«А теперь ещё и Тургенев!». Истоки, основания и ключевые параметры рецепции русского классика в Австрии - Полубояринова Л.Н.

Author: Полубояринова Л.Н.

Tags: литературная критика и литературоведение история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран литературоведение

ISBN: 978-5-288-05917-9

Year: 2018

Similar

Леопольд фон Захер-Мазох - австрийский писатель эпохи реализма

Русская литература в Германии. Восприятие русской литературы в художественном творчестве и литературной критике немецкоязычных писателей с XVIII века до настоящего времени

Письма к И.С. Тургеневу. Кн.1. 1852-1874 (Литературные памятники)

Полное собрание сочинений и писем. Письма. Том 15. Книга 2: 1877

Text

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
УНИВЕРСИТЕТ

Л. Н. ПОЛУБОЯРИНОВА

Истоки,основания

4 a-
i W/JUS'
,l‘‘/ '” ’'
k1:’’
-;< »"

1 Н I tllEPD
[ЩЕН ТУРГЕНЕВ!

и ключевые параметры
рецепции русского классика
в АВСТРИИ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Л. Н. Полубояринова

А ТЕПЕРЬ ЕЩЕ И ТУРГЕНЕВ!

Истоки, основания и ключевые параметры
рецепции русского классика в Австрии

2-е издание

ИЗДАТЕЛЬСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
УДК 82.09

ББК 83.3

П53

Рецензенты: д-р филол.наук,проф. А.И.Жеребин (РГПУ им. А.И.Герцена),
д-р филол. наук, проф. О. Н. Кулишкина (СПбГУ)

Полубояринова Л. Н.

П53 «А теперь еще и Тургенев!». Истоки, основания и ключевые
параметры рецепции русского классика в Австрии. 2 изд. —
СПб.: Изд-во C.-Петерб. ун-та, 2019. — 248 с.

ISBN 978-5-288-05917-9

Первое издание вышло в 2018 г. при финансовой поддержке РФФИ.
В монографии рассматривается феномен интенсивной рецепции твор-
чества И. С. Тургенева в австрийской литературной критике и повество-
вательной прозе в 1865-1914 гг. — как на содержательном уровне, так
и в аспекте усвоения австрийскими авторами жанровых и повествователь-
ных особенностей тургеневской прозы. В центре внимания оказывается,
главным образом, творчество трех австрийских «тургеневианцев»: Лео-
польда фон Захер-Мазоха (1836-1895), Фердинанда фон Заара (1833-1906)
и Марии фон Эбнер-Эшенбах (1830-1916).

Для филологов-литературоведов и широкого круга читателей, интере-
сующихся творчеством И. С. Тургенева и австрийской литературой.

УДК 82.09

ББК 83.3

ISBN 978-5-288-05917-9

Научное издание
ПОЛУБОЯРИНОВА Лариса Николаевна
«А ТЕПЕРЬ ЕЩЕ И ТУРГЕНЕВ!»
Истоки, основания и ключевые параметры
рецепции русского классика в Австрии

Редактор О.С.Капполь
Корректор Е. В, Величкина
Компьютерная верстка Е. М. Воронковой
Обложка Е. Р. Куныгина

Подписано в печать 29.10.18. Формат 60x90 '/|6. Усл. печ. л. 16,0. Плановый тираж 300 экз. Заказ №
Издательство Санкт-Петербургского университета. 199004, С.-Петербург, В.О., 6-я линия, 11.

Типография Издательства СПбГУ 199034, С.-Петербург, Менделеевская линия, д. 5.

Предисловие........................................ 5

Введение........................................... 6

Глава I. РЕЦЕПЦИЯ РОМАНА «ОТЦЫ И ДЕТИ»
В ТВОРЧЕСТВЕ АВСТРИЙСКИХ АВТОРОВ................. 24

Глава II. «ВЕШНИЕ ВОДЫ» И. С. ТУРГЕНЕВА
И «ДЖИНЕВРА» Ф. ФОН ЗААРА......................... 32

Глава III. НЕМЕЦКАЯ «НОВЕЛЛА» VS. ТУРГЕНЕВСКАЯ
«ПОВЕСТЬ»......................................... 46

Мария фон Эбнер-Эшенбах и жанровая линия

Erzahlung в австрийской литературе.... 46

Глава IV. ЗАХЕР-МАЗОХ И ТУРГЕНЕВ.................. 60

IV. 1. «Непослушное дитя» Тургенева........ 62

IV. 2. «Ничуть не повредит, если для начала вы будете
просто подражать» (генетические аспекты
связи)................................ 71

IV. 3. Тургенев: страх двойничества........ 93

IV. 4. Тургенев и мазохистский комплекс.... 98

IV. 5. Танатография тургеневского Эроса... 103

IV. 6. Типологическое схождение: «Петушков»,

«Вешние воды»........................ 107
IV. 7. Генетико-типологическая связь: «Переписка».... 111

IV. 8. «Холодная и жестокая»: к имагологии домины.. 118

IV 9. Тургеневский герой-рассказчик в свете
мазохистского фантазма («лишний человек» как
третий лишний и «во чужом пиру похмелье»)... 125

IV. 10. Пункт схождения: Шопенгауэр............ 136

IV 11. К феномену охоты........................ 151

IV. 12. «Белый снежный мех» равнины: тургеневский
«морской синдром» и степной дискурс Мазоха. 172

Глава V. ТУРГЕНЕВСКИЙ КОД В РОМАНЕ
Л. ФОН ЗАХЕР-МАЗОХА «БОГОРОДИЦА»...................... 205

Заключение............................................. 222

Литература ............................................ 224

Приложение. Тургеневские мотивы у Захер-Мазоха......... 242
ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая вниманию читателя книга являет собой плод мно-
голетних штудий автора по изучению тургеневских «следов» в ав-
стрийской художественной прозе. Не претендуя на исчерпывающую
полноту рассмотрения феномена «австрийского тургеневианства»,
исследование сосредоточено на некоторых ключевых фигурах и тек-
стах, репрезентативных для рецепции русского классика в Австрии
последней трети XIX — начала XX в. Юбилейный год Тургенева стал
хорошим поводом объединить под одной обложкой статьи и фраг-
мент монографии о Захер-Мазохе, выходившие на протяжении бо-
лее чем десяти лет и связанные единой темой. При подготовке дан-
ной публикации все исходные тексты были критически пересмотре-
ны, частично переработаны и дополнены ссылками на современную
литературу.

