре В. И. Даля в слове
«библиограф» предлагается делать ударение на последнем
слоге. А. А. Фет говорит в стихах о «незыблемой мечты
иероглифах» (рифма: «халифы - иероглифы»). Можно
сделать вывод, что в сложных словах ударение имеет
тенденцию перемещаться на интерфикс или сходную с ним
структуру. Эта тенденция не реализовалась в слове
«километр», уже упоминавшемся; именно поэтому столь
часто его называют «километром», ошибочно переставляя
ударение на место соединения корней.
При норме заводской слова автозаводский, велозавдд-
ский, электрозаводский имеют главное ударение на
предпоследнем (корневом) слоге, отражающее устаревшую
норму слова «заводский» (так произносили еще в 30—40-е
годы). Это не консерватизм, а стремление сохранить
ритмическое равновесие в сложных словах.
С течением времени постановка ударения часто
меняется. И тенденции, проявляющиеся в разговорной речи,
кодифицируются, олучая постоянную языковую «прописку».
115
5. Русификация заимствованных слов с установлением
соответствующих законам русского языка акцентных норм.
Постановка ударения в заимствованных словах
зависит от нескольких факторов:
1. Ударение в языке-источнике.
2. Ударение в языке-посреднике (для русских
заимствований из европейских языков это чаще
всего польский, в котором ударным является
предпоследний слог).
3. Тенденции и закономерности постановки
ударения в русском языке.
Характер социально-экономического и
политического взаимодействия с языками-источниками на
определенном историческом этапе. Происходит выбор оптимальной
модели, соответствующей этим факторам.
Где ставить ударение в слове «маркетинг»? Очевидно,
что вопреки тенденции к ритмическому равновесию, - на
первом слоге, как в источнике — английском языке. Это
очевидно.
А в слове «кафедра»? Это греческое слово, пришедшее
через польский язык, и значит, ударение должно быть не
там, где мы его ставим, а на предпоследнем слоге? Так ли?
Уже в грамматиках XVIII века отмечалось, что ошибки
могут возникать под влиянием польского языка а) в областях,
испытывающих влияние в силу географического
положения; б) в полонизмах: грабли, винтовка, полковник, но
здесь ударение прочно занимает место на предпоследнем
слоге, ср. полонизмы мещанин, уважать, где ударение
перешло к концу слова; в) в словах западноевропейских
языков, пришедших в Россию через Польшу с характерным
для её языка фиксированным ударением на
предпоследнем слоге: документ, кафедра, еретик. Всем знакома
устаревшая форма слова «музыка» с «польским» ударением на
предпоследнем слоге {«Блатная музыка» — во
фразеологизме это ударение сохранилось;.ср.: «Молчит музыка
боевая» — А. С. Пушкин)', сегодня это элемент просторечия, а
нормативным является ударение на первом слоге. В
стихотворении А. Т. Твардовского «Ленин и печник» военный
просит взять «инструмент». Слово это немецкое, пришло
в русский язык через польский, — естественно, с
ударением на предпоследнем слоге. Поэтому в 1940 году, когда
написано произведение, это слово могло в устной речи
звучать «по-польски», однако уже в словаре В. И. Даля для
116
этого слова допускалось лишь ударение на последнем
слоге. Очевидно, герой Твардовского непреднамеренно
стремится реализовать тенденцию к ритмическому
равновесию, так и не нашедшую нормативного воплощения в
русском языке.
Канал заимствования оказывает значительное влияние
на постановку ударения. Если наконечное французское -ёр
всегда оказывается ударным, то англоязычное -ер в силу
предпочтительности корневого ударения в английском
языке — безударное. Существуют, однако, слова, которые
обязаны появлением в русском языке различным
языкам-источникам (ср. компас — компас), и тогда возникают
недоразумения. Так, станцию метрополитена неизменно
именуют «Планёрной», от французского «планёр»;
остановочный пункт железной дороги, имеющий то же название,
объявляют как «Планерную». Кто же прав? Словарь
трудностей русского языка 1976 года объявляет более
приемлемой слово планёр, в то время как планер именуется
разговорным. ОС-97 менее категоричен: «планер» имеет помету
«допустимое», а значит, не предпочтительное. В любом случае
оптимально французское заимствование. Ударение на
последнем слоге присуще и словам киоскёр, коммивояжёр.
Исключительно интересно заимствованное из
французского языка слово бистро (небольшое кафе,
предоставляющее возможность быстро поесть): во французский
язык оно попало в результате заимствования из русского
«быстро», затем вернулось в русский язык во французском
произносительном варианте. Ударение перешло на
последний (второй) слог, наречие стало существительным, и
в таком виде вторично адаптировалось русским языком,
разноместность ударения в котором позволила сохранить
новую норму. Кстати, канал заимствования обусловливает
не только акцентологические различия: формы «ноль» и
более книжная «нуль» также возникли в результате разных
заимствований. Немецкое — Null (латинское — nullis);
шведское — Noll. Скажем сразу, что употребление этих
слов регулируется контекстом: температура - «ниже
нуля», но время — восемь «ноль-ноль»; «нуль» является
формой, практически всегда употребляющейся лишь в
косвенных падежах.
Речевые ошибки акцентологического характера могут
быть связаны с влиянием областной традиции
произношения. Так, в переводах драм Шекспира встречаются гла-
117
голы с корневым ударением вместо нормативного флек-
сийного:
Вы вверх поднялись с низших ступеней, (т. 2, с. 577)
О боже мой, что за толпа собралась? (т. 2, с. 642)
Когда б я это думала, убийца,
Ногтями бэту красоту содрала.
(Шекспир. Поли. собр. соч. в 10 гг. —
М.: Алконост-Лабиринт, 1994. —
Т. 2. С. 382).
«Она порвала со своим женихом», — сообщают при
дублировании фильма «Моя вторая мама» в апреле 1996 года.
В указанных случаях акцентологическая ошибка вызвана,
помимо ритмической заданное™, тенденцией к
корневому ударению в глаголах. Это обусловлено и влиянием
южнорусских говоров, где ударение по традиции ставится
именно так. Однако в литературном языке, не только
впитывающем материал многочисленных говоров, но и
подобающим образом унифицирующем его, такое ударение
ошибочно: «Русское литературное произношение
основывается на тех произносительных нормах, которые
сложились в период становления русского литературного
языка на основе так называемого «московского говора»
[30. С. 1, 24]. Слова этого типа создают устойчивую
акцентную модель: солгала, воссоздала, отнесла, пришла.
Нередко встречающиеся ударения, характерные для
белорусского языка, типа поняла, заняла, в русском
литературном языке также недопустимы. Хотя, конечно,
следует говорить послала, написала, прочитала.
Заимствованная лексика нередко получает новое русское ударение при
структурной трансформации слова в разговорной речи.
Стремящееся ныне войти в русский язык с правом
постоянного «гражданства» слово бутик, имеющее ударение на
конце, в силу значения «небольшой магазин» (древнепо-
льское buciti — важничать — не вполне точная
этимология), будет осмысляться в разговорной речи как
существительное с уменьшительным суффиксом -ик, что может
способствовать перемещению ударения в разговорной
речи на радиксоид «бут» (в то время как всё слово является
корнем, ср.: брелок - брелока — брелоком).
6. Особая группа акцентологических тенденцией
связана с воздействием фразеологических (в том числе
фольклорных) моделей на стандартное функционирование
слова. Так, существует слово деньга (ныне —
просторечное); нормативно: о деньгах, — однако во фразеологизме
закрепилось иное ударение: «Не в деньгах счастье». Такое
118
ударение нормативно лишь в этом сочитании, но оно
обусловлено происхождением: в словаре В. И. Даля
фиксируется ударение деньга даже в единственном числе слова.
Аналогично: в соснах — но: «в трех соснах заблудился»',
четыре стороны света — но: «на все четыре стороны» (в таких
формах ударение обусловливается влиянием реликтовых
форм двойственного числа); человек идёт — «Бог видит,
кто куда идет»;различными судьбами — «Какими судьбами ?»
При этом совершенно недопустимо разрушение
структуры фразеологизма, производящееся при искажении
акцентологического облика слова, нередко влекущем
семантические метаморфозы. «Но канула любовь в лета» —
песенная строка содержит ошибку: «Кануть в Лету» — в
соответствии с античной мифологией исчезнуть в реке Лете,
разделяющей мир живых и мир умерших. Разрушение
структуры фразеологизма в данном случае привело к его
безграмотному и некорректному переосмыслению.
Фразеологические модели вызывают к жизни всё реже
встречающиеся случаи рецессивного ударения,
переходящего на служебные слова: без году неделя, с ранней зори до
ночи, по морю — по океану, выносить сор из дому, сокол по
небу летает, задать на дом.
Ошибки акцентологического характера могут быть
вызваны следующими причинами:
1. Несоблюдением тенденций литературного языка —
или, наоборот, постановкой ударения в соответствии с
тенденцией, характерной сегодня в данной группе слов
лишь для устной речи и пока не ставшей нормой.
2. Не всегда обусловленным стилистическим
выделением слога, формированием облика слова в соответствии с
нормами народно-поэтической, архаической или
профессиональной речи, а также просторечия.
3. Неверным выбором из слов с сигнификативным
ударением (омографов), где оно формирует семантический
облик слова.
4. Влиянием диалектного произношения,
воздействием фольклорных (паремических) акцентных моделей.
5. Неверной ориентацией на тот или иной канал
заимствования слова, на язык-источник.
Студенты, которым было предложено вспомнить
педагогов, наименее уважаемых ими, отмечают причины
такого отношения к своим наставникам. Среди этих причин:
«Это началось, когда она неверно поставила ударение в
119
слове дефис»; «Она говорит косинус»; «Как можно уважать
историка, говорящего акрополь?»; «Что с него взять, если
он генезис говорит?» Но очевидно, что даже малая толика
уважения исчезнет, если поправивший учителя окажется
вовлеченным в необычный по педагогической
беспомощности старшего диалог:
— Извините, но нужно говорить не знамение, а
знамение..
— На себя нужно смотреть, а не на других!
Педагог, вольно или инерционно допустивший
речевую, в том числе акцентологическую, ошибку, должен
иметь смелость и благородство признать правоту
оппонента, а подобные процитированному ответы лишь
свидетельствуют о несостоятельности учителя, прежде всего
педагогической. И весьма вероятно, что вспоминающие
его ученики когда-то начнут воскрешать образ именно с
безобидной ошибки,..
Помещаем список слов, произношение которых часто
оказывается затрудненным именно по причинам
акцентологического характера. В некоторых из них допустимы
разные формы ударения, и тогда выделяется та, что
считается предпочтительной:
августовский, абрис, автозаводский/ адюльтер, акафист,
акрополь, алкать, алкоголь, алфавит, анйпест, апостроф,
асбест, аудио, базилика, баловать, балы — баллы, бармен,
бархатка, басенка, басбвый, бездарь, бензопровод,
безумолчный, берёста, биржевой, бистрб, бита, битум, благовест,
благоприобретение, благостыня, блокировать, блудница,
ббчковый, бобслей, бомбардировать, брали, бредовой,
бруствер, брала, бряцать, буйволица, булла, бунгало,
бутик, быстрина, вйльдшнеп, вандйл, великовозрастный,
вересковый, вертеп, ветеринария, вечеря, видение -
видение, взбодрить, взятй, включит, воздухопровод,
волшебство, вперить, всполох, втридорога, гаер, газопровод,
галб, галй-концерт, генезис, гербы, глашатай, гнездиться,
гордиев (узел), горнозаводский, гофрированный, граблей,
гравированный, граммбвый, грейпфрут, гренки,
грушевый, гусеница, дайджест, дактилоскопия, демаскировать,
движимый, деньгами, (но: не в деньгах счастье),
диспансер, дбгмат, договор, дозировать, доклеить, донельзя,
досуг, древко, дрёма, дрембта, ёвнух, единовременный,
еретик, жалюзи, жерло, завидно, заворожённый,
завсегдатай, задешево, заговор, заём, заиндеветь, задешево,
120
задорого, заискриться, заклеить, законнорождённый,
закупорить, занятой, запертй, запломбировать,
заплесневелый, запорошить, заржаветь, заторможённый,
зачерстветь, звонит, знамение, знйхарка, зубчатый, ивовый,
идефикс, избалованный, издревле, изыски, иконопись,
индеветь, индустрия, иноходь, инсульт, искони, искра,
искриться, искус, исповедание, йссиня-черный,
исподволь, исчерпать, казаки, камбала, картуш, каталог, кйтар-
сис, каучук, квартал, кедровый, кёта, кетчуп, киоскёр,
кйрза, кладовая, клеить, кожанка, койнё, коклюш,
колледж (США) - колледж (Англия), колосс, комбййнер,
компостировать, коновязь, коротковолновый, корысть,
крашение, кремень, кулинйрия, курень, лассо, логопедия,
лосниться, лубок, мальчиковый, маркировать, маркер,
маркетинг, мастерски, мельком, мессия, металлургия,
мизерный, минералог, мозаичный, мускулистый,
мышление, набаловйться, набелённый, наперчить,
нарбст, начался, невесть, недуг, некролог, ненадолго,
неровня, несчастливый, нивелировать, новорождённый,
нормировать, нувориш, обеспечение, облегчить,
обнаружение (предпочтит.), ободрить, обыденный, огниво,
одновременно, оксюморон, оленина, бмнибус, опбшлить,
оптовый, осведомиться, остов, отвар, откупорить,
патриархия, переперченный, пересоленный, переходный,
перчить, петля, пиала, пимы, плато, побасёнка,
подростковый, пломбировать, подбодрить, подбгнутый,
побелённый, подростковый, полчаса, порты,
празднество, предвосхитить, премировать, преминуть, принудить,
приободрить, присовокупить, пристыженный,
приструнить, прёступ, проторённый, проясниться(о небе) —
прояснйться(о деле), прядильный, пулбвер, пурпур,
раджа, разогнутый, разомкнутый, разрежённый, ракурс,
ракушка, рассредоточение, раструб, рефери, ржаветь, рбв-
ня, розга, свёкла, сгрудиться, селянин, сйлос, симметрия,
сливовый, сметливый, снадобье, соглядйтай, соплб,
сосредоточение, стартер, столяр, сторицей (воздать),
танцовщик толика (малая), творбг, тефтели, тигровый,
торты, тотём, тотчас, трубчатый, туника, туфля, туфлями,
уведомить, углубить, удйть, умерший, умнб, упрбчение,
уставный, усугубить, факсимиле, феерия, феномен,
фетиш, флюорография, форзац, фототипия, фронты,
ходатай, христианин, цемент, черпать, черстветь, шарфы,
шасси, штабы, щавель, экзальтированный, экипировать,
121
эксперт, эскорт, юркнуть, языковой (язык нации) -
языковый (язык как орган), яслей.
233. Лексика, Особенности слова в русском языке
Лексика - словарный состав языка, совокупность
слов, обозначающих различные предметы и явления.
Лексика языка изучается лексикологией - разделом
языкознания, изучающим словарный состав языка. Нередко
можно слышать словосочетания «лексика Пушкина»,
«лексика Есенина» — имеется в виду словарный состав их
произведений и тот объем слов, который составляет
индивидуальный словарь писателя или поэта, составленный на
основе его произведений. Подсчитано, к примеру, что
лексикон Пушкина составляет 21 290 слов, Есенина -
18 890 слов. Это очень много, если учесть, что активный
словарь человека включает в среднем 7—13 тысяч слов
(К. С. Горбаневин).
Сколько же всего слов в русском языке? Словари
приводят разные цифры - в «Словаре живого великорусского
языка» В. И. Даля (первое издание - 1863—1865 гг.) свыше
200 000 слов. Многие из этих слов, сгруппированные по
гнездовому принципу, архаизировались; немало в словаре
Даля и диалектизмов, которых нет в словарях
современного русского языка, поскольку они за пределами
литературной нормы. В «Толковом словаре русского языка» под
редакцией Д. Н. Ушакова A935—1940 гг.) 85 289 слов. В
«Малом академическом толковом словаре» A957—1961 гг.)
82 159 слов. 17-томный «Большой академический
словарь» A950—1965 гг.) включает свыше 120 000 слов. Таким
образом, каждый из нас в своей речи использует лишь
10—12 % этого богатства.
Лексикология учитывает, как формируется язык, как
изменяется и пополняется его словарный состав в
историческом процессе; анализируются процессы
заимствования и адаптации, устаревания и т. д. Слово традиционно
определяют как звук или комплекс звуков, обладающий
целостностью и имеющий лексическое (словарное) и
грамматическое значение (принадлежность к части речи,
её специфические категории). Слово называет объект, то
есть обладает номинативной функцией, обозначает его,
т.е. является знаком (процесс образования и
функционирования знаков изучает семиотика); слово может быть
122
стилистически окрашенным и соответственно обладать
экспрессивной функцией.
Значение слова может быть прямым, фразеологически
связанным (во фразеологических сращениях и единствах),
контекстуально мотивированным. Нередко контекст
(синтаксическая валентность) фактор, без которого
невозможно определить значение слова. Например, А. Кны-
шев сообщает: «Больной нуждается в уходе врача». И
добавляет: «Чем дальше вран уйдет, тем лучше». Так слово
«уход» получает в контексте совершенно иное
осмысление, и в результате возникает каламбур. ^
Значение слова, его возможность образовывать
различные смысловые ряды изучает семантика. Она выделяет
сигнификативное значение слова (отражение
действительности, её означивание), структурное, выявляющееся в
отношении слова к другим в потоке речи, прагматическое
(взаимоотношение слова и говорящего) и сигматическое,
отражающее отношение слова к действительности -
характеристика модальности данного слова. Г. Фреге разделяет
значение слова и его смысл: у ряда слов с одним значением
(абсолютных синонимов) смысл может оказаться различным.
Смысл, по Фреге, — это способ именования объекта;
поэтому слова «табу» и «вето» имеют одинаковое значение, но
различный смысл. А значит, смысл - категория,
соотносимая с человеком как информантом, с культурой и картиной
мира как языковой реальностью: «деревенский дом» и
«вилла» — одно; но смысл различен: за словом стоят
подтексты (коннотации), придающие словам различный
ассоциативный веер, заставляющие их по-разному
восприниматься. Не случайно «офис» и «контора» не являются
эквивалентами в массовом сознании, хотя одно — буквальный
перевод другого: слово «обрастает» смыслами той
социокультурной реальности, которую представляет и которая
вступает с ним в прочные ассоциативные связи.
А в конечном итоге смысл зависит от внутренней
формы слова, которая, согласно А. А. Потебне, «есть
отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как
представляется человеку его собственная мысль» [118.
С. 98]. Таким образом, смысл — категория более
субъективная, связанная с индивидуальным представлением
говорящего и воспринимающего («внутренней формой
слова») и хранящая отголоски культурно-исторических
контекстов, меняющих содержание сказанного. Это не что
123
иное, как прагматическое рассмотрение слова - с точки
зрения говорящих на нем и в отношении к ним.
Лексические ошибки связаны с неверным
словоупотреблением, затрудняющим, а подчас делающим
невозможным коммуникативный процесс. Лексическая
ошибка порождает в качестве функциональных
словообразовательные, морфологические, синтаксические,
стилистические. Почти всегда лексические ошибки влияют на
семантику слова и фразы, приводя к несообразности и
двусмысленности. От этого страдают такие качества речи, как
точность, логичность, ясность, чистота, действенность.
Преимущественно в результате неверного словоупотребления
речь грешит неуместностью. Причины, влекущие ошибки
этого типа, разнообразны: бедность лексикона, отсутствие
речевой интуиции («врожденной грамотности»),
торопливость речи, наличие в ней штампов, незнание
стилистических возможностей слова.
И. Ильф и Е. Петров сообщают о своем герое:
«Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему
юбилею великого математика Исаака Ньютона». Для
В. И. Даля юбилей — круглая дата, в том числе
тысячелетняя. Однако в современном языке это слово обозначает
лишь круглые даты жизни, но к человеку умершему, даже
если его признали бессмертным гением всех времен, слово
«юбилей» не применяют. Что хотел сказать автор
педагогического труда, сообщая о пятикласснике, который
«переплюнул всех, стал другим человеком, достойным
гражданином»? Может, гражданское самосознание измеряется
длиной плевка? А вот напротив, смысл понятен, но это не
лишает фразу тонкого иронического подтекста: «Кто
вошел в зад, оплатите проезд!»
— В чей зад?!— острит пассажир.
— В наш!- решительно произносит кондуктор, снова
привлекая всю силу остроумия.
Источники лексических ошибок различны, средство
преодоления одно — употребление только тех слов и в тех
контекстах, которые хорошо известны. Склонность к
употреблению новых и не всегда известных слов может
создавать не только речевые ошибки, но и весьма серьезные
препятствия во взаимоотношениях людей. Студент,
восхищенный подбором музыкальных фрагментов,
сопровождающих лекцию, сообщил преподавателю: «Это была
подлинная какофония: стихи, музыка...» Не удивительно,
124
что преподаватель не был в восторге от такого отзыва:
какофонией всегда именовался хаотический набор звуков.
Контекст без точного истолкования слова может
«подсказать» говорящему неверное его значение. Так
случалось, например, со словом «тинейджер», смысл которого
пытались понять лишь из контекста. «Теперь вот
тинейджера поймали», — таинственным полушепотом сообщает
дама, ставящая это слово в ряд с понятиями «любер»,
«байкер», «киллер», образованными в английском языке по
схожей модели. Для нее тинейджер — обозначение рода
деятельности, причем довольно специфической, если она
прочитала о воришке, что «тинейджера быстро
обезвредили», «задержанный тинейджер был...» и т. д. «Ты чем
занимаешься?» — интересуется пожилой человек. «Я
тинейджер», — несколько обиженно отвечает подросток,
намекая на то, что в его возрасте «заниматься» чем-то еще рано.
Задавший вопрос, не знающий значения англицизма, но
читавший что-то об этом, укоризненно качает головой:
«Только этого еще нам не хватало...». Таким образом,
важно знать смысл самого слова, а не моделировать его на
основе не всегда безупречного контекста.
Лексика, изучающая слово как «звук или комплекс
звуков, обладающий значением и употребляющийся в
речи как некое самостоятельное целое» [26. С. 16], связана
с семасиологией, и ошибки лексического уровня наиболее
часто влекут семантические изменения. Представляя
собой «внутреннее, конструктивное единство лексических и
грамматических значений» (В. В. Виноградов), слово
требует определенных сочетаний, предвосхищает
(антиципирует) их, в соответствии с контекстом способно менять
значение. Кроме того, источник лексических ошибок —
слабое понимание сущности семантических процессов в
слове и сопоставляемых с ним компонентах; такие ошибки
происходят как следствие неверного выбора синонима,
паронима, неправильного истолкования явления
антонимии, омонимии, энантиосемии.
Полисемия и омонимия могут вносить в речь
двусмысленность, препятствуя её точности и ясности, если не
видеть их возможностей или просто использовать не так, как
следует. Полисемия — многозначность одного слова (лист
клёна — лист картона). Омонимы — это разные слова: они
одинаково звучат, но между тем не имеют смысловой
общности (свет лампы — большой свет). Одинаковое звуча-
125
ние омонимов создает проблемы при восприятии речи, а
значит, лишает её ясности. Поэтому одна из тенденций в
лексике современного русского языка — устранение
нежелательной омонимии, создающей препятствия при
общении, вносящей в речь элементы неточности, нелогичности,
а значит, лишающей её убедительности и действенности.
Между тем омонимия и многозначность в
целенаправленном художественном употреблении - превосходное
средство создания каламбура - игры слов, звучащих
одинаково, но означающих различные вещи. Д. Минаев пишет:
Поэт Британии был хром,
А ты в стихах своих хромаешь.
Текущей журналистику назвать
Конечно, можем мы, и это правда сущая:
Она поистине «текущая»,
Но только вспять.
Глаголы могут приводит к омонимическому
совпадению форм — например, глаголы лететь — лечить, петь -
поить, водить - возить совпадают в форме первого лица
единственного числа: лечу, вожу. А под пером А. Кнышева
родился каламбур: «Пою мое отечество!» — с гордостью
заявила продавщица пивного ларька. Омонимическое
совпадение препятствует пониманию смысла слов. В силу
нежелательности таких совпадений повседневный язык
стремится к расподоблению слов, означающих различные
явления, — так, в повседневном словоупотреблении квартал
и квартал будут различаться, сколько бы мы ни говорили о
неправильности этого. Как считают те, кто искусственно
ставит ударение на разных слогах, они делают это,
поскольку уверены, что так и нужно делать, ибо слова различны
по значению.
Пушкинское «Души прекрасные порывы» может
восприниматься как призыв к тем, кто действительно готов
душить всё! Омоформы «души» (существительное) — «души»
(повелительное наклонение глагола) создают игру слов.
Точно к такой же игре прибегает известный политический
деятель, который на вопрос о том, что будет с тем, кто
выйдет и сядет на рельсы, замечает: «Как выйдут — так и
сядут». В одном из выпусков передачи «Сам себе режиссер»
A996) прозвучало: «Эта камера тем более по праву
принадлежит вам» (ассоциации те же, что и в предыдущей фразе).
Ошибки нет, но для понимания смысла необходимо
увидеть ситуацию, значит, нужен контекст.
Но многозначные слова из сочинений, формирующие
речевую ошибку, не объясняются наличием каких-либо
126
организующих интонацию знаков. «Наташу притягивает к
себе луна, и она не может удержаться», -— очевидно, что
выделенное слово употреблено в фигуральном смысле, но
двусмысленность вызывает множество ненужных подтекстов.
«Когда художником и актером найдена гармония
сценического образа, — ярко начинает студентка, — костюм
становится активным». Метафора, многократно
применяемая в литературе по театральному искусству, в этой фразе
не сразу осмысливается, в результате чего предложение
лишено логичности и действенности. «Для Элен главным
было состояние Пьера, а не его любовь к Наполеону», —
помимо очевидной нелогичности фразы, её смысл
перечеркивается многозначностью выделенного слова. Газета
«Ключъ» за июнь 1996 года помещает фразу: «Взрослые
разбирали ребятишек и сажали их на плечи». Толковый
словарь русского языка в 4 тт. A985—88) указывает такие
значения выделенного слова: 1. Несов. к разобрать.
2. Разг. Выбирать, отбирать, внимательно разглядывая,
всматриваясь. С. И. Ожегов предусматривает 3-&
значение, имеющее переносный характер: Критически
обсуждать. Непроясненность значения придает фразе, не
имеющей ошибок, двусмысленный характер, поскольку
основное значение сразу создает у учителя выразительный
образ, препятствующий пониманию.
Впрочем, следствия этого могут быть весьма
существенными... Когда булгаковский Воланд провел «сеансы
черной магии с полным разоблачением», это кончилось тем,
что... «после окончания знаменитого сеанса некоторые
гражданки в неприличном виде бегали по улице».
«Разоблачение» наступило: одежда, возникшая ниоткуда, исчезла, и
дамы вынуждены были «разоблачиться» прямо на улицах!
А в основе — смысловая многомерность слова,
возможность понять одно вместо другого!
«МК» за 26 июня 1998 года комментирует, что
«отстраненный от игр Патрик... не в состоянии принести своему
азартному поклоннику необходимые очки». Возможно, у
поклонника неважно со зрением? А «Мир новостей» в
марте того же года в результате недопустимого
семантического расширения слова «день» (в значении «сутки»)
строит любопытную фразу: «В день смерти Черненко ночью
собралось Политбюро...» Аналогично расширение,
понятное лишь в контексте астрологического прогноза:
«Близнецы, как и обычно, будут на этой неделе крайне непосто-
127
янны в своих отношениях». Вне контекста это
двусмысленность, но учителю следует помнить, что каждая его
фраза, если она не имеет риторической специфики,
должна завершаться интонационной постановкой точки,
чтобы контекст как можно менее влиял на её смысл.
Дефразеологизация фамусовского «И говорит, как
пишет», указывающего на тяготение Чацкого к
красноречивым московским «архивным юношам», приводит к
совершенному искажению смыслу фразы, написанной в
сочинении школьника: «Чацкий не говорит, а пишет, и это делает
его опасным». Что же столь опасно в Чацком? Его
молчаливое тяготение к перу и бумаге? Но ведь у Грибоедова
значение совершенно иное! Он имел в виду «архивных юношей»
— шеллингианцев-романтиков, усвоивших взгляды
немецкой философии тех лет.
Характерным может быть тот, кто обладает сильной
волей; характерное — типичное; бронировать —
закреплять что-либо за кем-либо; бронировать — покрывать
слоем стали, видение — присущее человеку качество;
видение — образ, не существующий в реальности.
На пересечении различных значений слова возникает
каламбур - фонетическая или семантическая игра слов.
Это «использование многозначности (полисемии),
омонимии или звукового сходства слов с целью достижения
комического эффекта» (Литературный
энциклопедический словарь). Вчитаемся в стихи Д. Минаева:
Бедняки снесут —
Сладко ли, не сладко ли —
Всё: по шее ль бьют,
Лупят под лопатку ли.
Сирому — сна нет,
Давит зло, как тать его,
И один ответ —
Гнать, и гнать, и гнать его. («Кумушки».)
Стоит лишь произнести выделенные слова — и
замысел поэта, что «даже к финским скалам бурым обращался с
каламбуром» будет ясен: Паткуль — обер-полицмейстер
Петербурга, Игнатьев — генерал-губернатор. К
каламбурам относятся и знаменитые «Бес лести предан» —
трансформация аракчеевского девиза, и «Ямыслю, следователь,
но я существую» на месте «Cogito ergo sum» P. Декарта.
Ф. Кривин начинает миниатюру «Каламбуры» так:
Пушкин где-то пишет, что будущее представляется ему не в розах.
Сама напрашивается рифма: в неврозах. Будущее не в розах, а в
неврозах.
(Кривин Ф. Д. Хвост павлина.— Ужгород, 1988. — С. 594.)
128
Семантическое расподобление слова может играть
существенную роль в создании художественного образа.
Так, с появлением слова спутник в значении
«космический летательный аппарат» (sputnick — писалось это слово
в большинстве языков, с соблюдением транскрипции
русского языка) интересным приемом оказалось
столкновение двух значений этого понятия:
Спутник по небу летает.
Рядом спутница не спит, —
пишет М. Дудин в «Песне дальней дороге».
Явление омонимии приводит к возникновению не
только каламбуров, но и возможности понимать сказанное
так, как это выгодно реципиенту. В переводе романа Г. Г.
Маркеса «Сто лет одиночества» ведется словесная игра
вокруг понятия исправлять: Аполинар Москоте при встрече
с героем романа Хосе Аркадио Буэндиа
разыскал в ящике стола бумажку и протянул ему: «Посылается в
упомянутый- город для исправления обязанностей коррехидора».
Хосе Аркадио Буэндиа едва взглянул на документ.
— В этом городе распоряжаются не бумаги, — возразил он
спокойно.
— И запомните раз навсегда: нам никто не нужен для исправления, у
нас здесь нечего исправлять.
{Маркес Г. Г. Сто лет одиночества. Полковнику никто не пишет. —
М., 1987.-С. 58.)
При непроизвольном явлении аналогичного порядка
страдает точность речи, и может так оказаться, что
собеседники, разговаривая внешне об одном, имеют в виду
разные вещи.
Часто слова, имеющие множество значений или
являющиеся омонимами, сложно понять вне контекста —
лингвистического (словесного), паралингвистического
(интонационного), экстралингвистического (мимика, жест в
процессе речевой деятельности) и ситуационного. Однако
для точного понимания необходимо так формировать эти
контексты в обычной речи, чтобы они четко семантически
маркировали слово и фразу. Нередко при полисемии либо
омонимии истинный смысл можно распознать лишь
посредством интонации, на письме обозначаемой
различными пунктуационными знаками или порядком слов. Не
менее чем «казнить нельзя помиловать» стала известной
ситуация, возникающая в результате двоякого прочтения
пушкинского «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй...» —-
неужели Ленский, бесповоротно решивший отомстить
Онегину, раздумывает перед дуэлью? Бесспорно, нет: по-
129
5. Заказ №3356.
жалуй в данном случае не вводное, указывающее на
степень достоверности, а синоним слову изволь (императив
от «пожаловать», т.е. наградить). Слово наверно (наверное)
также часто употребляется не в качестве вводного слова
при значении «вероятно, возможно», а как обстоятельство
со значением «абсолютно точно». Подобное уже
встречается в творчестве Ф. В. Булгарина: «Поверенный
принадлежал к числу тех людей, которых можно... сперва повесить, а
потом судить, зная наверное, что... найдешь двадцать к
тому причин» {«Иван Выжигин»), Ф. М. Достоевский
пишет, употребляя слово в том же значении: «Но я знаю
наверно, что она обо мне вспомнит в завещании» («Игрок»).
Учителю следует быть особенно чутким к интонационной
семантике подобных речевых компонентов, поскольку
при неточном их прочтении возникнет значение,
противоположное тому, что в них заключено в тексте.
Я вас любил: любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем... —
Пушкин не сообщает в первой строке, что любовь еще
«быть может»; нет, в данном случае это именно вводная
структура, указывающая на степень достоверности, что
подтверждается второй строкой и наличием пауз в первой.
Интонационный рисунок фразы, порядок слов в ней
формируют так называемое логическое ударение. Оно обычно
остается неизменным в местоименных вопросах («Кто...»,
«Почему...»), — как и местоименное или наречное
вопросительное слово, логическое ударение приходится на
первое слово: «Кто на свете всех милее?», «Когда ж
проснешься ты, осмеянный пророк?». Сущность логического
ударения в том, что оно с наибольшей полнотой реализует
«эффект края», стремясь в любом случае к началу или к концу.
Иная позиция оправдывается большей смысловой
нагрузкой выделяемой срединной части предложения.
Это речевое явление может возникать и как смешение
речевых функций — например, номинативной
(называние, констатация) и конативной (приказ, требование).
Можно констатировать: «Молчите», характеризуя
состояние собеседника: он молчит. Можно требовать этого:
«Молчите!», то есть заведомо подчеркивать прямо
противоположное, имеющееся в наличии - собеседник в
данный момент говорит, и слишком громко. Аналогична
антитеза «спокойно» (оценка речевой манеры) -
«Спокойно!» (приказ). Так, в немецком языке слово ruhing
означает, во-первых, качество — «спокойный», а во-вторых, при-
130
зыв: «Тише! Смирно!». Такая противоположность
значений обнаруживается на метаязыковом уровне, когда
ведется «речь о речи»: в первом случае это спокойствие, во
втором - имплицитная противоположная характеристика
звучащей в данный момент речи. Английское «to string»
переводится как «быть преданным кому-либо», а в другом
значении - «обманывать, водить за нос». Кстати, и в
русском языке это слово образует грамматическую энантио-
семию: можно быть преданным кому-либо, а можно -
кем-либо, то обнаружить противоположные отношения.
Синонимы — слова и сочетания слов (преимущественно
фразеологические), выражающие отношения
семантической близости или тождества. Синонимия — лексико-се-
мантическое соотношение, которое реализуется как
непосредственно, так и в контексте. Слова «свежий» и
«зеленый» не синонимы, но вступают в синонимические
отношения в словосочетаниях «свежая трава» и «зеленая трава».
Различаются синонимы идеографические, имеющие
семантические различия (багровый - алый — малиновый;
спать — отдыхать), и стилистические {построить —
воздвигнуть — соорудить; понять — постигнуть — врубиться;
хороший - восхитительный — клёвый; кушать — есть
(нейтр.) — питаться (книжн.)). Доминанта
синонимического ряда — немаркированное слово, как правило,
наиболее полно и объективно выражающее его значение, при
этом наименее экспрессивное. Так, в ряду плестись —
идти — следовать — влачиться доминанта — «идти».
Приведенный ряд и ему подобные свидетельствует о том, что
синонимика языковых единиц - центральная проблема
лексической стилистики.
Синонимы абсолютные — те, которые означают одно и
то же, не различаясь семантически или стилистически. Но
на функционирование языковых единиц накладывают
отпечаток исторический процесс и степень
распространения в географическом аспекте. Сначала абсолютно
синонимичными могли быть «паровоз» и «пароход»
(обозначали одно — локомотив), затем — «паровоз» и «машина»,
теперь — «машина» и «автомобиль». А можно ли считать
абсолютными синонимы «мнение» и «впечатление»,
«рецензия» и «отзыв»? Они имеют одно значение, но мнение
бывает о предмете, в то время как впечатление - от
предмета; рецензия — на произведение, а отзыв - по большей
части о произведении. «Оплатить» и «заплатить» могли бы
131
считаться абсолютными синонимами, если бы не
синтаксические возможности: «что-либо» и «за что-либо».
Синонимы могут иметь структурные различия, если, к примеру,
сопоставляются слово и фразеологическое сращение:
«бездельничать» — «точить лясы», «бить баклуши» и др.
Таким образом, синонимы различаются как принадлежность
конкретного контекста. Абсолютно тождественные
семантически слова могут различаться и степенью
современности {очень — зело;русский —росс; закадрить - приба-
рыжить; клубиться — тусоваться). Могут быть различия в
сфере употребления - два последних жаргонизма
синонимичны словам познакомить и встречаться; абсолютными
синонимами общеупотребительных слов могут выступать
диалектизмы, профессионализмы, научные термины и др.
Одно письмо мы завершаем пожеланием адресату
здоровья, другое — подобно Евгению Онегину, словом «Vale!»,
синонимичным этому пожеланию.
Особый вид синонимии создается при помощи
антономазии — замены имени или названия описательным
выражением. При сохранении единства значения слово и ан-
тономастическое выражение имеют различный смысл, то
есть показывают предмет с разных сторон. Синонимичны,
к примеру, «Пушкин» — и «наше всё» {А. Григорьев)»,
«России первая любовь» (Ф. Тютчев). Конечно, фамилия и
описательные структуры различаются экспрессивным
потенциалом, степенью выразительности. Даже зная, о ком идет
речь, воспринимающий будет представлять три разных
образа; они обусловливаются не только денотатом {Пушкин),
но и конкретными словами, которыми он обозначается.
«Москва», «Белокаменная», «Третий Рим», «Сорок
сороков» — объект означивания (денотат) также один. Но при
восприятии в одном случае непременно в сознании
мелькнет образ стены Белого Города, в другом - какая-то
деталь Рима, в третьем — коннотируются звонящие
колокольни. Как пишет К. Льюис, «если различными символами
выражается одно и то же значение, то это - два
выражения, а не одно. Если же символ один и тот же, а значения
различны, это также два выражения, а не одно» [126.
С. 228]. Итак, синонимический ряд может называть
абсолютно одно явление, но различный способ (смысл)
именования приводит к расхождениям, и значительным, в
ассоциативных ореолах (коннотациях) при восприятии, что
132
может приводить к совершенно различным выводам о
существе одного предмета.
Наиболее часто «расщепление» является нагнетанием
сухих метафор (перифраз), штампов и клише: «голубое
зеркало» — в обычном разговоре о реке; «молодая поросль» — в
беседе о детях; «храм науки» — в стандартном монологе
учителя об университете. Необходимо учитывать
ситуацию (ситуационный контекст) общения, иначе это
прозвучит высокопарно и нелепо.
«Верный ученик и соратник» — характеризует учащийся
начальной школы одного из исторических деятелей,
прибегая к штампу. На вопрос взрослого о том, кто такой
соратник, ребенок, немного подумав, отвечает: «Ученик из
Саратова». Через несколько лет школьник того же
возраста на вопрос о том, как понимать употребленное им
словосочетание «цивилизованный рынок», ответил, что
нецивилизованный - это «в нашем городе: не протолкнёшься».
Таким образом, засоряющие речь педагога штампы часто не
понимаются учащимися надлежащим образом,
приобретая совершенно иную семантическую отнесенность.
Стандартизированный контекст препятствует пониманию
взрослыми того, как слово усвоено ребенком; в результате
коммуникативный процесс затрудняется.
Один из аспектов культуры речи и стилистической
грамотности — умение точно подобрать синоним или выбрать
из синонимического ряда слово, которое наиболее полно
соответствовало бы коммуникативной необходимости.
Рассмотрим стилистические синонимы и их
функционирование в языке. По поводу выбора стилистически
оптимального слова, его судеб и возможностей употребления
могут вестись дискуссии на самых высоких уровнях. Так,
Л. В. Щерба говорит о слове «кушать», что оно «занимает
особое место рядом с есть. Оно... является прекрасным
примером сложности системы литературного языка:
кушать неупотребительно ни в первых, ни в третьих лицах, а
только в повелительном наклонении, где оно заменяет
формы ешь, ешьте, являющиеся уже фамильярными, и с
осторожностью в форме вежливости B-е лицо мн.ч.), где
оно легко может получать слащавый оттенок. Форма 3-го
лица ед.числа может употребляться лишь как выражение
нежности по отношению к ребенку» [158. С. 121].
Л. И. Скворцов считает, что «ешь», «ешьте» звучат
«несколько фамильярно»; вместе с тем ряд исследователей гото-
133
вы допустить, что слова «кушать» вообще не следует
употреблять. Такая же ситуация с синонимами «жена» —
«супруга». Второе слово не употребляется применительно к
первому лицу («моя супруга»), принято считать, что это
элемент протокола, например, дипломатического. Есть и
суждение, согласно которому слово «супруга» вообще
звучит напыщенно. А значит, его употребление нежелательно.
Слова «служить», «трудиться» и «вкалывать» —
элементы синонимического ряда, доминирующее слово
которого - «работать». Словом «труд» некогда обозначали
битву, сражение, поэтому автор «Слова о полку Игореве»
собирается начать «старыми словесы трудных повестий».
Трудных, то есть военных. А «работа» была родственна
слову «раб» («роб»), характеризуя не класс «воинов», а
исключительно «крестьян», что и сохранилось в слове
«хлебороб». Конечно, «труд» и сегодня звучит как
стилистически более высокое, приподнятое понятие.
Учитель, анализирующий собственный урок на
педсовете, скажет: «Дидактической целью занятия было
обучение перестановочному закону умножения при следовании
принципам научности, активности, сознательности
усвоения знаний в процессе эвристического диалога». На
занятии всё это было произнесено, однако, в иных словах, в
ином стиле.
Своеобразный ряд стилистических синонимов с
доминантой «умереть» выстраивает у Ильфа и Петрова
«гробовых дел мастер» Безенчук.
Учитель командует, начиная различные занятия:
«Сели», «Прошу вас садиться»у «Будьте любезны,
присаживайтесь», «Опустились» (двусмысленность последнего
варианта не дает нам права его употреблять), «Рухнули»
(стилистически маркированное слово). Джонни Воробьев,
герой Вл. Крапивина, оказавшись в роли строгого педагога,
констатирует: «Грохнулись, как скелеты с балкона». Всё
зависит от коммуникативного намерения и характера
сложившихся отношений учителя и класса, однако
подчеркивание пафосных компонентов в начале занятия быстро
понизит эмоциональную отзывчивость аудитории. Из
синонимического ряда преподаватель выбирает те элементы,
что наиболее полно соответствуют этапу учебного занятия
и его целям. «Всего доброго», — прощается учитель, не
стремящийся к каким-либо «неуставным» отношениям с
классом; несколько «теплее» звучит: «До свидания», — с
134
интонационным выражением сожаления, что занятие так
скоро кончилось — не успели рассмотреть самого
интересного (нацеливание на последующие встречи). «До
встречи»,— на такое прощание имеет право признанный
классом педагог, в отношениях с которым невозможен
фамильярный ответ.
Речь учителя — непременный эталон для любой
педагогической ситуации, поэтому мы выбираем из
синонимического ряда то, что ей наиболее соответствует. При
установке на повышенную информативность необходимы
внеэкспрессивные доминантные слова синонимического
ряда. Но информативность совсем без экспрессии,
отдельных элементов персоналистичности, сделает любой
урок однообразным и безразличным для учащихся.
Необходим поиск: сугубо книжные слова, произнесенные вне
соответствующего контекста и с выделительной
интонацией, создают риторический эффект, как и отдельные
разговорные элементы.
При оценивании работ учащихся крайние структуры
синонимических рядов, стилистически маркированные,
неуместны, поскольку резко отрицательные оценки — вид
сентиментальной аргументации, способствующей
снижению личностной самооценки и активности учащихся,
излишне положительные («Твоя работа достойна
Нобелевской премии!», «А ведь это гениально!») девальвируются.
Экспрессивным должно быть не столько изложение,
сколько восприятие: можно организовать высказывание
так, что стандартные слова заиграют многими оттенками
семантического и стилистического спектра. Иннокентий
Смоктуновский в роли Гамлета оставлял зрителям
возможность переживать и беспокоиться за судьбу его героя;
сам актер говорил отчужденно-бесстрастно, и не потому
ли аудитория, затаив дыхание, ждет очередного поворота
его судьбы, охваченная почти исступленным
сопереживанием?! Страстным может быть лишь кто-то один — актер
или зритель, говорящий или слушающий; испытывать
эмоциональное возбуждение «за зрителя», «за
слушателя» - значит обречь его на безразличие и усталость души.
Давайте сдерживаться в наиболее драматичные моменты,
чтобы неминуемый прилив чувств испытали те, для
которых мы говорим и к кому обращаемся. Поэтому не будем
слишком щедрыми на чересчур экспрессивные
характеристики. Они неуместны. Так резкие жесты, кажущиеся по-
J35
началу выражением глубокой взволнованности
предметом, начинают раздражать и вызывают неприязнь к
говорящему. Скупость на словесную палитру — «высший
пилотаж» речевого поведения; говорить о трогательном просто
и даже бесстрастно в соответствии с советом А. Ф. Кони —
значит обеспечить своему выступлению и своему уроку
успех. Насколько обычный, повседневный материал,
которому мы не сообщили особой выразительности и
сюжетной привлекательности, нуждается в эмоциональном
«ретушировании», настолько же подлинно интригующее,
внезапное, захватывающее должно преподноситься ровно
и бестрепетно.
Семантические (идеографические) синонимы - тс,
которые различаются оттенками значения, вносят
смысловые светотени в характеристику одного понятия и
явления. «Профессия» синонимична «специальности», но не во
всем. Профессия - род занятий как таковой, в то время
как специальность — видовое понятие, обозначающее
какую-либо область науки и производства, в которой занят
человек. Профессия, например, — учитель;
специальность — учитель-словесник или физик. Профессия - врач,
специальность — кардиолог и т. д. «Последний» —
завершающий ряд; в то время как «крайний» — находящийся на
краю этого ряда, то есть как в начале, так и в конце.
Поэтому употребление одного слова вместо другого в данном
случае чревато ошибкой. Синонимами являются слова
«цифра» и «число»; но цифра как выражение числового
значения - словно буква как выражение звука на письме
(сравнение Л. И. Скворцова). Иными словами, цифра -
семиотическое, знаковое выражение конкретного
рационального числа, выступающего в данном случае как
сущность, денотат. С другой стороны, цифр десять - от нуля
до девяти, в то время как числовой ряд бесконечен.
Синонимия по-своему необычна, если менять
контексты слова; синонимы могут оказаться в различных
взаимоотношениях друг с другом. Вот как пишет об этом Ф. Кривин:
Слабый синоним прекрасном у лишь тогда, когда речь идет о
прекрасном слабом поле. Но в большинстве случаев слабый и
прекрасный — враги. Или, как их принято называть, антонимы
(прекрасные стихи — слабые стихи). Но жизнь слов сложнее, чем
кажется на первый взгляд, и синоним может обернуться антонимом.
Допустим, синоним слова профессия — ремесло. А профессионал и
ремесленник?
Антонимы многому учат нас. Антонимы предупреждают: «Не
заводите дорогой обстановки, чтоб на её фоне не выглядеть слишком
136
дёшево!», «Не употребляйте дешевых фраз, это вам дорого
обойдется!»
Но иногда противоположность чисто внешняя, и антонимы не такие
уж антонимы, как может показаться на первый взгляд. Например,
потолок буквально означает: равный полу. Равный — какого бы он
ни достиг потолка!
{Кривин Ф. Д. Хвост павлина. —
Ужгород: Карпаты, 1988. — С. 581.)
Ошибка, обусловленная синонимией, — сближение
неполных синонимов, их контаминация в контексте,
допускающем лишь семантически точное употребление
другого синонима из ряда. В известной степени
синонимичны слова вереница и кавалькада, однако второе слово
переводится как «группа всадников» (из итал. через нем.),
поэтому выражение «кавалькада всадников» — речевая
избыточность, здесь уместен лишь первый из названных
синонимов. Неполными (частичными) синонимами являются
также вернисаж и выставка, проблема и дилемма. Однако
вернисаэк определяется в толковых словарях как
«закрытый просмотр художественной выставки, а также день её
открытия», поэтому промелькнувшее в печати выражение
«Вернисаж длился три недели» ошибочно. Дилемма
является проблемой, однако предполагающей два, и только два,
пути её решения. Учитель, ведущий группу школьников в
театр, восклицает: «Смотрите, какой интересный аншлаг
на здании!», — допуская ошибку: аншлаг, заголовок и
объявление синонимичны, но не всегда. Аншлаг — объявление
о том, что билетов на сеанс нет (едва ли это может
заинтересовать), а также заголовок в газете (менее употребимо),
но никак не текст на здании.
Синонимичны выражения полунить выгоду и сорвать
банк. Но «МК» от 7 октября 1998 года цитирует
представителя Патриархии: «Считаем акцию своевременной. Обидно
другое — банк с неё опять сорвут коммунисты».
Стилистически некорректно приписывать служителю церкви слова
о «срывании банка», характеризующие скорее манеру
бизнес-пахана или азартного игрока.
Последние словари предлагают в качестве
синонимичных утвердившиеся в этом качестве в повседневном
общении слова занять и одолжить, хотя это скорее антонимы:
«занять» — взять взаймы, «одолжить» — напротив, дать
взаймы. Конечно, использование синонимов в целях
устранения однообразия и тавтологических конструкций
в речи не только возможно, но и желательно, однако при
этом необходимо видеть оттенки синонимической палит-
137
ры, чтобы избежать ошибок. В повседневном
словоупотреблении часто слово «ужасно» в значении «очень,
чрезвычайно» — но не следует допускать подобной речевой
вольности, поскольку синонимии здесь нет, и всевозможные
ужасно весело, ужасно хорошо, ужасно смешно (ужасно или
смешно?!) — не более чем ошибка.
Ошибочно утверждение в отношениях синонимии тех
слов, которые синонимами не являются. Так возникает
силлепсис — объединение разнородных понятий, вносящее
неясность и нелогичность в речь. Структурой силлепси-
са нарушается логичность речи: происходит соединение
несоединимого, различного по своим характеристикам.
Специальное его употребление, придающее особый
иронический смысл тексту, обнаруживается в письме
П. А. Вяземского жене от 30 июня 1834 года: «Вчера на
именинном пире у нас были семейство Кривцовых, добрая
ботвинья, очень хорошие стручки, Ростислав Давыдов,
Василий Оболенский, две бутылки шампанского, из коих
выпито полторы, Александр Пушкин, очень хорошее сливочное
блюдо, холодное с бисквитами...». Имена гостей и названия
блюд перемешиваются, рисуя картину дружеского пира,
веселого и бесшабашного.
Силлепсис может быть художественным приемом. Так
его использует Ф. М. Достоевский, чтобы показать
смятение героини, привыкшей ничему не удивляться:
«Требование было до того настойчивое, что она вынуждена была
встать со своего ложа, в негодовании и в папильотках, и,
усевшись на кушетке, хотя и с саркастическим
презрением, а все-таки выслушать» («Бесы»). На силлептической
игре значений и подтекстов построен анекдот:
«Выступают Петров (Россия), Иваненко (Украина), Арутюнян
(Армения), Рабинович (скрипка)».
Студентка пишет: «В его глазах выдержка и
спокойствие, а в речи соблюдение ритмики». Очевидно, вконец
отчаявшийся москвич «ищет только с серьезными намерениями
даму от 26 до 164». Это рост или возраст? Силлепсис
приводит к «перемене, на которой можно было увидеть
играющих пятиклассников, кашпо и яркие газеты на стенах»
гимназии. «Во дворе играют дети, а рядом — в домино», — слова
«дети» и «в домино» поставлены в условия однородной
синтаксической связи с лишь однажды употребленным
глаголом «играют», что недопустимо и приводит к
нелогичности речи. Силлептическая структура рекламы: «Иглы
138
для вышивания, людей и мебели с ограниченным зрением новой
конфигурации» нуждается в многочисленных изменениях и
уточнении, иначе понимание фразы будет не только
затруднено, но и просто невозможно.
Антонимы - слова с противоположным значением.
Лексические антонимы мотуг быть контрарными, то есть
допускать постановку третьего, промежуточного члена внутри
оппозиции: белый — (серый) — черный; прошлое —
(настоящее) — будущее, день — (вечер) — ночь; комплементарными, то
есть выражать взаимодополняющие понятия,
исключающие третий член (хороший — плохой, высокий — низкий).
По семантическим качествам выделяют векторные
антонимы — такие, которые обозначают противоположное
устремление предметов и качеств: вперед — назад, завтра —
вчера и др., а также контекстуальные антонимы.
Последние выражают значение противоположности лишь в
определенном контексте, в том числе в контексте ситуации:
«синие» и «зеленые» становятся антонимами, обозначая
сторонников соревнующихся команд на стадионе в
Византии; слова «физик» и «лирик» сами по себе не являются
антонимами, но стали ими на определенном этапе нашей
истории. Антонимы контекстуальные появляются там, где
замкнутая парадигма понятий двучленна, то есть
становится оппозицией: учитель — ученик — антонимы в круге
представлений «школьный класс»; золото и булат
оказываются у Пушкина антонимами в соответствии с
оппозицией «купить — взять», где исключается третий член.
Контекст зачастую превращает слово в его
противоположность, на что обращает внимание Э. Сепир: «Выбор слов в
конкретном контексте может передать совершенно
противоположное тому, что они значат буквально» [127. С. 228].
Но есть слова, в каждом из которых уже изначально
заключены противоположности; в одной ситуации оно само
по себе может означать какое-либо явление, в другой - его
противоположность. Например, «мы прошли деревню», —
значит ли это, что мы проследовали через нее от первого до
последнего дома — или, наоборот, прошли мимо, оставив
её в стороне?
Такие слова, в себе самих содержащие возможность
антиномического толкования, называются энантиосе-
мичными. Энантиосемия придает речи дополнительные
экспрессивные качества, однако может лишить её
семантической определенности, точности и ясности. Поэтому в
139
речи учителя такие структуры не должны употребляться
часто. «Пропустить» человека можно и увидев его (на
проходном пункте), и, наоборот, не рассмотрев его в толпе.
«Прослушать» урок - это или услышать сказанное, или
наоборот. А. Кнышев так своеобразно преломляет
особенности этого слова: По радио: «Вы прослушали четыре
маленьких пьесы для фортепиано. Где вас черти носили?..»
Можно «обойти» все страны и земли и узнать их, а можно
«обойти» их стороной. «Весь механизм запущен полностью», —
сообщает генерал в телепередаче от 5 октября 1999 года.
Ошибки нет, но фразу истолковать однозначно
невозможно: мешает энантиосемия, то есть способность слова
выражать прямо противоположные значения. Неясно, что
это — жалоба на «запущенность» или, наоборот, победный
рапорт? «Выставлять» можно как в музее, так и из музея —
значения диаметрально противоположны. Если клумба
разбита, — еще не значит, что при помощи молотка.
«Вставать» — значит подниматься, совершать движение,
но нередко употребляют это слово вместо другого —
«останавливаться», то есть прекращать движение. «Убраться»
можно как в доме, так и... из дома! Фраза Н. Сванидзе о
Ельцине, который «стоял на страже свободы», содержит
факт энантиосемии. Стоять на страже — значит охранять.
Охранять свободу для или охранять её от Я Кроме того,
стража и свобода — антонимы, и странное совмещение
этих понятий создает энантиосемию.
Зачастую лишь интонация помогает понять смысл
сказанного. Вот учитель входит в класс, произнося несколько
загадочно: «Молодцы!». «Прекрасно!» — останавливает он
ученика, явно не готового к уроку. «Но более всего
любопытно сочинение Петрова»,— резюмирует он, но так, что
Петров гадает: что за этим последует — панегирик или
выговор? Таким образом, энантиосемия может
формироваться не только комплексом лексических значений самого
слова, но и особенностями ситуации, стиля. Л. В. Щерба
подчеркивает возможность неодобрительной смысловой
окраски слова «гражданин», имеющего обычно, наоборот,
возвышенный смысл.
Энантиосемия может оказаться развернутой до
оксюморона (соединения противоположностей), отражающего
особенности речевого поведения и языкового мышления
человека.
140
Мир противоречив по своей природе; в основе его -
единство противоположностей и их борьба. Движение —
способ существования материи, но само оно вызывается
взаимодействием противоположных, противоречащих друг
другу сил, столкновение которых (от атомов до
цивилизаций) и приводит к движению и созиданию. Созидая одно,
обычно разрушают другое — это проявление закона
отрицания отрицания, также основанного на соотношении
противоположных начал. Но всякая противоположность в основе
своей имеет единую сущность. Так, треугольник вершиной
вверх в тайных учениях воплощает мужской созидательный
принцип и символизирует огонь; треугольник вершиной
вниз — символ раздвоения, распада; эзотерический знак
воды. Пятилучевая звезда с одной вершиной — принцип
Человека, квинтэссенции, называемый священным пента-
клсм; перевернутая звезда — обозначение дурных сил,
которое называют знаком козла, чёрта и т. д. Единство
противоположностей находит отражение и в языке. Так, общий
индоевропейский корень *кеп- \коп— в основе слов «начало»
и «конец»: на-кеп-ло и коп-ьць. Слова «верить» и «врать»
гипотетически также восходят к общему корню *вьр~.
Древний корень *гек- соответствует и слову «разъединять», и
слову «связывать». Индоевропейский корень *sterg-
переводится и как «разрушение», и как «защита».
Мир состоит из противоположностей, и это
отражается в языке. В нем возникают явления оксюморона и энан-
тиосемии, эту внутреннюю противоположность
воплощающие. «Все больше птичьих рынков, всё меньше птичьих
базаров», — с горькой иронией размышляет А. Кнышев.
Здесь синонимичные «рынок» и «базар» становятся
антонимами. Процесс аетонимизации стилистических
синонимов в мировидении ребенка удачно показывает
К. И. Чуковский в книге «От двух до пяти»:
— Баба мылом морду моет.
— У бабы не морда, у бабы лицо.
Пошла, посмотрела опять:
— Нет, все-таки немного морда.
Классическое «На этой откровенной роже нет ни
единого лица», — также переход синонимов в антонимические
соотношения. Ф. Л. Кривин делает вывод:
«Часто силу рождает слабость. Слабость, которую хочется
защитить. Может быть, с этого началась история нашей планеты»
{Кривин Ф. Л. Хвост павлина. - Ужгород. 1988. - С. 129.)
141
Итак, антонимия - лексико-семантическое явление,
наиболее полно отражающее динамический характер
языка, развитие и взаимопереход складывающихся в нем
отношений различных единиц.
Специфика русского языкового мышления
заключается в том, что экспрессивное в нем зачастую преобладает
над рациональным. Вот почему в русском языке
многочисленны ставящие иностранцев в тупик антонимические
образования: «да нет», «конечно, нет», «самый заурядный»,
«необыкновенно банальный», «ужасно хорошо», «жутко
смешной», «невероятно простой», «просто очень сложно» и
подобные. Все они годятся только для повседневного
общения хорошо знакомых людей, имеющих много общего и
привыкших понимать друг друга. За пределами
разговорного стиля с его экспрессивностью, повышенным
вниманием к невербальным средствам коммуникации,
эллиптичностью и общностью индивидуальных смысловых
контекстов такой речевой строй недопустим. Совмещение
несовместимого, как правило противоположного, создает
особую риторическую структуру — оксюморон, вносящую в
любой текст неповторимую образность и своеобразие. Это
«горячий снег», «живой труп», «торопитьсямедленно».
Подлинным мастером оксюморона был один из самых
загадочных и мистичных русских поэтов И. Ф. Анненский; в
его образном арсенале - «темное пламя», «черный свет»,
«сладостная отрава», «красота утрат», «черный костер» и
др. Оксюморонность - особенность организации речи,
обнажающая внутреннюю противоречивость,
смятенность, неуравновешенность. Конечно, злоупотребления
антонимией учитель, являющийся коммуникативным
лидером, должен избегать.
Паронимы — слова, в большинстве случаев однокорен-
ные, близкие по звучанию, но имеющие различное, хоть
нередко соотносящееся с единым смысловым пластом,
значение: адресант (отправитель) — адресат (получатель);
туристский (относящийся к туристам, предназначенный
для них, напр., поезд) — туристический (относящийся к
туризму, напр., поход), эмигрант (выезжающий из
страны) — иммигрант (въезжающий). Р. О. Якобсон
подчеркивает, что «смысловое сближение фонологически сходных
слов, независимо от их этимологической связанности,
играет значительную роль в жизни языка» [126. С. 122].
Паронимы могут стать средством каламбура, могут оказаться
142
образованием, близким к приему тавтологии, а могут
остаться лишь источником речевой ошибки. Конечно, здесь не
будут в качестве паронимии рассматриваться случаи
простого звукового сходства, аллитераций, и все же следует
признать, что границы этого явления довольно
расплывчаты.
Наиболее часто паронимы возникают в результате
словопроизводства: техника - технический, техничность -
техничный; демократия — демократический,
демократичность — демократичный; публицистика —
публицистический, публицистичность — публицистичный; символ -
символический, символизм — символистический. В таких
соответствиях наиболее важно знать и видеть мотивирующее
слово, поскольку именно в нем - источник
семантического разделения паронимов.
Паронимия и парономазия могут приводить к конта-
минациям, лексический смысл этих структур сменяется
ошибкой семантической. Так, паронимами являются
слова методичный — методический —методологический,
значение каждого из которых обусловлено первообразным
словом в процессе словообразования (методичность —
методика — методология). Дипломатическим может быть то, что
относится к дипломатии (дипломатическая почта);
дипломатичным - что-то корректное, соответствующее этикету
(напр., поведение). Дипломник — тот, кто защищает
диплом; дипломант — лауреат какого-либо конкурса,
награжденный почетным дипломом. Таким образом, различия
между паронимами обусловлены как
словообразовательными, так и смысловыми особенностями слов.
Казахский — относящийся к нации; казахстанский —
относящийся к Казахстану как республике (государству). Когда на
подмосковной турстанции педагог обращается к
«казахстанский» группе и немедленно поправляется:
«казахской», — он напрасно делает это, ведь в составе группы
есть не только казахи! Встать — принять вертикальное
положение; стать — остановиться: «Однажды, например, в
десять часов вечера стосильная машина, грянув веселый
мажорный сигнал, стала у первого парадного» (М. А. Булгаков).
В повседневной речи нередко смешивают значение
слов давить и довлеть. Между тем второе («довлити,
довлЪть») уже в словаре В. И. Даля имеет четко
обозначенную семантику, не изменившуюся и в наши дни:
«удовлетворять». И если учитель задает вопрос: «Неужели над то-
143
бой не довлеют твои двойки?», — познакомившись со
значением означенного слова, он больше этого не сделает.
«Быть достаточным, удовлетворять» — значение слова
довлеть, указываемое и современным A998 г.) Словарем
трудностей русского языка, причем без пометы
«устаревшее», появляющейся в некоторых источниках, но с
указанием на употребление в современном языке в ином
значении, что, однако, нельзя признать нормативным. Об
употреблении слова довлеть вместо давить Л. Я. Боровой
справедливо пишет, что это «неграмотная форма,
контаминация по созвучию двух слов различного
происхождения» [16. С. 90]. Он помещает новое семантическое
употребление этого слова в числе других «отвратительных
неправильностей», в то время как исконное значение слова
определилось уже в Евангелии. Между тем, комментируя
эксперименты Л. В. Занкова, Ш. А. Амонашвили пишет,
что они «не укладывались в рамки довлеющей
партийно-государственной педагогики». Ошибка очевидна. В
передаче «Итоги» от 19 июля 1998 года С. Кириенко заявляет:
«Политические эмоции, они, к сожалению, довлеют» — в
данной фразе не вполне ясно и значение последнего слова,
поскольку при его традиционной семантике —
«удовлетворяют» — едва ли употребимо «к сожалению».
Неверный выбор одного из паронимов приводит к
нарушению точности речи. Таковы слова предоставить
документ (оставить для сохранения) — представить
(предъявить и после этого забрать); неприятный (отрицательное
значение) — нелицеприятный (безотносительный к лицам).
Так, нелицеприятное мнение еще не означает неприятного,
это лишь точка зрения человека, который говорит не
взирая на лица.
Можно ли считать точной фразу из школьного
сочинения: «На траве он обмочился, и это в какой-то степени от-
резвило его»? Ученик стал спорить с наставником,
сообщившим, что «в романе этого не было»: за несколько верст до
Ессентуков Печорин действительно упал на мокрую траву и
не мог не вымокнуть! Педагог попросил
прокомментировать различие слов вымокнуть и обмочиться одного из
учащихся, который, судя по покрасневшему лицу ретивого
автора сочинения, добросовестно выполнил свое дело.
Район — небольшое административное образование,
имеющее собственное управление в составе более
крупного. Считается, например, что в Подмосковье 39 районов.
144
Но то же Подмосковье может считаться единым
регионом - структурой более крупной, которая лишена смысла
административно-юридического. Говоря «Московский
регион», вовсе не обязательно имеют в виду область,
имеющую четкие административные границы: он может
включать часть Тверской, Смоленской, Владимирской
областей, в то время как район — понятие более конкретное.
Кстати, оба слова восходят к латинским источникам.
Район — от слова со значением «окружность»; регион —
«страна, область».
Излишне пуристичным быть не следует: различающиеся
несколькими буквами слова не всегда паронимичны; в ряде
значений они могут быть абсолютными синонимами, тем
более это актуально с реализацией тенденции к языковой
демократизации. Так, в словаре В. И. Даля слова сласть и сладость
семантически различны: первое означает кондитерское
изделие, второе — качество, признак (абстрактная семантика). Но
резкий выговор профессора химии своей жене по поводу
этих слой в наши дни звучит уже неубедительно (фильм
«Лекарство против страха»): «Сколько раз тебе говорить: не
сладости, а сласти. Сладости у восточных красавиц». В значении
«кондитерские изделия» слова совпадают, и профессор
напрасно дает волю собственному раздражению.
Ю. А. Бельчиков и М. С Панюшева выделяют 2 группы
паронимов: семантически соотносительные и
разноплановые. Контаминативные процессы в круге паронимов
первой группы приводят к многочисленным речевым
недочетам, тогда как семантически несоотносимые
паронимы — источник исключительно ошибок.
Разделяя слова цельный и целый, Л. И. Скворцов
обращается к истории паронимической замены: «Уже в
словаре Даля приводятся выражения цельный день, то есть
«целый», «весь», и цельный ушат воды, то есть «полный» — с
пометой собирателя: «тамбовское». Надо сказать, что
употребление цельный вместо целый давно уже стало фактом
общерусского просторечия... В литературной речи такое
употребление недопустимо» [131. С. 244]. Поезд может
быть туристским (предназначенным для туристов),
поход — туристическим, то есть проходящим в интересах
туризма. В. А. Добромыслов и Д. Э. Розенталь так
комментируют эту паронимическую пару, отвечая на
соответствующий вопрос.
Прилагательные туристский и туристический образованы от разных
производящих основ: первое - от существительного турист, вто-
145
рое - от существительного туризм... Различие в их употреблении
более отчетливо проявляется в словосочетаниях или в
предложениях, например: туристский костюм, туристская база - туристический
журнал, туристические проблемы.
(Трудные вопросы грамматики и правописания. -
М., 1960.-С. 70.)
Авторы приводят словообразовательно аналогичные
пары: авантюристский — авантюристический,
карьеристский - карьеристический, даже студентский (устаревшая
форма) - студенческий.
Справка о болезни ребенка представляется в школу,
новый учитель представляется классу, а возможность
совершить учебную экскурсию, как и сочинение для проверки,
предоставляется. «Словарь паронимов» (М., 1994) так
комментирует значение этих слов. Представить: 1) дать,
вручить, сообщить что-л. для ознакомления, осведомления, ка-
кого-л. заключения, официального рассмотрения; 2)
познакомить с кем-л.; 3) выдвинуть, предложить; 4) показать,
продемонстрировать кого-, что-л. Предоставить: 1) дать
возможность обладать, распоряжаться, пользоваться чём-л.;
2) дать возможность делать что-л, действовать каким-л.
образом, поручить кому-л исполнение какого-л. дела.
У М. Цветаевой есть строка:
Пью — не напьюсь. Вздох — и огромный выдох... («Отрок»).
Но вздох — соединение вдоха и выдоха —
следовательно, в поэтических строках есть речевая ошибка,
искажающая смысл. Ведь после вздоха выдох уже невозможен...
Менее яркими стихи от этого не становятся — и это не в
последнюю очередь потому, что Цветаевой присуще
тончайшее видение возможностей и оттенков слова, и даже
случайный недочет не может исказить образа поэта, которого
«далеко заводит речь», но не настолько далеко, чтобы стать
глухим к её внутренним законам!
Отставший — потерявший нужный темп. Отсталый, -
как правило, придерживающийся старых, непопулярных
взглядов. Не так было два столетия назад. Очевидно,
следовало просвещать «отсталых солдат неприятельской
армии». Но во времена М. Н. Загоскина, из строк которого
взята цитата, вместо «отставших» можно было говорить
«отсталых». Теперь слово приобрело другой смысл.
Паронимия и парономазия характерны не только для
русского языка. Микеланджело, создавая
величественного и мудрого «Моисея», увенчал его... рогами, и сделано
это исключительно вследствие речевой ошибки, сделан-
146
ной при переводе Библии. В. В. Одинцов так
комментирует допущенную ошибку: «Откуда у пророка рога? Это
многих удивляет. Во всем виноват латинский перевод Библии.
Латинское cor(o)natus — «сияющий, окруженный
сиянием, лучами»; coronatum — «венчать, украшать венком»
было подменено другим: cornutus — «рогатый», cornus —
«рог». А Микеланджело воссоздал эту ошибочно
возникшую деталь в облике Моисея» [105. С. 13]. Ошибка
возникла на основе паронимии в латинском языке, повлияв на
многочисленные исследования искусствоведов,
пытающихся дать иное обоснование странной детали в облике
пророка.
Речевые ошибки такого типа не всегда выделяются в
потоке речи, и тем опаснее они для допускающего их педагога:
учащиеся привыкают к употреблению слов в
несвойственном им значении, подражая взрослому. Поскольку
паронимы редко создают семантические нонсенсы, поскольку они
не маркируют речевые структуры стилистически, их
ошибочное употребление действительно нелегко обнаружить, и
ребята строят свою речь по типу услышанного от учителя.
Вот он заявляет, что контрольная работа, написанная
учащимся по теме «Памятные места Московской области»,
удивительно лирическая. Но лирическим может быть лишь
произведение лирики как рода литературы! Это означает
стихотворную миниатюру, отмеченную печатью самоанализа и
индивидуально-авторского взгляда на мир. Работа ученика
лиричная, то есть эмоциональная, выразительная, яркая.
Аналогичную ошибку допускает учитель, называющий
сведения о предмете «апокрифическими». Но к апокрифу как
неканоническому религиозному тексту они не имеют
отношения, значит, их следовало именовать апокрифичными —
недостоверными, непроверенными.
Не вполне точно СТ-98 характеризует слово оглашенный
как устаревшее: так называют человека накануне крещения
и в наше время. Оглашённым может быть нечто публично
провозглашённое в качестве официального документа.
Слова гололёд — гололедица, выходить — сходить,
оплатить — заплатить, ванна — ванная различаются (или
отличаются, но тогда — друг от друга) лишь одной
морфемой, причем в последнем случае формант i(a) остается
лишь фонетическим явлением, никак не отражаясь на
написании слова. Тем не менее значения их различны.
Гололёдом называют даже иней на деревьях, гололедица быва-
147
ет исключительно на дорогах; выходят из помещения,
сходят с чего-либо, двигаясь сверху вниз. Вот почему с
площадки автобуса мы сходим, и вопрос, сойдет ли стоящий
впереди нас пассажир, вполне правомерен, а из поезда на
платформу, не двигаясь по нисходящей, мы только
выходим. Слова оплатить и заплатить семантически не
различаются и к паронимии лишь примыкают, однако их
функциональное различие — в валентности: оплатить можно
что-либо, заплатить — за что-либо. Слово ванная
возникло при сокращении словосочетания ванная комната, то
есть помещение, где находится ванна — резервуар для
воды. Поэтому неверна фраза современного писателя:
«...Рядом помещалась просторная ванна и гардеробная».
Очевидно, что контаминацией «ванна — ванная» мы обязаны
тому, что в большинстве современных квартир понятие
«ванная» никак не ассоциируется со словом «комната»,
больше напоминая узкий резервуар; так
социально-экономическое накладывает отпечаток на строй речевого
мышления человека.
Нередко делают речевые ошибки при употреблении
паронимов неприятный — нелицеприятный, главный —
заглавный (герой), дипломник — дипломант, будний —
будничный, контаминируя их.
В пьесе «Дядя Ваня» заглавный герой есть — он указан в
заглавии, но в драме «Лес» есть только главный герой —
заглавного там нет, поскольку в заглавии он не назван.
Указанные элементы паронимии и парономазии
(стилистически допустимого сближения близких по звучанию, но не по
происхождению или образованию слов) — наиболее часто
встречающиеся в традиционной речи, в том числе при
общении учителя и учащихся. Бесспорно, «нелицеприятный»
разговор с учеником, обещаемый учителем, едва ли может
состояться: «не взирая на лица» — в педагогике,
обращенной к личности учащегося, к его индивидуальному
миропониманию, наконец, при оценке его игнорирующего
какие-либо нормы поступка, нелицеприятность невозможна.
Это должен знать любой дипломник педагогического вуза,
без этого он не состоится как дипломант конкурса учителей
года. И помним мы об этом даже в будние дни, выбирая для
времяпрепровождения будничную одежду.
Б. Н. Головин считает нарушающими чистоту речи
диалектизмы, варваризмы, жаргонизмы и вульгаризмы,
плеонализирующие речь слова-паразиты. Живописны и
148
ярки употребляемые Есениным диалектизмы: выть (сущ.),
куща, жито, на закорки, гамаюн, свея, кошма, буланый, ко-
рогод и др. В. Распутин в повести «Живи и помни»
воспроизводит внутреннюю речь Андрея Гуськова,
вспоминающего:
Мать была из низовских, из-под Братска, где цокают и шипят: «кры-
ноцка с молоцком на полоцке», «лешуунаш много, жимой морож»...
Выше и ниже этих деревень говорят нормально, а тут почему-то
иначе не могут, словно у них как-то по-своему, по-особому
подцеплен язык. Для постороннего уха он, конечно, кажется непонятным,
диким, к нему надо привыкнуть.
{Распутин В. Г. Уроки французского. -
М.: Художественная литература, 1987. - С. 119.)
Писатель указывает на качества речи, нарушаемые
диалектами: точность и ясность; действительно,
диалектную речь подчас невозможно полностью понять, однако
не вследствие её нравственно-эстетической специфики.
Более того, Л. В. Щерба замечает: «Если бы литературный
язык оторвался от диалектов, от «почвы», то он подобно
Антею потерял бы всю свою силу и уподобился бы
мертвому языку, каким является теперь латинский язык» [158.
С. 126]. Не вполне понятно, как диалектизмы сутока
(слияние ручьев), панева (юбка), сиверко (род ветра) могут
влиять на нравственно-эстетическое функционирование
речи. Рушник, зимник, елань — элементы, обогащающие
язык, если они понятны конкретному слушателю.
Существуют и диалектизмы, вошедшие в словарь В. И. Даля и
оставшиеся принадлежностью лишь одной местности, не
входя в кладовую русского литературного языка и не
соответствуя его нормам: играться (юж.), извыристый (моего-
род.), калгатиться (тамбов.), бандатъ (псков.). У этих слов
есть синонимы в литературном языке, и их
трансформации в ряде случаев привели лишь к просторечию.
Диалектизмы русского Прионежья мелькают в
рассказах А. П. Чапыгина. Распространенное «баская» там, как и
в других местах, означает «красивая»; бурак — не свекла,
как южнее, а берестяная корзина; деленки — рукавицы; ло-
быръ — высокое гладкое место (ср.: Лобное место на
Красной площади — лоб, верхняя точка, где начинается
Васильевский спуск); опорошник — босяк; охлупень — конек
крыши; пыхать — быстро передвигаться; сухарь —
покойник; шавить — лгать; сандрики — подоконники. «Класть
остуду» означает «позорить»; это обнаруживает
этимологическое родство слов «студить» и «стыд», «студить» и
«стыдить»; иными словами, диалектизм сохраняет архаи-
149
ческие, не встречающиеся в повседневной речи факты
языка. А такие слова, как «стремить» (сторожить,
досматривать), «галить» (бросать, кидать) обнаруживают
исторические корни современных жаргонизмов «стрём» и «гали-
мый» («голимый»). Таким образом, диалекты сохраняют
интересные связи с другими языковыми пластами,
ограниченными как социально, так и исторически; в них
иногда звучат слова, позволяющие проникнуть в историю
языка и культуры в целом.
В культуре речи, выделяются диалектизмы
фонетические — нарушение традиционного и необходимого
произношения слов вследствие оканья, яканья, цоканья,
дзеканья и т. д. Учителю необходимо корректно исправить
ученика, привыкшего говорить «Ьорода», «поИулять»;
исказившего или устранившего интервокальные согласные:
«баушка», «Ьолоушка», добавляющего несуществующую
инициаль: «аржаной», «в-алесу» (в ряде случаев это
оказывается логопатическим явлением, и потому всякое
устранение диалектного произношения осуществляется строго
наедине с учащимся, в присутствии его родителей, или
логопедом). Оскорбительные замечания исключены, однако
следует дать понять учащемуся, что его произношение
может вызвать насмешки товарищей и уже поэтому подлежит
корректировке. Лишь за наличие г-фрикативного и щека-
нья в местном говоре жителей одного из сел
северо-восточного Подмосковья некогда насмешливо называли «щу-
Ьунками»; известны многочисленные прозвища, данные
учителям лишь потому, что в их речи присутствуют
фонетические диалектизмы.
Но диалектные явления могут присутствовать на
различных уровнях языка, и диалектизмы, например,
лексические, сколь бы благозвучны и высокопоэтичны они ни
были, действительно часто нарушают чистоту речи.
А. Ф. Войтенко и А. В. Войтенко в книге
«Диалектологическая практика» (М., 1998) приводят многочисленные,
характерные для различных местностей названия
предметов. Так, корзинка для собирания грибов и ягод может
называться берестянкой, грибницей, коробком, корнухой, кро-
шонкой, кувшинкой, кузовкой, куженькой, наберкой, набир-
кой, плетешком, рушником, ягодницей. Нет сомнения, что
подобный синонимический ряд может знать лишь
человек, профессионально занимающийся диалектологией,
поэтому употребление их в повседневной речи вызовет не-
150
понимание большинства носителей литературного языка.
В русском языке известны слова стяг, молочник, крючья,
кукла, мгла. Однако те же авторы приводят значение этих
слов в говорах: жердь для сена (гнет, стяг), лошадь
(молочник), дроги для перевозки бревен (крючья), брюква (кукла,
немка), зарница (мгла, туча, хлебница). Омонимичность
общеязыковой и диалектной форм порождает
необходимость их разграничения в целях более точной передачи
информации. Устранение омонимии — одна из наиболее
логически мотивированных тенденций языка, приводящая к
точности высказывания.
Заимствованная лексика состоит из слов, усвоенных и
адаптированных русскими языком, и варваризмов,
остающихся чуждыми русскоязычному речевому сознанию.
Варваризмы — слова, чуждые русскому языку как
воплощению национального менталитета, — в настоящее
время являются следствием бездумной и огульной
американизации не только экономики, но и культуры — во
втором случае это её прагматизация и решительное
обеднение. Русский народ создал неповторимую культуру, язык,
восхищавший мастеров художественного слова разных
стран, и понятия, закрепившиеся в языке этого народа, не
нуждаются в переводе. Тем не менее знамена на языке
предпринимателей именуются баннерами, служба
безопасности — секьюрити, названия учреждений: «Кволити»
(буквально — качество), «Квин хаус» («Дом королевы»),
«Автотрэвэл», «Америкэн картошка»; прямое нарушение
чистоты языка. Расшатывание традиционной русской
языковой культуры ведется в основном через активное
внедрение англоязычной лексики. Внедряются слова,
имеющие русские эквиваленты: прайс-лист, мидл-класс,
бутик, супермаркет, сити. Появилось даже нечто под
именем «Филипп Киркоров-продакшн». Хорошее, имеющее
нравственное обоснование слово «гостиница» в
снобистских кругах принято заменять «отелем». В народе
подобные лексические элементы справедливо называют «холу-
измами», то есть фигурирующими в устах тех, что
раболепствуют перед американской культурой, не имеющей даже
трех веков существования в системе нынешнего
менталитета. И даже когда становится очевидной его сущность —
приобретательская агрессивность, основанная на весьма
поверхностном представлении подлинных культурных
ценностей, — в русский язык рвутся многочисленные
151
«сейши», «саммит», «ланч», существующие в России
должности заменяются «премьер-министрами» и
«сенаторами». Предпочтение «офиса» «конторе» студентка
объясняет тем, что во втором слове «чувствуется что-то
сталинское, тяжелое». Согласимся, что ассоциативные и
идеологические факторы никак не могут быть объяснением
языковых явлений.
Бесспорно, ни «хот-дог» (как и плеонастическое
«горячий хот-дог»), ни «си-ди-ром» не имеют русскоязычного
эквивалента, однако перевод первого и странная для
русского алфавита аббревиатура во втором слове уже делают их
неприемлемыми для национального языка. Аналогичные
явления видит при заимствовании слов уже В. И. Даль:
«...Всему не пишущему, а только читающему населению России
скоро придется покинуть свой родной язык вовсе и выучиться, за-
мест-того, пяти другим языкам/.../ Такое чванство невыносимо;
такого насилия не допустит над собою ни один язык, ни один народ,
кроме — кроме народа, состоящего под умственным или
нравственным гнетом своих же немногих земляков, переродившихся
заново на чужой почве.
(Даль В. И. О русском словаре //
Толковый словарь живого великорусского языка. —
М.: Русский язык, 1989. С. XLI.)
Это активное и подчас бездумное нарушение чистоты
русского языка, восхищавшего и зарубежных мастеров
художественного слова.
Конечно, противоположная крайность (пуризм) так
же неприемлема, как любая крайность. Сим Симыч —
герой В. Войновича - до безобразия пуристичен, требуя от
своих окружающих только «русских» слов. В результате на
его канадской вилле с раннего утра звучит: барин,
батюшка, большак (об автостраде!), гляделка (телевизор), опосля,
охальник, супротив, трапезная, читалка (не универбализо-
ванное «читальный зал», а газета!).
История заимствования сложна и многообразна. Так,
активная европеизация страны при Петре I привела к
возникновению в русском языке слов, заимствованных из
немецкого, английского и голландского. Это
многочисленные обозначения корабельных снастей, военные термины
и звания: стеньга, гавань, рейд, фарватер, мичман,
бомбардир, штандарт, шторм, гвардия, штраф, бухгалтер. «В этой
административной терминологии, — подчеркивает
В. В. Виноградов,— кроме чисто немецкой стихии
сказывалось и сильное влияние латинского языка. Но путь,
которым шли в Россию эти термины, пролегал через Поль-
152
шу» [29. С. 59—60]. Следовательно, многие из
заимствованных слов получали ударение на предпоследнем слоге,
традиционное для польского. Адаптировались к русскому
языку те из них, которые а) не имели синонимов в
национальном языке; б) не имели узкоспециального значения;
в) не оказались неблагозвучными или
труднопроизносимыми. Слова типа диспорат, инвитация, сатисфакция
остались варваристической лексикой.
Начало XIX столетия, после десятилетия
аристократической англомании, утверждаемой Н. И. Новиковым,
характеризуется интенсификацией французского влияния
на русскую культуру, в том числе внедрением галлицизмов
в языковые структуры и даже использованием
французского языка в качестве дворянского койне: «Французский
язык явился поставщиком новых для русского языка
понятий, подчас имевших интернациональный характер»
[78. С. 36]. Смесь «французского с нижегородским» —
высмеиваемый во многих произведениях тех лет способ
реализации мысли. В. В. Виноградов выдвигает мысль о
тесной взаимосвязи языка и социально-исторического
процесса — революция во Франции в 1789—93 гг., поток
образованной эмиграции в Россию, более тесное знакомство с
культурой Европы способствовали возникновению галло-
манских тенденций; 1812 год значительно изменил
отношение граждан России к французской культуре и к языку.
Д. В. Веневитинов утверждает: «Давно ли сбивчивые
рассуждения французов о философии и искусствах
почитались... законами? И где же следы их? Они в прошедшем или
рассеяны в немногих творениях, которые с бессильною
упорностью стараются представить прошедшее
настоящим». Русские романтики — современники и последователи
Веневитинова, «архивные юноши», шеллингианцы,
исходили в своей лингвистической философии из идей немецкого
мировидения (Кант, Гегель, Шеллинг, Шлегели).
Соответственно значительно возрастает роль германоязычных
элементов языка, что в некоторой мере явилось откликом на
требование расширения абстрактной терминологии.
А. С. Пушкин среди причин, «замедливших ход нашей
словесности», познакомившись с французским языком
раньше, чем с русским, называет «общее употребление
французского языка и пренебрежение русского». Развитие
«метафизического», то есть философского языка, в
пушкинскую эпоху связывалось с проникновением в Россию
153
немецких идей, что характеризовалось и более частым
употреблением латинизмов, многие из которых не
изменили своего экзотического характера.