Автор высказывает искреннюю признательность Фонду Алек-
сандра фон Гумбольдта, благодаря которому оказались возможны-
ми его научные стажировки в университетах Эрлангена-Нюрнбер-
га (2002-2003 гг.) и Фрайбурга (апрель-май 2017 г.), в значительной
мере способствовавшие написанию отдельных фрагментов данного
труда, а также фонду РФФИ, выделившему средства для его публи-
кации. Большое спасибо моим родным и близким, а также кафедре
истории зарубежных литератур за неизменную поддержку моих не
совсем типичных для германиста-филолога тургеневедческих изы-
сканий.
ВВЕДЕНИЕ

И. С. Тургенев известен как первый русский автор, творчество
которого приобрело популярность и получило признание на Запа-
де — в литературах Европы и в США1. Отсюда его историко-куль-
турный статус «первого русского европейца», уникального «куль-
турного посредника»2, провозвестника или предтечи последующих
успехов русской литературы, проявившихся в том, что на Западе
с большим вниманием отнеслись к текстам Ф.М. Достоевского,
Л. Н. Толстого, А. П. Чехова.

Даже на фоне общеевропейского «тургеневского бума» с середи-
ны 1850-х годов и до конца 1870-1880-х гг.3 в Австрии творчество

1 См.: Генералова Н.П. И. С.Тургенев: Россия и Европа. Из истории русско-
европейских литературных и общественных отношений. СПб.: Изд-во ГХГИ,
2003; Куприянова И. П. Тургенев в Дании И Куприянова И. П. Из истории сканди-
навской литературы. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2009. С. 157-165; Звигельский А. Иван
Тургенев и Франция. М.: Русский путь, 2010; И. С. Тургенев. Новые исследования
и материалы / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Вып.2:
И. С. Тургенев и мировая литература: (К 190-летию со дня рождения И. С. Тур-
генева) / отв. ред. Н.П.Генералова, В.А.Лукина. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011;
Тургеневские чтения. [«Тургенев и Франция»] Вып.5 / отв. ред. Е. Г. Петраш. М.:
Книжница, 2011; Gerigk H.-J. Turgenjew. Eine Einfuhrung in die Leser von heute. Hei-
delberg: Winter, 2015; Sokotowska K. Conrad and Turgenev: toward real. New York:
Columbia University Press, 2011.

2 Ср. французский термин mediateur, примененный к Тургеневу автором по-
пулярной теории культурного трансфера Мишелем Эспанем: Espagne М. Ambre
et fossile: Transferts germano-russes dans les sciences humaines XIXe-XXe siecle. Paris:
Armand Colin Recherches, 2012. P. 80.

3 Cm.: Thieme G. Ivan Turgenev und die deutsche Literatur. Frankfurt a. M.: Peter
Lang, 2000; Kluge R.-D. Ivan Turgenev und seine deutschen Freunde 11 Deutschland
und Russland: Aspekte kultureller und wissenschaftlicher Beziehungen im 19. und friih-
Тургенева воспринимали особенно интенсивно: ему подражали, его
произведения цитировали и творчески переосмысляли, подчас до-
ходило и до плагиата. Данный факт был специально отмечен в моно-
графии Юргена Лемана о рецепции русской литературы немецкоя-
зычными писателями и критиками с XVIII в. до наших дней4.

Влиянию Тургенева на творчество австрийских авторов посвя-
щено немало исследований, тем не менее сам феномен «особого»
внимания австрийских поздних реалистов5 М. фон Эбнер-Эшенбах,
Ф. фон Заара, Л. фон Захер-Мазоха, К. Э. Францоза к Тургеневу, про-
явившегося как активное усвоение элементов содержания и поэти-
ки его прозы, остается мало изученным. В частности, вне поля вни-
мания остается то важное обстоятельство, что австрийские авторы
опираются на Тургенева в том числе и в организации повествова-
ния. Например, замечено, что К.Э. Францоз в «Ярмарке в Барнове»
(«Markttag in Barnow», 1875), акцентируя при описании природных
ландшафтов Галиции и Буковины «физическое присутствие рас-
сказчика в пространстве повествования», «телесно удостоверяет
аутентичность повествуемого»6. При этом упускается из виду тот
момент, что данный элемент описания возникает в явной опоре на
повествовательную манеру «Записок охотника». И это неудиви-
тельно, поскольку сам Францоз ставил Тургенева по «уровню ма-
стерства» выше ведущих двух представителей современной ему не-
мецкоязычной прозы Пауля Гейзе и Готфрида Келлера7. Подобная
опора просматривается в повествовательном цикле Захер-Мазоха
«Наследие Каина» («Das Vermachtnis Kains», 1870-1877), в типе «но-
веллы воспоминания» (Erinnerungsnovelle), показательном для Заа-
ра (см. об этом в гл. II), и в предпочтении повести у Эбнер-Эшенбах,
тогда как в немецкой литературе традиционна новелла (см. об этом
подробно в гл. III).

еп 20. Jahrhundert / Hrsg. von D. Dahlmann, W. Potthoff. Wiesbaden: Harrassowitz,
2004. S. 127-143.

4 Lehmann J. Russische Literatur in Deutschland: Ihre Rezeption durch deutsch-
sprachige Schriftsteller und Kritiker vom 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Stuttgart:
Metzler, 2015. S. 56-58.

5 Выражение Ф. Мартини. См.: Martini F. Deutsche Literatur im biirgerlichen Re-
alismus: 1848-1898. 4. Aufl. Stuttgart: Metzler, 1981. S. 485-498.

6 Strohmaier A. “Barnow in Halb-Asien”: Zur Konstruktion des Raumes in den
Texten von Karl Emil Franzos 11 Karl Emil Franzos: Schriftsteller zwischen den Kulturen
I Hrsg. von P. Ernst. Wien: Studien-Verl., 2007. S. 29.

7 Franzos К. E. Aus Halb-Asien. Culturbilder aus Galizien, der Bukowina, Siidruss-
land und Rumanien: in 2 Bd. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1876. Bd. 2. S. 320.
Для нашего исследования особенно показательны те ориентиро-
ванные на Тургенева элементы прозы австрийских авторов, которые
выходят за пределы творчества отдельного писателя, указывая на
более общие структуры австрийского «тургеневианства» на дискур-
сивном или поэтологическом уровне. К числу подобных элементов
относится, например, «постфеодальная» бинарная оппозиция «де-
ревня — поместье», синдром нигилизма и сама фигура нигилиста,
образы славянской женщины («тургеневская девушка») и «лишнего
человека», образ рассказчика-охотника и его нарративный потен-
циал, жанр повести и склонность к формированию повествователь-
ных циклов по образцу «Записок охотника».