Интенсивная полемика славянофилов и западников
привела к появлению лингвистических манифестов
различного отношения к русскому языку и культуре русской
речи. Многочисленные сентименталистские
новообразования, в том числе основанные на иноязычных моделях,
высмеивались А. С. Шишковым в его «Рассуждении о
старом и новом слоге российского языка». Реакция
карамзинистов, сторонников «нового российского слога», в
основном была направлена против замены Шишковым не
варваризмов, но заимствований, уже утвердившихся в
русском языке. Шишков предлагал актуализировать
многочисленные архаизмы церковнославянского характера;
предлагались им и окказиональные лексемы: шарокат
вместо бильярд', мокроступы вместо галоши; хорошилище
вместо франт. Карамзинисты, входившие в общество
«Арзамас», составили знаменитую пародию на слог
Шишкова: «Хорошилище грядет по гульбищу с ристалища на
позорище в мокроступах» (Франт идет по бульвару из цирка в
театр в галошах). В свою очередь, из противоположного
лагеря раздавались пародии на употребление
многочисленной варваристической лексики. Так, Н. В. Кукольник
пародирует И. П. Мятлева («Путешествие мадам Курдюко-
вой») в послании к нему, где, как и у Мятлева,
высмеивается предпочтение русским дворянством начала
девятнадцатого века французской лексики:
Мы в ужасном embarras, —
Раздавать давно пора
Аи concert bilets d'entree,
А не знаем, как и где.
Только три дня впереди —
Lundi, Mardi, Mercredi.
Окажите нам/aveur -
Будем ли иметь honneur
В вашем зале/aire musique?
Tout a vous. (H. Кукольник.)
Архаистическая лексика Шишкова и его сторонников
уже в первой половине XIX века оказывалась непонятной;
активное употребление варваризмов также годилось лишь
для пародий. Противники «нового русского слога»
предлагали заменить фонтан водометом. Слово водомёт
вполне уместно прозвучало в очерках М. Н. Загоскина:
«Мимоездом Дюверне любовался также нашими водометами...», в
стихах В. А. Жуковского («Кубок») и А. А. Фета:
154
Расписные раковины блещут
В переливах чудной позолоты,
До луны жемчужной пеной мещут
И алмазной пылью водометы («Фантазия», 1847).
Однако уже в прошлом веке можно было услышать
вопрос о том, как по-русски будет звучать водомет, и ответ:
фонтан, что свидетельствует о неприятии языком слова
«водомет», хоть оно и незаимствованное.
Борьба исконного и заимствованного неизменно
завершалась компромиссом: в языке оставались те слова,
которые а) не были чужды национальному слуху
(любопытна история с автомобилем «Жигули», который
французы не покупали лишь вследствие неприличного
звучания его названия по-французски — автомобиль стал
называться «Ладой»); б) не имели абсолютных синонимов;
в) обозначали новые понятия. При несоблюдении этих
условий заимствования могут становиться вредными, о
чем предупреждает Ц. С. Пороховщиков (П. Сергеин),
отрицая слова фиктивный, инициатор, доминирующий,
травма, адюльтер и говоря о необходимости точности в речи
судебного оратора:
Нам заявляют с трибуны, что в письмах фигурировал яд, или что
мещанка Авдотья Далашкина мотивировала ревностью пощечину,
данную ею Дарье Захрапкиной. Я слыхал, как блестящий
обвинитель, говоря о нравственных последствиях растления девушки,
сказал: «в её жизни встал известный ингредиент».
{Сергеич П. Искусство речи на суде. -
М.: Юридическая литература, 1988.)
В национальном просторечии нередко
заимствованные слова проходили этап русификации, тогда дилижанс
именовался нележанцем (в санях ехали лёжа),
Санкт-Петербург — Сам-Петербургом. Но подобные
трансформации никогда не имели нормативного характера. Вот как о
нележанцах — факте народной этимологии — пишет
Д. С. Мережковский:
Тогда только что начал ходить из Москвы в Петербург почтовый
дилижанс — низкий, длинный возок, обтянутый кожей, с двумя
оконцами, сзади и спереди. Лежать в нем было невозможно: четыре
человека, разделенные перегородкой, сидели друг к другу спиной и
смотрели — двое вперед, двое назад — по дороге; а так как прежняя
зимняя кибитка означала лежанье, то ямщики прозвали это новое
изобретение «нележанцами».
(Собр. соч. в 4тт., т. 4—М.: Правда, 1990. — С. 8.)
Такая трансформация заимствованной лексики
неизменно начиналась в разговорной речи. В настоящее время
определились две сферы активного употребления заимст-
155
вований, в том числе, к сожалению, и таких, что никогда
не утвердятся в отечественном языке: 1) наука и техника;
2) бизнес и попытка рыночной экономики. Но
понятность, ясность речи исключается многочисленными
фактами излишней терминологизации и бессмысленного
применения заимствованной лексики, в том числе
варваризмов. В начале XX века многочисленные англицизмы
стали достоянием русского литературного языка: бойкот,
лифт, трест, танк, футбол, старт, матч, бизнес, хобби.
Вместе с тем заимствовались и германизмы и галлицизмы.
Немецкие заимствования интернационал, штрейкбрехер,
кинематограф, штепсель воспринимались русским
языком через сферы политики и промышленности. В романе
Ю. Германа «Дело, которому ты служишь» A959) слово
шорты, сегодня привычное нашему слуху, берется в
кавычки и воспринимается как экзотизм, однако странное
название чистильщика обуви никак не выделяется: «В
Москве на вокзале он побрился, постригся, начистил башмаки у
мальчишки-айсора...».
В области науки и техники варваризмами изобилуют
не только научные труды, но и нынешние школьные
учебные пособия. Так, Э. В. Соколов в разделе
«Культурологии», посвященном учению Фрейда, пишет: «Либидо и морти-
до, заблокированные культурными нормами и могущие
непосредственно «разряжаться» лишь в моменты стрессов и
экстраординарных ситуаций,., «сублимируются», т.е.
направляются в русло культурной деятельности и творчества».
М. Постол в «Советской России» за 22 августа 1998 года
пишет: «Уже о многом говорит тот факт, что о русской
литературе для в основном русских школьников пишут
нерусским языком. Ибо трудно что-либо русское увидеть и
услышать во всякого рода «андеграундах», «онтологических
прозах», «рефлектирующих в стихе», «экстатических эпохах»,
«генерацияхлюмпенов», «фантомах тоталитарной
эстетики»...». Цитированные словосочетания — нарушение не
только эстетического, но и нравственного смысла речи, в
данном случае письменной фактуры, поскольку
воспитывают пренебрежение российских учащихся к родному
языку. Известно, что отношение к учителю — важнейший
мотив учебной деятельности; каким может оно быть, если
учитель не знает и половины приводимых слов лишь
потому, что их нет в словарях? И даже компьютер, в словаре ко-
156 .
торого имеются последние заимствования, подчеркивает
половину их как ошибочные...
Любопытно, что учащиеся, привыкшие излагать
мысль на латинизмах и англицизмах, зачастую не
различают ванну и ванную, вдох и вздох, неприятность и
нелицеприятность, не могут процитировать и двух строк Пушкина.
Студенты факультета русской филологии затрудняются в
определении значения русского слова «подвижник»,
просто не зная о самой этике и нравственном смысле подвига.
В качестве своеобразной альтернативы англоязычной
языковой интервенции учащиеся всё более активно
прибегают к использованию жаргонизмов.
Если в русском языке существуют вполне
употребимые слова «сказуемое» вместо слова «предикат»,
«словесный» вместо «вербальный», а вот заимствованные из
древних языков понятия «синус», «квадрат», «логика»,
«кафедра» адаптировались к системе грамматических категорий
русского языка (склонение, родовая принадлежность,
словообразовательные возможности), — такие слова
естественны и необходимы в языке.
Арго. Жаргон. Молодежный сленг
С жаргоном сегодня принято связывать наиболее
острые проблемы речевой культуры нации.
Действительно, жаргонизмы нарушают чистоту речи, засоряют её,
расшатывая устои языкового сознания общества. Не следует
думать, однако, что они формируют особый язык,
отличный от русского и противостоящий ему:
«Лингвистический энциклопедический словарь» 1990 года видит в
жаргоне «разновидность речи, используемой
преимущественно в устном общении отдельной относительно устойчивой
социальной группой». Это значит, что жаргон не создает
своих языковых моделей: он строит свои новообразования
по законам русского языка, в соответствии с принятыми
народом принципами и речевыми схемами. Несложно
заметить, что новообразования, противоречащие этим
схемам, в конечном счете определяющим язык, в речи
носителей жаргона не задерживаются! Энциклопедия «Русский
язык» указывает пласты жаргона: лексика, фразеология и
словообразование, — что подтверждает мысль о том, что
это явление речевое, и уже потому оно не может подрывать
основ собственно литературного языка.
157
Жаргон консолидирует говорящих на нем, в то же время
противопоставляя их остальным, становится «тайным
языком» или средством групповой идентификации. В то же
время он формирует «языковые очки», «картину мира» в
языковых средствах, непосредственно влияющей на
нравственно-психологическое становление личности
говорящего. Если исследовать синонимику жаргонной лексики,
то наиболее частотной среди жаргонизмов вообще
оказывается та, что обозначает обычно табуируемые по
нравственным соображениям физиологические явления, а также
социальные взаимоотношения, характерные для «культуры
тюремных нар». А значит, человек, который в своей речи
«сел на блатную педаль», опасно приближается к
животному мироосмыслению, к физиологизированному
существованию. Язык не только отражает, но и формирует
ценностную систему и жизненные приоритеты; если в языке
подростка мелькают «парашник», «бухло» и «мочиловка»,— рано
или поздно это может оказаться кругом наиболее
актуальных понятий, за пределы которых человеку закрыта дорога.
Социальный смысл жаргона — создание культурной (циви-
лизационной) среды, естественной для человека,
принимаемой им, формирование статуса, системы ориентиров и
притязаний, определяемых кругом наиболее часто
мелькающих в речи понятий и обозначений.
Конечно, внутри жаргона — множество самых
разнообразных явлений, обозначающих разные
социолингвистические уровни. Так, в речи современной молодежи
практически не осталось элементов офенской лексики —
словаря бродячих торговцев, находящегося у истоков
жаргона. Практически исчезли офенские «вохра» (кровь),
«вилюк» (заяц), «дивермар» (девяносто), «пельмать»
(думать) и др.: они, как правило, сложны для произношения и
часто фонетически намекают на традиционные понятия;
кроме того, офенский «каляк» лишен той
метафоричности, которая составила основу современных молодежных
жаргонов. В. Гюго в романе «Отверженные» приводит
фразу французских клошаров, которая переводится так:
«Фраер балбень, фраерша клевая, а бару ля фартовая», — это
арго уголовного мира; оно во многом стало основой
современного молодежного сленга, но и существенно
отличается от него. В основе жаргона — всегда приоритеты
конкретной группы, и специфика жаргонной лексики словно
«охраняет» эти ценности от воздействий внешнего мира.
158
Наиболее распространен жаргон в значительно корпори-
рованных образованиях, имеющих слабую связь с
внешним миром и характеризующихся специфическими
нормами и этикетом. Ю. Поляков и А. Терехов приводят
примеры армейского жаргона; еще в XIX столетии Н.
Помяловским описаны быт и типы бурсаков («Очерки бурсы»);
как одна из важнейших их характеристик приводятся
распространенные в бурсацкой среде словечки: столбуха
(бутылка), штофендия (штоф), наяривать (действовать),
«много самобытных фраз и речений, выражающих
понятие кражи»: сбондили, сляпсили, сперли, стибрили,
объегорили. Мелькают в бурсацкой речи сиводера (водка), овчина
(волосы), въехать в загорбок (ударить), глядели (глаза), бе-
лендрясы (губы), отнвалый (бесшабашный) и др. Эти
понятия характеризуют грубо-бездуховный, граничащий с
биологическим, образ жизни привыкших друг к другу и
ненавидящих друг друга людей — бурсаков и их воспитателей.
И. П. Башкатов ставит жаргон несовершеннолетних
правонарушителей в один ряд с «кликухами» и татуировками,
причем «всё это проникнуто какой-то театральностью,
игрой напоказ, всё на удивление, показная сторона, бравада,
позерство [8. С. 206]. Педагог подчеркивает сожаление
М. Н. Гернета о слабой изученности этого языка в России.
Конечно, стремление «скрыть, замаскировать от
воспитателей и сотрудников информацию» [Там же. С. 205] не
присуще традиционному молодежному сленгу; он скорее
выделяет, нежели разделяет. Это больше соревнование,
нежели стремление обособиться.
Есть ли у истоков современного молодежного сленга
какая-либо единая речевая среда? Составители «Большого
словаря русского жаргона» (СПБ: Норинт, 2000)
подчеркивают, что «переплетены судьбы, формы и смыслы одних
и тех же слов и выражений, употребляемых разными
носителями жаргона — от офеней до компьютерщиков или от
волжских бурлаков до дельтапланеристов». Примером
тому — современный молодежный сленг,
ассимилировавший множество понятий уголовного арго и
профессиональных жаргонов, в котором заметен след заимствованной
и диалектной лексики, соседствуют обозначения
школьного отличника («ботан», «ботаник») и тюремного лидера
{«авторитет», «пахан», «босс»), О неудачной попытке
встретиться на площади сообщается: «Мы с корешами
застрелились на плешку, а этот крезанутый парашник в пад-
159
лу всех замочил». Едва ли стоит объяснять, почему
подобные фразы вообще неприемлемы; но ребятам говорить об
этом надо, и не с позиций дилетанта, а с полным знанием
предмета, в котором мы «просекаем фишку», но который для
нас не более чем словесная шелуха. А вот молодежный сленг
заслуживает совершенно иного к себе отношения. «Этот
беспонтовый шкафелъменя типа того напрягает», — заявляет
подросток. Его можно упрекнуть в употреблении
паразитирующей лексики; она напоминает аккуратно сделанные
дырки на джинсах у «хиппующих внутренних диссидентов».
Но в целом фразы такого рода ясны; конечно, они должны
оставаться средством самовыражения, а не мышления: тогда
уже они противостояли бы литературному языку.
Учителю логично сосредоточить внимание именно на
молодежном жаргоне (сленге), чтобы за речевой маской
воспитанника увидеть его подлинную сущность; педагог,
хочет он того или нет, должен научиться смотреть на
ребят, подростков и молодежь не только извне, но и глазами
их друга, наставника и (главное!) лидера, умеющего
противопоставить негативным авторитетам и ценностям те,
на которых зиждутся понятия человека и человеческого.
И уже в силу этого здесь категорически отрицается взгляд
на жаргон как на то, что достойно лишь исключения,
замалчивания, остракизма. Знание учителем молодежного
жаргона производит на воспитанников ошеломляющее
впечатление: они к нему тянутся, они идут за ним,
поскольку он оказывается носителем той знаковой системы, в
которой для них сосредоточены важнейшие приоритеты.
Но нельзя обольщаться: во-первых, если за «этикеткой»
почувствуется духовная пустота, — «загас под крутого»
педагогу не простится и станет предметом насмешек;
во-вторых, нужно, воспользовавшись случаем, быстро
развернуть учащихся к системе подлинных ценностей, показав
их и тем заставив ребят навсегда распрощаться с «феней».
Мы должны знать молодежный сленг, но для того, чтобы
внедриться в круг воспитанников, показать свою
компетентность, оказаться «своим», приобрести авторитет, внешне
следуя их сложившимся ценностям, а затем — развернуть
ребят в сторону подлинных идеалов, которые мы, став для них
интересными и авторитетными, можем сделать новыми
ориентирами подростков, ненавязчиво, без наставлений и
нотаций, войдя в их среду.
160
Следует помнить, что жаргон — это еще и языковая
игра, насыщающая речь образными, экспрессивными и
ироничными словами и фразеологизмами, которые
зачастую вмещают смысл целых фраз, а иногда приводят к
подлинной языковой интуиции, к словотворчеству. Как пишет
В. 3. Санников, «языковая игра — это и замечательный
учитель словесности, и забавный собеседник, и великий
утешитель-психотерапевт». Становящиеся органической
частью речи, жаргонизмы совершенно преображают
языковой облик говорящего: его речевое поведение приходит в
соответствие тем словам и значениям, о которых ему
приходится (!) наиболее часто говорить, а темп речи, занятой
подбором жаргонных синонимов обычным словам (мыслят
на жаргоне не столь уж многие), замедляется. Владение
жаргоном отчетливо выявляет такие стороны личности
человека, как его уровень притязаний и самооценки,
уверенность-неуверенность в себе, система ценностей.
Зададимся вопросом: почему у подростков наступает
необходимость подыскивать синонимы словам из
литературного языка, менять по сути весь мыслительный строй?
Причин несколько:
• достижение искомого социального статуса в группе
на основе принятия её социальных и нравственных
ценностей;
• стремление к большей экспрессивности речи, к
наибольшей выразительности каждого компонента;
• создание собственной речевой маски,
востребованной в силу каких-либо причин (например, как
компенсации неудач и трудностей в повседневной
деятельности), — есть выражение «закос под крутого»',
• языковая «униформа», позволяющая почувствовать
принадлежность к кругу «своих» и противопоставить
себя «чужим» (жаргоны «фанатов», байкеров, мажо-
ров, дельтапланеристов, псевдюшников и т. д.);
• стремление к полному конформизму, причудливо
уживающееся в молодости с
бескомпромиссностью и резистентностью; но следует заметить, что
конформизм обратно пропорционален
творческой ориентированности личности (сленг —
наиболее частая форма языкового творчества
молодежи, соединяющая психологически
противоположные явления);
6. Заказ №3356.
• реализация агонистического (соревновательного)
устремления молодежи, оптимизация её
самосовершенствования, обнаруживающая тягу к
самостоятельности.
Жаргон не присущ людям, переживающим упадок сил,
апатию или депрессию. Он подобен виду спорта,
манифестации жизненных сил через игровую, состязательную
деятельность. И, конечно же, это важнейший фактор
социализации: по языку, в том числе по степени отступления его
от литературных норм, можно сразу определить
доминирующие характеристики личности собеседника.
Остроумным может быть лишь человек, тонко чувствующий язык,
а владение жаргоном и умение видеть создающие его
схемы — это вид остроумия.
Умение молодежи «шифроваться» и «стучать по
блату» мы в целом должны воспринимать не как объявление
нам войны, а как языковую игру, средство взаимооценки и
консолидации. Ведь умение создавать свои собственные
метафорические фразы, сравнительные и
фразеологические модели на основе существующих в конечном счете
приводит к ощущению себя внутри языковых «координат»
и может обучить моделям языка не хуже, чем ученая
лекция. Поэтому наш главный вопрос должен заключаться не
в том, как наказывать за «музыку», а в том, как её
использовать в качестве фактора подлинного роста
формирующейся личности.
Вот вожатый трамвая призывает: «Граждане, коцайте
ксивы! Непрокоцанная ксива не катит за отмазку (призыв
компостировать абонементные талоны — Большой
словарь жаргона, 2000). Как откликнутся пассажиры, какова
будет реакция? Дружное возмущение? Ужас? Скорее это
вызовет улыбки и дружный смех: понятно, что
вагоновожатый иронизирует над сленгом, а не восхищается им.
Жаргон, если умело подшучивать над ним, вообще
располагает к улыбке. Правда, одно выражение другому рознь.
Машина может быть танкой, лайбой, кэбом, «бумером»,
«мерином», «феррари», «копейкой»... И это лишь вносит в
речь дополнительный экспрессивный компонент. А вот
девушка, поочередно являющаяся прищепкой, мочалкой,
чувихой, шушерой, щмарой, вороной, просто обязана
обидеться, и это надо ей внушить. Оскорбление, даже
метафорическое, может и должно вызывать не улыбку, а гнев.
162
Жаргон естествен для групп общей ценностной
ориентации как консолидирующее, выделяющее и
обособляющее средство, как фактор субкультуры и собственной
языковой среды. Молодежный жаргон почти утратил
функцию обособления, то есть того, что «шифрует» сообщение,
делая его понятным только для участников группы. Сами
подростки и юноши считают, что выражения из сленга
можно легко понять, но главное заключается в том, чтобы
умело употреблять их, обладать богатым лексическим
запасом, а это сродни стремлению модно одеваться.
Действительно, понятия «прикольный», «куртец», «кроссы», «не-
шевелизм», «стоящий», «неслабый» отнюдь не претендуют
на звание «тайнописи»: они построены на легко
угадываемых основах, сразу понимаются, в том числе по
объединяющим некоторые слова морфемным моделям (например,
с суффиксом однократности -ну-). Метафорический
строй жаргона, делающий его богатым и экспрессивным
средством самовыражения, также довольно прост. А
подлинно обособляющие выражения вроде хрестоматийных
«шнурков в стакане» довольно редки: современный
молодежный сленг не рассчитан на присутствие посторонних,
на их активное внедрение в языковую среду группы.
Но молодежный сленг — не только фирменная марка,
но и модель языка: строится он на русскоязычных моделях
(даже когда лексическая база состоит из заимствованных
понятий, происходит их ассимиляция) и может стать
средством подсознательного, и потому наиболее прочного,
усвоения морфологии, словообразования (с
соответствующими значениями морфем) и синтаксиса. Человек,
освоивший модели жаргона, не может не чувствовать
языка: он его усваивает автоматически. Однако если жаргон
становится единственными «языковыми очками»,
средством первичного освоения мира, — это языковая диверсия.
Для учителя на первых порах жаргон может быть
одним из средств завоевания авторитета (но это вовсе не
значит, что «закрой кормушку: кишки простудишь» —
лучшая форма замечания) одновременно — объектом
лукавой усмешки (при безупречном владении литературным
языком и знании его образцов). А затем — сорняком,
который можно, уже с позиций авторитетной инстанции и
принятого группой опытного и компетентного
собеседника, устранить, показав, например, такой перевод Пушкина
неизвестным автором: «Кабы я была кингица! — спичит
163
фёрстая гёрлица». И этим — достигнуть дружного смеха
класса и столь же единодушного восприятия жаргона как
чисто языковой игры, не противостоящей литературному
языку, который останется важнейшей ценностной
системой.
Но если лексическое жаргонное наполнение стало
средством мышления, — распад личности предрешен:
подросток, «загасившийся» под «крутого тина», тем более —
учитель, у которого случился «закос под блатного»,
формирует новую систему ценностей. И главное для него,
осознает он это или нет, — то, на что наиболее часто указывает
жаргонная лексика, рассыпаясь в этих случаях
фейерверком синонимов. Например, набухаться, нафанериться,
надраться, накирятъся, удринниться, надрызгаться, нафлако-
нитъся, натрескаться и пр. Такая лексика похожа на
подростка, срывающего покрывала, взламывающего барьеры,
тайны и нравственные табу, естественные для человека. А
значит, она метит личность, ущербную духовно и
физически. У подростка это пройдет, у взрослого —
оборачивается недугом, который свидетельствует об опасном
комплексе неполноценности.
Очень важно то обстоятельство, что жаргон наиболее
употребим в обществе, находящемся в состоянии кризиса,
болезненной смены ориентиров; вместе с людьми язык
(в его речевом функционировании) ищет пути развития,
отражает то, что приходит в жизнь общества, становясь
доминантами. Поэтому анализ жаргона как
культурно-речевого явления начнем не с отвержения и не с восторгов по
поводу действительного языкового чутья «изобретателей»
новых слов, а с анализа этого явления в его своеобразии.
И проведем четкую разделительную черту между
молодежным сленгом, являющимся соревновательной игрой,
видом спорта, агоном, и арго преступного мира,
способным изменить круг социальных ориентиров личности и
являющимся преддверием тюремных нар. Тем не менее те
слова, которые это арго внедрило в молодежную среду,
нужно знать и уметь профессионально устранить из
речевого обихода воспитанников.
Жаргонизмы — лексика ограниченного употребления,
изначально связанная с необходимостью сохранить
информацию внутри группы, объединенной профессией,
возрастом, социальным положением. Жаргонизмы
ненормативны и являют собой сниженный лексический пласт.
164
Существуют жаргоны молодежный (школьный,
студенческий), армейский, учительский, театральный — Ю.
Герман сообщает о героине: «Она уже научилась говорить «на
театре» вместо «в театре»...» (ср. на фирме —
профессиональное употребление предпринимателей). И.
Смоктуновский в мемуарах, фрагментарно опубликованных в
«Аргументах и фактах», № 20, 2001, признается: «Сыграв в
ста пяти фильмах, я могу говорить сегодня лишь о десятке
удач. Ну а на театре, где я сыграл более двухсот
семидесяти, — всего пять—шесть ролей». Насколько естественно
это звучит в речи мастера сцены, настолько же манерно и
вульгарно подражательное «на театре» в устах
начинающей актрисы.
Профессиональны жаргон автомобилистов
{дальнобойщик, кирпич), педагогов, врачей, рыболовов, моряков;
на фоне профессиональных жаргонов резко выделяется
арго преступного мира — «феня», или «блатная музыка».
От их расширительного толкования предостерегают
Л. А. Введенская, Л. Г. Павлова, говорящие о молодежном
жаргоне: «Вряд ли это явление можно назвать жаргоном,
ибо оно не имеет социальных корней. Молодежь,
особенно подростки, в целях возрастного «самоутверждения»
начинает употреблять слова и словечки, отличающиеся от
общепринятой речевой нормы. В ход идут разноплановые
элементы: иностранные слова, профессионализмы
(моряков, музыкантов), вульгаризмы, диалектизмы и в какой-то>
мере жаргонизмы». [23. С. 120]. Жаргон — это и
стремление выделиться, и стремление противопоставить себя
«непосвященным» (это в молодежной среде чисто внутреннее
проявление агона, соревновательности), и знак
подростковой конформности. Последнее характеризует образ
жизни подростков как часть их ценностной «картины
мира». Выделяться может группа в целом, но внутри её
наблюдается непременное стремление к единству,
продиктованное общностью потребностей, целей и мотиваций.
С. Степанов говорит о стремлении подростков одеваться в
соответствии с некоей внутригрупповой «униформой»,
обусловленной направлениями моды и спецификой
самой группы.
В этом проявляется стремление «быть как все», что удовлетворяет
потребность в безопасности. Такого рода социальная мимикрия
часто побуждает подростков во всех чертах походить на членов своей
компании из страха быть ими отвергнутыми... Процессу
идентификации мы научаемся в течение жизни неосознанно и стихийно,
путем переноса наблюдаемой у одного программы поведения на
165
сходные собственные ситуации. Это намного проще и
экономичнее, чем создавать новую программу поведения для самого себя.
(Иллюзии психологической защиты // Мы и мир. — № 19—20, 2000.)
Жаргон как реализация конформных устремлений —
одно из таких средств идентификации себя с
окружающими и их ценностями. Этому психологически
мотивированному и, к сожалению, социально поддерживаемому
процессу противостоять крайне сложно. И молодежный
жаргон продолжает триумфальное шествие по русскоязычной
культуре, заменяя её суррогатированными формами
мировосприятия и обезличивающим конформизмом вместо
активной созидательной позиции.
Жаргон молодежи — психологически и социально
мотивированный комплекс слов и оборотов, и при всей
языковой общности они функционируют как совершенно
самостоятельный речевой континуум. И нельзя согласиться
с исследователями, подчеркивающими «неосознанность»
его употребления: он применяется вполне осознанно,
становясь формой соревнования и личностного
самоутверждения (социальной идентификации); более того, жаргону
учатся, он образует широкий пласт в соответствующих
словарях. Таким образом, необходимо серьезное
рассмотрение жаргона, несводимое к постоянным «нельзя»,
«плохо», «так не говорят».
Школьники все чаще объясняются на жаргонной
лексике, — мы знаем почему. Но не всегда знаем, что делать.
Во-первых, надо лишить этот квазиязык его
романтического ореола: показать, что мы тоже знаем его и неплохо
им владеем (Запомним: учитель должен знать молодежные
жаргоны и уметь прекрасно объясняться на них), но
подчеркиваем такого рода «языковой романтизм» как
стоящий ниже нашего собственного достоинства. Не с гордым
видом удаляться, а поддерживать жаргонизированную
беседу, приводя собеседников либо к непониманию
(все-таки знаем мы больше, а это первое условие
авторитетности), либо к умению вместе с нами задорно смеяться над
такими словами. Ученик, признающийся: «Мы этого
слова не знаем: мы вообще многого здесь не знаем!», — очень
важная веха на пути к педагогическому успеху. Жаргон —
своего рода тезаурусное превосходство («А я вот что
знаю!»); когда учитель обнаруживает компетентность и в
этом (ПРИ ОДНОЗНАЧНО ОТРИЦАТЕЛЬНОМ
ОТНОШЕНИИ!), пропадает охота к словесному «состязанию».
Во-вторых, детабуирование, приводящее к обыденности и
166
отмиранию этих слов: как анекдот с бородой, став
обыденными, они никому не нужны! Когда плод перестает быть
запретным, он чаще всего оказывается ненужным: «А еще
какие крутые словенки вы знаете?А еще? Мало. Салажий
уровень, еще!». Важно, что в таком общении происходит
«десакрализация» жаргонизмов: они «почему-то»
становятся менее интересными и неупотребимыми: если нет
табу, зачем тогда и употреблять? Но такую «игру» нужно
внезапно начать (только если учитель уже стал
авторитетным для класса) и вовремя прекратить — впрочем, о
прекращении ребята позаботятся сами, когда жаргонный ело-
вопоток лишится всех экспрессивных потенциалов и
притягательности.
Ироничность, агрессивность, нарочитая грубость
жаргона как средство социально-психологического
становления юношества выделяются абсолютно всеми
исследователями психолингвистической сущности этого
корпоративно-знакового языкового образования. Жаргон для
молодежи — своего рода «джентльменский набор»,
позволяющий считать себя «знатоком»; как только появляется еще
больший знаток, — тяга к состязательности иссякает. Но
это и средство формирования личности, активно
воздействующее на круг представлений, позицию, выбор пути,
который делается именно в подростковом возрасте.
А. В. Мудрик среди специфических слоев
молодежного жаргона видит англицизмы, просторечные
компоненты, элементы «блатной музыки» — уголовного арго, и
слова, имеющие «социально-демографическую» специфику,
то есть собственно диалектные слова и выражения. «Эта
хитрая словесная игра служит также средством отделения
«своих» от «посторонних» и укрепления столь ценимой
юношами возрастно-групповой солидарности» [74.
С. 107]. И. С. Кон подчеркивает в юношеском жаргоне
«торопливость», свойственную возрасту (на это
указывают случаи усечения в словах), агрессивность,
возможность экспресссивно передать переживания, не
свойственные взрослым, а также отстраненность — своего рода
средство проверки собеседника, в особенности
взрослого, да еще и претендующего на доминантную роль.
Общеизвестно, что лидеры «по назначению» в юношеской
среде наиболее часто вызывают реакцию отторжения, и
учитель здесь исключением не является.
167
А. А. Леонтьев в неформальности молодежных групп
видит аргумент сугубо «отталкивательного» употребления
жаргонизмов их участниками: «Противопоставляя себя
окружающим, подросток не заявляет о своей
принадлежности к определенной социальной группе, т.е. особенности
его речи не являются паролем...» [79. С. 170]. Но,
во-первых, отталкивание остальных — своего рода камуфляж,
«комок», униформа, являющаяся именно знаком
принадлежности к определенной среде. Во-вторых, объединяющая,
консолидирующая функция жаргона, осмысление его как
«социального пароля», — важнейшее средство
социализации, и доказывать этого не надо тем, кто знаком с историей
о вавилонской башне. Ведь характер сленга, тематика
наиболее частых и богатых синонимами понятий, формирует
своеобычный интонационный, ритмический, а потом и
личностный стиль, сигнализирующий о степени консоли-
дированности группы и о самоощущении ичности в ней.
Й. О. X. Есперсен называет жаргон «коллективной
игрой» молодежи. Может, и учителю не мешало бы
воспринять такой «обновленный» русский язык и внедрить
практику подобных переводов в школьное обучение? Вот
появляется учительница и, положив журнал, обращается к
классу: «Мне типа того заряжать вас в падлу, но кому в
облом ботанетъ, — пусть не козлится и просекает фишку: кто
в литературе какукоцанная свинья в кибернетике, — не гони
картину на экзамене: понты кидать каждому на клюшке, а
прессану бананом, — ботва сразу дротом и фишки в пучок.
Неслабо?Короче, Хлестаков типа того загасился под
борзого: ему бы фильтровать базар да шевелить помидорами, а
он — гонит туфту, мол, закорефанился с Пушкиным, а все
кенты от него в обстрёме. Сам-то он беспрайсовник, а вша-
рахнулся, что можно косить под бугра, и втопил! Главнюку у
них не в облом шнурковаться: его фуфлометы всех запарили
своей лажей. А Хлестакову шуршат в долю: вдуплился, что
его баланда им всем покатила, и кролбасень была полная!А он
дружбанделю вприколку маляву шрайбанул: так мол и так,
вставляюсь внагляк, вокруг одни бескрышники».
Всё на месте: предупреждение о грядущем экзамене,
«избранные места» из «Ревизора». Но не по-русски это, и
ученики поняли бы это сразу, решись учитель на подобное
экспериментирование. Поначалу были бы в восторге, но
скоро, когда станет очевидно, что учитель стремился
бесталанно и безвкусно сделать очередной книксен, «пойти в
168
закос под крутого тина», восторги сменятся едва ли
скрываемым презрением.
Педагог — тот, за кем хочется идти, а не тот, кого
нужно тащить за собой. Знать школьный жаргон он должен:
ни одно высказывание ученика не может остаться
непонятным; кроме того, иногда бывает полезно использовать
«стратегию Зарендипа» и ответить явно парадоксально и
необычно. Такой учитель никогда не окажется в
положении иностранца, над которым можно иронизировать: все
равно ничего не поймет! Однако употребление жаргона —
это демонстративное пренебрежение к норме языка со
стороны человека, ревностно следующего нормам
физическим, биологическим, без возражений приемлющего
диктат моды и некоей субкультуры. Учитель — эталон
поведения, и прежде всего — речевого.
Как и мода, жаргон выполняет сегодня не столько со-
циально-корпорирующую, сколько фатическую (контак-
тоустанавливающую) и даже апеллятивную (собственно
обращение) функцию. «Я с вами, я такой же, как вы», —
словно сообщает своим сленгом подросток тем, кто для
него составляет ближайшую сферу общения. Отсюда
микрожаргоны: прислушайтесь, «фанаты» разных
футбольных команд говорят совершенно различно! Лвдер
утверждает свой статус внесением новых, ранее не усвоенных
группой слов, ревниво оберегая его чутким слухом и
памятью к такого рода новообразованиям. И это уже не «игра» и
не хулиганство, а подсознательно обнаруженная
риторическая модель поведения, присущая абсолютно всем: идут
за теми, кто больше осведомлен в ситуации, в том числе
речевой. Это надо не отрицать, а заимствовать, чтобы
иметь право быть лидером. Иначе за пределами своего
предмета мы воспринимаемся как рудимент, а штурвал
должен быть в умелых руках.
Важную функцию жаргона подчеркивают А. Горбов-
ский и Ю. Семенов, говоря о североамериканской мафии,
имеющей тесную связь с европейской:
Для того чтобы надежнее конспирироваться, в США мафиози
недостаточно знания итальянского языка; не спасает даже сицилийский
диалект — агенты американской полиции специально изучают его.
Поэтому сейчас большинство членов «семей» говорят на жаргоне.
Стоят, например, двое в ресторане, один кивает на мужчину у
входа: «Артишок». Кличка? Вовсе нет. Это звание — оно обозначает
шефа группы гангстеров. О том, кого устранили, говорят:
«Погашен». Женщина, которую ликвидировали, — это «настоятельница
монастыря», наркотики — «пепел». Револьвер — «нырок», золотой
песок ~ «мусор». О невооруженном человеке скажут: «Порожний».
169
Полицейский на отдыхе — это «каирский петушок», патрульный
полицейский — «петух с пером». Можно ли непосвященному
догадаться, что означает, например, такое: «Погашен каирский петушок»
или «Унастоятельницы монастыря много пепла»...
(А. Горбовский, Ю. Семенов. Закрытые страницы истории. —
М., 1989. —С. 258.)
Надо устранять причины жаргонного «златоглагола-
ния». Первая — социально-возрастная корпорирован-
ность, вторая — мода, то есть прямо противоположное:
приобщение к среде. Его риторическая задача — выразить
нечто вроде: «Я такой же, как вы» в поисках плеча друга.
Третья причина — установление иерархических
взаимоотношений в группе. Но главное — общий стиль жизни,
ориентированный на сугубо уголовные авторитеты, что
поддерживается растлением душ средствами массовой
информации. Новый, не утвердившийся еще элемент
«блатной музыки», залихватски преподносимый компании,
становится предметом зависти и подражания, играющим
важнейшую роль в формировании лидера. Учителю нужно
заметить жаргонизм, употребляемый неверно,
устаревающий и т.д., исправить «новатора» (исправлять мы должны
всё и всегда, если это ошибочно) и укрепить
педагогическую «харизму». Только обладая ею, можно говорить
«плохо» или «хорошо»; в иных случаях это будет скучная
паремия, вызывающая обратную реакцию.
Наконец, наше «Перестаньте выражаться!» в лучшем
случае не будет воспринято, в большинстве же случаев,
как и всякая отрицательная формулировка, вызовет прямо
противоположную реакцию. Необходимо органически
войти в систему ценностей аудитории, и только изнутри, с
позиций знающего что противопоставить лидера, менять
её установки и ориентиры. Учитель должен знать
школьный жаргон, уметь объяснить этимологию каждого его
элемента, исправлять ошибки при употреблении
жаргонизмов, — вот стратегическое положение.
Давайте лишать жаргонизмы их ореола «тайного языка».
Учитель должен хорошо знать молодежный жаргон —
при нынешней речевой ситуации сомнений в этом нет. Но
ему ни в коем случае нельзя быть компилятором,
подражателем: решил бить врага его оружием. — умей им владеть
лучше твоего противника. Ученик, конечно же, никакой
не противник. Но полноценного общения не получится,
если мы запрещаем что-то лишь потому, что сами этого не
знаем и не умеем. На самом деле, чем «вступление к
дипломной работе» лучше, чем «въездняк»? Почему следует
170
говорить «отпечатать на принтере», а не «отпринтить»?
Грубовато звучит «стругать клипаки», но это более кратко
и точнее отражает экспрессивную динамику процесса,
нежели «рассказывать веселые истории». Краткость,
конечно, не единственное качество сленга, привлекающее
молодежь, но одно из важнейших. Главный из законов
развития языка — закон сохранения речевых усилий — прямо
свидетельствует и в пользу некоторых понятий из
молодежного сленга, не переводимых синтетически, как байк
(увлечение мотоциклом; участие в компаниях байкеров и
регулярные выезды по улицам на специально
оборудованных «мотасах» — мотоциклах), нарисоваться («появиться»
не исчерпывает экспрессивно-семантического
потенциала), центровой (живущий в центре города, представитель
элитарной молодежи), продвинутый, стрелка (перевод:
«встреча представителей преступных группировок с целью
выяснения взаимоотношений»). Такого рода ускорение
речевогр процесса имеет довольно глубокие исторические
корни. В. Гюго замечает:
Употребляя простонародное выражение, имеющее ту заслугу, что
оно одним словом передает мысль, на которую едва хватило бы
целой страницы, скажем, что с виду Маглуар была «из простых», а Ба-
тистина — «из господ».
{Гюго В. Отверженные//Собр. соч., т. 4. — М., 1972. — С. 88.)
Таким» образом, реализация закона экономии
речевых усилий имеет в сленге не столько возрастное, сколько
социально-историческое обоснование, недвусмысленно
намекающее на объем кругозора говорящих.
Употребление жаргонной лексики имеет некоторые
особенности и тенденции, в силу которых она может или
не может войти в состав литературного языка. Когда-то
жаргонными считались слова «халтура», «учеба», «кол»
(в школе); выражение «стоять на стреме» уже не
рассматривается как жаргонное, в то время как «обстремиться» —
по-прежнему жаргонизм. Жаргонизмами остаются шузы,
баксы (прежде всего потому, что «баксы» — слово
сленгового характера и в английском языке), а образованные
таким же образом джинсы, клипсы, чипсы, бутсы
воспринимаются как нейтральные слова. В ученой монографии
профессор-транспортник сообщает: «Наиболее
продвинутыми в части прогнозных вопросов оказались...
демография и психология». А значит, слово продвинутый уже
имеет тенденцию к нормативному употреблению. И было
бы наивно этому мешать: оно стало составной частью речи
171
интеллигенции, в том числе профессионально
занимающейся проблемами языка.
Как определить перспективы развития жаргонизма, его
взаимоотношений с нормированной лексикой? Важно
избегать нежелательной омонимии (она присуща словам
«отдыхает» (значительно уступает), «всадница» (медсестра),
«веник» (язык, винчестер), «подкованный» (знающий или
купивший обувь)); во-вторых, не забывать о нравственном
барьере, определяющем степень употребимое™ многих
слов. Если представителей элитного направления
называют «мажорами», а усталый человек виновато констатирует:
«Колеса подкосились», — это ничем не грозит ни языку, ни
системе нравственных координат говорящих. Но понятия
из «блатной музыки» вроде «парашника», «задротыша» и
т. д. недопустимы ни в коем случае. Табу в большей мере
должно быть именно нравственным и накладываться не
столько на слово, сколько на обозначаемый им предмет или
процесс; нельзя превращать в элемент постоянного
общения и понятия, обозначающие его. Поэтому запрет
относится к жаргону как к социальному, ане только как к
речевому явлению: сознание, в том числе языковое, все-таки
вторично; если, конечно,говорящий его не лишен.
Необходимо понять: жаргон неслучаен. Если бы
созданные слова не подчинялись языковым моделям, не
«укладывались» в рамки речевого мышления и поведения
русскоязычного человека, они отфильтровались бы и не
сохранились в словаре тысяч людей. В языке удерживается
только то, что соответствует его законам, прошедшим
проверку поколениями говорящих на нем. Тем, кто
наиболее чуток к жаргонизмам, присуща значительная
лингвистическая зоркость: в этих словах очевидно не только
репродуцирование, а настоящее словообразовательное
творчество. Их авторы — люди, безупречно владеющие
языком и его нормами, интуитивно осваиваемыми как
фактор самосознания. Жаргон находит путь не через них,
как вовсе не архитектор расхаживает у дома с рекламным
щитом на спине.
Башли — возможно, восходит к татарскому «баш»
(голова); ср.: менять баш на баш (то есть без придачи). Кроме
того, башловка у казаков — «почетный дар из добычи
начальнику или более отличившемуся» (В. И. Даль). Нет
сомнения в тюркском происхождении этого слова (ср.:
башмак, башлык, баштан). В южных говорах баш — «две мед-
172
ные копейки» (М. Фасмер). Возводят к нем. Batzen —
название монеты, имеющему в этом значении соответствие и
во французском языке. Можно говорить о
взаимопроникновении элементов западных языков, тюркских традиций
и некоем «консервировании» их в русских говорах,
впоследствии приведшем слово в молодежный сленг.
Само выражение «блатнаямузыка» (ср. фраз, «блат в
доску», «на блатную педаль») обязано происхождением
польскому языку, однако корень «блат» содержится и в слове
«болото» (старослав. вариант), поэтому увлекаться ею
особенно не следует: на болоте трудно дышать! Еврейско-нем.
blat — «посвященный, согласный»; по-польски blat —
укрыватель. Приводят и польский вариант этого слова со
значением «взятка» (М. Фасмер), что вполне
координируется с некогда расхожим сочетанием «достать по блату» (то
есть как правило, именно через взятку или «согласие»).
Ботан(ик) — не тот, кто занимается ботаникой, а тот,
кто «ббтает»; в микрожаргонах «ботан» имеет ударение на
первом слоге. В говорах «ботание» — распугивание рыбы.
В театре МГУ студенты ставили «Горе от ума» под
заголовком «Ботанику — атас!», что, конечно же, далеко от грибо-
едовского толкования текста.
Диалектная основа многочисленных жаргонизмов
ставит вопрос об их действительно пристальном изучении и в
известной мере детабуировании. Так, в северных говорах
«халява» — «грубая баба»; В. И. Даль выделяет вятское
халява — рот, пасть, зев; областное бранное — неряха,
растрепа; халявый — арханг. неопрятный. Отсюда архан-
гельск. халявить — замарать, загрязнить. «Шлында» — в
смоленском регионе «бродяга» — там эти слова лишены
той романтики, без которой невозможен жаргонизм: их
оценивают как диалектные факты, а значит, — как
заведомую речевую ошибку. Бесстрастное словарное
фиксирование исключает всякую возможность молодежной кор-
порированности при употреблении таких слов. Кстати,
подросткам, употребляющим такие слова как наиболее
популярные сигналы «продвинутости», «центровой»
гордости, полезно напомнить об их диалектном
происхождении, тесной связи с речью неоправданно третируемых ими
«кантрушников» — жителей глубинки. Педагогический
эффект такого этимологического экскурса бывает
ошеломляющим: подростки с удивлением узнают, что слово
родилось не на буле, не на плешке и не в среде патиров, а на
173
Смоленщине или на Рязанщине, а это для них — фактор
десакрализации жаргонизма с однозначным исключением
его из списка «прибацанного каляка».
Клёвый — М. Фасмер возводит к языку рыбаков,
обозначающих так, например, погоду, когда наиболее
удачный клёв рыбы.
Коцать — есть, бить. — В. И. Даль приводит рязанское
слово «коцапать» — царапать, безусловно, связанное с
жаргонизмом, который построен на диалектной основе.
Даль связывает названное слово со ел. цапать, цап. М.
Фасмер моделирует праславянский экспрессивный (для
жаргона это принципиально) вариант «коц» в основе
словообразовательного гнезда слова «куцый». Перевод
родственных этому слову понятий в разных языках также
показателен: бесхвостое животное, хромой, короткий.
Лажа — В. И. Даль помещает слово «лаж» с
пояснением: доплата при обмене одного товара на другой (монету).
Слово «лаж» в сербохорватском языке означает «ложь»;,
лгать по-сербохорв. — лагати, лажем (М. Фасмер).
Старославянское лъжь также означает «ложь». В рязанских
говорах лагиръ — олух, хам.
Лох — финно-карельск., «тощий лосось» (В. И, Даль)] в
псковских говорах «лоха» — дура (там же). Есть ли связь со
словом «переполох»? Её нет. Но путешествие по словарям
в поисках ответа способствует формированию
лингвистической зоркости ребят. В ближайшем соответствии слову
оказываются понятия олух (оглух), волочить.
Лямзить — от диалектного нижегородского
«воровать»; диал. лямза — вор, воришка.
Маза — поддержка, заступничество в воровской
группировке: главарь, лидер группы воров (БСЖ, 2000).
Несомненна связь со словом «маз» — «ставка в игре»; «держать
мазу» в арго — «главенствовать», «верховодить». Таким
образом, жаргонное переосмысление могло возникнуть из
фразеологизма.
Оботрём (испуг) — диалектн. владимирско-моск.
стрёмый, стремкий, стрёмный — проворный, бойкий,
расторопный. М. Фасмер приводит соответствие в вост.-лит.
Pastrameno — «струхнул», лит. Trimti — «дрожать от
холода». Такие понятия из разных языков, как «обрыв»,
«крутой», «пропасть» угадываются в семантической группе
«стремнина», «стремиться», «стремглав», «струя».
174
Пахан, как бы это ни казалось невероятным,
родственно слову «пацан». Очевидно родство со словом «пахать», а
в славянских языках слово «пахать» соотносится со
значениями «причинять зло», «копать», «совершать,
производить». П. Я. Черных находит соответствия «грешить» и
«сеять», которые в большей мере объясняют семантику:
архетип пахаря у древних народов соотносился с идеей
оплодотворения. Пахан — тот, кто «пашет» — а «согрешив»,
засевает. Культ чудесного пахаря, присущий древним народам
и сохранившийся в ряде мест, соотносит идею
пропахивания с идеей оплодотворения вообще. Пахать (др.-рус. ора-
ти) — помещать семя в землю, зарождая новую жизнь. Не
случайно связаны «соха» и «сохатый» (рогатый), «рог» и
«рогатина»: рыть землю — значит пахать землю, а «рыть»,
«резать», «ров» и «рог» родственны. «Сижу на нарах, как
король на именинах» — не случайно. Хоть русский
менталитет не знает королей, слово «король* соотносимо со
словом «рог» («корона» — «рогатая»). Рог, рогатина — орудие
пахоты (корова — «рогатая», праслав. — korva; cervus —
олень (лат.), cornu — рог; вол — этимологически
родственно словам воля, велеть). Так древний культ чудесного
пахаря соединил понятие «король» и жаргонизм «пахан».
Кстати, само понятие вспашки связано с другим древним
культом: боясь эпидемии либо стихийного бедствия,
проводили борону вокруг селения. Так борона стала условием
обороны, и недаром Иван Грозный в романе «Князь
Серебряный» собирается «боронити люди моя», то есть
защищать, оборонять. Пахать, боронить, защищать — это слова
одного семантического гнезда!
Кстати, знаменитое «с бодуна» имеет в своей основе
изображение быка на бутылке водки (она же —" коловорот,
пузырь); тюрк, buka — бык, чеш. bukati — реветь, мычать (ср.:
бунать) имеют аналогией «бухать» в значении «надринькать-
ся вдребодан», присущем русскому языку. Отдельные
учащиеся могли бы уточнить: «налакаться», «нализаться»,
«надрызгаться», но будем справедливы: это некультурно.
Почему «ржать» — только о громком смехе, ведь
можно сказать о жеребенке «громко заржал», а применительно
к человеку это окажется тавтологией? Дело в том, что
«ржать» — из одного исторического корня со словами
«рог», «ругать», «оружие»; есть соответствие с латышским
«реветь», «выть». М. Фасмер руководствуется при
определении родственности теорией балто-славянского единст-
175
ва. Можно предположить, руководствуясь
сопоставительным фонетическим обликом слова, его общность с такими
современными корнями, как «рог» и «род».
Салага — по В. И. Далю, сулага — деревянные
столярные тиски (владим.). Но есть фонетические соответствия в
готском «марать, загрязнять», норвежском — «топь», щвед-
ском — «грязь». Лингвисты отмечают соответствие
названию рыбы (салака), но отсутствие семантической близости
указывает на сомнительность такой позиции. Более
вероятна точка зрения, согласно которой слово образовано от
понятия «солдат» через несколько этапов чередований.
Танка — очевидно, что произошло от «тать»
посредством йотации, но процесс образования здесь непрост и
неоднозначен. Отчетлива связь со словом «тащить»
(таскать), а оно, по мнению М. Фасмера, родственно
древнеиндийскому taskaras — «разбойник, вор», так что слово
«автомобиль» не исчерпывает жаргонного подтекста,
очевидно, неизвестного употребляющим. Ср.: тачанка.
Фиг — перевод — «ягода инжира», плод фигового
дерева (смоковницы). Жаргонное «показать фигу» возводят к
французской фразе, буквально означающей
«показывающий фигу», или смокву; этот фразеологизм во
французском языке переводится как «лживый», «вводящий в
заблуждение».
Фофан — дурак, простак (В. И. Даль). Нет сомнения в
родственности этого слова жаргонизму «фуфло».
Хазина — в воронежских диалектах «постройка,
хижина»; «хазить» в говорах — «жить пышно» (Фаем.).
Чувак — общеизвестное заимствование из цыганского
языка, однако наблюдаются и более близкие соответствия.
Суффикс -ак, заведомо сниженно-просторечный и
жаргонный, предполагает слово «чувати», первообразное для
него. Было ли оно? Украинск.: «почувати» —
почувствовать; белорусск. «пачуваць» — чувствовать, с.-хорв.
«чувати» — беречь, охранять! Другие значения у родственных
слов: польск. «чувствовать, быть восприимчивым», бол-
гарск. «слышать, беречь». П. Я. Черных выделяет
общеславянский корень «чу» — тот, что в слове «чуять». Значит, на
жаргонизм надо не смотреть свысока, а искать подлинные
значения, заложенные в слове и погребенные в процессе
сниженного употребления.
Ширять — в жаргоне наркоманов «колоть(ся)». Слово
это в древнерусском языке означало «лететь, широко рас-
176
кидывая крылья» («Слово о полку Игореве»). М. Фасмер
возводит близкое ему слово «ширкать» к междометию
«ширк», передающему звук при процарапывании. Отсюда
и употребление слова в среде наркоманов. В.И. Даль
выделяет слово «ширкать» (шуркать, шаркать, чиркать) в
значении «царапать», «скрести», «чиркать». Во фразе
«ширкать табак» (ср. «ширнуть наркоту») слово встречается в
костромских, вятских, сибирских говорах. В тех же
говорах «ширчок» — щепотка, понюшка, то есть небольшое
количество (табака).
Любопытно, что в словаре Даля нет слова «шуршать»', он
отмечает лишь тамбовское «шуршить», ставшее позднее в
измененной форме литературным словом. Это слово в
жаргонах означает «говорить, затевать скандал»; оно активно
функционирует в арготических словосочетаниях: «шуршать
в долю» (быть во всем согласным), «не по кайфу шуршать»
(говорить не то, что хотят услышать). В. И. Даль:
«шуркать» — шаркать, тереть, скрести; встречается и значение
«журчать». С этим, несомненно, связано вологодско-ярос-
лавское «шира» — мышь. Таким образом, «шуршит мышь»
— семантическая тавтология, обусловленная соединением
диалектного и общелитературного слов. Семантические
ядра «процарапывать» и «производить звук» сближают эти
слова, формируя круг их жаргонных смыслов.
Слова «шугняк» и «шухер», означающие опасность,
родственны. Так, в архангельских говорах «шухать» —
пугать, гнать; «шухоба» в северных диалектах — суета; «шу-
хоботь» — на новгородчине «шум», «беспокойство»; «шух-
таться» — олонецк. «тревожиться», «беспокоиться»
(В. И. Даль, М. Фасмер). Возможна связь со
звукоподражательным «Шу!» (намерение отогнать или заставить
замолчать). По-рязански и по-калужски «ястреб» — «шугай»;
крикнуть на него «Шу!» и означало «шугануть» (М. Фасмер).
Ср. жаргонное «шуршать» — говорить, громко кричать,
вызывать скандал.
Жаргонизмы в речи школьников происходят из
различных источников и формируются по разным
словообразовательным моделям. Во-первых, они могут являться
результатом семантического переосмысления исконных или
адаптированных русским языком слов — это жаргонизмы
семантические, противопоставленные собственно
лексическим и словообразовательным. Таковы слова: параша
(двойка), рубить, сечь, вязать (понимать), пилить, чесать
(идти), нарисоваться (прийти), слинять, свалить (уйти),
прикол, фенька, пенка (небезобидная шутка), фанера (из
жаргона деятелей эстрады — фонограмма), колеса
(наркотики), клеить (заигрывать), грузить, напрягать, вязать
(надоедать), въехать (понять), витрина, картина, бубен,
будка, пачка, вывеска (лицо — часто фразеологически
связ.), шпага (шпаргалка) и др. Поскольку эти слова имеют
абсолютные синонимы, их легко перевести на
литературный язык, призвав к этому учащихся. Семантическое
переосмысление характерно не только для лексического, но
и для фразеологического уровня языка: с дуба рухнул;
крыша поехала (сошел с ума); рвать когти (убегать); брать на
пушку (добиваться признания; сегодня чаще
употребляется брать на понт), сесть на иглу (употреблять наркотики).
Фразеология жаргонизмов, как и лексика, имеет ярко
выраженный экспрессивный,
грубовато-бескомпромиссный, требовательно-императивный характер. Так,
требование замолчать может быть оформлено по-разному:
«Закрой вентиль!», «Не греми крышкой, «Придержи веник!»,
«Закрой бункер!», «Уйми звонок!», «Закрывай калитку!». Эти
выражения объединяет категоричность требования, безаль-
тернативность речевого действия, уверенность
говорящего в том, что результат будет достигнут. «Адидасы
отбросить» — трансформация просторечного фразеологизма
«отбросить копыта»; «просекать фишку» имеет дословный
перевод — «вникать в дело». «Залопатитъ рыло» —
«принять высокомерный вид»; «рыло» — понятие
грубо-просторечной, а не жаргонной лексики. За жаргонной
фразеологией угадывается непременный интонационный и
ритмический рисунок фраз: они произносятся уверенно,
резко, твердо, размеренно, сообщая всей речи
назидательно-императивный и грубо-вульгарный характер. Кстати,
невозможно представить себе почти все жаргонные
фразеологизмы, употребляемые в первом лице, изъявительном
наклонении, в качестве ответа, — например, «закрываю
вентиль». Строй сочетания слов совершенно изменился
бы, появились бы новые интонационные обертоны, никак
не связанные с основными функциями жаргона и
меняющие смысл фразы. Наиболее устойчивые жаргонные
фразеологизмы образуются сращениями, переводимыми
одним словом: стучать кадыком (болтать), свалить в туман
(сбежать), навинтить гайку (жениться), шевелить
помидорами, обрезками, кеглями, обмылками (торопиться), сушить
178
весла (заканчивать). Распространены жаргонные
словосочетания строгать капусту, стругать бабло, намывать
баксы (получать прибыль, в т.ч. в долларах), забить гвоздь,
гнать гамму, пихать ишака, пороть ботву, травить
баланду, расчехлить лапшемёт (лгать) и др., составляющие
синонимические ряды фразеологизмов.
Основной тип жаргонных переосмыслений —
метафора; она формирует речевой портрет говорящего, во многом
определяя его личностные позиции. Метафорические
процессы привели к образованию слов ботва (волосы),
пасти (следить, ухаживать), подковаться (приобрести
обувь), канат (нательная цепочка), веник (язык;
винчестер), самопал (подделка), кегли (руки, ноги), в результате
чего речь, даже в ущерб грамматической правильности и
этикету, становится многократно выразительнее.
Жаргонное переосмысление имеет иногда метонимический
{шить дело) характер; может быть синекдохой —
пиджачок (непонимающий человек, тот, кто гнет непонятки)\
цель жаргона — не только создание «языка
микросоциума», но и стремление к большей экспрессивности и
индивидуальности речи, к устранению речевой
стандартизации. Действительно, глядя на кошачьи глаза, светящиеся в
темноте, мало кто удержится, чтобы не назвать их
фарами — жаргонизм, усиливающий экспрессивность речи
средствами метафоризации. Характерна и обратная мета-
форизация: в многочисленных мультфильмах фары
паровозов и автомобилей часто заменяют глазами. Однако с
жаргонизацией речи школьников в целом формируется
новая, внелитературная стандартизация, и указание на
нее, на новую личностную унификацию в борьбе с
языковой клишированностью, может помочь учителю:
школьники неизменно стремятся к неповторимости.
Жаргон учащихся в силу тенденции к экономии
речевых усилий изобилует сокращёнными вариантами слов и
словосочетаний (апокопами) — это словообразовательные
жаргонизмы: лабы (лабораторные работы), видак
(видеомагнитофон), диссер (диссертация), фак (факультет), клас-
рук (классный руководитель), преподы, препы
(преподаватели), воспит, воспитка (воспитатель, воспитательница),
маг (магнитофон), токсить (быть токсикоманом), ботан
(усеченное слово «ботаник» — отличник; от жарг. бо-
тать — говорить). Нулевая суффиксация {облом, лом —
неудача, закос — подражание, загас — исчезновение, отре-
179
шенность, торн — опьянение или наркотическая
эйфория, кир — от кирять — пить спиртное) и усечение
корневой морфемы предполагают и непременное сохранение
элементов, указывающих на определенные
грамматические категории (глагольные категории, число
существительного). Сближение с существующими словами усиливает
экспрессивность жаргонных аббревиатур вопли («Вопросы
литературы»), сряшник (современный русский язык), гроб
(гражданская оборона).
В языке школьников и студентов, в молодежном сленге,
многочисленны элементы речевой избыточности — слова,
практически утратившие семантические характеристики и
употребляющиеся при подражании т. наз. «новым
русским»: короче, в натуре, конкретно, типа того, как бы. Есть
анекдот о том, как «новому русскому» сшили брюки до
колен: «Яего спрашиваю: не длинны?А он отвечает: короче... Я
спрашиваю: не коротки?А он опять: короче...». Это вводные
слова или конструкции; характерно, что субъект речи
может не знать их изначального значения. Выделяется
императив прикинь: ему в ряде случаев присуща полная
синонимия со словом «подумай», однако в жаргоне он все чаще
употребляется без необходимости, лишь как средство
идентификации (знак: я «свой в этой компании»).
Средством жаргонизации речи (лексической) стали
специфически произносимые, в большинстве случаев
подчиненные русским словообразовательным моделям
заимствованные слова. Так, «деньги» оказываются
рупиями (устаревающее жаргонное понятие), тугриками,
карбованцами, баксами (в американском сленге; исходное
значение — «самец»; фамильярное «дружище», «старина»),
бабками, баблом, бабулъками: «расколоть бабульку» —
«разменять купюру». После популяризации известного
шлягера это еще и мани. Специфические окончания при нулевой
суффиксации на базе англоязычной основы формируют в
русском жаргоне слова трюзера (trousers — брюки),
джинсы (джинсы), шузы (shoes -туфли), кроссы (кроссовки), —
как правило, именно флексия оказывается в жаргонизмах
такого типа ударной, что призвано указывать на
жаргонно-просторечный характер слов. Заимствованы слова,
весьма часто употребляемые школьниками: чувак (цыган-
ско-украинск.), шматок (украинск.), шмара (кубанск.
«любовница»; возм., готское smarna — «навоз,
нечистоты»); кайф, понт — из англ. (point: — показывать, делать
180
стойку); лафа — тюркск. ulufe — жалование, султанское
содержание послов (М. Фасмер). В 30—50-е годы XX века, с
интенсивным преподаванием немецкого языка в школах и
в контексте политической ситуации многие германоязыч-
ные модели стали основой жаргонизмов. Например,
слова нашрайбать (написать) и шпацирять (гулять) —
образования на германоязычных основах с сохранением
смысла производящего. Сегодня наибольшее влияние на
русскоязычные словообразовательные процессы
оказывает английский язык, связываемый с
социально-политическими и экономическими изменениями в стране.
Суффиксальным способом образованы жаргонизмы эскей-
пнуть (сбежать), качать (хватать — от английского to
catch); префиксально-суффиксальным надринькаться
(напиться — от англ. to drink).
Жаргонизмы подчиняются определенным
словообразовательным моделям, если складываются на основе
русской лексики. В основном это суффиксация: -ух {порнуха,
косухау мокруха, педуха (пединститут), панкуха (о стиле) —
на базе словосочетаний; житуха, кликуха); -ан, -ун (друж-
бан, братан, звездун), -он (залепон, салабон); -ар, -яр {водя-
ра; М. Задорнов вводит слово «попяра» — поп);, -ак, -як, -юк
{дубак дубаком, ништяк, крутняк, отпадняк, сходняк;
синяк — алкоголик, висяк — нераскрытое дело (профес),
основняк — лидер, главнюк — главный редактор), клозняк
(одежда), шузняк (туфли) образованы добавлением этого
суффикса к иноязычным корням; -ник {садильник —
остановка транспорта, ксивник — сумочка, барсетка для
документов, бёздник — день рождения), -аг {общага, блатняга),
-ач {дискач, курсач), в- -у(-ую): вприколку, внаглую,
вкрутую, влёгкую. Последний комплекс — наречия,
образующие собственную словообразовательную модель (ср.:
внапряг, в облом, не в долю). Такого рода жаргонизмы — нее
кайф, не в жилу, невумат, невпродых — В. Гоник
пополняет: «Но им это было невподым, ехали через весь город,
отпрашивались с работы». Наречия формируются от глаголов
несовершенного вида и имеют стандартный морфемный
облик: влипалово, опухалово, зависалово (плохо, безотрадно),
зажигалово (великолепно). Любопытно, что такие слова
могут употребляться в функции существительных {«полное
зависалово»; «разводить Качалова»)
Популярны в молодежной среде жаргонизмы с
суффиксом однократности -ну-, характеризующие действие
181
как мгновенное, динамичное и экспрессивное: кирнуть,
тормознуть, ширнуть, прессанутъ, шмольнуть, чесануть,
лажануть, лохануть(ся) и др. Психологически такие
слова — яркое свидетельство резкости, бескомпромиссности,
энергичности языкового действия.
Значительную группу жаргонизмов составляют
субстантивированные слова: зеленые (доллары), деревянные
(рубли), босой (гомосексуалист), взрослый, основной
(лидер), крутые (безнаказанные), центровые, продвинутые
(собирающиеся компанией в центре города), кантровые,
задвинутые (деревенские жители, люди с примитивным
развитием), по пояс деревянный (фразеологизм,
означающий глупого и нерасторопного человека — ср. тормозну -
тый, задвинутый).
Жаргонная лексика пополняется за счет топонимов и
антропонимов, в том числе нарицательно
переосмысляемых и формируемых на основе специфических
словообразовательных моделей. Так, анфиска — девушка, федя —
глуповатый человек (он же Джузеппе Даун), хачик —
кавказец, машка — сексуально унижаемый (последнее слово
пришло в молодежный сленг из арго; возможно, через
армейский жаргон).
На основе топонимов, как правило, из
словосочетаний, образованы жаргонные: Савё'л (Савёловский вокзал),
нарицательно переосмысленные топонимы Горбушка
(площадь возле дома культуры имени Горбунова), Пушка
(место сбора молодежи возле памятника Пушкину),
Щелчок (площадь у станции метро «Щелковская»), Павел
(площадь у Павелецкого вокзала), Болт (Балтийский вокзал в
Санкт-Петербурге), Курок (площадь Курского вокзала).
Лужа (Лужники). Жаргонизмы пополняются и за счет
лексикализации и фразеологизации сочетаний
знаменательных и служебных слов.
Итак, учителю предстоит освоить молодежный сленг,
чтобы умело, исходя из собственной компетентности,
преодолеть злоупотребление им у воспитанников.
Освоить, но не бравировать этой информацией, всегда давать
ей (для этого вовсе не нужны пространные тирады —
иногда достаточно выразительной интонации) единственно
приемлемую оценку. Вспомним: пародист больше сделает
для преодоления недостатка, чем глубокомысленный
критик. А педагогическая профессия предполагает высокие
182
импровизаторские навыки — от буффонады до
подлинного мастерства.
Жаргон (и прежде всего молодежный сленг) —
обширная база для языковедов, отыскивающих законы
функционирования повседневной разговорной речи. Нет ничего
заманчивее изучения языка на текстах Пушкина и
Булгакова, но пренебрежение повседневным языком
обнаруживает некий лингвистический снобизм, присущий
теоретикам. Нередко об устной речи судят по... репликам
литературных героев, ограничиваясь этим! Преодолеть такую
позицию поможет обращение к сленгу — наиболее
концентрированному и независимому воплощению
закономерностей речи. Офенский язык — искажение языка в угоду
сохранению коммуникативной тайны, и потому он не
является естественным и жизнеспособным; тюремное арго
также возникло в специфических условиях и не является
результатом свободного выбора носителей. Молодежный
сленг принимается в значительной мере добровольно и
исключает всё то, что противоречит интуитивно
осознаваемым тенденциям языка.
Так, молодежный жаргон исключительно чуток к
фонетической базе языка. Когда-то в молодежный жаргон
искусственно было внедрено слово «лоховоз» (автобус,
поезд); но слово быстро исчезло из употребления,
заменившись «бичевозом», возникшим естественным
образом. Почему? Дело в том, что вторая позиция предударной
редукции требует либо превращения [о] в [Ъ]: л[Ь]ховоз, в
результате которого исчез бы смысл первого
компонента, — либо деформированного произношения,
нарочитого оканья. Тогда сохранился бы смысл, но слово стало бы
труднопроизносимым, а повседневная речь, стремящаяся
к экономии речевых усилий, не допускает этого. Появился
«бичевоз», первая гласная которого подвергается лишь
количественной редукции, а потому в сложном слове
хорошо выделяются оба компонента.
В анекдоте звучит диалог:
— Ятипо... граф!
— А я что, типа быдло, что ли ?!
Текст тоже имеет заведомо искусственное
происхождение, так как в устной речи игра слов, взыскуемая
автором, не удастся. «Типо-» и «типа» так отчетливо
различимы произносительно, что «новый русский», которому
должна принадлежать вопросительная реплика, никогда не
183
перепутал бы их. Кроме того, «типограф» с ударением на
последнем слоге — форма устарелая. И уже потому
естественным образом такой текст не появился бы. Слово «ло-
хотрон» существует как элемент языка журналистов; в
повседневной речи его почти нет.
Сленг естественным образом ограничивает
употребление некоторых форм. Есть слово «забуриться», но в сленге
невозможно появление формы «забуриваюсь»; есть
«отрыв», «оторваться» и «отрываюсь», но не может быть
«отрывающегося». И это следование законам языка в устной
речи: во-первых, жаргонные слова предельно коротки
(тенденция к экономии речевых усилий); во-вторых, им
свойственно ритмическое равновесие, то есть
расположение ударного слога как можно ближе к центру. И
нейтральная речь стремится к этому как к оптимальному
произносительному условию; но жаргон более радикален в
выборе и обновлении форм, вот почему всё, что непросто
произнести, там не остается.
Жаргон, свободно принимаемый определенным
кругом людей и успешно в нем функционирующий,
исключительно чуток к языку, подлинные законы которого можно
определить, фиксируя все нюансы этого речевого пласта, а
не страницы искусственно создаваемых текстов. Законы
языка в его речевом функционировании наиболее
обнажены в жаргоне, поскольку его непременное условие —
социальное одобрение говорящих, в конечном счете
вопреки всяческим табу обусловливающее магистральное
развитие самих языковых норм.
Учитель, владеющий культурой речи, просто обязан
знать молодежный жаргон в большем объеме, чем
учащиеся, и уметь им пользоваться, лишая его ореола «тайного
языка». Исправлять ребят не просто при использовании
ими жаргонов, а при неправильном использовании,
оставаясь и в этом случае коммуникативным лидером,
вызывающим удивленное восхищение такой «запланированной
неожиданностью». А к этой лексике следует относиться не
как к «запретному плоду», вызывающему любопытство, а
как к средству достижения коммуникативного первенства
и последующему объекту беззлобных пародий. Что же
касается этимологии жаргон, то воспользоваться ей, и
прежде всего — с воспитательной целью — могли бы лингвист,
географ и историк, а также культуролог: слово — предмет
национальной культуры или антикультуры! Необходимо
184
знать этимологические особенности жаргона, что более
всего важно учителю-словеснику, уметь «вписать»
жаргонизм в историческое словообразовательное гнездо,
обозначая связи с другими словами и тем лишая его
уникальности и особой экспрессии. Жаргон — языковая игра, и те,
кто в совершенстве владеет им, могли бы при помощи
учителя направить свою энергию «в мирных целях»,
поскольку педагогическим преступлением является, например,
безграмотность и творческая невостребованность таких
ребят. Они превосходно чувствуют слово, а значит, в них
скрыты немалые импровизаторские потенциалы, которые
нужно умело использовать. Ведь злоупотребление
сленгом — сигнал о том, что человек располагает значительной
творческой энергией, но школа, от которой он
«шифруется», предпочитает только говорить «нельзя», а не
использовать эту энергию.
Но нельзя забывать психологического аспекта сленга.
Жаргон может опасно упрощать речь, делать её
синтаксис примитивным, а лексикон — сводить к нескольким
темам, наиболее полно отвечающим принятой ныне у
многих философии бездуховности и культу плоти.
Поэтому человек, начинающий «думать» на жаргоне,
сублимируя им язык, превращает сленг из языковой игры в
фильтрующие очки, сквозь которые проходит лишь та
информация о мире, которая вызвана сиюминутными
потребностями, которая делает их смыслом жизни. В жаргоне нет
места общечеловеческим ценностям, выделившим
человека из мира живой природы лишь за счет того, что «в
начале было слово». В жаргоне нет места категориям,
которые принято считать основой интеллектуального облика
человека. Именно в силу этого сленг можно считать
наиболее опасной пиаровской технологией, деформирующей
личностное и социальное самосознание, обозначающей
зауженный круг запросов, установок и стремлений человека,
и в конечном счете — его психологию, его «я». Это должны
понимать все, кто считает, что «продвинутые» слова
способны изменить облик человека к лучшему, повысить без
дурных последствий его социометрический статус в
компании. Опытный педагог видит, что злоупотребление сленгом
— попытка скрыть «комплексы», неудовлетворенность
собой и достигнутым, и именно с преодоления этого нужно
начинать развитие языкового сознания и речевого
поведения человека. Так называемые «тюрьмизмы» (это понятие
185
появилось недавно и обозначает арго преступного мира)
неприемлемы едва ли не в большей мере, чем нецензурная
брань.
Но еще раз вспомним: нельзя говорить «нельзя»!
Важно умело давать положительные ориентиры, отвлекающие
от дурных поведенческих стереотипов. Поэтому учитель,
владеющий подлинными богатствами русского языка, не
должен прятать их в «тайных сундуках» своего
педагогического цейтнота: пусть чистое русское слово звучит как
можно чаще, и оно будет понято и принято. Важно только,
чтобы оно шло не от человека, готового с ходу все
отвергать в слушателях и тем настраивать их против себя, а от
учителя, серьезно и с пониманием относящегося к
ценностной системе воспитанников.
Не меньшую опасность для нормального
функционирования литературного языка, для его чистоты,
представляют собой вульгаризмы, к которым следует отнести
элементы просторечия (в начале века — простонародной
лексики) и табуированной экспрессивной лексики и
фразеологии — нецензурной брани. Эти структуры с наибольшей
полнотой реализуют экспрессивную функцию языка,
однако информативный, тем более — коммуникативный
потенциал их весьма невелик. Элементы просторечия —
нарушающие конкретные нормы словоупотребления
структуры, несущие, как правило, функцию огрубления текста.
Многочисленные дрыхнуть, жрать, буркала, скурвиться,
ручищи обнаруживают как лексические, так и
словообразовательные особенности. В речи учителя они совершенно
недопустимы, оскорбляя в первую очередь не того, к кому
обращены (реципиента), а самого говорящего. Кроме
чистоты речи, они нарушают грамматический строй речи —
таковы формы множественного числа: инженера, офицера:
глагольные лексемы кажет (показывает), езжай
(поезжай), махает (машет). Наиболее грубая ошибка -
внедрение просторечных форм в язык иных
стилистических пластов - так происходит, например, в научной
монографии, где среди многочисленных терминов
появляется фраза: «Никуда не попрешь, наш ВВП сегодня составляет
1/10 часть ихнего». Последнее слово - одна из наиболее
распространенных просторечных грамматических форм,
которую необходимо исключать из собственной речи,
если она там появилась.
186
В словарях до начала XX столетия просторечные слова
и выражения назывались простонародными, — в словаре
В. И. Даля есть помета «народное». Такие элементы вне-
нормативны, недопустимы не только в речи перед
аудиторией, но и в обычном разговоре, поскольку огрубляют его,
наполняют ошибочными компонентами. Просторечие
более экспрессивно, чем нормативная лексика, а потому
зачастую в частном общении более уместно и
целесообразно. Сравним: «Мы с этими лицами придем...» — и «Ну, а мы с
такими рожами возьмем да и припремся...» (из песни).
Конечно, второй вариант - вне нормы и никак не украшает
песенный текст. Но так говорят в повседневном общении,
и это звучит более выразительно и стилистически
конгруэнтно ситуации, чем первый текст. Будем, однако,
помнить: культура речи определяется и нравственным
критерием, а потому «так говорят» и «так надо говорить» -
далеко не одно и то же. Вот почему слова песни, даже
стилистически выразительные и информативные, не могут быть
для нас ориентиром. Ведь мало кому из нас понравится,
если наш приход будут комментировать столь же ярко и
экспрессивно: «Вот училка прется на урок. Обрыдла»...
Расширенное понимание просторечия включает и
речевые ошибки во всем их многообразии. Однако это не
всегда верно, поскольку речевые ошибки нарушают
прежде всего грамматическую правильность речи, а просторе-
чие — чистоту. Тем не менее ряд речевых ошибок
возникает как результат просторечного словоупотребления:
«Авторадио» от 29.06.98 сообщает: «У Никиты Семёновича
было день рождения», ошибочно-просторечно изменяя род
слова день. Воспроизводя речь персонажей, А.
Серафимович создает их речевые портреты: «Чисто андельскими
голосами», «Ядреные бабенки», «Да куды мы денемся?», «С
голоду сдыхает да водку хлещет», — очевиден уровень
образованности персонажей и их психологическая
устремленность. М. Горький показывает образ Рыбина в романе
«Мать» в том числе через его речь: «А я сказал - что, мол,
народ молится много, да, видно, время нет у бога, — не
слышит!». Грамматическая форма выделенного слова
тяготеет к традициям просторечного словоупотребления.
В. Шукшин, давая социальную характеристику своим
героям, воспроизводит их речь, колоритную и вместе с тем
изобилующую специфическими вненормативными
формами: «Ничо, здоровы», «Давай ещё по рюмахе?», «Молодая
187
красивая кыса» и т. д. Характерно, что просторечие
встречается на всех уровнях языка: фонетическом (ндравиться,
прецендент, экспорт — эпентеза, диереза — короушка, ба-
ушка, деушка, протеза — аржаной, мена звуков — дамний,
трамвай), лексическом (ничо, нализаться, скурвиться,
глядеть), морфологическом (яблоков, ребятня, шофера, в
городу, ложить).
Изначально просторечна устаревшая ныне
пост-структура -с, употреблявшаяся в мещанской речи
XVIII—XIX веков. Вспомним: грибоедовский Молчалин
идет утром от Софии «с бумагами-с»; провинциальное
барство сочло Онегина «опаснейшим чудаком» именно
потому, что он «всё да иль нет, не скажет да-с иль нет-с».
В «Вишневом саде» А. П. Чехов делает пометку:
«деликатно», когда Яша, воспитанный именно в духе
специфической лакейской куртуазности, интересуется: «Тут можно
пройти-с?». За речевой характеристикой героев очевидна
социально-психологическая, четко определяющая их
место в обществе и самооценку. Множество
акцентологических ошибок и синтаксических несообразностей также
является просторечием, однако тесная взаимосвязь с
конкретными речевыми ошибками препятствует выделению на
этих уровнях собственно просторечного компонента.
Исследователь комментирует:«... Аль-Ваххаб обрушился на
сибаритствующих единоверцев, вопреки Корану хлестающих
вино...». Сказано сильно, неслабо, но «сибаритствующих» и
«хлестающих» (или хлещущих? — см. словари) рядом
стоять не могут: получается что-то вроде пивного киоска с
мраморным фронтоном...
Исследователи отмечают важнейшие особенности
просторечия: социальную обусловленность и отсутствие
системной организованности. Следует отметить также
отсутствие антиномии: просторечие лексическое —
семантическое, что характерно для остальных компонентов,
нарушающих чистоту речи. Учащиеся, чья речь изобилует
элементами этого рода, привыкли слышать их в семье, в
компании друзей, среди знакомых и просто односельчан
(факты просторечия наиболее часто встречаются в
сельской местности). О недопустимости просторечия
необходимо сообщать, в отличие от жаргонизмов или табуиро-
ванной фразеологии, не характеризуя целый пласт
лексики, а в силу отсутствия системной организованности,
исправляя конкретные речевые компоненты. Как всегда, кор-
188
ректность при этом необходима. Самому учителю следует
помнить, что, в отличие от школьных жаргонизмов или
профессионализмов, просторечные слова не могут быть
употребляемы даже со специфической стилистической целью — разве
только при чтении художественных произведений в целях
одновременного лингвистического комментирования.
В настоящее время ничто так не нарушает чистоты
речи, как табуированная экспрессивная лексика, лишенная
исходного семантического осмысления и потому
представляющая собой, помимо нравственного, эстетическое
нарушение языковой нормы как речевая избыточность. Т.
наз. нецензурная брань — совершенно недопустимый
речевой континуум, однако учитель должен знать и причины
табуирования этой лексики и фразеологии, чтобы
грамотно реагировать как на её употребление учащимися, так и
на их возможные вопросы о причинах, не позволяющих её
употреблять. По свидетельству Б. А. Успенского,
матерщина, связанная в языческом мире с обрядом плодородия,
«имеет отчетливо выраженный антихристианский
характер» [141. С. 57]. Действительно, языческие обряды,
воплощавшие культ земли, культ плодоношения, нередко
сопровождались бранью, таковой не считавшейся: это
были слова, семантика которых соответствовала
метафорическому обозначению раождения пахоты, сеяния, сбора
урожая. Не случайно Пабло Неруда пишет стихи,
посвященные коитусу, ставя это действие в параллель труду
земледельца:
Тело моё, как пахарь грубый, в тебя забилось,
И сын на свет выносится из глуби земной.
Обозначение определенных частей тела и действий,
табуированное ныне, у язычников было вполне
допустимым, так как не имело ярко выраженного экспрессивного
характера, но в известной мере служило воплощением
культовых обозначений.
Тот же Б. А. Успенский цитирует «Повесть св. отец о
пользе душевней всем православным Христианом»: «Не
подобает православным хриспаном матерны лаяти.
Понеже Мати Бoжiя Пречистая Богородица... тою же Госпожою *
мы Сына Бож1я познахом... Другая мати, родная всякому
человЪку, тою мы свЪт познахом... Трет1я мати — земля,
отпся же кормимся и питаемся...» [ 141. С. 65]. Таким
образом, согласно христианскому вероучению, матерящийся
человек оскорбляет Богородицу, собственную мать и
мать-землю: культ земли синтезировался с культом мате-
189
ри, Богоматери, что является важнейшим нравственным
запретом на нецензурную брань. Принимая христианство,
Русь ликвидировала языческий либерализм и языческое
сакральное отношение к табуируемой лексике, какого бы
происхождения она ни была: греческого,
общеиндоевропейского, впоследствии — тюркского (по мнению
Б. А. Успенского, они исконны, однако исследование
этимологических словарей опровергает эту точку зрения).
Появились эвфемизмы из тех же языков плюс
старославянского, не сакрализировавшиесй в языческом мире и не
связанные таким образом с отвергаемой культовой
семантикой. Это коитус, влагалище, фаллос, гетера и др. При
значительном удалении от истоков эти слова не могут быть
экспрессивными, то есть употребляться в той функции, в
которой ныне наиболее часто употребима нецензурная
брань.
Ругаясь, русский человек не имеет в виду того, о чем
собственно он говорит — с одной стороны, это выражение
эмоций, отнюдь не только отрицательных, с другой —
речевая избыточность, обнаруживающая недостаток
конкретных мыслей и их интенсивный поиск. Для
европейского менталитета более характерно богохульство, что в
русском языке эвфемизируется экспрессивной лексикой и
фразеологией.
Таким образом, даже используя брань «для связки
слов», не имея в виду той семантики, что с ней
непосредственно связана, русские богохульствуют и оскорбляют мать
в трех её христианских ипостасях. В ещё большей мере
оскорбляют они себя самих, подчеркивая собственное
скудомыслие, невозможность обойтись вне словесной
избыточности, а это ошибка не только культовая, но и
речевая. Не следует забывать сущностную экзистенцию слова:
сказал — произвел действие! Следовательно, один из
самых страшных грехов — грех сквернословия —
непосредственным образом связан с тем, что «В начале было слово,
и слово было от Бога, и слово было Бог». Всё сказанное
позволит учителю должным образом аргументировать свою
непримиримую позицию в отношении нецензурной
брани, а учащимся — задуматься над характером собственной
речи.
Но вот что сообщает газете «Жизнь», № 1,2000,
известный певец в интервью: «В последнем альбоме только один (!)
трек с ненормативной лексикой. Он настолько яркий по
190
аранжировке, что по-иному просто не писался. А вообще,
это циничный расчет на популярность у молодежи».
Совершенно справедливо то, что «ненормативная лексика»
обладает повышенной яркостью, экспрессивностью. Но
настораживает то, что нецензурная брань стала средством
стяжать популярность, — это откровенное признание
снижения барьера языковой нравственности нации,
признание вырождающегося чувства языка.
Повсеместное распространение матерщины, и прежде
всего — ее своеобразная легализация в кинематографе и на
экстраде, поддерживающая восторг аудитории, — ответ
тем, кто готов видеть в культуре речи лишь достижение
коммуникативного эффекта. Можно ли поспорить,
скажем, с вдохновенными стихами Вадима Степанцова,
победителя «Серебряной калоши» в номинации «Я вас любил»:
Я раньше славил поцелуй,
И нежный взгляд, и губ томленье,
Потом заметил: скажешь «х...» —
И сразу в зале оживленье ?
(«Аргументы и факты», № 25,2001.)
Итак, единственное слово стало ключом к сердцам
многочисленной аудитории. «В зале оживленье» —
условие эстрадного успеха, а значит, одно такое «волшебное
слово» делает речь и эффективной, и целесообразной, а
артиста — популярным.
В такого рода пассажах — главный аргумент в пользу
того, что культурная речь не столько эффективна, сколько
нормативна. И если публику можно «разогреть» только
нецензурщиной, — пристало задуматься о ее духовном
здоровье, а не о том, как усилить, принявшее эпидемический
характер, заболевание. А ведь есть зрители (не «публика»),
считающие личным оскорблением любую пошлость на
сцене, готовые встать и сразу выйти!
Наши современники нередко ориентируются в
формировании собственных моделей поведения, в том числе
речевого, на дешевую видео- и литературную продукцию.
Газета «Аргументы и факты» (№ 52, 2000), приводит
суждение современного драматурга: «Говорить матом - это
та ситуация, когда событие наиболее точно называется
своими человеческими словами. Поэтому он нелицеприятен,
режет глаза и слух, будучи самой обнаженной формой
человеческого общения. Поэтому мат должен быть
ответственно метким. Ему надо учиться, его надо понимать и
соотносить с самыми высокими проявлениями человеческого Духа».
191
Но мат может «наиболее точно» выразить лишь немногое,
и если круг ценностей человека таков, что его можно
выразить понятиями «великого, могучего, правдивого и
свободного» мата, что это, как не духовное самооскопление?!
Как-то странно быстро наша литература, освобожденная
от цензуры, стала нецензурной, да еще претендующей на
духовное откровение в мате! Может, для кого-то «три
матерных слова» и станут обозначать мир «наиболее точно»,
но это не значит, что мир современного человека
исчерпывается тем, что можно передать этими словами.
Конечно, мат - наиболее экспрессивный языковой слой, но есть
у языка и иные функции. Такие модели — сигнал
глубокого общественного, даже геополитического недуга; и вот
уже такого рода языковые координаты становятся
определяющими для целого поколения, ненавязчиво
препровождая его в духовную бездну...
2.3.4. Фразеологические нормы. Строение фразеологизма
Фразеологические речевые нормы основаны на
соблюдении структурно-семантического единства
фразеологически связанных сращений, единств, сочетаний и
выражений. Эти нормы отражают и особенности
синтаксического строя русского языка.