Новый взгляд на тургеневский компонент австрийской повество-
вательной прозы представляется необходимым ввиду нового подхо-
да, сложившегося в современном литературоведении. В отличие от
традиционной литературной истории, ориентировавшейся на кон-
цепцию поэтического реализма, в работах последнего времени дела-
ется акцент на проблематике идентичности и специфике наррации
в текстах тургеневианцев Эбнер-Эшенбах, Заара, Францоза и За-
хер-Мазоха — аспектах, которые по ряду параметров оказываются
близкими поискам венского модерна8. В частности, неоднократно
отмечена склонность вышеозначенных авторов обращаться к про-
блематике Другого (в культурном, национальном, языковом и ген-

8 Seeling С. Zur Interdependenz von Gender- und Nationaldiskurs bei Marie von
Ebner-Eschenbach. St. Ingbert: Universitatsverlag, 2008; Wagner G. Harmonisierung und
Verstorung: Vbyeurismus, Weiblichkeit und Stadt bei Ferdinand von Saar. Tubingen: Max
Niemeyer Verlag, 2005. (=Studien und Texte zur Sozialgeschichte der Literatur, 109); Leo-
pold von Sacher-Masoch — ein Wegebereiter der Moderne / Hrsg. von M. Kobelt-Groch.
Hildesheim: Olms-Verlag, 2010; Polt-Heinzl E. Was aber ist modern? Arthur Schnitzler
und Peter Altenberg vs. Ferdinand Saar, Elise Richter oder Rosa Mayreder 11 Visionen
der Zukunft um 1900: Deutschland, Osterreich, Rufiland / Hrsg. von S.Taskenov u.a.
Munchen: Fink, 2014. S. 135-158; Giersch P. Fur die Juden, gegen den Osten?: Umcodie-
rungen im Werk Karl Emil Franzes’ (1848-1904). Berlin: Frank und Timme, Verlag fur
wissenschaftliche Literatur, 2014. Данная установка вполне коррелирует с обозначив-
шимся в тургеневедении (особенно западном) интересом к аналогичным (идентич-
ность, гендер, наррация) аспектам творчества русского классика. См., в частности:
Карл Ф. Гендер и нация в романе И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» И Конструк-
ты национальной идентичности в русской культуре: вторая половина XIX столе-
тия. Серебряный век. М.: РГГУ, 2011. С. 183-193; Turgenev: Art, Ideology and Legacy
/ eds R. Reid, J. Andrew. Amsterdam; New York: Rodopi, 2010 (= Studies in Russian Litera-
ture and Poetic, Vol. LVI). Noheji R. Das “Andere des Westens” und die “Arche Noah der
Weltkultur”. Zur Spezifik von Identitat und Alteritat in russischen kulturgeschichtlichen
Diskursen. Miinchen; Berlin: Sagner, 2009. (= Slavistische Beitrage; 466).
дерном отношениях), что в немалой степени коррелирует с влияни-
ем Тургенева и в ряде случаев, как можно предположить, выступает
следствием данного влияния.

Феномен «тургеневского бума» в Западной Европе и США хоро-
шо известен в тургеневедении. С общими местами и клише граничат
также и общеизвестные историко-литературные характеристики
Тургенева как «первого подлинного русского европейца», уникаль-
ной фигуры культурного трансфера и посредника между культура-
ми или же провозвестника триумфального успеха великой русской
литературы на Западе.

Рассуждая о природе этого успеха, Д. И. Мережковский замеча-
ет: «Гений меры — гений Западной Европы. Европе и открылся Тур-
генев — первый из русских писателей. Несмотря на европейскую
славу Л. Толстого и Достоевского, последняя русская глубина их
остается Европе чуждою. Они удивляют и поражают ее; Тургенев
пленяет. Он ей родной. Она почувствовала в нем впервые, что Рос-
сия тоже Европа»9, — и добавляет в конце: «Пушкин дал русскую
меру всему европейскому; Тургенев дает всему русскому европей-
скую меру»10. В соответствии с данной логикой Тургенев — некий
особенный русский, русский, изначально ориентированный на за-
падную публику, репрезентативный носитель адаптированной для
Европы русской субстанции и по своей сути скорее европеец —
француз или немец, — нежели русский. Таков лейтмотив и много-
численных западноевропейских рецензий на тургеневские изда-
ния, — например, если ограничиться немецкоязычным регионом —
обзорных статей и эссе Пауля Гейзе, Юлиана Шмидта, Фердинанда
Кюрнбергера, Отто Глагау и др.

С одной стороны, все перечисленные рецензенты неизбежно от-
мечают, что материал тургеневских повестей и романов совершенно
чужд западной публике. Ср., например: «В его новеллах представлена
своеобразная галерея подлинно русских характеров, нам исключи-
тельно чуждая...»11; «...та простосердечная славянская набожность,
о которой рассудочный Запад давно не имеет никакого понятия»12.

9 Мережковский Д. С. Вечные спутники: портреты из всемирной литературы.
СПб.: Наука, 2007. С.475.

10 Там же. С. 478.

11 Schmidt J. Iwan Turgenjew // Schmidt J. Bilder aus dem geistigen Leben unserer
Zeit: in 3 Bd. Leipzig: Duncker & Humblot, 1870. Bd. 1. S.441.

12 Kiirnberger F. Turgenjew und die slawische Welt 11 Kurnberger F. Literarische
Herzenssachen: Reflexionen und Kritiken. Wien; Teschen: Karl Proschaske, 1877. S. 108.
В качестве чужих и даже чуждых (befremdend) воспринимались такие
безусловно славянские феномены тургеневской прозы, как общин-
ный дух (Gemeinsinn), фатализм, пессимизм или славянская меланхо-
лия13. В 1865 г. вышел в свет немецкий перевод романа «Отцы и дети»
(1862), где главным героем выступает нигилист Евгений Базаров, по-
сле чего приобрела популярность формула «славянский нигилизм»14.

С другой стороны, рецензенты неизменно отдают должное «пле-
няющим» (Д. И. Мережковский) качествам формы и стиля тургенев-
ских текстов, благодаря которым содержательно «чужие» (относя-
щиеся к категории Другого) феномены славянского Востока пред-
ставлялись западному читателю близкими и знакомыми. Данный
эффект был в немалой степени обусловлен литературными и фило-
софскими импликациями в прозе автора, получившего «западное»
образование и жившего по большей части в Западной Европе —
в Германии, а после 1871 г. — во Франции — широта и интенсив-
ность западных контактов которого была феноменальной.