И учитель, и ученик стремятся разнообразить свою
речь, сделать её более яркой эстетически, выразительной и
действенной, привлекая фразеологизмы, «крылатые
слова» (выражение Г. Бюхмана; здесь рассматриваются в
единстве с фразеологизмами), в том числе цитаты. При
написании сочинения школьникам рекомендуется
цитировать, привлекать цитату для эпиграфа; аналогичная
установка значительно повышает качество их речи, если она
ведется и в устном исполнении. Необходимый
фразеологизм помогает учителю устранить конфликтную
ситуацию, обратить её в шутку, поддерживаемую веками
народной речевой мудрости. Фразеологические конструкции
более емко, точно и выразительно, чем целые
сверхфразовые структуры, помогают выразить сущность явления, об-"
раза, поступка, объяснение которых может оказаться
долгим и изобиловать абстрактными структурами, чего
учитель минует посредством цитирования.
Тем заметнее речевая ошибка фразеологического
характера, что коммуникативное намерение — сделать речь
более краткой, емкой и выразительной — в этом случае
192
приводит к противоположному результату. Употребление
фразеологизмов в речи, как и случайная фразеологизация,
может основываться лишь на знании всех семантических
вариаций, подчиненных закону динамичности нормы и,
следовательно, способных изменяться с течением
времени. В стихотворении А. Т. Твардовского «Ленин и печник»
есть строки:
Поворот, усадьба Горки,
Сад, подворье, белый дом.
Безусловно, «белый дом» воспринимается сегодня в
ином ассоциативном комплексе, чем в год написания
стихов, и по сути является фразеологическим единством. Но
Твардовский не мог оказаться до конца верным жизненной
правде: здание в Горках и в годы пребывания в ней Ленина
было выкрашено в традиционный для русских усадеб
желтый цвет, а словосочетание желтый дом и в то время было
фразеологизмом, значение которого не изменилось...
Семантическое переосмысление, устойчивость и
воспроизводимость — основные признаки фразеологизма, и
их нарушение влечет смысловые деформации текста,
мешая осуществиться коммуникативному намерению
говорящего. Н. М. Шанский отмечает случаи изменения
структуры фразеологизмов в результате сокращения
полной формы и сжатия выражения в слово. Однако первое -
историческое явление, приводящее к функционированию
лишь одной структурной формы выражения, а второе
типично только для фразеологических сращений (бить
баклуши — бездельничать).
Деформация фразеологизма — это изменение его
лексического состава и синтаксической структуры. Это
происходит обычно при активном смысловом или
экспрессивном переосмыслении. Увеличение: «Ученье — свет, —
говорил наш учитель, — а неученье — кромешная тьма»
(Саша Соколов). Уменьшение, уже кодифицированное:
«Голод не тётка» (устранено: «пирожка не подсунет»).
В. Гоник в романе «Преисподняя» пишет: «Получив
задание, Першин стал искать людей, способных пролить хоть
какой-то свет». Фраза не завершена именно в силу того,
что неоправданно урезан фразеологизм. В
воспроизводимых словосочетаниях нередко возникает явление
контаминации. Так, книга по педагогике предлагает: «Не будем
забегать в долгий ящик». При этом контаминируются
«отложить в долгий ящик» и «забегать вперед». Учитель
ошибочно употребляет выражение «спустя руки», совмещая
7. Заказ №3356.
при этом «спустя рукава» и «опустив руки». Несложно
заметить, что в контаминацию вступают выражения,
близкие или семантически, или структурно.
Выражения, представляющие собой целостно
воспроизводимые цитируемые фразы, в определенных
коммуникативных целях могут видоизменяться за счет добавления
авторских компонентов или целенаправленного
сокращения (эллипсиса). Учитель в романе Саши Соколова
«Школа для дураков» восклицает: «Знайте, други, на свете
счастья нет, ничего подобного, но зато — господи! — есть же в
конце концов покой и воля» («Огонек», 1988). Это не
украшает речь учителя, как не делает более доступным смысл
цитируемого фрагмента, однако в речи разговорной такое
вкрапление крылатых слов формирует особое
экспрессивное поле. При этом, правда, всевозможные
коммуникативные барьеры опускаются до опасной черты: стихия
неформального общения может изменить адекватное
ситуации соотношение равенства и превосходства, что всегда
приводило к конфликтным ситуациям общения.
Нарушение структуры устойчивого выражения — в
выступлении одного из администраторов: «Я позволю с вами
не согласиться», — возникает естественный вопрос, кому.
Если же себе, это слово должно было прозвучать, как того
требует фразеологизм. По второму телеканалу 3 сентября
1998 года было сказано: «Яотдаю отчет, в какой мы
ситуации». Эллипсис этой структуры — аналогичное устранение
необходимого «себе» (или кому-то ещё?) — приводит к
двусмысленности выражения. Газета «АиФ-Москва»,
(№ 17, 1998), сардонически интересуется: «И в самом —
разве можно везти такую женщину...на холостяцкую
квартиру?..» — просторечное устранение слова «деле»
свидетельствует о стилистической небрежности, даже если текст
имеет саркастический подтекст. «Мы попытались довести
(подразумевается — «до слушателя». — А. М.)
проблематику, которые стоят перед районом», — выступает по радио
районный руководитель 28.01.99 г. Помимо очевидной
несогласованности при употреблении модного слова
«проблематика» вместо «проблемы», эллипсис заставляет
задуматься: до какого такого состояния довели эту самую
проблематику? Оказывается, не до состояния, а до
сведения. Но это становится понятным лишь из значительного
контекста.
194
Довольно часто в повседневной речи звучит усечение
устойчивого словосочетания «вести себя»: «плохо вел»,
искажающее смысл целого текста. Запись в дневнике: «Плохо
вел на уроке музыки» — родители учащегося понимают
сразу, однако в подавляющем большинстве случаев видят и
невладение учителя нормами русской речи. «Я тебе сейчас
дам», — произносит педагог фразеологизированную
эллиптическую конструкцию, - и лишь ситуативный
контекст позволяет понять, что речь идет о ручке, забытой
учеником дома.
Фразеологизм — устойчивая воспроизводимая
структура, и ее разрушение выдает обычно невладение языком.
В. Гоник сообщает: «Истина заключалась в их кромешной
вине: всё, что происходило в мире дурного, Буров связывал с
евреями». Кромешными в соответствии с русскими
словарями могут быть тьма, ад, мрак, мука, но никак не вина, не
соотносящаяся с исторически мотивированным словом
«кроме». «Кромешный» - тот, который выделен из других,
существует «опричь», «кроме» других: опричники Ивана
Грозного назывались «кромешниками», и это не
предполагало никаких демонических ассоциаций! В
радиопередаче за 29 июня 1998 г. прозвучало словосочетание
«краеугольные проблемы». Однако первое слово одновалентно:
его единственная возможность сочетаться — «камень»
(камни), и любое другое слрво, не соответствующее
этимологической модели, ошибочно. Таким образом, ошибка
возникла как следствие контаминации: краеугольный
камень — основные (важнейшие) проблемы.
Нередко, имея в виду именно то, что должен значить
фразеологизм, допускающий нарушение его структуры,
причем иногда неосознанное, исключает реализацию
своего коммуникативного намерения, что может вызвать
реакцию собеседника, обратную той, что ожидалась. «Дело
мастера боится, — наставляет учитель школьника. —
Потому и становись мастером». Ответ незамедлителен: «А я не
хочу, чтобы меня боялись».
А что обычно держат на пульсе? «Мегаполис-экспресс»
в июньском номере сообщает: «Теперь охрана... держит ухо
на пульсе светских сплетен...». Можно сказать о новой
методике во врачебной практике...
К вопросу о пенатах. «Модус» за 28 сентября 1995 года
признает: «Немного повоевав, вы уходите в гладиаторские
пенаты». Помимо морфолого-синтаксической ошибки
195
произошло и неоправданное наращивание структуры
фразеологизма, отчего его семантическая устойчивость и
ясность под сомнением. Вспомним: самодостаточность
древнеримского дома — модель микрокосма, отделенного
от остального мира стенами, обычно без наружных окон.
Отделенность эта — и сакральная. Г. С. Кнабе пишет по
этому поводу: «Семья... имеет свой культ, положение её
зависит от благосклонности домашних богов и,
соответственно, от обрядов, которые выполняются в их честь» [72.
С. 119]. Следовательно, уйти можно к пенатам (статуям
домашних богов), но никак не в пенаты. «Можете теперь
идти в свои пенаты», — разрешает педагог. Учащиеся,
знающие элементы древнеримской культуры, поправляют:
«К своим пенатам: это статуи богов». Вместо короткого и
не вызывающего негативной реакции согласия учитель
отвечает: «Многовато знаете — скоро состаритесь». И этот
деформированный фразеологизм — оправдание
невыполненного домашнего задания на следующем уроке: «А
зачем стариться?».
Античная мифология породила фразеологизм «кануть
в Лету», означающий то же, что «уйти в мир иной»: Лета —
река в царстве мертвых, позволяющая забыть минувшую
земную жизнь. И потому досадно видеть в современной
песне: «Но канула любовь в лета», что является грубой
речевой ошибкой, построенной на искажении структуры
нечленимого сочетания слов. Ведь Лета не имеет никакой
близости с летами, годами, и такая замена вульгарна и
ошибочна.
Но не всегда является ошибкой включение
фразеологизма в новый контекст с сохранением его собственного
лексического наполнения и значения. Так, у Б. Ахмадули-
ной употребляется фразеологизм, восходящий к
античности (Ювенал): «белая ворона» — «Уж коль ворона белой
уродится — Не дай ей бог, чтоб были воронята». Фраза
поэтессы не разрушает семантику и образный смысл древнего
фразеологизма; само расширение структуры афористично
(вторичная фразеологизация) и никак не уменьшает её
эстетической действенности и образности.
Восходящее к богословской литературе, к древним
культовым книгам, словосочетание «всевидящее око»
Лермонтов интерпретировал в стихотворении «Прощай,
немытая Россия...», причем специфика словоупотребления
очевидна и уместна. По фразеологической модели поэт
196
образовал параллельную структуру: «всеслышащие уши».
В конце XX века обрел вторую жизнь фразеологизм «люди
доброй воли», восходящий к тому же источнику и
практически не зависящий от контекста.
Фразеологизмы вносят существенные коррективы в
отдельные акцентологические нормы. Это обусловлено
узусом (традицией словоупотребления), стихотворной
сущностью отдельных выражений (соблюдение ритма и
рифмы) и контекстом, в который входят имена
числительные: «В трёх соснах заблудился», «На все четыре стороны»;
традиционно употребляется «злато-сёребро»...
2.3.5. Нормы русского словообразования
Словообразование — область лингвистики, изучающая
процессы образования слов и грамматических форм в
составе современного языка. Речевые ошибки
словообразовательного характера тесно связаны с сугубо
лексическими и проявляются за счет неверного морфемного
дополнения к первообразным словам. Ошибки этого типа можно
разделить на собственно словообразовательные,
приводящие к образованию слов, не существующих в языке, или
обусловленные лишенными возможности соединения
морфемами; словообразовательно-стилистические, когда
образование новой словоформы меняет стилистическую
маркированность слова, подчас приводя к
ненормированным формам (пьянь, кондукторша, глазеть);
словообразовательно-семантические, то есть резко различающиеся по
значению с первообразным словом.
Словообразовательные неточности могут быть формами анахронистического
порядка: с грустию, унесть, столпилося — или словами, не
кодифицированными словарно, однако обозначающими
процессы, характерные для современного общества: цент-
рее, казахизация, ельцинизм, жириновочка, бомжизация, за-
едь и др. Не ошибочны, однако и не являются нормой
слова, оставшиеся окказиональными, — таково выделенное
понятие в предложении В. Маяковского: «...Это Баку. Ещё
бы, он столичнится на моих глазах».
Словообразовательные процессы многосторонни и динамичны. Если на
пианино, например, играет пианист, то на рояли? Неужели
роялист! Есть начальник и начальница. А как назвать
даму, являющуюся конником, если взять ту же
словообразовательную модель? Может, конницей! Есть вьетнамцы и
есть вьетнамки, электрики и электрички, ковбои и ковбой-
197
ки, водолазы и водолазки. Но это не значит, что пары
содержат соотношение мужчин и дам, подобно полякам и
полькам, артистам и артисткам, читателям и
читательницам... Творчеством Пушкина занимается пушкинист, а
творчеством Данте? Дантист! Политолог занимается,
естественно, политикой, маркетолог — маркетингом.
Значит, кино находится в компетенции кинолога? И снова
нет. Таким образом, невозможно говорить о некоей
универсальности словообразовательных моделей. Они есть,
но многообразны и вариативны. Это, обогащая русскую
речь, одновременно является причиной различных
речевых ошибок, происхождение которых сосредоточено на
словообразовательном (деривационном) уровне языка.
Причины словообразовательных ошибок различны:
бедный лексикон, незнание норм языка, его тенденций и
его возможностей, а иногда — стремление к большей
выразительности и действенности речи, к не всегда точно
понимаемой категории остроумного. В результате ошибок
этого рода деформируется значение слова (иногда —
сознательно, в целях создания экспрессивно-ассоциативной
аналогии), значительно нарушаются такие качества
грамотной речи, как точность, чистота, ясность, уместность,
выразительность. Учитель математики, призывающий до-
решивать задачу; филолог, говорящий орецензистах
сочинений; историк, требующий откомментировать ответ
учащегося; учитель физвоспитания, говорящий о
возможности забить гол в.ихние ворота, — примеры
словообразовательных ошибок в речи, которая должна быть для
учащихся эталоном, эпидейктической аргументацией, не
допускающей поправки!
Префиксальные замены и ошибки, возникающие при
этом, связаны с искажением речи под влиянием ложно
понимаемой «конторской» вежливости, профессиональных
и диалектных форм. Так, вместо слов прийти и выйти
нередко звучит ошибочное: «Як вам в кабинет подойду...»,
«Я собираюсь подъехать за товаром», «Он отошел на
несколько минут». Подойти и подъехать можно к столбу, к
автобусу, к человеку на улице или в коридоре, даже в кабинете,
но не в кабинет и не «за товаром». Отойти можно от
чего-либо, реже — от кого-либо, но недопустимо
употребление слова отойти вместо выйти.
Предложно-приставочная взаимозависимость
проявляется в характерных корреляциях: от— от (отойти от де-
198
рева; отличать от других); вы из (выйти из автобуса);
со с (сойти с крыльца, с площадки), под(о) к
(подойти к стене), за— за (заплатить за проезд). Передача по
телевидению 6 мая 1997 года содержит ошибку: «Как
аллергию на холод избороть!» — префикс в выделенном
слове должен быть заменен на «по-».
В помещение можно войти, но взойти вверх по
ступеням; взвесить, а не завесить', прокомментировать, но не
откомментировать', пообедать, а не отобедать
(последнее — анахронизм). Контаминативное просвежиться —
ошибка, возникшая в результате смешения понятий
прогуляться и освежиться\ Не требуют приставки некоторые
двувидовые глаголы.
В контрольной работе студента: «Класс засмеялся ещё
хлеще». От прилагательного хлесткий сравнительная
степень — хлёстче. В газете «Мир новостей» за май 1998 года:
«Район, что называется, центрее некуда». —
Относительное прилагательное «центральный» лишено степеней
сравнения, следовательно, выделенное слово —
словообразовательная речевая ошибка. В силу того, что словарное
определение слова главный — «самый важный», то есть
единственный в своем роде, — степень сравнения этому
слову также присуща лишь в просторечии — так,
неприемлемо песенное «Главней всего погода в доме» за пределами
повседневного общения, подчеркнуто допускающего
сниженные варианты.
В большинстве случаев ошибочен суффикс -бельн-,
возникший на основе англоязычного -able: читабельный,
смотрибельный, изучабельный, носибельный — слова,
формируемые посредством его, не имеют однословных
эквивалентов, поэтому тенденция к экономии речевых усилий
расширяет круг этих ненормативных лексем, причем
преимущественно в языке интеллигенции. В большинстве
случаев неприемлем строго научный, получивший в
последнее время широкое распространение, суффикс -ем(а):
лексема, фонема, семема, графема, энергема, психологема,
просодема, реалема. Значение каждого из этих слов можно
объяснить как «структуральный факт в какой-либо
области»; понятие В. Г. Костомарова «логоэпистема» вообще
имеет широкую семантику, сопоставимую с «внутренней
формой слова» А. А. Потебни. И все же злоупотребление
этим суффиксом приводит к его звучанию в роли наукооб-
199
разного компонента, модного, а значит, лишенного
перспектив вхождения в словарный состав.
Множество аграмматизмов, в связи с тенденциями к
демократизации языка и экономии речевых усилий,
обусловлено неоправданным применением нулевой
суффиксации в словах: помыв, полив, перегруз, провис (сущ.),
останов. Относительно последнего из приведенных слов
Т. С. Коготкова, однако, замечает: «...Выражения останов
печи, останов предприятия, конвейера и под., как бы ни
противостояли они нашему языковому чутью и ни
казались странными и необычными, в специальных текстах, в
том числе и в официальных документах, распоряжениях,
допустимы» [73. С. 81]. Исследовательница видит в слове
семантическую специфику - преднамеренность
прекращения процесса в отличие от «остановки», где доминирует
спонтанность и непреднамеренность. Кроме того, слово
«остановка» обладает широким спектром значений, в то
время как «останов» обладает в профессиональном языке
лишь одним значением. В последних толковых и
орфоэпических словарях тем не менее это слово не
кодифицировано, поэтому ссылка на БАС 1958 года неубедительна: оно
ненормативно. Кроме того, Т. С. Коготкова говорит о
«специальных» текстах, то есть слово может функционировать
в качестве термина, слова, употребляемого
преимущественно людьми одной профессии, но обозначающего то же
самое, и без каких-либо грамматических модификаций,
для всех. Но для всех актуализировано слово остановка, а
следовательно, его усеченная форма — профессионализм,
чуждый официальной речи и ошибочный.
Ошибки нередко встречаются при
префиксально-суффиксальном образовании слов — во многих случаях
ненормативно весьма распространенное ныне сочетание
приставки о- (об-) и инфинитивного -и(ть): обилетить,
обстроить, обштопать, отелефонить; в ряде случаев такие
слова приобретают просторечный или жаргонный смысл и
стиль: обляпать, обтяпать, облапошить. Отмечают даже
появившееся слово особачиться, то есть приобрести
щенка; более точно, очевидно, звучало бы ощениться, но
изобретатель слова, видимо, не учел этой лингвистической
тонкости.
Речевые ошибки словообразовательного характера в
языке учащихся часто связаны с неправильным
употреблением супплетивных форм: кладёт — положит; плохо —
200
хуже; человек — люди и др. Их следует исправлять, и если
они являются общераспространенными, то делать это
имеет смысл так, чтобы исправление слышали и поняли
все. Ошибки в этом случае не может случиться, если само
исправление прозвучит как поправка, обращенная не к
одному учащемуся, а к целому классу, без акцентирования
ошибочной формы. Если, к примеру, ребята почти все
говорят «ихний», учитель, исправляя одного: «Будем
говорить их», — оглядывает класс, давая понять, что это
касается всех и не фокусируя внимания на самой ошибке, но
заставляя услышать и принять нормативную форму. Если
ошибка повторится, он просто скажет: «Их», напомнив о
необходимости соблюдать норму, и в конечном итоге
достигнет необходимого уважения к речевой культуре.
Кстати, при ликвидации подобных ошибок актуален «эффект
25-го кадра»: учитель в различные фрагменты речи
вставляет «их» как притяжательную форму, приучая ребят через
подсознательное усвоение к верному её употреблению.
Остальные «узкие» места, связанные с процессами
словообразования, рассмотрим при анализе
морфологических процессов в современном в русском языке.
Морфологические и синтаксические нормы русского языка
«Нет сомнения, что части речи представляются
наиболее определенными и разграниченными между собой
категориями», — пишет А. А. Шахматов. Но в употреблении
этих важнейших категорий существуют свои
закономерности, нарушение которых приводит к речевым ошибкам.
Отдельные такие ошибки уже показаны в связи с лексикой
и словообразованием; их первичной или производной
фазой может оказаться и морфологическая.
Неизменной и частой речевой ошибкой является
неоправданное нагнетание однотипных морфологических
структур. Мы уже касались её сущности. Обычно это
имена существительные в одном (чаще - родительном или
творительном) падеже, причастия или причастные
обороты, что наиболее характерно для делового и научного
стилей речи. «Она работала учительницей в школе для детей
наследников своего отца», — из труда по педагогической
психологии A999). Книга по менеджменту упоминает
«разработку концепции процесса реализации функций
системы управления». Но идентичные структуры могут выгля-
201
деть и иначе. В. Ардов в рассказе «Суконный язык»
выводит образ Сугубова, диктующего докладную записку:
— «Согласно имеющимся распоряжениям запятая указывающим
точные нормы запятая долженствующие быть задерживаемыми
запятая а также регулирующими взаимоотношения с вышестоящими
организациями запятая ставящими себе целью происходящую
ныне дезориентацию запятая дезориентирующими
дисциплинирующие факторы...»
Тут меня позвал непосредственный мой начальник, и я не слышал
диктовки Сугубова в течение получаса. Когда же я вновь
прислушался к его голосу, диктовались такие слова:
«... охватывающие все посредствующие и соподчиняющиеся пункты
запятая регистрирующими озабочивающие нас...».
(Советский юмористический рассказ 20—ЗО-х годов. —
М., 1987.- С. 68.)
Подлинным индикатором культуры речи считают
умение человека склонять имена числительные и
конструировать деепричастные обороты в соответствии с нормами
русского языка. Действительно, не каждый скажет
«пятьюстами сорока восемью», равно как не каждый в устной речи
верно впишет в контекст сложные обороты (правда, это уже
синтаксические нормы, но мы о них не будем говорить
отдельно: большинство их аспектов рассмотрено на
предыдущих уровнях языка). Не каждый быстро назовет форму
повелительного наклонения (императива) от глагола «ехать»,
не всегда учитывается семантическое своеобразие полной и
краткой форм прилагательного: полное «большой»
означает абсолютный постоянный признак, а краткое «велик» —
признак, характеризующий предмет в определенный
момент и в каком-либо отношении («для меня»).
Но во многих случаях морфология неотделима от
синтаксиса, то есть специфики сочетания слов друг с другом в
объеме словосочетания, предложения и сверхфразовых
структур. Исследователь пишет: «Пушкин отправляет
письмо жене в Полотняный Завод, на котором ставят
почтовый штемпель». Что здесь важнее - анафорическое
местоимение «на котором» или ошибочная связь слов,
морфология или синтаксис? «Подходя к дому, на дороге стояло
дерево», — типичная ошибка, связанная с субъектно-объект-
ной атрибутированностью деепричастного оборота, но,
поскольку он формируется деепричастием как особой
формой глагола, его синтаксические закономерности
будут рассматриваться в разделе, посвященном
преимущественно морфологии. В силу этой тесной взаимосвязи
уровней языка здесь не выделяется специальный
синтаксический раздел, но большинство морфологических категорий
202
показывается в неразрывной связи с синтаксической
валентностью слов, определяемых ими.
Рассмотрим свойства частей речи в соответствии с
вопросами, которые наиболее часто возникают при выборе
их форм в повседневном словоупотреблении.
Функционирование имени существительного ставит
ряд вопросов.
• Есть учитель и учительница, певец и певица, но как
назвать женщину-министра, продавца, бригадира?
Если словом мужского рода, то при помощи каких
средств подчеркнуть, что действующее лицо —
женщина?
• Как называют жителей Курска, Архангельска,
Коломны? Есть ли какой-либо принцип,
регулирующий образование таких слов?
• Всегда ли одно слово может принадлежать к
одному роду? Бывали ли какие-либо изменения в этой
принадлежности?
• Как определить род несклоняемых
существительных?
• Как склоняются сложносоставные слова типа яс-
ли-сад? Как определить их род?
• Как функционируют в языке и как склоняются
сложносокращенные слова и аббревиатуры?
• В чем особенности склонения географических
названий, в частности, на -о? Где живет москвич, в
Ясеневе или в Ясенево?
Категория рода имеет долгую историю, причем в ней,
по мнению ученых, реальные представления подчиняют
себе грамматические, влияя на них и отражая в категориях
языка социальную действительность. Колебания в роде
отражают ход изменений, естественных в истории языка.
Слово вуаль относится в настоящее время к женскому
роду, но у Н. С. Лескова читаем: «Густой, черный вуаль
Флоры, никогда не открывавшийся на улице,., был поднят...»
(«На ножах»). У него же: «...Посланный босой мальчик
сходил в соседнее село к солдату, который мог исправить
повреждение, сделанное лешим в моей ботинке» («Пугало»); в
настоящее время слово ботинок — существительное
мужского рода. Н. А. Некрасов в письме от 9 октября 1842 года
сообщает: «Наумов твою портфель еще не отдал...».
Сегодня слово портфель употребляется только как
существительное мужского рода. У А. И. Герцен встречается выраже-
203
ние «Лучшая комментария на эту умную тему»; сейчас
говорят только «комментарий». А. М. Достоевский в своих
«Воспоминаниях» пишет об отце, что тот «из Бородинского
полка был переведен ординатором в Московскую военную
госпиталь в 1818 году»; ныне госпиталь — слово мужского
рода. И только надпись на памятнике архитектуры в
Лефортове напоминает о былой грамматической
принадлежности слова. У Ф. М. Достоевского можно встретить и
«занавесь», и «апофеозу» (жен. р.). Употребление последнего
слова В.И. Даль допускает в обоих родах (на первом месте
все же мужской), но так: «апотеоз (-за)». Греческое
происхождение слова подчеркивалось в XIX веке его
фонетическим составом. В дневниках Пушкина встречаем
«французский кадриль», у Тютчева — «облак тощий», «о, не
тревожь меня укорой справедливой». Этимология слов
различна, но все изменили родовую принадлежность. В 1910 году
делается русский перевод книги Р. Бадена-Пауэлла
«Скаутинг для мальчиков», где содержится совет:
«Упражняйтесь в... развертывании и свертывании пожарной шланги»
[С. 292]. Конечно, современный скаут слово «шланг»
употребит лишь в мужском роде.
Непривычно звучит фраза А. Н. Толстого: «В
остальные дни он вкушает два бутерброда — с повидлой и с
маргарином...», но она отражает морфологические нормы
своего времени. Сегодня наблюдаются разногласия при
определении родовой принадлежности слова «спазм —
спазма». ОС-97 на первое место ставит мужской род,
Л. И. Скворцов — женский.
А вот слово «компонента», считающееся ошибочным
(есть только «компонент» — слово мужского рода),
продолжает встречаться на страницах современных изданий:
«воспитательная компонента», «главная компонента».
Слово женского рода «метаморфоза» имеет пару мужского
рода — «метаморфоз» — профессионализм, имеющий
специфическое значение.
Слова ботинка, кирас, бланка имеют ныне иную
родовую принадлежность, чем указывает В.И. Даль, из словаря
которого приведены названные формы. У А. Фета читаем:
Вчера — уж солнце рдело низко —
Средь георгин я шел твоих,
И как живая одалиска,
Стояла каждая из них. A859)
А. Плещеев, описывая сад ранней весной, сетует:
204
Правда, нет в нем белых лилий,
Горделивых георгин... A858)
Слово «георгин» сегодня чаще употребляется в
мужском роде (хотя форма женского рода не считается
ошибочной).
«Метро» — в настоящее время слово среднего рода:
«Метро, метро московское...»', однако знаменитая песня
30-х годов, отражая влияние слова метрополитен (Metro-
politain Railway — «столичная железная дорога»), подверг-'
шегося усечению, (аналогично: ландолет — ландо;
кинематограф — кино), содержит строки: «А метро сверкнул
перилами дубовыми, Сразу всех он седоков околдовал». Слово
такси, конечно, среднего рода, как большинство
несклоняемых заимствований, однако у А. Н. Толстого
встречается исходная форма: «Он был зол и нарочно заставил
Семенова подождать в таксомоторе». Таксомотор — таксо —
такси — цепь трансформаций, начавшихся также
усечением производящей основы.
В целом же характеристики частей речи логичнее
строить на основании тех вопросов, что наиболее часто
возникают у говорящих на русском языке, а также тех, что
порождены наиболее типичными ошибками.
Как обозначаются лица женского пола по
профессиональному признаку, если соответствующих слов нет в
словаре? Сегодня наблюдается стремительное увеличение
количества существительных женского рода, обозначающих
профессиональную принадлежность и образованных аф-
фиксально. Так, уже стало нейтральным слово
преподавательница, но уродливы и вненормативны многие
существительные женского рода с суффиксами —их(а), -ш(а). Так, в
русском языке нет слов врачиха, завхозиха, бухгалтерша,
ректорша. Они являют собой просторечное искажение
нормы, а на женский пол в данном случае должны
указывать не существительное и не прилагательное, а
исключительно глагол в прошедшем времени или сослагательном
наклонении (см. очерк о глаголе). У Пушкина встречаем:
Л ткачиха с поварихой,
С сватьей бабой Бабарихой...
По прошествии времени, однако, появляется: «А у
Левы мама — повар», и для современного русского языка
эта форма единственно приемлема; слово «ткачиха»
по-прежнему вполне употребительно. Ненормативны
многочисленные образования с суффиксом -ис(а)
(-есс(а)): директриса, инспектриса, критикесса и подоб-
205
ные. Давно функционирует слово «метресса», однако «ше~
фесса» — новое понятие, связанное с эмансипацией, и для
русского языка это слово пока неприемлемо (по чисто
языковым причинам). Конечно, узуально закрепились
актриса, поэтесса. Но в целом моделью следует
пользоваться осмотрительно; её очевидная продуктивность не
говорит о безоговорочном принятии.
В просторечии многочисленны речевые
словообразовательные ошибки суффиксального происхождения.
«МК» за июнь 1998 года сообщает: «Министерша
Дементьева бьётся над реанимацией трупа конкурса
Чайковского...». Есть слово министр, а министерша —
разговорно-просторечное обозначение его жены. Слова
генеральша, директорша, профессорша — также разговорное
сниженное обозначение жены генерала, директора и
профессора; слово кондукторша некогда обозначало жену
кондуктора, ибо это была сугубо мужская железнодорожная
профессия, в интерпретации «гробовых дел мастера» Бе-
зенчука это даже «из начальства кто». Сегодня, с
изменением семантики слова «кондуктор» (преимущественно
женщины, работающие в автотранспорте), кондукторша
— просторечное, а следовательно, неприемлемое с точки
зрения нормы слово. Такие новообразования следует
заменять или аналитическими выражениями {жена
профессора, генерала), или словами мужского рода,
включенными в глагольный контекст прошедшего времени,
уточняющий признаки субъекта: продавец работала, инженер
составила график, повар подошла и т. д.
Нередко слова, обозначающие представителей той или
иной профессии, не имеют родового соответствия в силу
семантического расподобления {машинист —
машинистка, солдат — солдатка - нет прямого соответствия по
профессии), возникновения нежелательной омонимии
{водолаз — водолазка; слесарь — слесарка; кочегар - кочегарка;
пилот — пилотка — второе слово каждой пары обозначает
неодушевленный предмет, а не напарника по профессии)
или из-за того, что называемая профессия
предусматривает занятых лиц лишь одного пола {грузчик, офицер, борец,
медсестра, фотомодель). Знаменитое «Ты морячка — я
моряк» далеко не всегда обозначает мужчину и женщину
одной профессии. Так, теперь уже слово «рыбачка»,
популярное некогда у сентименталистов {«прекрасная
рыбачка»), практически неупотребимо; во всяком случае, его
206
значение существенно изменилось. Конечно, невозможно
женское соответствие к словам на -вод {оленевод (олене-
водка?!), счетовод, свекловод, картофелевод), -вед и им
подобными. Пары проводник — проводница, плиточник — пли-
точница не продолжаются разговорно-просторечным
«продавщица», в паре с которой по законам
словообразования должен бы иметься «продавщик». Такое разрушение
словообразовательного соответствия - причина
выпадения этого слова из нормативной среды.
Слова мужского рода, обозначающие профессии
женщин (бухгалтер, врач, агроном, искусствовед и т. д.) при
соответствии их сказуемому, выраженному глаголом в
прошедшем времени (пришел-пришла, сказал-сказала)
логично рассмотреть в статье о глаголе. Но есть слова
«глава», «коллега», «судья», «староста» и подобные им,
имеющие тенденцию употребления в качестве слов общего
рода: «мой коллега» — «моя коллега». Правильно ли это?
«Грамматика-80» отмечает сочетаемость таких слов с
формами женского рода (мой-моя, новый-новая,
молодой-молодая), в том числе и глаголов, «в непринужденный
речи». Вместе с тем автор относят эти слова к мужскому
роду; следовательно, согласуемые с ними прилагательные
тоже должны быть в форме мужского рода. Вместе с тем в
словарях зафиксирована возможность употребления
таких слов, как существительных общего рода: молодой
коллега — молодая коллега, деревенский староста —
деревенская староста. Из тенденции разговорной
«непринужденной» речи за последние 2 десятилетия это переместилось в
область нормы. И сегодня двуродовое употребление таких
слов приемлемо для любой речи.
Множество проблем связано со словами,
обозначающими жителей различных населенных пунктов. Есть
москвичи (уничижительное — москали, устарелое - московиты,
москвитяне), куряне, коломичи, обнинцы, тверичи,
костромичи, архангелогородцы (для избежания омонимии с
«архангелами»), зарайчане, каширяне. Но русские воины XIX века,
не озадаченные названием жительниц армянского города
Ихдыра, провозгласили тост «за здоровье прекрасных эрива-
нок и ихдырок», чем немало смутили даже присутствующих
горцев (см. В. Пикуль). Поэтому каждый из нас должен
знать, как следует именовать жителей тех населенных
пунктов, где мы находимся и о которых говорим, чтобы «пен-
207
зюки» и «пензючки» остались лишь достоянием
комической репризы.
Женщины, проживающие в Корее, Китае, Индии,
зовутся соответственно кореянками, китаянками,
индианками. «Американка» — название старого детского
развлечения; финкой называется нож с особым лезвием, поэтому
слова «американка» и «финка» применительно к
женщинам хоть и нормативны, должны использоваться с
осмотрительностью, при случае их можно заменять
сочетаниями «жительница Америки» и «гражданка Финляндии».
Г. Хазанов пытался преподнести каламбурное
переосмысление слова «финки». Это название и представительниц
финской национальности, и лыжных брюк финского
покроя. Но зал остался безучастен: второе, производное
значение слова, обычное несколько десятилетий назад,
сегодня мало кто помнит.
Иногда встречаются предложения с различными
видами намечающейся предикативной связи. Вот пример.
«Программу подготовила российский дизайнер. Он был
учеником известного кутюрье...» «Он» - это указание на слово
мужского рода «дизайнер». Но в то же время речь идет о
женщине — не случайно она «подготовила». Поэтому все
же следует продолжить согласовывать слова не по
формально-грамматическому, а по смысловому признаку: «Она
была ученицей...». «Эта ваша товарищ Коллонтай», —
произносит герой М. Алданова, тут же спохватываясь: «Или
этот ?». По закону согласования прилагательных и
аналогичных им местоимений следовало бы сказать «этот»; но
согласующееся слово относится не к понятию «товарищ»,
а к фамилии; поэтому правильный вариант — «эта ваша»,
то есть словй в женском роде.
Несклоняемые существительные как правило являются
словами иноязычного происхождения; обозначая
неодушевленные предметы, имея на конце гласную, эти слова в
большинстве своем относятся к среднему роду: бюро,
портмоне, жюри (в этом слове [ж] смягчается), варьете,
шапито, либретто, ателье, кашне, коммюнике. Есть
исключения. Так, слова кофе (в XIX веке и какао), пенальти,
сирокко, торнадо относятся к мужскому роду по
семантическому стержню: напиток, удар, ветер; слова авеню,
салями, кольраби, медресе относятся к женскому роду в силу
стержневого понятия, соответственно улица, колбаса,
капуста, школа. Слово жалюзи преимущественно употреб-
208
ляется как существительное множественного числа. При
обозначении одушевленных предметов к мужскому роду
относятся слова, обозначающие лиц мужского пола и
животных, к женскому роду — наименования лиц женского
пола. Существительные мужского рода: идальго, портье,
какаду, шимпанзе. Существительные женского рода:
миссис, мадам, фрау, леди. Семантически связанными
являются антропонимы (собственные имена людей): Кюри (Пьер)
сделал доклад — Кюри (Мария) завершила научную
разработку.
Культуру речи интересует не столько собственно
родовая принадлежность несклоняемых слов, сколько
возможности их контекстуального употребления: зеленела новая
авеню; говорящий какаду; на сцену вышел конферансье.
Значительное количество заимствованных ещё в начале
XX века слов составили усечения, которые также
относятся к несклоняемым словам среднего рода: кино, фото,
авто, бордо, беж, метро.
Как склонять географические названия? Можно идти
по Арбату, но «по улице Арбат»; по Рождественке, но — «по
улице — ?» Есть ли какие-либо правила, регулирующие
такие падежные формы, в том числе с родовыми понятиями
город, село, река, станция и подобными?
При словах город, река, определяющих топонимы,
простые (состоящие из одного слова) географические
названия склоняются: в городе Москве, «Рассвет на
Москве-реке». Современный писатель сообщает о «чистой реке Раз-
водне, впадающей в Москва-реку». Неверно: надо «в
Москву-реку». При словах село, деревня название должно
склоняться, если его родовые показатели (окончание,
смысловые признаки) совпадают с родом обозначения
населенного пункта: история села Горюхина (ср.р.), но если бы так
называлась деревня, то могла бы быть только история
деревни Горюхино; у села Крюкова (ср.р.) — у деревни Крюково;
в деревне Олъховке (жен.р.) — в селе Ольховка. При слове
поселок парадигма отсутствует. Не имеют форм склонения
также названия портов и станций (в городе Москве — на
реке Москве — от станции Москва — в порту Москва), озер,
островов и полуостровов (у озера Байкал, на острове
Валаам, но: на Чудском озере - название-определение,
совпадающее в роде с определяемым словом), гор, планет, заливов
и т.д. при употреблении родовых наименований (у
Эльбруса—у горы Эльбрус).
209
Откуда идет поезд — из Чудово или из Чудова!
Прозвучало название города, и оно должно склоняться. Но
утверждается противоположная тенденция, обусловленная тем,
что поезда идут не из городов, а от станций (не случайно их
названия зачастую не совпадают с наименованиями
населенных пунктов: Наро-Фоминск - станция Нара).
Поэтому вариант из Чудово, до Нахабино применительно к
названиям станций на -о сейчас побеждает, как более
употребимым становится ранее профессиональный предлог «от»:
от Монино, от Крюково: речь идет о станции, а значит,
предлог «из» неуместен. Применительно к дальним
поездам, которые соединяют именно города, эта
закономерность не действует.
В устной речи тяготея к нулевому склонению,
названия на -ово, -ево, -ино, -ыно имеют парадигму: в Пенько-
ве, в Косицыне и т.д. Неправильно поэтому: «В
Дорогомилово за гостиницей «Украина» на глубине десяти метров
Першин отыскал старые катакомбы...». Следует
склонять - «в Дорогомилове». Обратим внимание на два
случая несклоняемости.
Во-первых, это связано с нежелательной омонимией в
косвенных падежах различных названий: название Серово
не склоняется, поскольку есть город Серов, название
которого склоняется, отличаясь от антропонима при
написании творительного падежа: с городом Серовом, в Серове.
«В Царицыне, — говорил чиновник, теперь имеются три
школы...» — читаем у В.В. Набокова. Московское (ко
времени написания — подмосковное) Царицыно или
Царицын, ныне Волгоград? Набоков продолжает: «...Так, по
крайней мере, уверяет мой зять, ездивший туда строить
тракторы». Становится очевидным, что речь все же идет о
Волгограде, где есть тракторный завод. Но пока город
назывался Царицыном, название подмосковного
(московского) Царицына склонять не следовало: могла
возникнуть недопустимая омонимия, и понять, о каком месте
идет речь, было бы сложно.
Во-вторых, несклоняемыми являются названия
населенных пунктов на -о, производные от фамилий
известных лиц: жить в Пушкино (но в Пушкине под
Ленинградом — в соответствии с вышеизложенным); ехать из Голи-
цыно, в Лермонтово. Почему?
Названия, связанные с памятью выдающихся людей,
называются мемориальными — можно жить в Чертанове,
210
но — в Тучково: второе название происходит не от фамилии
владельца, а от фамилии героев Отечественной войны
1812 года, принимавших участие в Бородинском
сражении. В Шеремътьеве -ив Шереметьево (по фамилии
владельца; ср.: в аэропорту «Шереметьево») — но только в
Репино (мемориальное название). Названия на -о,
производные от известных фамилий или имеющие аналоги без этой
финали, не склоняются: в городе Чапаево, в поселке Кали-
нино. Если обе части составного названия, пишущиеся
через дефис, оканчиваются на -о, склоняется только вторая:
в Орехово-Зуеве, в Одинцово-Вахрамееве. В путеводителе:
«В трех километрах от Рождествено-Суворова лежит
деревня Долгиниха». В названии сохраняется первый
компонент — Рождествено, но склоняется второй — Суворово.
Аналогично изменяются названия Орехово-Борисово, Хим-
ки-Ховрино, Ликино-Дулево: в Орехово-Борисове, из Хим-
ки-Ховрина, за Ликино-Дулевом. При словах город,
поселок, село такие названия склонять не принято.
Следует обратить внимание на составные названия; в
том числе со словами город, река, которые имеют нулевое
склонение: в городе Белая Церковь, на реке Подкаменная
Тунгуска; иноязычные, оканчивающиеся на —о, -е, -и: в
городе Хельсинки, в Гумри, на реке Шпрее, в городе Плоешти.
Так, можно побывать в Хельсинки, в Бордо, на Сикоко, в
Галле; но в Барселоне, в Генуе, в Афинах. Иноязычные
географические названия (топонимы) не склоняются, если
оканчиваются на -о, -е, -у, -и; но имеют падежную
парадигму, если оканчиваются на -а, -я, -ы (в последнем случае
создается аналогия существительным pluralia tantum).
Специфически склоняются и русскоязычные
географические названия. Л.К. Граудина, однако, делает оговорку:
«В сложносоставных топонимах и топонимах, выражец-
ных сочетаниями слов, части наименования должны
склоняться: в городе Петропавловске-Камчатском, в городе
Вышнем Волочке» [Ономастика и грамматика. - М.,1981. —
С. 144]. Это замечание противоречит сложившейся
традиции и может быть принято как индивидуальная позиция
ученого, но не как директива (традиционные
академические издания подчеркивают несклоняемость составных
наименований). Более того, официальные документы
сохраняют консервативную традицию несклоняемости
названий населенных пунктов при их родовом обозначении:
«городом Берлин», «в городе Грозный», «в столице Чехослова-
211
кии городе Прага» (теперь нулевое склонение встречается
редко; оно является также элементом делового этикета -
например, военной или дипломатической речи).
В парах Львовым — Львовом; Пушкиным — Пушкином
соответственно представлены фамилии и названия
населенных пунктов. Названия населенных пунктов на -о,
склоняясь как имена существительные, имеют в творительном
падеже флексию — ом, в то время как фамилии,
соотносимые с притяжательными прилагательными, ым. Для
устной речи это было бы несущественно, если бы не
названия вроде Трубино, Копнино, Строгино, имеющие
финальное (наконечное) ударение, отчетливо звучащее при
произношении как дифференцирующий фактор. Склонение
таких названий показано в книге М. Горбаневского
«Тайны московских улиц» при упоминании рода Ховри-
ных-Головиных: «Они же владели селом Головином,
находившимся поблизости, и еще одним селом — Ховрином».
Первое название отчетливо иллюстрирует норму
произношения, отличающуюся от нормы склонения фамилий. Так,
представитель рода Головиных оказался бы Головиным, и
окончание творительного падежа соответствовало бы
флексии притяжательного прилагательного.
Парадигму склонения должны иметь и названия
населенных пунктов типа Косово, Корделево {в Косове, в Валеве
и др.), образование названий которых осуществляется по
славянской модели.
О традиционных вариантах падежных окончаний
существительных {нет меда — бочка меду; вышел из народа —
много народу) отдельно говорить не будем, поскольку эти
формы достаточно подробно освещены в существующих
учебниках и пособиях. Но родительный падеж с
окончаниями -ей, -ов, -ев или нулевыми — постоянный камень
преткновения для всех изучающих язык. В переводе
Стендаля читаем:« — Нет здесь больше никаких полковников/» —
воскликнул один из гусаров и пришпорил лошадь» («Парм-
ский монастырь»), Гусаров или гусар? Есть ведь «эскадрон
гусар летучих»! Нулевое окончание в родительном падеже
множественного числа имеют существительные, обычно
употребляющиеся при обозначении групп предметов и
действующих лиц (собирательное значение). Такие слова
обозначают лиц по характеру воинских соединений:
полки гусар, драгун, кирасир, гардемарин, улан, кадет, а также
солдат. Конечно, есть и такие слова из этой группы, где
212
окончание —ов прочно закрепилось: саперов, десантников,
танкистов — очевидно, что это обозначение относительно
новых воинских специальностей (но многосложное:
кавалергардов). Нулевое окончание присуще обычно словам в
родительном падеже множественного числа,
обозначающим парные предметы: глаз, губ, ног, сапог, погон, эполет,
ботинок. С нулевой флексией в родительном падеже
употребляются и слова, обозначающие единицы измерения
{вольт, ампер, ватт, рентген)', но: килограммов, гектаров.
При назывании овощей и фруктов сохраняется окончание
-ов, практически ушедшее из устной речи, но тем не менее
нормативное: помидоров, апельсинов, бананов, абрикосов.
Сложносоставные слова типа ясли-сад, вагон-ресторан,
диско-жокей могут иметь как один, так и два изменяемых
компонента, что зависит от семантической и
грамматической доминанты. Если доминирующая семантика
присуща первому компоненту (обозначение более широкого
или хронологически более раннего понятия), он
определяет родовую принадлежность сложного слова и имеет два
изменяющихся элемента: вагона-ресторана, новых яс-
лей-сада, недавно возникшей фирмы-изготовителя,
шерстяное платье-костюм, прежнему заводу-производителю.
Такие слова в типологии Н. М. Шанского называются
составными. Путеводитель по Подмосковью отмечает: «В
августе 1970 года здесь открыт музей-усадьба Ф. И.
Тютчева». Действительно, «музей-усадьба» — составное слово
мужского рода со склонением обоих компонентов:
«музей» — стержневое понятие, оно и определяет
грамматическую модель.
Доминирующая информативность второго
компонента (по той же типологии это слитные слова) вызывает
несклоняемость первого, и определяет родовую
принадлежность сложносоставного слова в этом случае также второй
компонент. Возможность такого доминирования
подтверждается семантически — слова этого типа имеют значение
государственных и придворных должностей и званий
{премьер-министр, капитан-лейтенант, камер-юнкер,
флигель-адъютант, приват-доцент), физических субстанций
и величин {альфа-луни, грамм-метр, сантиметр-секунда,
грамм-масса). Им может быть присущ первый
неизменяемый иноязычный компонент, самостоятельно в русском
языке не употребляющийся: экспо-центр, лейб-гвардия,
хард-диск, дизель-мотор, пресс-секретарь. Второй компо-
213
нент семантически важнее и в том случае, когда
обозначает более широкие и самодостаточные понятия:
диск-жокей, салон-вагон, вакуум-камера, плащ-палатка,
дизель-электроход, президент-отель, бизнес-центр. В одном
из писем П. Когана: «Лежу под плащ-палаткой, слушаю
ветер».
Обратим внимание на то, что при произнесении
большинства слов этой группы основное ударение падает на
второй компонент, а на первом не, всегда четко делается
даже побочное. Первый в таких словах выступает как
несогласованное определение, к которому от
доминирующего элемента можно задать вопрос имени прилагательного.
Так, анализируя слово меч-рыба, можно увидеть, что
доминирующим является второй элемент: он обозначает
родовое понятие (рыбы разные бывают, и одна
характеризуется первым элементом), к первому можно задать вопрос
прилагательного (какая именно?), — следовательно,
падежная парадигма изменяет лишь второй компонент, а все
слово относится к женскому роду.
Помимо названных семантических групп, «Граммати-
ка-80» выделяет слова, которые можно считать слитными
с их грамматической атрибутикой. Это наименования с
компонентами -рыба, -птица, -трава, -гора (Жар-птица;
Гром-гора); с первыми элементами царь-, марш-, дизель-,
вакуум-, флаг-, шеф-, плащ-, пресс-, стоп-, штаб-, яхт-
(Царь-пушка, вакуум-камера, флаг-капитан).
Аббревиатуры - слова, отразившие настоятельную
социальную потребность в ускорении речи, вместе с тем
вносящие некоторую неясность в наиболее традиционные
в употреблении лексемы. В русском языке существуют
аббревиатуры инициальные (буквенные, звуковые, буквен-
но-звуковые) и состоящие из отдельных частей слов,
причем не всегда начальных. Стали привычными в языке
слова самбо, лавсан, эсминец, загс, лазер, и не все видят в них
аббревиатуры самооборона без оружия, лаборатория
высокомолекулярных соединений Академии наук, эскадренный
миноносец, запись актов гражданского состояния (мы не
нарушим культуры речи, если будем употреблять полное отдел
загс; в результате этого сама аббревиатура приобрела
мужской род и парадигму склонения: загса, загсу и т.д.). Слово
лазер — аббревиатура англоязычная, переводящаяся
буквально «световое усиление стимулированным выделением
радиации». За исключением исконно русского, но струк-
214
турой и звучанием напоминающим заимствованное слова
самбо (самооборона без оружия) все названные
аббревиатуры настолько адаптировались к русскоязычным
словарям, что приобрели все грамматические категории
существительного: род, число (у большинства), падежную
парадигму. Именно как русское слово формировалось
существительное мужского рода лавсан (лаборатория
высокомолекулярных соединений Академии наук). Но прежде
чем говорить об этих категориях среди аббревиатур
различного типа и вида, обратимся к исключительно
интересной истории этих существительных.
Их активное употребление началось в начале XX
столетия, с финансово-промышленной революцией и своего
рода «американизацией» русского языка, стремлением
говорить как можно более быстро и ясно лишь для
ограниченной группы коммуникантов. В американском варианте
английского языка к этому времени существовали и
апострофы — варианты сокращения, — и многочисленные
USA, USD, Ltd, К*, $, &. Появляются такие слова, как
Продамет, Продуголъ, Продвагон, Продаруд, Лензолото
(ленское золото), Ростоп, Юротат, ПОК—
планово-организационная комиссия. В политике возникают аббревиа-
ционные названия партий: РСДРП, КД
(конституционные демократы), СР (социалисты-революционеры), СД
(социал-демократы), НС (народники-социалисты), ЧС
(«Черная сотня»).
В годы Первой мировой войны помимо
промышленной буржуазии и политиков аббревиатуры усвоила армия,
скомпоновав на основе словосочетаний такие слова: воен-
мин, командарм, штабад (адъютант штаба), ГАУ (Главное
артиллерийское управление), корвет (корпусный
ветеринар). Л. Я.Боровой так пишет об этом: «Уже тогда
появились и начштаб, и генмор, и каперанги, и главком, и
главковерх (хотя и «августейший»)» [32. С. 164]. Многие из
этих сокращений были зафиксированы в Академическом
словаре русского языка в 1906—1907 гг. Итак,
сокращенные слова - деловой код бизнесменов, политиков и
военных, часто пользующихся телеграфом и
компрессирующих передачу сложной информации. Но аббревиатуры
стали своего рода речевым символом Великой
Октябрьской революции, отражающим своеобразие и боевой
настрой стремительной и неоднозначной эпохи героев и
бандитов, подвигов и неслыханных потрясений.
215
Но увлечение аббревиацией, ставшее одним из
элементов «усовершенствования» русского языка, привело и
к словам-каламбурам и словам-уродцам, неоднократно
высмеивавшимся писателями. Так, А. Неверов и А.
Аверченко создают рассказы, названия которых —
аббревиатуры. Вслушаемся в разговор двух крестьян Неверова,
нашедших на разоренной барской усадьбе «дырдоску»
(название по аналогии с «новыми» словами, которое один из
них дал крашеной клозетной доске) и мучительно
раздумывающих о возможности запоминать новые слова:
Когда поднялись на бугорок, Кутанай сказал:
— Ре-Се-Фе. Знаешь это?
Моле к покачал головой.
— Где же я знаю?
— А еще Экосо. Тоже не знаешь?
— Ну, скажи.
— Сразу ты ничего не поймешь. Надо с точки зрения посмотреть.
Например, губэвак, зампредгуб, начнур, хозмер, ВЦП К.
— Откуда ты все знаешь? - перебил Молек, разглядывая Яшку.
— Все никто не знает.
— Почему?
— Потому что башку здоровую надо.
{Неверов А.С. Собр. соч., т.З - Куйбышев, 1958. - С.98.)
Такие слова оказывались необходимыми для сугубо
производственной и военной сферы употребления, но,
поскольку применять их приходилось и обычным
крестьянам, эта лексика оказалась засоряющей русский язык.
Кроме того, её создатели, как правило, не заботились о
благозвучии и русскоязычных национальных традициях.
Примером тому - трамот, которого, как пишет К.
Чуковский в знаменитой книге «От двух до пяти», могли бояться
дети, ассоциируя его с «толстым, жирным», хоть транспор-
тно-механический отдел едва ли таким являлся. Появились
аббревиатуры совхоз (совместное хозяйство, советское
хозяйство), всевобуч (всеобщее военное обучение), шкраб.
Против третьей, обозначающей школьного работника, прежде
всего учителя, выступил Ленин, подчеркнув «крабовую»
ассоциацию. А. Вертинский вспоминает о своем
пребывании в Шанхае - некогда центре русской эмиграции:
Раз в неделю, по средам, в «Ренессансе» проходили вечера ХЛАМа.
Слово «ХЛАМ» означало: «Художники, Литераторы, Артисты,
Музыканты». Конечно, ни художников, ни артистов, ни литераторов там
не бывало по той простой причине, что таковых в Шанхае просто не
было.
{Вертинский А.Н. Дорогой длинною... — М., 1990. - С.381.)
Такого рода аббревиатуры и образовали нечто вроде
лексического «хлама», который быстро стал воспринима-
216
ться как языковой курьез. Но для многих с этими
курьезами была связана часть жизни. Она воплотилась, например,
в строках Маяковского на одном из первых «небоскребов»
двадцатых годов: «Нигде, кроме как в Моссельпроме!». В
таких сокращениях — отзвук эпохи, памятником которой
они могут считаться. Но различать подлинные языковые
находки и сорняки нужно и сегодня.
И. Эренбург стремился ввести в обиход слово «уском-
чел» - усовершенствованный коммунистический человек,
против которого резко выступил Сталин (см. данные
Л. Я. Борового). Действительно, погоня за скоростным
бегом слов нередко уводила от их благозвучия, формируя
прямо противоположную истинной семантике
ассоциативную сферу. Руководители страны вынуждены были
одергивать наиболее ретивых «языковых
революционеров», чтобы доставшийся в наследство от предыдущих
эпох русский язык не был засорен никому не нужными
нововведениями.
Мучительные размышления Луначарского о том, кто
такие пришедшие к нему в кабинет представители Перпе-
туна и Трепетуна, — показывает А. Аверченко в рассказе
«Петербургский бред». Оказывается, что Перпетун -
Первый петроградский университет, Трепетун — Третий.
Именно такого рода аббревиатуры, уводящие от
истинного смысла слов, показывает В. Войнович, в
романе-антиутопии изображая Москву 2042 года. Там в ходу слова: Мо-
скореп (московская коммунистическая республика), ме-
обскоп (места общественного скопления, иначе —
площади), безбумлит (безбумажная литература), кабесот
(кабинет естественных отправлений, иначе - туалет), главком-
пис (главный коммунистический писатель), предкомоб
(предприятие коммунистического обучения) и целый ряд
других аналогичных сокращений. Процесс образования
авторских слов (окказионализмов) коснулся и
аббревиации - в устах журналиста А. Невзорова возникли «ебелдос»
и «собдзик», косвенно относящиеся к Ельцину,
защитникам Белого Дома и Советам.
Встречаются затруднения в толковании аббревиатур.
Например, происхождению названия Акри
(железнодорожная платформа под Москвой) давались самые
разнообразные толкования. Учитывалось, что рядом древняя
Кашира, что здесь проходила граница финно-угорских
поселений... Но не сразу вспомнили, что мост через Оку
217
возле этой платформы возводило общество «Акционеры
Российской империи»; сокращенно — Акри... Так что это
аббревиатура, не имеющая отношения к
предшественникам славян на юге Подмосковья (Е. М. Поспелов).
А в другом городе - Волоколамске — есть улица с
названием «Горвал». Приезжие не сразу догадываются, что
это «городской вал»: слишком далеко отстоят друг от друга
эпохи сооружения земляных защитных укреплений и
аббревиации. Странно звучит «чедомос» — «четвертый дом
Моссовета»; но были и первый, и второй, и третий, и их
названия были нисколько не благозвучнее.
Итак, аббревиация стала символом динамичности
нового времени, но не всегда понятно истинное
(денотативное) значение нынешних сокращений ООО, АООТ, ОЗТ,
ЗАО, НПО, ПРИУ, СРСП, ТОО, ОПТ, тем более
компилятивно внедряемых англоязычных IBM, CNN,
CD-ROM, VHS, далеко не всегда они благозвучны. И все
же телевидение многие предпочитают именовать «ти-ви»,
главный диск компьютера (два слова уже заимствованы) -
«аш-ди-ди». Аббревиация, таким образом, — процесс
необратимый и интернациональный, порождаемый
стремлением к более лаконичному и корпоративно точному
изложению мысли. Безусловно, аббревиатуры —
абсолютные синонимы уже существующим в языке и пришедшие
из другого, не следует поощрять в речевом процессе. Дело
в том, что точность и ясность речи исключают различное
наименование одного предмета. Так, существовало слово
ГАИ, понятное всем. В настоящее время его сменили сразу
несколько аббревиатур, референт которых - та же ГАИ.
Иногда наблюдается возникновение производного
смысла — так, абборевиатура на основе фамилий
Явлинского, Болдырева и Лукина трансформировалась в
«Яблоко», которое стало эмблемой политического объединения.
В журналистике получило развитие употребление
аббревиатур, составленных из инициалов известных людей: Б Г
(Борис Гребенщиков), БАБ (Борис Абрамович Березовский),
ЕБН (Ельцин Борис Николаевич). Правда, такие
образования относятся скорее к лингвистическим курьезам.
Одной из примет наших дней является интенсивное
создание аббревиатур в новых областях науки, культуры и
хозяйственно-промышленной жизнедеятельности
человека. Помимо ВВП (валового внутреннего продукта),
появились ВВ (валовая выручка), НДС (налог на добавленную
218
стоимость), ГКО (государственные краткосрочные
облигации). Телевидение все чаще называют TV, известных
людей - У1Р'ами (VIP-персона - ошибка
плеонастического характера: в аббревиатуре уже содержится понятие
«персона»). В таких образованиях проявляется не только
тенденция к экономии речевых усилий, но и стремление
деловой речи к максимальной краткости и
терминологической информативности. При этом важнейшее качество
термина — его однозначность — может быть нарушено
появлением аббревиатур-близнецов.
Неизменно возникали вопросы о роде аббревиатур и о
возможности их склонения. Род определялся в
соответствии с узусом, характеризующим то или иное слово. В свою
очередь узус формировался двояко: семантически - по
значению стержневого слова, или формально — по
характеру финальной буквы (согласная - аналогия нулевой
флексии существительных мужского рода, гласная —
женского, гласная «о» — указание на аналогию флексии
среднего рода). Аббревиатуры буквенного характера имеют
родовую принадлежность по стержневому слову: ОТК
(отдел) - мужского рода; ВДНХ (выставка) — женского рода;
ВВЦ (центр) - мужского рода; НТР (революция) —
женского. Буквенные аббревиатуры, при произнесении
получающие «флексию», не склоняются. Если аббревиатуры и
на письме завершаются гласной (райпо, ЗАО, РОЭ), —• они,
как правило, получают принадлежность среднего рода. Это
«как правило» распространяется на все сокращения
звукового типа, в определении которых играет
преимущественную роль стержневое слово: гороно (отдел) - слово
мужского рода, загс (запись) — слово мужского рода, по
отсутствующему в разговорной речи слову «отдел», ВАК — слово
традиционно мужского рода, хоть стержневое слово вместо
комитета стало комиссией. Звуковые аббревиатуры
мужского рода склоняются. И все же, сколько бы теорий ни
существовало по поводу склонения и родовой
маркированности аббревиатур, в наиболее редких случаях
словоупотребления необходимо заглядывать в словари.
Имя прилагательное имеет свои особенности
употребления, отражающиеся на культурноречевых
характеристиках текста. Применительно к нему возникают такие
вопросы.
• В чем особенности образования и употребления в
речи кратких прилагательных?
219
• Как образуются степени сравнения имен
прилагательных?
Речь, в которой часты имена прилагательные,
наиболее полно реализует описательную функцию: её предмету
присуща некоторая статичность, он может
рассматриваться в многообразии своих оттенков и образных ассоциаций.
Прилагательные могут украшать речь, останавливать
развитие сюжета, фокусируя внимание на деталях предмета.
Поэтому в деловой речи прилагательных мало, а при
общении, скажем, по мобильному телефону их практически
нет вообще.
Краткие формы образуют, как известно, лишь
качественные прилагательные, при этом семантическая
особенность кратких форм — их указание на признак, которым
предмет обладает в ограниченный момент времени: весел,
бодр, опасен, быстр, светел — или в определенное время
проявления качества, или в момент наблюдения. В
фильме «Укол зонтиком»: «Она не слепая, бедняжка, она слепа»
(то есть не постоянное, а только нынешнее качество,
существующее в данный момент). Так сопоставление
разных форм прилагательного приводит к возникновению
антонимии. Краткие формы всегда носят более книжный
характер, поэтому в повседневном словоупотреблении их
можно встретить редко.
Кроме того, краткие формы стилистически имеют
большие, чем у полных, книжный оттенок и категоричность.
Краткие формы по сути лишены падежной парадигмы, за
исключением фольклорных, паремических контекстов: у
синя моря, черну думу, темпу ночку и др. Не образуются
краткие прилагательные от некоторых имеющих
семантику высокого признака качества: здоровенный, большущий,
преосторожный, расчудесный; от ряда прилагательных,
называющих цвета и масть животных: гнедой, пегий; красный
(краткая форма, как и у слов велик и мал, не соответствует
семантике полного), золотой, кирпичный, небесный. Вместе
с тем в языке художественной литературы некоторые
относительные прилагательные в значении качественных
получают и краткие формы, и степени сравнения.
Не имеют полных форм такие слова, как горазд,
должен, люб, рад; аналогичные прилагательным местоимения
каков, таков в полной форме меняют лексическое
значение. После фильма «Бриллиантовая рука» стало
знаменитым: «Не виноватая я!», — полной формы которой нет в
220
грамматике современного русского литературного языка
без дополнения, в то время как в фильме она является
значительным средством социальной характеристики
персонажа. Полная форма имени прилагательного почти всегда
лишена возможности управлять зависимым словом:
способен к занятиям (не: способный), счастлив видеть друга (не:
счастливый), готов к применению (не: готовый).
Употребление полной формы вносит в этих и подобных случаях
значительные смысловые изменения, разрушая логику
фразы, и точность высказывания в находится под угрозой.
Прилагательные мужского рода с основами на -енн- и
безударное -анн- (-янн-) подвергаются в краткой форме
усечению: блажен, могуществен, мужествен, действен,
ответствен, искусствен, естествен (существует и форма
«естественен»), легкомыслен, болезнен, сдержан, отчаян,
подкован (в значении прилагательного и причастия).
Формы на -енен принято считать разговорными; вместе с тем
отмечается тенденция все более частого употребления
усеченной краткой формы: ветрен, убийствен, естествен,
свойствен, торжествен. Вариантность в употреблении
кратких форм отмечается (Современный русский язык. —
Учебник под ред. П. А. Леканта. — М., 1982) у слов
безнравственный, ответственный, своевременный, свойственный;
вместе с тем уже сегодня можно говорить о победе
сокращенного, усеченного варианта и в названных словах.
Прилагательное «болезненный» имеет лишь усеченную краткую
форму («болезнен»), поскольку иначе возникло бы
труднопроизносимое сочетание согласных. Имена
прилагательные на -ственный должны иметь обе разновидности
краткой формы: таинствен — таинственен, посредствен —
посредственен. Но в последнее время и в этих словах
становится предпочтительным усеченный вариант:
наследствен, невежествен. Так выражается тенденция к экономии
речевых усилий.
В именах прилагательных с основой на ударное -анн-
(-янн-) краткая форма мужского рода приобретает беглую
гласную: постоянен, странен, предлагается даже форма
первозданен., что едва ли приемлемо в силу
сохраняющейся связи с архаическим глаголом «здати» (строить,
возводить), а причастия и отглагольные прилагательные имеют
лишь усеченную основу краткой формы: узнан, создан,
написан, решен, изгнан, разыгран, унесен. Слова «нечаянный»,
«отчаянный» также связаны с глаголом («чаяти» — желать,
221
хотеть), их краткая форма образуется посредством
усечения: отчаян, нечаян.
Качественные прилагательные, обозначающие
признак, способный проявляться в большей ил и меньшей
степени, образуют компаратив — сравнительную степень.
Традиционно считается, что она имеет две формы —
синтетическую, состоящую из одного слова, и
аналитическую, создаваемую использованием слов более и менее.
«Грамматика-80», исходя из признания того, что слова эти
сохраняют лексическое значение при сравнении,
отрицает аналитическую форму как проявление степени
сравнения. Традиционной речевой ошибкой при образовании
как компаратива, так и суперлятива (превосходной
степени, указывающей на исключительную степень признака),
является плеонастическое объединение показателей
синтетической и аналитической форм: более глубже, менее
длиннее; самый красивейший, наиболее ближайший. Это
нарушение норм русского языка, которого мы не должны
допускать в своей речи, что в особенности касается учителя,
говорящего для аудитории и воспитывающего на примере
своего речевого поведения как форме педагогической
деятельности. Особо следует запомнить редко употребляемые
формы сравнительной степени, являющиеся
нормативными: бойче, вязче, горче, жальче, жарче, звонче, площе, робче,
хлёстче, хрупче, уже. Супплетивную форму компаратива
(сравнительной степени) имеют прилагательные плохой,
хороший, маленький (хуже, лучше, меньше).
Простая форма сравнительной степени имеет
нейтральный характер, составная вносит оттенок книжности:
более смелый в разговорной речи употребляется реже, чем
смелее, что соответствует тенденции к экономии речевых
усилий. В превосходной степени, однако, суффикс -айш-
и аналогичные стилистически маркированы как
книжные, как и элемент наиболее, в отличие от традиционной
для разговорной речи формы самый, не вносящей
каких-либо специфических ассоциативных характеристик.
Как известно, степени сравнения и уровни качества
присущи только качественным прилагательным. Атерми-
нологизировавшиеся младший (лейтенант), высочайший
(рескрипт), светлейший (князь), святейший (патриарх),
нижайшая (просьба) — это отнюдь не степени качества и не
элятивные характеристики, а атрибуты, лишившиеся
изначальной смысловой связи с производящими словами.
222
Поэтому выражения вроде «совсем младший инструктор»,
«самый новый русский», «самый белый гриб» ошибочны: такие
прилагательные не имеют степеней сравнения и не
сопоставляются; они стали относительными. Могут быть в
дипломатическом протоколе Высокие Договаривающиеся
Стороны, но не может быть более или менее высоких. Может быть
совсем молодой лейтенант, но не совсем младший: второе
слово не характеристика, а часть терминологизированного
сочетания, обозначающего конкретное воинское звание.
Для прилагательных характерны паронимические
соотношения качественных, имеющих степени сравнения, и
относительных, этих степеней лишенных. Предмет и
действие может быть более или менее техничным,
педагогичным, артистичным, архаичным, сценичным, историчным, но
возможность оказаться техническим, педагогическим,
артистическим, архаическим, сценическим, историческим не
предполагает форм сравнения. Артистичный - такой,
которому Присущ артистизм, а значит, в той или иной мере.
Артистический — характерный (или предназначенный)
для артиста, то есть это относительное прилагательное, не
имеющее степеней сравнения. Может быть «самый
человечный человек», но слово «человеческий» не вступает в
отношения сравнения-превосходства. Бывает «наиболее
звучный» (качественное; напр., голос), но не «наиболее
звуковой» (относительное).
Местоимения и ошибки, связанные с их употреблением
Местоимения делятся на дейктические (указывающие
на что-либо, в большинстве случаев - собственно
указательные) и анафорические, т.е. выступающие вместо слова,
сублимирующие его подлинное название. В. В.
Виноградов выделяет лишь «грамматические пережитки
местоимений» как особой (реликтовой) части речи. «Граммати-
ка-80» выделяет в самостоятельную часть речи лишь
местоимения-существительные, поскольку остальные формы
не обладают морфологической спецификой. А. А.
Шахматов видит аналогию между местоимением и
существительным, указывая на потенциальный переход имен в
местоимения: «друг друга» (он его), «этот человек» (он) и т.д.
Для А. А. Потебни важнейшее в местоимении -
указательная способность; ученый вместе с тем видит в
местоимениях «настоящие древние имена».
223
Первичное указание (дейксис) многие лингвисты
считают началом языка, ставя таким образом местоимение в
основу всего последующего процесса речи и общения.
М. Хайдеггер осуществляет свой «путь к языку» начиная с
мысли о языке как среде обитания человека, части
духовного его состояния. Характеризуя исторический процесс,
философ замечает об эпохе эллинизма: «Обозначение уже
не есть указывание в смысле приведения к явленности.
Превращение знака из указания в обозначение покоится в
изменении существа истины» [148. С. 261]. Очевидна
неслучайность обращения к указанию как одной из
исконных языковых функций. Наряду с обозначением
конкретных предметов дейксис — важнейший этап, позволяющий
осуществить разделение мира на «здесь-теперь-я» (К. Бю-
лер) и «оно» на грани, означенной языком. «Я» и «оно»
соединяются, синтезируются в мире первобытного человека,
который еще не разделяет «я» и «не-я». Так происходит и в
процессе личностного становления человека — пока он
наконец не окажется существом, способным сказать «я», — по
Э. Фромму. Это важнейший определитель человека. В то
же время «я» и «ты» — указания, породившие собственно и
процесс общения, и язык как систему знаков «я»
(субъекта), которые он должен донести до «ты»(собеседника).
Наличие «я» и «ты» — необходимая предпосылка общения,
диалога, из потребностей которого, как известно, возник
язык. Развивая известные положения Шеллинга, К. Яс-
перс пишет: «Разум требует беспредельной
коммуникации, он сам — тотальная воля к коммуникации...
Экзистенция постигает себя лишь в сообществе с другой
экзистенцией, коммуникация являет собой образ открытия
истины во времени»[162. С. 442].
Первичным в коммуникативном процессе можно
считать привлечение внимания, указание на себя самого.
В этом акте — источник будущего разделения мира на
объективный и мир-для-субъекта. Первичным может
считаться указание, проходящее через некий прообраз
местоимения третьего лица и вызвавшее к жизни как
местоимения, так и сам комплекс языковых знаков, возникший из
единого «оно», обобщающего мир и разделяющего его на
множество аналогичных категорий, явлений и понятий.
Итак, местоимение - совершенно особая часть речи, и
есть серьезные основания считать, что указание - первичный
языковой импульс, реализующий потребности общения.
224
Местоимения предполагают некоторые нюансы в
употреблении. Так, местоимения третьего лица («он», «она»)
не произносят применительно к человеку, находящемуся
рядом: следует назвать его по имени. А «он», «она» -
отголоски древних табу: так называли злую силу, опасаясь
именем вызвать её сущность. Местоимение «Вы» в
применении к одному лицу имеет смысловое согласование при
полной форме прилагательного: «Вы интересный», «Вы
добрая»; грамматическое - при краткой форме, которая
ставится во множественном числе: «Как Вы добры!», «Вы
ленивы». При указании на множество субъектов действия
и слове «что» глагол ставится во множественном числе:
«Те, что сегодня приходят сюда...». Если наличествует
слово «кто», — необходимо единственное число глагола: «Те,
кто сегодня приходит сюда...». У М. Алданова читаем: «Он
был из тех, кто не волнуются ни чуточки». С позиций
современного русского языка это ошибка: нашему
современнику следует употребить глагол в единственном числе.
В повести начала девяностых годов: «Все, кто обитал в
поселке, не знал житейских забот». В первом случае
действительно «обитал», потому что слово «кто» предполагает
глагол в единственном числе. А вот второй глагол относится
не к этому слову (обособление части сложного
предложения), а к подлежащему «все» {все не знали), поэтому
должна быть употреблена форма множественного числа. «Те,
кто записал, могут быть свободны», — верно завершает
урок учитель. Альтернатива: «Те, что записали», -— здесь и
первый глагол стоит во множественном числе.
Есть определенные различия в смысловой
наполненности неопределенных местоимений. «Что-то» —
предмет, о котором практически неизвестно обоим
говорящим, однако он небезразличен. Напротив, «что-нибудь»
предполагает полное безразличие разговаривающих к
нему. «Кое-что» — обозначение известного, но по
некоторым причинам скрываемого понятия, о котором хотел бы
сообщить говорящий.
О ком и о чем идет речь во фразе: «Да, обе дочери с ними
общаются. Когда старшая порой в полтора раза
оказывается старше моей подруги, она её начинает воспитывать» ?
А это не сочинение школьника, этот перл приводит
«Московский комсомолец» за июнь 1998 года. Анафорическое
местоимение — такое, которое предполагает, что название
предмета уже было употреблено; причем местоимение
8. Заказ №3356
указывает сразу на несколько предметов, обозначенных
словами одного рода («он», «она»), числа («они») и т. д.
Грамматически это местоимение указывает на ближайшее
слово той же принадлежности. Во фразе «Дилер
приближался к киллеру; он стал предметом триллера»
местоимение «он» соотнесено со словом «киллер»; но
необходимость подобной расшифровки значительно осложняет
воздействие и ясность речи. Употребление
анафорического местоимения чревато контаминациями: не всегда
понятно, к какому слову оно относится в авторском тексте,
если по роду оно соответствует сразу нескольким.
Анафорическое местоимение относится к последнему
из грамматически однотипных слов, что не снижает
трудности в восприятии текста, изобилующего такими
местоимениями. Из сочинений: «Многие люди мечтали о
подвигах, и многие из них совершали их»; «Пушкин сравнивается
Лермонтовым с воспетым им самим поэтом-романтиком
Владимиром Ленским»; «Печорин был знаком с Грушницким;
он был ранен в ногу». Последнее «он» относится к Грушниц-
кому, и все же, даже при непосредственной близости
местоимения к фамилии, оно должно быть заменено другим
словом, не препятствующим семантически точному
чтению текста. А вот уже не сочинения, а центральные газеты:
«Самый правильный способ собирать налоги - это брать с
богатых больше, а с бедных меньше, а еще лучше — совсем
оставить их в покое». Последнее относится к налогам,
богатым или бедным? «Олимпиадам на ближайшие лет 10—15
уготованы счастливые судьбы. Их (олимпиады или
судьбы?) все добиваются». Специфическая исповедь: «В общем,
я еще держался, а у Таньки чуть крыша не поехала, слава
Богу, она учится в Москве». В данном случае «она»,
относящееся по закону к последней из аналогичных форм
(существительные женского рода), должно соотноситься со
словом «крыша», но крыша лишена возможности учиться в
Москве. «Лапы его параллельны крыльям и головам, между
ними помещена зубчатая корона», — это из статьи по
геральдике; речь идет о двуглавом орле. Ошибки нет: «между
ними» соответствует ближайшему существительному во
множественном числе «головам», и все же
двусмысленность очевидна, а это препятствует пониманию фразы.
Анафорическую роль может играть не только личное
местоимение. Школьник пишет: «На картине изображена
девочка с книгой, которая имеет довольно потрепанный вид».
226
Слова «девочка» и «книга» женского рода, поэтому
вопросительно-относительное слово «которая» может
определять как книгу, так и... девочку! Согласно правилу,
местоимение относится к тому из грамматически однотипных
понятий, которое ближе к нему. И все же для преодоления
двусмысленности необходимо изменить текст, например,
введением причастного оборота, который подчеркнет
падежное различие существительных: «На картине
изображена девочка с книгой, имеющей (творительный падеж, как и у
слова «книга») довольно потрепанный вид». Начинающий
автор детектива создает типичную зарисовку не вполне
типичным языком: «Вошел неизвестный с зонтом,
набалдашник которого напоминал крючок». Набалдашник в форме
крючка, конечно же, у зонта, однако и здесь необходимо
развести существительные по разным грамматическим
категориям; в данном случае логично полностью перестроить
синтаксическую структуру - например: «Вошел
неизвестный; набалдашник его зонта напоминал крючок».
Притяжательное местоимение «свой» тоже может
осмысляться в речевом потоке по-разному. Выступает
железнодорожный начальник: «Мы должны подготовиться и
вывезти наших пассажиров на свои дачные участки».
Местоимение «свой» относится к производителю действия, а
значит, к тому, кто должен «подготовиться и вывезти».
Логика фразы затруднительна: железная дорога собирается
вывезти пассажиров... на свои дачные участки? Но именно
так следовало бы понимать высказывание в соответствии с
нормами. Если же выступавший имел в виду другое, он
должен был бы сказать: «...на их участки».
Если в каждом подобном случае восстановить
контекст, словесный, пара-, экстралингвистический,
ситуативный, смысл станет ясен;, однако анафорическое
местоимение приводит именно к затруднениям при
восприятии, что само по себе не соответствует представлению о
точности речи. Фраза должна строиться так, чтобы
значение её, если нет специально реализуемой цели «скрывать
свои мысли», было понятно и вне контекста; тем более
такое требование очевидно применительно к речи учителя.
Конечно, местоимение должно согласовываться с
конкретным словом в предложении, а не с понятием,
оставшимся на уровне подтекста. «Ботинки» и «обувь» -
синонимы, но грамматически они различны. Педагог пишет в
работе о туристическом походе: «Обувь закрепляют на но-
227
гах, чтобы они не соскочили в вязком грунте». Такие ошибки
указывают направление работы авторской мысли, но для
читателя, не обремененного анализом творческих мук,
подобные откровения предстанут лишь как повод для
иронии, причем вполне естественной.
Имя числительное
Имя числительное — часть речи, владение которой
иногда называют индикатором речевой культуры говорящего.
Эта часть речи в грамматической традиции обозначает
число, количество, в то время как порядок при счете
обозначается именем прилагательным с соответствующей
семантикой. Действительно, порядковые слова — скорее
семантическая, нежели грамматическая категория. Однако
культура речи допускает смысловое объединение, поэтому
следует оставить в стороне дискуссии о морфологической
принадлежности порядковых слов. Так, у числительных на
-сот, -сти, -ста в косвенных падежах склоняются обе части:
четырехсот, тремстам, пятьюстами, о семистах, несмотря
на то, что числительные сто, сорок, девяносто во всех
косвенных падежах, кроме винительного, имеют флексию -а.
Им присущи лишь две формы: им.-вин. — сто, сорок,
девяносто: остальные падежи — сорока, девяноста, ста. Таким
образом, о ста, но о шестистах: этот элемент в составе
сложных слов склоняется по субстантивному типу, как
существительное множественного числа типа книг — книгам —
книгами — о книгах; дорог — дорогам — дорогами — о дорогах.
В составных количественных числительных
склоняются все входящие в их состав компоненты. В газетах писали,
что городской уборочной службе не хватает двухсот
шестидесяти пяти лошадей (Ю. Борген). Из семи и одной второй
млн. крестьянских душ настоящих хлебопашцев-работников
не более трех миллионов трехсот тысяч на семнадцать млн.
всех жителей России...(В. О. Ключевский). Что касается
численности русских войск, то в день сражения она составляла
155—157тысяч человек... при шестистах двадцати четырех
орудиях. Наполеоновская армия насчитывала около ста
тридцати тысяч солдат и офицеров при пятистах восьмидесяти
семи орудиях... («Родина», № 6—7 за 1992). ...Напряжение
переменного тока...понижается до трехсот восьмидесяти,
двухсот двадцати и ста двадцати семи В (Энциклопедия
«Железнодорожный транспорт»). Вся группа храмовых
строений была украшена тысячей четырьмястами пятьюде-
228
сятью тремя мраморными колоннами восхитительной
формы, а также двумя тысячами девятьюстами шестью
пилястрами, украшенными капителями (М. Холл). Во всех
цитированных фразах числа заменены словами, которые должны
склоняться именно так. Особое внимание обратим на форму
творительного падежа с элементом —ью: «Крогер» управляет
тысячей (не «одной тысячей»!) двумястами тридцатью
пятью супермаркетами, девятьюстами пятьюдесятью
восемью магазинами» (Книга рекордов Гиннесса; цифры заменены
словами). «В 1917 году русская армия нуждалась в пополнении
тремя тысячами тремястами семьюдесятью пятью
аппаратами, в том числе тысячей восемьюстами пятьюдесятью
истребителями» («Родина», 1992). Обратим внимание:
более употребительно «восемью», а не «восьмью».
Порядковые числительные склоняются как
относительные прилагательные; «Грамматика-80» и относит их к
этому морфологическому разряду. Вместе с тем
порядковые числительные имеют свои характеризующие
признаки, отличающие их от прилагательных. Так, они
объединяются парадигмой падежных форм составных слов:
склоняется только последний компонент этих числительных.
Нормативно такое словоупотребление: тысяча девятьсот
восемьдесят шестого, триста пятидесятым — полная
парадигма падежей присуща лишь элементам «шестой» и
«пятидесятый», остальные слова в косвенных падежах не
изменяются. Принято говорить: двадцатиметровый,
пятидесятилетний — первый компонент, представляющий
собой количественное числительное в родительном
.падеже, при склонении второго останется без изменений.
Рядом особенностей обладает имя числительное с
предлогом по. Так, числительные два, три, четыре,
девяносто, сто, двести, триста, четыреста с предлогом по не
изменяются: по два, по триста. Остальные числительные
при данном предлоге не изменяются лишь в разговорном
варианте («Грамматика — 80»), в варианте книжном они
приобретают форму дательного падежа: по тридцати, по
шестидесяти, по тысяче и т.д. Аналогично изменяются
составные числительные.
Собирательные числительные типа двое, трое (до
десятеро) употребляются лишь в следующих сочетаниях:
а) с существительными, обозначающими коллектив, в
особенности при супплетивном образовании форм
множественного числа (дети, люди, ребята); с существитель-
229
ными, обозначающими детей и детенышей животных
(котята, щенята);
б) при существительных pluralia tantum (грабли,
ножницы, ясли, ворота, сани, сутки);
в) с существительными мужского рода,
обозначающими людей: двое парней, четверо друзей, трое приятелей;
г) с личными местоимениями (их четверо, нас трое),
при субстантивно-местоименном значении (трое в
черном, двое приступили к работе), при
субстантивированных прилагательных (семеро смелых).
Нельзя сказать «пятеро девушек». Но если «их пятеро», —
к девушкам такая форма вполне приложима: собирательные
числительные употребляются при личных местоимениях, а
«они» («их») можно сказать и о лицах женского пола.
Слово «полтора», имеющее тождественную форму
именительного-винительного падежа, не согласуется в этих
падежах с существительными pluralia tantum. Так, нельзя
сказать «полтора суток»; предстоит заменить эту конструкцию
синонимичной: «полтора дня», или «в течение полутора
суток», чтобы слово предстало в форме косвенного падежа.
Подобную же парадигму склонения, включающую только
две формы -И. -В. и остальные, — имеют числительные
сорок, девяносто, сто. Существительные pluralia tantum с
числительными при обозначении бытовых предметов
обнаруживают необходимость появлению родового предмета
{штука, пара, здание, комплект и т.д.): две штуки граблей,
три корпуса яслей, четыре пары туфель, два комплекта весов.
Вместо слова «сутки» нередко употребляют
существительное «день», а для согласования количественного «полтора»
и слова «сутки» пользуются формой косвенного падежа -
например, «в течение полутора суток».
Составные числительные при обозначении как
неодушевленных, так и одушевленных предметов в
винительном числе дублируют форму именительного: увидеть
двадцать три (не «трех») студента, принять сорок четыре
человека, привезти сорок два пассажира. В. Костылевпишетв
романе «Иван Грозный»: «...Писал он для «Четий-Миней» о
том, как семьдесят двух человек русских мирных жителей
замучили ливонские немцы». Допущена ошибка: надо
«семьдесят два» в винительном падеже* как в именительном.
Дробные числительные с десятичными дробями
предполагают единственное число согласуемых слов:
двенадцать целых три десятых процента (не «процентов»); три-
230
надцать и три десятых гектара (не «гектаров»). Если есть
компонент «с половиной», — согласуемое слово ставится
во множественном числе: десять с половиной лет;
двенадцать с половиной килограммов.
При числительных два, три, четыре прилагательное
множественного числа ставится в родительном падеже,
если оно согласуется с существительным мужского и
среднего рода («три быстрых поезда», «два белых облака»), и в
винительном, если существительное — женского рода:
«четыре тонкие осины». Можно сказать, что в обоих
случаях присутствует винительный падеж, но в первом
варианте - склонение по парадигме одушевленности, во
втором — неодушевленности: «Три великих кризиса
математики поставили три великие проблемы» (В. С. Егоров).
Глагол, имеющийся в конструкции с числительным
или числом, обозначающим количественные отношения
(много — мало, несколько), может указывать на
совместность-раздельность действия при помощи числа
глагольной словоформы: семь учащихся писало (вместе) — писали
(раздельно) диктант(ы). Если необходимо подчеркнуть
раздельность действователей, различный род, разное
место и время деятельности, принадлежность к разным
группам, — применяется форма множественного числа: два
соперника тренировались (соперники из разных команд),
десять абитуриентов писали сочинения (сочинение у каждого
своё). Такая же форма применяется при указании на
активное действие: пришли два человека. Сказка неизменно
начинается: «Жили-были»', но — «Удевочки было три
конфеты». Во втором случае единственное число глагола
сигнализирует о неодушевленной объектности предмета речи,
об отсутствии активного действия.
Единственного числа глагола требуют количественные
слова много, мало, немного, сколько, масса, пропасть, тьма,
куча, уйма; слова со значением количества: тысяча, сотня,
миллион, тройка, десяток (в этом случае согласование
родовое). Слова всего, только, лишь, подчеркивающие
незначительность количества, требуют глагола в единственном
числе («Лишь двадцать человек сидело в классе»); слова все,
целых сигнализируют о множественном числе глагола
(«В классе сидели целых двадцать человек»), даже если
числовое значение прежнее.
Особенности глагола определяются следующими
вопросами.
231
• Чем различаются формы разных залогов и какая
предпочтительнее?
• В каком роде должен быть глагол прошедшего
времени при словах мужского рода типа врач,
профессор, инспектор, директор, обозначающих лица
женского пола?
• Как образуется форма первого лица единственного
числа от глаголов типа победить, чудить,
пылесосить?
• Какая из перечисляемых форм нормативна: капает -
каплет, двигает — движет, мурлыкает — мурлычет ?
Глагол — часть речи, употребление которой придает
речи динамизм, «ускоряет» движение сюжета; поэтому
глагольными формами изобилуют повествовательные
тексты. В повседневной речи также много глаголов, если её
предмет конкретен, динамичен, изменчив. Но с
употреблением глаголов связывается множество речевых ошибок.
Ученый труд предупреждает: «Он должен вешаться у
входа, чтобы охранять жилище». Но это не руководство для
самоубийц: речь идет об амулете-обереге, наделенном в
представлении народов защитными свойствами. «Она
должна хотя бы изредка убираться», ¦— сказано о книге,
которую редко кладут на место. В обоих случаях - неверно
выбранная форма страдательного наклонения, или
ошибочная конверсия глагола. Конверсия — лексико-семантиче-
ская категория, имеющая наиболее наглядное проявление
в круге глаголов. Не «графин остался в зале», а «графин
оставили в зале». Не «скот отправляется за границу», как с
негодованием извещает газета, а «скот отправляют за
границу», поскольку форма страдательного наклонения
оказывается омонимичной слову с другим значением, причем
тоже в действительном наклонении! Поэтому для
избежания двусмысленности формой действительного
наклонения (залога) следует пользоваться чаще.
Неверное употребление страдательного залога
встречаем в следующих фразах, взятых из книг по самым
различным проблемам.
Такие брюки носятся довольно долго.
Грибы должны собираться подальше от автострад.
Мусор выгребается, и палатки выметаются.
Курица в походе несется в специальной емкости.
...Разве только, что в передней шубы не клались на стулья, а вешались
(Л/. Алданов).
Следить за употреблением конверсивных форм
следует особенно пристально в случаях, когда неверно избран-
232
ный вариант влечет двусмысленность, приводящую к
возникновению нежелательных подтекстов, а временами
совершенно изменяющих смысл сказанного. Факты такого
рода ошибок приведены здесь; говорящий не реализует
свою задачу, пока брюки будут «носиться», шубы —
«вешаться», то есть в сознании воспринимающего будет
немедленно возникать зрительный образ, который оказывается
сильнее всякого рационального толкования того, что
«хотел сказать» говорящий. Можно сказать: «Мяч кидают в
корзину», и смысл будет очевиден. Но вот стремление
высказаться более «красиво» приводит к тому, что «мяч
кидается в корзину» (пособие по физкультуре). Смысловые
подтексты резко меняются, а вместе с ними - характер
восприятия самой фразы.
При существительных мужского рода, обозначающих
лица женского пола по профессии, напр., врач, профессор,
завхоз, имя прилагательное согласуется по
морфологическим особенностям — роду {юный врач, опытный инспектор),
у глагола в последнее время все чаще реализуется
семантическая тенденция согласования: профессор вошла в аудиторию,
директор начала педсовет, водитель объявила остановку.
Род глагола в форме прошедшего времени или
сослагательного наклонения характеризует пол названного
человека, а прилагательное или другая согласующаяся форма
{наш врач, молодой ученый, опытный директор) указывают
не на семантический, а на морфологический признак
слова. А может, сказать просто: «Наш профессор читал
лекцию», даже если имеется в виду женщина? Дело в том, что
когда-то названные профессии были обычны лишь для
лиц мужского пола, и именно по поводу этого В. В.
Виноградов замечает, что «в категории рода социальная
действительность отражается лишь в перспективе прошлого»
[26. С. 68], — иными словами, в ретроспективе, косвенно
указывая на некогда существовавшее неравноправие
мужчины и женщины.
Говоря о полемике по поводу словосочетаний типа врач
пришла, инженер сказала, авторы «Грамматики-80» пишут:
«...Именно требование обозначения, т.е. необходимость
сообщения о поле называемого лица, обеспечивает таким
сочетаниям употребительность в современной речи» [123.
С. 1, 468]. А. А. Шахматов именно этот случай имел в виду,
говоря о подчинении реальных представлений
грамматическим. Глагол в прошедшем времени действительно обозна-
233
чает пол лица, в то время как прилагательное сохраняет род,
присущий существительному: «новый агроном начала
работу», «пожилой кондуктор дала сигнал к отправлению».
B. В. Виноградов указывает на возможность родового
согласования лишь «в современном разговорном языке» [26.
C. 476]. И вместе с тем подчеркивается очевидная языковая
тенденция, которая сегодня стала нормой: «Женский род
существительного как сильный, акцентированный род
подчиняет себе родовую форму глагола, обязывает её к
безусловному согласованию» [26. С. 476].
Рассматривая имена существительные, мы уже
касались проблемы употребления слов мужского пола,
обозначающих женщин по названию профессии. Н. М. Шанский
выделяет около 400 таких слов, которые обозначают
профессии, присущие лицам женского пола и требующие при
себе глагола прошедшего времени в женском роде:
академик, герой, автор, директор, ревизор, инженер и др. Ученый
считает допустимым употребление в женском роде и имен
прилагательных при таких словах (типа «знатная
хлебороб»), однако прилагательные по традиции сохраняют
грамматическую форму мужского рода. Д. Э. Розенталь
считает возможным функционирование в женском роде
глаголов лишь при наличии имени собственного: агроном
Сергеева прочитала лекцию — но: агроном прочитал лекцию.
«В разговорном языке, — пишет Розенталь, — возможна
постановка в этих случаях сказуемого в женском роде,
особенно в конкретной ситуации, когда известно, о ком идет
речь» [120. С. 72]. Сегодня женский род глагола — норма,
ранее бывшая тенденцией, женский род
прилагательного — ошибка. «Хороша я буду врач» (В. Гоник), — ошибка:
согласуемое прилагательное необходимо поставить в
форме мужского рода, даже когда оно выполняет функцию
сказуемого (именной части) и находится в краткой форме.
У авторов «Грамматики — 80» иная позиция: они считают
нормальным употребление в разговорной речи сочетаний
типа «наша врач», «новая секретарь», «сама директор»;
такое употребление прилагательных признается даже
обязательным, если присутствует глагол-сказуемое в женском
роде («Наша врач пришла»). Правда, «смысловое»
согласование ограничивается лишь именительным падежом. Есть
смысл оказаться на позициях разумного консерватизма и,
допуская возможность женского рода глагола,
по-прежнему отрицать эту форму у прилагательных и соответствую-
234
щих им местоимений. Итак, «новый секретарь приступила
к работе»; возможно употребление
формально-грамматического «приступил», что затрудняет смысловую
идентификацию текста, но никак не «новая».
У некоторых глаголов есть особенности при
образовании форм первого лица. Так, первого лица нет у глаголов,
обозначающих бессубъектное действие: рассветает,
знобит, нездоровится, морозит; у глаголов, не соотносимых с
реальным действием человека как производителя этого
действия: темнеет, болит, теплеет, желтеет, ржавеет,
тенет; не имеют его и глаголы с постфиксом -ся,
обозначающие состояние человека: дремлется, дышится,
плачется, (не) терпится и др. Глаголы с основой на -д, -т, -з, -с,
обозначающие непредсказуемое действие или неудобные
в произношении, не образуют форм первого лица
соответственно будущего или настоящего времени: победить,
убедить, нудить, ощутить, галдеть, колесить (действие, не
соотносимое с одним производящим его субъектом),
пылесосить, шелестеть и др. Как правило, виртуальная
форма первого лица таких глаголов основывается на
исторически мотивированных чередованиях, приводящих к
неблагозвучию. Возможно омонимическое совпадение
потенциальных форм первого лица с существующими уже
формами, образованными от других слов: не образуется
форма первого лица от глаголов бузить, дерзить: она в
любом случае совпала бы с существующей уже формой
первого лица глаголов будить, держать. Такие глаголы,
ограниченные в образовании каких-либо морфологических
категорий, называют недостаточными. Не может
образовывать форм I лица единственного числа глагол,
обозначающий симультанное, совместное действие: толпиться,
скопиться, сбегаться, разлетаться. Традиционно не имеет
формы повелительного наклонения глагол «ехать»;
ближайшая императивная форма - «поезжай». Глаголы,
ограниченные в образовании каких-либо форм, принято
называть недостаточными.
Есть и изобилующие глаголы — их нейтральная форма
имеет на конце как правило -ат, -ут; разговорная, а
следовательно, несколько ограниченная в употреблении, —
-ают: мучат, машут, мурлычут, машут; разг. — мучают,
колыхают, мурлыкают.
Не существует формы деепричастия несовершенного
вида от глагола писать, и потому в ученическом сочине-
235
нии допущена очевидная речевая ошибка, когда
рассказывается о том, что, «писав поэму «Мцыри», Лермонтов
излагал в ней всю грусть и тоску по родине». Та же форма
чужда глаголам есть, пить, шить, бить, петь, реветь,
брать, будить, лить и некоторым другим,
преимущественно 1—2-сложным, а также имеющим свистящий звук
перед глагольным суффиксом: косить, носить, морозить,
лезть, везти, сосать, пылесосить, дерзить и др.
Ограничено образование деепричастия от глаголов «хотеть, бежать».
К. Бальмонт пишет об Эдгаре По: «Однажды, бежа по
слегка наклонной плоскости, он прыгнул на двадцать футов...».
В современном русском языке слова «бежа» не существует;
нормативное слово «бегая» не имеет требуемого ситуацией
значения однократности действия.
Форма III лица от глагола лазить образуется по 5-му
продуктивному классу глагола: лазят (-зит), хоть в
повседневной речи распространено другое образование.
Глагол трусить редко употребляется в форме I лица в силу
семантических причин. И все же у Агнии Барто встречаем
эту форму при отрицании:
Волк ответил: — Яне трушу,
Нападу на вас сейчас.
Я доем сначала грушу,
А потом примусь за вас!
Глаголы победить, убедить не имеют формы будущего
времени в первом лице единственного числа. В. Крапивин
показывает школьника, одержимого стремлением
говорить правильно:
Филипп рассудительно возразил:
— Вотубеждусь... то есть убедюсь, что всё в порядке до конца, тогда
вернусь.
{КрапивинВ.П. Лоцман. - Н.-Новг., 1994. -С.142.)
Редко употребляется форма первого лица настоящего
или будущего времени глаголов покадить, сгрудить,
разить, поскольку она фонетически совпадает или близка с
аналогичной формой глаголов показать, сгрузить, родить.
Омонимичны формы первого лица настоящего времени
тяатопов лететь —лечить, петь — поить, ладить —лазить;
фонетически однотипны — от глаголов слизать — следить,
близки - от глаголов судить — сузить.
В речи довольно часто смешиваются формы I
продуктивного и непродуктивных глагольных классов: машет —
махает (просторечн.); рыскает (просторечн.) — рыщет и
аналогичные. Очевидно, что единой рекомендации к
произношению здесь не существует: следует говорить мяука-
236
em, но мурлычет: первый глагол — от архаического
«мяучить», и в третьем лице он имел бы окончание -ит, в то
время как мурлычет — «от мурлыкать», и потому -ет;
чтобы не произошло сбоя орфографической модели,
сохраняется традиционная форма «мяукает» — обе формы
относятся к первому спряжению и пишутся с одним
окончанием. И все же побеждают непродуктивные формы,
характеризующиеся отсутствием элемента -ai в 3-ем лице —
хлещет, свищет, ропщет. Глаголы глодать, курлыкать,
плескать, полоскать, тыкать, щипать в 3-ем лице множ. ч.
имеют суффикс -i лишь в просторечной или семантически
ограниченной форме. Поэтому ошибочны формы
полоскают, плескают, курлыкают.
Вместе с тем в языке существуют так называемые
изобилующие глаголы, имеющие в 3-ем лице формы,
обусловленные особенностями как продуктивного, так и
непродуктивного класса. Эти формы различаются
семантикой. Двигает — перемещает, способствует движению;
движет — способствует чему-либо (мысли, поступку,
созданию произведения); капает — падает каплями; каплет —
пропускает влагу, протекает.
Глаголы на -ыва- (-ива-) предполагают переход -о- в
-а-: расстраивать, осваивать, успокаивать, удостаивать и
т. д. Но этого перехода (чередования) нет в словах
обусловливать, озабочивать, сосредоточивать, уполномочивать.
В языке А. С. Пушкина встречаются нормативные для
того времени формы: «оспоривай», «осмотривал», «дотро-
гивался», «успокоивал». Д. Э. Розенталь считает слова вроде
«обуславливать», «подытаживать», «сосредотачивать»
элементами разговорной речи. Сегодня это факты
просторечия, а значит, они недопустимы и вненормативны; но
стали нейтральными формы оспаривать, осматривать,
расстраивать, где чередование вполне утвердилось.
Семантическое различие наблюдается при
употреблении глаголов разных видов. «Делай» в повелительном
наклонении звучит более категорично и требовательно, чем
«сделай», поэтому учителю следует построить требование
преимущественно на глагольной основе совершенного
вида со значением однократности: «сделай», «выйди к
доске», «откройте книги», «войдите в класс», «начните
работу» и т. д. Форма запрета, наоборот, предполагает
преобладание несовершенного вида: «не ходи», «не начинай», «не
говори»; глагол совершенного вида с отрицательной части-
237
цей получает смысловую окрашенность предупреждения,
предостережения: «только не сделай иначе», «не скажи
лишнего». Адмирал И. С. Исаков рассказал К. М.
Симонову о реплике Сталина в ответ на грубость
генерал-лейтенанта Рычагова: «Вы не должны были так сказать!». Исаков
подчеркивает, что это была одна из тех редких минут, когда
Сталин не владел собой; но в его фразе угадывается не
только раздражение или незнание языка: объективно
получилось что-то похожее на предостережение. Нормативно,
конечно, — «должны сказать», но «не должны говорить».
Особая форма глагола - деепричастие — образует
вместе с зависимыми словами деепричастный оборот,
функционирование которого — важная проблема культуры речи
на стыке морфологии и синтаксиса. Деепричастный
оборот семантически относится к субъекту действия, обычно
выполняющему функцию подлежащего, синтаксически
он подчинен сказуемому. Относиться к второстепенным
членам предложения деепричастный оборот не может.
«Покупая у нас ручку, она станет надежным инструментом
в ваших руках», — ошибка синтаксического уровня по
своему образованию (неверно употребленный
деепричастный оборот), по функционированию — семантическая,
искажающая смысл фразы. Подлежащее «она» — слово, к
которому должен семантически относиться
деепричастный оборот. Но в данной конструкции «она» ничего не
может покупать, поскольку является «надежным
инструментом в руках»! «Язнал её, будучи студенткой», — вспоминает
учитель и делает ошибку: студенткой он сам никогда не
был, значит, следовало сказать: «Я знал её, когда она была
еще студенткой». В сочинении по экологии встречаем
фразу: «Выйдя из автобуса, он обдает вас выхлопными газами».
Речь идет о «вас», т.е. о выходящем, и об автобусе, который,
отправляясь, выпускает струю выхлопных газов. Нов
цитированной фразе не видно двух субъектов, поскольку
деепричастный оборот определяет действия подлежащего
(«он»), а не дополнения («автобуса»). «Проходя по
коридору, — с возмущением сообщает педагог, — мусор валяется
под каждым углом!». Деепричастный оборот относится к
подлежащему, но в цитированной фразе это... мусор! Не он
ли, проходя, валяется под каждым углом?! Чтобы не
оказалось подобных бессмыслиц, конструкции следует
переделать. А как именно, — читатель решит сам, в зависимости от
известных ему материалов по речевым нормам.
238
Служебные части речи: особенности функционирования
Служебные части речи — такие, в которых наиболее
тесно переплетаются морфологические и синтаксические
характеристики. Союз, предлог и частица практически
лишены смысла - они могут его лишь вносить во фразу. Они
должны прежде всего способствовать её организации, и в
этом — их синтаксическая предназначенность. Это
отмечает Ф. Кривин, которому передадим слово:
Служебные слова сами не высказываются, но они помогают
высказываться другим. Допустим, кто-то говорит: «Всё, что ни делается,
то к лучшему». А другой уточняет: «Всё, что не делается, то к
лучшему». Ведь это, согласитесь, существенное уточнение. И кто его
вносит? Служебные слова. Или другой пример, тоже из жизни.
Некоторые родители уходу за ребенком предпочитают уход от ребенка.
Лицемерно похожие существительные - уход и уход, но зато -за и
от - откровенно различные предлоги. Когда молчат
существительные, говорят служебные слова. Но правда все равно будет сказана.
(Кривин Ф. Д. Хвост павлина. - Ужгород, 1988. - С. 584.)
Служебные части речи, таким образом, принимают
участие ё создании контекста, в котором значение
знаменательных слов, в том числе энантиосемичных и
омонимичных, становится ясным.
Известно, что предлоги благодаря, согласно, вопреки
требуют после себя существительных в дательном падеже:
согласно правилу, благодаря закону. Несколько десятилетий
назад было распространено употребление слов в
родительном падеже при предлоге «согласно»: «Отдыхайте,
товарищи дорогие, согласно кодекса труда» (М. А. Булгаков).
Теперь такая форма ошибочна; но вот в газете «День
седьмой» за 3 мая 1998 года встречаем: «Совхоз живет согласно
принципа «Кто не работает — тот не ест»». Безусловно,
слово принцип следовало употребить в дательном падеже; и
сообщение по радио об ответственности «согласно
постановления главы администрации» E мая 1998) — частая в
официально-деловой речи, и тем более значительная
ошибка. Частое ошибочное употребление слов в
родительном падеже не меняет смысла, однако ошибка очевидна:
допущено нарушение нормативной валентности слов.
Нормативно предложно-префиксальное повторение
(приставка предполагает аналогичный предлог) в
структурах заплатить за (что-либо), сходить с (чего-либо),
отличать от (чего-либо); конструкция оплатить за продукты не
нарушает смысла, однако валентность слова нарушена, и
такое словоупотребление ошибочно. Можно отличать
книгу от тетради, но если различать — то книгу и тетрадь.
239
Когда автор монографии отмечает, что «звуки отличаются
по твердости-мягкости, звонкости-глухости», он делает
ошибку: следовало употребить форму «различаются».
Предлог по в структурах с временным значением («после»)
требует форм предложного, а не дательного падежа: по
прошествии, по исполнении, по истечении, по возвращении;
иные формы ошибочны, хоть смысл их оказался бы ясен
любому. Не всегда помогают выразить одно значение
слова вследствие и благодаря. Второе имеет семантический
оттенок положительности, и ничто не может произойти,
предположим, благодаря катастрофе, войне или разгрому.
Из рекламного текста, который по законам жанра
(и предназначенности) должен быть эталоном речевого
поведения: «Это не та подделка, о которой пишут в газетах!»
Тогда какая? Нужно резкое интонационное выделение
(логическое ударение), иначе фразу понять можно лишь с
трудом. А текст рекламы к подобным затруднениям не
приспособлен. Кроме того, не следует внедрять положительное на
отрицательных примерах и сравнениях: с одной стороны,
это неэтично, с другой, — слово «подделка» (как и любое
другое, обозначающее предмет) рождает пласт ассоциаций,
который невозможно как-либо перечеркнуть логически.
Нарушение грамматической правильности речи,
связанное с неверным употреблением служебных слов,
предполагает иногда соответствующее искажение
грамматических форм знаменательных частей речи. П. А. Вяземский
стремится увидеть «Союз между граждан и троном».
В XIX столетии это было допустимо, но сегодня
ошибочно: один из однородных членов дан в родительном, другой
в творительном падеже, в то время как предлог между
требует слов исключительно в едином падеже. Чаще всего это
творительный; употребление родительного падежа в этом
случае ограничено.
240
Глава III
ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ РЕЧИ УЧИТЕЛЯ
Стремление (коммуникативное намерение)
говорящего, его задача и сверхзадача, — то, к чему он идет в своей
речи, чего он пытается достичь посредством нее. Это
может реализоваться или нет — в зависимости от того,
насколько его речь целесообразна, то есть соответствует
ситуации, ее условиям и особенностям. Можно говорить и о
таком атрибуте речи, как ее эффективность. Речь
эффективна и целесообразна, если поставленная цель (пусть даже
она не прозвучала, а может, и специально была изменена)
достигнута во всей ее полноте. Это возможно лишь в том
случае, если осуществилось главное условие
продуктивного взаимодействия — понимание, то есть речь оказалась
ясной и точной. Диалог невозможен и без таких качеств
речи, как логичность, чистота, краткость, действенность,
выразительность (Б. Н. Головин).
В культуре педагогической речи следование
целесообразности приводит к формированию профессионала —
коммуникативного лидера, способного грамотно и
продуктивно общаться, становясь для собеседников
подлинно авторитетной инстанцией.
Целесообразность включает понятие контекста,
которому должна соответствовать речь. Контекст может
состоять из слов и фраз (лингвистический), сопровождающих
высказывание голосовых модуляций (паралингвистиче-
ский), мимико-жестикуляционных особенностей
(экстралингвистический), деталей, образующих ситуацию
общения (ситуационный, наименее разработанный в науке).
Если нормативность предполагает следование законам
грамматической правильности на всех уровнях языка, то
целесообразность — совокупность качеств и контекстов,
образующих эффективную речь, с помощью которой
говорящий достигает своей цели. В разных ситуациях общения
цель достигается разными средствами воздействия.
Человек различно говорит, общаясь с приятелем или читая
доклад, формулируя текст делового письма или создавая
стихи. Эти различия отражены в категории функционального
стиля — неотъемлемой составляющей понятия целесооб-
241
разности. Стиль — это возможность наиболее эффективно
строить речь в соответствии с требованиями ситуации,
собственными речевыми возможностями (контексты) и
коммуникативным намерением.
Качества речи нельзя считать некоей надстройкой над
нормой: они органичны системе норм, которая, в свою
очередь, вполне приспособлена для реализации качеств
грамотной речи, соответствующих ситуации и
реализуемых через стиль. Но недопустимо и сведение нормы к
требованиям стиля: норма инвариантна, а стиль помогает
осуществиться оптимальному взаимодействию в
конкретной ситуации. Целесообразность речи — предмет не
только речевой культуры, но также (и прежде всего) риторики.
В «Педагогической риторике» рассмотрены логичность,
чистота, действенность речи. Шла там речь и о ясности.
Здесь нам предстоит обратиться к другим качествам речи
как элементу речевой культуры'учителя, способному
осуществить его коммуникативные намерения.
3.1. СТИЛИ ЯЗЫКА
Вариативность языковых явлений в речи может
определяться особенностями стилистики, то есть комплексом
лексических и функциональных форм и структур,
наиболее подходящих для ситуации общения. М. Я. Поляков
называет стиль «совокупностью факторов
художественного впечатления»; но это применимо лишь к стилистике
литературного текста; мы же подробнее остановимся на
функциональной стилистике, характеризующей речевой
континуум вообще. Ф. де Соссюр говорил об устной речи как
важнейшем объекте стилистики; однако анализ текста, его
пути и способы показывают, что оба типа, речи могут и
должны стать объектами анализа.
Типов речи два — устная и письменная. Устный тип
речи диалогичен, ситуативен, эллиптичен (это наиболее
полно отражается в разговорном стиле), отличается
фрагментарностью и краткостью составляющих его структур.
По всем этим признакам прямо противоположен
письменный тип речи. Существуют стили устной и
письменной речи, стиди, оцениваемые лингвистически и с
позиций литературоведения. Так, письменный стиль языка
Л. В. Щерба разделяет на язык художественной литерату-
242
ры и деловой язык, который в свою очередь включает
канцелярский, юридический, научный, эпистолярный стили.
В. В. Виноградов пишет: «Стилистический анализ
литературно-художественного произведения очень часто
непосредственно исходит из знания или изучения структуры
языка и заложенных в ней языковых стилей» [27. С. 24].
Это применимо не только к литературно-художественной,
но и к повседневной речи, не обогащенной средствами
риторической выразительности. В философии и теории
литературы актуален афоризм Бюффона: «Стиль — это
человек». Действительно, в литературе существуют стили
эпохи, направления, художника (идиостиль), периода его
творчества, произведения. Категория стиля
ориентирована на речевое функционирование языка, то есть его
конкретную интерпретацию. Отсюда «поглощение содержания
формой» при определении стиля, «растворенность» стиля
в вочеловеченной культуре, концепция Г. Н. Поспелова о
стиле как факторе исключительно художественной формы
произведения. М. Я. Поляков видит в стиле точку
пересечения формального и содержательного, языкового и
литературного, вместе с тем он при определении стиля
поддерживает суждение Г. О. Винокура о разделении
«естественного языка» и художественной речи.
Сквозной проблемой лингвистической стилистики
справедливо признается синонимия. Так, синонимы
«проживать» — «существовать» — «влачить бытие» —
«поживать» образуют ряд, различно передающий значение
доминанты — «жить» (соответственно на языке деловом,
научном, поэтическом, разговорном).
Разделяя нормативный (образцовый) и
экспрессивный стили, Б. В. Томашевский видит главным критерием
стилистики «отношение к языку с точки зрения
целесообразности того или иного факта». Именно поэтому
«синонимика, то есть возможность одну и ту же объективную
мысль выразить разными словами, есть основа
стилистики» [140. С. 17]. Но, изучая преимущественно
риторические (с XVIII века — стилистические) фигуры языка,
исследователь вынужденно проходит мимо проблемы
функциональных стилей, то есть синонимики живой речи, а не
литературного произведения. Между тем проблема эта
существует, и вне её анализа невозможно создать целостное
представление о культуре русской речи. Ш. Балли делит
речевое поведение на дыктум (объективированное содер-
243
жание, предмет речи) и модус (способ его преподнесения).
Взаимодействие между модальностью и диктальностью в
различных текстах — проблема не только органов
дознания (истинное — ложное), но прежде всего — стилистики.
В. В. Виноградов создал учение о функциональной
стилистике как главной классификации стилей в языке, и в
опоре на это учение следует рассмотреть основные и
подчиненные особенности функциональных стилей.
В лексической стилистике различают сегодня стили
нейтральный (немаркированный текст; в
синонимическом ряду немаркированной, нейтральной является
доминанта), книжный (высокий, поэтический),
разговорно-просторечный (второй его компонент находится за
пределами нормы). Книжному стилю присущи
употребление устаревших форм (старославянизмы), обилие слов с
абстрактным значением, большое количество
медитативных компонентов, нередко — научная терминология или
мифологическая ономастика. Синтаксис книжного стиля
характеризуется усложненностью, обилием подчиненных
конструкций и сверхфразовых структур.
Разговорно-просторечный стиль обладает повышенной
экспрессивностью, вместе с тем он наиболее терпим к отступлениям от
нормы. Значителен пласт лексики ограниченного
употребления (профессионализмы, арготизмы, диалектизмы,
слова, образованные по разговорным и просторечным
словообразовательным моделям). У тех, кто
ориентируется на разговорную, несколько сниженную речь, синтаксис
прост; что часто называют «телеграфной» речью. Можно
изъять, реквизировать, а можно похитить, украсть,
свистнуть, спондить, сляпсить, стибрить, стырить, загасить,
можно и просто — спереть. О человеке говорят, что он
принимает пищу, питается, ест (доминанта ряда); случается
услышать, что он бирляет, кушает, жрет. «Обманывать»
— доминанта синонимического ряда лгать — скрывать
правду — обманывать — врать — пороть ботву — гнать
фуфло — кидать пенку —рвать понт. Приведенные слова и
словосочетания — стилистические синонимы.
Коммуникативная стилистика построена на системе
диалогических ролей, с позиций которых ведется
общение. А. С. Золотнякова и О. М. Казарцева [65] выделяют
такие коммуникативные стили: общение-устрашение,
общение-заигрывание, общение с четко выраженной
дистанцией, общение дружеского расположения, обще-
244
ние-совместная увлеченность. Можно выделять такого
рода образования до бесконечности. Например, следуя от
ролевой принадлежности учителя на уроке: «командир»,
«профессор», «собеседник», «приятель», «актер»,
А. Б. Добрович и Г. Я. Буш рассматривают различные
диалогические взаимоотношения, что также близко
коммуникативной стилистике.
Наиболее четко разделяются в языке функциональные
стили, каждый из которых связан с определенной речевой
ситуацией внутри единой системы норм языка. Так, нет
«разговорных» или «научных» норм; однако особенности
каждого из стилей влияют на функционирование
нормативной базы в конкретной ситуации общения и оказывают
воздействие на эффективность (целесообразность)
общения.
Разговорный стиль — наиболее традиционный
коммуникативный стиль, элементы которого, однако, не всегда
приемлемы в публичном выступлении, в учительской
речи. Этот стиль предусматривает близкое знакомство и
известную социальную общность коммуникантов,
отсутствие в их общении элемента формальности. В
разговорной речи Л. В. Щерба видит корень происходящих в языке
преобразований: «Можно сказать, что все изменения
языка, которые потом проявляются и в монологической речи,
куются и накопляются в кузнице разговорной речи. И это
вполне понятно: в диалоге, то есть при коротких репликах,
ситуация, жест, выражение лица, интонация — всё это
настолько помогает взаимопониманию, что слова и их
формы перестают играть сколько-нибудь существенную роль
в этом процессе» [158. С. 116]. Э. Сепир выделяет
«непосредственную экспрессивность» разговорного стиля,
делая её важнейшей многоуровневой характеристикой этой
речи: в нец «чисто формальная система звуков, слов,
грамматических форм, словосочетаний и предложений, если её
рассматривать исключительно с точки зрения поведения,
осложняется намеренной или ненамеренной
экспрессивной символикой» [127. С. 228]. Это действительно
стержневая категория, выделяющая разговорную речь среди
остальных целенаправленных стилистических
образований.
Стиль изобилует элементами собственно разговорной
лексики: читалка, раздевалка, мальчишки, захудалый,
безалаберный; специфическими словообразовательными эле-
245
ментами: книженция, повестушка, штампеска,
кондукторша, читабельный. На рубеже XIX—XX веков
актуализируются разговорные новообразования-универбации с
суффиксом -к-; по свидетельству исследователей,
«источником таких новообразований в ряде случаев была
профессиональная и, реже, жаргонная речь» [78. С. 190J. Это
такие слова, как санитарка (санитарная машина), за щитка
(военная форма защитного цвета), открытка (открытое
письмо), анатомичка (анатомический театр), офсетка
(офсетная бумага), су воровка (суворовское военное
училище), основанные на универбации — объединении
нескольких слов при одновременной суффиксации. Они
образуют актуальную с начала века группу: ночлежка, одиночка,
предварилка, дисциплинарка, монополька («казенная
винная монополия»), учредилка, миноноска (встречается и у
В. Маяковского). 3. Гиппиус показывает: «...Вот Блок, в за-
щитке, которая его очень изменяет, взволнованно
шагающий по длинной моей комнате». Это употребление слова
относится к первой трети двадцатого века. Слово
«электричка» употребляется уже В. И. Лениным применительно
к метрополитену; слово «metro» он пишет латинскими
буквами. Среди названий встречаются ленинградка
(Ленинградское шоссе), ушаковка (площадь Ушакова) и др.
Сегодня суффиксация с элементом -к— один из
наиболее продуктивных способов словообразования в русском
языке.
«Грамматика-80» считает продуктивными для
разговорной речи и просторечия суффиксы -аг(а), -ух(а), -ш(а),
-ул(яM -овк(а), -ок, -онок, -их(а). Синтаксис разговорной
речи базируется на коротких структурах, причем наиболее
характерны для них парцеллирование (расстановка пауз
между незавершенными конструкциями) и эллипсис —
сокращение, мотивированное общим опытом
собеседников или ситуацией диалога. Но необходимо помнить, что,
в отличие от элементов разговорного стиля, просторечие
— вненормативная категория; использование его
элементов всегда ошибочно.
Предположим, на вокзале звучит объявление:
«Электропоезд, следующий до станции Васюки, прибывает к
платформе № 3». Поинтересуемся ли мы у случайного
прохожего или даже у знакомого, «к какой платформе прибывает
электропоезд, следующий до станции Васюки»! Нет,
конечно. Вполне естественно, что это будет заменено эллипти-
246 ч
ческим: «Откуда электричка на Васюки?». Ошибки нет:
разговорная речь обслуживает говорящих в любой
ситуации, кроме публичного выступления, и принципиальные
качества этой речи — краткость и действенность. Но вот
машинист по поездному радио сообщает: «Электричка
едет в Софрино». Заулыбались даже те пассажиры, кто
свято верил, что электричка — именно «едет», а не идет, как
принято говорить.
Мы не всегда поймем встретившихся друзей, в диалоге
которых нет ни одной речевой ошибки:
-Как?
— По-прежнему оттуда...
— И что она ?
— Да как тебе сказать... Сам видишь.
— Ясно. Но почему?
С некоторым элементом профессионального жаргона
объясняются друг с другом машинисты:
— Поднимается ? Баранки не дотянем, давай на третий!
— Тогда я разгоняюсь и отпускаю.
— Если не поднимется, посмотри второй!
Это непременный атрибут разговорного стиля —
наличие эллипсиса, то есть сокращение речи, устранение из
нее всего того, что из опыта и контекста ситуации понятно
разговаривающим, но зачастую — только им. Стороннему
слушателю ничего не ясно, и все же собеседникам
довольно того, что они понимают друг друга. Во втором диалоге
общение по радио между машинистом, находящимся в
кабине, и его помощником, пришедшим в вагон электрички,
слышат пассажиры всего поезда. Слышат и делают
различные предположения: о чем говорят? Но никто так и не
понял, что речь идет о сломавшемся токоприемнике и сбое
работы во всей системе поезда и что по этой причине путь
может быть прерван («баранки не дотянем»). Поэтому
предлагается исследовать второй и третий вагоны («давай
на третий», «посмотри второй»).
Точность и логичность не присущи обычно
разговорному стилю языка, однако общающиеся понимают друг
друга, обходясь довольно простыми речевыми
структурами и в большей мере полагаясь на ситуативный,
экстралингвистический (мимика, жесты) и паралингвистиче-
ский (интонации, мелодика речи, темп) контексты:
— Провел?
— Как видишь.
247
— А мои знаешь что выкинули ?
— Вызывай родителей или на педсовет.
— Это...
— Ну как знаешь...
Можно лишь в общих чертах понять, о чем идет речь,
до беседующие превосходно общаются, ситуативный
контекст помогает им. И нелепо требовать, чтобы они
переходили на полные распространенные предложения:
разговорный стиль допускает неточность, устраняемую общим
опытом (апперцепцией) собеседников.
Не может быть логичной беседа, построенная как фа-
тический диалог, каждый участник которого стремится
лишь поддержать разговор, не сообщая и не обретая новой
информации. Нередко такой разговор воспринимается
как невнимание к собеседнику и стремление высказаться
независимо от возможности быть услышанным. Учителю
важно видеть реальные речевые взаимодействия
учащихся, восприимчивость каждого к высказыванию другого, и
формировать умение говорить и слушать.
Поскольку во время урока речь не только учителя, но и
отвечающего ученика является ретиальной (публичной),
которую слушает класс, важно требовать т.наз. полного
ответа: не «предмет», а «имя существительное
обозначает. ..», поскольку разговорный стиль речи — только один из
многих, и его усвоение отнюдь не означает усвоения
литературного языка в целом. И если приведенный диалог —
разговор двух учителей на перемене о директоре (она не
отпустила одного из них в отпуск), — то общение с
учащимися требует более развернутых и непременно
завершенных фраз, где эллипсис — средство выразительности, а не
только ускорения. О. И. Сенковский в «Теории
образованной беседы» рассказывает об одной из светских бесед,
каждый участник которой по сути говорил лишь о том, что
интересовало его, о своей «идее».
Первые чашки душистого чаю мгновенно разогрели все эти идеи.
Из движения их начало постепенно образовываться то, что
называют общим разговором. Каждый из собеседников начал непременно
натягивать его изо всех сил к своей идее...Одни идеи
немилосердно давили другие. Люди внутренно терзались, улыбались и
разогревали идеи чаем.
(Сенковский О. И. Сочинения барона Брамбеуса. —
М., 1989.-С. 436.)
Любой разговор окажется весьма далеким от
какой-либо логичности, если каждый будет стремиться
сообщить вне зависимости от обсуждаемой проблемы, лишь
248
из желания сообщить интересующее его. Логика любой
ситуации школьного занятия основана на том, что
беседуют лишь двое и по очевидной для всех
поставленной"коммуникативным лидером теме. Всякое стремление
высказаться подчиняется последовательности общения, сама
возможность перебить должна исключаться педагогом.
Вполне естественно, что в классах, где учитель не является
коммуникативным лидером во всех смыслах, учащимся
трудно говорить: их речь непоследовательна, сбивчива,
хаотична, в ней значительное количество речевых ошибок.
Обучающийся подсознательно допускает возможность
оказаться перебитым; чтобы этого не произошло, он
стремится обо всем рассказать сразу, что невозможно в рамках
речевой культуры. Строя свою речь, говорящий выступает
и как источник информации, и как полемист, и как
отвечающий на незаданные, но читающиеся им в глазах
слушающих вопросы, и как собеседник — и это в монологе по
строго определенной теме! Именно поэтому аргумента-
тивная конвенция (обоюдно принятые условия беседы,
речевые и этические) должна определяться изначально;
речь может оказаться последовательной и логичной лишь
тогда, когда говорящий знает, что будет внимательно
выслушан.
Разговорный стиль — средоточие экспрессивности и
динамизма. В нем могут находиться и фатические (кон-
тактоустанавливающие) формулы, вне разговорного
контекста лишенные этого смысла («понимаешь»,
«слышишь?», «ты только подумай!»). Разговорный стиль
изобилует глаголами и существительными; реже встречаются
прилагательные, образующие описания, не свойственные
разговорной речи. Синтаксис практически "исключает
сложные предложения и обособленные структуры.
Научный стиль — средство сообщения новых сведений
в аудитории, заинтересованной в этом и определенным
образом подготовленной. Ведущим лексико-семантиче-
ским признаком стиля И. Р. Гальперин считает термино-
логичность — наличие однозначных слов, обозначающих
понятия какой-либо области науки. Л. В. Щерба,
выделявший научный язык в составе деловой разновидности
письменного, отмечает: «Научный язык имеет свою
специфику: строгость в выборе терминов, которые не должны
допускать никаких двусмысленностей» [158. С. 119].
Информативность — наиболее полно реализующаяся при этом
249
функция языка; точность — важнейшая речевая
характеристика стиля.
Диалогическая открытость, тем более
экспрессивность, обычно чужда научному стилю, форма проявления
которого — традиционный лекционный монолог. При
риторическом мастерстве лектора или докладчика, то есть
при наличии фигур диалогизма, образных сравнений и
зримости сообщения в целом, научный стиль
предполагает доминирование рассуждения, а значит, практически
исключает общение. В силу этого возник так называемый
«симптом профессора», когда аудитория остается в
позиции пассивного слушателя. Учителю нужно или всячески
избегать монолога, или же превращать его в
захватывающую историю, живую и увлекательную, которая самое
сложное предъявит как давно и страстно взыскуемое
аудиторией.
Как быть со знаменитым «научным воляпюком», когда
язык специалиста «непосвященный» прнять просто не
может? Совершенно исключить научные термины?
Аристотель советовал вводить в речь не вполне понятные
элементы, чтобы привлекать внимание аудитории; однако при
перегрузке терминологией и сугубо монологическими
структурами речь теряет привлекательность,
притягательную силу — то, что называется суггестивностью, или ат-
трактивностью. Безусловно, лекция не шоу, а профессор
не ди-джей, но меняются представления об
академической речи, и элемент сценического мастерства и
публицистической привлекательности не лишит подлинно
научное сообщение обаяния высокого откровения, но
прибавит сторонников, в том числе среди неофитов. Кроме того,
риторически регулируемое соотношение
равенства-превосходства лектора и аудитории предполагает скромность
говорящего, а это значит, что он не должен подчеркивать
невежество слушателя в предмете речи. Прежде чем
вводить термин, необходимо объяснить означиваемое им
явление. Но уже до этого важно увидеть, готова ли аудитория
понять и принять текст — или он останется ей чуждым.
В. Крапивин, показывая выступающего перед
школьниками кандидата наук, воспроизводит его
словоизвержение, совершенно не учитывающее специфики слушателя:
— Товарищи дети! Приступая к этой лекции, я прежде всего хочу
отметить, что в период усиления противоречий между удельными
феодальными княжествами возникновение вашего города в данном
250
регионе было заметным фактором, оказавшим влияние на ряд
процессов, которые в свою очередь...
С полминуты Джонни внимательно слушал, а потом с чувством
сказал:
-Д-да...
{Крапивин В. П. Мушкетер и фея. —
Н.-Новг., 1994.-С. 445.)
Традиционными элементами научного стиля, ничем
не мотивированными и приводящими к речевой
избыточности, стали снимающее ответственность с пишущего и
говорящего авторское «мы», слова данный, таким образом,
фактор, указанный. Всё чаще в устной речи ученых
появляются слова-паразиты: так сказать, необходимо
отметить, в принципе, как бы точнее выразиться, исходя из ранее
сказанного (ошибка — «из вышеизложенного»: в устной
речи нет выше— и нижеизложенного, это не страница!) и
др. Важная синтаксическая особенность научного стиля —
значительные по протяженности конструкции с
множеством обособлений, вводных компонентов, затрудняющие
понимание и нередко нарушающие логику речи.
Учитель, оперирующий элементами научного стиля в
силу необходимости, поступит правильно, если будет
перемежать их с диалогическими посылами к аудитории,
будет внедрять в свою речь риторические вопросы,
структуры ответствования (ответ на вопрос, который могла бы
поставить аудитория), заимословия (цитирование кого-либо
из учащихся или ссылка на его мнение, если оно
достаточно интересно), предупреждения (изложение
противоположного, чтобы утвердить собственное мнение), элементы
словесного рисования. Сами по себе лишенные
экспрессивного начала компоненты научного стиля неплохо
произносить так, чтобы чувствовалось отношение к ним
самого говорящего, чтобы слушатель мог почувствовать себя
не туповатым школяром, а полноправным собеседником.
А. Ф. Лосев может в этом отношении служить
эталоном употребления научного стиля речи,
ориентированного на слушателя:
Каждый пропагандист науки... должен уметь или хотя бы
стремиться к тому, чтобы выразить задуманное как бы в зрительных
представлениях, дать в своей речи вполне представимый образ
излагаемого вопроса. Этому способствуют разумное актерство, разумная
изобразительность. Без этого нам не обойтись. Ведь задача — живо
нести живую мысль, в противном случае можно было бы просто
прочитывать с кафедры текст, как это и делают, к сожалению,
многие. Но поскольку педагогика есть прежде всего живое общение
(выделено мной. — А. М.), непосредственное взаимодействие с
251
конкретной аудиторией, постольку необходимо вырабатывать в
себе навыки творческого слияния с нею. Только так!
(Цит. по: Ростовцев Ю. Как много может слово //
Мастера красноречия. — М., 1991. — С. 89).
Когда же педагог и в средней, и в высшей школе
забывает о необходимости актерского мастерства, элемента
игры, и живого общения, получается нечто
невостребованное слушателями, чуждое им. Они жаждут научных
истин, открытых наукой фактов, но излагающий их не
монография, а педагог, учитель, а значит, частица того
микросоциума, что именуется аудиторией. Поэтому
лавинообразная и безотносительная к ней терминология,
немыслимые для понимания периоды, нарочитое воздвижение
мостов между собой и учениками чуждо культуре речи и
неуместно с точки зрения профессиональной этики.
Очевидным своеобразием обладает синтаксис
научного стиля. Он характеризуется обилием сверхфразовых
структур, перечней, множеством номинативных
конструкций. Иногда в научных текстах содержится много
случаев последовательного подчинения, обособленных
конструкций, приводящих к затруднениям при понимании
текста. Юридическое пособие, составленное грамотным
специалистом, содержит следующий фрагмент: «Вред,
который данное преступление причиняет общественным
отношениям, обеспечивающим легальную экономическую
деятельность, заключается в нарушении принципа равноправия
субъектов экономической деятельности, подрыве основ
честного предпринимательства, основанного на законе;
нарушении функции денег как средства поддержания баланса
между мерой труда и мерой потребления,
воспрепятствовании ориентированной на приоритетные социальные нужды
экономической политике...». Конечно, редакторы,
работавшие с этим текстом (он приведен наполовину), разделили
его на несколько предложений, близких к числу Инг-
ве-Миллера G ± 2) — количеству слов в среднем
удобочитаемом предложении. Следовало и лишить слова в этих
фразах грамматической аналогичности, исключив
доминирование родительного и предложного падежей
существительных, постоянно повторявшихся в исходном тексте.
Вот элемент псевдонаучного педагогического
воляпюка, основанный на повторении форм слов в
родительном падеже, деформирующий подлинный смысл текста:
авторы весьма интересной работы говорят о
неизученности «общих тенденций систем управления,., опыта разра-
252
ботки и реализации целевых программ развития
образования,., комплекса условий повышения эффективности
инновационных процессов...». Это — из книги о подлинно
творческом развитии личности, о её гуманистическом
самоосуществлении A999), и страшно подумать, что авторы
таким же языком общаются с ребятами. Но если авторы
осуществят «разработку концепции процесса реализации
функций системы управления», то, очевидно, осознают, что
нагромождение последовательно управляющих
грамматически идентичных форм (в данном случае это родительный
падеж) — грубая речевая ошибка. И тогда «сведение воедино
результатов анализа фактического состояния объекта
проектирования» покажет, что научный стиль во многом
должен определяться возможностью произнести записанное
вслух без боязни оказаться непонятым. «Аргументы и
факты», № 18,2000 г., представляют автора «метода коррекции
веса тела человека». Аналогичен «муж сестры приятеля
брата т?тки зятя подруги моей жены». Вот строгое
предписание, изобилующее такими же ошибками: необходимо
«помочь сестре сына приятеля мужа начальницы друга
одноклассника». Свыше трех слов подряд, употребленных в
одной грамматической форме (в данном случае — в
родительном падеже), считаются нарушением нормы. Это
приводит и к искажению смысла, вплоть до
противоположного: «В наших руках — возможность лечения, избавления от
недугов, порчи». Как этот газетный текст понимать — как
«возможность избавления от порчи» или как
«возможность порчи»?
Примеры из методических пособий:
«...Овладениеучащимися навыками пользования альбомами и красками»
(нагнетание форм в творительном падеже), «Необходимо
предлагать попытаться начать работать на природе»
(злоупотребление инфинитивами). А может, просто
констатировать: «Учащиеся овладевают навыками работы с
альбомами и красками»? А во втором случае — «Предложить
поработать на природе?». «Процесс обогащается овладением
молодежью культурой народа»\ это можно и нужно заменить:
«Молодежь овладевает культурой народа, и это обогащает
(ускоряет?) процесс». Вариантов может быть много, но
важно, чтобы грамматически тождественные формы не
следовали друг за другом более трех раз.
Культура речи требует изменять фразы, грешащие
нагнетанием одинаковых грамматических форм. Учитель со-
253
общает, что его питомцам достаточно «решить начать
учиться писать». Конечно, можно сказать это иначе:
«Достаточно, если они захотят (решат) научиться писать». Во
всяком случае, грамматически однотипных слов, будь они
именами или глаголами, важно избегать. Педагог
сообщает о взаимодействиях, которые должны происходить «по
теории строения Бутлерова». Может, что-то необходимо
уточнить, чтобы вместо теории строения не обратиться к
строению Бутлерова (кощунство, но получается именно
этот смысл)? Такого рода аграмматизмы приводят к
двусмысленности, и они присущи не только научному стилю.
Как и всякий другой, научный стиль требует слов,
ориентированных на понимание, а не только на
безукоризненную аргументированность сообщаемого и обилие
фактов и суждений. Педагогическое функционирование
научного стиля речи обусловлено принципом научности и
самим характером сообщаемого учащимся материала.
Однако прикладной характер его определяется принципом «от
известного — к неизвестному»: факты науки, как и
элементы научного стиля, должны в известной степени быть
подготовлены стилистикой и предшествующим
процессом обучения.
Чтобы информация оказалась значительно быстрее и
полнее усваиваемой учащимися, научный стиль речи
необходимо дополнить некоторыми разностилевыми
элементами, посредством которых учитель достигает: а)
словесной наглядности: идея оживает в наиболее ярко пред-
ставимых предметах-символах; б) проблемности: научный
факт преподносится как проблема, способная какой-либо
своей гранью заинтересовать ребят, оказаться близкой им;
в) коммуникативной активности, имитации диалога:
наиболее сложные истины познаются в разговоре,
построенном как общение заинтересованных проблемой людей.
От чего важно избавиться научному стилю? От
перегруженности терминологией, безразличия текста к
читателю, обилия не всегда оправданных цитат и навязчивого
авторского «мы», снимающего с говорящего
ответственность за свои суждения {«Кто это сделал ?» — «Мы!»). Если
ученый отвечает за то, что говорит, он не должен
стыдиться сказать «я» о себе самом. Кстати, элементом
совершенно необходимого для публичного выступления (общения;
публикации) качества — скромности — является
ответственность человека, то есть умение говорить от себя самого,
254
а значит, не скрываться за мнения авторитетов и
классиков.
Деловой стиль — совокупность речевых элементов,
характерных для деловых бумаг, обладающих минимальным
коммуникативным потенциалом и совершенно лишенных
экспрессивного. Как правило, это набор речевых клише,
наиболее кратко объясняющих сущность дела, не
прибегая при этом к эллипсису и каким-либо сокращениям,
кроме официально принятых. Элементы русского
делового стиля минувших эпох: «милостивый государь», «несть
имею сообщить», «доводя обо всем вышеизложенном до
сведения...», «на основании приказа его превосходительства»,
«засим позвольте выразить...», «извольте ознакомиться с
нижеследующим»... Когда стиль учителя или лектора
изобилует так называемыми канцеляризмами, то есть
деловыми формулами — клише, она становится безликой и
чуждой диалогу, нередко обилие клишированных структур
подменяет информативную её сторону, выхолащивая
основную педагогическую цель| И абсолютно во всех
случаях за пределами деловой речи" ошибкой является штамп,
который происходит именно из делового языка. Такого
рода канцеляризмы мы еще встретим в качестве примера
недопустимой речи.
Бенкендорф пишет А.С. Пушкину 30 июня 1834 года:
«На просьбу вашу о предоставлении вам и в отставке права
посещать государственные архивы для извлечения справок
государь император не изъявил своего соизволения...». Это
этикет канцелярской речи тех лет. Ситуация проста: поэт
подал в отставку; но просит разрешить ему пользоваться
архивами, которые были необходимы для создания
произведения о восстании Пугачева. Но — царь «не изъявил
своего соизволения». И это — сущность делового стиля.
Оказывается, важно написать резолюцию именно под
углом в 45 градусов; иначе это не выглядит резолюцией.
Важно при обращении к вышестоящему поставить
фамилию адресата много выше собственной. Слова
«заявление», «ходатайство», «докладная записка» пишутся со
строчной (маленькой) буквы, а при указании
собственного имени не допускается предлога «от»: ошибка — «от
Иванова Федора Петровича». Подпись ставится только
после указания даты. На'первый взгляд, мелочи. Но их
необходимо соблюдать, иначе ответ на просьбу может оказа-
255
ться примерно таким же: «Не изъявил своего
соизволения»...
Ильф и Петров в «Золотом теленке» показывают По-
лыхаева, составившего резиновые печатки с резолюциями
— очевидно, он не знал, что некогда его «творческая
мысль» будет проведена в жизнь и в магазинах будут
предлагаться многочисленные «согласен», «оплатить»,
«заверяю» и прочие шедевры канцелярской мысли. Правда,
универсальный штамп Полыхаева, который авторы
квалифицировали как «дивную резиновую мысль» на все
случаи жизни, лишь ждет своего воплощения — оно,
думается, не за горами:
В ответ на ... мы, геркулесовцы, как один человек, ответим:
а)повышением качества служебной переписки;
б)увеличением производительности труда;
в)усилением борьбы с бюрократизмом, волокитой, кумовством и
подхалимством...
(Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. —
М., 1988. —С. 472—473.)
Таким образом, штамп в стилистическом понимании
(стандартный набор словесных формул, препятствующих
выразительности речи) материализуется и из сухой
метафоры превращается в жутковатую реальность. Всякий
публичный монолог должен учить языку и содержать
действительно ценную информацию — потому так едко и
иронизирует В. Овечкин над речью районных
администраторов, поучающих крестьян, что «корова дает молоко».
И все же штампованность деловой речи,
оборачивающаяся штампованностью мысли тех, кого Шопенгауэр
небезосновательно считает гениями, — детей, школьников, —
куда страшнее! В. Дорошевич восклицает, что
«со школьной скамьи самостоятельная мысль забивалась,
забивалась, забивалась, думать «по-своему» всячески воспрещалось и
рекомендовалось думать не иначе как по шаблону. И как это
странно! Главным орудием к этому служило преподавание самого
живого, казалось бы, предмета! Родного языка!»
(Дорошевич В. Рассказы и очерки. —
М.: Современник, 1986. — С. 49.)
Вспомним Володю Устименко из романа Ю. Германа
«Дело, которому ты служишь», читающего о смерти
любимого профессора, всегда и во всем искавшего новые пути и
нештампованные мысли:
«Профессор Полунин П.Я., — читал Володя сквозь набегающие
слёзы, — являясь...». Господи, как не похожи на Прова Яковлевича
были эти скучные, дряблые, нудные строчки, каким он чиновником
казался, судя по некрологу, что бы он сам сказал, прочитав о себе
256
этот напыщенный, серый, пошлый вздор! И зачем слова о
«чуткости», о «теплоте», о «незабвенном образе»...
{Герман Ю. П. Дело, которому ты служишь. —
Л., 1959.— С. 204.)
Произошла недопустимая контаминация: газет-
но-публицистический стиль, всегда сохраняющий
индивидуально-авторскую окраску, заменяется наиболее
клишированными элементами стиля делового.
Но деловой стиль необходим литературному языку, и
формированию жанров этого стиля нужно учить. Когда
необходимо составить ходатайство, докладную записку,
требование, запрос, любое обращение в любую
инстанцию, человек должен знать, как сделать это наиболее
кратко, логично, излагая суть дела недвусмысленно,
предвосхищая в самом тексте полное понимание сказанного. Этот
стиль приучает к краткости, точности, логичности в
сообщении. Лингвистические характеристики делового стиля:
минимальное количество описательных структур,
формируемых в основном за счет прилагательных, полное
отсутствие разговорной, а также просторечной и
профессиональной (!) лексики, исключение многозначных слов и
речевых фигур, допущение синтаксически сложных
конструкций, тем не менее вполне ясно обозначающих суть
излагаемого.
В деловом стиле наличествуют речевые клише
(сочетания слов, ставшие привычными и излишне часто
употребляющиеся), но злоупотребление ими приводит к
засорению речи, делает её безликой и бессодержательной. Это
явление показывает Г. Троепольский. Работающий
прицепщиком Терентий Петрович читает по бумажке речь на
слете передовиков района; текст изобилует формами,
непривычными для докладчика: «в том же разрезе высших
темпов», «последовать нашим стопам в упорном труде»,
«под напором энтузиазма», — тем, что называлось
риторикой в худшем смысле слова, иначе — демагогией. И тогда
докладчик, отвергая текст выступления, говорит о
реальных делах без стилистических злоупотреблений:
— Товарищи! — начал снова Терентий Петрович. — У нас совещание
лучших людей. Мы должны и поделиться опытом, и отметить
недостатки. Ядам сперва наводные вопросы и буду на них отвечать
(риторический вопрос. — А. М.). — Голос у него становился чистым,
четким, взгляд — веселым и хитроватым. — Я спрашиваю: зачем
нам написали вот эти шпаргалки? — Он потряс в воздухе «речью». —
Ведь все читаем готовое, всем понаписали счетоводы. Или мы
маломысленные люди? Это ж обидно, товарищи! (Зал загудел
одобрительно.) Мне бы надо говорить о часовом графике на севе, а меня
9. Заказ №3356
заставляют читать «последовать нашим стопам». Да на что они мне
сдались, эти «стопы», прости господи! Отставить надо такую моду,
товарищи.
{Троепольский Г. Н. Сочинения, т. 1. —
Воронеж, 1977.— С. 137—138.)
Именно те выступления оказывались наиболее
содержательными, которые не состояли из «общих мест», не
произносились с отрешенным видом читающего неясные
для самого себя вещи. Преодоление шаблонности и кли-
шированности делового стиля всегда было актуальным в
выступлениях перед широкой аудиторией.
Умение говорить — это умение не говорить лишнего.
Канцелярский стиль (или, по К. И. Чуковскому,
канцелярит) как раз отличается изобилием лишней информации в
виде штампов и клише, часто становящихся своего рода
определителем эпохи и речевого жанра. В свое время
раздавалось множество призывов, которые зачастую
повторялись из речи в речь, не внося в нее никакой новой
информации. Такого рода выступления недопустимы в
риторике учителя и воспитателя, поскольку каждое слово,
сказанное нами, должно быть выслушано и воспринято, а
значит, нести новую информацию, ставить проблему,
формировать действительно актуальный вопрос. Общие
слова — признак некомпетентности и полного
безразличия к аудитории. Кстати, знаменитая поговорка о «Прав-
де» без известий и «Известиях» без правды обязана своим
возникновением именно такому «суконному языку», где
многие тщетно пытались отыскать хоть крупицу нужных
сведений. Обратим внимание: когда в нынешних
средствах массовой информации отчетливо стремятся скрыть
сведения, применяют такой язык, а штампы рекламных
текстов зачастую основаны лишь на полном отсутствии
каких-либо объективных сведений, кроме того, что
предмет — «классный», «крутой», предоставляет возможность
«не дать себе засохнуть». Абсолютная пустота всегда там,
где вместо обозначения и конкретной характеристики
предмета приводятся лишь восторженные отзывы без
какой-либо аргументации либо набор клишированных фраз.
Владение речью — это умение дать индивидуальную
характеристику предмета, не прибегая к шаблонным фразам
и отвлекающим психологическим маневрам.
Герой Чехова — учитель — и на одре смерти повторял,
что «Волга впадает в Каспийское море». И это не всегда
гротеск: педагог действительно неоднократно вынужден
258
повторять прописные истины, и в этом — одна из
реальных сложностей профессии. Но не будем опускаться до
такого рода «откровений» в аудитории, которой это давно
известно, оставим деловой стиль для языка бумаг и
служебных документов.
Какие канцеляризмы наиболее часты у педагога и
требуют немедленного устранения? «Кого сегодня нет?» (об
этом не нужно спрашивать: это можно заранее выяснить и
без отвлекающих вопросов); «Поймите одну простую
вещь...»; «Тема урока»; «Запишите домашнее задание»;
«Прекратите болтать» ит. д. На первый взгляд, ничего
особенного в этих и подобных им конструкциях нет. Но,
употребляясь постоянно, они девальвируют смысл и
авторитет учительского слова, превращают его в предмет
насмешек и вызывают ироническую пародийность восприятия.
Нужно менять характер обращения, формулировку
вопроса, требования, начала и конца речи.
Запомним: каждое слово несет информацию, в том числе
и о нас самих. И если мы не можем отойти от штампов, —
нам нечего сказать, и это превосходно понимают
собеседники. Понимают — и перестают слушать. Следовательно,
деловой стиль не имеет ничего общего с явлением
канцелярита — по словам Т. В. Шмелевой, тяжким недугом
говорящего на таком языке.
В. Овечкин так говорит о речевой манере
воинствующего пустозвонства, которая, кстати, сыграла
значительную роль в развале страны, чье лицо стало восприниматься
через призму демагогических призывов и установок.
После перерыва, несмотря на предупреждение Мартынова,
первым выступил оратор именно из таких, с мозолями на языке, Короб-
кии, заведующий отделом райисполкома по сельскому
строительству. Без пламенных речей Коробкина в районе не обходилось ни
одно собрание.
Долговязый, в длинном черном драповом пальто, с высоким (за
счет лысины) лбом, грозно размахивая руками над столиком для
тезисов, он выкрикивал каждую фразу, как лозунг на площади перед
многотысячной толпой. От его голоса вздрагивали и позвякивали
стекляшки на люстре под потолком.
— Товарищи! Корма — это основа животноводства. Но некоторые
товарищи упорно не желают этого понять, преступно
недооценивают заготовку кормов для животноводства!.. Вол — это, товарищи,
рабочее тягло! Рабочее тягло нужно беречь!..
Свинья дает нам, товарищи, мясо, сало, кожу, щетину! Свинья —
очень полезное животное! А как мы относимся к свиньям?
По-свински, товарищи!..
Животноводство, товарищи, нуждается в теплых благоустроенных
помещениях. Корова, товарищи, в тепле и чистоте дает больше мо-
259
пока, чем на холоде, в грязи! А некоторые председатели колхозов
недооценивают строительство коровников!..
Переходя к массово-политической работе с колхозниками, я
должен здесь, товарищи, со всей прямотой сказать, что мы плохо
работаем с колхозниками!..
Стенная газета, товарищи, — это печать. А печать — это острейшее
оружие нашей партии! Но во всех ли колхозах у нас выпускаются
стенные газеты? Нет, товарищи, не во всех колхозах у нас
выпускаются стенные газеты!
Мартынов морщился, как от сильной головной боли.
— Это же нужно уметь, — просипел он на ухо сидевшему рядом с
ним Руденко, — десять минут болтать и ни слова путного не
сказать!..
В зале зашумели:
— Зачем выходил на трибуну, товарищ Ко робки н?
— Что ты сказал нам полезного?
— Что свинья дает сало!
— А корова молоко!
— Просили же по делу выступать, а не отнимать зря время у нас!
(Овечкин В. В. В том же районе // Районные будни. —
М., 1987.-С. 110—111.)
Г Характеризуется деловой стиль и так называемой
вынужденной тавтологией, формируемой за счет слов и
сочетаний, называющих титулы должностных лиц и полные
наименования учреждений, составные термины,
модификация которых приведет к смысловым изменениям:
«зачетные книжки проверяются перед зачетной неделей» (ни
заменить, ни убрать повторяющееся слово здесь невоз-
можно)|
В деловой речи, как и в научной, иногда наблюдается
нагнетание подряд нескольких слов в единой
грамматической форме. Это ошибка — в том случае, если слова
грамматически и фонетически близки {«вопросы рассмотрения
продвижения соглашения») и если подряд употребляется
свыше трех однотипных слов. Радио сообщает об «усилиях
городских властей, предпринимаемых для ликвидации
бандитских группировок и полного порядка». Что
ликвидируется — бандиты или порядок? Ошибка приводит к
очевидной двусмысленности. Между тем определяющий
признак делового стиля — краткость, точность и
аргументированность высказывания.
Будучи преимущественно стилем письменной речи,
деловой стиль не характерен для педагога. И все же
отдельные его элементы присутствуют на уроке, а подчас
явлениями делового стиля, клишированной речи, становятся
многие фразы учителя, что не украшает его мысль. Кто не
слышал учительского: «Здравствуйте. Садитесь»
(произносится часто без зрительного контакта с классом); «Са-
260
дись, три»; «Иванов, к доске!» и иных перлов школьного
красноречия! Договоримся: немедленно начнем
составлять для себя перечень фраз, которыми можно заменять
традиционные речевые клише, исходя из ситуации
общения, настроенности на дальнейшую работу, особенностей
предполагаемого класса. Когда учитель, войдя в класс,
объявляет, что рад видеть учащихся, что начинается
увлекательное путешествие, что хотел бы поделиться
некоторыми размышлениями с этим классом, — происходит
необычное: ребята действительно осознают себя
путешественниками и мыслителями, а сам диалог становится
внутренне подготовленным и желанным.
v' Газетно-публицистический стиль — язык статьи,
очерка, эссе, стремящихся к объективности изложения фактов
и тем не менее сохраняющих индивидуально-авторскую
позицию при их комментировании. Всё более активно в
газетной статье проявляется экспрессивное начало, она
обращается к читателю как к собеседнику, при
интенсивном информировании несет в себе элементы беседы. Язык
средств массовой информации не случайно именуют
«четвертой властью»: если журналист говорит о том, что может
и должно волновать читателя и слушателя, он осуществит
влияние, называемое «заражением», если наоборот, — его
точно рассчитанная риторика станет лишь внушением
новой идеи, закономерно вызывающим отторжение и
неприязнь у многих. Естественно, такие элементы «образа
ритора», как честность, скромность, предусмотрительность,
уважение к потенциальной аудитории, должны быть
неотъемлемыми качествами журналиста. Когда же тот
сообщает заведомо ложное, очерняя великое или утрируя его
отрицательные стороны, восхваляет казнокрадство и
предательство, ставя собственное благополучие превыше
профессиональной чести, — он допускает более грубое,
чем речевая ошибка, — забывает о назначении
просветителя, функцию которого несет. \
Яркая, запоминающаяся, поражающая эрудицией и
владением газетно-публицистическим стилем с его
экспрессивностью и умением точно и четко выражать мысль
статья — неизменно стилистический эталон. I
Сосиска — вещь приятная и незамысловатая, её, может быть, ещё в
древнем Карфагене с горчицей, да с кетчупом, да с аппетитом
трескали. Но руководитель страны обязан видеть в сосиске не только
вид вожделенной горячей закуски. Как уже отмечалось, комбинат
работает на импортном сырье. А почему? А где новгородские —
простите, ВЕЛИКИЕ новгородские — коровки, овечки, свинки и про-
261
чее сырье для кожевенной, молочной и мясоперерабатывающей
промышленности?.. Где тучные фермеры и фермерши,
отъевшиеся на «реформах» и завалившие всю ВЕЛИКУЮ новгородчину, а
равно техасщину, аризонщину и прочую датчанщину и зеландщину
своими продуктами?/... /Сосиска делается из фарша, а фарш
делается на куттере — специальной машине. Поинтересовался ли
Ельцин, где сделаны эти куттеры? Почему не на наших заводах?..
Самая важная деталь куттера — нож, вращающийся с огромной
скоростью. Он делается из лучшей золингеновской стали, но все равно их
приходится часто менять... А у нас есть просто волшебная
технология, которая позволяет делать ножи на порядок выше золингенов-
ских/.../Но «рынок» и «демократия» принципиально не
заинтересованы в использовании новых технологий, в облегчении и улучшении
условий труда. Они заинтересованы продаться забугорным
хозяевам, взять на лапу и защитить всё импортное. /. ./Но, похоже,
Ельцин в сосиске ничего, кроме столь необходимой ему закуски, не
увидел. Чем же еще объяснить, что у памятника 1000-летию России
Ельцин долго сокрушался, что памятник 2000-летию России еще не
поставлен?
{Трубицын А. За фасадом зыбкого процветания //
Советская Россия, 25 августа 1998.)
Всмотримся: в небольшом отрывке из газетной статьи —
и риторические вопросы, и ответствование, и антитеза, и
параллелизм, и обилие коннотированных мыслей, и
патетическое завершение, соответствующее законам публичной
аргументации, и градация, и силлепсис, и окказионализмы, и
характеристика персонажа через присущую ему речь
(жаргонизмы), и ядовитый сарказм. Протест журналиста
против провалившихся «реформ», против снижения
промышленного и духовного потенциала страны, хлесткий
характер статьи, значительные знания в области предмета —
эталон газетно-публицистического стиля,
демонстрируемый автором.
Каковы отличительные признаки публицистического
текста? Наличие вполне определенной авторской
позиции, позволяющей совместить беспристрастное
изложение фактов и эмоциональный авторский комментарий.
Диалогичность текста, его открытость для полемической
реакции. Постоянно ведущаяся в скрытой форме беседа с
читателем — тоже ищущим, пытливым, вдумчивым
собеседником. Организации диалога помогают риторические
вопросы и заостренно-полемические характеристики,
эффект присутствия: автор постоянно общается с читателем,
«показывает» события, помогая ему оказаться в самом
центре разворачивающихся коллизий. Четкая
композиционная организованность: в начале — яркий, интригующий
факт, острая проблема или яркая картина, затем —
постепенное развертывание сюжета, подводящее к завершаю-
262
щему призыву или выводам. Визуализация: основные
факты должны быть поданы зримо и ярко, чему
способствует соответствующая организация текста. И, конечно,
краткость и динамичность — постоянная смена
повествования, описания и рассуждения.
К сожалению, в целом публицистика все более
становится источником речевых ошибок, жаргонизируется,
игнорируя нормы русской речи и веками утверждавшейся
нравственности. Именно средства массовой информации
предлагают следующие перлы: «В «летающем щите»
парили люди, одетые в... рубашки и брюки, которые целились в
животных из оружия»; «Выборы членов в избирательную
комиссию», «Это может последовать на более обширном
уровне». Нет особой необходимости утверждать, что брюки не
могут целиться, тем более из оружия; выбирают не членов
в комиссию, д членов комиссии; а уровень может
подниматься и опускаться, а следовательно, быть более высоким
или низким, но никак не обширным. В музыкально-пуб-
листической заметке утверждается, будто «материал
компонуется так, что сменяет друг друга». Есть ошибки, не
нуждающиеся в комментировании; перед нами — одна из
них.
I Газетно-публицистический стиль объединяет
информативную, коммуникативную и экспрессивную функции
языка, одновременно выступая средством дидактическим
и психологическим, и эта стилевая особенность
уникальна. В школьной практике внедрение элементов этого
удивительно богатого стиля рождает статьи, газетные
заметки, очерки, интервью, превращающие познание в процесс
общения с историческим персонажем, с литературным
героем, с обычной географической картой или со
стандартным, на первый взгляд, физическим опытом (а если о нем
рассказывать языком газеты, осветившим его два столетия
назад?!). Краткость, емкость, публицистическая зримость
и действенность такого стиля интригующе притягивают,
воздействуют, призывают к диалогу. \
Сегодня все отчетливее возникает лингвистическая
антитеза: газетно-публицистический стиль литературного
языка и стиль газет и журналов, не всегда следующий
литературно-языковым нормам. В любом случае средства
массовой информации могут опускаться до мировидения не
искушенного в культуре речи читателя и слушателя лишь
263
затем, чтобы впоследствии возвысить его над самим
собой.
Проблема литературно-художественного стиля как
функционального — это соотношение литературного языка и
языка художественной литературы; система риторических'
структур и фигур, организующих художественный текст;
многообразие его типов — от идиостиля и стиля одного
творческого периода жизни художника слова — до стиля
направления и эпохи. Давая абсолютно полную
характеристику задач стилистики художественного текста,
B. В. Виноградов видит в их числе «приемы ритмической
структуры и образного строя
литературно-художественных произведений, приемы индивидуального построения
словесных образов и их динамического развития, их
трансформаций и сцеплений с другими образами в
структуре того или иного литературного произведения...» [27.
C. 76]. Это не относится к задачам функциональной
стилистики, и тем не менее вопрос о существовании в её
структуре литературно-художественного стиля можно
решить положительно, отдавая при этом должное
стилистике текста.
Обращаясь к литературно-художественному стилю,
М. Я. Поляков разделяет два вида анализа текста —
семиотический (комплекс знаков) и семантический
(взаимопроникновение их значений): «Знак — не образ, а одно из
его составных, но, по закону связи части и целого, знак
пронизан излучениями образа-обобщения» [117. С. 108].
Это момент, определяющий специфику стиля; слова и
фразы в нем характеризуются не только собственным, но и
«приращенным» смыслом, знак (слово) выражает не
всегда одно значение, становясь то контекстуально
подчиненным, то метафорически нагруженным, то выражая
сиюминутную ассоциацию, которой оно будет лишено в
других стилях.
Литературно-художественный стиль оперирует не
столько словами, сколько образами, составляемыми из них:
Ю. М. Лотман говорит о языке украшенном и
неукрашенном — по большому счету каждое высказывание изнутри
проникнуто средствами выразительности, но лишь
художественно обработанная мысль делает эти средства
(тропы и фигуры) непременным атрибутом своего
существования. Они не всегда замечаются, в том числе самим
автором, но основное предназначение художественного текста
264
— оказать воздействие на воспринимающего — требует
особого языка, где значения слов «погружаются» в
образно-смысловое поле текста и не существуют вне его.
«...Художественное произведение, — пишет Ян Мукаржовский,
— не указывает на действительность, которую прямо
изображает, но усилено тем, что оно как знак вступает в
непрямое (образное) отношение к реальным фактам, жизненно
важным для воспринимающего, и тем самым ко всему его
универсуму как комплексу ценностей» [94. С. 102].
Знает ли мать, рождающая ребенка, из каких веществ
состоит тело человека и в какой пропорции эти вещества в
нем содержатся? Сочленяет ли она эти вещества,
синтезируя их по законам гармонии и разума? Нет: он появляется
на свет вполне сложившимся; она не создает его из атомов
и клеток и не задумывается об этом. Так точно и художник
слова — он создает свое произведение в готовом виде,
оформленным, построенным по правилам внутренней
гармонии. Многие писатели признавались, что работали
«под диктовку», что образы приходили к ним во сне;
практически ни один не смог как-либо объяснить состояние
вдохновения и действие сил, это состояние
поддерживающих. Ученые же исследуют именно атомы, первопричины
и первооснову. Как анатом никогда не сложит из них
живого человека, так филолог из исследованных сравнений и
метафор не создаст целостного произведения, да и не
объяснит секрета этой целостности, пытаясь изучить ее «под
микроскопом». В лучшем случае выйдет Буратино или
робот.
Вот почему недопустимо сводить произведение слова к
«мелочишке суффиксов и флексий», к словам, метафорам
и сравнениям. Поэт не нанизывает слов: он рождает
готовое произведение, несводимое к их сумме. А это значит,
что изучение слов, предложений и их комбинаций нельзя
считать изучением художественного текста; иначе —
стилистика художественного текста не может быть предметом
лингвистики, как живая природа не может считаться
предметом химии.
Стиль вообще — категория самого тесного
взаимодействия слова и текста, литературно-художественный стиль
— еще и результат взаимодействия текста и личности
художника во всем многообразии и во всех неуловимых
изменениях её духовного облика, индивидуального мирови-
дения. Но литературно-художественный стиль как катего-
265
рия лингвистическая обращен прежде всего к тексту — к
сумме составляющих его слов, фигур и тропов, которая
отнюдь не составляет целостной художественно-образной
реальности, не равна тому, что принято называть
произведением. Поэтому подлинное изучение
литературно-художественного языка не может быть сведено к сугубо
лингвистическим категориям и структурам. Но где искать
инструментарий, с которым можно подходить к
произведению словесного искусства?
М. Я. Поляков, говоря о «художественной семантике»
как совершенно особом явлении, видит в стилистике
художественной литературы систему риторическую:
«Художественный жанр требует особых, не дискурсивных, а
риторических средств построения языка... Говоря иначе,
сконструированность вымышленного мира несет в себе
дополнительный эффект — эстетической убедительности.
Так возникает риторика как система сообщения, орудие
специальной литературной коммуникации» [117. С. 186].
Об этом же говорит Ц. Тодоров, видя в риторике
семиотику (систему знаков) художественного текста: «...Оставаясь
на почве науки, мы можем употреблять выражение
«семиотика литературы» только в том случае, если разумеем под
этим риторику» [126. С. 373]. Таким образом, наиболее
полное осмысление языка художественного текста дает
именно риторика. Оставаясь на позициях чистого
языкознания и языкового стиля (лингвистическая семантика и
стилистика), мы рискуем оказаться в положении
художника, всерьез размышляющего, сколько травинок нужно
изобразить, чтобы точно показать летний луг.
Но симфония несводима к совокупности нот.
Картина — вовсе не сумма железа, меди и масла, затраченных на
краски. Поэтому и художественный текст, также не
составляющий совокупности слов и пунктуационных
знаков, лингвистика исследовать не полномочна. Р. О.
Якобсон выдвигает еще одно, хотя и небесспорное, положение:
«Если стихотворение ставит вопросы, выходящие за
пределы его словесной фактуры, мы... попадаем в сферу
действия семиотики, науки более широкой, чем лингвистика,
ведь последняя — это всего-навсего одна из составных
частей семиотики» [161. С. 81]. Действительно, семиотику
рассматривают как часть лингвистики (наука о знаках
языка), но и лингвистику можно рассматривать как часть
семиотики (одна из многочисленных знаковых систем).
266
Так точно и художественный текст — языковая данность,
но и язык — это лишь одна из сторон художественного
текста. И если принимать за объект семиотики не
совокупность знаков, а множество означиваемых объектов, сущих
и вымышленных, а главное — взаимоотношения между
ними и производителем знаков, — окажется, что вопросы
художественной семантики, экспрессивных ореолов
слова, составляют один из бесспорных предметов семиотики
и риторики как науки не о ставшем, но о становящемся
тексте.
А это значит, что стилистический анализ текста как
выявление нормативного и наднормативного в их
соотношениях на уровне стиля и идиостиля, лишь
первоначальное и контурное изображение художественного сознания,
доступного, как и всякое другое, анализу
психологическому (и психолингвистическому), риторическому и
семиотическому. Но только в их сумме и параллельном
взаимодействии.
Художественный стиль — всегда деформация норм, но
автор при этом владеет нормативной базой языка,
становясь одним из её зиждителей. Л. А. Новиков пишет, имея в
виду своеобразие литературно-художественного стиля,
формирующего особый язык: «Семантика языковых
единиц в их поэтической функции, в художественном тексте
характеризуется часто не постоянными, а
«колеблющимися» признаками...» [102. С. 131]. Итак, это совершенно
особый стиль, в котором «колебание» признаков наряду с
«мерцающими» смыслами слов создает неповторимый
колорит образного мировосприятия, мира на грани его
пресуществления в слово. И само понятие «стиль»
применительно к художественной речи своеобразно и
неповторимо. Р. Барт особое внимание уделяет идиостилю, видя в
нем «автономное слово, погруженное исключительно в
личную, интимную мифологию автора, в сферу его
организма, где рождается самый первоначальный союз слов и
вещей...» [125. С. 310]. Эта исключительность всегда
присуща художественному слову как предельному
самовыражению автора. Г. О. Винокур видит в художественных
текстах «приращение» смысла, увеличение, расширение
семантического и эстетического пространств; оно, по мысли
Г. О. Винокура, «как бы просвечивает сквозь прямые
значения слова в поэтическом языке». Исследователи видели
в этом совершенно специфическое явление, в корне по-
267
дрывающее основу языковой семантики системой
«маленьких смысловых скандалов» (тропов). Художественному
тексту присущи «колеблющиеся» смысловые светотени,
которые делают его двуплановым: с одной стороны —
слово и его постоянное словарное значение, с другой —- смысл
слова как носителя образа, именно в этом контексте и в
этой текстовой ситуации.
У Б. Л. Пастернака читаем:
А затем прощалось лето
С полустанком. Снявши шапку,
Сто слепящих фотографий
Ночью снял на память гром.
Если анализ традиционного текста методисты
рекомендуют проводить, последовательно выясняя значение
каждого слова (это не вполне верно, но такой подход
существует), то можно ли процитированное четверостишие
проанализировать, исходя из значений составляющих его
слов? Конечно же, нет. Когда пытались таким же образом
произвести «анализ» строки О. Э. Мандельштама «Рыбий
жир ленинградских ночных фонарей», полное фиаско затеи
дало почувствовать своеобразие литературного текста —-
его несводимость к сумме значений составляющих
компонентов, невозможность выделить «стандартное» и
перекрывающее его «образное» начала в слове: они
неразрывно взаимосвязаны.
Можно сделать вывод о неповторимости
литературно-художественного текста, о том; что это совершенно
особое явление, превосходящее рамки стиля. Двуплано-
вость, обогащенность подтекстами и образностью —
исключительная особенность литературно-художественного
языка, составляющая его уникальность. Стилистика
текста, готовая поставить в центр поэтики и семантики
именно образ и литературный текст, видит в каждом
авторском слове «своеобразный прием художественного
воздействия» (В. М. Жирмунский). Само понятие
стилистики редуцируется к реальности художественного текста,
тем самым выделяющегося среди других дискурсов:
«...Стилистика есть как бы поэтическая лингвистика: она
рассматривает факты общей лингвистики в специальном художественном
применении».
{Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. —
Л., 1977.-С. 30-31.)
И все же литературно-художественный стиль является
необходимым звеном в цепи функциональных стилей уже
потому, что синтезирует все лингвистические факторы
268
остальных, являясь симультанным языковым (речевым)
комплексом. В нем — информативность научного,
коммуникативность и заразительность, эмоциогенность газет-
но-публицистического и разговорного, специфика
употребления элементов делового, который становится
объектом сарказма илк вносит в текст сообщения, ставшие
символами своей эпохи. Литературно-художественный
стиль — эстетически выразительный, обладающий
суггестивностью, непременно вводимой фигурами речи и
индивидуально-авторским мировосприятием. Но эти
особенности в большинстве случаев способствуют
восприятию других стилей — достаточно вспомнить лекцию
профессора Вихрова в «Русском лесе» Л. Леонова,
исключительную по силе воздействия образность очерков В.
Пескова, вырастающую из элементов разговорной речи
литературность уроков Е. Ильина. Мы много и подробно
говорим о слове в жизни общества, но более образно, ярко,
выразительно о нем скажет писатель, прибегая к
литературно-художественному стилю:
В словах, в грамматических формах, в синтаксисе запечатлевает
свой образ душа данного народа; как следы на окаменевших песках
от волн давно не существующих морей, закреплены в нем
стремления, склонности, неприязни, верования, предрассудки,
первобытные знания о мире и человеке. Именно в ту мифотворческую эпоху
были приданы мужской и женский род небу, звездам, земле, рекам,
неодушевленным предметам, и принципы, которыми
руководствовались те, кто производил родовое различие, теперь уже
невозможно разгадать, как и самое происхождение слова. Ничто так не
изумляло греков, как то, что у египтян небо было женщиной, а земля
мужчиной... Целые народы, целые культуры переставали
существовать, оставляя после себя лишь горстку слов — гиацинт и мята
сохранили верность своим первым садоводам из эгейской эпохи,
которые их так назвали.
{Парандовский Ян. Алхимия слова. — М., 1990. — С. 134—135.)
Элементы художественного стиля должны приходить к
нам на урок, помогая сделать его более живым, образным,
выразительным, запоминающимся. Учитель, пытаясь
конкретизировать предмет занятия, прибегает к
цитированию или сам создает художественный текст: «Мы с вами
вместе с героями встречаем рассвет на берегу этой ленивой
лесной речки. Медленно стелется прохладный туман, из
которого вырастают синие очертания ельника на том берегу;
первые лучи солнца купаются в росистой траве, чуть
слышным звоном разбрызгивая в соловьиной глухомани уставшие
за ночь звезды. Но что это? Мы впервые увидели, как
распускаются белые соцветья черемух — они решили нам показать
269
свою первозданную красоту именно здесь, на берегу речонки.
А солнце уже торжественно шествует по небу, рассыпая не
жаркие еще лучи искрами береговых цветов...». Такие
тексты позволяют глубже проникнуть в суть изучаемых
явлений, подходя к ним не с равнодушно-отдаленным
взглядом, а с горячим сердцем участника, взирающего на
событие изнутри его.
Анализируя т. наз. эгоцентрическую речь, Ж. Пиаже
пишет: «...Ребенок говорит лишь о себе, и главным
образом потому, что он не пытается стать на точку зрения
собеседника». Чтобы нашему старшекласснику на некоторое
время вернуть раннее детство, поставим его в центр
разворачивающейся перед ним картины, применив образный
намек, позволяющий глубже и полнее познать предмет.
Это создание т. наз. эффекта субъекта, о котором говорил
Альтюссер. П. С. Пороховщиков цитирует судебную речь,
признанную им образцом ораторского мастерства:
«Подсудимый был полтора года в одиночной камере. Знаете ли вы,
господа присяжные заседатели, что такое одиночное
заключение? Это — три шага в длину, два шага в ширину и... ни
клочка неба!» [129. С. 50]. Секрет художественного и
психологического воздействия этой речи в том, что слушатель
оказывается в той ситуации, которую рисует перед ним
оратор; речь — не просто этюд или зарисовка, но
возможность для самого слушателя живо и выразительно
представить себе то, о чем говорится. Для такого речевого
воздействия оптимален литературно-художественный стиль,
используемый учителем в виде драматургических и
лирических компонентов урока, ярких описаний и точных
рассуждений, судебным оратором — в форме обращения к
аудитории с некоторым приглашением её занять место в
центре описываемых событий.
Будучи кумулятивным, многомерным по своей
природе, литературно-художественный стиль открывает
значительные педагогические перспективы. Учитель
информирует, спрашивает, оценивает — при оптимальной
стилистической организации, варьировании повествования,
описания и рассуждения; сообщения, возбуждения
эмоции и призыва, — всё это создаст урок как захватывающее
действо, участниками которого посчастливилось стать
ребятам.
Итак, литературно-художественный стиль существует
самостоятельно и проявляет себя в самых разных ситуаци-
270
ях, в которых слово может обнаружить себя как
потенциальный или уже существующий образ, открывающий
разные пласты концентрированных в нем и предполагаемых
им значений.
К какому стилю относятся тексты, ориентированные
на конкретику речевого поведения — например,
политического, дидактического или церковного, — если
конкретной стилистической аналогии не существует? Очевидно,
что политическое общение включает в себя элементы
научного и литературно-художественного стилей, исходя из
парадигмы публицистического как образующего.
О. А. Крылова вводит понятие церковно-религиозного
стиля, имеющего строгий набор жанров, текстовую базу,
коммуникативные цели и определенный образ автора.