«Экзотические» русские крестьяне Хорь и Калиныч, титульные
персонажи первого очерка «Записок охотника», вписывались в ма-
трицу наивного и сентиментального мировосприятия, уже присут-
ствовавшую в сознании образованной немецкой публики благодаря
известному эссе Ф. Шиллера. «Пессимизм» тургеневских героев, по-
началу воспринятый читателями как типично славянское мироощу-
щение, вызывал прямые ассоциации с учением А. Шопенгауэра15.
Даже, казалось бы, безусловно русский нигилизм Базарова удалось
увязать с нигилистическими размышлениями персонажей Жана
Поля Рихтера, недаром данный мыслительный комплекс впослед-
ствии бесконфликтно перетекает в несколько трансформированное
понятие нигилизма у Фридриха Ницше16.

Приведенные примеры восприятия Тургенева немецкоязычной
литературной критикой позволяют сделать следующие два вывода.
Во-первых, возможно предположить изначальную ориентирован-
ность тургеневских текстов на западный дискурс, который должен

13 Lorm Н. Iwan Turgenjews Erzahlungen И Osterreichische Wochenschrift fur
Wissenschaft, Kunst und offentliches Leben. 1864. Bd. IV. S. 1643.

14 EichholzJ. Turgenev in der deutschen Kritikbiszum Jahre 1883 // Germanoslavica.
1931/1932. Bd. 1.S.43.

15 Kiirnberger F. Turgenjew und die slawische Welt. S. 107-108.

16 Cm.: Thiergen P. Jean Paul als Quelle des friihen russischen Nihilismus-Begriffs
11 Res Slavica. Festschrift fur Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hrsg. von P. Thiergen,
L. Udolph unter Mitarbeit von W. Potthoff. Paderborn: Ferdinand Schoningh, 1994. S. 317.
был воспринять их в контексте «изобретенной» Восточной Европы
(Inventing Eastern Europe, термин американского историка Ларри
Вульфа). Во-вторых, художественное мастерство Тургенева, оказа-
лось инструментом культурного трансфера, с помощью которого
восточноевропейский Другой стал своим для западноевропейского
культурного сознания. Оба предположения представляются в доста-
точной степени правомерными и имеют отношение к рецепции Тур-
генева в Австрии.

Первый момент включает имплицитно присущее тургеневским
творениям позиционирование Восточной Европы как Другого, при
этом читателю предлагается не аутентичный специфический «рос-
сийский голос», а сконструированный по западной же моде вос-
точноевропейский Другой, каким его увидел Тургенев. Именно так
возможно истолковать слова Мережковского: «Тургенев дает всему
русскому европейскую меру». Если следовать логике упомянутого
выше Л. Вульфа, изобретение восточноевропейского Другого необ-
ходимо не столько для дефиниции Востока, сколько для самоиден-
тификации Запада.

В Австрийской империи (с 1867 г. — Австро-Венгерская монар-
хия) потребность в изобретении или же оживлении культурных
подходов к освоению восточноевропейского пространства была
актуальна, как никогда. Речь идет об окраинах Австрии (Kronlan-
der), таких как Богемия, Буковина, Галиция и Волынь (Lodomerien),
маркграфство Моравия и до 1867 года Хорватия и Славония, где до-
минировало славянское население. Данные территории существуют
в условиях острой полемики между германоориентированным ли-
берализмом австрийских немцев, с одной стороны, защитниками
многонациональной структуры Австро-Венгерской монархии под
эгидой Габсбургов — с другой, и с националистическими движени-
ями народов славянских окраин — с третьей. Первоочередной зада-
чей австрийским авторам представлялось формирование дискурса
по поводу находившихся под властью Габсбургов восточных регио-
нов во многом оттого, что было важно «посредством открытия Дру-
гого обрести собственное самосознание»17.

В данной связи проясняется важность и второго аспекта турге-
невской прозы, в ее восприятии Западом, а именно намеренное при-

17 WolffL. Die Erfindung Osteuropas. Von Voltaire bis Voldemort 11 Europa und die
Grenzen im Kopf / Hrsg. von K. Kaser, D. Gramshammer-Hohl, R. Pichler. Klagenfurt:
Wieser, 2003. S.24.
глушение слишком явственной экзотики «восточноевропейских»
сюжетов и мотивов. Иными словами, Тургенев поставляет (запад-
ным) европейцам специально отобранные «русские» сюжеты и мо-
тивы в «европейски» культивированной форме. Данным обстоя-
тельством в том числе объясняется давно отмеченная первостепен-
ность для русского автора проблематики организации сюжета, вы-
страивания системы персонажей, всех аспектов поэтики и повество-
вательной техники. Немаловажен тот момент, что при всем интересе
к тургеневской «изобретенной» Восточной Европе и при всем ува-
жении к блестящей наррации автора «Первой любви» французские,
английские, да и немецкие коллеги Тургенева по писательскому цеху
не были настроены на непосредственное подражание русскому про-
заику. Тургенев был для них в большей мере конгениальным колле-
гой, как для Г. Флобера, Э.Золя, Г. Джеймса, Т. Шторма, или равно-
великим сильным соперником на европейском литературном рынке,
как для Т. Фонтане.

В немецкоязычных странах отношение к Тургеневу выстраива-
ется еще и в зависимости от официальной культурной политики.
В 1870-1880-е гг. концепция поэтического реализма как новой не-
мецкой классики в Германии предполагала ориентацию в первую
очередь на отечественные литературные образцы — Гёте и Шилле-
ра или на современников — Пауля Гейзе и Густава Фрейтага. Иной
была ситуация в Австрии, где художественную прозу современно-
го эпохе уровня еще предстояло создавать. В поисках собственного
аутентичного пути австрийская повествовательная проза находит
в произведениях русского автора важный формальный и содержа-
тельный ориентир.