Вместе с тем образцы церковного речевого поведения, как
правило, расцвеченные метафорикой притчеобразной
структуры и ориентированные на аттрактивность
(притягательность) речи, могут быть яркими
публицистическими, научно-богословскими (гомилетическими) текстами,
а также могут строиться по законам
литературно-художественной речи. Вот фрагмент речи талантливого
проповедника в рядах повстанческой армии шотландских
пуритан.
...Пусть сердце каждого уподобится сердцу отважного Маккавея,
пусть рука каждого будет рукою могучего силой Самсона, пусть меч
каждого станет мечом Гедеона, поражающего насмерть любого
врага, ибо знамя реформации плещется на горах в изначальной
красоте своей, и врата адовы не одолеют его.
(СкоттВальтер. Пуритане. — М., 1989. — С. 162.)
Можно выделить особый дискурс — ораторский, к
которому безусловно, тяготеет проповедь героя Вальтера
Скотта, однако очевидно, что он помещен в родовое
образование — литературно-художественный стиль. Не
случайно риторические каноны публичной влиятельной
речи, то есть собственно ораторского выступления,
практически совпадают с техникой организации
литературного фрагмента.
Речь завершена — и её встречает восхищение
благодарных слушателей, которые готовы идти за проповедником,
следовать идеям, воплощенным в образной системе его
обращения:
Красноречие проповедника вознаградил глухой гул одобрения,
прокатившийся в рядах вооруженных слушателей по окончании его
речи, которая так хорошо осветила и то, что они уже совершили, и то,
что еще предстояло им совершить. Слушая эту проповедь, возно-
271
сившую их над всеми невзгодами и бедствиями мира и
отождествлявшую дело, за которое они борются, с делом самого божества,
раненый забывал о том, что у него болят раны, слабый и голодный — о
переносимых тяготах и лишениях. И когда проповедник спустился с
возвышения, с которого говорил, вокруг него собралась большая
толпа. Прикасаясь к нему руками, на которых еще не запеклась
кровь, люди клялись, что будут стойкими борцами задело господне.
{Скотт Вальтер, там же. — С. 162.)
Церковная элоквенция, как и любое другое
образование, имеет отчетливую стилистическую маркированность.
Приводимые проповедниками фрагменты повествования,
описания, венчающее текстовой фрагмент рассуждение,
— все это включается в канон
литературно-художественного функционального стиля, как правило, изобилующего
архаической и возвышенно-поэтической лексикой и
соответствующими словообразовательными моделями,
специфической антропонимикой и системой тропов и фигур.
Велико количество цитат. И все же мы не станем
подвергать анализу такие категории, как стиль церковный или
дидактический, так как они тяготеют к уже определенным
функциональным разновидностям, в различных
комбинациях синтезируют их. Дидактический слог комбинирует
элементы научного и газетно-публицистического стилей,
отличаясь строгим соответствием нормам русского языка
и значительными диалогическими интенциями.
Зачастую различные жанры названных стилей
(внутри церковного — проповедь, чтение канонического
текста, другие формы) создают разные стилистические
запросы, и уже в силу этого необходимо создание
целостного учения о функциональных стилях русского языка,
характерных для современного этапа его развития, с
выделением уровневых признаков каждой стилистической
разновидности.
V 3.2. РЕЧЕВАЯ ТОЧНОСТЬ.
СИТУАЦИОННЫЙ ФАКТОР ОБЩЕНИЯ
Точность речи — максимально полное отражение в
слове коммуникативного намерения говорящего с целью
его идентичного восприятия слушающим. Точность речи
педагога тем важнее, что она предполагает непременный
отклик; не только усвоение, но и сохранение, закрепление
и воспроизведение изученного. Но в сочинении по
литературе появляется фраза: «София говорит, что Чацкий
сошел сума и принимает ухаживания Молчалина». Мудрое на-
272
ставление: «Делая уроки, телевизор будет вам мешать».
Точны ли эти фразы? Если Чацкий действительно принимает
ухаживания Молчалина, а телевизор способен делать
уроки, — безусловно, точны. А если коммуникативное
намерение включало иное содержание, такие высказывания
дезориентируют читателя или слушателя, их смысл остается
понятен только говорящему, да и то, как показывает опыт,
до первого восприятия текста «сторонним» взглядом.
«Достаточно плохо ты подготовился сегодня», —
задумчиво сообщает учитель. Может быть, он сам еще не
определил, достаточно или плохо? Для чего тогда произносит
фразы, не обеспеченные моносемантичностью и смыслом
в целом? Педагогическая речевая компетентность
предусматривает абсолютную точность речи: её отсутствие
порождает кажущуюся неподготовленность учеников к
уроку, непонимание между его участниками, перерастающее
в межличностные конфликты. В сочинении абитуриента:
«Маякдвский мечтал стать негром преклонных годов». А вот
учительское: «Маяковский мечтал, даже став негром
преклонных годов, выучить русский язык». Этот абитуриент не
учился у этого педагога, но как близка неточность их фраз!
Обнаруживается прямо-таки единый тип речевого
мышления, порождающий единое нарушение грамотности
высказывания. Ошибки, обязанные своим происхождением
неточности речи, весьма разнообразны. С. Бородин в
романе «Хромой Тимур» пишет: «На высоком седалище,
украшенном резной слоновой костью, восседал Тимур». Если
седалище (в анатомическом смысле) украшать слоновой
костью, то и тогда его никто не увидит и не оценит сложность
операции! Особенностями времени и индивидуального
речевого континуума обусловлена фраза Н. Лескова:
«Советую тебе заискать его расположение, человек весьма
нужный, случайный», но сегодня смысл последнего слова
противоречит контексту, перечеркивает ранее сказанное.
Не напоминаем ли мы иногда того учителя, чьи
ученики не могут разобраться, кого любил Молчалин, и
представителем какой расы был Маяковский? Абсолютно
точным в речи быть невозможно: воспринимающий её
непременно погружает услышанное в индивидуальный
смысловой контекст, обусловленный апперцептивно и
ситуационно. И все же свести к минимуму смысловую ауру
воспринятого учитель имеет возможность, предельно
конкретно излагая содержание предмета и формируя опреде-
273
ленное образное представление о сказанном.
«Якосметичка», — заявляет героиня популярного телесериала 1996
года. Очевидно, её друг должен был бы представиться
кошельком (такова смысловая аура сказанного), поскольку
разговорное слово косметичка образовано методом уни-
вербации с суффиксацией (-к-) на основе словосочетания
«сумочка для косметики». А какова смысловая аура
объявления: «Предлагаю язык в различных формах» ? Она
аналогична студенческому: «Я за язык пострадал на экзаменах»
— оказывается, он не сдал экзамена по иностранному
языку. Педагог, чья святая обязанность — предвидеть
реакцию учащихся на свои слова, их глазами видеть и
оценивать сказанное (но не себя во время занятия!), — конечно,
не может допускать многочисленных толкований
сказанного им. Оно должно быть точно и недвусмысленно, если
не ставится задача постановки перед ребятами проблемы.
Почему вместо пушкинского «Все тихо. На Кавказ
идет ночная мгла» появляется новый вариант строки: «На
холмах Грузии лежит ночная мгла»? Что меняет поэт? Что
меняет Достоевский в словах Д. В. Григоровича «Пятак
упал на мостовую к ногам нищего», предложив иной
вариант: «Пятак упал и покатился по мостовой, звеня и
подпрыгивая»? Пушкин, меняя строку, изменяет
сфокусированный в ней мир: видные сквозь наступающую синеву
ночи звезды (зрительное впечатление — 2-я строка)
сменяются шумом реки — ее не видно, ибо ночь уже
наступила, но река где-то рядом, ее слышно в ночном безмолвии.
Светлый вечер сменяется непроглядной темнотой южной
ночи, более локально определяется место самого
лирического «я»: не Кавказ, а берег Арагвы. Меняется картина,
передаваемая посредством слов, но меняются и они сами:
появляется статичность, дуновение первых слов исчезает,
строка «утяжеляется».
Почему строка «Гений чистый красоты» В. А.
Жуковского (была и автореминисценция с «чистой») стала
восприниматься как пушкинская? В ней хранился коннота-
тивный пласт, более близкий человеку первой трети
XIX столетия как апофеоз целомудрия и непорочной
хрупкости образа, в котором Пушкин воплотил себя и целый
мир вокруг.
Создавая в 1832 году «Парус», Лермонтов взял первую
строку у А. Бестужева — Марлинского и поместил ее в
новый, более яркий и влекущий к себе контекст. Парус дей-
274
ствительно стал «одиноким», раскрывая подлинное миро-
видение юного стихотворца. Парус — синекдоха корабля и
метафора мятущегося человека, персонификация его
состояния: «что ищет», «что кинул». Редкий, прочитав
стихотворение беглым взором, видит три ракурса и три
состояния мира: покой,- буря и вновь покой, но уже с живой
мечтою о буре. Три ракурса мира: издалека, вблизи («И
мачта гнется и скрыпит»), а третий — и в идеальности
далекого, и в реальности личностного. За всем этим — мир
самого автора, заключенный в его «лирическом
дневнике»: поэт создает свою вселенную, осмысляя реальное как
воспринимаемое.
Точность, как показывает Б. Н. Головин, может быть
предметной и понятийной. Первый вид точности —
соответствие содержания сказанного реальному содержанию,
материальному предмету речи. Второй вид — соответствие
сказанного смысла слов. Предметная точность
достигается доскональным знанием предмета, передаваемого в
речи. О любви точно не скажет не испытавший этого
чувства, исторические романы вследствие неизученности
предмета нередко оказываются достойными пародий.
Великолепное стихотворение Д. Б. Кедрина «Зодчие» содержит
утверждение, что собор Василия Блаженного в Москве
Живописной артелью монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело византийским суровым письмом.
Но ко времени строительства храма Андрея Рублева не
было в живых уже столетие! Стоять перед царем «крепко за
руки взявшись» противоречило дворцовому этикету
шестнадцатого века; «купол золотом жечь» мастера не могли,
поскольку купола собора не планировались золотыми.
Вспомним, как досконально изучал Пушкин архивы,
прежде чем написать «Историю пугачевского бунта»,
сколь многократно бывал Дюма на тех местах, которые
впоследствии фотографически точно отображены в
романах. Э. По, чтобы достичь точности в передаче состояния
человека, внутренне «вселялся» в тех, кого встречал,
принимая их выражения лица, позу, копируя жесты. Один из
Гонкуров, чтобы описать движение летящего листа,
воображал им себя, стараясь «изнутри» представить себе его
полет, чтобы показать как можно точнее. Таких примеров
множество. И для учителя это прямое указание на
необходимость следовать реальности фактов, с максимальной
зримостью представлять их себе и сообщать учащимся.
275
Понятийная точность — соответствие семантики слова
вкладываемому в него содержанию. Вообразим диалог
жителей Москвы и Крайнего Севера «на нейтральной
территории». Звучит слово «аэропорт». Москвич, естественно,
представит себе огромное здание и большое летное поле, в
представлении же его собеседника это площадка, возле
которой сиротливо стоит деревянное строение. Для
единства образного представления необходимо уточнить
основные характеристики предмета речи. Таким образом,
если предметная точность определяет сообщение, то
понятийная — формирует восприятие, и учитель,
стремящийся к точности изложения, всякий раз проверяет, сколь
эквивалентно вложенному в речевую структуру
содержанию она воспринята.
Единство диктума (содержания высказывания) и
модуса (способа его преподнесения), то есть собственно
точность речи, может нарушаться и этически —
предусмотренным введением собеседника в заблуждение. Заведомо
провоцирующее и не соответствующее истине суждение
учителя оправдано, если истина данного предмета
известна учащимся, а цель педагога — организовать учебную
дискуссию. Он обладает правом привлечь внимание
нестандартным, противоречащим сложившимся
представлениям о предмете суждением. В любом случае действие
«удивлять» — речевое поведение, привлекающее внимание,
возбуждающее интерес и заставляющее работать творческую
мысль. Удивляясь, ученик открывает для себя много
нового; выслушивая дискуссионное положение, ребята
стремятся к общению, разрешению неожиданного парадокса,
внезапно возникшей перед ними проблемы. Не случайно
еще Ф. Бэкон писал: «На разум человеческий больше всего
действует то, что сразу и внезапно может его поразить;
именно это обыкновенно возбуждает и заполняет
воображение».
Однако против учителя может оказаться фактор его
собственного авторитета в классе. Высказывание,
должное инициировать диалог, при недостаточно заметной
парадоксальности воспринимается как аксиома или
вызывает резистентное отвержение всех последующих
суждений педагога. Кроме того, слабо выделив полемически
заостренную ситуацию из речевого континуума, учитель
обнаружит, что его суждения, в том числе и сугубо
информирующие, воспринимаются как дискуссионные.
276
Логично ввести еще несколько параметров точности
речи. Так, она может быть знаковая, то есть собственно
речевая, контекстуальная, то есть сфокусированная в том,
что не сказано в слове: это темп, тембр речи, мимика и
жест. «Ялену!» — сказал... Кто может это сказать?
Например, облако — и тогда инфинитивом будет «летать». А
может и медсестра — тогда инфинитивом окажется «лечить».
Так меняется слово в зависимости от контекста. Но
контекст может быть и ситуативным, обращенным к самой
ситуации общения. Высказывание ситуативно точно, если
в конкретной ситуации воспринимается максимально
полно и однозначно, в соответствии с тем, что хотел
донести говорящий до слушателя. Подробно остановимся на
ситуации и выясним, какое значение имеет она для того,
чтобы верно выразить свою мысль и быть исчерпывающе
услышанным и понятым.
Функционирование каждого выражения во многом
определяется его контекстом, образующим новые
семантические поля и формирующим воздействующие на
собеседника коннотативные спектры. Как пишет К. Бюлер,
слушатель понимает речь (или, наоборот, не понимает ее)
«на основе ситуации, в которой произведено
высказывание, то есть в зависимости от обстановки, в которой
происходит беседа, от окружающих предметов, от того, что
известно слушающему о профессии и занятиях говорящего»
[21. С. 78]; вне ситуационного контекста ее восприятие
крайне осложнено. Л. А. Новиков замечает: «Анализ
лексических значений слов (из которых подавляющее
большинство многозначны) основывается на учете
взаимодействия слова с его окружением, контекстом» [102. С. 206].
Типы контекстов, рассматриваемые ученым, —
семантический, синтаксический и ситуативный. Применительно
к публичному влиятельному высказыванию выделяются
также экстралингвистический, паралингвистический. Но
для культуры речи принципиален, и ситуативный
(ситуационный), решающим образом влияющий на процесс
производства-восприятия речи.
Воспринимающий может моделировать в своем
сознании совершенно иную ситуацию, а не ту, которую ему
стремились показать: слово всегда обобщает, и обобщение
это различно в зависимости от ситуации. К. Бюлер
указывает, что слово в контексте ситуации несет добавочную
«полевую информацию», а это не что иное, как указание
277
на конкретный предмет в ряду ему подобных.
Апперцептивный фактор — формирование ситуационного
контекста как результата ранее сказанного и понятого — так,
слово «береза» человек подсознательно соотносит с
известным ему деревом, ассоциируя каждое новое понятие с уже
знакомым.
Ситуационный контекст сохраняется по большей
части в подсознательной сфере человека — это факты,
предметы, суждения, не всегда становящиеся достоянием
собственно аналитического мышления или кажущиеся
несущественными. Известен случай, когда учительница,
оговариваясь, долго звала младшего брата именем старшего,
только что блестяще закончившего учиться, —
подсознательная ассоциация сформировалась и у ребенка. В
результате он, чувствуя скрытую симпатию учительницы и
привыкший уважать брата, действительно перестал
получать тройки, а затем и четверки стали редкими: он стал
отличником.
Контекст может вызвать глубочайшие эмоциональные
потрясения, а их причина также не всегда осознается.
Нужно найти эмоциогенный фактор, в силу которого
происходит любая внезапность в поведении, — этот фактор,
став известным, не позволит потерпеть поражение в
диалогической ситуации. При моделировании аналогичного
контекста человек получает произвольную возможность
воскресить, воспроизвести те чувства, интенции,
мотивации, что были доминирующими некоторое время назад,
тогда, когда существовали аналогичные раздражители
(собака Павлова — превосходный эквивалент такого
процесса, но зажечь нужно именно ту «лампочку», которая
полностью идентична фактору предыдущих реакций). Все
вкусовое, иррациональное определяется контекстом
ситуации. Если человек видел картину в комнате любимой, —
эта картина, будучи забытой, при повторном
рассмотрении воспроизведет тот эмоциональный комплекс,
который возник впервые, в заветной комнате. Картина также
будет любимой, хоть сам человек едва ли сразу ответит
почему.
«Я признаю только Дебюсси!», — патетически
восклицает студент; он не сразу вспомнил, что именно это
заявила много лет назад его тетка; её он не любил, а вот ситуация
была особой — день рождения его, тогда еще
четвероклассника, когда он и его гости восторженно слушали симфо-
278
нические произведения композитора. С тех пор всё
остальное стало измеряться координатами Дебюсси, причем
как безусловного эталона. Другой когда-то в детстве,
ободренный мыслями о достигнутой только что победе в
областной олимпиаде, услышал по радио «Школьный
вальс», которому не придал особого значения. Однако
именно «Школьный вальс» он назовет и через много лет
своим любимым произведением, не без подсознательного
участия этой музыки избрав педагогическую профессию.
Ситуативный контекст, тем более воспринимавшийся вне
нацеленного сознания; воскрешает прежний личностный
статус (через некоторое время это будут понятия
«юность», «победа») и определяет жизненный путь.
Кстати, через воскрешение в памяти такого рода эпизодов
нетрудно объяснить последующую личностную и
профессиональную мотивированность.
Итак, ситуационный контекст выстраивается по
линиям «теперь — ожидание» и «теперь — воспоминание»,
обращенным в разных направлениях от текущего момента.
Э. Гуссерль, считающий память вторичным
воскрешением предмета и явления, так говорит об этом:
«...Интуитивный опыт ожидания есть перевернутый интуитивный
опыт воспоминания, ибо в последнем Теперь-интенции
не предшествуют процессу, но следуют за ним»[50. С. 59].
Будь ситуативный контекст объединением первичной и
вторичной памяти {Гуссерль), или представляй он память
как «форму внутреннего чувства» (Кант), он становится
атрибутом прошедшего и будущего в настоящем, и тем
важнее он при организации речевого воздействия. Он не
должен быть деформирован, если стал экзистенциально
значимым для личности — в этом залог успешных
межличностных отношений.
В стремлении к покаянию Иван Грозный содержал
шутов, которые должны были предъявлять ему
всевозможные обвинения, собирать и сообщать порочащие его
слухи. Бессознательно способствуя таким преамбулам
покаяния, царь на самом деле распалял собственный гнев, и
говорить с ним было невозможно, пока он держал его в
себе. В. Костылев пишет:
Иван молча внимал им, силясь подавить в себе гнев и бешенство;
иногда это ему удавалось, а иногда он схватывал свой посох и
принимался неистово колотить шутов. Выгнав их вон из своих покоев,
он с торжествующим видом шагал по своим дворцовым палатам.
279
Если же, перенеся шутовские обиды, он с миром отпускал шутов,
тогда целый день ходил мрачный, неудовлетворенный...
(Костылев В. И. Иван Грозный. — Харьков, 1995. — С. 214.)
Это последнее состояние (а в роли шута человек
нередко выступает сам, «забавляя» себя реактивными
размышлениями о бренности сущего) и становилось
естественным фоном последующего речевого поведения, делая
всякое общение бессмысленным.
Ситуационный контекст нередко возникает в
результате причинно-следственной контаминации: знакомый
мотив и улыбка становятся причиной изменений в
речевом облике человека. Пешеход, тихо напевающий арию
«Мистера Икс», чувствует прилив
грустно-взволнованного настроения с соответствующими атрибутами в
общении. Свобода или усталость, концентрированность на
проблеме (эффект «уже виденного» зачастую обязан
именно ей) или рассеянность внимания, положительный или
отрицательный эмоциональный фон, оптимистическая
или пессимистическая установка — тот ситуативный
контекст, который играет важнейшую роль в любом деле, в
том числе в речевом поведении человека.
Ситуационный макроконтекст в меньшей мере, чем
остальные, влияет на выбор слов в речевом потоке
(ономасиология), однако он с большей очевидностью
предсказывает конкретное значение, выбранное говорящим из
бесконечной палитры всех тех обобщений, что всегда
присущи слову (семасиология).
В 1980-е годы родителем на собрании была сделана
запись в тетради: «Приобрести на физкультуру красовки».
Теперь ошибка почти исключена: с изменением ситуации
меняется речевое ассоциирование; мечта о красивой вещи
для ребенка сменилась естественной атрибутикой кросса:
традиционность употребления, обыденность казавшегося
ранее необычайно новым предмета изменили отношение
к нему, а значит, и функционирование названия.
Анекдоты, теряющие ситуационную актуальность, становятся не
только «бородатыми», но и просто непонятными,
лишенными возможности реализовать коммуникативное
намерение — вызвать смех. «А это о ком?», — спрашивает отца
сын, увидев афишу фильма «Чапаев». «Чапаев, Василий
Иванович...», — начинаетотец. «Эточто? —
перебиваетотпрыск. — Комедия или прикольный фуфлёж?». Время
изменило контекст, социально-психологический ореол
семантики; «Василий Иванович» — персонаж полузабытых
280
анекдотов и пошловатых скетчей, но не герой повести и
фильма. Он в одном ряду с Вовочкой, армянским радио,
Рабиновичем и поручиком Ржевским; но и этот контекст
не постоянный. Словосочетание «Государственная Дума»
в 80-е гг. было устаревшим, но через десятилетие историзм
превратился в неологизм с соответствующим ореолом
восприятия и возвращением терминологического смысла.
Ситуационный контекст выступает импульсом
художественного творчества. Можно ли сочинить лирическое
признание в комнате без окон, с коричневым потолком,
оранжевыми стенами и лимонно-желтым полом?
Возможно, что да, ведь входит ныне в моду «красный дом», где все
предметы одного цвета! Но это касается своеобразной
эксцентричности, в большинстве же случаев такие детали
окружения угнетают проявление творческой природы
личности. Атрибут созидательного труда Для Жорж Санд
— сигара, запах которой чувствовался далеко за пределами
дома. Для Шиллера это таз с кусочками льда, для
Робеспьера — почтительно затихающий зал Конвента (вне
аудитории он выглядел жалким эгоцентрически настроенным
мизантропом), для Бальзака — постоянно горящая свеча
(он работал при закрытых шторах и днем). Лейбниц и
Мильтон, чтобы творить, должны были принять
горизонтальное положение; Ф. Бэкон создавал свои работы, если
перед этим слушал звон колоколов. Последний атрибут архе-
типичен — о колокольном звоне как творческом импульсе
пишет юный Лермонтов, колокола наполняют
созидательной энергией и возвращают в ранние годы доктора
Фауста — героя Гете.
Фауст, привлеченный внезапно раздавшимся в ночи
звоном колоколов накануне Пасхи, размышляет о детстве:
Вы мне вернули жизнь, колокола,
Как в памятные годы детской веры,
Когда вы оставляли на челе
Свои поцелуй в ночной тиши субботней,
Ваш гул звучал таинственней во мгле,
Молитва сует срывалась безотчетней.
Я убегал на луговой откос,
Такая грусть меня обуревала!
Я плакал, упиваясь счастьем слез,
И мир во мне рождался небывалый.
С тех пор в душе со светлым воскресеньем
Связалось все, что чисто и светло...
{Гете И. В. Собр. соч. в 10тт.,т.2.
-М., 1976.-С. 33.)
С колокольным звоном у Фауста ассоциировались те
светлые образы детства и блаженного просветления, кото-
281
рые не дают ему лишить себя жизни — она торжествует над
небытием в воскресающих образах далекого прошлого.
Прошлое не просто вспоминается — оно словно является в
его целостности и неделимой полноте, окружая реальный
звуковой раздражитель непосредственностью
ассоциаций.
Гофман признавался, что за фортепиано
воспроизводил он то, что подсказывалось «кем-то со стороны»
(Ч. Ломброзо). А. Пуанкаре вспоминает историю одного из
своих открытий: «Однажды вечером я выпил, вопреки
моему обыкновению, черного кофе, и не мог заснуть. Идеи
возникали в моей голове толпами; я чувствовал, как они
как бы сталкивались до тех пор, пока две из них не
сцепились, так сказать, образуя устойчивую комбинацию» [3.
С. 356]. Внезапно мысли, ведущие к открытиям и
творческим прозрениям, возникали во сне. Об этом
свидетельствуют Гете, Шиллер, Моцарт. Г. Ф. Гаусс говорит о некоем
озарении, которое принесло ему во сне открытие. Роль
ситуации, впоследствии произвольно воспроизводимой,
очевидна в деятельности человека, в том числе речевой. О
воспроизводимости ситуации говорит М. Пруст. Побывав
в Риме, Венеции, Флоренции и Бальбеке, утверждает, что
был словно перенесен в далекие годы, почувствовав
прежние эмоции и образы, связанные с этими городами. Он мог
творить точно так же, как делал это несколько лет назад.
Открытия не приходят по заказу: они озаряют человека
тогда, когда он, как ему кажется, свободен от
интенсивного размышления о предмете; эта свобода — непременное
условие новых идей. Ситуационный контекст
произнесения лучшей речи — состояние, в котором человек не
думает о самой речи, но подготовил её долгими поисками и
наблюдениями; он не думает о том, как говорит в эту минуту,
и это позволяет ему говорить превосходно.
Важным атрибутом ситуационного контекста,
произвольно создаваемым нами, является одежда. Она влияет
не только на восприятие человека («По одежке
встречают...»), но и на его реальные речевые возможности,
диктуемые во многом определяемым одеждой психологическим
статусом говорящего.
Л. Н. Толстой и М. Горький могли писать лишь в
одежде простолюдинов, А. П. Чехов — только в парадном
костюме. Случайно ли это? Одежда не только определяет
внешний облик человека, но и оказывает существенное
282
влияние на его психологический статус, на его духовную
организованность. Старый изношенный костюм —
сильнейший депривационный фактор; человек в такой одежде
не сможет ставить положительных установок аудитории,
внутренне ощущая ущербность своего облика, а в
конечном счете — своей личности. С другой стороны, ребята с
удивлением и восхищением смотрят на учительницу, не
пользовавшуюся популярностью: она сшила себе новое
платье, соответствующее высшим стандартам
современного дизайна; что-то новое видят ученики и в её
поведении. Еще не зная, что платье соответствует моде, ребята
завороженно слушают его обладательницу: нечто новое
появилось в её голосе, манерах, в общем речевом облике.
Неделю назад она была аутизированной усталой
женщиной, а сегодня — очевидный коммуникативный лидер,
которому хочется следовать.
Одежда потому и выбирается конкретным человеком,
«идет» или «не идет» ему, что отражает, а в конечном счете
— формирует его психологический облик. «Новый
русский» становится при галстуке аристократичным,
удивляясь самому себе; изменился лексикон, решительно
поменялась стилистика речи, более того — он обнаруживает
стремление к правильному и колоритному литературному
слогу, отрицая разговоры о «трех штуках баксов на
растаможенную тачку», ранее казавшиеся ему незаменимыми.
«Если хочешь стать красивым, поступи в гусары», — совет
Козьмы Пруткова содержит непременную для иронии
глубинную истину: если ментик оказывается на плечах
тоскливого брюзги, поведение его неузнаваемо изменится.
Одежда — фактор речевого поведения целого поколения,
ориентированного на речевую маску плейбоя; «фрачные
дни» в театральных студиях формируют речевую культуру,
соответствующую облику обладателя фрака и «бабочки».
Кстати, встречи «без галстука» имеют также не только
метафорическую атрибутику.
Внешний облик едва ли не в первую очередь
определяет ситуационный контекст нашей речевой деятельности. В
книге «Психология юношеского возраста» И. С. Кон
говорит о молодежной моде не только как о средстве
самовыражения, но и как о способе коммуникации,
идентификации: «Одежда и весь внешний облик человека есть не что
иное, как способ коммуникации, посредством которого
человек информирует окружающих людей о своем статусе,
283
уровне притязаний, вкусах и т. д.» [74. С. 105]. Но можно
не только «читать» человека по внешнему виду,
способствуя этим точности «попадания в цель» в процессе
общения, но и значительно изменять характеристики
собственной речевой личности, достигая подлинного облика
принимаемой на себя социально-психологической роли. Эта
роль меняет манеру речи и даже её содержание; а
важнейшим атрибутом такой роли является внешний облик, в том
числе манера одеваться.
Нередко преодолением таких речевых недостатков,
как брадилалия (возникает у взрослого из опасения быть
перебитым), шепелявость и деформированный тембр,
человек обязан точно найденному психологическому
облику, выбранной модели одежды и поведения, становящейся
атрибутом речи. «Язык, — пишет Г. Г. Гадамер, —
неизбежно отсылает за пределы себя самого, указывая на
границы языковой формы выражения. Язык не тождествен
тому, что на нем сказано, не совпадает с тем, что обрело в
нем слово» [37. С. 65]. И учащиеся воспринимают
обращенное к ним слово в постоянном ситуационном
контексте, а новые зрительные впечатления оказывают
внушающее воздействие.
Ситуация взаимодействия нередко определяется
взглядом, позволяющим как прочитать психологический облик
человека, так и оптимально воздействовать на него,
вплоть до внушения. В. М. Бехтерев, старательно
обходящий вопрос о зрительном гипнотизировании, все же
подчеркивает: «...Внушение сводится к непосредственному
прививанию тех или иных психических состояний от
одного лица к другому, прививанию, происходящему без
участия воли воспринимающего лица» [11. С. 100]. В.
Горелов и И. Енгалычев объясняют взрыв шоу-индустрии на
Западе и в России поиском наименьших энергетических
затрат на процесс общения сцены и зала, актера и зрителя,
когда не требуется перекодирования информации на
какой-либо язык, в какую-либо другую систему. Экономия
энергии восприятия — это акцентирование зрительных
впечатлений, как на эстраде, так и в обучении. В школе это
приемы словесной наглядности, описания, визуализации.
Кстати, описание является самым сильным видом
речи в сравнении с повествованием и рассуждением. Это и
составляет необходимый контекст общения: «Лучше один
раз увидеть, чем сто раз услышать». Визуальная, зритель-
284
ная информация передается непосредственно, не
нуждаясь в перекодировании на другие языки. Образ
удерживается полностью и надолго, освобождая человека от
необходимости дополнительных затрат биологической
энергии. Если человек смотрит на что-то, он непосредственно
воспринимает информацию, не переводя ее ни в какие
другие коды, ни на какие другие языки. «Взгляд» в его
физической сущности можно представить как пучок
биомагнитного излучения, попадающего на затылочную часть
глаз, где локализуется зрительный анализатор» [44.
С. 205 J. Зрительный импульс способен оказаться
сильнейшим фактором, воздействующим на психику человека.
Именно на зрительном восприятии зачастую основан
гипноз. В. М. Бехтерев рекомендует гипнотизеру:
«...Можно пользоваться фиксацией взгляда на блестящем
предмете или вообще фиксацией взгляда на помещенном перед
вами предмете; с другой стороны, мы можем пользоваться
внезапным возгоранием магния, внезапно брошенным в
глаза электрическим или солнечным снопом света» [11.
С. 242]. Но в качестве гипнотизирующего, вводящего в
транс фактора, может использоваться и сам взгляд — не
случайно имевшие дело с сильнейшими экстрасенсами
отмечают нечеловеческую силу их взгляда. А. Дюма пишет
о графе Калиостро, присутствующем на капище на
Гром-горе:
Под его повелительным взглядом шпаги начали опускаться. Одни
тотчас, другие медленно, пропорционально силе сопротивления
натур этому мощному взгляду.
И далее, в момент пребывания графа в замке Таверне:
Из любопытства или по какому-то другому побуждению Бальзамо
так пристально смотрел на Андрею, что в какие-нибудь десять
минут глаза её раза два или три встречались с его глазами. Сначала
чистая и непорочная девушка выдерживала этот взгляд без
малейшего смущения. Но постепенно девушкой овладело какое-то
лихорадочное нетерпение, и она почувствовала, что краснеет. Она
попыталась освободиться от этого нечеловеческого взгляда и
подняла на Бальзамо черные, большие глаза. Но магнетическая сила
огненных глаз Бальзамо заставила Андрею опустить голову.
{Дюма А. Записки врача (Жозеф Бальзамо). —
М.,1991,т.1.-С 14,60.)
Совершенно очевидно, что зрительная передача
информации существует, оказывает подчас более сильное
влияние, чем вербальная — словесная.
Взгляд может подтверждать то, что мы говорим
словами, а может и противоречить этому (конгруэнтность-не-
285
конгруэнтность контекстов речи). Человек может
смеяться только глазами, а может и не смеяться, даже если
говорит что-то интересное и остроумное, а глаза его будут
спокойными и холодными. Все так называемые психические
эпидемии обязаны своим происхождением зрительному
анализатору, взгляду: Кондратий Малеванный в
сектантских камланиях доходит до экзальтации, до тремора — то
же самое происходит и с окружающими. Они видят
пророка, хоть и не всегда понимают его речь, — экзальтация
передается им непосредственно, без логического
осмысления. Многочисленные «монастырские эпидемии», где
состояние одержимости переходит от одной «бесноватой»
монахини к другой, распространяются с исключительной
силой также через воздействие на зрительные
раздражители. Именно они обусловливают реакцию подсознания,
которая также может рассматриваться как нечто внешнее
по отношению к логическому мышлению.
Нередко возникают такие ситуации общения, при
которых глаза привносят в нас такое количество
информационной энергии, которая недоступна словам в любом их
количестве. Именно взглядом преодолеваются ситуации
«невыразимого», о которой писали многие поэты. Особым
современники считали взгляд Лермонтова, да и сам поэт
многократно обращался к удивительному свойству
взгляда мгновенно сообщать колоссальную информацию,
магнетически воздействуя на собеседника. Взгляд может
обжигать, пугать, очаровывать, а может и ударять подобно
молнии, сверкнувшей из-под ресниц. Именно так
описывает взгляд Лермонтова его университетский однокурсник
П. Ф. Вистенгоф:
Он мгновенно оторвался от чтения. Как удар молнии, сверкнули
глаза его. Трудно было выдержать этот неприветливый, насквозь
пронизывающий взгляд /.../
Лермонтов иногда отрывался от своего чтения, взглядывал на
ораторствующего, но как взглядывал! Говоривший невольно
конфузился, умалял свой экстаз или совсем умолкал. Ядовитость во взгляде
Лермонтова была поразительна. Сколько презрения, насмешки и
вместе с тем сожаления изображалось тогда на его строгом лице!
(Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний/ /
М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. —
М., 1964.-С. 109-110.)
Юный Лермонтов пишет практически о том же
явлении:
Когда порой я на тебя смотрю,
В глаза твои вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
286
Но не с тобой я сердцем говорю,
Я говорю с подругой юных дней,
В твоих чертах ищу черты другие,
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.
Для молодого Лермонтова «сердцем говорить» — это и
есть возможность общаться взглядами, сообщая таким
образом то, что невозможно воплотить в словах. Он
обращается к минувшему, далекому, видя их отблеск в глазах,
устремленных на него; «таинственный разговор» — это
диалог настоящего и прошлого, поэта и той, к которой он
когда-то стремился сердцем.
Итак, взгляд несет гораздо больший энергетический и
информационный заряд, чем слово. Он более точно
передает духовные нюансы и коммуникативные намерения
собеседника. Встреча взглядов может оказаться
исключительно глубоким познанием и сильным воздействием. И
именно поэтому скрывающий что-то или опасающийся
ответной «атаки» опускает или отводит глаза, а тот, кто
вынужден сидеть неподвижно в кресле, испытывает
колоссальное давление со стороны развернувшегося на него
человека на вращающемся стуле {А. Пиз: если повернуть
голову, дискомфортное положение корпуса помешает
энергетическому ответу на пронзительный взгляд
повернувшегося всем корпусом). Человек, устремивший взгляд на
другого, способен «находиться в состоянии психической
идентичности с другим человеком или предметом» [159.
С. 28].
Таким образом, существует множество внешних
ситуационных факторов, оказывающих прямое воздействие на
точность нашей речи, на то, как мы говорим и как
воспринимаемся. Это и внешность, и взгляд, и цвет аудитории, и
расположение собеседников и слушателей, и многое
другое.
Точность может быть семасиологической (точное
значение слов) и ономасиологической (оптимальный выбор
слова для обозначения конкретного явления).
Точность основывается на выборе языкового уровня:
• грамматическая {«по предъявлению справки,
выданной руководителями предприятия...» — надо «по
предъявлении»; кроме того, нужна форма
«выданной»);
• смысловая (от слова до целого текста). В
«Кубанских казаках», фильме ярком и талантливом, есть
сцена, где герои, Галина и Гордей, встречаются в
287
степи и, по сути, объясняются в любви. При этом
они поют... песню о Родине! Конечно, это своего
рода идеал «сверхчеловека», но смысловая
несообразность текста и ситуации отодвигает этот идеал,
делает его напыщенно-комичным;
• стилистическая (единообразие стиля). Газета
приводит анекдотическое четверостишие:
Наша Таня, типа, планет:
Уронила, типа, мячик.
И пора прикинуть дуре:
Не утонет он, в натуре.
Как ни удивительно, при полном отсутствии
грамматической правильности, уместности, ясности, чистоты,
соблюдается» единообразие стиля, «накладываемого»
поверх пародируемого текста. А вот откровения
поэта-рыболова в таком же духе:
По первой стопке с утречка
Вели дискуссии о клеве.
Слово «дискуссии» нарушает стилистическую
точность и, не будучи нагружено авторской задачей (прием
контраста), смотрится нелепо и безграмотно.
Точность речи следует из единообразия
утвердившихся понятий. Не может быть «сказуемого, или предиката»:
необходим один термин; не украшает речь педагога
абсолютная синонимия по типу «герцог, он же сеньор, он же
сюзерен, он же господин» в тексте объяснения. Совершенно
неприемлемо разведение абсолютных синонимов в
разные тексты: класс с трудом догадывается, что
«координатная плоскость» — то, что другой учитель именовал
«плоскостью, заданной лучами X и У»; «континенты» — то, что
вчера было названо «материками». «Аш два — о», —
раздраженно подсказывает педагог ученику, затрудняющемуся
ответить на вопрос о происхождении ржавчины. Тот, зная
формулу воды, в контексте разговорного «ржавчина» не
воспринимает терминологическое обозначение и
поддерживает впечатление о собственной неподготовленности к
занятию.
3.3. ЯСНОСТЬ РЕЧИ. ПОНИМАНИЕ
Речь требует всякий раз активнойютветной реакции —
в этом ее смысл и назначение. Но ответа, полного и
эквивалентного речевому поведению говорящего, быть не
может, если нет понимания. Культура речи предполагает по-
288
нимание, а значит, высказыванию должна быть присуща
ясность. Только в этом случае реакцию можно
прогнозировать и направлять, а коммуникативное намерение
окажется по-настоящему осуществленным.
Студент записывает: «М. Педокл» вместо «Эмпедокл».
Значит, не понял того, что хотел сказать преподаватель,
что хотел донести до слушателя. Будущий журналист
уверен, что, сказав «эссе», педагог просто по-разному
произнес н?звание буквы, поэтому пишет: «С». И такие случаи
нередки. Значит, не было понимания.
Ясности речи препятствуют речевые ошибки самых
разных языковых уровней. В фонетике и орфоэпии это
неясность артикуляции, дикционные дефекты, мена звуков,
неоправданная редукция. Акцентологические ошибки
нарушают ясность при одинаковом написании (омографии)
слов, имеющих различное ударение, при его неверной
постановке в таких словах. Лексическое нарушение ясности
обусловливается неверным выбором слова, неумением
подобрать синонимы или различить паронимы,
злоупотреблением омонимами. На грамматическом и
синтаксическом уровнях это ошибки при выборе формы слова, при
включении его в контекст, согласовании с другими в
словосочетаниях и предложениях.
Ясность — важнейшее коммуникативное качество
речи, но ее нарушения, связанные с неточным и
неполным пониманием, потенцированы в каждом речевом акте.
Невозможно быть уверенным, что у собеседников одно
слово вызывает одинаковые ассоциации, что они
идентично представляют себе то, что воплощено в конкретном
высказывании. Ясность всегда связывалась со
сложнейшей психолингвистической и философской категорией,
известной как «невыразимое», «муки слова»,
невозможность эквивалентного самовыражения и самовоплощения
в высказывании, деформации при понимании.
Рассмотрим подход к этой категории в современной
лингвистической науке.
Сущность языка — в обобщении; предметов и явлений
гораздо больше, чем слов, обозначающих их. Но даже на
один предмет каждый смотрит по-своему, в разнообразии
контекстов — настроения, самочувствия, отношения и т.
д. Языковые знаки не могут быть столь же
индивидуальными, как многообразие предметов в их восприятии
каждым человеком. Значение у объекта одно, но смысл, то
289
10. Заказ № 3356.
есть способ называния, перевода в языковые знаки
(«Ленинград» — «Питер» — «Град Петров» — «Северная
Пальмира»), всецело индивидуален и зависит от конкретного
человека. А это значит, что одно слово может
«распадаться» у множества воспринимающих, образуя у каждого
индивидуальный и неповторимый спектр ассоциаций. Если
они максимально схожи с теми, которые были у
говорящего, — значит, речь усвоена, понимание состоялось. Если
же новые ассоциации являются продолжением того, что
говорящий стремился передать, причем продолжением
творческим, имел место подлинный духовный контакт,
когда «мысль изреченная» и мысль воспринятая
образовали единство, из которого возник новый, но всецело
обязанный прежнему мыслительный акт. Вот как об этом
пишет П. Валери:
«Понимание заключается в более или менее быстрой замене
данной системы созвучий, длительностей и знаков чем-то совершенно
иным, что, в сущности, означает некое внутреннее изменение или
же перестройку того, к кому мы обращались... Отсюда явствует, что
качество высказывания, единственной целью которого является
понимание, явно определяется легкостью, с какой речевые
средства, его составляющие, преобразуются в нечто совсем иное, а язык
— сперва в не-язык, а затем, если мы того пожелаем, — в форму
речи, отличную от формы исходной»
{П. Валери. Об искусстве. — М., 1993. — С. 234.)
Иными словами, понимание — умение посмотреть на
предмет «другими глазами»; говорящий и слушающий
пребывают в некоем неразрывном единстве, а после этого
усвоенное воспроизводится в новом качестве, но именно в
том, которого ждал говорящий — иначе понимания не
было как такового.
Цель говорящего (учителя) — воздействие на каждую
личность, цель слушающего (ученика) — понять, что
обращаются именно к нему, открывая в нем то, что ему в самом
себе неизвестно. Д. Н. Овсяннико-Куликовский
подчеркивает: «Сущность и цель всякого искусства мы сводим к
постижению — путем образного и лирического творчества
— жизни и духа человеческого, постижению безусловно
необходимому для того, чтобы между людьми
устанавливались и крепли узы взаимного понимания и сочувствия».
Постижение мира — пересоздание — восприятие
(понимание). Два первых аспекта — деятельность педагога,
пересоздающего мир в системе собственных языковых
координат. Во втором встречаются учитель и ученик; третий
аспект принадлежит безраздельно последнему.
290
Анализируя лирику А. А. Фета, Ю. И. Айхенвальд
главным в ней считает «муки слова» — поиск таких средств
выражения мысли, которые идеально переносили бы ее в
другое «я», в другое сознание. Фет страдает от
неудовлетворенности словами, их приблизительности, их контурно-
сти:
«Они для него материальны и тяжелы; «людские так грубы слова» и
никогда не соответствуют «неизреченным глаголам» духа, которые
в минуту вдохновенья зарождаются в священной тишине. Слова
только приблизительны. О, если бы можно было отвергнуть их
неискусное посредничество! О, если б без слова сказаться душой было
можно!.. Ведь стихотворение — молитва, а смысл молитвы — в том,
что она коротка: ей больше одного слова не нужно, и в одно слово
необходимо сосредоточить ее пафос, ее глубокую душу. Вся
трудность — в том, чтобы его, единственное, найти; оно и будет слово
мировой загадки»
{Айхенвальд Ю. И. Силуэты русских писателей. —
"М., 1994.— С. 165.)
Преобразуясь в слово, мысль унифицируется, теряя
многие из тех оттенков значения, коннотаций и
индивидуальных смыслов, которые подразумевал говорящий.
Слово обобщает, делает предмет общим достоянием; но сам
процесс образования знака исключает глуинные смыслы
сказанного, индивидуальные контексты превращая в
приблизительную всеобщность знаковых формул. Мысль
стала доступнее, но и примитивнее. Само высказывание,
оформляясь словесно, неизбежно символизируется, и
выражение всех коннотаций, окружающих предмет и
событие, совершенно невозможно. Преображаясь в знак,
мысль решительно преломляется, унифицируется:
бесчисленное количество «я»-мыслей ограничивается
определенным количеством слов, а возникающие
ассоциативные ореолы и вееры далеко не эквивалентно
преобразуются в сознании воспринимающего. Однажды
произнесенное или написанное слово хранит в себе не только
потенциальные и актуальные смыслы, но и личностную
окрашенность со стороны говорящего.
Каждое слово, его едва уловимые дуновения, его инто-
нировка — свидетельство о более глубоких сторонах
личности, стремящейся именно в слове
«выбраться из самого себя, разорвать хотя бы на краткий миг путы
собственного бытия, избавиться от одиночества,., поделиться,
наконец, с другими своей удивительностью»
{Парандовский Ян. Алхимия слова. — М.: Правда, 1990. — С. 34.)
Ясность речи человека — всегда явленность его «я» в
слове. Это и проникновение в сокровенное в творческом и
ю* 291
воспринимающем процессе, и открытие новых,
неизвестных ранее аспектов своего «я». «Мы постигаем мысль, —
пишет Э. Бенвенист, — уже оформленной языковыми
рамками. Вне языка есть только неясные побуждения,
волевые импульсы, выливающиеся в жесты и мимику [10.
С. 105]. Каждое слово окрашено энергией самовыражения
человека, каждое — лингвофилософский путь в его мир.
Слово в нашей речи принципиально диалогично:
растущее по мере духовного контакта самосознание готово
спорить, мыслить, творить, расщепляя услышанное на
десятки ассоциативных пластов. Восприятие мысли — это
всегда диалог, зиждущийся, безусловно, на самой этой
мысли, но в перспективе рассыпающийся на «я»-ореолы.
А. Г. Горнфельд подчеркивает: «В понятиях,
обозначенных двумя разными людьми одним и тем же словом,
как в двух пересекающихся кругах, есть область общая; но
за пределами ее остается еще так много неопределимо
различного, что о полном понимании не может быть и речи.
Смысл слов говорящего СОЗДАЕТСЯ СЛУШАТЕЛЕМ
(выделено мной. — А. М.)\ он «понимает» не только то, что
ему, в самом деле, понятно, но и то, что ему непонятно,
понимает по-своему, нередко доводя этим своеобразным
пониманием пишущего или говорящего до полного
отчаяния...» [46. С. 49]. Учитель может не знать опорные
ситуации биографии учеников и их настроения, не может
комментировать каждое свое слово, не может
трансперсонально владеть ассоциациями.
С позиций Горнфельда, слушающий и читающий
познают именно язык как объективную (в синхронном
осмыслении) модель субъективно сформированного,
индивидуально окрашенного мира. Слово — выход этого мира в
объективность, выход «гиперлогический» {И. Киреевский),
во многом интуитивный. «Мука слова, — пишет А. Г.
Горнфельд, — не есть погоня за выражением вполне готовой
мысли — это стремление определить при посредстве слова
наше состояние, осмыслить его, дать ему место в космосе»
[46].
Конечная цель слушателя — познание мира; но
промежуточная цель, рационально явленная скорее как
средство, — познание языковых координат, этот мир
определяющих. В языке апперцепированы личностные реакции на
мир. Для абсолютного воплощения и понимания
необходима некая гиперличность, отвергающая рамки индивиду-
292
альной языковой картины мира. Возможность такого «ме-
таэго» обусловливается В. В. Налимовым, считающим
человека «темпоральной амфибией», которая соединяет
постижимый и эзотерический миры, в том числе различные
во времени. Ученый видит решение проблемы «мук слова»
в подготовленности к восприятию, к трансперсональному
контакту, без которого общение невозможно: «Серьезно
воспринимаемые, преобразующие личность тексты
должны нести те смыслы, к пониманию которых
понимающий был подготовлен, которые он смутно ожидал, но сам
не мог найти. Между текстом и возможностью его
понимания часто стоит сама культура, обычно яростно
защищающая свою смысловую целостность» [99. С. 130]. Важно
помнить, что личность слушателя всегда настроена вполне
определенным образом, что идеальный контакт
произойдет тогда, когда воспринимающий будет убежден, что
слышит свое собственное осмысление проблемы. Восприятия
не произойдет, если текст не будет соответствовать
ожиданию. Понимание в этом случае может усилиться реакцией
удивления, потрясения, но гиперреакция приведет
говорящего к немоте, слушающего — к психологической кап-
сулизации «я», к отстранению сказанного. Э. Бенвенист
утверждает, что для настоящего понимания необходимо
«вводить себя» в другого, но это немаловажная трудность
эрудированных учителей и лекторов: они предпочитают
вводить самого слушателя в предмет, в некоторых случаях
— в свое знание о нем, что может оказаться
психологически немотивированным. Специалисту кажется, что,
попробуй он разъяснять проблему, как начнет говорить
примитивные вещи, давно знакомые аудитории. Для нее же
нет ничего более страшного, чем лектор, ведущий
«стрельбу» непонятными ей категориями. Издевается?
Заподозрил в снобизме? Пытается самоутвердиться? Эти
вопросы не придуманы, а услышаны. Обычным итогом таких
поисков является стрессовое состояние аудитории, а
также невозможность оратора и педагога быть понятым и
стремиться к этому. Почувствовать «другого» в себе самом
— это и возможность до начала общения «посмотреть» на
материал «глазами» слушателя, чтобы в момент
коммуникации «мысль изреченная» не оказалась ложью.
А. А. Потебня справедливо сравнивал мысль человека
со свечой, которая может гореть только собственным
пламенем, каким бы способом ее ни зажигали. Человеку не-
293
возможно инъецировать свое сознание другому, а можно
лишь активизировать работу его собственного — в этом
смысл общения и ясности речи вообще.
Проблема «своего огня», соответствия воспринятого
сказанному, и есть «муки слова»; чем сильнее, образнее,
точнее мысль будет произнесена, тем больше возможность
межличностного и гиперличностного контакта, поиски
которого осуществляются в риторике.
Восприятие слова различно, и зависит оно от
индивидуального опыта (точка зрения Бодуэна де Куртенэ), от
исторического и внеисторического контекста (работы
Ю. Б. Борева), от изначальной установки собеседников
(Ф. де Соссюр).
Гегель пытается найти факторы наиболее полного
взаимопонимания. Во-первых, это определяет его учение
о пафосе, который «затрагивает струну, находящую
отклик в каждом человеческом сердце» (Гегель. Эстетика.
Т. 1. — М.: Искусство, 1968. — С. 241). Во-вторых, это
внимание к ситуации «вочеловечивания» объективного мира:
произведение изображает мир как «определенное
состояние, особенную ситуацию, как характер, событие,
действие... (там же, с. 255). В-третьих, Гегель приходит к
определению искусства как диалога с воспринимающим, что
само по себе ново, хоть и принимает у Гегеля несколько
абстрактный характер.
Гегель приходит к выводу, что первым и важнейшим
условием взаимопонимания говорящего и адресата мысли
является увлеченность первого, его взволнованность и
откровенность при передаче мысли. Так уже к началу XIX
века решила подойти к проблеме «мук слова» философия,
которой имманентны многие психолингвистические
категории. Собственно лингвистическая постановка
вопроса о «муках слова», о соответствии мысли и знака,
складывается в трудах В. Гумбольда, Ф. де Соссюра, А. А. Потеб-
ни, Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. Г. Горнфельда,
П.А.Флоренского, Р. О. Якобсона, М. М. Бахтина,
А. Ф. Лосева.
А. А. Потебня подчеркивает: «Образ каждый раз, когда
воспринимается и оживляется понимающим, говорит ему
нечто иное и большее, чем то, что в нем непосредственно
заключено» [118. С. 168]. Это «увеличение» — собственно
сосредоточение «невыразимого». Языковой образ
соединяется с его интерпретацией — поиски канала между ними
294
заданы самим феноменом «внутренней формы слова»,
составляющим сущность теории Потебни.
«... Всякое понимание есть вместе непонимание,
всякое согласие в мыслях — вместе несогласие» [47],
декларируют Потебня, опираясь на теорию о необходимости
«быть другим», чтобы полностью понять другого. Она
возникает на порубежье между словом и собственным
восприятием этого слова, в котором апперцепируются схожие
понятия и могут возбуждать аналогичный ассоциативный
спектр у слушающего. «Слово, — пишет А. А. Потебня, —
одинаково принадлежит и говорящему, и слушающему...
Только в силу того, что содержание слова способно расти,
слово может быть средством понимать другого» [118.
С. 166]. «Расти» — то есть возбуждать ассоциации
слушателя, органически входя в его систему языковых
координат. Представления, ассоциации говорящего и
слушающего становятся близкими, если понимание состоялось,
если речь была ясной.
Шеллинг, считающий условием бытия субъекта его
возможность восприниматься «другими интеллигенция-
ми, вне этого субъекта находящимися», возвещает устами
Дж. Бруно: «Трудно смертными словами выразить
природу вечного саму по себе и для самой себя, так как язык взят
из отражений и создан рассудком» [39]. По примеру
античных риторов многие свои мысли Шеллинг организует
как беседу Бруно и Луциана, сообщая ей актуальные для
своего времени проблемы выразимости мысли в слове.
Считая мир застывшим словом, Шеллинг называет
языком всякое искусство, и этим близок лингвофилософии
XX столетия. Речь для философа — «голос внутренней
души», в отличие от других знаковых систем. Саму
знаковую природу языка Шеллинг готов отрицать, ибо для него
язык — «орган, который бы служил для выражения
внутренних мыслей и движений души» [40]. Выражение языка
в разумной личности — познавательный акт, и он, по
мнению философа, служит подлинной реализацией
человеческой речи. И все же некоторые аспекты знаковости языка
признаются философом: так, знаковая природа
изобразительного искусства конкретна, знак языка — явление
абстрактное.
А. К. Толстой ищет возможность сказаться «без слова»,
«душой», С. Я. Надсон говорит о более широком: Нет на
свете мук сильнее муки слова». «Усилить бой бестрепет-
295
ных сердец» — таково, по словам Фета> назначение певца.
Бетховен — герой «Шестой ночи» В. Ф. Одоевского —
восклицает: «От самых юных лет я увидал бездну,
разделяющую мысль от выражения. Увы, никогда я не мог выразить
души своей...» Не менее тяжела и страшна для человека
мысль о том, что он, даже вдохновенный, открывший для
своих чувств самые точные и дотоле неведомые слова, не
донесет их до слушателя: языковая картина мира
различна, единое слово понимают они по-разному,
воспринимают под разными углами зрения.
«Муки слова» в художественной, да и просто в
коммуникации, — это еще и муки мысли, не находящей
идентичного словесного кода и восприятия. Преодолению этой
разномерности способствует система риторических
приёмов, в том числе невербальных.
«Сказаться душой...». Проблема филологии XIX и
XX веков, не нашедшая разрешения. Согласно мнению
большинства исследователей, разделяемому здесь,
абсолютное самовыражение невозможно. Э. Сепир, однако,
выдвигает и доказывает парадоксальную точку зрения,
согласно которой «говорящему хватает средств для
выражения того, что ему требуется выразить... Язык всегда готов
или быстро может быть подготовлен к выражению
индивидуальности...» [127. С. 202—203]. Сепир объясняет это
тысячами индивидуальных интуиции (ассоциаций),
заложенными в языке в процессе его становления. Это так, но
нет гарантии, что именно эта, а не другая,.интуиция
ассоциируется в конкретную минуту с конкретным словом.
«Сказаться душой...» — это скорее проблема,
практической риторики, нежели объективной лингвистики.
Можно передать вневербально лишь некоторую
информацию — Тургенев отвечает Гюго: «!» в ответ на его «?» по
поводу только что написанного романа. Л. Толстой, когда
приходилось письменно изъясняться с супругой, нередко
писал лишь первую букву слова — она понимала все. Но
это не что иное, как изменение знаковой системы для
передачи наиболее необходимой и простой информации,
столь же лапидарное высказывание, как сигнал
автомобиля, предупреждающий об опасности. При наличии самых
различных знаковых систем (азбука Морзе, флажковые и
цветовые сигналы и др.) слово с наибольшей полнотой
выражает информацию и состояние говорящего.
296
Слово обобщает, типизирует, но оно же
индивидуализирует. Этому служит контекст, организующий лексику,
синтаксис, иногда и фонетику так, что каждое слово
обретает в тексте внутренний смысл, ассоциативные
светотени, расширяющиеся от семиотического (обобщенного) к
герменевтическому (включающему в себя слушателя)
моменту. Слово-знак становится словом-образом, и его
смысл сгущается, — процесс, замеченный А. А. Потебней.
Содержание растет, понимание близится, смысл
конкретизируется. Но поскольку «внутренняя форма слова» есть
понятие сугубо индивидуальное («она показывает, как
представляется человеку его собственная мысль»), то и
рост содержания, его образное сгущение сугубо
индивидуально и едва ли предсказуемо для отдельной личности.
Для чего в таком случае принимать в расчет «рост»
содержания? Для более точного определения и более
конкретного применения коннотации». Еще не оперируя этим
термином, Потебня вслед за В. Гумбольдтом
идентифицировал рождение слова и произведения искусства.
М. Я. Поляков, комментируя «коннотативную
семиотику» Ельмслева, пишет: «Коннотация — фундаментальное
свойство поэтического текста... Самое понятие
образности неразрывно связано с механизмом коннотации» [9].
У каждого автора ведется поиск мыслей, насущных для
данного читателя, волнующих данную аудиторию, и это
становится риторическим ключом к тексту в целом. Гегель
пишет: «Всякое понимание есть уже отождествление «я» и
объекта, некое примирение тех сторон, которые остаются
разлученными вне этого понимания: то, чего я не
понимаю, не познаю, остается чем-то чуждым мне и иным»
{Гегель. Эстетика. — Указ. изд. Т. 1. — С. 46).
Продуктивность общения всегда зависит от
возможности выразить и понять именно то, что стоит за конкретным
словом. Существует прием выяснения коннотаций через
уточняющие вопросы по формуле: «Если я не ошибаюсь,
вы имели в виду...» Как правило, затруднений в ответе не
возникает, ибо всякое уточнение — сближение
концептуальных систем. Но не лучше ли педагогу, лектору сразу, не
дожидаясь вопросов, сообщить, что он имел в виду,
ориентируясь на то, что общего содержит память участников
диалога?
Так, четвероклассник, привыкший оперировать
терминами «множимое, множитель», с приходом нового учи-
297
теля не может понять слова «сомножители».
Пятиклассник, которому вместо «континентов» предлагают
рассказать о «материках», не промолвит ни слова, пока учитель
не пояснит, что имеет в виду. Более того,
студент-выпускник молчит, смутившись вопросом о «направлениях
русского модернизма», но едва другой член комиссии
произносит: «Например, младосимволисты», — тот оказывается
знатоком литературы. Очевидно, преподаватель должен
прекрасно знать объем понятийного аппарата школьника
и студента, чтобы не пояснять каждого слова.
Наиболее полно и точно будет восприниматься лектор,
всегда имеющий в виду личный опыт слушателей, чтобы
через сравнение с уже известным, через сложившиеся
ассоциативные связи объяснять новое, чтобы координатные
системы каждого из слушателей, известные говорящему,
апплицировать на собственную, и только после этого
совершить обратный процесс, процесс «вочеловечивания»
своей мысли. Любые изменения, самые незначительные,
возможны только после этого. В незнакомой аудитории
ориентиром послужит прежде всего интуиция.
По мнению К. С. Станиславского, «Хорошие слова
приходят не тогда, когда во что бы то ни стало хочешь их
сказать, а тогда, когда о них не думаешь, когда они
становятся нужными» (Станиславский К. С. Моя жизнь в
искусстве. — М.: Искусство, 1983. — С. 123). Иначе говоря,
«хорошие слова», — интегрированные потенциальными
текстами их органические элементы, нерасторжимые с
контекстом.
Слово, конвенционально принятое целой нацией,
столь отдалено от своего предмета (категории), что
познание мира посредством его всякий раз приходится
уточнять, сравнивать, обобщать среди других понятий;
наконец, апеллировать к тому, что слушающему уже знакомо,
делая этот эмпирический факт своего рода «якорем»
возникающего потом образного представления. Задача
всякого познания, поставленная еще Кантом, — сократить
расстояние между предметом и представлением о нем.
П. А. Флоренский обращает внимание на
соединенность мысли и воплощающего (совершающего) её слова с
внутренним миром человека, с его состоянием,
ассоциативным миром, апперцепируемыми им фактами бытия:
«...Семема слова непрестанно колышется, дышит,
переливает всеми цветами, и не имея никакого самостоятельного
298
значения, уединенно от этой моей речи, вот сейчас и здесь,
во всем контексте жизненного опыта, говоримой, и
притом в данном месте этой речи. Скажи это самое слово
кто-нибудь другой, да и я сам в другом контексте — и
семема его будет иная; мало того, более тонкие его слои
изменятся даже при дословном повторении той же самой речи
тем же самым лицом»[144. С. 2, 236]. Взаимосвязь слова с
контекстом ситуации и индивидуальностью говорящего —
именно то, что создает неповторимость слова, что
разрушает его всеобщность, а значит, хотим мы того или нет, —
и возможность исчерпывающего понимания. Приведем
пример экстралингвистического контекста как фактора
формирования семемы (комплекса смыслов) слова.
Слушая в популярной песне строку «Я тебя слепила из того,
что было», едва ли кто-то обратит на нее особое внимание.
Но вспомним Е. Петросяна, который, произнося эту
строчку и ничего не добавляя к ней, комментирует
сказанное лишь мимически и жестикуляционно! Зал смеется до
слез, хоть ранее ничего смешного в строке не
обнаруживалось. Ситуация и созданный мастером эстрады контекст
(мимика, жест) создали такой смысловой ореол, что все
подтексты, которых не имел в виду автор, вдруг
обнажились, приведя к комическому эффекту! Итак, слово
теснейшим образом связано с личностью произносящего и с
особенностями ситуации.
Выходящему к аудитории мало знать предмет и знать
аудиторию: ему необходимо стремиться к самопознанию,
к семантической «распаковке» собственной личности,
чтобы знать свои возможности, знать тот
коммуникативный уровень, который он может использовать наилучшим
образом и после которого начинается пародирование и
форсирование собственной личности.
Таким образом, ясность речи — это возможность
наиболее полно выразить в словах свои мысли, образы,
ассоциации, неизбежно апперцепирующиеся в словесных
знаках, и быть наиболее эквивалентно понятым. А
понимание — это возбуждение аналогичных ассоциативных рядов
в сознании собеседника, у которого те же слова могут
соотноситься с совершенно иными образными подтекстами
и представлениями. Их, такие ассоциации и
представления, А. Л. Никифоров именует «индивидуальным
смысловым контекстом». Исследователь контурно намечает
процесс его образования: «Встречаясь с языковыми выраже-
299
ниями, текстами, предметами культуры, явлениями
природы, индивид как бы включает их в свой внутренний
контекст, ассоциируя с ними те или иные смысловые
единицы, и, таким образом, придает им интерпретацию,
наделяет их смыслом» [57. С. 85]. А значит, индивидуальные
смыслы, соотносимые разными людьми с одним
словесным знаком и погруженные в личностный контекст
каждого, не могут совпадать, и понимание невозможно. «Быть
другим» человек не может, ассоциации всегда
индивидуальны и непередаваемы. Значит, ясность речи — метафора,
условное и недостижимое понятие?
Очевидно, что на чисто рациональном уровне полное
понимание, заключающееся в совпадениях
представлений, соотносимых со словом, индивидуальных смысловых
контекстов, недостижимо, Katf невозможно совпадение
биографий. Это стало бы «семантическим двойниковани-
ем». Но оно может существовать в опоре на
эмоциональные ореолы слова — считается, что музыка,
воздействующая иррационально, приводит к духовному идентитету.
Именно на этом основана концепция «панмузыкально-
сти» — попытка свести мир к наиболее полно
воплощающим его звуковым аккордам. Единство говорящего
(поющего, издающего музыкальный звук) и воспринимающего
получило название эмпатии — «способности как бы
«переноситься» во внутренний мир другого человека,
способности целостно-эмоционального сопереживания его
душевной жизни» (В. П. Филатов). Оратор, поэт и, конечно,
учитель стремятся именно к такому восприятию текста; их
ближайшая цель — сделать речь абсолютно понятной, то
есть воздействующей на эмоциональные первоосновы
личности собеседника. Как этого достичь, как
приблизиться к эмпатии, к «семантическому двойникованию»?
М. М. Бахтин видит возможность этого через активный
ответный процесс воспринимающего: понимание
начинается с готовности вступить в диалог, заинтересованно
реагировать на сказанное. Он пишет: «...Всякое реальное
целостное понимание активно ответно и является не чем
иным, как начальной подготовительной стадией ответа...
И сам говорящий установлен именно на такое активно
ответное понимание...» [7. С. 247]. Действительно, диалог
позволяет узнать собеседника, более точно определить,
что он связывает с конкретным словом, каковы его
индивидуальные контексты восприятия и говорения. Именно в
зоо
диалоге происходит «вчувствование в мир собеседника»
(В. Дилыпей), устанавливаются ранее скрытые
закономерности в «мерцании смыслов» (М. Я. Поляков), снижается
эффект «семантической капсулизации личности»
(В. В. Налимов). «Смысл слов говорящего создается
слушателем» [46], а значит, получив возможность ответить,
стать собеседником, слушатель раскрывает свои смысло-
образующие принципы и личностные подтексты. Цепь
ассоциаций, образующих его понимание, становится более
отчетливой, и, увидев ее особенности, говорящий
приближается к эмпатическому взаимодействию.
Итак, главное условие ясности речи, в том числе
педагогической, — возможность развернуть ее в диалог,
потому что знание собеседника всегда приближает к его
внутреннему миру, дает возможность подобрать именно такие
слова, с которыми он заведомо связывает передаваемые
нами ассоциации. На этом основаны в речевом
взаимодействий приемы «подключения к мыслям собеседника»,
«предварительного согласия» и «кризиса». Все они
исходят из нашей собственной возможности посмотреть на
вещи глазами собеседника, чтобы на этой основе найти
слова, которые окажутся в его системе ценностей
наиболее ясными. Чтобы оказаться ясной, речь должна отражать
круг представлений, которые вписываются в тот контекст,
тот опыт, который уже сложился у воспринимающего.
Сколько бы мы ни говорили о Пушкине, наша
восторженная речь не окажется ясной и приемлемой для тех, кто
не слышал его стихов. Банкир пытался в начале
девяностых объяснить, что его работа — делать деньги; но
собеседники, сколь бы подробно он ни говорил об этом,
решительно ничего не могли понять: в круге их представлений
не было места для такой профессиональной деятельности.
Учитель русского языка, убедительно рассказывающий в
пятом классе о правописании приставок, оказался
непонятым, поскольку не знал, что для ребят слово
«приставка» ровно ничего в этом классе не значило. А если бы он
догадался построить объяснение как диалог, обмен
вопросами и ответами, он понял бы это и создал бы
необходимые базисные знания, прежде чем говорить об
орфографической закономерности.
Умение поставить вопрос и проанализировать ответ —
важное условие ясности речи, выяснения
индивидуальных контекстов собеседника. Сделать общение подлин-
301
ным диалогом, уметь выслушать собеседника и ответить в
соответствии с его зоной актуального и ближайшего
развития, — мастерство педагога, делающее его речь ясной, а
общение — желанным для ребят.
Условием ясности речи является ее логичность.
Высказывание, изобилующее логическими ошибками,
непонятно всегда. Методист пишет: «Следует вам помочь в этой
организации и добиться понимания каждого, что он должен
делать». Совокупность грамматических ошибок в этой
фразе порождает нарушение логических законов речи, и
понять ее невозможно. В другом пособии: «Это понятие
одинаково истинно и столь же одинаково ложно». Как «двух
больших разниц», так и двух совпадений не бывает: это
логическая ошибка, и о ясности тоже говорить не приходится.
Ясность речи, приводящая к взаимопониманию в
процессе школьного уровка и вузовского занятия, может им-
пульсироваться психолого-риторическими средствами.
Нам предстоит грамотно использовать их.
1. Конструирование «общей памяти» или «общего
подлежащего» учителя и ученика, слушателя и
лектора. Это достигается обращением к личному
опыту слушателя, позволяющему вызвать
наиболее точный образ слова.
2. Необходима максимальная наглядность в
изложении материала, ибо это включает несколько
систем восприятия одновременно и ликвидирует
ассоциативный разброс, затрудняющий понимание.
3. Важно управлять ассоциативным мышлением
собеседника, сознательно подготавливая для этого
смысловые ориентиры, на которых впоследствии
может быть основано интуитивное понимание
предмета.
4. Сообщение не должно идти вразрез с опытом
воспринимающего, а также с его установкой на
усвоение. Необходимо формировать эту установку и
поддерживать ее в течение всей лекции (урока).
5. Необходимо учитывать интуитивное начало,
подсказывающее оптимальные формы воздействия на
аудиторию, ситуацию, формирующие
апперцептивные факторы. Нельзя подчиняться
безразличным к слушателям текстовым универсалиям (за
это в свое время осуждали Демосфена,
произносившего речи лишь по заготовкам и абсолютно от-
302
деланным письменным текстам). Текст нам всегда
необходим, но мы не имеем права всецело ему
вверяться, забыв о слушателях.
6. Понимание изначально создается вниманием, то
есть говорящий и пишущий должны использовать
все средства его развития: нетривиальность подачи
материала, диалогический характер
(риторические вопросы, учет реакций аудитории,
стимулирование со-мышления и сотворчества),
ритмичность как сочетание различных элементов
воздействия: факта и комментария, прозы и поэзии,
вариантов темпа, тона. Эта ритмичность необходима
и самому педагогу для отдыха мысли.
9. Понимание — собственная, а не переданная
кем-то мысль, поэтому следует оставить время для
ее осуществления, а не механического усвоения
слов, встречающегося при чересчур быстром
чтении (сюжет обычно не запоминается) или
стремлении успеть за учителем, одновременно
составляя образы сказанных слов, что часто невозможно.
10. Принципиально важно говорящему знать, какие
аккорды его речевой манеры затрагивают
духовные струны слушателей (читателей, зрителей), и из
всех возможных способов организации речи
отдать предпочтение тем, которые наиболее
органичны для аудитории, наиболее соответствуют ее
ожиданиям.
3.4. УМЕСТНОСТЬ РЕЧИ. РЕЧЕВОЙ ЭТИКЕТ УРОКА
ПРИВЕТСТВИЕ — не просто момент экспозиции в
сценарии урока и его режиссуре, но и нацеливание на
определённый вид деятельности. На смену обезличенному
и внеапеллятивному «Здравствуйте. Садитесь» (сама пар-
целлированность короткой фразы не свидетельствует о
диалогической готовности говорящего; это начало
монолога) приходят иные формы, определяемые проблемой,
сюжетом и «драмогерменевтикой» занятия.
«Приветствую путешественников в древние Афины!», —• произносит
учитель, стремясь превратить урок в увлекательную
экскурсию в античный мир. «Милостивые государыни и
милостивые государи! Рад видеть тех, кому предстоит сегодня
увидеть необычайно интересное событие на базарной площа-
зоз
ди», — уже в фатическом элементе приветствия словесник
(изучается Чехов) четко обозначает элементы сценария,
настраивая класс на творческую деятельность. При этом
внимание класса концентрирует зрительная
коммуникация: педагог с каждым старается встретиться взглядом,
определяя настроенность, приветствуя творческую
индивидуальность. Собеседники видят друг друга, и
безразличие, невнимание, стереотипность начала урока в этом
случае исключены. Ребятам важно почувствовать, что их не
просто приветствуют, не просто осуществляют
позитивное речевое воздействие (А. А. Левшин), но что каждый — в
фокусе внимания учителя и, возможно, окажется его
потенциальным собеседником. Важно помнить, что
приветствие должно «содержать выражение радости по поводу
встречи если не в словах, то в интонации» [54], но только в
пределах профессиональной самодостаточности.
При торжественно-патетическом или «внушающем»
замедлении, неоправданном сценарием занятия уже в
приветственной фразе прозвучит фальшь, которая не
останется незамеченной. Доля неестественности в
приветствии (форсированный голос, изменённый тембр,
отсутствие зрительного контакта) препятствует
взаимопониманию. Не будем торопиться с приветствием: учащиеся
должны отчётливо его услышать, почувствовать, что это —
одновременно корректное и властное требование
внимания. О. Розеншток-Хюсси считает и совершенно
справедливо, что слушающий — тот, кто ждал. Чтобы приветствие
как речевое действие состоялось, оно должно прозвучать в
звенящей тишине — тишине ожидания.
Л. С. Выготский подчеркивает, что профессия учителя
— процесс художественного творчества. Аспектом его
является умение обратиться к классу с приветствием так,
чтобы оно настраивало на творческую деятельность, ею
будучи.
Не правда ли, класс может так и не увидеть нас с вами?
Приходилось работать в таких классах, применяя приемы
невербальной концентрации внимания. Действительно, в
класс нужно «явиться» (Е. Н. Ильин), удивить новым
сценарием, организовать ожидающее восприятие. Само же
приветствие — это приоткрывающийся занавес
школьного урока. И благоговейная тишина зрительного зала (в
процессе урока он интегрируется сценой) — непременное
условие начинающегося действа. Лицо, голос, жесты учи-
304
теля безукоризненно распахиваются для общения
(«коммуникативная открытость»); здороваясь, он формирует
тональность урока, что зависит от самодисциплины
педагога (долой домашние неурядицы и неприятные
разговоры в учительской!), от его оптимистичной установки, от
творческой инициативы.
Этикетно кодифицированы и более традиционные
формы приветствия. Н. И. Формановская и Г. Г. Соколова
подчёркивают стилистическое разграничение
нейтрального «Здравствуйте!» и «более избирательного и
вежливого» «Добрый день». Во французском речевом этикете
формула «Доброе утро!» употребима до 10 часов утра, «Добрый
день!» до 18 часов, позднее — «Добрый вечер!». В школьном
приветствии желательна синтезирующая формулировка:
«Добрый день!», поскольку это своеобразное указание на
рабочий день, а он начинается уже с первого урока. Пер-
формативное «Приветствую!» и эмоционально
интегрирующее «Рад вас приветствовать (видеть)!» —
резонансные формы, соответствующие только диалогическим
моделям; монологическая речь после такого обращения
аудиторией не принимается. Что же касается перформати-
вов вообще («говорю», «требую», «прошу», тем более
маркированное «заклинаю»), — они, как всякий метаречевой
акт, в школьном общении неуместны: утяжеляя речь, они
не вносят никакой дополнительной информации,
поскольку жанр сообщаемого очевиден.
ПРОЩАНИЕ — структурный элемент завершения
занятия, одновременно дающий творческий импульс для
продолжения основных проблем в сознании учащихся,
для их самостоятельного поиска. Разрешение одной
проблемы может оказаться зерном следующей, и точка в конце
занятия не всегда уместна. Но фактический комплекс
прощания обязателен, причем неплохо вспомнить русскую
университетскую традицию благодарить за внимание или
активное участие в «совместном поиске», «разрешении
довольно трудной проблемы». Даже во время
урока-лекции учащийся совершает сложную работу, он отдает время
и внимание педагогу; слушая, реагирует на сказанное,
составляет систему мысленных образов и нередко —
творчески продолжает услышанное, приходя к собственным
выводам. Это ли не заслуживает признательности?
Прощание сопряжено с расставанием, а значит, — с
некоторым сожалением, что общение закончено, что мно-
305
гие проблемы приходится переносить на следующие
уроки. Учитель может формировать установку на
продолжение творческого диалога, проблемно-поисковой
деятельности: «Заговорили о самом интересном, — и звонок! Что
ж, до свидания... Благодарю, мы вместе открыли сегодня
много интересного и важного. Но главное — впереди».
«Звонок всегда подстерегает самое интересное. Ничего,
дождемся следующего урока, а пока желаю всего доброго».
В конструкциях начала и завершения занятия ошибочны
официозные и высокопарные формы, создающие в
большинстве случаев комический эффект: «Позвольте вас
приветствовать», «Выражаю сердечную признательность».
Ненужная в школьном общении клишированность
преодолевается как стилистической интуицией педагога, так и
коммуникативной компетентностью (Я. Хомский),
ориентированной на знание и возможность варьирования
правил речевого этикета.
ОБРАЩЕНИЕ учителя к учащемуся остаётся
предметом острых дискуссий и подчас вызывает вопросы у
опытных учителей-практиков. Сегодня, когда сам этикет
находится в стадии «проб и ошибок», причем пробы всё более
часто завершаются ошибками, социальные коллизии
накладывают отпечаток и на характер обращения к учащимся.
— «А что скажет мудрый?», — иронично обращается
учитель к семикласснику по имени Ярослав, которого в
классе товарищи единодушно величают «мудрым», к чему
тот уже привык. Но, услышав свою «кликуху», даже
безобидную, в устах учителя, подросток вспыхнул и выбежал
из класса. Нам необходимо помнить: сколь бы тесные
отношения ни связывали нас с классом, использовать
подростковый микроэтикет в общении с классом мы не
имеем права. Всякое подражание воспитанникам, и прежде
всего при обращении, неуместно.
Школьному уроку не свойственна оппозиция
«господин — товарищ», однако антитеза «ты»//»вы» порождает
множество вопросов. На первый взгляд, проблемы не
существует: «Обращение на «ты», имеющее в русском языке
длительную историю, особенно многозначно и
выразительно, — пишет Т. С. Коготкова. — Оно может означать, с
одной стороны, дружески интимное расположение,
существующее между людьми близкими... Вместе с тем, говоря
«ты», можно проявить исключительное пренебрежение к
человеку и даже нарочитую грубость» [55]. По мнению ав-
306
торов работ по речевому этикету, на «вы» следует
обращаться ко взрослым людям. Но в школе взрослые и
подростки различимы с трудом! Для фиксирования «повзросле-
ния» принципиален не день получения паспорта
(одноклассники получают его в разное время), а скорее переход
в старший класс. «Вы» — желательная форма обращения к
старшеклассникам, но подростковая дистанцированность
от взрослых и корпорированность, сохраняющиеся в этом
возрасте, ставят педагога в двусмысленное положение. То
ли он может претендовать на звание старшего друга
(И. С. Кон), то ли становится скучным дидактом... Лишь
учитель, получивший от самих старшеклассников право
«ты»-этикета (просьба, смущение при обращении,
сетование на отчуждённость «вы»-формы, стремление к тесным
взаимоотношениям, длительный характер общения («Вы
знали нас еще младенцами!»), может так к ним
обращаться. Согласно речевому этикету, инициирует «брудершафт»
старший, но это не актуально для школьных
взаимоотношений. Обращение на «ты» здесь может быть лишь
однонаправленным, и необходимо получить право на него при
общении со старшеклассниками. Известно, что школьник
считает тяжелейшим оскорблением, которое он может
нанести учителю, обращение к нему на «ты», — это
свидетельствует о природе такого обращения в восприятии
учащегося. С другой стороны, учитель спокойно и уверенно
ставит на место фрондирующего подростка, обратившись
к нему подчеркнуто-холодным тоном и на «вы»:
официально-дистанцирующий тип такого обращения служит
превосходным средством внушения без длительных
нравоучительных бесед.
«Вы»-этикет дисциплинирует, поднимает учащегося в
собственных глазах, но со времен Пушкина антиномия
«пустого вы» и «сердечного ты» не утратила
характеристических признаков. «Вы»-этикет делает основой
взаимоотношений не дружбу и не творческое
взаимодействие единомышленников, а чисто деловые отношения,
практическую необходимость. Поэтому принятие
«вы»-этикета, предписываемого нормами общения со
старшеклассниками (юридически они взрослые люди),
может привести к его формализации, и желательно либо
объяснить сущность такого обращения, либо принять
этикетную формулу, взыскуемую учащимися, либо вести их к
подчеркнуто деловому диалогу. Русский апеллятивный
307
этикет, в том числе при самоимановании, всегда
стремились соблюдать в точности. Так, Б. А. Успенский приводит
письмо Третьяка Васильева к своему младшему брату,
написанное не позднее 1638 года. Автор письма укоряет
младшего брата в честолюбии, поскольку тот
подписывался в своем письме «братом», а не «братишкой», как
следовало по этикету: «Мочно было тебе закона ради и менши
того — и братишком написаца ко мне» [141. С. 2, 112]. И
сегодня умение точно передать характер
взаимоотношений, верно обращаясь к собеседнику и столь же точно
обозначая себя, принципиально при любом диалоге.
ИМЯ И ФАМИЛИЯ учащегося — камень
преткновения школьного речевого этикета. Официально-деловое
общение предусматривает обращение по фамилии, и это
оправдывается уже тем, что называние по имени требует
жестикуляционного контекста: в классе может быть
несколько учащихся с одним именем. Имя — это и фактор не
всегда приемлемых модификаций, исключаемых
обращением по фамилии: «Какой же я Паша!Я Павлик!» —
заявляет семиклассник. «Я не Серёжа, а Сергей»,— поправляет
нового педагога ученик. «Мы с вами не в футбол играем»,—
справедливо прерывает учителя старшеклассник, к
которому тот обратился, просторечно сократив его имя:
«Миш!». Соединение фамилии и имени при обращении
выглядит как стилистически маркированная структура,
что придает общению канцелярски-формальный оттенок
(вспомним: в пародируемом Вл. Дорошевичем
гимназическом общении учеников называют исключительного по
модели «фамилия + имя», что высмеивается наиболее
остро). В то же время последовательная модель «имя (Сережа,
Ира, Маша) + фамилия» вполне приемлема.
Неформальное однонаправленное (аксиальное)
общение — это традиционное обращение по имени. Два апел-
лятивных типа могут сосуществовать, но не в зависимости
от настроения учителя или его отношения к учащимся, а в
связи с характером диалога, задачей, степенью
психологической близости педагога классу. Любопытно, что русская
гимназическая традиция — называние друг друга по
фамилии даже учащимися одного класса или курса. Это
отражено на страницах произведений Ф. М. Достоевского,
Н. Г. Гарина-Михайловского, Л. Н. Толстого.
Гимназисты стремились выглядеть более взрослыми (обращение
308
по фамилии предусматривает такое намерение), студенты
— самостоятельными творцами собственной жизни.
Существует, однако, межличностный микроэтикет,
ставший привычным, а потому единственно приемлемым
для тех, кто усвоил определённую традицию,
сформированную педагогом, заслужившим общее доверие и
уважение. В этом случае даже твердо установленные нормы
этикета отступают перед риторической и стилистической
традицией общения учителя и ученика. Но этот узус не может
и не должен опираться на вненормативные элементы
(просторечие, жаргонизмы, вульгаризмы): ими нередко
щеголяют молодые учителя, стремясь завоевать
расположение класса. И, как правило достигают
противоположного результата. Если учитель усваивает нормы поведения
учащихся, рано или поздно он перестанет быть для них
интересен как несостоявшийся ориентир во многом, в том
числе и в области речевого этикета (известно, что даже
специфическая фразеология учителя перенимается
ребятами).
Характерно: учителя, имеющие серьезные проблемы с
дисциплиной класса, обычно называют ребят по именам в
их разговорном варианте: «Катюша», «Саш», «Димуля».
Учащиеся сознательно или имплицитно видят в такого
рода апеллятивах выдвижение учителем позиции
«равенство» в ущерб превосходству. Неформальное обращение
необходимо, но право на него также всецело определяется
учащимися, причем получает его педагог, лишь если
достаточно уважаем ими. В московской школе учитель
похлопал подростка по плечу; тот ответил аналогично.
Именно поэтому в диалоге с подростками изначальный
апеллятив — фамилия. А неформальность, как и любая
сверхнормативность, возникает лишь на основе
усвоенных нормативных моделей и взаимоосвоенности позиций
«учитель» и «ученик».
ПРИКАЗ И ПРОСЬБА — структуры, нередко
произносимые с неверным интонированием и потому не
усваиваемые в своей речевой сущности. Необходим ли приказ
как элемент речевого этикета школьного занятия?
А. С. Макаренко считает умение приказывать и
подчиняться едва ли не главным в воспитании человека.
Возможность и необходимость приказа обоснованы и
разработаны этикетными формами скаутизма, продолжением
которых во многом явились семиотические традиции пио-
309
нерской организации. Сегодня получило развитие
ошибочное представление об идеологизированности такого
подхода, но даже идеологический оппонент А. С.
Макаренко диалогист О. Розеншток-Хюсси видит в приказах
стимул прогресса.
В системе этикетных требований к риторике* урока
учитель создаёт ситуацию, когда выполнение приказа,
требования станет осмысляться самим учеником как
внутренняя необходимость, ведущая к вполне определённому
результату. При этом, будучи облекаемо в формы краткого
императива или увлекательного призыва, проблемного и
дискуссионного суждения, уточняющего и
восполняющего вопроса, требование остаётся требованием. В то же
время бестактность остаётся бестактностью; ничего
общего они не имеют. Этикет школьного урока допускает
многочисленные формы приказа и требования, в том числе
синтетическую — «приказ-просьба».
Приказ можно считать вполне естественным речевым
действием педагога, ничего общего не имеющим с паре-
мически-авторитарным тоном или своеобразным
«телеграфным стилем», характеризующим сомневающегося в
себе человека, примеряющего очередную речевую маску.
Педагог — коммуникативный лидер, и невозможно
обойтись без настойчивости, требовательности во многих
случаях общения с классом! «Уметь приказывать педагогу
совершенно необходимо... Для работы в школе ему
приходится специально учиться этому, так как он обязательно
сталкивается с ситуациями, в которых некогда рассуждать
и поневоле приходится прибегать к подавлению
своеволия» (В. М. Букатов, А. Я. Ершова), Приказ — такой же
элемент речевого этикета, как просьба; в педагогическом
общении много ситуаций, когда он уместнее и точнее
любого другого речевого действия.