Восприятию Тургенева в Австрии, в том числе отдельными пи-
сателями, посвящено немало исследований18. Проблема в целом

18 Egger F. Marie von Ebner-Eschenbach und Iwan SergeitschTurgenjew: Diss. Inns-
bruck, 1948; Geserick I. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev // Zeitschrift
fur Slawistik. 1958. Bd. 3. S.43-64; Hanisch O. Die Turgenev-Rezeption im Prosaschaf-
fen Ferdinand von Saars: Diss. Magdeburg, 1987; Hellberger M. Tierdarstellungen als
Symptom des gesellschaftlichen Strukturwandels im interkulturellen Kontext: Die Re-
zeption von Ivan Turgenevs Tierdarstellungen im Werk Marie von Ebner-Eschenbachs
und Ferdinand von Saars 11 Russland — Osterreich. Literarische und kulturelle Wech-
selwirkungen / Hrsg. von J.Holzner u.a. Bern; Berlin u.a.: Peter Lang, 2000. S.97-126;
Polubojarinova L. Stoffe und Motive Iwan Turgenjews im Werk Ferdinand von Saars
вряд ли может быть названа новой. В рамках настоящей моногра-
фии мы сосредоточимся на ее малоисследованных аспектах. Для
этого необходимо рассмотреть прежде не изученный вопрос о том,
насколько восприятие Тургенева в Австрии определялась самим
фактом принадлежности автора к российскому (восточноевропей-
скому, «восточному», читай — «варварскому») культурному про-
странству.

По справедливому замечанию норвежского слависта Ивэра
Ноймана, метафорическое позиционирование России как «варвара
у ворот» выступает «неизменной чертой европейского дискурса на
протяжении XIX и не только XIX века»19. О «варварской» сущно-
сти тургеневских текстов, вряд ли позволяющей им претендовать
на то, чтобы «быть отнесенными к <...> достижениям европейской
образованности»20, пишет уже один из первых рецензентов Тургене-
ва в Австрии венский писатель-публицист Иероним Лорм (Hierony-
mus Lorm, 1821-1902). Указывая в качестве причины «выпадания»
России из европейской и мировой литературной традиции поверх-
ностное усвоение русской национальной культурой европейских
образцов, в свое время насильственно инициированное Петром I
и не позволившее развиться в России аутентичной национальной
литературной культуре (мысль, восходящая, как известно, к гла-
ве «О народе» «Общественного договора» (1762) Руссо21 и неодно-
кратно после него варьировавшаяся), Лорм усматривает типичную

(unter besonderer Berucksichtigung von “Ginevra”) 11 Ferdinand von Saar: Richtungen
der Forschung I Directions in Research: Gedenkschrift zum 100. Todestag I Hrsg. von
M.Boeringer. Wien: Praesens Verlag, 2006. S. 51-67; Stillmark A. Ebner-Eschenbach
und Turgenjew: eine Begegnung im Prosa-Gedicht // Des Mitleids tiefe Fahigkeit: Zum
Werk der Marie von Ebner-Eschenbach I Hrsg. von J.P. Strelka. Bern; Berlin u.a.: Pe-
ter Lang, 1997. S. 219-238; Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis
1918 11 Wiener slawistisches Jahrbuch. 1982. S. 107-126.

19 Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании
европейских идентичностей / пер. с англ. М.: Новое издательство, 2004. С. 130-131.

20 См. в оригинале: «...unter den Bedingungen und Errungenschaften der
europaischen Bildung mitzuzahlen». Lorm H. Iwan Turgenjews Erzahlungen. S. 1644.

21 См.: «Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они
подверглись цивилизации чересчур рано. <...> Петр <...> понимал, что его на-
род был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов граж-
данского общества. <...> Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо
было начать с того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным
стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем
они не являются» (Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты / пер. с фр.
М.: КАНОН-пресс; Кучково поле, 1998. С. 90-91).
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
культурную межеумочность (ни аутентичного своего — ни глубоко
усвоенного чужого) в творчестве ведущих представителей россий-
ской словесности (Пушкина, Лермонтова, Гоголя), завершая данный
ряд упоминанием Тургенева:

«Как много первозданного, нового, и тем самым одним уже значи-
тельного могли бы эти писатели подарить Европе, если бы они смогли
преподнести ей плоды развития, реализовавшегося в самой крови и са-
мой жизни их собственной страны, если бы они опирались в своем со-
зревании исключительно на национальные образцы. Мы могли бы сейчас
сравнивать их с Ламартином, с лордом Байроном, с Мандзони. Однако
они утрачивают в наших глазах свою ценность в той мере, в какой мы мо-
жем заметить влияние, оказанное на них поэтами с мировым именем [die
weltberiihmten Dichter] и которому они вынуждены были подчиниться
ввиду недостатка национальной традиции и школы. А теперь еще и Тур-
генев'. [Und nun gar Turgenjew!]» (курсив автора цитаты)22.

Разбирая далее тургеневские повести, Лорм усматривает в них
подтверждение данной закономерности. Не удивляет поэтому, что
в конце автор рецензии дает жесткую отповедь переводчику Турге-
нева Фридриху Боденштедту (Friedrich Bodenstedt, 1819-1892), зая-
вившему в предисловии к немецкому изданию, что «в художествен-
ном отношении мало кто может с ним [Тургеневым. — Л. 17.] срав-
ниться и вряд ли кто-либо — его превзойти»23 — «Готфрид Келлер
в Германии и француз Мериме уж точно превосходят Тургенева», —
возражает Лорм. И продолжает: «В случае необходимости и в дру-
гих примерах недостатка не будет»24. В рецензии Лорма, опублико-
ванной в 1864 году в авторитетной венской газете «Osterreichische
Wochenschrift fur Wissenschaft, Kunst und offentliches Leben», с оче-
видностью маркируется водораздел между небезынтересной, но по
сути «недоцивилизованной» — читай: «варварской» — литературой
«славянского Востока», с одной стороны, и литературной традицией
остальной Европы, или собственно Европы, — с другой. К этой по-
следней относит себя и сам венский литературный критик. Высказы-
ваясь о «восточной» прозе Тургенева, Лорм говорит, как представля-
ется, не только и не столько о русском авторе, сколько идентифици-
рует, по сути, себя самого и репрезентируемое им самим культурное

22 Lorm Н. Iwan Turgenjews Erzahlungen. S. 1644. Перевод здесь и далее
наш. — Л. П.

23 Ibid.

24 Ibid. S. 1647.
пространство (Австрию, немецкоязычный мир, Западную Евро-
пу). Тем самым показательно иллюстрируется сформулированный
в 1994 году (в ориентации на известную концепцию «ориентализма»
Э. Саида) американским историком Ларри Вульфом25 и развитый
позже уже упоминавшимся И. Нойманом тезис об «использовании»
восточного или восточноевропейского («варварского») «Другого»
для конституирования собственной — западноевропейской «циви-
лизованной» идентичности:

«Коллективные идентичности конституируются не только вооб-
ражаемым материалом, из которого они состоят, но также и материа-
лом, лежащим вне них, — материалом, с которым они имплицитно срав-
ниваются. Коллективные идентичности имеют внешние составляющие:
эти идентичности определяются целыми напластованиями “Других”. <...>
Коллективные идентичности существуют благодаря тому, что отделяют од-
них людей от других при помощи определенных маркеров (показателей)»26.

Функцию подобного маркера, как известно, нередко выполня-
ют границы ментальных карт, или так называемая воображаемая
география27. Достаточно четко проведенная Лормом граница между
литературным Западом и литературным Востоком практически не
оставляет Тургеневу как представителю русской (восточной) лите-
ратуры шанса «вписаться» в западноевропейский контекст, не гово-
ря уже о возможном его «влиянии» на таковой. И если ситуация поз-
же все-таки меняется, то происходит это в немалой степени благо-
даря переменам в реальной исторической картографии, повлекшей
за собой и перемены в географии воображаемой.

Такие перемены происходят спустя два года после выхода ре-
цензии Лорма. Вследствие проигранной австро-прусской войны,
основания «двойной» Австро-Венгерской империи и последующе-
го объединения немецких земель под эгидой Пруссии Австрия, как
известно, оказывается вынужденной осознать свой новый геополи-
тический статус «Цислейтании» (Cisleithania). Так именуется теперь
собственно австрийская часть Австро-Венгрии, признаком которой

25 Wolff L. Inventing Eastern Europe. The Map of Civilizations on the Mind of the
Enlightenment. Stanford, CA: Stanford Univ. Press, 1994; Вульф Л. Изобретая Вос-
точную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / пер. с англ.
М.: Новое литературное обозрение, 2003.

26 Нойманн И. Использование «Другого». С. 14-15.

27 О ментальной географии и проблеме «литературного картирования» см.:
Doring J. Zur Geschichte der Literaturkarte 11 Mediengeographie: Theorie, Analyse,
Diskussion / Hrsg. von J. Doring, T. Ihielmann. Bielefeld: Transcript, 2009. S. 247-290.
становится доминирование не-немецкоязычного, главным образом
славянского, населения (немецкоязычные австрийцы составляют
теперь не более 25% общего населения страны), а в территориаль-
ном плане — богемско-моравских лесов и гор и «сарматских степей»
Галиции и Буковины28.

Не случайно именно на 1866 и 1867 годы — соответственно, годы
поражения Австрии в битве при Садове и учреждения «двойной мо-
нархии» Австро-Венгрии — приходится начало «тургеневианства»
в австрийской литературе. В 1866 году в либеральной венской га-
зете «Die Presse» выходит исключительно позитивно окрашенная
рецензия предводителя венской литературной критики Фердинанда
Кюрнбергера (Ferdinand Kiirnberger, 1821-1879; его называют Кар-
лом Краусом XIX века) на тот же самый, отрецензированный преж-
де Лормом, двухтомник тургеневских повестей в переводе Ф. Боден-
штедта29. В рецензии Кюрнбергера, озаглавленной «Тургенев и сла-
вянский мир», русский автор называется «одним из лучших новел-
листов современности»30 и «Шекспиром новеллы»31. Правда, хва-
лебные высказывания Кюрнбергера в адрес русского автора, прозу
которого он считает аутентичным голосом «славянского Востока»
как такового, носят специфический характер. Как представляется,
образ «восточного Другого», а значит, и самого себя как европейца
конструируется в них не с меньшей, а скорее с большей определен-
ностью и интенсивностью, нежели у Лорма. Если Лорм признавал
за русской литературной линией, представленной Тургеневым, хотя
бы «поверхностный» слой некрепко усвоенной западной литера-
турной традиции, то для Кюрнбергера Тургенев и «фаталистичное»
мировоззрение его героев (Акима из «Постоялого двора», Герасима
из «Муму», Веры из «Фауста») — есть «аутентичное», «врожденное»
(«angeboren») выражение национальной субстанции «славянства»
как таковой, и, соответственно, в отдаленном созвучии с теорией

28 Шарый А., Шимов Я. Корни и корона: очерки об Австро-Венгрии: судьба
империи. М.: КоЛибри, 2011; Canis К. Die bedrangte GroCmacht Osterreich-Ungarn
und das europaische Machtesystem 1866/67-1914. Paderborn: Schoningh, 2016.

29 Именно данный сборник становится одним из главных оснований австрий-
ской рецепции Тургенева. См. сделанную в том же, 1866 г. запись в дневнике
М. фон Эбнер-Эшенбах: «Прочла “Повести” Тургенева. Реакция тут одна — глу-
бокий, глубокий поклон!» (Ebner-Eschenbach М., von. Tagebiicher: in 6 Bd. Tubingen:
Niemeyer, 1989. Bd. 1. 1862-1869. S. 140).

30 Kiirnberger F. Turgenjew und die slawische Welt. S. 98.

31 Ibid. S. 102.
климата Монтескье, — «самой природы», т. е. ландшафтности, при-
родных просторов славянского Востока. («То, что Фауст постигает
посредством рефлексии, славянин постигает при помощи самой
природы»32.)

Активизируя и развивая таким образом бинарную оппозицию
«культура» (Европа) versus «природа» (славянский Восток), автор
рецензии, несмотря на хвалебный тон высказывания в целом, не
столько интегрирует «русскую прозу» Тургенева в европейский кон-
текст, сколько дезинтегрирует ее из такового, вытесняя ее прочь за
границы Цислейтании. Одновременно примененные к Тургеневу
позитивные характеристики «природности» и «аутентичности» как
качества «славянства вообще» переносятся на остающийся в евро-
пейских границах «славянский мир» — западный славянский мир,
пребывающий под эгидой «культурной» Австрии и настоятельно
нуждающийся на тот момент в дискурсивной, в том числе и литера-
турной, легитимации. В согласии с доминирующей в рецензии (эс-
сенциалистской, по сути) логикой писателю достаточно генетически
происходить из данного региона, чтобы мочь репрезентировать, по
Кюрнбегеру, все качества «природности» и «славянства». Однако
если у Тургенева и сам способ выражения «славянского фатализма»,
уже в силу русского языка его прозы, не относящегося традиционно
к «культурным» европейским языкам, остается «природным» и от-
того «слишком непосредственным» («...однако ново и чуждо для
немецкого восприятия то, как он [Тургенев] это [славянскую идею
“фатума”] выражает. Как будто бы звуками самой природы»33),
у нового, «культурного» славянина, пишущего по эту сторону цис-
лейтанской (т.е. европейской) границы, способ выражения должен
быть культурно-европейским, то есть немецким.