Но сущность приказа неизменна: учитель вежливо, но
категорично, ни на мгновение не сомневаясь в
выполнении, требует открыть тетради, выйти к доске, подать
дневник, ответить на вопрос. «Посмотрим на карту»,—
обращается он к классу внешне в форме просьбы, однако это
требование, подчеркиваемое тоном. Тон приказа —
неизменно твердый, спокойный и корректный, что указывает
на его обдуманность; некоторая акцентированность
достигается умелой расстановкой пауз и чуть более громким,
чем остальной текст, произнесением. Совершенно недо-
310
пустимы внеконтекстные инфинитивы, не связанные с
логикой занятия: «Открыть тетради!», «Смотреть на
доску!». Не всегда уместны при изложении требования
эллиптические структуры типа: «Внимание — на текст
правила!», «Устно — упражнение третье. Сидорова!». Это
выдает торопливость, апломб, за которым учащиеся тонко
чувствуют отсутствие коммуникативной компетентности
педагога.
Недопустимы в речи учителя, в особенности
применительно к одному лицу, просторечные формы императива,
как, например, глаголы в прошедшем времени: «Сели»,
«Вышли из-за столов», «Посмотрел в книгу». Не
применяются и глаголы несовершенного вида в повелительном
наклонении: «Выходи», «Иди», «Читай», «Рассказывай».
Действие обычно однократно, и формы «Выйди»,
«Расскажи» правильные. Приказ учителя становится четким,
корректным и нацеливающим на совместное решение
проблемы задач, если его формулировка включает исклю-
зивные конструкции, объединяющие участников урока:
«Подумаем вместе», «Представим себе ситуацию...».
Нельзя говорить о присутствующем в форме
местоимения 3-го лица; тем более некорректно это при вызове: «Вот
он идет к доске», — фраза безграмотная и риторически, и
грамматически, и этически, и психологически.
Императив не допускает глагола в настоящем времени, поскольку
оно не соотносимо с ирреальным (потенциальным)
действием. Учитель словно комментирует то, чего нет.
«В языке повседневном, — пишет 3. С. Смелкова, — и
интонацию приказа, и соответствующие языковые.средст-
ва явно нецелесообразно использовать: возможен
негативный характер воздействия такого обращения» [56]. Не
всегда! Важно внимательно следить за интонационным
оформлением приказа, за продумыванием его
формулировки. Не следует злоупотреблять и куртуазной
вежливостью, своего рода книксенами, представляющими собой
не что иное, как факты речевой избыточности: «Леночка,
пожалуйста, если тебе не трудно, ответь на вопрос...».
Класс, выслушивая подобные словоизвержения, не может
удержать смеха, а адресат обращения с заметной неохотой
выполняет странное требование. Оно звучит для
подростка как плохо скрываемая ирония, и только с этой целью и
для нестандартного педагогического решения может
использоваться учителем.
311
«Сударыня, не откажите в любезности вспомнить, что
ещё говорил вам Хлестаков», — обращается литератор к
ученице, вступившей в роль-экспромт, намечая
стилистическую линию, в которой пойдёт разговор о гоголевском
произведении при «взгляде изнутри», при оценке «глазами
героев». Такое обоюдное вхождение в образ оправдывает
необычную стилистику требования.
ВЫЗОВ учащегося, приглашение к ответу могут иметь
различные формы. «Семёнов, к доске!», — произносит
учитель, привыкший к быстрому темпу занятия, к
стремительной смене микроструктур (учитель-«командир>>).
Эллиптичность оправдывается общим темпом и характером
взаимоотношений учителя и класса. Разными формами
деятельности на таком занятии охвачен весь класс: работа
ведется фронтальными, групповыми, индивидуальными
методами, быстрая смена которых требует четкой и
лапидарной речи. Из обычных тем неожиданно для учащихся
извлекаются проблемные комплексы, ученик может на
одном занятии побывать «человеком-энциклопедией»,
оператором ТСО, режиссером микрофильма,
экскурсоводом, журналистом. Наиболее интересными уроками
сильных учителей сводятся к минимуму фатические
структуры, а в чистом виде их просто нет: они всегда должны
нести информацию, необходимую для учащихся. Иными
словами, эллиптический вызов соответствует этикету
урока, если органичен личности учителя, манере занятия,
исчерпывающим образом понятен ученику и не задевает его
достоинства излишней торопливостью и отсутствием
располагающей к диалогу интонации.
Вызов ученика или приглашение его к диалогу
предполагает общение в его конативной (ориентационной)
функции; желательно, чтобы оно сопровождалось элементом
эмоциональной настройки и формированием у
школьника внутренней установки на решение проблемы. «Я знаю,
что у тебя, Оля, есть своё мнение. Выскажи его!».
«Поделись своими мыслями»,— приглашает учитель
недоминантного учащегося, чтобы еще раз утвердить его в
ценности его речевого поступка; «К барьеру!», — вызывает
он ученика противоположного коммуникативного типа,
стремящегося выход к доске превратить в дискуссию.
Кстати, подобные личности — подлинный двигатель
творческого взаимодействия учителя и учащегося. Ученик
может приглашаться и «за кафедру», и «на суд истории»: если
312
риторическая роль отвечающего определена сценарием
урока (разумеется, учащийся не знает, что именно он
будет вызван), нет необходимости в сакраментальном «к
доске!». Не одно поколение приводили в дрожь эти слова.
Речь учителя подобна волшебной палочке, мановением
которой класс превращается в дискуссионный зал
средневекового университета, в город, изображаемый писателем,
в «мир, открытый настежь бешенству ветров». Учащийся
просто приглашается в кабину самолета, который он
поведет над регионом; его репортаж с борта самолёта и станет
«ответом» по географии.
Входя в класс, учитель знает, кого вызовет; более того,
это желательно пометить в рабочем плане-сценарии.
Важно, чтобы не было оглушающе-тревожного ожидания
после слов: «К доске пойдет...». Учитель на уроке общается
не с журналом, где ищет фамилии, а с самими учащимися;
вызывая, всегда устанавливает оптический контакт. Если
этого не происходит, — речевой этикет нарушен, а
излишняя напряженность ожидания подобно грозовой туче
непременно потребует разрядки.
ВОПРОС — важнейшее звено коммуникативных
структур урока. Он движет занятие, подводя к более
детальному исследованию уже известного и раскрывая новые
проблемы. Э. Вч Ильенков считает, что учиться мыслить
человек начинает тогда, когда учится грамотно задавать
вопросы, а сам вопрос — элемент споров, дискуссий,
которые в своей этикетно оптимальной форме пока далеки
от школьного урока. И учитель, и ученик нередко склонны
соединять в своём представлении спор и ссору, и это
неправомерное смешение уводит от подлинного искусства
вопроса.
Важно, чтобы учитель, задавая вопрос, именно
спрашивал, интересовался, готовясь извлечь что-то новое и
для себя, а не экзаменовал, чтобы заполнить очередную
клетку журнала. Вопрос может оказаться импульсом
подлинного познания, если учитель стремится подчеркнуть,
что сам заинтересован в ответе; сила вопроса — в
возможности диаметрально изменить точку зрения, а иногда и
мотивации собеседника.
А. Мень говорит о Сократе:
Его манера вести спор располагала и заинтриговывала: он,.,
казалось, готов был дать спорщику положить себя на лопатки. А кому не
313
хотелось выйти победителем? Однако в итоге Сократ приводил в
замешательство любого острослова.
{МеньА. История религии. Т. 4. — М.: Слово, 1992. — С. 128.)
Вопрос задаётся с ожиданием исчерпывающего и
яркого ответа, «уставив общий лад», и после вопросительной
структуры вступает в действие герменевтический «шаг»
общения, когда педагогу более всего необходимо умение
выслушать, искусство вникнуть в речь собеседника.
В. А. Кан-Калик подчеркивает, что «непонимание,
конфликты, межличностный дискомфорт часто связаны... с
неумением слушать партнёра по общению» [57]. Вопрос
предполагает ответ, а его необходимо не только верно
принять, но и прокомментировать.
Персоналистичность учительского вопроса означает
апеллирование к внутреннему миру учащегося, иногда — к
тем интересам, которые могут помочь ему в осмыслении
конкретной темы. «Ты рассказывал нам о своей
коллекции марок с изображением боевых кораблей Советского
флота. Вспомни, какие корабли совершили подвиги в
Великой Отечественной войне?».
Этика вопроса имеет множество других параметров.
Так, вопрос не должен носить характера упрека, в
особенности при сравнении со знаменитыми людьми (для такого
рода общения урок не годится). Вопрос не может носить
номинативного характера и дублировать тему.
«Круговорот воды в природе» — это не вопрос, а неудачная
формулировка темы: к творческому общению она не зовёт.
Излишни на уроке вопросы организационного и
дисциплинирующего характера. «Кого сегодня нет?» — необходимо
знать из рапорта дежурного, сделанного до урока. «Долго
ты еще будешь вертеться?» — на подобное обращение
учащийся, знакомый с психологической амортизацией
Е. М. Литвака, ответит: «Долго», — разрушив все
коммуникативные замыслы педагога. Тот или изменит своей
профессиональной корректности, к немалому
удовольствию зрителей следуя отрицательному сценарию
«храбреца», или долго будет собираться с мыслями в поисках
достойного реванша. «Где у нас мел?» — этот вопрос
принадлежит скорее эгоцентрической речи учителя, поскольку о
местонахождении мела он знает не хуже учащихся и
предоставляет им возможность не слушать себя и не ценить
собственных слов. Каждое из них — источник
информации или коммуникативной инициативы, и такое
отношение к ним — основа школьного речевого этикета.
314
ПОХВАЛА И ПОРИЦАНИЕ — элементы речевого
поведения учителя, в наибольшей мере подчиненные
законам этикета. Это оценочно-характеризующие формы, и от
того, насколько оценка окажется точной, объективной,
корректной, лаконичной, зависят и ход урока, и
взаимоотношения учащихся и педагога.
Порицание не может задевать достоинства учащихся —
это аксиоматично. Бесспорно, учитель имеет право на
самые резкие формы, подчеркивающие отнюдь
небезразличное отношение его к совершившемуся, однако
грубость исключена. Грубой и обидной может оказаться и
похвала, если она преподносится в форме лицемерной лести.
Наиболее часто для похвалы учитель пользуется
словами: «молодец», «хорошо», «великолепно». Но они не
должны девальвироваться, формируя у школьника
завышенный уровень притязаний, а в конечном итоге —
безразличие к оценке в целом. Формулировка похвалы будет более
удачна, если включит констатацию реальных достижений
школьника: «Молодец. Ты первым отыскал ключ к этой
теореме», «Прекрасно: ты сумел сформулировать всё
коротко, ясно и так, что нам всем слушать тебя было
интересно». Школьный этикет похвалы исключает элемент
противопоставления учащегося остальным. Наоборот,
порицание всегда противопоставление совершившего
проступок остальному классу —' так формируются должные
отношения в коллективе, так складывается оптимальное
взаимодействие педагога с воспитанниками.
При творческом диалоге учителя и учащихся
оценивается не столько результат (способности учеников
различны), сколько уровень и степень самореализации.
Отличник, безупречно выполнивший задание, достоин похвалы
не в большей мере, чем средний ученик, получивший «4» и
тем показавший, что способен на большее.
Иногда учитель разрывает живую ткань урока
порицанием, возмущаясь поведением или уровнем
подготовленности учащихся. Между тем молчание в подобных
случаях, значимое выразительное молчание, может оказаться
более действенным, чем всякое апеллирование к чувству
собственного достоинства. Замечание, делаемое
учителем, — в силу одних только коммуникативных законов
всегда вызов на диалог. Чтобы не развернулась словесная
баталия или, что еще хуже, не утвердилось в учащихся
молчаливое признание несправедливости педагога, пори-
315
цание представляет собой полную, логичную,
завершенную структуру. Это не вопрос, и диалогические
потенциалы реплики должны сводиться к минимуму; это мысль,
построенная по законам краткости, точности и
определённого остроумия. Е. Н. Ильин считает все замечания
впустую потраченным временем и призывает заполнить
это время шуткой. Если же она неуместна, если ирония по
отношению к данному учащемуся конфликтогенна, его
нужно включить в работу проблемными вопросами,
необходимостью учебного диалога.
Все порицания, если они не укладываются в краткие
структуры, близкие к афористическим, желательно
вынести за хронологические рамки занятия. Модель таких
диалогов: «Ты понял, почему пришлось остаться?» —
«Понял». — «Это главное. Всего доброго». Желательно, чтобы
не учитель, а сам учащийся дал оценку своему проступку,
чтобы педагог во время подобных встреч как можно
больше молчал: его отношение к случившемуся ясно обоим.
Если же ученик в подростковой безапелляционности «не
понял», можно спокойно, но пользуясь убедительными и
яркими сравнениями, объяснить ему то, в силу чего он «не
понял». Преподаватель московского лицея в рецензии на
сочинение старшеклассника указала на «эпатаж»;
учащийся, которому было предложено остаться, заявил, что
это с его стороны просто «глупость», «стремление
выделиться». И этим он сказал больше, чем мог бы сообщить ему
самый опытный учитель в воспитательном монологе.
Специфический вид порицания —
неудовлетворительная оценка; как известно, ставить её можно лишь за
знания по предмету. И уже в силу этого она не нуждается в
пространном комментировании, равно как и в
успокаивающей тираде. Смягчающие фразы типа: «Ты сегодня же
исправишь эту оценку», — прямое нарушение речевого
этикета в той же мере, в какой им является запугивание
оценкой. Ученик должен волноваться, переживать,
получая заслуженное, а учитель, готовясь выставить двойку, не
предупреждает об этом несколько раз, чтобы услышать
однажды: «Ну и что — все равно не поставите». Получивший
неудовлетворительную оценку впервые в жизни или в
ситуации, когда он действительно не мог подготовиться (об
этом учитель должен знать), нуждается в словах
сочувствия; он по возможности в этот день не вызывается.
316
Этикету письменной речи не соответствуют
порицающие сентенции в дневнике: он не для этого. Не следует
жаловаться родителям на то, что сам не увлёк ученика
занятием и не смог организовать его деятельность. «РазгоЁйри-
вал на уроке» — наиболее частая запись в дневнике. Но это
наше признание того, что мы не смогли использовать
коммуникативные потенциалы учащегося в нужных для урока
целях. Увидеть отвлекающегося ученика и вовремя
«озадачить» его проблемным вопросом — лучшая форма
сохранения дневников в опрятном виде. «Был груб с
учителем» — кому адресует это послание
педагог-профессионал?! В его распоряжении — едкая ирония, ледяной тон,
возможность каверзного вопроса, воспитывающего
момента, индивидуальной беседы. В конфликтной ситуации
всегда излишне «tertium determination», к тому же
родителям будет непросто доказать сыну или дочери, что педагог,
не владеющий речевой ситуацией, достоин послушания и
уважения.
Элементы этикета порицания — эхо и резкий переход
на «вы» в отношениях с учеником, с которым сложилось
подлинно творческое взаимодействие. Это апеллирование
к силе-слабости характера: «Если ты не умеешь быть
подтянутым и аккуратным, как ты сможешь быть
спортсменом? И не мечтай!». Это может быть предложение слабо
подготовившемуся ученику самому выставить себе оценку
в журнале, объяснив её. Давайте не будем угрожать —
никогда и ничем. Равно как и оправдываться. Если ученик
отказывается подать дневник в ответ на пятикратную
просьбу-требование, можно иронически упрекнуть его в
жадности, в том, что «двойки» он страшится больше, чем
совести и мнения товарищей. О порицании не предупреждают:
это окажется своего рода педагогическим плеоназмом, а
всякое многословие чуждо учащимся и самому этикету
урока.
ИСПРАВЛЕНИЕ ОШИБКИ как ученической, так и
собственной — частый элемент урока, причем отнюдь не
всегда выдерживаемый в рамках речевого этикета.
Исправляя, не следует перебивать учащегося на
незавершенной синтагме, вышучивать его в язвительной форме,
применять софистические уловки («А знаешь, что я поставил
Иванову, когда он это сказал?»). Лучше дождаться
завершения интонационной структуры, тем более что она
длится лишь несколько секунд, и либо исправить ошибку не-
317
посредственно, либо сопоставлением с доказанным и
общепринятым. Важно, чтобы ошибку увидел
допустивший её, чтобы он вспомнил правило и закон,
нарушенные им.
Нередко сама по себе констатация ошибки звучит
некорректно. Особенно это относится к предметам
гуманитарного цикла, где далеко не всё можно измерить,
вычислить, привести к единству. «Это неверно»,— прерывает
словесник ученика, заявляющего, что Чичиков
изумительно ладит с людьми. Возможно, мысль учащегося не
явилась сущностью сиюминутной фразы, а вызревала в
сознании долго, по мере углубления в текст произведения. «Это
неверно» звучит как резкое и безапелляционное
отрицание многих самостоятельных размышлений и открытий, а
потому смущает подчас не меньше оскорбления. Не стоит
начинать с оценки, причем столь резкой; важно, чтобы
учащийся не занял резистетной или конформной
позиции. Начало исправления концептуальных ошибок —
изложение фактов, которым они противоречат, аргументов,
причем участие класса в этом случае приводит обычно к
положительным результатам: общение равноправных
полемистов помогает поиску истины.
• Пытаться привлечь к себе всеобщее внимание
нарушением того настроения, которое сложилось у
группы людей (серьезное поведение на вечеринке,
веселый хохот — на торжественном собрании и т. д.).
• Начинать общение с аудиторией, письмо к
кому-либо с местоимения «я» и собственных проблем
и точки зрения на проблему.
• Говорить о присутствующем с первого раза «он»,
«она», не называя человека ни по имени, ни по той
роли (социальной или профессиональной),
которую он играет среди собравшихся.
• Отвечать «пожалуйста» на «спасибо», обращенное к
нам, тем самым в ответ на «Спаси (Вас) Бог!»
собеседника сообщая ему: «Пожалуйста» («Изволь»).
• Говорить «Будь здоров!», услышав чихнувшего
человека, и тем самым заставлял его смутиться.
• Начинать письмо приветствием: «Здравствуй (тс)».
• Делать свою речь более деликатной постоянным
употреблением слов «супруг» (вместо муж), кушать
(вместо есть), отдыхает (вместо спит).
318
• Копировать приветствие обратившегося к нам
человека («Добрый день!» — «Добрый день!»).
• Приветствовать человека и вообще обращаться к
нему, не дожидаясь, пока он нас увидит и
повернется к нам; даже тогда, когда он торопится, не видит
нас, окликать его: «Здравствуйте!».
• На вопрос в деловой беседе стараться отвечать
вопросом, в особенности когда нужно выяснить у
начальника подробности сказанного им.
• Останавливать общую беседу (мы торопимся) и
несколько раз обращаться к одному из
собравшихся, давая этим понять другим, что они могли бы
отдохнуть.
Читающему понятно, что возле каждой из
приведенных фраз можно большими буквами написать: «Всегда
неуместно». Как неуместно даже из вежливости употреблять
слова «извиняюсь» (мы не можем прощать сами себя),
«извиняй» (это звучит как бестактный и категоричный
приказ, что усиливает драматизм конфликтной ситуации),
обвинять в неточности собеседника в дружеской беседе
единственно с целью показать собственную эрудицию.
Неуместно любой разговор начинать со своих проблем,
даже если мы общаемся по телефону; человек, которого не
интересует собеседник, окажется лишь назойливым и
невоспитанным.
Таких примеров множество. Тем не менее гораздо
большим оказывается количество ситуаций, в которых люди
по-прежнему ведут себя неуместно. Педагог поступит
верно, если изменит ситуацию, начиная с конкретных
случаев. Помня, правда, что делать замечание при других также
далеко не всегда уместно.
Речевой этикет урока — не только система
рекомендаций, но и система творческих ситуаций, в которых они
интерпретируются конкретным учителем в конкретном
классе. Соблюдение его не только не ограничивает, но,
напротив, расширяет коммуникативные возможности
педагога. И тогда возникает та «размена чувств и мыслей»,
которая привлекает потенциальных собеседников и делает
общение желанной целью, а процесс передачи и
восприятия информации значительно более интересным и
психологически актуальным.
319
3.5. ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ РЕЧИ
Выразительность речи — важнейшее
коммуникативное качество, обеспечивающее на риторическом уровне
достижение влиятельности высказывания, его
действенности; собственно в культуре речи выразительность речи —
это её эстетичность, гармоническое построение,
предполагающее раскрытие возможностей слов и их сочетаний.
Выразительность может находиться в противоречии,
например, с чистотой речи (мат чрезвычайно выразителен, варва-
ристическая лексика тоже обладает исключительными
экспрессивными потенциалами), с её краткостью,
логичностью.
Выразительность предполагает использование в речи
определенной системы средств — фигур, тропов и
структур, но мы рассмотрим их не в качестве украшения речи,
как иногда склонны трактовать это, а в качестве
неотъемлемого фактора внутренней организации речи,
способствующего её целесообразности. Оппозиция речи по
признаку «украшенная» — «неукрашенная» вообще лишена
логического обоснования: ни «носик чайника», ни «туфли
на платформе», ни «шляпка гриба» не претендуют на звание
поэтических перлов, однако в основе этих
словосочетаний — метафора. Пусть она называется сухой, тем не
менее она остается тропом, самым ярким и образным.
Система средств нужна в речи именно в целях
выразительности — для того, чтобы обеспечить не только адекватную
передачу информации и её понимание, но и собственно
воздействие на слушателя, а также максимальное
выражение в слове мысли, образа, собственного отношения к
нему.
Существует множество разных классификаций,
охватывающих фигуры и структуры, придающие речи
выразительность. Для культуры речи наиболее приемлемо
рассмотрение этих явлений через призму лингвистики, её
уровней. Так, семантические фигуры (тропы) построены
на переносе значения, который уже состоялся. Сюда
относятся метафора, метонимия, синекдоха, эпитет,
эвфемизм, дисфемизм, иногда — гипербола и литота (когда в
них нет элемента сравнения). Лексико-семантические
фигуры предполагают, что процесс переноса значения
находится в стадии осуществления слово не утратило прежнего
смысла, и он, становясь коннотацией, придает фразе
особое смысловое наполнение. На этом уровне функциони-
320
руют сравнение, каламбур. Лексико-синтаксжеские
(структурные) фигуры предполагают специфику при
размещении компонентов, приводящую к появлению
семантических оттенков. Это параллелизм, хиазм, градация,
анафора, эпифора, анжамбеманидр. Фонетические
фигуры основаны на необычных созвучиях, нагнетании звука
или его отсутствии (зияние, аллитерация, ассонанс).
Существуют и фигуры сверхфразового уровня, которые
являются принадлежностью риторики. Это специфические
приемы аргументации, основанные на различном
употреблении слов и связанные с воздействующей стороной
речи (визуализация, описание, сравнение-сопоставление,
уступка и др.).
В. В. Виноградов пишет о стилистическом анализе
текста, что он «непосредственно исходит из знания или
изучения структуры языка и заложенных в ней .языковых
стилей» [24]. Троп возник на базе древнего сравнения,
параллелизма и других трансформаций, выраженных поначалу
лишь в устной, художественно оформленной речи. Тропы
разделяются на двучленные, где субъект остается лишь
ощущаемым, но внешне не представленным (его семема —
общий смысл выражения), — таковы сравнение, хиазм,
гипербола-литота; и одночленные, субъект которых
внешне лишь предицируется и никак иначе не предъявлен в
слове (метафора, метонимия, эвфемизм). «Нельзя
третировать собеседника, — пишет О. Э. Мандельштам, —
непонятый и непризнанный, он жестоко мстит. У него мы
ищем санкции, подтверждения своей правоты» [15].
Тропы — структуры, обращенные непосредственно к
собеседнику; более того, многие из них именно в нем находят
свою реализацию, вторично преломляя значение в его
картине мира. Безусловно, семантика слова (фразы) не
может быть однажды принятой и постоянно сущей
единицей: «Слово есть выхождение из узких рамок
индивидуальности». Оно — мост между «субъектом» и «объектом».
Живое слово таит в себе интимное отношение к предмету
и существенное знание его сокровенных глубин» [72.
С. 38].
Говоря о средствах речевой выразительности, мы
обращаем внимание на сигнификативное значение —
словарное, но дающее представление о потенциалах слова, и
сигматическое (Г. Клаус) — отношения-между языковой
единицей и действительностью, устанавливаемые говоря-
11. Заказ №3356.
щим. Фигуры становятся при этом не «надстройкой» над
текстом, а способом художественного мышления.
Среди средств выразительности речи выделяют тропы
— перенос значения по сходству, смежности признаков
или по количественным характеристикам, а также фигуры
— целенаправленное смещение значений, перестановка
(инферсия) элементов речи, от звука до синтагмы, «игра»
фонетическими и смысловыми возможностями языка.
Анаксимен из Лампаска (IV в. до н. э.) впервые
употребляет понятие фигуры на терминологическом уровне. В
системе современных тропов (метафора, метонимия и
синекдоха) их границы с фигурами столь тесны, что метафора и
сравнение почти не имеют конкретных речевых
разграничений, гипербола вырастает из синекдохи, метонимия —
конструктивная основа эпитета, олицетворения и других
фигур. Ц. Тодоров смотрит на метафору как на удвоение
синекдохи с семиотических позиций. Р. О. Якобсон видит в
метафоре проявление парадигматической оси, в
метонимии — явление синтагматического порядка. Следует,
очевидно, определить троп как перенос значения по сходству,
смежности и количеству, а фигуру как риторически ограни-
чонное замещение тропа с возможной его экспликацией —
лак, эксплицируя метафору («на лапах чугунных поезд»),
легко создать более четкую конструкцию сравнения («на
рессорах и колесах, словно на лапах чугунных»). Однако
троп в риторике Ю. М. Лотмана получает неожиданный
ракурс — он «одновременно включает в себя и элемент
иррациональности (эквивалентность заведомо
неэквивалентных и даже не располагаемых в одном ряду текстовых
элементов), и характер гиперрационализма, связанный с
включением сознательной конструкции непосредственно в
текст риторической фигуры» [74. С. 1, 169].
Метафора — наиболее емкий и яркий из тропов; она
предполагает перенос значения по сходству признаков.
В. В. Набоков пишет: «Паровоз, шибко-шибко работая
локтями, бежал сосновым лесом, затем — облегченно —
полями». Мы понимаем, что «локти» — это поршни,
приводящие в движение колеса. И все же это именно локти;
ребенок, изображая паровоз, начинает работать локтями
— для него такое уподобление вполне очевидно. Вот такое
сходство и лежит в основе метафоры.
Можно вслед за Тезауро видеть в архитектуре
«метафору из камня», вместе с Ницше видеть рождение трагедии
322
из духа музыки, и это само по себе метафорично —
метафорическое мышление должно быть присуще
говорящему, каждое слово которого — перенос значения в
соответствии с контекстом, поддерживаемым ситуационной за-
данностью и фактором слушателя. Намеренная или
спонтанная экспрессивная символика, о которой говорит
Сепир, — средство метафоризации обычной речи,
обращения каждого слова в троп, приспосабливающий значение
слова к системе ценностей данного человека.
Метафора — сложнейший и ярчайший из тропов. Но
определения, согласно которым это укороченное
сравнение или предикат без материально явленного субъекта, не
выдерживают критики, ибо этот троп — особый тип
мышления, при котором целые тексты являются единой
метафорой.
Метафора обязана своим возникновением
первобытным табу — запретам на употребление слова по
какой-либо причине и на этой основе замещению этого слова
другим, становящимся его знаком. Дж. Фрэзер рассказывает о
древних табу, прежде всего — на употребление личных
имен. Их часто старались не произносить, боясь
причинить вред носителю этого имени. В Древней Греции
запрещалось произносить имена жрецов; австралийские
аборигены боятся произносить свои имена из страха оказаться
во власти колдунов; у ряда народов бытовал запрет на
произнесение имени умершего, чтобы не воскресить его
сущность таким образом. Итак, в основе метафоры —
представление о сущностном наполнении слова, о его
теснейшей связи с обозначаемым им предметом и явлением.
Как только умирает вождь племени бахима в Центральной Африке,
имя его тотчас же изымается из языка, а если оно совпадает с
названием какого-нибудь животного, то для последнего
незамедлительно подыскивается новое имя. Очень трудно узнать настоящее
имя правителя Сиама, потому что его держат в тайне из страха
перед колдовством; произнесение этого имени карается тюремным
заключением. В обращении к местнЪму царьку уместны только
такие пышные титулы, как «величественный», «совершенный»,
«высший», «великий император», «потомок ангелов» и т.д.
(Фрэзер Дж. Золотая ветвь. — М., 1998. — С. 274.)
В национальной традиции табуировалось обозначение
сил зла, равно как следы древних табу сохранились при
постриге монахов, когда те должны принять новое,
церковное имя. Называя вождя «Быстрым Оленем» или «Зорким
Соколом», правителю присваивая наименование
«Львиного Сердца» или «Сына Неба», люди пользовались мета-
323
форами, которые безошибочно указывали на того, кто был
таким образом обозначен. Будучи поначалу знаком
объекта, его социально мотивированным предикатом, метафора
как бы срослась с обозначаемым и стала его
непосредственным атрибутом (предикатом) для определенного круга
людей.
М. Я. Поляков замечает: «Метафора —
полифункциональна: она служит конкретизации представления,
риторической цели и, наконец, символизации» [117. С. 204].
Исследователь подчеркивает конвенциональность
метафоры, её зависимость от типа культуры. Действительно,
метафора, используя приемы подсознательного и
сверхсознательного ассоциирования, предъявляет предмет более
конкретно, зримо, образно. Что же касается
символического аспекта метафоры, то им обусловлена вся архетипи-
ка мировой культуры, базировавшаяся на первичных
представлениях личностей и культур.
Правда, метафора как средство образности,
выразительности, не должна оказаться клишированной. Следует
помнить завет Г. Гейне: первый, кто сравнил женщину с
цветком, был великим поэтом, а тот, кто сделал это
вторым, — обыкновенным болваном. Новизна и яркость
метафоры — непременные условия, отличающие её от
первобытного эвфемизма, из которого она возникла.
Интересен пример с полинезийцем, для которого
«табу» — все, что связано с главой племени. Если, к
примеру, у последнего в хижине горят факелы, о нем можно
сказать: «Свет сияет средь небесных туч». Показателен и
пример старого русского анекдота: «Красота села на высоту и
уронила светлоту; несите благодать — вашей хаты не
видать», связанный с распространенной клерикальной
казуистикой и переводящийся не более чем, как «кошка
прыгнула на шкаф и уронила лампу; несите воду — иначе вашей
хаты не видать». По сути, гигантский роман М. Пруста «В
поисках утраченного времени» — не что иное, как
метафора жизни. X. Ортега-и-Гассет упоминает о книгах Рамона
и Джойса, целиком посвященных метафоризированию
одного предмета (женская грудь, заря, цирк).
Философ-лингвист замечает: «Недавно я прочел у одного
молодого поэта, что молния — это плотницкий аршин и что
зима превратила деревья в веники, чтобы подметать небо.
Лирическое оружие обращается против естественных
вещей, ранит и убивает их» [137. С. 250]. Но тот же автор счи-
324
тает метафору богатейшей из реальных возможностей,
которыми располагает человек. К. Юнг считает творчеством
самого творящего; поэтому, очевидно, метафора не
просто входит в круг нравственных и эстетических позиций
человека, — она осознается им как самопроявление.
Н. О. Лосский, считающий сравнение начальным актом
размышления о мире, отводит метафоре роль целостного
суждения: «Процесс знания как процесс
дифференцирования путем сравнения неизбежно выражается не иначе
как в форме суждения, и этим генезисом суждения вполне
объясняется структура его, то есть неизбежная наличность
в нем трех элементов: субъекта, предиката и отношения
между субъектом и предикатом [138. С. 199].
Субъект метафоры — то, что подразумевается
(например, полярное сияние). Предикат — то, как это
обозначено (у Ломоносова — «пожар»). На стыке их образуется
метафорическая структура: «Как может быть, чтоб мерзлый
пар среди зимы рождал пожар?» Это загадка, основанная
на ломоносовской метафоре. М. Поляков приписывает
метафоре образование нового семантического целого,
состоящего из текстуально воплощенного предиката
метафоры, подразумеваемого субъекта и устранения
логического несоответствия между ними.
Е. Евтушенко: «Быть собою мне мало — быть всеми
мне дайте!»; В. Высоцкий: «Все судьбы в единую слиты»;
И. Анненский: «Я на дне, я печальный обломок...».
Безусловно, представить это невозможно, произошла метафо-
ризация. М. Я. Поляков признаками метафоры считает
невозможность полной конкретизации (слияния субъекта
и предиката), абсолютность абстракции, наличие
семантического преобразования, синтетичность значения.
«Метафора выступает, — пишет исследователь, — и как
источник обогащения и развития языка, и как источник
художественного творчества. Метафора — полифункциональна;
она служит конкретизации представления, риторической
цели и, наконец, символизации» [101. С. 204].
Ю. Б. Борев выделяет метафору (перенос по сходству),
метонимию (замещение по смежности, ассоциации,
причинности) и синекдоху (замещение на основе
количественных отношений). Ученый приводит размышления
И. Сельвинского о западном и восточном типах метафор.
Так, метафора восточного типа предусматривает сходство
хотя бы по одному признаку («Девушка стройна, как теле-
325
графный столб»), западная должна исходить хотя бы из
трех точек сходства: не произнесешь «Девушка стройна,
как береза» (возраст), «Девушка стройна, как тополь»
(пол), «Девушка стройна, как осина (отрицательная
коннотация последнего слова). Если метафора — это
«маленький смысловой скандал» или, по Э. Бенвенисту, «перенос
наименований по аналогии», то аналогий этих множество,
и метафора — ярчайшая структура риторики, имеющая
глубокие традиции в архетипике мировой культуры.
А. А. Потебня подчеркивает, что языческие
представления-предикаты «бык», «корова», «барашек» при
обозначении туч вовсе не метафоричны; это объективно
порождающий метафору миф, дешифровка которого оказалась
бы искажением смысла. Но в целом же «метафоричность
мышления», понимаемая в тесном смысле, начинается
одновременно со способностью человека сознавать,
удерживать различие между субъективным началом познающей
мысли и тем ее течением, которое мы называем (неточно)
действительностью, миром, объектом» [102. С. 262].
Итак, метафора — установление смысловой связи по
сходству; в ее структуре есть предикат без внешне
явленного субъекта, и этот семантический перенос, по словам
Цицерона, «придает наибольшую яркость и блеск речи,
усыпая ее как бы звездами». Слова «яркость» и «блеск» в
применении к речи также метафоры, но уже устоявшиеся,
традиционные («сухие»). Перенос по сходству возможен
не только в словесных формах искусства: гора на
древнерусских иконах — метафоризация времени, создающая
хронотоп (если присмотреться, можно заметить, что
войско — одно и то же, но за разными горами в разные
моменты); купол и минарет мечети — метафора феминной и
маскулинной частей; троичность во всех видах искусства —
метафора Троицы; но это перерастает в знаки-символы.
Символизация — один из функциональных планов
метафоры.
Ф. Ницше считал метафорическое мышление
условием создания вселенной художественного произведения,
превоплощения художника в формируемые им образы:
«Метафора для подлинного поэта — не риторическая
фигура, но замещающий образ, который действительно
носится перед ним, замещая понятия» [88. С. 1, 85].
Оригинален взгляд на метафору «принципиально не
записываемого» филолога-философа, но в наибольшей
326
мере ритора М. К. Мамардашвили: «Метафоры странным
образом разъясняют нечто. Странным, потому что сама
метафора непонятна. Понятно то, что мы понимаем,
посредством метафоры. Что-то, что мы держим на уровне
тайны, оказывается при этом фундаментальным условием
понимания других вещей, само оставаясь — в строгом
рациональном смысле — непонятным» [139. С. 5]. Новое
расширение метафоры — до символа, до иррационального
знака-архетипа. Процесс метафоризации как процесс
переосмысления может оказаться действительно
необъяснимым; но это следствие того, что у создателя текста и
субъект, и предикат приходят в единстве их образного
осмысления, без какой-либо дифференциации.
Ассоциативное мышление направляется метафорой лишь на более
конкретное толкование субъекта. С. Есенин говорит о
месяце-ягненочке, который «гуляет в голубой траве»; в озере
«бодаются его рога», но едва ли читающий или
слушающий будет размышлять о «ягненочке» и «траве» — этот
предикат лишь вносит дополнительные ассоциативные
штрихи (уменьшительно-ласкательное восприятие).
Сама метафора — не столько акт, сколько факт.
Вопроса «что находится между А и В?» для участников общения
нет — в этом и смысл более точного и яркого, то есть
метафорического обозначения предмета. Метафора не
имманентна сравнению, ибо там возникает вопрос: «с чем
сравнить?» «Березки, как желтый дым», — между двумя
понятиями возможны временные и причинно-следственные
авторские поиски. «Желтый дым березок» — предикат
«дым» полностью поглощается субъектом (березки),
который является автору и читателю (слушателю) в
законченном и неделимом виде. В авторском сознании явленность
одного через другое — не перенос, а элемент образного
мышления в целом.
К. Бюлер готов рассматривать метафору как
взаимопроникновение двух семантических сфер — «человек» и
«предмет», поскольку троп явлен исключительно в
человеческой концептуальной системе; именно с ней и
взаимодействует метафора как единство субъекта и предиката,
характерное для художественного мышления.
Аристотелевское определение метафоры как аналогии Бюлер
считает недостаточным, поскольку в нем игнорируется
собственно восприятие. А. Г. Пауль считает метафору
производным человека, его «живых и ярких представлений».
327
К. Бюлер считает метафору производным языка, но,
сосредоточиваясь на проблеме восприятия, видит в ней
нечто непостоянное. Это сугубо риторические случаи,
«когда воспринимаемый феномен, производящий сильное
впечатление, вызывает нехватку выразительных средств
или когда требуется его ярко наглядная характеристика»
[19. С. 317]. Задачи, поставленные Паулем, К. Бюлер
вводит в систему метаязыка и определяет метафору как
ассоциацию по сходству.
Картина мира, выстраиваемая В. В. Налимовым,
принципиально исходит из понятий пространства и
времени как метафор; он же анализирует позицию Р. Джоун-
за, считающего метафорами также материю и число.
Р. Джоунз пишет: «Я определяю метафору как
установление внутренней связи между вещами: это акт сознания,
граничащий с созданием вещей, размывающий различие
между ними, даже между ними и их именами» [86. С. 19].
Возможно также определение метафоры через синтез,
но в восприятии, в допущении неповторимости
индивидуально-авторского сознания, соединяющего разделенные в
объективном мире явления. Таким образом, метафора
оказывается актом установления связи. Но
применительно к ее эстетической значимости метафора — факт,
сходство составных интегрирующих частей которого
устанавливается в подсознании либо в наблюдении,
активизирующемся как рациональное в момент творчества.
Метонимия также служит выразительности речи. Дю
Марсе обязательным для метонимии считает отсутствие
семантической связи между субъектом (предметом) и
предикатом (словом, выражением, обозначающим этот
предмет в тексте). Метонимический перенос имеет в основе
своей смежность предметов и явлений («фарфор и бронза»
— вместо «изделия из форфора и бронзы», «Мне только бы
досталось в генералы» при существовании одушевленной
формы слова «генерал»). Если метафора может стать даже
самоцелью литературного произведения, если оратор,
учитель может в своей речи быть занят поиском метафор
для наиболее красочного и образного воплощения
денотата, то метонимия — в большей мере апостериорное
средство, реализующее наиболее отчетливо краткость речи как
ее качество прагматическую, и, как производное,
сигматическую функции языка. В любом случае
метонимичность не самоцель, а В. В. Виноградов разделял метафору и
328
остальные фигуры, считая их в большей мере
лингвистически несамостоятельными, производными.
«Субъектом суждения, — пишет Н. О. Лосский, —
служит всегда темная, неисчерпаемая, неизвестная нам
действительность, но при высоко развитом суждении она
обозначается при помощи какого-либо представления» [138.
С. 199]. Непознанность, неизвестность всех реалий,
мыслимых оратором или художником, явленная для них самих
как проблема «мук слова» — это давало повод говорить об
изначальной метонимичности мышления по смежности
«предмет//его обозначение в слове». Однако в
неориторике метонимия, призванная делать речь лишь в принципе
более емкой и лишенная эстетического и суггестивного
богатства метафоры, становится одной из важнейших
фигур, одним из формирующих рецепцию тропов.
Так, работая с прозой Б. Л. Пастернака, Р. О. Якобсон
считает, мышление художника метонимичным: «Связь,
устанавливаемая между предметами, обгоняет их ц теснит
в тень: мы сталкиваемся с «прелестью самобытного
смысла».. , а отсылки к внешним объектам затемняются, так что
те едва просвечивают в своих именах, и здесь пастернаков-
ские метонимические связи... отвечают общей устойчивой
тенденции вытеснения внешних объектов: это
характернейшая, действующая в разных областях искусства
тенденция нашей эпохи» [140. С..333]. Н. С. Автономова
предлагает концепцию понимания как метафорического
дешифрования, однако ее «метафорическая инверсия» есть
не что иное, как метонимия. Метонимия может лежать и в
основе художественного явления, и в основе понимания, в
том числе в основе его метафорики; однако насколько
речь педагога должна быть свободна от метафор — при
рассуждении, богата ими — при описании, настолько
анализ педагогической метонимии возможен лишь с одной
точки зрения — влияния на общую информативность
урока (затрудняющее — облегчающее). Становясь
важнейшим атрибутом мышления, даже создания языковой
картины (концепции) мира, метонимия приобретает черты
заданной риторической актуальности, призмы, через
которую познается и чувствуется мир.
Познавательная функция любого тропа отмечена
А. А. Потебней; ученый, стремясь к диахронному
исследованию системы тропов и фигур, приходит к выводу, что
329
это были естественные орудийные категории мышления,
но не система переносных семантических единиц.
Метонимическое мышление — стремление к речевой
лапидарности, чаще всего оказывающееся
нереализованным. Метонимия может быть самоцелью лишь в
предельно кратком слоге; более часто она оказывается
произнесенной, уже написанной, традиционно закрепленной в
языке. Идентификация по смежности становится
языковой традицией, и в этом отношении «гибнуть за металл»,
«день Бородина» — гениальные прозрения, едва
замечаемые, однако, нашей эпохой. Более того, «металл»
Г. Успенский заменяет «господином Купоном», Горький
— «Желтым дьяволом», Есенин — «господином
долларом». Пушкин, предваряя метафорическую метонимию,
почти семантически отождествляет с золотом барона
Филиппа «слезы, кровь и пот» в причинно-следственной ин-
терпретированности. Метонимия может развиваться и
расширяться, но если сам текст (сама речь) изначально не
блещет образностью, — метонимия ничего не добавляет к нему
при восприятии, воспринимаясьили как обыденное
словоупотребление, или в качестве окказионализма, не
меняющего риторических потенциалов. По мнению Н. Д.
Арутюновой, направлений перенесения названия 11:
1) с вместилища на содержимое («не угодно ли один
стакан» — стакан как вместилище);
2) с материала на изделие из него («Вся в перлах,
злате и сребре» — золото и серебро как металлы);
- 3) с места населенного пункта на жителей («Весь
город вышел на борьбу» — город как система
сооружений);
4) с действия на его результат (диктант; раскопки;
сооружение);
5) с формы на содержание («интересная книга»);
6) с отрасли знания на его предмет (химия, физика —
знания, наука о химии, о физике);
7) с события на его участников («митинг обратился к
народу»);
8) с организации на помещение и совокупность
сотрудников («депо подготовилось к сезону»);
9) с целого на часть и наоборот (синекдоха) — «Что
ищет он в стране далекой»;
10) с эмоционального состояния на его причину
(«кошмар» — снились кошмары»);
ззо
11) имя автора переносится на его произведения —
«Зато читал Адама Смита».
Следует сделать ряд возражений. Во-первых,
синекдоха (количественное различие) не может быть частью
метонимии уже потому, что параллельный семантический
перенос предполагает качественную трансформацию или
внелогическую сублимацию. Во-вторых, пункты 3 и 8
объединяются обычно как «помещение (населенный пункт) —
занимающие его (населяющие его) люди». В-третьих, явно
требует локализации по отдельным проявлениям
4-й пункт, ибо категории действия уделено незаслуженно
мало внимания, как, впрочем, и категориям признака и
состояния. Не разработан пункт 6: разделение здесь не
коснулось таких понятий, как литература, риторика, язык:
помимо указанного, разделение может идти по линии «наука —
искусство»; наука о литературе — сфера исследований
литературоведов; а созданием литературы человечество
обязано деятельности писателей и поэтов. Если, к примеру,
понятия «поэзия» и «поэтика» имеют четкую семантическую
дифференциацию, то «ритор» — слово, определяющее в
обиходном словоупотреблении как оратора, так и ученого.
Метонимия — безусловно, разновидность омонимии;
иное явление, с точки зрения ритора Дю Марсе,
представляет собой синекдоха: она риторически сопрягает
предметы, в известной мере уже составляющие единство.
К исходной классификации метонимии следует
добавить взаимообусловленные комплексы, выделяемые
Л. А. Новиковым:
1) действие — место действия (старт — старт в бе-
ге);
2) действие — инструмент действия (зажигание огня
— зажигание в моторе — проверить зажигание)',
3) действие — субъект действия (редакция книги
(третья) —редакция);
4) свойство — имеющий это свойство (подражание —
«пустое, рабское, слепое подражание»);
5) имеющий свойство — вызывающий, выражающий
свойство (печальный — «Нет повести печальнее на
свете»);
6) являющийся — предназначенный для (уличный
котенок — уличный светильник);
331
7) являющийся — увлекаемый (специфическое
проявление действия и страдательности: водяной
поток — водяная мельница);
8) глагольные — по сходству воздействия, внешнего
вида (вне метафорической спецификации).
Ю. М. Лотман, размышляя о тропах, видит их
важнейший эффект в совмещении несовместимого — такова
структурно и метонимия, но ее ассимилированность
обиходной речью заставляет разделять метонимию на
семантическую и риторическую (поэтическую) — как, впрочем,
и понятие «сухой метафоры» не умерло в языке: ножка
стола, спортивный конь. Сухая метафора «карман
автобусной остановки» деметафоризировалась во многих
языках; слово «развязка» почти не воспринимается
автомобилистами — как метафора, драматургами — как метонимия.
Оратору, педагогу для должного воздействия на
аудиторию необходимо учитывать тот метафорико-метонимиче-
ский тип мышления, который присущ ей как
специфическая знаковая система. Меняется язык — в его
дескриптивные смыслы можно проникнуть, лишь зная
аудиторию. Меняется и время в сознании носителей языка. В.
Гумбольдт видел в языке исключительно живое,
подвижное, динамичное начало. «Язык — важный и
монументальный, огромное лоно мысли человеческой, среда, в
которой движемся, воздух, которым дышим. Но это он же —
лепечущая затаенность наша, трепетное сердце младенца,
сокровенная песнь нашей внутренности, душа души в нас»
[123. С. 2, 163]. И с каждым восприятием, в каждой
экзистенциальной сфере единая ораторская речь становится
собственностью, как и ею формируемые клише.
Подмосковный педагог, войдя в класс, поинтересовался, кто был в
N... и был встречен взрывом хохота: оказалось, что там,
недалеко от всемирно известного музея находится
психиатрическая лечебница! Было названо только N — оно имело
у шестиклассников свои метонимические ассоциации и
весь предполагавшийся блеск речевой энергии был
устремлен на слепую аудиторию!
Синекдоха — количественный вид метонимии, но вид
самостоятельный как средство выразительности.
Синекдоха рассматривается как проявление взаимоотношений
включенности — исключенное™, единичности —
множественности, детали — целостности; при этом предикат
(сказанное, записанное) и субъект должны воспринимать-
332
ся как категории одного семантического поля. В плане
омонимическом синекдоха аналогична гипонимии; в
обоих случаях функционирует семантическая одноплано-
вость (чего принципиально не может быть в
метонимических схемах реализации дискурса), но синекдоха обладает
дополнительной риторической окрашенностью. Это —
модель соотношения языкового знака с означенной
реальностью: часть и целое, сторона и общность. Каким бы
подробным, ясным, понятным ни был знак, между ним и
денотатом всегда окажется фактор, не позволяющий быть
адекватно понятым всеми. Так же функционирует
синекдоха, раздробляя части целого или, по эффекту обратно
пущенной киноленты, соединяя их — это соответственно
сужающая или расширяющая синекдоха.
Важно, что риторической осмысленности синекдоха
лишается (и, следовательно, приближается к метонимии) в
случае, когда содержанием текста является знак: «Флаги
вдут один за другим». В художественном тексте д$ясе этот
случай риторически значим: «Все флаги в гости будут к
нам». Сужающая синекдоха по типу детали-целостности —
лермонтовский парус, который ищет неведомо что «в
стране далекой», у Маяковского — «бушлаты, шинели, тулупы»,
рвущиеся в двери. Эта своеобразная бессубъектность
присуща синекдохе не только в форме, но и в содержательном
аспекте. «И слышно было до рассвета, как ликовал
француз» — суживающая синекдоха, определяемая
отношениями единичности (предикат) — множественности (субъект),
употребимыми в народной речи: «Ну и ученик пошел!»,
«враг не пройдет». «Недаром помнит вся Россия» — это и
метонимия, и расширяющая синекдоха.
Мышление в риторических структурах синекдохи и
метонимии показательно для мировидения юного
Лермонтова. Его главный парадокс: создавая «лирический дневник»
(эта жанровая форма утвердилась в литературе), он мыслит
риторически, то есть формирует лирическое
высказывание, отрицаемое самой формой! В стихотворении 1830 года
«Ночь» две первые октавы звучат следующим образом:
Один я в тишине ночной;
Свеча сгоревшая трещит,
Перо в тетрадке записной
Головку женскую чертит:
Воспоминанье о былом,
Как тень, в кровавой пелене,
Спешит указывать перстом
На то, что было близко мне.
333
Слова, которые могли
Меня тревожить в те года,
Пылают предо мной вдали,
Хоть мной забыты навсегда.
И там скелеты прошлых лет
Стоят унылою толпой;
Меж ними есть один скелет —
Он обладал моей душой.
Кто же «обладал моей душой»? Ангел, что «душу
младую в объятиях нес»? Самосознающее «я»? Адресат
послания? Прошлое? Вероятнее всего, эти четыре категории,
как «ангельский» и «демонский язык», для писателя
неразделимы. Но лирический субъект говорит: «я», «моей»,
«меня», «мне» — первое лицо здесь, как у Пруста, а
лингвистически — у Потебни, — целиком формируется
параллельно категории времени. Это очевидно, но этот пара-
ллеллизм — «я»-«моя душа» — и метонимия, и синекдоха.
Как ими одновременно является «перо» — и отрешенная
от тела реалия, и слитый с «душой» едва намеченной
связью аспект бытия.
И метонимия, и синекдоха... Перо — самостоятельно.
Время — тоже самостоятельно. А вот «я» в разных
ситуациях — производное обстоятельства. «Головка женская» —
синекдоха и понятия «свет», и понятия «прошлое».
«Слова» — метонимия и «тени», и «воспоминанья», и даже
«перст», который сам по себе синекдохически воплощает
память. «Свеча — сгоревшая ^ трещит». «Слова — забыты
— пылают». Очевидный параллеллизм, каждый член
которого — метонимия аналогичного материализованного
элемента соседнего ряда.
Прекрасную синекдоху — кстати, так и не ставшую
стилистически нейтральным выражением, не
закрепившуюся о русском языке, приводит Г. П. Данилевский в
романе «Мирович» (М.: Русская книга, 1993. — С. 30):
«— Господин офицер!Эй/оранжевый воротник!— долетел до
него из-за моста громкий, стремительный голос».
Синекдоха эта не стала речевым клише, но в устах офицеров
екатерининской эпохи это звучало уже презрительно.
Ф. М. Достоевский в «Преступлении и наказании»
делает синекдоху, возникшую на базе метафоры-сравнения,
одним из элементов завязки основного конфликта —
пьяный кричит с телеги Раскольникову, указывая на циммер-
мановскую шляпу студента: «Эй ты, немецкий шляпник!».
Синекдоха «шляпа» здесь лингвистически неприметна, но
сам герой делает для себя такой вывод: он не заметил глав-
334
ного, не заметил совершенного несоответствия шляпы его
лохмотьям. Раскольников, «шляпник» — «шляпа», —
думает: «Вот эти-то мелочи губят всегда и все». Шляпа до
такой степени сделалась привычной деталью его костюма,
что он «прошляпил» ее как потенциальную улику. И как
потенциальную синекдоху его самого.
Метонимически выглядит сон Раскольникова —
своеобразное «он» внутри «я», взгляд на себя со стороны, тот
эмбрион двойникования, который известен литературе с
XVII века. Двойник — метонимия ( «Не мерещится ль вам
иногда...», «Так были мы где-то похожи, что наши
смешались черты», — И, Анненский); синекдоха («Это двойник,
слепое привиденье, бессмысленно глядит в холодное
окно» — О. Мандельштам) — это порождение языкового
своеобразия и психологического надлома («Черный
человек» С. Есенина), смежности пространственно-временной
и качественной.
Для «речевых» профессий вопрос такой смежности
чрезвычайно важен. Психологическая смежность со
слушателем, стремление заставить его принять собственную
трактовку событий, невозможны без обратного метони-
мизирующего процесса, когда смежность превращается в
адекватность.
На особое значение параллельных структур обращает
внимание Р. О. Якобсон в результате
этнолингвистических исследований на Кольском полуострове:
«Многообразно семантическое обоснование параллелизма и его
роль в композиции художественного целого. Простейший
пример: в бесконечных путевых и рыболовных песнях ко-
льских лопарей два смежных лица совершают одинаковые
действия и служат как бы стержнем для автоматического,
бессюжетного нанизывания таких самодовлеющих
парных формул» [126. С. 528]. Когда в кинофильме нужно
показать однохарактерность (или полную
противоположность) действий двух героев, также используется прием
параллелизма, адаптированный к соответствующим
технологическим условиям. Поочередно показывают двух
мчащихся один за другим автомобилистов, преступника и
сыщика, проходящих одни и те же места, героя и героиню,
стремящихся друг к другу в некоторых параллельных —
близких, но не пересекающихся, — измерениях. Создается
эффект некоего отзеркаливания или двойникования, в ре-
335
зультате которого происходящее воспринимается более
напряженно, рельефно, динамично.
Каламбур — фигура, построенная на
словесно-омонимической игре — повторении элементов сказанного, но с
такими внешне незаметными изменениями, которые
совершенно изменяют общий смысл. Обычно это
происходит внезапно, иногда — вследствие ошибки. Учителю тем
более интересно и важно это знать, что, снимая излишнее
напряжение, каламбур, найденный педагогом, является
свидетельством значительного его словарного запаса,
остроумия, ироничности, в конечном счете —
интеллектуальных способностей. Вошли в историю каламбур на
Аракчеева — «Бес лести предан» (вместо его девиза «Без лести
предан»), «Я мыслю, следователь, но я существую» (вместо
знаменитого декартовского «Cogito ergo sum). Настоящим
мастером каламбура оказался «король русской рифмы»
Д. Д. Минаев. Сам его псевдоним каламбурен: —. А это
вовсе не псевдоним, а фамилия. Недюжинный ум сверкает
в строках человека, который «даже к финским скалам
бурым обращался с каламбуром». П. А. Флоренский
обращает внимание на фразу: «Вскипел Бульон, течет во храм» —
каламбур основан на метонимии человек//его владенья:
Бульон — герцог Бульонский, а вовсе не блюдо.
Безусловно, каламбур может быть с успехом
использован в жанре пародии. Знаменитое «Сперва надежды
подавал он, теперь доносы подает», — тоже каламбур.
Любопытно, что контекст каламбура обычно составляет скрытая
антиномия, если слово повторяется. Каламбуры бывают
обидными и несводимыми ни к каким правилам речевого
этикета — знаменитое «На, секомое!» в «Жизни Клима
Самгина» — стремление Клима выразить не единственно
достойное, а личное отношение к избитому товарищу.
Средством создания каламбура здесь явилась лишь
интонация — пауза между выделенным первым слогом и
остальными.
Сравнение — такое соотнесение (сопоставление) двух
понятий, при котором обнаруживается их сходство по
какому-либо признаку. В структуре сравнения материально
выражены как субъект (то, что сравнивается), так и
предикат (то, с чем сравнивается субъект). Роль этой фигуры
раскрывает П. С. Пороховщиков (Сереет):
336
Сравнение, как и метафора, есть обычное украшение живой и
письменной речи. Его основное назначение заключается в том, чтобы
обратить внимание слушателей на какую-нибудь одну или
несколько особенностей упоминаемого предмета; чем больше различия в
предметах сравнения, тем неожиданнее черты сходства, тем лучше
сравнение; поэтому не следует сравнивать однородные вещи.
{Сергеич П. Искусство речи на суде. — М., 1988. — С. 51—52.)
При всякой новизне, однако, принцип, на основании
которого построено сравнение, должен угадываться,
иначе интересный прием, делающий речь выразительной,
окажется пустым и нелогичным набором слов.
Традиционное сравнение образуется при помощи
сравнительных союзов (как, словно, точно, будто, как —
так и): «Синий сумрак — как стадо овец» (Есенин), «Берут,
как будто берут чаевые...» (Маяковский). Но есть и другие
модели сравнения. Если обозначить буквами А и В субъект
и предикат сравнения, а цифрами — номера падежей, в
которых рни выступают, если являются именами
существительными, то типовые схемы сравнения можно
представить так (в качестве примеров использованы строки
известных и современных мастеров слова).
А — (это, есть, значит) В: Жить — значит бороться;
Жизнь есть сон; Человек есть мера всех вещей; Вся наша
жизнь — кипение борьбы и радость* переменчивой судьбы;
Сказано — сделано; Слово — серебро, а молчание — золото.
Иногда сравнение присутствует при образовании
составных слов: отрок-ветер, березка-красавица, конь-огонь,
изба-старуха.
А1 — В2: Цветок звезды, Серп месяца, Ковер снега,
Мякиш тишины, Стрела электрички на листке поседевших
полей. Обратим внимание, что соотношения части и целого,
родового и видового, структуры, построенные на
отношениях принадлежности, сравнением не являются: стая
бабочек, ветка ели, полумрак избы, глаза детей. Иными
словами, в сравнение вступают логически равноправные
компоненты, один из которых никак не может быть частью
или принадлежностью другого.
В. Нарбут пишет, создавая образ «научной лирики»:
Как в горячке тифа нас коробит
Спирохеты вывинченный штопор, —
вторая строка является сравнением, построенным по
рассматриваемой модели. В первой же строке сравнение
отсутствует: там — отношения принадлежности, атрибута.
337
Al — B5 (иногда — при наличии глагола): «А дорога
серою лентою вьется»; «Показался ей месяц над хатой одним
из её щенков»; «Дорожка — скатертью...».
Косым, стремительным углом
И ветром, режущим глаза,
Переломившейся ветлой
На землю падала гроза {П. Коган).
Обсерваторией — очки и нос {В. Нарбут)
Зачастую сравнение сложно отличить от метафоры.
Сравнение — фигура, то есть слово в его первоначальном
значении в нем представлено обязательно. В метафоре
перенос значения уже осуществился. Именно это — главное
различие тропы и фигуры, придающих речи
выразительность.
Московский князь Симеон Гордый в изложении
B. Бурлака наставляет брата, отправляющегося
лазутчиком в Орду:
Сделайся своим в Золотой Орде. Выведывай слова и мысли, чтобы
упредить любой замысел против Москвы. Стань в Орде дальнови-
дящим соколом. Будь молчаливой рыбой. Стань сладкоголосым
соловьем. Будь скользким змием. Стань сильным вепрем. Будь
мудрой совой...
{В. Бурлак. Москва таинственная. — М., 2001. — С. 26.)
Сравнивая брата с соколом, рыбой, соловьем, змием,
вепрем, совой, князь воздает метафорические сравнения:
переноса значения не происходит, но нет и формальных
средств, по которым организуется структура сравнения
(его субъекта).
Сопоставление — развернутое сравнение, которое
употребляется для более зримой характеристики
предмета, более конкретной и образной аргументации.
Предикатом сопоставления выступает обычно хорошо знакомый
многим образ, с которым принято сравнивать параметры
вещи (субъекта), чтобы они обрели более устойчивое
представление. Случается, что непримиримый оппонент
становится союзником, если увидит новые черты образа,
которых ранее не замечал. Вот как характеризуется мост
через Амур у Хабаровска A916) изданием «История
железнодорожного транспорта России» (Т. 1. — СПб., 1994. —
C. 176): «Общая длина моста составила 2590м, расстояние
от горизонта меженных вод до низа пролетного строения —
13,4 м, центральные фермы имели высоту 21 м». Цифры
остаются лишь рационально усваиваемыми, если не
визуализировать их, не осуществить сопоставления со
знакомым образом. Далее читаем: «Чтобы представить себе ве-
338
личину мостового перехода, А. В. Ливеровский предложил
мысленно расположить его над Невским проспектом в
Петрограде на высоте 8-го этажа; мост занял бы расстояние от
привокзальной площади до Адмиралтейства», Чем
необычнее ассоциации, тем они более яркие и устойчивые, тем
более удачным можно считать сопоставление.
Нередко оказывается, что перед сопоставлением, то
есть умением подобрать знакомую образную параллель,
меркнет самая сильная аргументация. И это легко понять:
подсознание создает некий ореол вещи, эмоционально
окружая понятие, и вследствие этого оно начинает
восприниматься совершенно по-иному.
Эпитет — средство выразительности, проявляющееся в
форме эксклюзивного определения. Слово, используемое
в роли эпитета, семантически не тождественно
замещаемому им субъекту, в отличие от инклюзивного
определения, не являющегося эпитетом: «золотой перстень»
(инклюзия) — эпитета нет; «золотой характер» — (экСклюзия)
— эпитет; волосы не могут быть в прямом, вне
семантического переноса, соотношении со словом «лен».
«Изумрудный перстень» (инклюзия — непосредственное
включение предмета в общее относительное значение
определения) — и «изумрудные глаза» (эксклюзия). Скрытым
сравнением по типу «А как В» оказывается не только метафора,
но и эпитет — указанные фразы интерпретируются;
«волосы как лен», «глаза как изумруды». Безусловно, субъект
метафоры (волосы, глаза) не может быть столь
эксплицирован, насколько это позволяет себе эпитет. Итак,
важнейшие стороны эпитета — наличие семантического
переноса и выражение эксклюзивного признака (возможно
изменение прилагательного по типу «относительное ->
качественное»). В плане риторическом эпитет — один из путей
перехода слова в метафору.
А. Н. Веселовский считает эпитет репрезентантом
всего «поэтического стиля», то есть всей риторики; более
того, история эпитета для него — эволюция поэтического
сознания от едва уловимых его истоков до произведений
классической поэзии, от спорадического проявления
«украшенной» речи до невозможности мыслить без
образа, без риторического самопроявления слова.
Веселовский разделяет эпитеты на тавтологические (в известной
мере инклюзивные и пояснительные, эксклюзивность
которых определяется признаком, что 1) считается сущест-
339
венным в предмете или 2) характеризует предмет по
отношению к его идеалу. «Эпитет, — пишет Весел овский, —
одностороннее определение слова, либо подновляющее
его отрицательное значение, либо усиливающее,
подчеркивающее какое-нибудь характерное, выдающееся
качество предмета» [141. С. 59]. Эпитеты в выражениях типа
«красна девица», «солнце красное», «белый свет» ученый
считает тавтологическими, однако с его подходом к
фигуре начала спорить уже поэзия серебряного века, где
появляется даже «черный свет» (во всех значениях слова
«свет»). Безусловно, в фольклоре, для знатока фольклора,
«девушка» валентна эпитету «красная», то есть красивая,
но в фольклорном тексте эти слова в их прямых или
измененных столетиями значениях будут выглядеть несколько
иначе. Очевидно, есть необходимость в большей мере
использовать термин «традиционный фольклорный эпитет»,
нежели «эпитет тавтологический». Логичны замечания
А. Н. Веселовского о цветовых эпитетах: он считает, что
преобладание русого, желтого, красного, золотого в эпосе
сравнимо с цветовидением ребенка, начинающего
различать лишь теплые цвета спектра; очевидно, черты
общества на раннем этапе его развития и черты только что
родившегося человека действительно весьма схожи.
Интересна дихотомия Веселовского
«эпитет-метафора» и «синкретический эпитет»: в первом случае это
«параллелизм явлений», их сравнение и логический вывод
уравнения: «черная тоска», «мертвая тишина», «зима
седая», — в этих выражениях смысл лишь в подтексте, они
близки по единству составляющих частей к
фразеологизму, ибо, например, для установления субъекта выражения
«черная тоска» в сознании выстраиваются смысловые
ассоциации обоих слов: черный — цвет, предмет, уголь,
карандаш и т. д.; тоска — ужасная, долгая, полная,
бесконечная и т. д. Где-то на стыке семантических ореолов
рождается наиболее точный образ, облик субъекта. Он
формируется почти подсознательно, однако тоску «черную» всегда
можно отличить от «зеленой», ибо со словом «зеленый»
связаны совсем иные семемы, да и совершенно другие
ассоциации (ассоциативный комплекс строится по тому же
принципу, но он будет в большей степени метонимичен).
Эпитеты, названные А. Н. Веселовским
«синкретическими», семантически слиты с определяемыми ими
выражениями, что проявляется в значительной закрепленно-
340
сти языковыми клише. Но, какими бы они ни оказались,
цель их — полно и ярко донести слово говорящего,
создавая по возможности художественный образ — «сложное и
центроорганизующее понятие, которое лежит на
пересечении двух систем: прямого значения слова и
переносного, создающих художественный смысл» [101. С. 69].
Важная задача оратора — не ввести слушателя в заблуждение
нетрадиционностью и вычурностью эпитетов, В этом
случае может родиться лингвопсихологическая пустота, и
едва ли ее итогом не станут недоумение и смех
реципиента: речь говорящего должна быть красива, но ровно
настолько, чтобы ее красота служила психологическому
контакту, а не расширению дистанции между говорящим,
демонстрирующим свое владение словом, и аудиторией, с
которой он общается с позиции очевидного превосходства.
Подобный психологический дискомфорт наиболее
характерец при обильном уснащении речи эпитетами.
Говоря, о каком-то предмете, что он «прекраснейший»,
учитель после употребления слова в превосходной степени
уже не имеет права на продолжение ряда эпитетов, а
во-вторых, должен произвести жестикуляцию, которая
многим покажется смешной: она должна соответствовать
слову и выражать превосходную степень! А
информативный потенциал такого эпитета сведен к нулю — может ли
современная аудитория, прагматическая и стремительная,
воспринимать волнообразные барочные эпитеты,
находящие один на другой?
Уже в XIX веке П. Ф. Лесгафт читал лекции иначе:
«Несколькими фразами он сразу захватывал аудиторию. Дву-
мя-тремя штрихами обозначал сложность предлагаемой
для разбора проблемы. Постепенно все более приковывал
к себе напряженное внимание слушателей» [80. С. 36], —
пишет Н. Митрофанов. В XVII веке это достигалось
системой эпитетов, сложнейших обращений и вычурностью
речи в целом. XIX столетие, потребовавшее больших
темпов и более плотной семантической нагруженности слова,
пытается обходиться без эпитетов, но на рубеже
XIX—XX вв. выясняется, что это невозможно. Бодлер
заявляет: «Во плоти и крови возрождаются слова:
существительное — в своем сущем величии, прилагательное —
прозрачный плащ, окутывающий его и расцвечивающий
глазурью, и глагол — ангел движения, без которого форма
мертва [140. С. 82]. Естественно, что при максимальной
341
необходимости терминологии, однозначного понимания,
внехудожественной информации мысли Ф. де Соссюра об
исключении всяких фигур покажутся актуальными; но
развернутая метафора серной кислоты, предложенная
Д. Карнеги, делающая честь любому химику, скорее
вызовет интерес школьников, нежели долгое втолковывание
формулы и структуры H2SO4.
Синтаксические (в данном случае точнее —
синтактические) фигуры — те, в которых допускается отступление
от традиционного для повседневной речи порядка слов,
словосочетаний, предложений, для придания речи
большей выразительности и экспрессии.
Параллелизм — речевая структура, заключающаяся в
построении синтаксически однородных и семантически
одноплановых структур. Единая синтаксическая схема
сопутствует часто различным интонационным установкам,
каламбурам, замене отдельных слов, в результате чего
общий смысл композиции практически не изменяется, то
выразительность заметно усиливается, обнаруживая
исключительное воздействие на собеседника. Языковая
единица, во многом аналогичная предыдущей, не только по
законам градации, естественно, усиливает ее, но и
«округляет» речь, создает систему повторов, эпифор и анафор,
вполне соответствующих представлениям Цицерона об
ораторском искусстве. Утверждая необходимость
мифологии в языке, А. А. Потебня делает намек на рождение
параллелизма на грани миф//поэтическое слово. Ученый
постулирует: «Можно сказать, что поэзия есть аллегория, а
проза есть тавтология или стремится стать тавтологией»
[102. С. 234].
Многие аспекты параллелизма, как двучленного, так и
многочленного, выявил А. Н. Веселовский, делающий
упор на древнейшие народнопоэтические параллели
человека и природы: «Общая схема психологической
параллели нам известна: сопоставлены два мотива, один
подсказывает другой, оба выясняют друг друга, причем перевес
на стороне того, который наполнен человеческим
содержанием. Точно сплетающиеся вариации одной и той же
музыкальной темы, взаимно суггестивные» [141. С. 113].
Веселовский разрабатывает концепцию параллелизма на
народном стихе, очень часто встречается он и в поэзии
авторской.
342
«Слово некоего калугера о четьи книг»: «Реку же: узда
коневи правитель есть и въздьржание, правьдьнику же
книгы. Не съеставить бо ся корабль без гвоздни, ни правь-
дникъ бес почитания книжнаго». Из «Поучения» Кирилла
Туровского: «Ныне солнце красуяся нъ высоте въсходить и
радуяся землю огреваеть, въвиде бо тамъ оть гроба
праведное солнце Христосъ и вся верующая ему сьпасать. Ныня
луна, с вышняго съступивши степени, болшему светилу
честь подаваеть». Надъязыковые, гиперлингвистические
параллели: Закон и Благодать, Владимир и Ярослав,
красноречие Бояна и простота автора «Слова о полку Игоре-
ве», Борис и Глеб, Грозный и Курбский и др. На принципе
смыслового параллелизма и антитезы как ее вид держится
вся древняя русская литература. Это прямо следует из ее
дидактизма, призыва к добру вопреки дурным началам: «В
той или иной степени автор XI—XVI веков был всегда
проповедником... Отсюда ораторские приемы изложения,
которые пронизывают собою всю литературу средних веков»
(Д. С. Лихачев). В этом случае нет ничего более
убедительного, чем спор с воображаемым оппонентом, ведущийся
синтаксически однородными риторическими фигурами.
И в самих богослужебных текстах также изначально
заложен принцип параллелизма. Сам термин «параллелизм»
был принят в 1778 году Р. Лаутом в применении к
риторическим фигурам библейских текстов. Он настаивал на
дефиниции: «Параллелизмом называю я соответствие между
одним стихом или строкой, и другим. Когда в строке
высказано суждение, а к нему добавляется или над ним в
другой строке располагается еще одно, подобное или
противоположное ему по смыслу либо близкое по форме
грамматической конструкции, то эти строки я называю
параллельными, а слова и обороты, сообразующиеся друг с
другом в разных строках, называю параллельными членами»
[140. С. 100]. Но все три принципа, установленных
Р. О. Якобсоном (в соответствии с рифмовкой),
возможности расширения грамматического параллелизма до
объема строфы, не предполагают речи устной, прозаической,
тем более —- импровизаторской. А между тем параллелизм
как прием, усиливающий выразительность, — явление
столь же обычное, сколь и в поэтике. Важно лишь, чтобы
педагог использовал его в случаях, достойных
патетического восклицания, заложенного в самой параллельной
структуре. Важно, чтобы в речи учителя параллелизм со-
343
хранил известную степень инородности, чтобы он
воспринимался не как случайное логико-синтаксическое
(вполне возможно — рифмующееся) совпадение, но как
преднамеренное обращение к риторической маркировке с
целью подчеркивания главного.
Хиазм — это вид параллелизма, зеркальное отражение
одного синтаксического порядка в другом в пределах
текстовой микроструктуры: синтаксическая
последовательность 2-й части воспроизводит строение 1-й, но слова
несут обычно антонимическую нагрузку. Хиазм — одна из
синтаксических реализаций антонимии как фигуры
риторики. Любопытно, что в целом структурные компоненты
могут не обладать антонимическими интенциями, но
составляющие их принципиально антонимичны (в семанти-
ческомплане): «Мягко стелет —да жестко спать», «Задвумя
зайцами» и т. д.,
Без Вас мне скучно — я зеваю,
При Вас мне грустно — я терплю.. (Пушкин)
Все более я пред людьми безгрешна,
Всё более я пред детьми виновна (Б. Ахмадулина).
Едва ль он тему покорял,
Скорее тема покоряла (И Коган).
Ю. Б. Борев считает хиазмом принцип зеркальности
(отражение храма в воде). Это не совсем удачно: храм
сохраняет свои очертания, не становясь чем-либо иным:
выражения типа «откройте дверь — дверь откройте»,
построенные на абсолютном грамматическом повторе, фигуры
не образуют. Хиастическим сооружением для храма По-
крова-на-Нерли является скорее Георгиевский собор в
Юрьеве-Польском, сохранивший практически все черты
белокаменного владимирского зодчества, но несущий
совершенно иную идею всей своей изукрашенной внешней
тяжеловесностью.
На структурах антиномии, хиазма и градации построен
фрагмент романа М. Осоргина «Сивцев Вражек»:
Страница преступная, непозволительная, — но это же сама правда,
сама жизнь! Тут нельзя изменить ни одной шестнадцатой!
Композитор — преступник, но композитор — творец. Слушатель и служитель
истины. Пусть мир рушится, пусть гибнет все, — уступить нельзя.
Рвутся все нити, сразу, скачком; далеким отзвуком тушуются и
быстро умолкают концы музыкальной пряжи, тема мертвеет и
умирает, — и рождается то новое, что ужасает автора больше всего:
рождается смысл хаоса. Смысл хаоса? Разве в хаосе может быть
смысл?!
{ОсоргинМ. А. Сивцев Вражек. — М., 1990. — С. 295.)
344
Дополняют структуру этой эффектной зарисовки
ускоряющее динамизм авторского языка бессоюзие
(асиндетон) и оксюморон в последних вопросах. Текст
построен как какофоническая музыкальная тема, которой он
и посвящен и принципы которой он раскрывает,
подражая её аккордам, мучительным поискам ритма и
музыкальной темы. Бессоюзие — стаккато, градация — вводит
элементы фортиссимо, напряженный синтаксис и
семантические сопоставления (антитезы, хиазм) формируют
представление о гибельности, апокалиптичности
разворачивающейся симфонии. Так выразительность речи
способствует синестезии — взаимопроникновению разных
начал, в данном случае — словесного и музыкального, к
чему стремится автор.
Инверсия — изменение порядка слов при сохранении,
их лексической наполненности, но лишь в случае
создания нового семантического единства. В пушкинском сти-
хотвореции В. М. Жирмунский видит инверсию лишь
внутри двустрочий:
Для берегов отчизны дольной
Ты покидала край чужой...
Между тем она — в самой структуре строки.
Действительно, предикативное ядро, с которого должно начинаться
предложение («Я покинул родимый дом...» — С. Есенин),
отодвигается во вторую строку, но и внутри первой —
инверсия: «Отчизны дальной». Значит, есть некая цель
именно в такой, во многом чуждой синтаксическим законам,
расстановке слов. Ср. у А. Ахматовой:
А глаза глядят уже сурово
В потемневшее трюмо.
Здесь инверсий нет: поэтесса шепчет строки, она
произносит их не для аудитории, акцентировать отдельные
слова в данной ситуации было бы пошло и не по-ахматов-
ски театрально. У Ольги Берггольц одно из стихотворений
следует предустановленной модели: «Я говорю с тобой под
свист снарядов...» Инверсии нет, хотя диалог ведется со
всей страной, обращается к ней ленинградка-блокадница.
Эта «нулевая» риторика оказывает наибольшее
впечатление на слушателей у черных тарелок-приемников: ни
патетических восклицаний, ни трагических заламываний
рук. С одной стороны, говорит измученная голодом
женщина, твердо готовая защищать свой город — без
театрального самолюбования, без самовосхвалений; с другой
стороны, в некоторой монотонности скрыта своя выразите-
345
льность: четкий рационализм действий выразился в
аскетической безыскусное™ строки. Кстати, Пушкин тоже
предпочитал обходиться без инверсий либо употреблять
их в крайних случаях, что подтвердилось анализом многих
его стихов.
Но инверсию не следует считать фигурой, вносящей
ложную патетику в любое высказывание; она лишь
окрашивает, маркирует его так, как говорящий считает
необходимым это сделать. Вполне оправданна точка в
учительском: «Русская поэзия многолика и многозвучна». Но стоит
именные сказуемые вынести вперед, то есть употребить
инверсию, фраза не только станет более патетичной, но и
требует продолжения. «Многолика и многозвучна русская
поэзия», — подлежащее, оказавшись не на своем месте,
превращает предложение в усеченную структуру, логический
акцент которой, оказавшись в конце, требует продолжения
или формирует эмоциональный «обвал». В инверсионных
случаях фраза нуждается в «подхвате» — новой строкой,
новой синтагмой, — но не должна завершаться акцентом,
который, не исходя из особой необходимости, является
подтверждением ораторской беспомощности.
Эллипсис — прием художественного воздействия,
заключающийся в пропуске легко восстановимых из
контекста слов. Его использование значительно ускоряет и
уплотняет речь и, даже если в ней исключаются глаголы,
эллипсис вместо них придает ей семантику напряженного
действия, стремительности. В случаях интонационных
замедлений эллиптические конструкции также служат им.
На письме обычно ускорение действия подчеркивается
пунктуационно — введением тире, замедление —
введением многоточий, точек с запятой, точек. Эллипсис, таким
образом, оказывается ускоряющим и замедляющим.
Замедляющий тип актуален тогда, когда размышления героя
составляют один из элементов содержания.
Мережковский — драма «Павел I»: «Елизавета: Долго, долго.
Смотреть скучно. — А небо все ниже и ниже... Евредика, Евре-
дика под сводами ада...». Эллиптическое
ускорение-замедление педагог вполне может использовать, но только
зная, что контекст будет восстановлен; сократив речь до
сжатости пружины («В русской литературе — парадоксы:
Достоевского печатает Стелловский, Блока — Колчак»),
стремясь размышлять вместе с аудиторией — так, чтобы
каждое сказанное слово рождало возможность сотворче-
346
ского восприятия. Один день Чацкого в «Горе от ума»,
задерживая кисть художника на отдельных вещах,
превращается для читателя в открытие личности героя. Задержка
(ретардация) может оказаться и более локальной:
задержка в пути Чичикова и связанные с этим перипетии его
путешествия; задержка внимания читателя на облике
мчащегося во главе польских войск Андрея и т. д. Ретардация
как средство выразительности — это и возможность
собраться с мыслями перед изложением следующего
композиционного блока, еще раз окидывая взором детали
предыдущего; и реальное выделение, доходящее до зримости
отдельных текстовых моментов.
Парцелляция — фигура, представляющая собой
дробление синтаксических единиц на более мелкие, связанные
логически, но не интонационно. Паузы между
парцеллирующимися структурами — обязательное условие этого
явления, Л. Давыдычев пишет о ситуации, когда львы
готовы были броситься на дрессировщика, ослепшего на
мгновение от внезапно потухшего света:
Что делать ?
Он щелкнул бином.
Осторожно попятился.
И прислонился спиной к решетке («Лелишна из третьего подъезда»).
Паузы дробят предложение, замедляют ход событий,
позволяют вникнуть в суть происходящего, вместе с
автором вглядываясь в разворачивающуюся картину. В устной
речи парцелляция усиливает эмоциональность речи,
становясь своеобразным метрономом, подготавливающим к
восприятию особо важной информации.
Полисиндетон — асиндетон — фигуры, выражающиеся
в нагнетении союзов — или полном их отсутствии.
«Декламатор, — пишет Гете, — волен по собственному
усмотрению расставлять знаки препинания, паузы и тому
подобное; но при этом он должен остерегаться нанести ущерб
подлинному смыслу, а это может... произойти так же
легко, как при пропущенном или плохо произнесенном
слове» [38. С. 10, 291]. Знаки препинания в устной речи в
значительной степени соответствуют имеющимся или
отсутствующим союзам, выражаясь интонационно. Многосою-
зие требует «пассивных» знаков, поскольку
интонационные пропуски замещаются союзами («И пращ, и стрела, и
лукавый кинжал» {Пушкин), «И этот тусклый зной, и горы
в дымке мутной, и запах диких трав, и камней отблеск
ртутный» {Волошин). С изменением синтаксической
347
структуры фраз меняются их темпоритмический рисунок,
их интонационные константы.
М. В. Панов определяет бессоюзие как «построение
предложений, при котором для усиления экспрессии
опускаются союзы» (Антология русской риторики. — М.,
1997. — С. 45). Все не так просто: асиндетон может влечь
градацию, амплификацию (нагнетание перечисляемых
компонентов), вести в конечном счете к антитезе. Именно
это происходит у Виктора Гюго, в тексте которого
кажущуюся хаотической словесную картину сражения при
Ватерлоо упорядочивают структуры синтаксического
параллелизма:
Никогда бог, которому нравятся антитезы, не создавал контраста
более захватывающего, очной ставки более необычной. С одной
стороны — точность, предусмотрительность, математический
расчет, осторожность, обеспеченные пути отступления, сбереженные
резервы, непоколебимое хладнокровие, невозмутимая
методичность, стратегия, извлекающая выгоду из местности, тактика,
согласующая действия батальонов, резня, строго соблюдающая
правила, война, ведущаяся с часами в руках, никакого упования на
случайность, старинное классическое мужество, безошибочность во
всем; с другой — интуиция, провиденье, своеобразие военного
мастерства, сверхчеловеческий инстинкт, блистающий взор, нечто,
обладающее орлиной зоркостью и разящее подобно молнии,
чудесное искусство в сочетании с высокомерной пылкостью, все
тайны глубокой души, союзе роком, река, равнина, лес, холм, собран г
ные воедино и словно принужденные к повиновению, деспот,
доходящий до того, что подчиняет своей тирании даже поля брани, вера
в свою звезду, соединенная с искусством стратегии,
возвеличенным ею, но в то же время смущённым.
{Гюго В. Собрание сочинений, т. 5. — М., 1972. — С. 53—54.)
Все названные фигуры и структуры умещаются в
объеме одного предложения! Невольно вспоминается
подобная пушкинская картина: «Гром пушек, топот, ржанье,
стон...». Почему два мастера слова так близки в описании
битвы? Они поняли тайну стремительной речи, не
обремененной союзами: мелькают образы, факты, обрывки
мыслей, и словно единым взором охватывается вся картина
исполинской битвы, её бешеный ритм и неуемная
беспощадность истребляющих друг друга людей. Асиндетон
ускоряет мысль и дает возможность увидеть большее в
меньшем количестве слов; предложение при всем своем
объеме, настолько резко и бескомпромиссно что картина не
только зрима: она чувствуется, дыхание битвы угадывается
в срывающемся ритме мчащихся перечислений.
На месте, где должен быть союз, можно сделать паузу.
И тогда изложение замедлит ход, появится некая глубина
348
осмысления происходящего и медлительность философа.
Но если пауз не делать, бессоюзие делает речь
упруго-стремительной, поэтому важно, используя этот прием,
войти в соответствие с излагаемой темой: речь,
соответствующая описанию медленно падающего снега, не должна
напоминать кавалерийскую атаку: мелодика речи, её темп,
влияют на содержание, формируя всевозможные
смысловые подтексты и зрительно-слуховые образы.
Полисиндетон — многосоюзие — может как
замедлять, так и ускорять речь, подсказывая слушателю
скорость движения происходящего или характер движения
взгляда от одного предмета к другому (в описании).
Многосоюзие приводит обычно к градации, когда
последующие слова обогащаются смыслом предыдущих, вбирают
их эмоциональные светотени, развивают свою
действенность за счет их экспрессивных возможностей. У В.
Крапивина оруженосец Кашка рассматривает мир,
наполненный не остывшими еще звуками песни, которую ирполни-
ли моряки-курсанты: «И облака, и тени, и ветер, и
ласточки были как продолжение песни». Многосоюзие объединяет
предметы, создает на их основе целостную картину,
обнимаемую единым взглядом. Она подчинена
семантическому комплексу последнего слова — «песня», — и некая ку-
мулятивность изображения, отсутствие мозаичного
дробления, создается именно за счет полисиндетона.
Анафора — одинаковое начало нескольких фрагментов
текста: фраз, строк или синтагм. Иногда она оказывается
проявлением многосоюзия, иногда повторяются в начале
строк (фраз) знаменательные слова и более крупные
структуры. Анафора играет существенную роль и при
построении градации: нагнетание одинаковых или
грамматически одноплановых слов, сопровождающееся
одинаковым началом текстовых фрагментов, придает тексту
ритмичность, выразительность, увеличивая
экспрессивный потенциал каждого последующего слова. Поэтому
происходит не просто повторение слов, а усиление их
смыслового и экспрессивного поля; первое употребление
по степени выразительности и эмоциональной энергии
значительно уступает каждому последующему. Анафора
часто используется в художественных текстах. Вот стихи
М. Лохвицкой:
Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,
Как нарцисс, к волне склоненный, — блеск и холод сонных вод.
Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,
349
Как поэт — свое созданье, вознесенное мечтой.
Я люблю тебя, как пламя — однодневки-мотыльки,
От любви изнемогая, изнывая от тоски.
Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши,
Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.
Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны:
Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны A899).
Неправильно было бы упрекать поэтессу в
использовании одинаковых слов, в создании своего рода тавтологии.