Именно в соответствии с такой схемой подобия и подмены по-
ступает Кюрнбергер в другом своем тексте — в написанной в сле-
дующем, 1867 году рецензии на «галицийскую» новеллу немецкоя-
зычного «славянина» уроженца Лемберга/Львова Леопольда фон За-
хер-Мазоха (Leopold von Sacher-Masoch, 1836-1895) «Коломейский
Дон-Жуан», конструируя в его лице реальный культурный «эрзац»
Тургенева для цислейтанского пространства. Один из пассажей
данной рецензии звучит как ответ-реплика на восклицание Лорма:
«А теперь еще и Тургенев!»:

32 Ibid. S.110.

33 Ibid. S. 106.
«Но что нам до Тургенева? [Aber was soil uns Turgdnjew?] Он русский.
Он не принадлежит нашей литературе, относясь лишь к переводной ее
части.

А что если бы у нас вместо великоросса Тургенева появился бы вдруг
малоросс, восточный галичанин, то есть австриец, то есть немец? А что
если бы в этой самой Австрии, которая до сих пор так плохо справлялась
с задачей германизации, в то именно время, когда народы Австрии, как
один, восстают против всего немецкого, некий писатель, урожденный
славянин, послал бы с берегов Прута на берега Майна и Некара велико-
лепную немецкую новеллу?»34

Кюрнбергеровский проект Захер-Мазоха как «австрийского Тур-
генева», как видим, основан на вытеснении самого исходного об-
разца как «Другого» за культурные пределы Европы и контрафак-
турном подставлении на его место собственного, более культивиро-
ванного, немецкоязычного образчика литературного «славянства».
И в этом смысле Кюрнбергер прокламирует скорее анти-рецепцию
Тургенева, рецепцию от противного.

Как бы то ни было, рецензия Кюрнбергера однозначно маркирует
интенсивное «встречное движение» с австрийской стороны, продик-
тованное острой потребностью легитимировать австрийскую прозу
на немецком языке, содержательно осваивающую цислейтанские,
в том числе и отдаленные, славяноязычные, пределы. Общность ре-
алий российского пред- и пореформенного быта и постфеодальной
социокультурной ситуации в Австрии, особенно ярко проявивша-
яся в Моравии и Галиции (помещичий быт и крестьянство, хроно-
топы замка, сада, деревни, быт и нравы военных гарнизонов, об-
разы леса и степи), становятся у австрийских писателей-реалистов,
таких как Ф. фон Заар, М.фон Эбнер-Эшенбах, Л. фон Захер-Мазох,
К.Э. Францоз, Я. Ю. Давид, П.Розеггер, референциальной основой
для многочисленных заимствований из «Записок охотника» и тур-
геневских повестей и романов 1850-1860-х гг.

Важно отметить также и то немаловажное обстоятельство, что
опора на Тургенева давала этим авторам в условиях отсутствия или
«неактивного» статуса собственной аутентичной австрийской тра-
диции повествовательности35 возможность обойтись без экспли-

34 Kurnberger F. Vbrrede zum “Don Juan von Kolomea” 11 Sacher-Masoch L., von
Don Juan v. Kolomea. Galizische Geschichten. Bonn: Gruyter, 1985. S. 191-192.

35 Такая традиция сложилась в Австрии в первой половине XIX в. в творчестве
Адальберта Штифтера (Adalbert Stifter, 1805-1868) и Франца Грильпарцера (Franz
Grillparzer, 1791-1872), однако их прозаическое наследие, как известно, было во
цитной опоры на транслируемый из Берлина «имперский» («reichs-
deutsch») литературный master discours немецкого «поэтического
реализма». (О необходимости дистанцирования «австрийской
музы» от немецкой одной из первых в данном поколении авторов
заявила тургеневианка Мария фон Эбнер-Эшенбах в «Письмах
из Франценсбада» в 1858 г.)

Австрийской литературе нужен был импульс извне, причем не
собственно немецкий (берлинский), Тургенев же невольно высту-
пил в данной ситуаци в роли необходимой матрицы и фермента, на
чем сделал акцент Кюрнбергер. Обрисованная им на примере Захер-
Мазоха «схема» становления «австрийского Тургенева» работает
и дальше: впоследствии появился целый ряд австрийских «после-
дователей» Тургенева, среди которых хотелось бы выделить четыре
наиболее репрезентативные фигуры.

О «тургеневианстве» Леопольда фон Захер-Мазоха и Карла Эми-
ля Францоза (Karl Emil Franzos, 1848-1904) писала уже современная
авторам литературная критика36. О тургеневском компоненте пове-
ствовательной прозы Марии фон Эбнер-Эшенбах (Marie von Ebner-
Eschenbach, 1830-1916) и Фердинанда фон Заара (Ferdinand von Saar,
1833-1906) заговорили позже, уже в XX веке37, однако до сих пор
данное явление не осознавалось как целостный феномен. Указанных
авторов вполне допустимо рассматривать с точки зрения истори-
ческой сетевой просопографии, предусматривающей изучение со-
циально-культурного измерения биографий нескольких значимых
личностей, связанных по некоему признаку. Все они принадлежат
к эпохе, условно начавшейся в 1866 г. (битва при Садове и рецен-
зия Кюрнбергера) и завершившейся в 1916 г., когда скончались ав-
стрийский кайзер Франц Иосиф и М. фон Эбнер-Эшенбах. В пись-
мах, дневниках, эссе все упомянутые тургеневианцы высказывались

второй половине века существенно маргинализировано, и вспомнили об этих ав-
торах снова лишь в XX в., на волне интереса к стилю бидермейер в литературе.

36 Glagau О. Turgeniev’s Nachahmer. Karl Detlef — Sacher-Masoch // Glagau O.
Die russische Literatur und Iwan Turgeniev. Berlin: Gebriider Paetel, 1872. S. 162-174;
Goldbaum W. Turgenjew’s deutsche Junger. Eine kritische Randglosse // Mehr Licht.
Eine deutsche Wochenschrift fur Literatur und Kunst. 1879. Bd. 27. Hf. 1. S. 424-425.