Она, конечно, есть, но, будучи созданной специально с
целью придать речи наибольшую выразительность,
тавтология становится одним из сильнейших приемов
воздействия. То же происходит в устной речи, когда говорящий
каждым повторением, начинающим четко выделяемый
компонент текста, актуализирует мысль, приближает её к
эмоциональному восприятию слушателем.
«Закономерность в окончаниях происходит или путем
самого расположения слов и как бы непроизвольно, или в
силу известной однородности слов, что уже само по себе
обусловливает их симметрический характер; имеют ли они
одинаковые падежные окончания, сопоставляются ли
однородные понятия или противопоставляются
противоположные — подобные сочетания уже по самой природе
оказываются ритмическими, несмотря на полное отсутствие в
них искусственности» [90. С. 42]. Призывая видеть в речи
некий темпоритм, соблюдать симметрию и
закругленность, Цицерон говорит этим о словах, начинающих и
завершающих речевой оборот, ибо от них в значительной
мере зависит гармоничность самой речи.
Рефрен: также повтор: повторяются одни и те же слова,
но в объеме сферхфазового единства. В устной речи рефрен
(песенный припев) практически не употребляется, но эта
логико-синтаксическая категория не вполне раскрыла свои
возможности: рефрен типа Дифференциальное исчисление
совершенно не сложно, разделяющий этапы изложения
нового материала во время урока — блока лекций, —
вначале вызовет недоумение, затем — постепенный спад
недоверия — и, наконец, абсолютное согласие большинства
учеников. Это становится формулой, утвердившейся в их
сознании еще до того, как они к концу лекции поняли, что это
так. Многие афоризмы обязаны своим происхождением
рефренам — «И все-таки он {Карфаген) должен быть
разрушен!» — не только рефрен ораторской речи, но и
объективировавшийся призыв к действию.
350
Истоки песенного рефрена во Франции А. Н. Веселов-
ский видит в следующем: «Солист... начинал запевом,
который подхватывал хор; далее песня исполнялась
солистом, за каждым стихом хор вступал с тем же запевом,
получавшим теперь значение припева, тогда как солист вел
песню от строфы к строфе, повторяя в начале каждой
последующей последний стих предыдущей» [141. С. 81].
Безусловно, подлинные истоки рефрена следует искать в
античности, в оппозиции «хорег — хор», унаследованной
галльскими песнями.
В. М. Жирмунский, именуя рефреном «концовку,
обособленную в композиционном отношении», выделяет
3 вида такого обособления: 1) тематическое
(самостоятельная тема); 2) синтаксическое (закрепленная
синтаксическая группа); 3) метрическое (самостоятельный размер
стихов рефрена). Ученый пишет: «Композиционное
выделение припева может быть более или менее полным; таким
образом, между концовкой и припевом существуют
переходные формы, разница между ними скорее
количественная, чем качественная» [144. С. 493]. В ораторской речи,
где рефрен служит не только привлечению внимания, но и
большей композиционной дифференцированности,
четкости изложения, переходных форм не существует, но по
своим темброво-темпоральным показателям рефрен,
безусловно, отличается от текста в целом. Студенты слышат,
к примеру, лекцию по педагогике, во время которой
звучит: «Вы впервые входите в класс...»; становясь рефреном,
эта фраза не только формирует последующий текст, но и
преференциально указывает на него тембром оратора.
Повтор — риторическая фигура, вплотную
примыкающая к перечисленным. В лексико-семантическом плане
его отличия от градации почти не существует, в
структурном — оно ощутимо: слово — крупнейшая единица,
подвергаемая повтору. Повторяются звуки, слоги — в
эмоционально произнесенных фразах, где есть частицы и
звукоподражательные слова. Важнейшее отличие от климакса
— способность повтора грамматически различных форм.
Входя в другие многочисленные фигуры поэтики, повтор
принимает контактную и дистантную формы. Последняя
выражена в стихах:
И если завтра будут баррикады, —
Мы не покинем наших баррикад... (О. Берггольц).
Близка повтору градация — повторения одинаковых
или однотиповых слов с усилением или ослаблением их
351
экспрессивного смысла (градация восходящая и
нисходящая).
Раскрывая сущность преступления, А. Ф. Кони в
судебной речи говорит о том, что при его совершении было
«нужно употребить особую энергию, особую
предусмотрительность, обдумать каждое действие, постараться обставить все так
хитро и ловко, чтобы не попасться, постараться особенно, чтобы
концы были спрятаны в воду».
(Кони А. Ф. Избранные произведения. — М., 1956. — С. 249.)
Оратор не столько аргументирует к сущности дела,
сколько к состоянию слушателей, их способности и
желанию слушать и слышать, — способности, многократно
возрастающей в результате умелого применения анафоры.
Классическая градация — в стихах Б. Слуцкого:
Он гладит, гладит, гладит ордена,
Отглаживает, гладит гимнастерку,
И плачет, планет, плачет горько,
Что эта просьба не соблюдена.
Речь идет о молодом смертельно раненном комбате,
просящем убрать из медсанбата умирающего фашиста. Но
для медиков нет друзей и врагов, оказать помощь они
обязаны каждому. Градация подчеркивает горячечную
торопливость погибающего человека, его искреннее горе при
мысли о том, что он умирает рядом с врагом. Строка
передает волнение, смятенность комбата, каждое новое
употребление слова добавляет экспрессивный смысл к
предыдущим. Градация является обычным атрибутом
стихотворного языка, но и в прозаической, в том числе устной
речи, она выполняет свое предназначение.
В. Е. Холшевников, анализируя стихотворение
Пушкина «На холмах Грузии лежит ночная мгла»,
подчеркивает: «Слово «тобою», стоящее в конце четвертого стиха,
повторяется в пятом еще два раза, а так как последнее слово
«тобой» сопровождается усилительным словом «одной»,
то получается нечто почти невероятное — уже не
повторение, а учетверение слова. При этом каждый раз оно звучит
сильнее, экспрессивнее предыдущего» [143. С. 103].
Градация — прием психолингвистический, исходящий из
особого синтаксиса фразы. Часто элементы градации
различаются лишь интонационно, не только не формируя
общей смысловой ауры, но, наоборот; «обособляясь» под
влиянием смещения эмоциональных доминант.
Тмезис — внезапная вставная конструкция, а также ее
наличие в тексте. Данная риторическая фигура лишена
особого художественного пафоса; как правило, она весьма
352
слабо связана с контекстом и синтаксически, и
семантически. Тмезис служит обычно для сообщения
дополнительной информации, конкретизирует или расширяет смысл
основного текста. Использование этой фигуры в
педагогической риторике возможно в трех случаях: 1. Если
необходимо восстановить содержательную и логическую канву
произносимого. 2. В случае, когда требуется привлечь
внимание аудитории, в своеобразные «скобки» берется
наиболее острая, интересная, увлекательная информация, без
которой, однако, можно обойтись. 3. При необходимости
личностной характеристики оппонента для утверждения
своей точки зрения. М. Цветаева пишет:
Для того я (в проявленном — сила)
Все родное на суд отдаю...
При помощи тмезиса происходит расширение
лирической фабулы до смысла глобального нравственного
инварианта, имплицитно воздействующего на все поступки
лирического субъекта. Или, обращаясь к ученику, педагог
укоряет: «Это не твоя ошибка, а моя. Ты поставил себя
выше класса (а я думал, мы с тобой друзья) — наверное, я
так плохо тебя воспитывал». Больше нельзя сказать ни
слова: тмезис для ученика — одновременно и открытие, и
взгляд на себя со стороны, и нравственная катастрофа.
Важно только, чтобы учитель произнес такие слова
искренне: они произносятся раз в жизни. Близка тмезису па-
рентеза.
Парентеза — помещение вставки между частями
предложения. Такая вставка оформляется на письме скобками,
в устном высказывании — ускорением речи, понижением
силы голоса, а иногда — изменением тона. Парентеза
несет дополнительную информацию; вместе с тем такая
информация, специфически выделяемая, может с
наибольшей готовностью восприниматься слушателем или
читателем. Цветаева пишет в юности:
Моим стихам о юности и смерти,
Нечитанным стихам! —
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Динамическая импульсивность цветаевского стиха,
стремительность взаимопротиворечащих интенций
общеизвестна. Но в скобках — не просто выделяемая мысль:
она не только дополняет смысл фразы, но и вносит в неё
некоторый диссонанс. Такая вставка всегда сопряжена с
12. Заказ №3356
иным углом зрения, с иными подходами к общему
содержанию текстового блока. Появляется некая рельефность,
возможность увидеть разные стороны образа или
действия. И одновременно парентеза несет в себе второе «я»
автора, его противоречие остальному смыслу текста, тихий,
но властный голос, предупреждение для слушателя или
читателя. Парентеза исключительно выразительна: она
заставит увидеть то, мимо чего человек мог бы пройти, не
обратив внимания. Она обнажает скрытую сущность
предмета и явления, те коннотации, без которых восприятие
было бы неполным.
О «вставочных» конструкциях, пунктуационно
оформляемых как парентеза, А. Б. Шапиро пишет:
«Основной характерный признак вставочных слов и вставочных
предложений состоите том, что они появляются в предложении как
бы неожиданно не только для слушателя (читателя), но и для самого
говорящего (пишущего), иначе говоря — они появляются тогда,
когда определенная структура предложения уже намечена,
осуществляется, но в процессе этого осуществления возникает
необходимость в каком-либо добавлении, пояснении, замечании, в
какой-либо оговорке по поводу высказываемого»
(Шапиро А. Б. Основы русской пунктуации. —
М.: АН СССР, 1955. — С. 305—306).
Именно этот элемент неожиданности, внезапности и
следует использовать, употребляя парентезу: такой
эффект может оказаться решающим, если наиболее важные и
внешне далекие от остального материала сведения
оформить интонационными «скобками».
Гипербола — риторическая фигура, основанная на
преувеличении свойств, качеств, характеристик, размеров
предмета с целью создания художественно
выразительного образа — так, в былинах богатырь вступает в бой сразу
со всем вражеским войском, с трех холмов видит всю
обширнейшую русскую землю, в «Повести о разорении
Рязани Батыем»: «Хостовруль же съехася съ Еупатинмъ. Еупа-
тей же исполинъ силою в разсене Хостоврула на полы до седла
и нанаша сени силу татарскую и многихъ туть наронитыхъ
багатырей батыевыхъ побилъ, овихъ на полы пересекаше, а
иныхъ до седла крояше». Врагам удается убить Коловрата
лишь при помощи стенобитных машин — это также
сильная гипербола. Автор «Повести...» пытается не только
описать чудовищные последствия Батыева пограма; его задача
и восстановить русскую силу, описывая национального
богатыря почти по-былинному: «Махнет десницей —
улица, махнет шуйцей — переулочек». Но чаще всего па-
354
раллельно гиперболе идет другая художественная,фигура
— литола (нарочное преуменьшение). «Унывать Степан
не стал — светофор рукой достал», — пишет С. Михалков.
Если вспомнить, что к моменту создания «Дяди Степы —
милиционера» светофоры были исключительно
подвесными, — легко понять, что рост «рядового Степана
Степановича» действительно гиперболизирован, а высота
светофора значительно преуменьшена, равно как и сила
вражеской рати в былинах. «Редкая птица долетит до
середины его», — говорит Гоголь о Днепре. Здесь и
гипербола (ширина реки), и литота (возможности птицы). Так
взаимоисключающие фигуры становятся единой
гиперболой-литотой — это явление возникает на почве субъек-
тно-объектных отношений и при тесной семантической
связи этих понятий при гипертрофировании объекта
следует художественное преуменьшение субъекта, и
наоборот.
Гипербола и литота могут касаться не фактов, а
только их оценки, не предмета, а имени, знака, и уже в силу
этого гипербола — литота в любом беспристрастном
человеческом общении, в том числе при общении с книгой, —
фактор не поэтический, имеющий воздействие на
денотат, но риторический, касающийся исключительно
проблем языкового знака. Во всех остальных случаях это
фактор психологический.
Для любой ситуации урока (лекции, речи) характерны
следующие «нельзя»:
1. Нельзя гиперболически оценивать деятельность
ребенка, в том числе при слушателях.
2. Нельзя, применяя гиперболу, забывать о ее
художественной (не фактографической!) функции.
3. Нельзя, призывая к чему-либо, искажать факты:
необходимо так настроить аудиторию, чтобы само
совершившееся казалось гиперболой по
отношению к норме.
4. Нельзя объединять гиперболу и собственную
оценку.
5. Нельзя в гиперболизированном духе льстить
аудитории: если с ней фамильярничать или, наоборот,
декларировать ее эрудицию, возникает
отчужденность.
В одной из подмосковных школ сложилась несколько
панибратская система общения учителей с учениками (ги-
12* 355
пербола искусственно принятого стиля поведения). Итог
— школьники «перешагнул^» субординационную
дистанцию. Но в той же школе те же дети обожают учителя
географии, который, по их признанию, «не строит из себя
«крутого», а когда читает лекцию — чувствуешь, будто
прямо к тебе обращается — просто и доходчиво». Не
случайно география — их общее увлечение. Гипербола и
литота у этого учителя служат созданию комических ситуаций,
развитию зрительной памяти: «Вот парта. Следует
увеличить ее в 280 миллионов раз или поставить друг на друга
280 миллионов парт, и тогда кто-нибудь из вас наверняка
кинет в нас, оставшихся, камень. Не простой — лунный!».
В подобных случаях гипербола не только уместна, но и
желательна.
Перифраз(а) — измененное наименование лица или
предмета, обычно фразеологизированное
(аналитическое): вместо «спать» говорят «пребывать в объятиях
Морфея», вместо «умереть» — «сойти к берегам Коцита» и т.д.
Юриспруденцию называют Фемидой, Наполеона
величают «московским пленником». Это делается, чтобы сделать
речь более яркой, запоминающейся, придать
высказыванию дополнительный экспрессивный оттенок. Но
злоупотребление перифразами влечет противоположное
качество речи: она становится клишированной, изобилует
повторами, безликими и ничего не говорящими
аудитории трюизмами. В. Гюго характеризует речь адвоката,
основанную на многочисленных перифразах:
На этом языке муж именуется супругом, а жена — супругой, Париж
— средоточием искусств и цивилизации, король — монархом,
епископ — святым прелатом, помощник прокурора — красноречивым
представителем обвинения, защитительная речь — словесами,
коим мы только что внимали, век Людовика XIV — великим веком,
театр — храмом Мельпомены, царствующая фамилия —
августейшей династией, концерт — музыкальным празднеством, начальник
военного округа —доблестным воином, который и пр.,
воспитанники семинарии — нашими кроткими левитами, ошибки,
приписываемые прессе, — клеветой, изливающей свой яд на столбцах печатных
органов, и пр., и пр.
(Гюго Виктор. Собрание сочинений в 10 тт., т.4. —
М., 1972. —С. 307-308.)
Легко заметить горькую иронию автора,
характеризующего такую речь в устах юриста. Перифразы
действительно могут создавать штампы и клише, и тогда вся их
экспрессивная роль пропадает, обращаясь пустословием и
бессмысленной напыщенностью. Когда человек часто
прибегает к замещениям подобного рода, может статься, что он
356
опасается чего-либо, не решаясь произнести настоящее
слово, не табуированное в его подсознании.
Замечено, что перифраза — фигура, часто
появляющаяся в повседневной речи детей, боящихся или стыдящихся
тех предметов, о которых огни стремятся сообщить.
Ранние языковые пласты включают перифразу именно в
функции замещения, с целью исключить употребление слов,
на которые наложено табу по социальным, нравственным
или когнитивным причинам. Это табуирование, как уже
отмечалось, составляет и основу метафоры. Древние
перифразы звучат в апеллятивах «Ваше величество» (вместо
«король»), «милостивый государь», «молодой человек» (в
тех случаях, когда имя известно); они обнаруживают
официальный или негласный запрет на называние
собеседника по имени. Такого рода обращения указывают на
социальную дистанцию, служебные взаимоотношения
(воинское обращение к вышестоящему), сакрализацию титула
человека. Можно назвать человека «корешем» или «зёмой»,
а можно обратиться: «батяня комбат» или «товарищ
старший сержант», — в каждом из трех случаев будет своя,
индивидуальная окрашенность апеллятивного смысла, хоть
собеседник один.
Антономазия — вид перифразы, заключающий в
употреблении нарицательного слова вместо собственного.
Так, в Корее мать Ким Ир Сена называют «матерью
нации», в КНР Мао Цзе Дуна — «великим кормчим», о
Гагарине говорится в песне — «сын Земли и звезд», «невольник
чести» — Лермонтов о Пушкине (не употребив его
фамилии в «Смерти Поэта» ни разу), в свою очередь Пушкин о
Байроне — «певец моря». Этот традиционный прием,
более распространенный на Востоке, берет свое начало в
восточной оккультной традиции: «Произнесение имени,
— пишет Блаватская, — не есть только определение
существа (сущности), но значит осудить и подвергнуть его, в
силу выдачи слова (Глагол), воздействию одной или
нескольких Оккультных Сил. Вещи для каждого из нас
являются тем, чем Слово делает их, называя их». Именно здесь
— точка этимологического единения интономазии и
эвфемизма, история которого — отвержение «табу», его
преодоление, — схожа с историей антономазии. «Табу» —
запрет: на Востоке долгое время под страхом лишения
жизни нельзя было произносить имена своих властелинов, —
считалась, что само произнесение имени — энергетиче-
357
ский контакт с его обладателем, который может принести
ему вред. Религии предостерегают от произнесения имен
богов: имя, по многим учениям, есть уже субстанция, а в
том случае субстанция божественная оказывается
адекватной земному слову! А. Ф. Лосев подчеркивает: «Имя
предмета есть цельный организм его жизни»... В имени —
какое-то интимное единство разъятых сфер бытия,
единство, приводящее к совместной жизни их в одном цельном,
уже не просто «субъективном», и не просто «объективном
сознании» [72. С. 38]. Эзотерическая, восходящая к
запредельному, сущность имени, названия, породила
антономазию как вид эвфемизма, а впоследствии фигуры стали
раздельно и равноправно функционировать. Во-первых,
имя замещается теперь отнюдь не с целью сущностного
неприятия недоброй энергии; во-вторых, эвфемизм
получил одностороннее функционирование — как замена
более грубого, риторически неприемлемого оборота (в том
числе в плане чисто лингвистическом) на более
приемлемый в данной ситуации, а также в риторике в целом.
Типичная ситуация, предшествующая эвфемизму, из книги
Э. Тополя «Завтра в России»:
— Да я тебя снас убью, — взбешенный Стриж, забыв о
дипломатическом этикете, ринулся к Бартеллу из-за стола...
Но Митрохин уже перехватил руку Стрижа:
—- Роман Борисович, вы что! Это же посол!
Важно, чтобы эвфемизм выглядел в речи естественно,
стилистически оправданно — как гоголевский
«священнодействующий» и его же «дама, приятная во всех
отношениях». Это несет долю сарказма и, безусловно, при чтении
произносится с соответствующей интонацией. В
настоящее время педагоги именно так, с оттенком язвительной
иронии, говорят: «Наши непременные гении» (о
писателях, занимавших видное место в кремлевской иерархии),
«Лучший друг советской кукурузы» (о Хрущеве) —
антономазия. Эвфемизм — совершенно необходимая для
педагога фигура при настойчивом желании «аттестовать»
надоедливого и ленивого ученика грубо и слишком
прямолинейно. В этих случаях такая «аттестация» — табу: она
указывает на бессилие и безволие педагога, тем более указывает на
это дисфемизм интонационный — резкий голос,
срывающийся на крик. Может быть, вместо знаменитого
«Сколько тебе еще объяснять?!» произнести другое: «Ты человек
умный, остальное поймешь сам», или вместо «Трус, безво-
358
льный лентяй» — «Для чего ты прикидываешься трусом и
безвольным лентяем, — думаешь, я не знаю, что ты на
самом деле совсем не такой?» Эвфемизм в речи оратора
оправдан тремя факторами: 1) информативным (он не
может преграждать доступ информации к реципиенту);
' 2) психологическим (его задача — внеинтонационная
передача иронии, сарказма), 3) стилистическим.
Оппонировать следует при помощи добра — грубость в этом не
помощница, раздражение — тем более. Пусть оратор будет
ироничен, желчен, саркастичен — но за счет речевой
культуры, а не наоборот. За счет логики, а не ее отсутствия.
Дисфемизм — крайне редко употребляющаяся фигура
нарочитого огрубления, заострения эмоциональных
противоречий. Не следует ученика, зажегшего спичку даже на
уроке, именовать Геростратом, а родителям настойчиво
твердить: «Из таких вырастают преступники!» Эта
эмоциональная гиперболизация отрицательного в ораторской
речи в речи педагога применения почти не находит.
Оксюморон (амбивалентность, антиномия) —
логико-семантическая категория риторики, означающая
соединение несоединимого. Функционируя в качестве
амбивалентности, оксюморон объединяет противоположные
семантические явления. Примитивные формы оксюмо-
ронных конструкций встречаются в древнейших
фольклорных высказываниях; в античности контаминативна
мифологема рождающего Афину Зевса; в русском
былинном эпосе традиционно: «Я, поганая собака, грозный
Калин-царь», в литературе это Батый. В данном случае
можно говорить о несоответствии эпитетов и дисфемизма, а
также о семантической структуре, нетрадиционной для
1-го лица, — это и вносит оксюморонное, внутреннее
противоборствующее начало. В риторике фигура всецело
подчинена гегелевской триаде «тезис — антитезис — синтез»,
именно синтетичностью образа характерно
оксюморонное мышление формировавших древнерусскую риторику.
«Холодное солнце» в конце «Тихого Дона» — это
метафорический оксюморон, указывающий на состояние
эпического героя. «Что жизнь была напрасна, что жизнь была
прекрасна...» А. Величанского — оксюморон, также
отражающий стремительность переходных состояний
человека. И. Анненский — непревзойденный мастер
оксюморона: «Отраднейшая ложь», «И то же, что я, и не то же»,
«Черный огонь», «красота утрат», «черный костер», «темное
359
пламя», «сладостная отрава». Сложные комплексы
семантических ассоциаций, рождаемые оксюморонной формой
высказывания, центробежны и почти бесконечны — в
современной риторике эта фигура, соединяя
противоположно заряженное, может и не сформировать
конгениальности говорящего и слушающего, но создает
эмоциональный настрой, причем эта экспрессия будет зависеть от
постановки логического ударения — так, в выражении
«жуткий ладан» (//. Анненский) выделение первого слова
формирует его внеконтекстуальный семантический ореол,
ударение на втором слове придает ему оттенок сакральности.
Визуализация — прием, позволяющий показать вещь,
говоря о ней, вызвать зрительное представление, эффект
соучастия в осматривании предъявленного образа.
Известно, что описание — сильнейший вид риторической
аргументации; в культуре речи визуализацию можно считать
сильнейшим приемом, которым пользуется рассказчик,
чтобы в слове показать явление, предмет, действие.
Наиболее талантливые мастера слова излагают в этом случае
содержание так, словно создают картину или
комментируют её. К. Валишевский именно рисует в слове Россию
XVIII века:
...Вот перед нами пирожник, превращающийся в регента
могущественной империи и обучающий свою дочь с императором; вот
императрица, бывшая прачкой или маркитанткой; вот другая
императрица, захватывающая власть, проникнув ночью во дворец, где спит
едва отнятый от груди ребенок, мнимо-законный государь, и
выкрадывающая его с помощью сотни сопровождающих её гренадер.
(Валишевский К. Дочь Петра Великого. — М., 1989. — С. XXII.)
Не случайно писатель говорит о том, что он занят
изучением «облика» народа: он всматривается в Россию,
создает её широкий портрет. И в этом случае без
визуализации не обойтись.
А. Ф. Кони ссылается на фотографию человека, по
делу которого выступает в суде. Однако он сам вполне
ярко изображает его словесно (вербально), так что все
последующие размышления слушающих «цепляются» за
нарисованный портрет, ассоциативно сохраняющий в их
памяти ход судебного поединка:
Его высокая, тучная фигура с моложавым, безбородым обрюзгшим
лицом — мы имеем в деле его фотографический портрет — стала
обычной принадлежностью первых кресел в бенефисы, и веселый
хохот, песни и шутки стали далеко за полночь оглашать
непривычные стены старого скопческого «корабля»...
{Кони А. Ф. Избранные произведения. — М., 1956.)
360
Итак, если мы ставим перед собой цель как можно
полнее сохранить в памяти и представлении слушателей
материал, — нам предстоит создать картину предмета и
события, чтобы она стала мнемоническим «якорем», без
которого сохранение невозможно или затруднительно.
Среди средств выразительности речи фигур выделяются
целенаправленные грамматические неточности. Группа их
весьма невелика — это ошибки, специально оговоренные
автором. Знаменитое лермонтовское «Из пламя и света
рожденное слово» или горьковское «море — шумело» —
примеры таких фигур. О первом случае И. И. Панаев
вспоминает, что Лермонтов, следуя грамматике, на что указано
ему Краевским, пытался переделать строку. «Так прошло
минут пять. Мы молчали. Наконец Лермонтов бросил с
досадой перо и сказал: «Нет, ничего нейдет в голову. Печатай
так, как есть. Сойдет с рук». Очевидно другое: «сойдет с
рук» — это не единственное, что мог сказать Лермонтов; он
действительно не мог изменить формы — поскольку она,
измененная, потеряла бы ту стихию огненности, которой
проникнуто все стихотворение («Есть речи — значенье...»,
1833). Современные исследователи, в том числе стилист
А. В. Чичерин (как и С. В. Ломинадзе, И. Л. Андроников),
просто не замечают аграмматизма, настолько удачно он
«вписан» в структуру семантических и лексических
интонаций стихотворения — в его риторику. «Очень горячее слово
в лирике Лермонтова... Самые враждебные ему слова —
«холодный», «холод тайный», «равнодушны»... Между
этими полюсами нет середины. Чуть ослабевает огонь, и уже
наступает холод» [142. С. 363]. Стилист, таким образом,
более точно, нежели современник, подчеркивает
необходимость именно той формы, которую избрал поэт. Эта
необходимость закрепляется системой авторских знаков,
используемых нередко в литературе и реализующихся в устной
речи спецификой интонационно-тембровой
окрашенности слов говорящего.
Существуют особые структуры, в которых произошли
не закрепленные в традиционном языковом употреблении
трансформации словесной структуры, не влияющие
существенным образом на его (слова) лексическое значение.
Во-первых, это очевидная триада эпентеза — диереза —
протеза (вставка, исключение ряда звуков, приращение
звука к началу слова). Сюда же относится не
квалифицированная в риторике, но прекрасно знакомая функциона-
361
льной стилистике пост-фигура «с» в речи мещан конца
XVIII —- начала XX столетий. Вспомним, что Онегина
провинциальное барство сочло «опаснейшим чудаком»
именно в силу того, что он «не скажет да-с иль нет-с»,
«все «да» и «нет» — морфологический элемент мог
послужить основой характеристики человека. И, с точки
зрения риторики, это справедливо: в 20-е годы XIX века
было действительной неучтивостью... носить очки,
широкополую шляпу, обрывисто изрекать «да», «нет»
вместо куртуазного, как считалось тогда, пространного и
витиеватого ответа с непременным-с. Не случайно А. П.
Чехов делает пометку; «деликатно» в ремарке, когда Яша из
«Вишневого сада» произносит: «Тут можно пройти-с?».
Грибоедовский Молчалин идет утром от Софии «с бума-
гами-с». Маркировка не только функциональная, но
прежде всего социальная, и для всевозможных
инсценировок, для монологической речи «от имени» героя,
жившего в прошлом столетии, этот архаичный
морфологическим элемент остается достаточно важным. Таковы же
различные «аржаной», «ндравится», «играться», «эк-
скорт» (вместо «эскорт»). Часты данные процессы в
этимологическом разрезе («Псков» — от «Пльсков», «Ксто-
во» от «Крестово», «почва» от «подошва», но этим
занимается другая наука). Этих слов не особенно много; в
основном это либо реликтовые формы, либо
диалектизмы, либо обычные орфоэпические погрешности.
Оратору их следует прекрасно знать, но не для того, чтобы
употреблять, а наоборот. Кроме того, они, эти слова,
помогают оратору воссоздать язык того человека, о котором идет
речь. Но в этом должна угадываться риторическая целе-
положенность, а не безграмотность оратора: знаменитое
«начать» с неверным ударением на первом слоге было
произнесено: едва ли не всеми пародистами — и они
достигли успеха риторов, поскольку объектом их
«попрания» нормы был портрет человека, прекрасно
создающийся вербально. Учителю, конечно (В. Брюсов), следует
избегать подобного рода пародии, ибо верная форма не
всегда усвоена учащимися.
Заумь — фигура, выражающася в десемантизации
знака — он немедленно приобретает иное значение,
ассоциативно, с позиции автора, связанное с его обликом,
качествами, состоянием. Семасиологическая сущность этой
фигуры очевидна; кроме того, авторы стихов, основанных на
362
зауми (А. Белый, В. Шершеневич, В. Хлебников, А.
Мариенгоф, А. Крученых), стремились прежде всего к их устному
исполнению, изменяя морфологические структуры слова
в угоду фонетическим ассоциациям, должным
воздействовать на слушателя. Ораторская, риторическая функция
зауми уже потому несомненна.
П. А. Флоренский, пристально исследующий речет-
ворчество, находит в нем 3 репрезентативных и
функциональных типа: окказиональное (слова, заменяющие более
громоздкие выражения — за пределами зауми),
«арабесочное» пользование словом (пример В. Хлебников), когда
«логическая прозрачность речи... затуманивается, но сила
непосредственного напора возрастает» [123. С. 2, 181]. В
этом случае для риторической экспрессии слово лишь
частично меняется морфологически, становясь подчас
центром или единственным элементом стиха («Заклятие
смехом»). Заумь для П. Флоренского — слово автора, которое
«остается на его совести», которое «насилует
непосредственно ощущаемое» и, только развязанное до чистого
звука,., достаточно гибко, чтобы быть звуко-речью глубин».
Так, ассоциативность в восприятии этой речи у каждого
своеобразна: Флоренскому нравится «Дыр бул щир»
А. Крученых, Г. Адамовичу — нет. Л. В. Щерба призывал в
свое время упростить транскрибирование уже потому, что
восприятие фонетических структур языка предельно
субъективно, а произношение зависит от гигантского числа
факторов. Нет сомнения, что «фонетические романы»
А. Крученых — тоже предвосхищение гигантского веера
ассоциаций, но они должны прозвучать, то есть быть
произнесены. В предисловии к роману А. Крученых
«Разбойник Ванька-Каин и Сонька-Маникюрщица» Б. Несмелов
пишет: «Роман воет и стонет, как его озверевший в
длительном одиночном заключении герой... Эта смертоносная
фонетика уложена, как обычно, в заумные слова, в
выразительнейшую заумь... Внимание целиком поглощается
звукообразом, таким целостным и динамичным в
романе». Действительно, заумь — фигура не стилистическая,
но риторическая, а также психолингвистическая. Автор
обращает внимание не столько на фонетическую, сколько
на ассоциативную ее сторону. Интересны проявления
зауми в иных искусствах — прежде всего в живописи (С. Дали,
постимпрессионисты), где ассоциативные искажения
363
привычных представлений о линии и цвете формируют
композиционные структуры, далекие от привычных.
Введение цитирования — прием, способствующий
выразительной диалогизации речи. Введение цитаты —
прямой или косвенной — свидетельствует о достаточной
эрудированности оратора; но цитирование не может
подменять собственную мысль: цитата вводится либо в начале
выступления, как его своеобразный эпиграф, либо в конце
— в репродуктивной работе, в качестве резюмирующего
вывода. В продуктивно-творческой она синтаксически
оформляется как подтверждающая сказанное или
совершенно его опровергающая (в целях возбуждения должного
интереса к проблеме) мысль. В ходе изложения (речи)
цитируются наиболее яркие фрагменты исходных текстов:
«Цитата не есть выписка, — отмечает О. Э. Мандельштам.
— Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна.
Вцепившись в воздух, она его не отпускает». Уместность,
объем и точность цитирования — его основные критерии
допустимости этого приема. Цитирование необходимо
использовать тогда, когда оно лучше, нежели собственные
слова оратора, дает представление и эмоциональную
характеристику предмета речи, когда оно окажется более
образным, емким и лаконичным, нежели позволяют
возможности собственной речи.
Цитирование может нарушить логику ораторской
мысли, и если это не диалог, восстановления этой логики
от аудитории ожидать не приходится, по этому
необходимо соразмерить свое знание логики текста с
необходимостью цитирования. 3—4 факта цитирования во время
часового монолога — оптимальный, но не единственный
режим речевого поведения педагога.
Исключительно важно цитировать при опровержении
— приводя при этом аргументы воображаемого
оппонента. П. Ф. Лесгафт делал это так: «Лектор отважно выходил
на бой с научными противниками и в саркастической
форме затевал с ними заочную полемику, а потом
необыкновенно естественно возвращался к дружеской беседе со
своими слушателями» [80. С. 39]. Безусловно, при такой
форме работы необходимо цитирование — иначе не
избежать недоверия со стороны аудитории. Особенно важна
точность цитирования. Обычно накануне выступления
лектор составляет себе «цитатный код», поддерживающий
и логику, и риторику речи; ассоциации, связанные с хоро-
364
шо известными и расположенными в определенном
порядке цитатами, помогут следовать порядку темы и
учитывать эмоциональный момент. Точное, а при записи
слушателями и неоднократно повторенное цитирование
является фактором, вызывающим уважение к говорящему и
доверие к излагаемому им материалу; цитата оказывается
сильным приемом воздействия. Возможна и
реминисценция, — и такова, к примеру, у Лермонтова строка «Белеет
парус одинокой», принадлежащая А. Бестужеву-Марлин-
скому.
IV
ПРАКТИКУМ ПО КУЛЬТУРЕ РЕЧИ
«Езжай!», — отпускает такси интеллигентного вида
человек, гордо заявляя администратору гостиницы, что у
него «бронь», не подозревая, что обоих только что
произнесенных им слов в русском языке... просто нет! Есть «броня»
с ударением в данном случае на первом слоге и
«поезжайте)». Плеонастическое совмещение однокоренных
слов встречается в работе аспиранта: «Исходя из
вышесказанного, следуют следующие проблемы». Кроме того, первое
слово может устранить без изменения смысла
предложения. При определении речевой ошибки такого типа
существует принцип: если элемент можно убрать без имения
смысла и экспрессивного наполнения фразы, необходимо
это сделать.
Орфографические и пунктуационные ошибки могут
исправляться в процессе работы над текстом; речевые,
менее кодифицированные в сводах правил, обычно
обнаруживаются в устной речи, где само исправление — новый
недочет. Известно, что Демосфен избегал произносить
речи, не подготовив их письменного текста; в Древней
Греции, где, как считают исследователи, существовал
лишь один вид чтения — вслух, и лишь культура одного
слова — устного, — это было необычно. Острили, что
доводы Демосфена «отдают фитилем»; оратор заявлял, что
его внимательная работа над текстом — знак уважения к
народу.
Учитель лишен возможности готовить каждый урок в
виде письменного текста, и все же, зная заранее, что
можно сказать по поводу предмета занятия, как можно
сформулировать проблему (афоризм), и даже как парировать
наиболее часто отвлекающие реплики учеников (так
называемые негативные коммуникативные сценарии),
педагог избавится от речевых ошибок и необходимости думать
в процессе урока о чем-либо, кроме самого урока.
При классификации речевых ошибок С. Н. Цейтлин и
Ю. В. Фоменко отделяют от собственно речевых ошибок
фактические и логические, фонетические и
акцентологические. Для учителя, однако, всё это виды речевых оши-
366
бок. Что касается фонетических (орфоэпических) и
акцентологических норм, то еще в русской грамматической
традиции XVIII—XIX вв. они составляют основу культур-
норечевых установок (М В. Ломоносов, А. А. Барсов).
Б. Н. Головин и Б. С. Мучник, авторы работ по культуре
речи, главы по грамматической правильности начинают с
акцентологии — норм постановки ударения.
Фонетические и акцентологические нормы более других
свидетельствуют о том, что современным можно считать русский
язык последних десятилетий.
ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАДАНИЯ
Задание 1. В приведенных текстах найдите элементы
различных стилей: научного, разговорного, делового, га-
зетно-публицистического,
литературно-художественного. Охарактеризуйте их функцию и возможность
употребления в Данном контексте и в данной ситуации. Элементы
просторечия, как и речевые ошибки всех типов, замените
фактами русского литературного языка.
Текст № 1
— Международное положение, граждане, яснее ясного.
Задерживаться на этом не приходится. Перейдем поэтому к текущему
моменту дня, к выбору председателя заместо Костылева Ивана. Этот
паразит не может быть облечен всей полнотой государственной
власти, а потому сменяется...
Представитель сельской бедноты, мужик Бобров, Михайло
Васильевич, стоял на бревнах, подле городского товарища, и, крайне
беспокоясь, что городские слова мало доступны пониманию крестьян,
разъяснял неясный смысл речи.
— Одним словом, — сказал Бобров, — этот паразит — корова его
забодай — Костыле в Иван Максимыч не может быть облечен и потому
сменяется...
— И заместо указанного Ивана Костылева, — продолжал городской
оратор, — предлагается избрать человека, потому как нам
спекулянтов не надобно.
— И заместо паразита, — пояснил Бобров, — и этого, язви его в
душу, самогонщика, хоша он мне и родственник со стороны жены,
предлагается изменить и наметить.
— Предлагается, — сказал городской товарищ, — выставить
кандидатуру лиц. |...|
— Так, — сказал городской товарищ, — Быкина... Запишем.
— Чичас запишем, — пояснил Бобров.
Толпа, молчавшая до сего момента, принялась страшным образом
галдеть и выкрикивать имена, требуя немедленно возводить своих
кандидатов в должность председателя.
— Быкина Васю! Еремея Ивановича Секина! Миколаева!..
Городской товарищ Ведерников записывал эти имена на своем
мандате.
367
— Братцы! — закричал кто-то. — Это не выбор — Секин и Миколаев...
Надоть передовых товарищей выбирать... Которые настоящие в
полной мере...
(Зощенко М. Столичная штучка //
Советский юмористический рассказ 20-30-х годов. —
М., 1987.-С. 189.)
В рассказе М. Зощенко идет речь о выборе
председателя в селе Усачи вместо Костылева, поименованного
приехавшим из города уполномоченным «паразитом».
Оказывается необходимым разъяснять «неясный смысл речи», и
такое разъяснение бедняком Бобровым сказанного
становится дальнейшим обессмысливанием и без того далекой
от содержательности и логичности речи. М. Зощенко
мастерски передает индивидуальную речь своих персонажей,
которые, соблазненные фантомом «городской культуры»,
стремятся увидеть некий особый «городской» язык,
подражать приехавшему из города, в том числе его
многочисленным речевым ошибкам. Элементы просторечия
соседствуют с клишированной лексикой, ошибки — с деловыми
клише, создавая дополнительные трудности общения.
? 1) Почему понадобилось «разъяснять» смысл
сказанного, ничего по сути не меняя и часто искажая
содержание?
2) Сочетания каких структур создают саркастическое
начало?
3) В чем ораторские ошибки приехавшего из города
выступающего?
4) Что вы изменили бы в ситуации, если бы оказались
в роли присутствующего на собрании сельского
учителя?
5) Какие вненормативные слова и обороты несут
специфический характеризующий смысл
применительно к говорящим?
6) Что, преподавая культуру речи, вы предложили бы
своим ученикам выписать из текста и
прокомментировать?
!1) Выпишите из текста элементы разных стилей и
охарактеризуйте ситуацию и оправданность их
употребления. Каким образом влияют на речь
собравшихся вненормативные элементы?
2) Подготовьте статью в газету о состоявшемся
собрании в жанре:
— информационного сообщения;
— сатирического очерка;
— воспоминаний одного из присутствовавших;
368
— полемических заметок «Немного о культуре
речи...»;
— интервью с городским уполномоченным.
Изложите устно содержание этой статьи.
3) Вообразите себе, что ваша студенческая группа —
собравшиеся в селе Усачи, чтобы в очередной раз
выбрать председателя. Но вместо городского
уполномоченного к ним приехал лектор с сообщением
о культуре речи, и этот лектор — вы. О чем и как вы
скажете собравшимся? Какие слова и обороты
порекомендуете не употреблять и почему?
Текст № 2
В июне, в жаркий полдень, на горизонте за озером показалось
целое шествие. Когда оно приблизилось к колонии, мы различили
потрясающие подробности: двое «граков» вели связанных Опришко и
Сороку.
Опришко был во всех отношениях героической личностью и в
колонии боялся только Антона Братченко, под рукой которого работал и
от руки которого не один раз претерпевал. \...\ Ему помогал
замечательный характер: был он всегда весел и любил такую же веселую
компанию, а потому находился только в таких пунктах колонии, где
не было ни одного опущенного носа и кислой физиономии. Из
коллектора он ни за что не хотел отправляться в колонию, и мне
пришлось лично ехать за ним. Он встретил меня, лежа на кровати,
презрительным взглядом:
— Пошли вы к черту, никуда я не поеду!
Меня предупредили о его героических достоинствах, и поэтому я
заговорил с ним очень подходящим тоном:
— Мне очень неприятно беспокоить вас, сэр, но я принужден
исполнить свой долг и очень прошу вас занять место в приготовленном
для вас экипаже.
Опришко был сначала поражен моим «галантерейным
обращением» и даже поднялся с кровати, но потом прежний каприз взял в нем
верх, и он снова опустил голову на подушку.
— Сказал, что не поеду!.. И годи!
— В таком случае, уважаемый сэр, я, к великому сожалению,
принужден буду применить к вам силу.
Опришко поднял с подушки кудрявую голову и посмотрел на меня с
неподдельным удивлением:
— Смотри ты, откуда такой взялся? Так меня и легко взять силой!
— Имейте в виду...
Я усилил нажим в голосе и уже прибавил к нему оттенок иронии:
-.. .дорогой Опришко...
И вдруг заорал на него:
— Ну, собирайся, какого черта развалился! Вставай, тебе говорят!
Он сорвался с постели и бросился к окну:
— Ей-богу, в окно выпрыгну!
Я сказал ему с презрением:
— Или прыгай немедленно в окно, или отправляйся на воз, мне с
тобой волынить некогда.
Мы были на третьем этаже, поэтому Опришко засмеялся весело и
открыто:
369
— Вот причепились!.. Ну, что ты скажешь ? Вы заведующий колонией
Горького?
-Да.
— Ну так бы и сказали! Давно б поехали...
(МакаренкоА. С. Педагогическая поэма//
Собр. соч., т.2. — М., 1987. — С. 286—288.)
А. С. Макаренко, один из тех, кто в полемике с
традициями педагогических ретроградов возвращал к активной
жизни и деятельности множество беспризорных после
гражданской войны. Его речевое мастерство очевидно;
более того, можно говорить о специфической
педагогической риторике, сложившейся в его практической
деятельности и ее теоретическом осмыслении. Эпизод с Опришко
показывает сложнейшую ситуацию общения воспитателя
с его будущим питомцем, где слово служит реальному
достижению задачи и сверхзадачи, поставленной
Макаренко.
?1. Почему Макаренко настаивает на том, что
подлинное мастерство педагога — это умение владеть
своим голосом?
2. Изменение стиля общения с Опришко вызвано
бессилием словесной игры или запланировано как
неожиданное воздействие? Можно ли говорить,
что Макаренко вышел из себя, перейдя на крик?
3. Какие слова и иные структуры выделяют
юмористическое как основной пафосный компонент в
тексте Макаренко? Каким словам придается в
тексте специфическое смысловое наполнение?
4. Как вы вели бы себя на месте Макаренко,
оказавшись в ситуации с Опришко? Повели бы или нет
стилистическую игру?
5. Элементы каких стилей присутствуют в тексте?
Для чего, с вашей точки зрения, Макаренко
прибегает к выспренним, куртуазным формам?
6. Почему Макаренко, зная о своей безупречной
репутации среди беспризорников, не представился
сразу? Чего он достиг?
! 1. Изложите эпизод встречи с заведующим колонией
имени Горького от лица Опришко. Какие
стилистические доминайты будут определять строй
вашего изложения?
2. Что в монологическом повествовании и диалоге
определяет речевое мастерство Макаренко?
Найдите элементы, свидетельствующие о прекрасном
владении Макаренко выразительной речью.
370
3. Укажите в тексте элементы различных стилей.
4. Попытайтесь «увидеть» педагога во время его
беседы с Опришко. Расскажите, каким вы
представляете его в момент произнесения каждой реплики.
Текст № 3
— Милостивые государи, я кончил сегодняшнюю лекцию... Каждый
год для одних я начинаю их первую лекцию, для других — кончаю их
последнюю... Для вас, милостивые государи, новых граждан вашей
«alma mater», в свою очередь начинается новый период вашей
жизни, лучший период, господа. Свет той идеальной правды, которою,
если вы захотите, вы будете жить в этих стенах, вспомнится вам в
жизни... Там, за этими стенами, вас ждет иная жизнь, ждет тяжелая
и неравная борьба за этот свет. Силы для этой борьбы вы
почерпнете только здесь, у своей a 1ma mater, милостивые государи, в этом
universitas literae literarum... И, озаренные этим светом, не раз за
мирными стенами этого здания повторите вы, милостивые
государи, вместе со мной слова великого поэта:
So gied mir die Leiden wieder,
Da ich noch selbst im Werden war!
Голос, старого профессора гулко задрожал, и с ним, казалось,
задрожали воздух и холодные стены большой аудитории, задрожали
молодые сердца молодых его слушателей... Что-то вдруг точно
посыпалось, гром дружных аплодисментов огласил аудиторию.
Карташев обезумел: не помня себя, он аплодировал и кричал:
«Браво, браво...». Давно прекратились аплодисменты, и теперь все
смотрели на него. Карташев вдруг смущенно оборвался. В его
воображении нарисовалась его комическая фигура в узком сюртуке,
отчаянно кричавшее не идущее к делу театральное приветствие.
Карташев с замершим полукриком бросился в коридор.
Застегивая на ходу пальто, он уже шагал по панели так, точно
кто-нибудь гнался за ним.
(Гарин-Михайловский В. И. Студенты. Инженеры. —
М.,1985.— С. 30.)
Студент-первокурсник слушает лекцию опытного
профессора — она приводит его в восторг. И важно даже не
столько то, что предшествовало цитированному
фрагменту, сколько сам характер академических
взаимоотношений, наиболее четко отражающийся в стиле речевого
поведения профессора.
?1. Какие элементы научного стиля использует
профессор?
2. Что привело в восторг студентов? Какие формы
речевого взаимодействия, показанные
писателем, логично использовать учителю современной
школы?
!1. Составьте репортаж «Завершение лекции»,
показав ту же ситуацию глазами «стороннего
наблюдателя»; уделите особое внимание характеристике
371
речевой манеры профессора, возможно, не
нашедшей отражения в тексте Гарина-Михайловского.
2. Произнесите фрагмент лекции на интересующую
вас тему так, как, по-вашему* сделал бы это
восхитивший Карташева профессор. Постарайтесь
передать все: от особенностей лексики до мимики и
жестикуляции, манеры держаться за кафедрой.
Расскажите после выступления, в чем именно
заключалось ваше «вхождение в образ».
Текст № 4
После Николенко он предоставил слово колхознице Гончаровой,
заведующей свинофермой.
В зале погасло электричество, и, хотя собрание проходило днем, за
столом президиума на сцене было темновато — обмерзшие,
запорошенные снегом окна пропускали мало света. Женщина читала
речь по бумажке, мучительно запинаясь на каждом слове:
— «Наши достижения... результат упорного... труда и
высокосознательного отношения... исключительно большое внимание...
выращиванию поросят... опорос производится в чистом... продез...
инфицированном станке...
Применяя обильное и разнообразное ... кормление свиней... и
молодняка, создавая для них благоприятные условия, мы добились...
получения от свиноматок здорового и жизнеспособного
приплода... Сейчас мы ставим перед собой... задачу... и тем самым
повысить... доходность от животноводства».
Запиналась она даже в таких местах речи, где предполагался
подъем, пафос.
— «Развернув живой... живое... соревнование, мы
обязуемся...».
Под конец выступления она перепутала листки, сбилась,
растерялась и, так и не договорив фразу, сошла вниз.
В президиуме все сидели, потупив головы от неловкости.
Мартынов встал, чтобы объявить перерыв.
— Есть здесь секретарь парторганизации «Дружбы»? —
простуженным, сиплым голосом спросил он. — Это ты, товарищ Мостовой,
сочинял речь для нее?
— Я... с председателем колхоза.
— Потрудились!.. Лучший животновод в районе, сделал ферму
образцовой, на это у нее хватило способностей, а выступить здесь,
рассказать о своей работе — на это, боитесь, способностей не
хватит?. .
(В. В. Овечкин. В том же районе // Районные будни. —
М., 1987.— С.108—109.)
Умение говорить — это умение не говорить лишнего.
Канцелярский стиль как раз отличается обилием лишней
информации в виде штампов и клише, часто
становящихся своего рода определителем эпохи и речевого жанра. В
свое время раздавалось великое множество призывов,
которые зачастую повторялись из речи в речь, не внося в нее
никакой новой информации. Такого рода выступления
372
принципиально недопустимы в речи учителя и
воспитателя, поскольку каждое слово, сказанное нами, должно быть
выслушано и воспринято, а значит, должно нести новую
информацию, ставить проблему, формировать
действительно актуальный вопрос. Общие слова — признак
некомпетентности и полного безразличия к аудитории.
Задание 2* Прочитайте фрагменты предложенных
выше текстов в роли:
• профессора, читающего лекцию;
• журналиста, ведущего молодежную развлекательную
передачу «Я — ди-джей»;
• конторского служащего, третье десятилетие
готовящегося уйти на пенсию;
• друга, рассказывающего захватывающую
автобиографическую историю;
• экзальтированной богемной поэтессы;
• записного оратора на многотысячном митинге;
• эстрадной звезды, изгнанной из детского сада за
склонность к «блатной музыке».
Задание 3. Перед вами — текст заявления. Будем
надеяться, что он не имеет аналогов в реальной школе.
Отредактируйте его и в результате работы определите основные
закономерности этого жанра деловой бумаги и
сформулируйте их для себя.
Заведующей школы № 2
Т. И. Прудкиной
от учительницы начальных классов
Наумовой М. И.
Заявление
Настоящим убедительно прошу Вас повоздействовать
на Николаева Петю, неуспевающего ученика, играющегося
на проходящем уроке, мешающего окружающим и
являющегося отвлекающимся от излагаемой темы. С моей стороны
он подвергался самым изощренным и наиболее оптимальным
средствам воздействия, но, побывав у его родителей, они
никак не откликнулись.
В моей просьбе прошу не отказать.
15.04.01. Наумова.
373
Задание 4. Приводимый текст письма знакомым
отредактируйте, объяснив, почему некоторые синтагмы и
фразы следовало переделать.
Здравствуй, глубокоуважаемая Лена!
Я поздравляю тебя, Мишу и твою мать с Новым годом.
Желаю вам не болеть, жениться, поступить в институт и
долго жить. Вот, кажется, и всё.
Твой любимый друг.
P.S. Если ты мне по-прежнему импонируешь, пиши.
Задание 5. Какова стилистическая принадлежность
текстов, из которых взяты предложения? Что помогает
нам это определить?
Термоизоляционное покрытие способно привести к
деформации мениска, влекущей разгерметизацию системы.
На вышеназванный запрос, присланный Вами, отвечаем...
Баба с возу — кобыле легче...
Свежесть летнего утра — это солнце, купающееся в
звонких брызгах росы, это сонная река, это чистое небо.
...Нас будут спрашивать, почему именно он стал нашим
героем. Будут рекомендовать других и приводить
неоспоримые аргументы. Будут негодовать. Звонить в очень высокие
кабинеты. И все же мы останемся при своем мнении.
Задание 6. Сравните предлагаемые тексты,
показывающие одно сооружение в Москве — храм Василия
Блаженного (Покрова-на-Рву). Чем они различаются? Каковы
стилистические особенности каждого? Какие
лексические и синтаксические средства стилеобразования
преобладают в каждом из них?
...За самой стеной, которая вправо спускается с горы и оканчивает-
ся круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными
черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы
церкви Василия Блаженного, семидесяти приделам которой дивят-
ся все иностранцы и которую ни один русский не потрудился еще
описать подробно.
Она, как древний Вавилонский столп, состоит из нескольких
уступов, кои оканчиваются огромной, зубчатой, радужного цвета
главой, чрезвычайно похожей (если простят мне сравнение) на
хрустальную граненую пробку старинного графина. Кругом нее рассеяно
по всем уступам ярусов множество второклассных глав,
совершенно непохожих одна на другую; они рассыпаны по всему зданию без
симметрии, без порядка, как отрасли старого дерева,
пресмыкающиеся по обнаженным корням его.
Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли,
повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают
маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудища. Тысячи за-
374
тейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих
окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их,
загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ,
обвивающий полуразвалившуюся башню. Каждый придел
раскрашен снаружи особенною краской, как будто они не были выстроены
все в одно время, как будто каждый владетель Москвы в
продолжение многих лет прибавлял по одному, в честь своего ангела.
(Лермонтов М. Ю. Панорама Москвы.)
Построен в 1555—61 зодчими Бармой и Посником (по некоторым
предположениям, — одно и то же лицо) в ознаменование победы
над Казанским ханством... Облик собора был вначале более
строгим, но ему уже были присуще своеобразные черты — многочаст-
ность композиции, отсутствие акцентированного гл. фасада,
преобладающее значение пластически богатого внеш. облика при
сравнительно небольших внутренних помещениях, важная роль
декор, элементов... В XVII в. асимметричные пристройки, шатры над
крыльцами, затейливая декор, обработка глав, орнаментальная
роспись снаружи и внутри храма усилили его живописность. Храм —
один из наиболее своеобразных и впечатляющих памятников
мирового зодчества, одна из архит. доминант Красной пл., замыкающая
её продольную композиц. ось и вносящая в её торжественный
облик ноту жизнерадостной нарядности.
(Москва. Энциклопедия. — М., 1998. — С. 158.)
Какие средства и в каком тексте помогают показать
сооружение более точно, логично, образно, ясно? Каковы
преимущества каждого текста и в какой ситуации он
является более уместным?
Задание 7. Приводим фрагмент научного текста.
Отредактируйте его и произнесите (прочитайте с листа) так,
как, с вашей точки зрения, прочитал бы это идеальный
вузовский преподаватель или школьный учитель.
Культура речи — полисеминное понятие: это следование
личности узуально адаптированным, исторически
сложившимся и словарно кодифицированным нормам языка;
совокупность фактов речевой экстраполяции языкового
континуума в интерпретации носителей данного языка;
совокупность вербальных и невербальных средств оптимизации речи.
Она охватывает синхронистический круг языковых явлений,
будучи, однако, в значительной мере исторически
мотивированной. В её компетенцию не входит изучение особенностей
речевого строя индивида.
Задание 8. Составьте текст «Один день нашего
института» (нашей школы) в жанре:
• отчета конторского служащего, проверявшего
документацию;
• рассказа профессора своему коллеге из другого
института;
• очерка журналиста молодежной газеты;
375
• этюда-воспоминания писателя-выпускника;
• рассказа студента или ученика своему приятелю.
Задание 9. На конференции «Культура речи в наше
время» выступают представители различных слоев
общества. Составьте речи:
• академика, занимающегося исключительно культурой
речи;
• учителя, в ужасе пробирающегося обычно по школе
между летающих рюкзаков;
• юного бизнесмена, готовящегося «откосить» от
службы;
• писателя, создающего лирические стихи и фантастику;
• бухгалтера, во сне видящего исключительно дебет и
кредит.
Прочитайте текст своего выступления на
профессиональной (педагогической, психологической,
юридической) конференции. Преподнесите его как:
• отчет в ректорате или научном отделе института о
выступлении;
• воспоминания в курительной комнате о докладе;
• газетную заметку.
Изложите сюжет увиденного вами в последние дни
крутого триллера, как это сделал бы:
• поэт, пишущий исключительно о природе и любви;
• милиционер в протоколе, составленном по делу
режиссера; ;
• Герой, который счастливо избежал трагической
развязки;
• прокурор, обвиняющий автора сценария во всех
грехах;
• тележурналист в передаче «Человек и закон».
ОРФОЭПИЯ. НОРМЫ ПРОИЗНОШЕНИЯ
Речевые ошибки фонетического происхождения
нередко лишают высказывание ясности и чистоты.
Причины нарушения фонетических норм: неразработанность
техники речи, реликты диалектального характера или ана -
хронистические элементы, а также нормативная
неупорядоченность, вызванная довольно стремительными
изменениями фонетической адаптации заимствованных слов.
Так, произношение «Макдоналдс» не соответствует
артикуляционной базе русского языка, где [л] должен смягча-
376
ться. Всевозможные транслитерации, появляющиеся в
текстах ярких реклам, типа американ, кволити, эрейзеры,
энерджайзер, — пародия на звучание этих слов в их родном
языке, влекущая фонетические ошибки.
Л. В. Щерба стремится определить путь развития
фонетической системы, считая, что «русское образцовое
произношение пойдет по пути сближения с письмом». На
устную речь вопреки ему ориентируются москвичи К. С.
Горбачевич и Д. Н. Ушаков. Очевидно, что в развитии
фонетической системы наличествуют как те, так и другие
тенденции, но произносительные нормы, в большей мере
ориентированные на московское произношение, следуют
традициям устной речи.
Задание 1. Приведенные ниже слова разделите на
2 столбика в соответствии с произнесением в них звука [э]
или [о] на месте написания буквы Е или Е. В данных
словах наблюдаются колебания в произношении этого звука,
однако нормативным является только один вариант:
афера, блеклый, бревенчатый, бытие, геликоптер, гренадер,
желоб, желчь, житие, забытье, издевка, маневры, никчемный,
околесица, опека, оседлый, острие, поблекнуть, скабрезный,
современный, сметка, хребет, щелка.
Еще А. А. Барсов с сожалением указывал на отсутствие
в русском языке единрй буквы для обозначения звука [йо],
характерного, с его точки зрения, для просторечия. Риф-
MQBKa в русской поэзии указывает на значительное
распространение буквы «Ё», введенной в 1797 г. Н. М.
Карамзиным. Однако в старославянизмах, словах высокой
стилистической принадлежности, звук [о] на месте [е] не
утвердился. В стихах Пушкина, Лермонтова,
Баратынского, Тютчева, Фета, Майкова встречаем рифмы: смиренной
— потаенный, утомленный —• блаженной, опаленной —
вселенной, окруженный — вселенной, времен — Карфаген,
сотворенным — неизменным, обреченный — драгоценной,
звездной — бездной, священных — исступленных,
коленопреклоненной — нетленной, смиренный — умиленный. Сделайте
вывод о возможности употребления слов с явлением
неперехода [е] в [о] в вашей речи во время учебного занятия.
Какие еще свойства видите вы в таких словах?
Задание 2. Пользуясь словарями или проверяя себя
после выполнения задания, определите, в каких из
нижеприведенных слов перед звуком [э] твердый, в каких — мягкий
377
согласный. Нет ли возможности как-либо сгруппировать
слова, чтобы не запоминать каждое по отдельности?
Бижутерия, брюнет, бутерброд, декан, декалог, декаме-
рон (десятидневник), гейзер, дебют, деградация,
денационализация, деноминация, интервал, интервент,
компетентный, конкретный, корнет, кларнет, кратер, крем,
критерий, маузер, музей, реле, ренегат, сонет, сервис, сессия,
сеттер, стратег, темп, тенденция, термин, фланель, шинель,
шрапнель, экспресс.
При работе над заданиями активно используйте
последние издания справочника Л. И. Скворцова
«Правильно ли мы говорим по-русски?». Следует, однако, помнить,
что некоторые трактовки справочника расходятся со
словарными рекомендациями.
Задание 3. Известно, что московская
произносительная норма в ряде случаев стала ныне общероссийской. Она
имеет несколько признаков, отличающих её от
противопоставленной ей ленинградской. Если вы обнаружите, что
ваше произношение не соответствует рбразцам
старомосковского говора, сохранившимся в современном русском
языке, следует подумать о возможных изменениях.
Выясним, какие элементы московской произносительной
нормы подчеркиваются в строках русских писателей:
За Киевом, где Днепр широкой
В крутых брегах кипит, шумит,
У рощи на горе высокой
Обитель иноков стоит... (И. И. Козлов)
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой ?
Что кинул он в краю родном ?.. (М. Ю. Лермонтов)
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой...
Вот в сторонке божий храм
Виден одинокой. (В. А. Жуковский)
В душе больной от пищи многой,
В душе усталой пламень гас,
И за стаканом в добрый час
Застал нас как-то опыт строгой. (Е. А. Баратынский)
Так на заре в степи широкой
Слышнее колокол вдали,
Спокойный, вещий и далекий
От мелких горестей земли. (И. А. Бунин)
Аналогичное явление наблюдается в строках: «Лиры
звук дрожащий, звонкой»,.. «И если ветер, путник
одинокой»... (М. Ю. Лермонтов), «И ум, еще в сужденьях
зыбкой»...(А. С. Пушкин); в рифмовке: Ленский — геттингенг-
378
скоп, жестокий -— Ичкерии далекой, за чаркой — бой жар-
кий, из страны далекой — блуждаю одинокий, звонко —
тонкий, зыбкий —- улыбкой и т. д.
Какие явления старомосковского произношения
ненормативны в современном русском языке?
Задание 4. На какое явление в исполнительской манере
М. Кристаллинской указывает пародия В. Чистякова,
завершающаяся словами: Дорассве, до сеида... Кристаллит. ?
И.-В. Гете пишет в «Правилах для актеров»:
«Следует особенно остерегаться неясного произношения всех
конечных слогов и букв...»
(Собр. соч., т. 10, с. 286.)
Соблюдается ли в вашей речи четкость произношения
последних звуков в словах и слов в предложениях?
Запишите на диктофон фрагмент своего выступления и
ответьте на вопрос, самостоятельно вырабатывая методику
преодоления имеющихся недостатков.
Обратите внимание: исполняя свои песни, Б. Окуджава
специально «проглатывал» последние звуки, что указывало
на камерность его манеры. Это касается практически всех
исполняемых им песен лирического содержания. Вы
общаетесь с аудиторией, а не с небольшим кружком близких
друзей, и непонимание, вызванное дикционными огрехами,
может привести к излишнему напряжению при
восприятии, к неусвоению всего материала занятия.
Задание 5. Скороговорки (развитие дикции).
Прочитайте следующие скороговорки, добившись оптимального
и легкого их произнесения.
Колокол около колокольни, а около кола — колокола.
Тараторит у грота оратор, проторил оратор тропу к
ратникам.
На дворе трава, на траве — дрова; не руби дрова на траве
двора.
Три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали.
Всех скороговорок не перескороговоришь, не перевыскоро-
говоришъ, а перескороговоренные не перевыскороговарива-
ются.
Ехал грека через реку, видит грека — в реке рак; сунул
грека руку в реку — рак за руку грека цап.
Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла
кларнет.
У брата торба, у тропы прут, а за горной дорогой
неровный овраг.
379
У тети Тины тесто, а у дяди Димы чудесные дети.
Рыбу ловит рыболов —
Весь в реку уплыл улов.
Прочитайте скороговорки с небольшими
произвольными вставками, как текст телевизионной
информационной программы. Вставки должны образовать целостное
сообщение. Диктор не должен допускать погрешностей,
поэтому предстоящее выступление важно отработать в
творческих экипажах. Имидж диктора (строгая
академичная дама, «очаровательная незнакомка», ведущий
программы «Прорвемся, опера!», шоумен) отрабатывается в
группах заранее по выбору самих выступающих.
Постепенно ускоряйте прочтение. Вставляя отдельные
слова, скомпонуйте предложенные и другие известные
вам скороговорки так, чтобы получился текст:
информационного телевизионного сообщения;
криминальной хроники передачи «Человек и закон»;
митинговой речи;
страшной сказки;
забавного анекдота, рассказывая который, вы смеетесь;
жаркого выступления полемиста, опровергающего всё.
Следите за чистотой произношения во всех случаях!
Задание 6. Прочитайте скороговорки единым связным
текстом, чтобы внушить аудитории: а) почтительный
трепет; б) блаженную релаксацию; в) готовность смеяться
вместе с вами; г) восторг; д) панический ужас; е)
восхищение. Прочитайте получившийся текст как: а) светскую
сплетню; б) томное рассуждение о смысле жизни (а он — в
страдании); в) отчет генерала о выигранном сражении;
г) прогноз погоды в исполнении стильной дамы; д)
признание героини эротического фильма, сводящей мужчин с
ума лишь затем, чтобы обнаружить его наличие.
Задание 7. Вдох и выдох в идеальном артистическом
дыхании соотносятся как 1\20. Добейтесь такого
соотношения, на едином дыхании произнося с выражением
целые тексты, а при остановке вдыхайте быстро и так, чтобы
аудитория этого не слышала. Текст для примера:
Людей, которые бессознательно искажают привычные выражения
и слова, приспосабливая их к новой действительности, кто-то
удачно назвал народными исказителями. Исказители от сказителей
отличаются тем, что, ничего не сказывая, а лишь чуточку изменяя
сказанное, добиваются подчас не меньшего эффекта.
(Ф. Кривин.)
380
А «чуточку изменять» — это и значит не владеть техникой
речи; едва ли эффект будет иным, кроме смеха аудитории.
Вот поэтому и будем вырабатывать артистическое дыхание!
Задание 8. «Акапелла» (развитие дыхания).
Поднимитесь, расправьте плечи и, сделав глубокий вдох, на выдохе
вслух прочитайте текст. Уставшие садятся; остаются те,
кто может продолжать чтение вслух. Цель: развить
правильное ораторское дыхание при неоднократном
повторении работы с текстовыми вариациями.
Задание 9. Часто измененная артикуляция лишь
небольшого количества звуков способна существенно влиять
на речевую личность, её характеристики и самосознание.
Произнесем в предлагаемых предложениях ударное [о] на
американский манер — как звук, близкий к [а]:
Мой поезд выходит в восемь сорок, а в город Ростов он
приходит поздно, почти ночью.
Несмотря на нейтральную интонацию, подтекстовый
смысл меняется. Как именно? Какие еще
произносительные особенности и изменения влияют на содержание
сказанного?
Задание 10. Мастерство импровизации — искусство
войти в образ и понять его изнутри. Для такой работы
необходима модель с возможностью следовать ей. Многие
дикционные погрешности ликвидируются за счет
изменения темпа речи, выявления отдельных звуков, чему
способствуют нарочитое произнесение речи с сильным
акцентом и ситуативно необходимое замедление
произносительного процесса. Так, речевой портрет Сталина
характерен растягиванием безударных слогов (кавказский
акцент), диктор Ю. Левитан, считавшийся фашистами
одним из их главных врагов, обладатель исключительного по
силе звучания голоса, возвещавшего миру о победах
нашей страны, замедленно и чеканно произносил каждый
слог, выдерживал многозначные паузы между словами.
«Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского
Союза!» — начиналось выступление Левитана, и сами
характеристики дикторской речи давали понять
исключительную важность сообщаемого.
Г. К. Жуков пишет о Сталине:
Он говорил тихо, четко отделяя одну фразу от другой, почти не
жестикулируя... Говорил он с заметным грузинским акцентом, но рус-
381
ский язык знал отлично и любил употреблять образные
литературные сравнения, примеры, метафоры.
{Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. —
М., 1971. —С. 282.)
Попробуем представить себе, как Сталиным или
Левитаном был бы произнесен следующий текст:
...Недаром Демосфен утверждал, что и первое дело, и второе, и
третье есть произнесение. И если без произнесения нет
красноречия, то произнесение и без красноречия имеет такую силу, то,
бесспорно, что его значение в ораторском искусстве огромно. Итак,
если кто захочет быть первым в красноречии, пусть он в гневных
местах говорит напряженным голосом, в спокойных — мягким; низкий
голос придаст ему важности; колеблющийся — трогательности.
Поистине удивительна природа голоса, который при помощи только
трех звучаний — низкого, высокого и переменного — достигает
столь разнообразного и столь сладостного совершенства...
(Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. —
М., 1994.-С. 342.)
«Поручите» прочитать этот фрагмент своему
любимому или просто известному актеру и, представив себя им
(умение совершенно необходимое для ритора),
прочитайте приведенный фрагмент работы Цицерона.
Акцентологические нормы
Правильная постановка ударения — часть общей
культуры речи, способствующей формированию речевого
мастерства учителя. Акцентологические ошибки ведут к
нарушению грамматической правильности, точности и
ясности речи.
Тенденции постановки ударения не имеют силу
закона, часто Противоречат друг другу, и все же более точного
обоснования акцентологических норм не существует,
если не исследовать каждый акцентный тип по
отдельности, а их множество, и классификации спорны.
Задание 1. Составьте статьи толковых словарей,
возможно, пользуясь уже существующими, со словами
атлас — атлас, багрить — багрить, броня — броня, видение
—- видение, напоенный — напоённый, замковый — замковый,
ирис — ирис, кредит — кредит, кругом — кругдм, лоскут —
лоскут, опрощение — опрощение, отзыв — отзыв, привод —
привод, проясниться — проясниться, свойство —- свойство,
сокол — сокол, угольный — угольный, ушки — ушки, хаос —
хаос, характерный—характерный, языковый — языковой.
В случае затруднения объясните значение слова
посредством микроконтекста — составьте с ним словосочетание.
382
Выполнение каждого задания проверяйте по словарям:
толковым, орфоэпическим, орфографическим, словарям
синонимов, паронимов, заимствованных слов.
Задание 2. Поставьте ударение в указанных словах;
объясните, какая тенденция при постановке ударения
реализовалась, какая, напротив, находится в стадии
реализации. Есть ли какие-либо взаимоисключающие тенденции
и на каком стилистическом уровне (немаркированная
речь, разговорная речь, профессионализмы,
возвышенно-поэтическая речь) они действуют?
Адюльтер, акрополь, алкать, алфавит, апостроф, баловать,
бездарь, безумолчный, береста, блудница, бомбардировать,
бруствер, бряцать, вандал, великовозрастный, ветеринария,
вечеря, взбодрить, брала, бензопровод, волшебство,
газопровод, генезис, гербы, глашатай, гордиев (узел),
гофрированный, гренки, грушевый, гусеница, деньгами (не во
фразеологизме), диспансер, договор, дозировать, доклеить, досуг,
древко, еретик, жалюзи, жерло, завидно, заговор,
заиндеветь, заискриться, законнорожденный, закупорить,
запломбировать, заржаветь, зачерстветь, звонит, знамение,
знахарка, зубчатый, ивовый, иконопись, индустрия, искра,
вероисповедание, иссиня-черный, исподволь, каталог,
квартал, кета, киоскер, кирза, кладовая, колосс, комбайнер,
компостировать, кремень, кулинария, лубок, мастерски,
мельком, металлургия, мизерный, мускулистый, мышление,
неровня, обеспечение, облегчить, ободрить, обыденный,
одновременно, оптовый, осведомиться, отвар, откупорить,
пиала, петля, плато, побасенка, пломбировать, принудить,
приободрить, присовокупить, приструнить, пурпур, раджа,
розга, ракушка, рассредоточение, раструб, рефери,
ржаветь, свекла, селянин, силос, симметрия, сливовый,
сметливый, сопло, столяр, сторицей (воздать), толика (малая),
тефтели, тигровый, торты, тотем, туника, туфля,
уведомить, удить, умерший, упрочение, усугубить, феномен,
фетиш, флюорография, ходатай, христианин, цемент,
черпать, шасси, щавель.
Проверьте себя по словарям, изданным как можно
позднее. Если есть расхождения, предпочтение следует
отдавать последним академическим изданиям толковых
словарей. Подумайте: есть ли случаи, когда вы сомневаетесь в
постановке ударения? Давайте заведем словарь таких слов
и всякий раз, как только долгожданная свободная минута
случится, проверим себя. Пусть это будет «собственный
383
словарь», заполняемый постепенно, как только
возникают реальные затруднения в практической работе и в иных
ситуациях.
Задание 3. Объясните, почему писатели и поэты не
всегда ставят ударение, соответствующее нормам
современного русского языка, на следующих примерах (искомые
слова подчеркнуты):
А. С. Пушкин: Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала...
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума...
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину...
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность...
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней...
Онегин шкафы отворил:
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй...
М. Ю. Лермонтов: Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, символ святой...
Но сердца тихого моленье
Да отнесут твои скалы...
И дым их то вился столпом,
То расстилался облаками...
А он не дождался минуты сладкой:
Под бедною походною палаткой
Болезнь его сразила...
Листья в поле пожелтели,
И кружатся, и летят...
Ужель при сшибке камней звук
Проникнет в середину их?
И. А. Бунин: Лишь на западе сумрачно-алом
Силуэты чуть видны ракит.
И в молчанье осенней полночи
Вспомни песни, что пел соловей...
Помню, как ветер в лугах серебрил верболозы,
Помню, как реяла дальних миражей игра...
Ворвутся в голую тайгу
Ветры из тундры, с океана...
И. Ф. Анненский: А из угла глядит, свидетель агоний,
С рожком для синих губ подушка кислорода.
Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,
Из жерла черного металла глубина...
П. Г. Антокольский: А если и не сын родной, а ближний
В глазах шпиков гестаповских возник,
Запутай след его на свежей лыжне
И сам пройди невидимо сквозь них.
Н. И. Рыленков: Чуть булькает ручей, как в горле кувшина.
Сутра подкошен, луг лежит в цветных разводах.
384
В каких из приведенных случаев нетрадиционность
постановки ударения объяснима исторически, в каких — с
точки зрения стихотворной метрики?
Задание 4. Приведенные ниже слова имеют ударение,
объяснимое либо через канал заимствования, либо через
степень реализации одной из акцентологических
тенденций. Объясните постановку ударения: крыжовник,
полковник, планёр — планер, киоскёр — киоскер, слесари — слесаря.
В знаменитых песнях ударение ставится двояко:
И горьки мне, горьки твои упрёки.
Ах, как кружится голова,
Как голова кружится...
Аналогичное явление — в паремической литературе, в
том числе ставшей источником литературных
произведений:
Красно солнышко — Красна изба пирогами.
За синё море — с синя моря глаз не сводит.
Зелено вино — молодо-зелено.
Песенка девичья — девичья слеза.
В чем вы видите причину двоякой постановки
ударения? Когда действительно ударение вариативно, когда
нормативным является лишь один вариант?
Задание 5. Пользуясь словами современного русского
языка, определите, где ударение изменилось по
сравнению с приводимым в словаре В. И. Даля: абонировать,
асбест, бархатка, берёста, автограф, апостроф, баловать
— баловать, бомбардировать, бряцать, индеветь,
баллотировать, баржа, бердыш, библиотека — библиотека,
вовремя, камбала, каталог, блокировать, бондарь,
вальсировать, рецензировать, ржаветь, розга, рекогносцировать,
знахарка, вахтер, верба, видение (один вариант), клеить,
вишневый, копировать, коновязь, катет, кладбище,
каучук, кокон, компас, лексиколог — лексиколог. Выделите
слова, которые, невзирая на значительный возраст
акцентологической нормы, произносятся иначе. Чем это
можно объяснить?
Задание 6. Какая общая тенденция реализовалась в
современном русском языке при постановке ударения в
словах, звучавших в классических произведениях следующим
образом: струнами, кольцами, травами, водами, стенами,
звездами, скалами! Какая стилистическая принадлежность
отчетливо видна в этих словах?
13. Заказ №3356
Задание 7. Исследуйте, какое ударение, традиционное
или рецессивное (ставится на служебном слове),
предпочитают и ваши знакомые, произнося формы: из дбма — из
дому, до леей — дб лесу, за борт, по лесу. Насколько
соответствуют норме факты употребления ими ударения? Как
развивается ударение?
Задание 8. Чем различаются формы указываемых слов
при различной постановке ударения? Составьте
словосочетания с данными словами в разных значениях, а где
возможно, с различной грамматической и стилистической
принадлежностью: видение, забронировать, напоенный,
кругом, лавровый, вольно, побасенка, творог, ровня, свекла,
свойство, наряженный. Сделайте вывод о способности
ударения различать значения слов, грамматическую
принадлежность, стилистику.
Задание 9. Прислушиваясь к разговорам и речи теле- и
радиодикторов, вчитываясь в тексты художественных
произведений, газет, журналов, составьте словарик
«Слова, в которых я затрудняюсь с постановкой ударения».
Аналогичным образом, фиксируя ненормативные или
сомнительные случаи постановки ударения учениками или
товарищами, начните словарь «Акцентологические
ошибки моих учеников (однокурсников)». Проверьте, верно ли
вы ставите ударения; возможны случаи двойного
ударения, обусловленного нормами языка.
Задание 10. В чем специфика двойного ударения в
указанных словах? В каких случаях постановка того или иного
ударения обусловлена социальными, культурными или
профессиональными причинами, в каких случаях двойное
удорение приобретает недопустимый характер?
Еретик, планер, колледж, кета, брала, документ, квартал,
договор, километр, заговор, идеолог, индустрия, баржа,
петля, диспансер, христианин, костюмировать, знахарка,
свекла, автозаводского, броня, проясниться, напоенный,
отзыв, свойство, наголо, языковая, кредит, лоскут,
наряженный, сокол, кругом, багрить.
Лексические нормы
Задание 1. На чем основана двусмысленность в
следующих предложениях, взятых из средств массовой
информации 1996 года и школьных сочинений?
386
Девушка находилась посреди улицы. На ней было много
любопытных.
Не было такой области, где бы мы ни учились.
Рюкзаки собираются вместе и укладываются в машину,
прямо на пол.
Эта камера тем более по праву принадлежит вам.
Дочь не пойдет в эту школу: она недоделанная!
Открывая дверь, она тяжело заскрипела.
Кто еще не купил Михалкова?
Маяковский, достав из широких штанин самое ценное,
готов гордо продемонстрировать это на зависть
окружающим.
Пушкин посылает Онегина подальше, чтобы тот узнал
русские нравы.
Паровоз обгоняет лошадь, и Есенин сожалеет об этом.
Нарисовав рисунок, он был повешен над кроватью.
Девушка стоит на берегу реки, и луна освещает её рябую
поверхность.
Женщина посмотрела на собаку: она оскалилась,
зарычала, шерсть встала дыбом, глаза хищно засверкали.
Задание 2. Выявите случаи неверного употребления
слов и выражений и замените более подходящими. Там,
где это невозможно, объясните авторское
словоупотребление:
Пью — не напьюсь, Вздох — и огромный выдох (М.
Цветаева).
Я приобрел этот велосипед, будучи без педалейм
тормозов (заявл.). ;
На свечке задумчиво сидела одна тинейджерка...
(мемуары вожатого).
Злоупотребление алкоголизмом приводит к плохим
последствиям (газ.)
Народ освобожден от крепостнического права (шк. соч.)
Люди, обреченные властью (А. Кнышев).
Не суй свой взнос не в свое дело (А. Кныщев).
На афише вместо «драма в двух действиях» пишут либо
«дама в двух действиях», либо «дрёма в двух действиях».
Молодые театралы предпочитают даму в двух действиях,
пожилые — дрёму в двух дейсщиях, поэтому на драму в двух
действиях народ не идет. (Ф. Кривин).
Задание 3. Знакомы ли вам приводимые ниже Слова?
Переведите их, стараясь обойтись без словарей. Что
объединяет и что различает приводимые слова? Сгруппируйте
13* 387
их по трем-четырем признакам. Сколько классификаций
получилось в каждом случае?
аксессуары
андеграунд
анонс
аттрактивный
аутсайдер
аудиокассета
байкер
баксы
банкомат
баннер
бармен
бартер
бейсбол
бестселлер
бизнес
бодибилдинг
бутик
ваучер
видеоплеер
визажинг
виндсёрфинг
вице-спикер
винчестер
гамбургер
гандикап
гель
инклюзивный
инсталляция
истеблишмент
картридж
кетчер
киллер
колледж
консалтинг
конфирмация
копир
ксерокопия
ламинировать
ланч
лизинг
лоббировать
маргинал
маркетинг
маркетолог
маркер
менеджер
металлик
миллениум
модем
мониторинг
несессер
ноу-хау
роллер
ростер
рэкет
саммит
секьюрити
сервер
свимминг
свингер
сити
сканер
скетч
скотч
сноуборд
спикер
спич
спонсировать
спринтер
стайер
сталкер
стартер
супермаркет
тендер
терминатор
тинейджер
тонер
триллер
388
гид
гольф
дайджест
дебитор
дефолт
джазбанд
джойстик
диверсификация
дивиденды
ди-джей
дизайн
дисплей
дилер
дистрибьютер
драйвер
дриблинг
дюролайт
имидж
импичмент
инаугурация
оверлок
органайзер
орифламма
офис
оффшор
паблисити
паркинг
пейджер
пейджинг
плейбой
популизм
поп-арт
PR
принтер
профи
профит
рейтинг
ридер
риэлтер
рокер
триммер
тримминг
тюнер
тэн
факс
файл
фиеста
фифти-фифти
фластер
флоппи-диск
форвард
хит
хэппи-энд
хэллоуин
чизбургер
шоп-тур
шоумен
эквалайзер
эксклюзивный
эмуляция
Задание 4. Приведенные слова вам предлагается
перевести (возможно, пользуясь словарями), объяснить их
сферу употребления и модели образования. Если можете,
приведите версии по этимологии этих слов; свои выводы
сделайте лишь после консультации со специальными
словарями. Сгруппируйте приводимые слова по их
лексическим, семантическим и морфологическим особенностям,
а также по стилистическим характеристикам их
функционирования в речи.
Зело, пейджер, бутик, дождь, водяра, основняк, фритюрни-
ца, воздвигнуть, нижеприведенный, алкать, братки, так
сказать, шлында, акцинденция, гроссмейстер, елань, замо-
389
лаживает, надринькаться, лохмоухий, точило, луска,
травести, клевый, прикольный, сигнификация, кушать, чушь,
туфта, апперцепция, пейджер, дилер, бистро, кафедра, бес-
понтовый, следить зверя, аналой, нощь, лоха, враг, баранка
(руль), винчестер, асимптота, ширяться, бутик, мобила,
ламинировать, гулдорейка, братчик, сволочь, шухер, сноу-
бордист, лоббировать, забить стрелу, инфинитив, прибары-
жить, косуха, висяк, влачиться, веремя, трюзера, езеро,
поп-арт, скотч, полымя, лахундра, персты, саммит, с дуба
рухнуть, нонсенс, фрактальный, златоглавый, сходняк,
халтура, баннер, кинуть на мыло, имманентный, бестселлер.
Задание 5. На чем основан комический пафос
приводимого текста из журнала «Андрей»: Даримая вещь должна
быть многовариантна по способам использования,
индифферентна к нагреванию и ударам, имманентна с
эмоционального угла восприятия, континуальна при прохождении
квантованного пространственно-временного континуума,
дискретно-образна для спонтанных церебрально-цефалических
конвергенции при возбуждении зрительных участков коры
головного мозга и аксонометрична при паллиативной
структуризации ригидных дегуманизирующих факторов ?
Сделайте на основании текста вывод о том, что следует дарить.
Пародирование каких стилей осуществляет автор?
Задание 6. Составьте с предлагаемыми словами
словосочетания так, чтобы становилось отчетливым различие
значения паронимов:
Адресат — адресант, безлистный — безлистый, ванна —
ванная, вдох — вздох, встать — стать (о транспорте),
гололед — гололедица, главный — заглавный (герой), дипломник —
дипломант, здравица — здравница, вперемежку —
вперемешку, знамя — знамение, индейцы — индийцы,
командированный — командировочный, неприятный —
нелицеприятный, давить — довлеть, лагери — лагеря, личный — личной,
личный — личностный, ложа — лоджия — ложе,
методичный — методический — метологический, мифический —
мифологический, надеть — одеть, невежа — невежда, ничком
— навзничь, нетерпимый — нестерпимый, поверка —
проверка, проба — апробация, заплатить — оплатить,
представить — предоставить (справку), сытый — сытный,
подвижник — сподвижник, подпись —роспись, убежденно —
убедительно, факт — фактор, целый — цельный.
Задание 7. Объясните, чем различаются слова и
выражения в парах: выставка — вернисаж, годовщина — юбилей,
390
соперник — соратник, проблема — дилемма, мнение —
впечатление, рынок — базар (неполные синонимы); гололед —
гололедица, главная (роль) — заглавная (роль), встать — стать
(о движении), капает — каплет, двигается — движется,
район —регион, невежа — невежда, давить — довлеть, лагери
— лагеря, подвижник — сподвижник, эмигрант —
иммигрант, вперемешку — вперемежку (паронимы).
Задание 8. Каким лексическим явлениям обязана
статуя Моисея (Микеланджело) своими рогами, а библейское
игольное ушко — необходимостью пропускать верблюда?
Задание 9. Охарактеризовать следующие выражения с
точки зрения их правильности: вернуться в свои пенаты,
оплатить за проезд, видел своими глазами, трехнедельный
вернисаж, заглавный герой драмы «На дне», различать овец
от козлищ, медного брелка, подскажите как пройти,
благодаря неурожаю, извиняюсь перед вами, дешевая цена, уровень
увеличивается.
Задание 10. Исправьте выражения, если в них есть
ошибки: квартет парикмахеров, автобиография
художника, третий день вернисажа, беспрецендентный случай,
расширение уровня воды, житница зерна, родное отечество,
районный кворум фермеров, роспись учителя в дневнике,
довлеть над народом, медного брелка, молодая врач, дилемма
между двумя вопросами, недавний юбилей Шекспира, новое
летоисчисление, инцидент на границе, напарники в
одиночной борьбе за победу, упал ничком на спину, эффектное
средство борьбы, оплатить за проезд, сходить с поезда, возвести
кормушку для птиц.
Задание 11. Составьте словосочетания с
приведенными словами так, чтобы стали очевидны смысловые или
грамматические различия (или отличия?) между ними:
ложа — ложе — лоджия; ванна — ванная, район — регион,
холодать —холодеть, цифра — число, цветной — цветовой,
трех — троих, директор — заведующий, статус — статут,
профессия — специальность, поступок — проступок, опять
— обратно, нетерпимый — нестерпимый, нарочно —
нарочито, латвийский — латышский, лирический — лиричный,
защитный — защитительный, кампания — компания.
Задание 12. Приводимые жаргонизмы сгруппированы по
разным признакам. Переведите их и продолжите ряды,
сообщив, на основании какого признака они составлены
(синонимия, словообразовательная близость, аналогия и т. д.):
391
стибрить
спондить
свистнуть
штука
кукла
катька
тугрики
прибарыжить
скадрить
клубняк
тусовка
сходняк
чувиха
Анфиска
хата
хаза
стакан
причал
кирпич
фанера («под фанеру»)
дальнобойщик
удочка («удовлетворительно»)
дембель
черпак
старлей
кирзуха
летер
краснотик
прикид
трюзера
джины
кепарик
отпад
откидон
кайф
офигеть
везуха
кликуха
кадруха
Задание 13. Продолжить синонимические ряды: глаза
— они — гляделки; смотреть — глядеть — взирать; есть —
вкушать — питаться; работать — трудиться —
халтурить; большой — огромный — грандиозный.
Охарактеризуйте каждое слово в синонимическом ряду, его
стилистические или семантические свойства.
Морфологические нормы
Задание 1. Вставьте пропущенные буквы и определите
родовую принадлежность заимствованных и сложносо-
ставных слов.
392
Громадн.. цунами, зелен., авеню, нов., аэрозоль, стеклянн..
кафе-бар, старинн.. музей-усадьба, нерн.. кофе, компактн..
диван-кровать, еженедельн.. вагон-лавка, свеж:., салями.,
знаком., липси, широк., мост-плотина, розоват., шампунь,
городск.. театр-студия, стар., танго, погоны
генерал..-майора, разведенн.. какао, о знаменит., библиотеке-музее,
желт., такси.
Задание 2. Выберите нормативные варианты: по
исполнению — по исполнении, брелком — брелоком, новый аэрозоль
— новая аэрозоль, времяпровождение —
времяпрепровождение, рельс —рельсов, извиняюсь (за)— извините (за);
скажите, как пройти — подскажите, как пройти; граблей —
грабель, благодаря тебя — благодаря тебе, согласно приказа —
согласно приказу, заведующий магазина — заведующий
магазином, семь килограмм — семь килограммов, новый тюль —
новая тюль. 4
Задание 3. Образуйте форму родительного падежа
множественного числа от слов: ампер, апельсин, грамм, гусар,
улан, килограмм, гектар, яблоко, помидор, чулок, носок,
солдат, сапог, рельс, партизан, абрикос, торт, кавалергард,
погон, туфля, грабли, бревно, обе, полотенце, простыня, серьга,
ясли, кочерга.
Задание 4. Найдите в стихотворном описании веселого
парада ошибки, связанные С неверным употреблением
форм множественного числа существительных в
родительном падеже:
На сотне гектар
Начнется парад —
Готовы ряды
Якут и бурят.
Отряд кирасир —
Десяток кирас,
Но двадцать погон
И двадцать лампас.
По десять улан,
Кадет и корнет. —
Скрипенье ботфорт
И блеск эполет.
За взводом драгун,
За ротой гусар —
Ряды осетин,
Грузин и татар.
Задание 5. Устно или письменно назовите слова, что
изображены при помощи чисел, поставив их в нужном
падеже. Сделайте выводы относительно склонения
числительных как культурно-речевого портрета говорящего. При-
393
водимые фразы взяты из книг К. Валишевского, журнала
«Родина» за 1992 год и «Книги рекордов Гиннесса».
Число участников колеблется между 457 и 502.
Димитрий располагал уже 38000людей.
На протяжении 1926 метров вышина их колеблется
между 11 и 21 метрами.
Наполеоновская армия насчитывала около 134 тысяч
солдат и офицеров при 587 орудиях.
На 1 июня 1917года действующая армия располагала 581
самолетом, в том числе: Северный фронт — 93, Западный —
125.
В 1917 году русская армия нуждалась в пополнении 3375
аппаратами, в том числе 1850 истребителями.
...Город, в котором жило около 120тыс. человек,
распоряжавшихся 572 десятинами пахотной земли, 257 —
сенокосной, 735 — леса, 528 — воды.
Самая большая пирамида из 362194 бутылочных пробок
была построена 17—19 ноября 1990 г. в Китае.
К концу 1989 года в мире насчитывалось более 320
трамвайных систем, из них наиболее развитая трамвайная сеть в
Ленинграде, с 2402вагонами и 64маршрутами...
Из 4803 лондонских автобусов 4120 — двухэтажные.
Расстояния между его 466 станциями меньше, чем
расстояния между станциями лондонского метро.
«Крогер» управляет 1235 супермаркетами, 958
магазинами.
Более чем в 350 залах хранится почти 3 млн.
произведений искусства.
Приблизительно на 845 языках и диалектах говорят в
Индии.
Помните: числительные — визитная карточка общей
речевой культуры говорящего.
Задание 6, Прочитайте предложения. После
установления нормативного варианта каждого числительного
запишите фразы, меняя числа на слова.
Задача предложена 22ученикам.
Профессор увидел в аудитории 21 студента.
Мы плыли по морю 1,5 суток.
Было приобретено 4 ножниц, 5 граблей, 3 вил.
Поезд шел с 368 пассажирами в 12 вагонах.
Длина реки равна 4798 километрам.
Строителями отремонтировано 34 яслей.
В сумке было около 1,5 килограммов яблок.
394
Задание 7. Объяснить сопоставляемые формы,
сходство и различие вариантов склонения географических
названий: жить в Одинцове, Тушине, Шереметьеве — жить в
подмосковном Пушкино, в Тучково, в Дорохово. Бывать в
городе Серове — в деревне Серово, в Кирове — в Кирово. Из
города Москвы — из порта Москва — от станции Москва; из
города Озеры, Серебряные Пруды, Осло — от города
Тамбова, Волгограда; до города Владивостока — до станции
Владивосток, до порта Владивосток; на реке Днепре — на озере
Байкал, на реке Дон; у реки Ангары, Рейна, Енисея —- на
острове Сахалин, Валаам; бывать в Хельсинки, в Тумри —-
отдыхать в Гаграх, на Дарданеллах; в городе Дубне — на реке
Дубне — в деревне Дубне — в селе Дубна; в городе Одинцове — в
селе Одинцове — в деревне Одинцово — в поселке Одинцово.
Задание 8. Поставьте названия в нужной форме. От
Новогиреева — от платформы Новогиреев..; в Коломенск.. —-
на станции Коломенск.. — до платформы Коломенск..; до
станции Люблин.. — из Люблин..; в Калининград.. — в порту
Калининград..; от Москв..-реки — на Москв..-реке — к реке
Дон.. — на реке Дон.. — бывал на Дон...
Задание 9. От чего зависят род и склонение составных
слов: новой плащ-палатки (почему не нового?), синему
вагону-ресторану (почему не вагон-ресторану), из большого
салон-вагона, мощного дизель-электрохода, о пожилом
генерал-лейтенанте (почему не генерале-лейтенанте?), новое
кафе-ресторан, новая кафе-столовая, на уютной (почему не
уютном?) диван-кровати, из красивыхяслей-сада, о
коротком концерте-шутке, назначенного премьер-министром.
Задание 10. Образуйте форму 3-го лица
множественного числа от глаголов: мурлыкать, полоскать, плескать,
капать, лазить, мяукать, рыскать, брызгать, ездить.
Интересующие вас вопросы по культуре речи не
забывайте задавать преподавателю: норма, грамматическая
правильность речи — обязательное условие успешного
выступления!
Различные нормы
Задание L Отредактируйте фразы, чтобы стал ясен
смысл, а грамматические и синтаксические нормы
оказались бы соблюденными.
Директор, он человек принципиальный.
Отодвинув раму, она откинулась.
395
Турки ожидали неминуемой победы, а те, кто уже
говорили о ней, готовились выиграть.
Мы прошли Древний Киев, подходим к Московской Руси.
Врач обошел третью палату и понял, что больной начал
отходить.
Необходимо ощущение уникальности собственной
личности человека нашего времени.
Мужское достоинство может оказаться слишком
тяжелым для слабого человека.
Большинство тетрадей были исписаны вкривь и вкось.
Я вам не держу, а просто высказываю свою мысль.
Поезд приехал вопреки расписания, но впечатления о
поездке не померкли.
Вошедший снял плащ, и теперь его можно было повесить.
«Съешь свою удачу!» (реклама пельменей).
Задание 2. Речевые ошибки следующих выражений
однотипны.
Определите, какое явление лежит в их основе, и
исправьте.
Более короче, моя автобиография, писатель создал свой
роман, самый главнейший, дешевая цена одежды, кавалькада
всадников, видел своими глазами, коренной абориген,
правильная норма. Аналогичная форма речевой ошибки — во
фразах героев М. Зощенко:
— Нету меня денег ремонты ремонтировать.
— ...Нипочем не разрешу постороннему чужому
персоналу этими ежиками воспользоваться.
— Я его родной родственник.
Проверьте, не злоупотребляете ли вы какими-либо
формами этой ошибки; старайтесь тактично исправлять ее
у товарищей. Как вы определите тавтологию и плеоназм?
Задание 3. Определите, в чем заключаются речевые
ошибки в следующих предложениях, взятых как из средств
массовой информации, так и из школьных сочинений.
Исправьте их.
В этом переулке стоит один из самых трепетных
московских памятников.
В будущем это будет иметь большую роль.
Открытие сыграет должный эффект в развитии
экономики.
Само собой, дядя уже занял оборонительную позицию,
разбросав руки..
396
В виде коменданта в Белогорской крепости он оставил
Швабрина..
Эта композиция продолжит нашу работу в самое
ближайшее мгновение.
В этой палате достаточно хватит мудрости...
Мы возмещаем этот пробел.
Жизненный уровень населения улучшался ежегодно.
Сестра моего друга поженилась в прошлом году.
Эратосфен утверждал, что во время речи Демосфена его
охватывало как бы вакхическое неистовство.
Представляя себе возрождение науки, сразу возникает
образ Гельвеция.
В его глазах выдержка и спокойствие, а в речи соблюдение
ритмики.
Человек она была фантастически дремучая.
Почти треть опрошенных безоговорочно отдавали
предпочтение знакомой им форме государственной
собственности.
Не только богатыри приготовились, но и их кони — сей-
. час они поскачут освобождать родину.
Я живу и езжу на машинах своего предприятия.
Оратор возвращался к сказанному в целях наилучшего
запоминания слушавших его людей.
Наши войска резались отчаянно и, «не будь на то
господня воля, не отдали б Москвы»!
Их любопытство начинается с 11 до 20лет.
Гринев по очереди подходил к виселице.
Педагог ЖЭКа, если таковой имеется на сегодня,
представлен самому себе.
Задание 4. Измените фразы так, чтобы речевые ошибки
синтаксического плана были устранены.
Кишечник человека способен быстро отводить продукты
жизнедеятельности, особенно в своем сонном состоянии.
Спрыгнув с танка, ему тут же сорвало башню.
Материя это реальность, сделала вывод студентка,
данная нам в ощущениях.
Необходимо составить перечень всех тех недостаточно
полных идей, содержащихся в сообщении.
Базаров был не только нигилистом, а также циником.
Молчалин менее образованный и глупый в сравнении с
Чацким.
Литература формирует способность подавлять
низменные животные инстинкты, здоровый образ жизни.
397
Задание 5. Выберите варианты из скобок, чтобы
словосочетания обладали смысловой ясностью, а также
грамматической и синтаксической правильностью.
Благодаря (войне, катастрофе, победе);
согласно (распоряжению, распоряжения);
заведующий (магазина, магазином);
быть (по профессии, по специальности) учителем химии;
поднять (бокал, тост);
одеть (платье, младшую сестру);
три (новые, новых) состава;
(автор, исполнитель) сложного сальто;
(дипломник, дипломант) конкурса юных исполнителей;
одолжить (другу, у друга);
(различать, отличать) речь и язык;
идти (за ягодами, по ягоды);
вопреки (доказательства — доказательству);
(казахская, казахстанская) целина.
Задание 6, Укажите и исправьте ошибки
синтаксического характера.
Стоя на платформе, быстро подошел поезд.
...Признание вступившим в законную силу приговора суда
факта совершения преступления.
Судебная экспертиза играет в этом большое значение.
Наша беседа продолжалась еще часа два, в заключение
которой я уехала.
Не пытаясь изобретать Америку, родилась идея.
Однажды, ведя урок в девятом классе, девушка с
последней парты взвизгнула...
Когда мальчишка трусливо убегал, чувствуя свою
значительность, хозяин погрозил ему вслед.
Останки великого писателя возвращаются на родину.
Задание 7. Вы редактор. Представьте, что к вам пришли
авторы текстов, в которых содержатся приведенные ниже
речевые ошибки. Как вы предложите авторам их
исправить? Как вы >в качестве редактора квалифицируете эти
ошибки, показав их происхождение, причину, сущность?
Какие психолингвистические явления вы назвали бы
причиной ошибок?
Это детектив, в котором один депутат убивает другого
и завладевает его дневником, в котором перечислены
высокопоставленные лица, берущие взятки.
Он еще жив ? — спросил он. — Я думал, он уже задохнулся.
398
Новую концепцию теории информации в информационной
теории экономики предложил Александр Демин в. монографии
«Информационная теория экономики».
Смой лицо под теплым краном: оно в краске.
Джулия Роберте вплотную подошла к Делии Мур по
размерам гонорара.
Это было благодаря аварии.
Это покушение против официального лица.
Каким цветом было небо!
Я весь день кручусь с ребенком, но, думаю, смогу
встретиться с ним в баре.
Работники фирмы пообещали жильцам, что ремонт они
произведут за свой счет.
Ветви власти в дружном согласии пугают друг друга.
Мы расскажем вам о преимуществах кочевого образа
жизни над оседлым.
Качества речи
Грамматическая правильность речи
Задание 1. Отредактируйте текст, который должен
стать репортажем из художественной школы о посещении
её журналистами газеты. Редактирование окажется для
нас тем сложнее, что мы не имеем права что-либо менять в
содержании.
Войдя в это учебное заведение, его раздевалка показалась
нам более-менее приличнее, чем в других. Ученики хором
прогуливались вдоль стен. На них были прибиты дубовые панели,
висели картины. Большинство из них были нарисованы
выпускниками маслом и гуашью. Молодая завуч, придя к ней в
кабинет, показала нам гордость школы —- трое альбомов о
школе, сделанные учениками в кожаных переплетах. В них
иллюстрации достижения школы диплома конкурса самых
лучших работ детей города. Каждая сфотографированная
картина и ваза была более красивее близлежащих, и только
где-то через полчаса мы смогли с восторгом закрыть альбом.
Мы вышли и еще раз взглянули на детей и на картины: они
висели на стенах, представляя непредставимое зрелище. Так
мы познакомились с овладением учащимися работой кистью
и красками, ножницами и металлом. Они действительно
восхитительно владеют ими. Извиняясь, вошла ученица.
Учительница послала принести свои рисунки, которые
могут фотографироваться для нашей газеты. Как мы узнали^
её супруг тоже по специальности учитель и трудится в этой
399
школе. Благодаря девочку за рисунки, мы отправились
монтировать настоящий репортаж: о вышеназванной школе.
В ходе редактирования определите характер речевых
ошибок, классифицируйте их и предложите такие варианты,
которые вносили бы минимальные изменения в сам текст.
Задание 2. «Появитесь» перед аудиторией в одной из
ролей, речевое и невербальное поведение которых вы
продумали по заданию преподавателя: «фотомодель»,
«одинокий художник», «молодой специалист-учитель», «педагог
на 30-м уроке за день», «плейбой», «шоу-звезда»,
«диск-жокей», «поручик Ржевский», «Казанова»,
«богемная поэтесса», «поэт Цветик», «классная дама пансиона
благородных девиц», «Наполеон», «байронический
юноша», «сентиментальная дева», «не женщина, а директор»,
«политический деятель», «певица Зизи», «новый
русский», «гроза садов и огородов», «дядя Митяй (дядя Ми-
няй)», «Гамлет», «штатный рассказчик застольных
анекдотов», «диктор государственного телевещания».
Расскажите в этой роли анекдот, который мог бы
впоследствии оказаться вмонтированным в одно из ваших
выступлений. После этого прочитайте стихи:
Идет бычок, качается,
Вздыхает на ходу:
«Ой, доска кончается,
Сейчас я упаду!»;
Постой, паровоз, не стучите, колеса.
Кондуктор, нажми на тормоза/
Я к маменьке родной с последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Можно ли на основании исполнения составить устный
словесный портрет говорящего по его манере речи?
Соответствие сказанного роли подсчитывается по
количеству верных ответов аудитории. «Лучший оратор» —
титул того, кто был «определен» наиболее точно, хоть
никак не указывал на свою роль в тексте или в стихах.
Допускаются 3 вопроса из аудитории в целях определения роли,
но вопросы не должны предполагать какого-либо
непосредственного «автобиографического» уточнения образа.
Задание 3. Расскажите любимый анекдот так, чтобы он
вызвал ожидаемую реакцию. Включите в него несколько
слов так, чтобы он оказался объективно рекламой
какого-либо предмета или предприятия, возможно,
произведенного вашей фирмой (пусть гипотетической). Возможна
постановка анекдотов в ролях группами из 2—4 человек.
400
Задание 4. Эмоциональная палитра. Прочитайте
приводимый ниже текст так, чтобы каждая строка, вне
зависимости от содержания, выражала какое-либо чувство, которое
предстоит угадать аудитории. Это восторг A), безграничная
радость B), безудержное веселье C), ирония D), сочувствие
E), доверительность F), усталость G), угроза (8),
отвращение (9), вульгарное пренебрежение A0), ненависть A1),
панический ужас A2), глубокое горе A3), сожаление A4),
скука A5), надменность A6), требовательная решительность
A7), надежда A8), удивление A9), робость B0).
Аудитория делится на «актеров» и «педагогов» — одни
репетируют текст, другие им помогают в этом, работая над
их мимической маской и интонационным соответствием.
На индивидуальных картах «актеров» написан ряд цифр,
напр., «4, 9, 6», — значит, нужно прочитать три строки,
первую — с иронией, вторую — с отвращением, третью —
доверительно, таинственным полушепотом. Карта
дублируется слушающими в зависимости от «прочтения» ими
ролей: они цифрами записывают код; и лучший оратор
груГшы — тот, чей код угадан большинством, а
суммированное число наименее отличается от заданного
преподавателем.
Задание 5. Перед вами текст, служащий для многих
пособием по русской орфографии (напишите его потом под
диктовку).
Кто не видел, как в продолжение дня и впоследствии на
колоссальной дощатой террасе близ конопляника
небезызвестная и вследствие этого доселе неприступная, к тому же не
замужем, мачеха подьячего Аграфена Саввична
безапелляционно и во что бы то ни стало потчевала отставного, но
по-прежнему ветреного коллежского асессора Фаддея
Аполлоновича ветчиной, винегретом, а также прочими яствами,
что бы он ни возражал на это, а слуга-азербайджанец,
втихомолку в одиночестве насвистывавший ариозо из бетховен-
ской «Аппассионаты», поливал клумбу иммортелей из
асимметричного брандспойта.
Прочитайте этот текст вслух в роли:
• обвинителя или защитника на судебном заседании;
• лектора, текст которого записывается студентами;
• диктора: а) программы новостей; б) выпуска
криминальной хроники; в) читающего краткий текст
государственного информационного сообщения
(начните словами: «Говорит Москва»);
401
• ведущего телепередачи «Поле чудес» или «Золотая
лихорадка»;
• оратора на публичном митинге протеста;
учителя, ведущего сегодня десятый урок подряд.
Первая фраза текстового блока может произноситься
преподавателем, определяя манеру дальнейшего
прочтения.
В тех же ролевых интерпретациях изложите:
• текст любимого анекдота;
• газетную заметку.
В зависимости от наблюдений над собой скажите, что
характеризует манеру каждого из названных персонажей.
«Поручите» прочитать текст любимому актеру или
актрисе и покажите, как они это делали.
Задание 6. Абстрагируясь от содержания, прочитайте
предлагаемый текст как: а) сообщение государственного
телевидения о важнейшем международном событии; б)
изложение учителем в третьем классе нового материала; в)
рапорт военного; г) мемуары богемной поэтессы или
поп-звезды.
Прикинь: шнурки сегодня нарисуются на тусовку, а когда
будут клубиться, тина ляпнет про наших анфисок, что обмо-
чалились: пацаны клеиться стали! Черепа — с катушек,
буркала на затылке, а другие препы разбухтятся, они и вовсе с дуба
рухнут. Причешут на хазу — по фейсу нагладят: не будь лохом,
не борзей, если не рубишь! А теперь самое прикольное: пахану не
в кайф, что любера выкалываются — наезжают и в бубен
давать стали. Вот с бодуна припер к ним на тусняк и не врубится:
чуваки типа того корешатся, а один браток стуканул, кто он
и где тусуется. Вот крыша у него поехала — ему бы слинять в
ментовку к ботинку, а для него шнурки — заподло! Во ржачка!
Куда такому фраеру за этими чуваками: ботинок из ментовки
— прямо на тачке в школу — прикол был ништяк!
Какие изменения в дикции,
интонационно-фонетическом и пафосном исполнении произвели бы вы при
чтении этого текста от лица его подлинного или мнимого
автора-подростка? Войдите в эту роль и передайте
содержание текста по-русски. Что меняется в речевом облике
говорящего?
Прочитайте предложенный выше текст в роли:
• теледиктора перед миллионной аудиторией;
• человека, полушепотом читающего пришедшее к нему
письмо;
402
• матери, рассказывающей вечернюю сказку ребенку;
• кошки, которая вот-вот бросится на врага;
• пылкого влюбленного, объясняющегося в своих чувствах;
• кинозвезды, делающей это (см. выше о кошке) с экрана.
Задание 7. Расскажите, в каких случаях жизни вы не
смогли выполнить своих коммуникативных намерений,
задач и сверхзадач общения. Что вы сами считаете
причиной неудачного исхода? Как думают об этом другие
участники группы? Услышав рассказ, творческие экипажи
должны поставить в ролевом исполнении возможное
развитие сценария в соответствии с закономерностями
риторики. Оптимальный сценарий определяет группа экспертов.
Задание 8. Определите, в чем заключаются речевые
ошибки в приводимых предложениях. Какие качества
грамотной речи нарушены?
Пусть цветы радуют всех людей, а мы будем их беречь.
Корни преступности коренятся в экономике.
Где-то в районе 11 часов боевики открыли огонь.
Задание А Точность. Нарисуйте абстрактную
графическую композицию, состоящую из линий, кругов, звезд,
стрелок, треугольников и др. фигур. Не показывая её
соревнующейся команде, изложите содержание
композиции так, чтобы её члены могли с наибольшей
эквивалентностью изобразить то, о чем вы им сообщили.
Задание 10. Точность. Расскажите об одном из
перечисленных понятий, не называя его. Все ли слушающие
определят, о чем шла речь?
Дружба, привлекательность, вероятность,
расточительность, радость, измена, талант, поспешность,
черствость, эгоизм, гнев.
Задание 11. Логичность. Завершите следующие споры
учителя и ученика, исходя из законов логики и
логичности:
— Ребята, как быстро мы доехали до турстанции!
— Вовсе нет, поезд шел так медленно!
— Ничего подобного, я еще так быстро не ездила!
— Да говорю вам, медленно!..
— Родион Раскольников в своем роде идеален.
— Неужели ты тоже убил бы человека?
— При чем тут это ?Его теория идеальна.
— Но люди по природе не делятся на эти категории!
— Нет, именно по природе люди делятся...
403
— Прекрати отвлекаться!
— А я не отвлекаюсь!
— Ноя вижу: ты разговариваешь!
— Вы тоже разговариваете -— вы что, тоже
отвлекаетесь?,.
Задание 12. Логичность. Попробуйте разрешить
парадокс античности. Многие, сочиненные Евбулидом из Ми-
лета, разрешить невозможно, и в то же время пути
решения вполне возможно поискать.
«Ялгу!» — человек говорит правду или лжет ?
Задание 13. Докажите, следуя Законам логики,
следующие тезисы.
Наличие норм языка необходимо.
Учение и труд все перетрут.
Хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Тексты для анализа в группе
Чтобы создать свой текст, нужно видеть достоинства и
недостатки тех, которые в разное время уже были созданы.
Нас будет интересовать как их содержание, так и законы
организации словесного материала.
Текст № 1
В. А. Бессонов и Р. М. Янгиров, рассказывая о некогда
самом высоком здании Москвы — доме архитектора Ни-
рензее постройки 1913 года, — приводят любопытную
подробность, касающуюся времени, когда в подвальных
помещениях здания находился театр «Летучая мышь». Н. Ба-
лиев, воспитанник студии Художественного театра,
решил создать атмосферу непринужденного веселья и
юмора, в чем и преуспел, найдя подлинное амплуа. Этот
человек, блестяще владеющий художественным словом, мог и
обычную беседу оживить, а всякое высказывание сделать
средством влиятельной аргументации, поскольку чувство
ситуации было ему присуще и как актеру, и как ритору. Театр
в Большом Гнездниковском переулке давал представления с
постоянным аншлагом. Обращая внимание на особенности
риторической манеры Балиева, нужно задуматься над самим
термином «влиятельное публичное высказывание».
Камертоном веселого настроения в театральном подвале был,
конечно, его хозяин, никогда не терявший чувства юмора. Однажды
во время представления кто-то из зрителей решил подшутить,
подав ложный сигнал о пожаре. В зрительном зале возникла паника,
но положение спас Балиев. «Какой пожар! — звонко прокричал он,
404
перекрыв нарастающий шум. — Разве театр может «гореть» при
таких сборах?!» Вслед за этим на минуту установилась мертвая
тишина, а затем раздался оглушительный дружный смех — все
убедились, что никакого пожара действительно нет. Суматоха быстро
улеглась, и вечер продолжался с еще большим успехом.
Балиевская манера конферирования была намеренно рассчитана
на «высекание искры», на то, чтобы столкнуть друг с другом
полярные мнения, доказать, что о художественных вкусах можно
спорить. Не было недостатка и в честолюбцах-острословах,
приходивших в театральный подвал с единственной целью «срезать»
Балиева. Эти импровизированные «поединки» считались
десертом программ «Летучей мыши». Но все попытки выставить
Балиева в смешном свете он пресекал на корню, ни разу не дав положить
себя на лопатки.
Как-то уже после того, как опустился занавес, из зала послышался
голос: «Балиев, скажите, —а в чем же здесь соль?» — «Когда в
Художественном театре впервые шел «Вишневый сад», нашелся
зритель, спросивший: «А где же вишни?» — «Ра-а-азная ведь
бывает публика», — как бы в задумчивости произнес конферансье к
бурному восторгу зрителей. В другой раз двое молодых острословов,
подстрекаемых друзьями, подошли к Балиеву в антракте:
«Скажите, а что — много дураков платят за это удовольствие по пяти
рублей?». «С вами будет на два больше», — мгновенно парировал он и
степенно направился за кулисы, оставив их лицом к лицу с
многочисленными свидетелями «триумфа», о котором (будьте уверены!)
на следующий день уже знала «вся Москва».
{Бессонов В. А., Янгиров Р. М.
Большой Гнездниковский переулок, 10. —
М.: Московский рабочий, 1990. — С. 53—54.)
Определите, что именно завораживало публику в
манере выступлений Балиева. На основании текста составьте
для себя «риторическую памятку», в соответствии с
которой вам намного легче будет работать в аудитории,
поддерживая необходимую тональность диалога.
Текст № 2
В приводимых текстах показана риторика как
инструмент практической деятельности человека и как фактор
создания художественных произведений. И текст
Плутарха, и текст Анненского предъявляют риторическую
культуру в различном её осмыслении.
Когда же дело подошло к войне, ибо и Филипп не мог оставаться в
покое, и афиняне, подстрекаемые Демосфеном, ожесточались все
сильнее, Демосфен, прежде всего, побудил сограждан вмешаться
вдела Эвбеи, которую тираны отдали во власть Филиппа. Одобрив
его предложение, афиняне переправились на остров и изгнали
македонян. Далее, он оказал поддержку Византию и Перинфу,
подвергшимся нападению Филиппа: он убедил народ оставить
прежнюю вражду, забыть об обидах Союзнической войны и послать
помощь, которая и спасла оба города. Затем, разъезжая послом по
Греции и произнося зажигательные речи против Филиппа, он
сплотил для борьбы с Македонией почти все государства, так что
оказалось возможным набрать войско в пятнадцать тысяч пеших и две
405
тысячи всадников, — помимо отрядов граждан, — и каждый город
охотно вносил деньги для уплаты жалования наемникам. Именно
тогда, как пишет Феофраст, в ответ на просьбы союзников
назначить каждому точную меру его взноса, народный вожак Кробил
заметил, что война меры не знает. Вся Греция была в напряженном
ожидании, многие народы и города уже сплотились — эвбейцы,
ахейцы, коринфяне, мегаряне, жители Левкады и Керкиры, но
самый важный из боев был еще впереди: Демосфену предстояло
присоединить к союзу фиванцев, которые населяли страну, соседнюю
с Аттикой, владели значительной боевой силой и считались тогда
лучшими воинами среди греков. Однако нелегкое было дело
склонить к выступлению против Филиппа фиванцев, которых он только
недавно, во время Фокидской войны, привлек к себе
благодеяниями, тем более что из-за пограничных столкновений распри между
Афинами и Фивами почти не прекращались.
18. Тем не менее, когда Филипп, гордый своим успехом при Амфис-
се, внезапно захватил Элатию и занял всю Фокиду и афиняне были
потрясены настолько, что никто не решался взойти на ораторское
возвышение и не знал, что сказать, Демосфен, поднявшись один
среди всеобщего молчания и растерянности, советовал
объединиться с фиванцами; этою и еще другими надеждами он, как всегда,
ободрил и воодушевил народ и принял поручение вместе с
несколькими согражданами выехать в Фивы. Отправил своих послов, как
сообщает Марсий, и Филипп — македонян Аминта, Клеандра и
Кассандра, фессалийца Даоха и Дикеарха, которые должны были
выступить против афинян. Фиванцы ясно видели, в чем для них польза
и в чем вред, ибо у каждого в глазах еще стояли ужасы войны и раны
фокейскихбоев были совсем свежи. Но сила Демосфенова
красноречия, по словам Феопомпа, оживила их мужество, разожгла
честолюбие и помрачила все прочие чувства, и в этом высоком
воодушевлении они забыли и о страхе, и о благоразумии, и о
благодарности, всем сердцем и всеми помыслами устремляясь лишь к
доблести. Этот подвиг оратора произвел такое огромное и яркое
впечатление, что не только Филипп немедленно послал вестника с
просьбой о мире, но и вся Греция воспрянула и с надеждою глядела в
будущее, а Демосфену подчинялись и выполняли его приказы не
только стратеги, но и беотархи; в Собрании фиванцев голос его
имел столько же значения, сколько у афинян, и он пользовался
любовью обоих народов и властью над ними не вопреки
справедливости, как заявляет Феопомп, но в высшей мере заслуженно.
(Плутарх. Сравнительные жизнеописания. —
Т. 2. - М.: Наука, 1994. - С. 330-331.)
Текст № 3
Перед вами первая часть речи известного русского
юриста. В ней — триумф риторики, самые различные
структуры текста, не позволяющие ни на миг отвлечься
слушателю, внимающему такой речи затаив дыхание. Как
вы считаете, что позволяет Плевако оказываться
подлинным эпицентром внимания? Какие фигуры, какие
риторические приемы наиболее ярко и зримо преподносят
мысль оратора? Почему имя Плевако оказалось
вписанным золотыми буквами на скрижали русской истории?
Речь Ф. Н. Плевако на собственном юбилее.
406
Вы очень добры ко мне: памятуя, что 25 лет тому назад, приведя
меня к присяге и надев на меня знак, мои старшие братья, члены
адвокатского совета, и высшая магистратура венчали меня славою и
честью принадлежать к судебной семье, мне бы надлежало
выделить этот день из ряда прочих и светло торжествовать выпавшее
мне на долю счастье, а вы меня же чествуете!
Благодарю, благодарю вас!
Отрадно оглянуться назад и вспомнить то, чему свидетелем меня
Господь поставил, и хочется вместо всяких словоизлияний
возобновить в благодарной памяти и людей прошлого и их деяния — чему
мы обязаны тем, что любим наш суд, нашу alma-mater, и чтим
уставы, как то вековечное слово истины, которое, будучи произнесено,
не забывается. Не умирает, но, как свет, во тьме светится, и тьме
его не объять!
Сотни лет русская правда была делом случая или делом энергии
отдельно действовавших добрых и сильных людей, большею частью
для удовлетворения своего личного чувства на своих плечах
выносивших или проводивших тот или другой вопрос, то или другое
частное дело, неудовлетворительно или несправедливо
разрешенные.
Но вот подуло свежим весенним ветром, и по русской ниве, как дух
вверху воды, пронеслась благодатная идея творчества новых
условий жизни, взамен былого неустройства, и тьмы, и хаоса, и
безобразности бездны.
Fiat lux! — слышалось всюду; fiat lux! — раздавалось с кафедр и в
литературе, и отклик возгласа отзывался в каждом чутком сердце.
Людям моего возраста пришлось слушать профессоров русских
университетов как раз в предреформенное время.
Может быть, небогаты содержанием были вдохновенные уроки
многих из наших учителей, но в них было то, что одновременно и
учит и воспитывает.
Там был призыв к новой жизни, там были вещие пророчества о
насаждениях на родной ниве чудес общечеловеческой культуры, там
возвещалось, что правда — не случайная милость судьбы, но
прирожденное право человека, там говорилось, что работа над
правовыми интересами человечества — не занятие досужих умов, а одно
из лучших воплощений нравственного долга тех, кто жаждет
честного труда и не отождествляет с ним своекорыстную эксплуатацию
своего времени и жизни. /.../
Дорогие, незабвенные имена составителей Уставов Обновления, —
не станем называть их, чтобы случайное неупоминание кого-либо
не сочли за непризнание заслуг, — проходят перед нашим
внутренним зрением величавые, блистающие чистотой совести и
патриотически настроенного сердца...
Почтите их в тайниках вашего духа, как строителей царства правды
и обновления!..
И слово плоть бысть.
Идеи перешли в уставы, уставы — в жизненные нормы/.../
{Плевако Ф.Н. Избранные речи. —
М., 1993.-С. 535-537.)
Текст № 4
Нобелевская речь — выступление при получении
одной из самых почетных наград — Нобелевской премии.
Это важнейшее событие в жизни лауреата, вводящая его в
когорту выдающихся людей эпохи. В Золотом зале Сто-
407
кголъмской ратуши, где происходила церемония,
Шолохов прочитал свою 8-минутную речь. Краткая и
энергичная, эта речь произвела ошеломляющее впечатление на
собравшихся. Приводимый фрагмент — своего рода завет
М. А. Шолохова, являющийся и образцом красноречия.
Писатель словно ведет диалог с присутствующими, с
самим собой, но четко и недвусмысленно отвечает на
поставленные вопросы. Речь его, посвященная мастерству
художественного слова, перерастает во вдохновенный
гимн созидающей силе родного народа, в восхищение его
подлинным героизмом, что и отражает каждая фраза.
Из Нобелевской речи М. А. Шолохова.
Мы живем в неспокойные годы. Но нет на земле народа, который
хотел бы войны. Есть силы, которые бросают целые народы в ее
огонь. Может ли не стучать пепел ее в сердце писателя, пепел
необозримых пожарищ второй мировой войны? Может ли честный
писатель не выступать против тех, кто хотел бы обречь человечество
на самоуничтожение?
В чем же состоит призвание, каковы задачи художника, считающего
себя не подобием безучастного к людским страданиям божества,
вознесенного на Олимп над схваткой противоборствующих сил, а
сыном своего народа, малой частицей человечества?
Говорить с читателем честно, говорить людям правду — подчас
суровую, но всегда мужественную, укреплять в человеческих сердцах
веру в будущее; в свою силу, способную построить это будущее.
Быть борцом за мир во всем мире и воспитывать своим словом
таких борцов повсюду, куда это слово доходит. Объединять людей в
их естественном и благородном стремлении к прогрессу.
Искусство обладает могучей силой воздействия на ум и сердце человека.
Думаю, что художником имеет право называться тот, кто
направляет эту силу на созидание прекрасного в душах людей, на благо
человечества.
(Шолохов М. А. Собр. соч. в 8 тт., т. 8. —
М., 1986. -С. 314-315.)
Интересующие вас вопросы по культуре речи не
забывайте задавать преподавателю: норма, грамматическая
правильность речи — обязательное условие успешного
выступления!
408
КУЛЬТУРА РЕЧИ УЧИТЕЛЯ
Программа для педагогических вузов
ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА
Культура речи учителя — дисциплина, стоящая на
стыке филологии (а не только лингвистики, как нередко
считается) и педагогики. Изучающая различные стороны
грамотной речи, эта речеведческая дисциплина наиболее
интенсивно обращена к коммуникативной функции языка.
Понятие нормы — центральное в курсе культуры речи; оно.
вступает в коррелятивные соотношения с понятиями
варианта, стилистически мотивированной необходимости
употребления языковой единицы, узуса устной речи,
качества речи. Но если риторика обращена к действенности
как качеству речи и условию оптимального речевого
поведения, то культура речи изучает её нормативную сторону и
целесообразность того или иного речевого поведения.
Дисциплина обращена к соотношению языка и речи как в
его лингвистическом, так и в психологическом аспекте.
Язык и речь рассматриваются как ставшее и
становящееся, инвариантное и вариативное, постоянное и
ситуационно обусловленное, «психический идеальный феномен»
и его «наглядная реализация, делающая доступным
языковую информацию другим» (Л. А. Новиков),
Теоретическая база культуры речи — лингвистика (в
том числе психолингвистика и социолингвистика),
педагогика, психология, семиология, культурология. Изучая
строй и перспективы функционирования
литературно-художественного стиля, культура речи обращается к истории
и теории словесного искусства — литературе и риторике,
наиболее полно представляющим различные фактурные
характеристики высказывания. В этой связи в курсе
сообщаются начальные сведения из стилистики.
Речевые ошибки, речевая двусмысленность, иногда
позволительные в повседневном общении, совершенно
недопустимы в профессиональной речи, тем более там, где
говорит представитель «речевой» профессии: педагог,
409
журналист, психолог, юрист. Речевая культура — визитная
карточка человека, и при всей предметной эрудиции
отсутствие или недостаток подлинной речевой культуры
может оказаться не только причиной важных
профессиональных ошибок, но и фактором устойчивого личностного
неприятия человека. Вследствие этого могут усиливаться
раздражительность и реактивное мышление в целом, а
собеседник «не вписывается» в диалогическую схему
занятия и испытывает безразличие к преподносимому или
даже его интуитивное неприятие.
Наконец, культуре речи многое противостоит в
повседневном общении, искажая и уродуя русский язык, в
том числе в речи учителей. Чрезмерное следование
стандартам разговорной речи, употребление просторечных
компонентов свидетельствует не о современности речевой
манеры, не о стремлении к новым средствам
выразительности, но о той же ущербности и бедности лексикона.
Волна жаргонизации, охватившая устную речь наших
современников, употребление табуированной лексики и
фразеологии и попытки их легализации как факта менталитета,
интенсивное внедрение в языковое сознание
многочисленных англицизмов — всё это может преодолеваться в
процессе изучения данного курса, преподавание которого
рационально делить на лекции и практические занятия с
эквивалентным почасовым режимом.
Теоретические аспекты дисциплины преподносятся
лекционно с ориентацией на структуру курса
современного русского языка; практические занятия, проводящиеся
по схемам творческого взаимодействия, вырабатывают
навыки нормативного употребления языковых единиц. В
ходе практических занятий не рекомендуются
репродуцирование лекционного материала непосредственно с
первых семинаров. Важно соблюдать такие принципы, как
последовательность (суммативность) введения материала
и его практического осмысления, научность (на
филологических факультетах это следствие согласованности с
курсом современного русского языка), наглядность —
наличие живых примеров. Технология творческого
взаимодействия обучающегося и преподавателя предусматривает
также межпредметные связи, без которых невозможен
курс, культуросообразность, проблемность как отдельных
вопросов, так и логики всего занятия. Связующим звеном
410
науки и практики может служить драматургическое
проектирование учебных занятий.
Данная программа, включающая как перечень
изучаемых тем, так и методические рекомендации, обращена не
к преподавателю и студенту раздельно, но и к их
креативному взаимодействию. Наука о речи и искусство речи
принципиально едины, они объединяются понятиями
речевого поведения и коммуникативной задачи, и в силу
этого программа в равной степени обращена к
преподавателю и студенту.
Принципиально важно расположение учебного курса'
культуры речи ранее курса риторики, поскольку
нормативные аспекты речи должны изучаться ранее волюнта-
тивных и эстетических. Формой отчетности могут быть
как зачет, так экзамен или характеристика речевого
поведения (зачет) в ходе школьной практики.
КОНЦЕПЦИЯ ПРОГРАММЫ
Культура речи — важнейшая филологическая и
педагогическая дисциплина, обеспечивающая
профессиональную подготовленность учителя как коммуникативного
лидера. Поскольку любая предметная, педагогическая или
методическая идея реализуется изначально в качестве
речевой, а каждая педагогическая ситуация есть прежде
всего общение, данный курс — один из тех, что необходимы
педагогу вне зависимости от специальности. Языковая
норма, вариант, мотивированность употребления слова и
текста составляют базу для выработки лингвистической
корректности и речевого этикета педагога. Культура речи
имеет своим предметом нормативность и
целесообразность речи при осуществлении таких функций языка, как
информативная, экспрессивная и коммуникативная.
Назначение курса — формирование таких качеств речи
обучающегося, как грамматическая правильность, точность,
логичность, чистота, уместность, выразительность,
действенность.
Концептуальны следующие положения.
1. Чтобы владеть палитрой средств речевого воздействия
и взаимодействия, необходимо знать и уметь
применять основные законы языка и нормы
словоупотребления и словосочетания. По положению Цицерона,
оратор, не владеющий нормативной базой языка, не
411
принимается «не только за оратора, но и за человека».
Учитель — речевая личность, коммуникативный
лидер; для него языковая норма — основа общения.
2. Взаимодействие рождается на основе
взаимопонимания; культура речи позволяет построить
высказывание так, чтобы оно без особых усилий
воспринималось слушателем во всей полноте его смысла. Речь,
изобилующая отступлениями от нормы и конкретной
ситуативной целесообразности, разрушает
взаимодействие коммуникантов, приводя к
двусмысленности и иным нарушениям логики.
3. Чтобы преодолевать коммуникативные барьеры и
должным образом реагировать на негативный
коммуникативный сценарий, необходимо знать причины и
средства их формирования. Помимо психологических
аспектов, эта проблема включает конкретно-речевые.
4. Коммуникативный лидер и профессионал в целом
обязан знать наиболее частые речевые недочеты и
ошибки и уметь их предупреждать. Их причинами
могут оказаться просторечие, профессионализмы,
диалектизмы, архаизмы, жаргонизмы, табуированная
лексика и фразеология, многочисленные речевые
искажения грамматических форм и семантической
природы высказывания. Чтобы владеть культурой речи,
надо видеть и адекватно оценивать факты
отступления от нормы.
5. Для оптимального профессионального общения
необходимо владеть контекстами речи:
лингвистическим, паралингвистическим, экстралингвистическим и
ситуативным (ситуационным). Поскольку «говорит
не слово, а музыка за словами» (Ф. Ницше), а «звуковая
система речевой символики» признается первым
уровнем речевого поведения {Э. Сепир), подлинный
смысл произносимого увидеть невозможно, если не
учитывать невербальных контекстов речевого
сообщения.
ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ЗАДАЧИ КУРСА
В. А. Кан-Калик подчеркивает: «...Учитель решает
значительное число постоянно возникающих
коммуникативных задач, регулирует процесс общения, стимулирует
процесс участия в нем школьников,., ищет соответствие мето-
412
дики воздействия и системы общения» [67. С. 167]. Это
следует из особенностей самой деятельности педагога,
однако сколь бы ни была своеобразна его речевая манера и
сколь бы ни разнообразны оказались внедряемые им
методы, речевые нормы и качества грамотной речи не
меняются. А коммуникативные задачи, являясь прямым
выражением педагогических, отливаются в те формы и
нормативные категории, которые изучаются культурой речи.
Соотношение лингвистики и педагогики продиктовано
также общими целями, которые ставит перед
обучающимися программа педагогического вуза4, в силу этого
настоящие задачи могут быть поставлены и решены не только
при подготовке учителей различных специальностей.
1. Выработка умений и навыков нормативного
употребления языковых единиц в речи, сообщения
нормативных компонентов и корригирование речевых
недостатков учащихся вплоть до устранения.
Совершенствование речи как устной, так и письменной,
лингвистическая подготовка к курсу стилистики русского
языка.
2. Формирование лингвистически корректного и
профессионально грамотного речевого поведения.
Сообщение и применение информации о речевом этикете,
в том числе об этикете школьного урока.
3. Преодоление коммуникативных барьеров и
негативного речевого сценария как аспект речевого
поведения, коррелированный с моделями,
разрабатываемыми конфликтологией. Выработка психологически
мотивированного и лингвистически безупречного
реагирования на складывающуюся коммуникативную
ситуацию.
4. Формирование навыков нормативной и грамотной
речи, обладающей необходимыми для полноценного
коммуникативного процесса качествами, как первый
этап стимулирования речевого мастерства учителя.
Более основательно эта задача решается в курсе
«Риторика», однако без нормативного обоснования
невозможно грамотное, точное, логичное, действенное
речевое сообщение и целостное речевое поведение
коммуникативного лидера.
При безусловном взаимодействии важнейших
дисциплин структура курса предполагает наличие трех
циклов. В первом сообщаются исходные сведения о дисцип-
413
лине, её предмете и задачах, корреляции «язык — речь» в
представлении В. Гумбольдта, П. А. Флоренского,
A. А. Потебни, А. А. Шахматова, В. В. Виноградова,
Л. В. Щербы, Л. С. Выготского, А. Р. Лурии и др.
Излагаются сведения о коммуникативных шагах и проблеме
взаимопонимания (Л. А. Новиков, В. П. Филатов, А. Л.
Никифоров, Б. Н. Головин). Обучающиеся знакомятся с
понятием нормы, её системообразующими факторами и
реализацией нормы в различных речевых континуумах,
получают филологические представления о специфике
художественного текста, о стилях языка (Б. В. Томашевский,
B. В. Виноградов, Н. Г. Голъцова). Своеобразие
нормативного и вненормативного в словоупотреблении мастеров
художественной речи изучается как совмещение фактов
синхронистического и диахронистического языкознания.
Второй цикл предусматривает анализ речеведческих
проблем в конкретных ситуациях профессионального
общения. За своеобразную точку отсчета принимается не
только норма, но и речевая личность учителя. В единстве
оказываются психологические, педагогические и
лингвистические аспекты культуры русской речи.
Принципиально новыми являются сведения о коммуникативных
барьерах (Г. Я. Буш), негативном коммуникативном сценарии и
способах его преодоления в процессе преподавания.
Качества грамотной речи (точность, логичность, ясность,
чистота, уместность, действенность, грамматическая
правильность) рассматриваются на всех уровнях языка,
приводятся категории и структуры, влияющие на складывание этих
качеств. Так, при анализе чистоты речевого поведения
сообщаются сведения о жаргонизмах и архаизмах,
фонетические особенности диалектизмов; данные диахронисти-
ческой лингвистики важны при рассмотрении табуиро-
ванной лексики, фразеологии и соответствующего
синтаксиса. Признается необходимым формировать
представление об этих лингвистических фактах в единстве
филологического и культурологического подходов,
поскольку учитель должен знать, почему употребление отдельных
структур недопустимо. Эти сведения могут быть
использованы в борьбе с речевым бескультурьем учащихся, которое
стало очевидной заметно тенденцией и едва ли не
языковой картиной мира подростков и юношества.
Третий цикл является собственно лингвистическим и
построен в соответствии со структурой курсов современ-
414
ного русского языка. В плане культурноречевой
необходимости анализируются факты лексики (в наименьшем
объеме, так как они стали достоянием предшествующих
разделов), фонетики, акцентологии, фразеологии,
словообразования, морфологии, синтаксиса. Стилистический
подход является для курса системообразующим, поэтому
он не выделяется в качестве уровня языка, а имманентен
всем остальным циклам. Указанные уровни языка,
однако, не дублируют курса современного русского языка,
истории и теории литературы (стилистика, лексика,
словообразование), поскольку все категориальные значения
анализируются в их культурноречевом своеобразии.
Данная структура курса может в модифицированном
виде использоваться при преподавании-изучении
культуры речи на негуманитарных факультетах педагогических
вузов, а также для специализации непедагогической
(юриспруденция, экономика и др.) не в полном объеме.
ЦИКЛ ПЕРВЫЙ
Культура речи: предмет и задачи, смежные
дисциплины. Филологические, педагогические и психологические
аспекты курса. Культура речи как этап формирования
педагогического мастерства учителя. Взаимоотношения
культуры речи и риторики. Норма и этикет в специфике
культуры речи.
Мышление и речь. Соотношение речи и языка.
Современный русский литературный язык и его свойства.
Функции языка; особенности коммуникативной функции.
Виды речи; зависимость речи от психологических и
ситуационных условий. Речевая фактура.
Литературно-языковая норма как центральное
понятие культуры речи; её факторы. Кодифицированность
норм в различных видах словарей. Норма и вариант.
Необходимость соблюдения норм языка; разрушающие норму
явления. Динамическая теория нормы как отражение
закономерных языковых трансформаций. Исторические
процессы в языке и этимологическое обоснование
различных нормативных установок. Речевые ошибки в русском
языке и способы их классифицирования. Затруднения,
вызываемые речевыми ошибками. Норма и
педагогическая (риторическая) задача речевого поведения.
Общение как объект курса. Структура
коммуникативного акта (круга). «Грамматика общения» как концентра-
415
ция филологических и психолого-педагогических
факторов. Психология и лингвистика общения в процессе
школьного урока.
Основные особенности стилей. Синонимия форм как
центральная проблема стилистики русского языка.
Стилистическая маркированность языковой единицы в
конкретном употреблении. Стили нейтральный, книжный,
разговорно-просторечный. Функциональные стили языка.
Вопрос о наличии литературно-художественного стиля.
Литературный язык и язык художественной
литературы. Норма и возможности художественного текста. Стиль
эпохи, автора, произведения. Понятие идиостиля.
Отражение нормативной динамичности в произведениях
художественного слова. Окказионализмы и возможности их
вхождения в лексику языка; фонетическое, лексическое,
словообразовательное своеобразие окказионализмов,
соотношение словотворчества писателей и нормативных
требований. Ситуативная возможность использования
вненормативных компонентов в художественной речи.
Методические рекомендации
В результате ознакомления с первым циклом
дисциплины обучающиеся получают общие представления,
которые можнр назвать введением к систематическому
изучению культуры речи учителя. Филологическая и
психолого-педагогическая обращенность курса формирует
научно-методическую базу дисциплины и способствует
правильному представлению о целях и задачах, выработке
терминологического аппарата.
В ходе изучения первых тематических блоков
рекомендуется показ конкретных случаев речевых ошибок и их
превентивный анализ. Факты грамматической
синонимии в данном случае должны указать обучающимся
возможность устранить ошибочные языковые единицы из
речевого употребления.
При теоретическом характере лекций цикла
необходима адаптированность предлагаемых фактов лингвистики,
психологии и педагогики к зоне ближайшего развития
аудитории, её сформировавшимся интересам.
Практические занятия, исключительно важные на этом этапе,
рекомендуется проводить по моделям творческого
взаимодействия преподавателя и аудитории, обусловленным проб-
лемностью вопросов, наглядностью сообщаемого, проду-
416
манным чередованием коллективных и индивидуальных
видов деятельности. Уместны такие формы организации
микроструктур занятия, как творческое соревнование
групп «экипажей», стилистическое экспериментирование
(изложение проблемы «от лица» литературного
персонажа, «продолжение» текста, обладающего особенностями
стиля), самостоятельный поиск необходимых языковых
структур, импровизационные компоненты занятия:
предлагаемые роли дикторов, учителей, экскурсоводов. По
рассмотрении цикла должны быть сформированы:
• интерес к дисциплине как исключительно
необходимой при становлении педагогического мастерства;
• овладение терминологическим аппаратом,
необходимым для изучения культуры речи без тезаурусного
барьера;
• представление о нормах языка, о его соотношении с
речью, о стилистических возможностях грамотной
речи.
Рекомендуемая тематика практических занятий.
1. Учитель — коммуникативный лидер. Речевое
поведение педагога как средство реализации стоящих перед
ним задач. Коммуникативный цикл (круг) и его
психолингвистические особенности.
2. Нормы языка; их становление, развитие и
исторически обусловленная динамика. Культура речи и
речевые ошибки. Характерные случаи ошибочного
употребления языковых единиц; восстановление их
нормативно обусловленного функционирования.
3. Функциональные стили языка. Особенности научной
статьи, газетной заметки, делового документа,
повседневного разговора. Нормативное и наднорматив-
ное в языке художественной литературы.
ЦИКЛВТОРОЙ
Контексты речи и их роль в коммуникативных
структурах педагогического высказывания. Контексты
лингвистический, паралингвистический,
экстралингвистический, вопрос о наличии ситуационного. Интонационное
оформление речевых структур климакса и антиклимакса,
полисиндетона и асиндетона. Семантический и
экспрессивный смысл интонирования и мимического
оформления речи. Психолингвистика невербальных
коммуникативных компонентов; их отношение к нормативным ха-
417
14. Заказ №3356
рактеристикам речи. Подсознательное как фактор
общения и сохранения в памяти; риторика внешнего вида,
взгляда и помещения, где проходит учебное занятие.
Коммуникативные барьеры и их преодоление как
принципиальная психолого-педагогическая задача;
лингвистические средства её разрешения. Барьеры
ситуационный, аксиологический, прескриптивный (конативный),
контрсуггестивный, тезаурусный, апеллятивный, фатический,
рецепционный, контекстуальный, эмотивный,
апперцептивный; барьеры локуционный и реверсивный; децентрация в
процессе построения эмпатических взаимоотношений.
Средства лингвистртческого корригирования и устранения
барьеров: инклюзивная речь, ситуативная
обусловленность употребления речевых структур, введение
элементов диалогизма (заимословие, сообщение,
предупреждение, ответствование), наличие проблемного вопроса.
Негативный коммуникативный сценарий в речевом
континууме урока; средства его преодоления коммуникативным
лидером.
Основные качества грамотной речи. Грамматическая
правильность как средство предупреждения речевых
ошибок (обзор); точность, ясность, логичность, чистота,
уместность, действенность высказывания. Лингвистические
и психолого-педагогические средства, способствующие
цельнооформленности этих качеств. Точность и
логичность в трихотомии «денотат (диктум) — десигнат (модус)
— знак»; реальность — мысль — слово в процессе
формирования данных качеств. Чистота высказывания и речевые
факты, ей препятствующие (ограниченные сферой
употребления): табуированная лексика и фразеология,
арготизмы, профессионализмы, диалектизмы, архаизмы;
явления речевой избыточности. Культурно-речевая и
историческая специфика жаргонизмов и табуированной
лексики; стратегические принципы преодоления
вульгаризмов в национально-культурном масштабе. Действенность
— формирование риторического кода и конативных
средств высказывания.
Уместность высказывания как средоточие этикетных
норм. Речевой этикет учителя и пути его формирования.
Этикетные характеристики фатической речи; обращение
(апеллятивные свойства имени-фамилии, ты-вы-этике-
та); приветствие-прощание, компоненты монолога и
диалога, просьба-требование, похвала-порицание. Этические
418
параметры спора и дискуссии. Коммуникативный лидер
— эталон оптимального речевого поведения; портрет
коммуникативного лидера как речевой личности. Контексты
речи в процессе школьного занятия. «Эффект края» и
средства уместности и действенности речи.
Методические рекомендации
Результатом данного цикла должно стать углубление
представления о нормах языка, получение глубоких
теоретических сведений из педагогики и психолингвистики,
позволяющих устранять коммуникативные барьеры и
преодолевать негативные речевые сценарии. Важна
ситуативная адаптированность преподносимых сведений;
приводимые примеры желательно соотносить с будущей
профессиональной спецификой аудитории. Логично в
отдельных случаях вносить в лекционное изложение элементы
диалогического инициирования — реагирования, чтобы
обучающийся имел возможность самостоятельно
сформулировать правила культуры речи. Сведения о качествах
речи не должны оставаться лишь теоретическими; их
назначение — формирование речевой личности учителя,
невозможной при игнорировании этих качеств. На
практических занятиях (как и впоследствии во время зачета и
экзамена) главное внимание уделяется не
репродуцированию воспринятого материала, а умению найти и
исправить ошибки, корригировать речевое поведение,
сохранять в повседневной речи её необходимые качества.
Предусматривается четкость формулировок, конкретность
заданий, рекомендуются творческие тренинги и ролевые
игры, развивающие дистантное мышление как
стимулирующее познавательную активность личности.
Рекомендуемая тематика практических занятий.
1. Контексты речи. Их воздействие на
коммуникативный процесс.
2. Барьеры общения. Негативный коммуникативный
сценарий и средства его преодоления.
3. Точность и логичность речи; их формирование.
Устранение элементов, препятствующих
становлению этих качеств.
4. Чистота речи; устранение элементов,
препятствующих её становлению и осуществлению.
Социолингвистическая характеристика вненормативных
элементов речи. Их культурологическая специфика.
14* 419
5. Уместность речи. Речевой этикет школьного урока.
Уместность речи как этический показатель личности.
ЦИКЛ ТРЕТИЙ
Орфоэпические нормы русского языка. Особенности
русского произношения. Произношение московское и
ленинградское; морфонологические характеристики
отдельных единиц. Возможность взаимоперехода о//е в словах
типа щелка, маневры, блекнуть. Нормативно
кодифицируемая твердость — мягкость согласных перед [э] в словах
типа темп, тембр, декан, депрессия, реприза, музей,
тенденция, ремиссия. Факультативное произношение
безударного [о] в неадаптированной лексике. Произносительные
характеристики отдельных сочетаний звуков.
Нормы русской акцентологии. Ударение; его
классификации. Ударение динамическое — музыкальное —
квантитативное; фиксированное — свободное; словесное,
синтагматическое, фразовое и логическое. Способы
выражения логического ударения: порядок слов, интонация,
контекст. Ортотония и факты акцентологической
рецессивности. Функции ударения: выделительная (кульмина-
тивная), сигнификативная — морфологически,
семантически и стилистически; делимитативная. Формула
А. А. Потебни в связи с редукционными
характеристиками предакцентных и заокцентных звуков. Основные
тенденции русского ударения. Ударение у существительных,
прилагательных и глаголов в различных формах.
Акцентологические особенности стилистически маркированной
лексики.
Лексика и семасиология русского языка. Специфика
употребления антонимов, синонимов, омонимов и
паронимов (парономазов). Факты энантиосемии и силлепти-
ческих структур (зевгма). Явления тавтологии и плеоназма
как явлений речевой избыточности. Тавтология как
риторический прием, оправданная тавтология в фольклорных
(паремических) текстах и вынужденная тавтология.
Пути пополнения лексических потенциалов русского
литературного языка. Норма и диалектные слова;
исторический очерк и перспективы заимствования лексических
единиц. Функционирование заимствованных слов на
различных этапах формирования языковой нормы и в наши
дни. Допустимое и ошибочное расширение семантики
слов в процессе речевой деятельности. Изменения в ва-
420
лентности лексических единиц на семантическом,
грамматическом и стилистическом уровнях. Сочетаемостные
характеристики отдельных групп знаменательных слов.
Явление недопустимой контаминации как
плеонастическое: дорогая цена, расширяется уровень и др. Специфика
употребления предлога по при обозначении времени;
производные предлоги благодаря, согласно, вопреки и их
валентность.
Словообразование. Актуальные процессы
образования новых слов и их стилистическая принадлежность.
Универбация при образовании разговорной лексики,
наиболее продуктивные суффиксы в сфере просторечия;
маркирующие компоненты профессионализмов.
Сложносокращенные слова и аббревиатуры; особенности их
употребления. Аббревиация как отражение исторических
процессов в речевом функционировании языка;
социолингвистические условия форсирования аббревиации. Родовая
принадлежность аббревиатур. Сложносоставные слова, их
грамматические признаки; слова слитные и составные
(//. М. Шанский). Семантические особенности слитных
лексических образований.
Морфология русского языка. Имя существительное
как средство реализации номинативной функции языка.
Вариантность употребления флексий -а//-у, -а//-и, -е//-у
у существительных в родительном или предложном
(местном) падеже. Нормативность и вариантность нулевой
флексии у существительных в родительном падеже
множественного числа: солдат, рельс, грамм, свеч и др.
Грамматические характеристики несклоняемых
существительных. Особенности образования и функционирования
существительных женского рода, обозначающих
профессиональную деятельность и национальную принадлежность.
Употребление существительных мужского рода типа
профессор, диктор, кондуктор, директор при обозначении
профессии женщины. Согласование в географических
названиях; возможности образования падежных парадигм.
Особенности склонения названий на -о, поливербальных
и заимствованных топонимов. Склонение при словах
город, село, деревня, река, станция, порт, улица, проспект и
аналогичных. Особенности склонения имен и фамилий.
Имя прилагательное — средство реализации
дескриптивной (описательной) функции языка. Особенности
полной и краткой форм прилагательных. Книжность, относи-
421
тельность и ситуативность (временный характер) краткой
формы. Степени сравнения прилагательных: суперлятив
(превосходная степень сравнения) и его омонимия с
исходной формой слова; компаратив (их стилистические
особенности). Особенности образования; плеонастич-
ность амплификации синтетических и аналитических
форм. Вариантность адъективных форм типа
междугородный — междугородний.
Местоимение в культуре речи. Морфологические
концепции местоимения: «реликтовый» характер, ассимили-
рованность другими частями речи, метафорическая
(замещающая) принадлежность. Дейктическая и
анафорическая функции местоимений; предупреждение речевых
ошибок, связанных с грамматически аналогичными
другим частям речи формами анафорических местоимений.
Ситуативная и этическая специфика употребления
личных местоимений; семантическая некоррелированность
слов «я» и «мы». Ограниченная синонимия слов иной и
другой. Специфика склонения местоимений;
функционирование реликтовых форм кън, вьн, сън в косвенных
падежах. Родовая специфика глагола в прошедшем времени
при сочетании с местоимениями кто, кто-то, никто (из).
Имя числительное и его функциональные
особенности. Вопрос о наличии порядковых числительных.
Особенности склонения количественных и порядковых
числительных; ограниченная омонимия парадигматических
форм числительных сорок, девяносто, сто, слова полтора.
Специфика собирательных числительных; их
валентность; сочетание собирательных числительных с
существительными pluralia tantum. Субстантивное склонение ра-
диксоида «сто» в составе сложных числительных.
Функциональные особенности глагола.
Взаимовлияние продуктивных и непродуктивных
словообразовательных классов глагольных словоформ; семантические и
стилистические особенности глаголов недостаточных и
изобилующих. Семантические, фонетические и
морфологические причины отсутствия форм 1—2-го лица
недостаточных глаголов. Глаголы совершенного и
несовершенного вида в императиве, их культурноречевые
характеристики; употребление в императивном значении глаголов в
настоящем и прошедшем времени. Специфика
императивных форм глаголов ехать, желать, слышать и др.
Абсолютное и относительное значение времени. Семантические
422
аспекты конверсии при образовании страдательного
залога: строить — строиться, проносить — проноситься.
Особенности употребления причастий и деепричастий.
Специфика адъективированных причастий. Ограничения в
образовании деепричастий, морфологическая,
фонетическая и стилистическая причины таких ограничений.
Семантическая связь деепричастий с субъектом и
синтаксическая — с предикатом. Характерные ошибки при
построении деепричастного оборота и их преодоление.
Синтаксис русского языка. Словосочетание и
предложение. Особенности управления в конструкциях типа
заведующий музеем — директор школы; оплатить дорогу —
заплатить за дорогу; памятник Вунетина — памятник
Дзержинскому; мнение о городе — впечатление от города и др.
Интонационное и грамматическое оформление
предложения. Тема и рема в актуальном членении предложения
как основа ясности и логичности высказывания. Синтак-
тика, семантика и прагматика фразеологизмов. Виды
фразеологизмов по степени объединенности компонентов
(сращение, единство, сочетание, выражение).
Предикативная связь в предложении при подлежащем,
выраженном сочетанием существительного и числительного
(количественного слова): два ученика (писали), несколько
человек (собралось). Употребление в речи
ситуативно-неполных и контекстуально-неполных предложений;
особенности эллиптических структур. Вводные конструкции
как явление речевой необходимости и избыточности.
Структурные характеристики сложного синтаксического
целого и периода.
Методические рекомендации
Освоение цикла оказывается не дублированием курса
«Современный русский язык», а пристальным анализом
«ошибкоопасных» мест в языке и его речевом
функционировании. Обучающиеся, работая над изучением цикла,
получают навыки владения нормативной и целесообразной
речью, фактором которой является освоение правил
русского языка прежде всего в его функциональной
специфике. Изучение языкового материала «по уровням»
традиционно, и вместе с тем в культуре речи уделялось особое
внимание лексике и акцентологии, вводились элементы
синтаксиса; в настоящее время, когда курс принят к
преподаванию во всех гуманитарных вузах, следует обращать вни-
423
мание на предупреждение различных речевых ошибок;
кроме того, морфология и словообразование
обеспечивают курс необходимым историческим базисом, вне
которого закономерности культуры речи оказываются
искусственными образованиями. По завершении курса студенты
имеют представление о путях развития языка и тех
исторических изменениях, которые сформировали
соответствующие орфоэпические закономерности и конкретные
факты необходимого речевого поведения.
Рекомендуемые практические занятия.
1. Лексика русского языка. Значение слова и
оптимальность высказывания. Способы образования
действенной нацеленной речи на основе лексических и
семантических трансформаций. Паронимия и парономазия.
2. Словообразование русского языка и культура речи.
Сложносоставные слова и аббревиатуры, их
употребление.
3. Согласование в географических названиях.
4. Имя числительное и его склонение. Особенности
употребления собирательных числительных.
5. Имя прилагательное и местоимение; их своеобразие в
речевом функционировании.
6. Глаголы недостаточные и избыточные; семантика
соотносительных форм глаголов.
7. Особенности деепричастного оборота.
8. Сочетаемость слов в русском языке. Употребление
отдельных предлогов с соответствующими
грамматическими формами; особенности управления в русском
языке.
424
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
1. Анализ одного стихотворения (Сб.; ред. — В. Е. Холшевников).
-Л.:Изд-воЛГУ, 1985.
2. Апнушкин В. И. Риторика. — Пермь, 1994.
3. Арнаудов М. Психология литературного произведения. — М.:
Прогресс, 1970.
4. Аристотель. Риторика // Античные риторики. — М: Изд-во
МГУ, 1978.
5. Барсов А. А. Российская грамматика // Российская грамматика
А. А. Барсова. — М.: Изд-во МГУ, 1981.
6. Борт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. — М.:
Прогресс, 1974.
7. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.:
Искусство, 1979.
8. Башкатов И. П. Психология неформальных
подростково-молодежных групп. — М.: Информпечать, 2000.
9. Безрукова В. С. Педагогика. — Екатеринбург, Деловая книга,
1996.
10. Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М.: Прогресс, 1974.
11. Бехтерев В. М. Гипноз. Внушение. Телепатия. — М.: Мысль,
1994.
12. Бехтерев В. М. Объективная психология. — М.: Наука, 1991.
13. Блез Паскаль. Мысли. — СПб; Северо-Запад, 1995.
' 14. Богоявленская Д. Б. Интеллектуальная активность как
проблема творчества. — Р.-н/Д: Изд-во РГУ, 1983.
15. Бодалев А. А. Личность и общение. — М.: Изд-во Междунар.
пед. академии, 1995.
16. Боровой Л. Я. Путь слова. — М.: Советский писатель, 1974.
17. Брушлинский А. В. Мышление как прогнозирование
(логико-психологический аспект). — М.: Мысль, 1979.
18. Бубер М. Два образа веры. — М.: Республика, 1995.
19. Буш Г. Я. Диалогика и творчество. — Рига: Авотс, 1985.
20. Бэкон Ф. Сочинения в 2 тт. — М.: Мысль, 1978.
21. Бюлер К. Теория языка. — М.: Прогресс, 1993.
22. Васильева А. Н. Основы культуры речи. — М.: Высшая школа,
1990.
23. Введенская Л. А., Павлова Л. Г. Культура и искусство речи.
Современная риторика. — Р.- н/Д: Феникс, 1995.
24. Вербицкая Л. А. Давайте говорить правильно. — М.: Высшая
школа, 1993.
25. Веселовский А. N. Историческая поэтика. — М.: Высшая
школа, 1989.
26. Виноградов В. В. Русский язык. — М.: Учпедгиз, 1947.
425
27. Виноградов В. В. Проблемы русской стилистики. — М.: Высшая
школа,1981.
28. Виноградов В. В. История русского литературного языка. — М.:
Наука, 1978.
29. Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного
языка XVII—XIX веков. — М.: Высшая школа, 1982.
30. Витгенштейн Л. Лекции // Людвиг Витгенштейн: человек и
мыслитель. — М.: Прогресс, 1993.
31. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат //
Философские работы, ч.1 — М.: Гнозис, 1994.
32. Волков А. А. Основы русской риторики. — М.: Изд-во МГУ,
1996.
33. Воробьев Г. Г. Школа будущего начинается сегодня. — М.:
Просвещение, 1991.
34. Выготский Л. С. Мышление и речь. — М.: Лабиринт, 1996.
35. Выготский Л. С. Психология искусства. — М.: Педагогика,
1987.
36. Выготский Л. С, Лурия А. Р. Этюды по теории поведения. —
М.: Школа-Пресс, 1993.
37. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — М.: Искусство,
1991.
38. Гегель Г-В.-Ф. Энциклопедия философских наук. — М.:
Мысль. - Т. 1-4, т. 2. - 1975. - Т. 3. - 1977.
39. Гербарт И. Ф. Избр. педагогические сочинения. — Т. 1. — М.:
Учпедгиз, 1940.
40. Гершунский Б. С. Философия образования для XXI века: в
поисках практико-ориентированных образовательных
концепций. — М.: Интер-Диалект+, 1997.
41. Гете. Избранные философские произведения. — М.: Наука,
1964.
42. Головин Б. Н. Основы культуры речи. — М.: Высшая школа,
1988.
43. Горбачевич К. С. Нормы современного русского литературного
языка. — М.: Просвещение, 1989.
44. Горелов Н. Е., Енгалычев В. Ф. Безмолвный мысли знак. — М.:
Молодая гвардия, 1991.
45. Горелов И. Н., Седов К. Ф. Основы психолингвистики. — М.:
Лабиринт, 1998.
46. ГорнфельдА. Г Муки слова. — М., 1927.
47. Грановский Т. Я. Лекции по истории средневековья. — М.:
Наука, 1986.
48. Граудина Л. К., Ширяев Е. Н. (ред.). Культура русской речи. —
М.: Норма — Инфра — М, 1999.
49. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. — М.:
Прогресс, 1984.
50. Гуссерль Э. Собрание сочинений. — Т. 1. —М.: Логос — Гнозис,
1994.
51. Де Соссюр Ф. Заметки по общей лингвистике. — М.: Прогресс,
1990.
426
52. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых
философов. — М.: Мысль, 1986.
53. Дистервег А. Избр. пед. сочинения. — М: Учпедгиз, 1956.
54. Добрович А. Б. Воспитателю о психологии и психогигиене
общения. — М.: Просвещение, 1987.
55. Ершова А. П., Букатов В. М. Режиссура урока, общения и
поведения учителя. — М.-Воронеж: Изд-во Междунар. пед. акад
1995.
56. Жирмунский В. М. Теория стиха. — Л.: Советский писатель,
1975.
57. Загадка человеческого понимания. — М.: ИПЛ, 1991.
58. Занков Л. В Избранные педагогические труды. — М.: Новая
школа, 1996.
59. Ильенков Э. В. Учиться мыслить // Философия и культура. —
М.: Политиздат, 1991.
60. Ильин Е. Н. Герой нашего урока. — М.: Педагогика, 1991.
61. Ильин Е. Н. Искусство общения // Педагогический поиск. —
М.: Педагогика, 1989.
62. Ильин И. А. Одинокий художник. Статьи. Речи. Лекции. — М.:
Искусство, 1993.
63. Кабалевский Д. Б. Воспитание ума и сердца. — М.:
Просвещение, 1981.
64. Каган М. С. Мир общения. Проблема межсубъектных
отношений. — М.: Политиздат, 1988.
65. Казарцева О. М. Культура речевого общения: Теория и
практика обучения. — М.: Флинта — Наука, 1999.
66. Калинин А. В. Лексика русского языка. — М.: Изд-во МГУ,
1978.
67. Кан-Калик В. А. Педагогическая деятельность как творческий
процесс. — Грозный: Чечено-ингушское книжное
издательство, 1976.
68. Кан-Калик В. А. Учителю о педагогическом общении. — М.:
Просвещение, 1987.
69. Кан-Калик В. А. Грамматика общения. — М.: Роспедагентство,
1995.
70. Кан-Калик В. А., Никандров Н. Д. Педагогическое творчество.
— М.: Педагогика, 1990.
71. Капская А. И. Основные тенденции развития мастерства слова
педагога. — Киев, 1988.
72. Кнабе Г. С. Материалы к лекциям по общей теории культуры...
— М.:Индрик, 1993.
73. Коготкова Т. С. Письма о словах. — М.: Наука, 1981.
74. Кон И. С. Психология юношеского возраста. — М.:
Просвещение, 1979.
75. Кони А. Ф. Избранные произведения. — М.: Гос. изд. юр. лит.,
1956.
76. Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. — М.: Наука, 1993.
77. Кузанекий Николай. Сочинения. — М.: Мысль, 1979.
78. Лексика русского языка XIX — начала XX веков. — М.: Наука,
1981.
427
79. Леонтьев А. А. Психология общения. — М.: Смысл, 1997.
80. Лернер И. Я. Процесс обучения и его закономерности. — М.:
Знание, 1980.
81. Литвак М. Е. Если хочешь быть счастливым. — Р.-н/Д.:
Феникс, 1995.
82. Лосев А. Ф. Философия имени // Из ранних произведений. —
М.: Правда, 1990.
83. Лосский Н. О. Избранное. — М.: Правда, 1989.
84. Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Платон. Аристотель. — М.: Мол.
Гвардия,1993.
85. Лотман Ю. М. Избр. статьи в 3 тт. — Таллинн: Александра,
1992-1993.
86. ЛурияА. Р. Язык и сознание. — М., 1998.
87. Макаренко А. С. О коммунистическом воспитании. — М.:
Учпедгиз, 1956.
88. Макаренко А. С. Собр. соч. в 4 тт. — М.: Правда, 1987.
89. Мамардашвили М. К. О философии // Вопросы философии. —
№5.-1990.
90. Маров В. Н, Ваганова Д. X., Зыбина Т. М., Виньков 10. В.
Риторика — учителю. — Пермь: ЗУУНЦ, 1993.
91. Марченко О. И. Риторика как норма гуманитарной культуры. —
М.: Наука, 1994.
92. Мастера красноречия (сб.) — М.: Знание, 1991.
93. Миртов А. В. Уменье говорить публично. — Риторика. — № 1.
- 1995.
94. Мукаржовский Ян. Исследования по эстетике и теории
искусства. — М.: Искусство, 1994.
95. Муратова К. В. «Диалог — спор» в русской риторической
традиции // Предмет риторики и проблемы её преподавания. —
М.:Добросвет, 1991.
96. Мурсалинова А. Ж Риторические подходы к конструированию
урока как сложного речевого жанра // Путь в риторику, вып. 1.
— Пермь, 1994.
97. Мучник Б. С. Культура письменной речи. — М.: Аспект-пресс,
1996.
98. Мы живем среди людей: Кодекс поведения. — М.: ИПЛ, 1989.
99. Налимов В. В. Спонтанность сознания. — М.: Прометей, 1989.
100. Никифоров А. Л. Семантическая концепция понимания
//Загадка человеческого понимания. — М.: Политиздат, 1991.
101. Ницше Ф. Сочинения в 2 тт. — М.: Мысль. 1990.
102. Новиков Л. А. Семантика русского языка. — М.: Высшая
школа, 1982.
103. Об ораторском искусстве (сост. — А. Толмачев). — М.: Госпо-
литиздат, 1958.
104. Обнорский С. П. Избранные работы по русскому языку. — М.:
Просвещение, 1960.
105. Одинцов В. В. Лингвистические парадоксы. — М.:
Просвещение, 1982.
106. Павиленис Р. И. Проблема смысла. — М.: Мысль, 1983.
428
107. Панов М. В. Современный русский язык. Фонетика. — М.:
Высшая школа, 1979.
108. Панфилов В. 3. Философские проблемы языкознания. — М.:
Наука 1977.
109. Петров М. К. Язык, знак, культура. — М.: Наука, 1991.
110. Петрякова А. Г. Культура речи. Практикум. — М.: Академия —
Флинта, 1997.
111. Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. — Гос. изд., 1932.
112. ПизЛ. Язык телодвижений. — Новг.: Ай-Кью, 1992.
113. Платон. Собр. соч. в 4 тт. — Т. 2. — М: Мысль, 1993.
114. Плевако Ф. Я. Избранные речи. — М.: Юрид. литература, 1993.
115. Плутарх. Сравнительные жизнеописания, тт. 1, 2 — М.: Наука
1994.
116. Поварнин С. И. О теории и практике спора // Вопросы
философии. -№ 3. - 1990.
117. Поляков М. Я. Вопросы поэтики и художественной семантики.
— М.: Советский писатель, 1986.
118. ПотебняА.А. Слово и миф. — М.: Правда, 1989.
119. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10 тт.—Л.: Наука,
1977,
120. Розенталь Д. Э. Культура речи. — М.: Изд-во МГУ, 1964.
121. Розеншток-Хюсси О. Речь и действительность. — М.:
Лабиринт, 1994.
122. Русецкий В. Ф. Культура речи учителя. — Минск. 1995.
123. Русская грамматика, тт. 1,2. — М.: Наука, 1980.
124. Самосознание европейской культуры XX века. — М.: ИПЛ,
1991.
125. Семиотика (сб.). — М.: Радуга, 1974.
126. Семиотика/Антология (сост. Ю. С. Степанов). —
Екатеринбург: Деловая книга, 2001.
127. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии.
— М.: Прогресс, 1993.
128. Смелкова 3. С. Азбука общения. — Самара: СИПКРО, 1994.
129. Сергеич П. (Пороховщиков П. С). Искусство речи на суде. — М.:
Юридическая литература, 1988.
130. Серио П. В поисках четвертой парадигмы // Философия языка.
— Харьков: ОКО, 1993.
131. Скворцов Л. И. Культура русской речи. — М.: Знание, 1995.
132. Современный русский язык (под ред. Л. И. Новикова). — СПб:
Лань, 2001.
133. Сопер Поль Л. Основы искусства речи. — М.: Изд-во агентства
«Яхтсмен», 1995.
134.- Спенсер Г. Воспитание умственное, нравственное и
физическое. - СПб, 1877.
135. Степанова В. Е., Шевеленко А. Я. История средних веков.
Хрестоматия. — М.: Просвещение, 1981.
136. Станкин М. И. Психология общения. — М.: МПСИ, 1996.
137. Сухомлинский В. А. Избранные педагогические сочинения в
3 тт. — М.: Педагогика, 1981.
429
138. Стернин И. А. Дебаты как форма обучения речевым навыкам//
Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. —
№ 6. — Красноярск-Ачинск, 1998.
139. Тацит К. Сочинения, тт.1, 2.-М.: Ладомир, 1993.
140. Томашевский Б. В. Стилистика. —Л.: Изд-воЛГУ, 1983.
141. Успенский Б. А. Мифологический аспект русской
экспрессивной фразеологии // Избр. труды, т. 2. — М.: Гнозис, 1994.
142. Федянина Н. А. Ударение в современном русском языке. — М.:
Русский язык, 1982.
143. Философия языка (сб.). — Харьков: ОКО, 1993.
144. Флоренский П. А. У водоразделов мысли. — Тт. 1,2. — М.:
Правда, 1990.
145. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. —
СПб.:А-саё, 1994.
146. Фромм Э. Психоанализ и этика. — М.: Республика, 1993.
147. Хойдеггер М. Время и бытие. — М.: Республика, 1993.
148. Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. — М.: Гнозис,
1993.
149. Цицерон. Речи, тт.1, 2. — М.: Наука, 1993.
150. Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. — М.:
Ладомир, 1994.
151. Цицерон. Эстетика. Трактаты, речи, письма. — М.: Искусство,
1994.
152. Чернышев Б. С. Смысл. — М., 1993.
153. Чичерин А. В. Очерки по истории русского литературного
стиля. — М.: Художественная литература, 1985.
154. Шанский Н. М. В мире слов. — М.: Просвещение, 1971.
155. Шмелева Г. В. Канцелярит и другие речевые недуги // Речевое
общение. — Красноярск, 2000. — № 3.
156. Шмидт Р. Искусство общения. — М.: Интерэксперт, 1992.
157. Штейнер Р. Сочинения. — Пенза: Каталог, 1991.
158. Щерба Л. В. Избр. работы по русскому языку. — М.: Учпедгиз,
1957.
159. Юнг К. Л Архетип и символ. — М.: Ренессанс, 1991.
160. Юнина Е. А. Педагогическая риторика. — Пермь: ПОИПКРО,
1995.
161. Якобсон Р. О. Работы по поэтике. — М.: Прогресс, 1989.
162. Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М.: ИПЛ, 1991.
163. Якобсон Р. О. Работы по поэтике. — М.: Прогресс, 1989.
164. Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М: ИПЛ, 1991.
430
Содержание
Введение 3
Глава I. ОСНОВНЫЕ понятия культуры РЕЧИ. . . 14
1.1. Культура речи как педагогическая
необходимость 14
1.2. Язык и речь. Функции языка. Общение
идиалог 25
1.3. Нормы языка. Вариант и норма 39
Глава II. нормативность речи учителя 55
2.1. Культура речи и речевые ошибки 55
2.2. Многоуровневые явления: контаминация,
двусмысленность, речевая избыточность .... 63
2.3. Грамматическая правильность русской речи. . 90
2.3.1. Орфоэпические нормы 90
2.3.2. Акцентологические нормы 103
2.3.3. Лексика. Особенности слова в русском
языке 122
2.3.4. Фразеологические нормы. Строение
фразеологизма 192
2.3.5. Нормы русского словообразования . . . 197
2.3.6. Морфологические и синтаксические нормы
русскогоязыка 201
Глава III. целесообразность речи учителя . . 241
3.1. Стили языка 242
3.2. Речевая точность. Ситуационный фактор
общения 272
3.3. Ясность речи. Понимание 288
3.4. Уместность речи. Речевой этикет урока 303
3.5. Выразительность речи 320
IV. ПРАКТИКУМ ПО КУЛЬТУРЕ РЕЧИ 366
V. культура речи учителя. Программа
для педагогических вузов 409
Библиографический указатель 425
431
Александр Александрович Мурашов
КУЛЬТУРА РЕЧИ УЧИТЕЛЯ
Технический редактор: И. Л. Карюков
Корректоры: Т. А. Высочина
Г. Н. Витухновская
Компьютерная верстка: Е. А. Микерова
Московский психолого-социальный институт
113191, г. Москва, 4-й Рощинский проезд, 9а.
Тел.: @95) 234-43-15, 958-17-74, доб. 111, 117
E-mail: publish@col.ru
Издательство НПО «МОДЭК».
394000, г» Воронеж, а/я 179.
Тел.: @73-2) 49-87-35.
E-mail: postmaster@modek.vrn.ru
Сдано в печать17.12.2001. Формат 84x108/32. Бумага газетная.
Гарнитура «Тайме». Уч. изд. л. 24,73. Усл. печ. л. 22,68.
Тираж 5.000. Заказ № 3356.
Отпечатано с компьютерного набора
в издательско-полиграфической фирме «Воронеж»,
394000, г. Воронеж, пр. Революции, 39.
В разделах 3.4 и 3.5 допущены ошибки
при оформлении сносок
Стр.
306
308
311
314
321
321
321
322
324
325
325
326
326
327
328
328
329
329
332
340
341
341
341
341
342
342
343
347
350
351
351
352
358
361
363
364
Напечатано
[55]
[141. С. 2, П2]
[56]
[57]
[24]
[15]
[72. С. 38]
[74. С. 1,169]
[137. С. 250]
[138. С. 199]
[101. С. 204]
[102. С. 262]
[88. С. 1,85]
[139. С. 5]
[19. С. 317]
[86. С. 19]
[138. С. 199]
[140. С. 333]
[123. С. 2,163]
[141. С. 59]
[101.С. 69]
...проблемы. Постепенно все
более приковывал
[80. С. 36]
[140. С. 82]
[102. С. 234]
[141. С. 113]
[140. С. 100]
[38. С. 10,291]
[90. С. 42]
[141.С. 81]
[144. С. 493]
[143. С. 103]
[72.С. 38]
[142. С 363]
[123.С.2. 181]
[80. С. 39]
Следует читать
[73]
[141. Т. 2. С. 112]
[128]
[68]
[27]
[Мандельштам О, Э. Слово и
культура.-М., 1987.-С. 50]
[Там же]
[85.Т.1.С. 169]
[124. С. 250]
[83. С. 199]
[117. С. 204]
[118. С. 262]
[101.Т. 1.С.85]
[89. С. 5]
[21. С. 317]
[99. С. 19]
[83. С. 199]
[126. С. 333]
[144. Т. 2. С. 163]
[25. С. 159]
[25. €.69]
...проблемы, постепенно всё
более приковывая
[92. С. 36]
[161. С. 82]
[118. С. 234]
[25. С. 113]
[161. С. 100]
[41. Т. 10. С. 291]
[150. С. 42]
[25. С. 81]
[56. С. 493]
[1.С. 103]
[82. С. 38]
[153. С. 363]
[144.Т.2.СЛ81]
[92.С. 39]
Созданием файла в формате DjVu
занимался ewgeniy-new
(июнь 2015)