37 Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ferdinand von Saar // Deutsch-
osterreichische Literaturgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen
Dichtung in Osterreich-Ungarn I Hrsg. von E. Castle. Bd. 3. Wien; Leipzig: C. Fromme,
o.J., [1932]. S. 1036-1091; Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev
11 Padagogischer Fuhrer. 1935. Bd. 85. S. 402-412; Tabak G. Iwan Sergeewitsch
Turgenjews Einflup auf die deutsche Literatur: Diss. Wien, 1926.
о творчестве «великого русского мастера» по большей части с пи-
ететом. Захер-Мазох и Эбнер-Эшенбах даже обменивались с ним
письмами38. Что не менее важно, они поддерживали профессио-
нальные контакты друг с другом, иногда это были даже дружеские
отношения39. Нередко и сами эти контакты были небезотноситель-
ны к творчеству И. С. Тургенева.

Например, Фердинанд фон Заар вывел в своей новелле «Нинон»
(1897) Захер-Мазоха в виде писателя Z, некогда знаменитого, а ныне
почти забытого, измельчавшего и опустившегося автора:

«То, что раньше восхищало, производило теперь, как говорили, впе-
чатление манерности. Ведь это была все та же любовная история, все тот
же слабый, безвольный, пресмыкающийся во прахе мужчина — и все та
же безжалостная, жестокая, до брутальности, женщина»40.

Тургенев не упоминается по имени, однако присутствует в под-
тексте данного высказывания, как автор, на которого Захер-Мазох
опирался при «разработке» своего (литературного и жизненного)
мазохистского сценария (см. об этом подробнее в гл. IV). Мазохист-
ские констелляции, также в немалой степени ориентированные на
Тургенева, впрочем, не чужды и новеллам самого Заара («Джинев-
ра» (1892), «Vae victis!» (1883)). Если верить воспоминаниям Ванды
фон Захер-Мазох, и самого писателя фон Заара, статного стройного
отставного офицера, чета Захер-Мазохов однажды приглашала по-
участвовать в их семейном перформансе в роли Грека — «третьего»
в мазохистском сценарии (правда, Заар не принял предложение)41.

38 Schultze Chr. Ein Brief Turgenevs an L.von Sacher-Masoch aus dem Jahre 1881
// I. S.Turgenev und Deutschland / Hrsg. von G. Ziegengeist. Berlin (Ost): Akademie-
Verlag, 1965. Bd. 1. S. 146-152; Geserick I. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan
Turgenev.

39 См., например: Der Briefwechsel zwischen K.E. Franzos und Marie von En-
ber-Eschenbach. 1886-1888 I Hrsg. von K.Paulik // Karl Emil Franzos. Der Dichter
Galiziens. Zum 150. Geburtstag I Hrsg. von H. Wurtz. Wien: Wiener Stadt- und Landes-
bibliothek, 1998. S. 49-71; Ferdinand von Saar und Maria von Ebner-Eschenbach: Brief-
wechsel I Hrsg. von H. Kindermann. Wien: Wiener bibliophilen Gesellschaft, 1957. Об
активном профессиональном взаимодействии Эбнер-Эшенбах с Зааром, Захер-
Мазохом и Францозом свидетельствуют также неоднократные упоминания этих
авторов в ее дневниках. См.: Ebner-Eschenbach М., von. Tagebiicher: in 6 Bd. Tubin-
gen: Niemeyer, 1991-1997.

40 Saar F, von. Ninon // Saar E, von. Das Erzahlerische Werk: in 3 Bd. Wien: Aman-
dus, 1959. Bd. 2. S.301.

41 Sacher-Masoch W Meine Lebensbeichte. Munchen: Belleville, 2003. S. 205.
В биографиях всех четырех авторов просматривается связь
с восточноевропейскими землями (Kronlander) Австрии. Нередко
их тексты выстраиваются в целые повествовательные циклы, кото-
рые, не без влияния Тургенева как автора «Записок охотника», свя-
зывает один и тот же повествователь-интеллектуал — охотник, эт-
нограф. В произведениях Захер-Мазоха (повествовательный цикл
«Наследие Каина», «Das Vermachtnifi Kains», 1870-1877) и Фран-
цоза (повествовательный цикл «“Почти” Азия: земля и люди Вос-
точной Европы», «Aus Halb-Asien: Land und Leute des ostlichen
Europas», 1876) именно их родина Галиция становится преимуще-
ственным местом действия. Сюжеты наиболее успешных повестей
Эбнер-Эшенбах из помещичьей и крестьянской жизни («Деревен-
ские и поместные истории», «Dorf- und SchloBgeschichten», 1883,
1886) связаны с ее малой родиной Здиславиц в Моравии, где она,
урожденная графиня Дубски, появилась на свет в 1830 г. Писатель-
ница бегло говорила по-чешски. Биография Заара связана преиму-
щественно с Веной, но в обширном цикле «Новелл из Австрии»
(«Novellen aus Osterreich», 1877-1906) он нередко обращается к сла-
вянским окраинам Цислейтании, тем более что служил офицером
австрийской армии в отдаленных моравских и богемских гарнизо-
нах.

Осознание восточноевропейского «бескультурья» (“Unkultur”),
сопровождаемое его критической, с элементами натурализма, худо-
жественной репрезентацией, неизменно сочетается у всех четырех
авторов с утопическими идеями «реформирования» славянского
Востока. Правда, пути подобной реформы писатели представляли
себе различным образом. В то время как Францоз считает единствен-
но верным вариантом развития ориентацию на германоцентричную
культуру вильгельминского Рейха, Эбнер и Заар верят в перспекти-
ву многонациональной конфедерации под эгидой Габсбургов, Захер-
Мазох же делает ставку на активизацию протокоммунистиче-
ских импульсов, заложенных в славянской крестьянской общине.
(Ср. его утопический проект в повести «Рай на Днестре» — “Paradies
am Dnjestr”, 1877)42. Общим остается одно: дискурсивно релевант-
ными данные проекты, ориентированные на габсбургскую часть

42 Ср. рассуждения Л. Вульфа об утопических импликациях галицийской
прозы Францоза и Захер-Мазоха, связанных с установкой на «преобразование
галицийского варварства» и «преодоление галицийской отсталости»: Wolff L. The
Idea of Galicia: History and Fantasy in Habsburg Political Culture. Stanford: University
Press, 2010. P. 111-116,243-246.
Восточной Европы, становятся во многом благодаря тургеневским
художественным моделям.

Репрезентируемые в «культурном» медиуме немецкого языка от-
сталые «цислейтанские» окраины, правда, не перестают выступать
для австрийских тургеневианцев в функции «Другого», а сами они,
хотят они того или нет, продолжают оставаться ментальными кар-
тографами с Запада, «воображающими» для себя — критически или
утопически — Восточную Европу. Хотелось бы привести в заключе-
ние в качестве примера один пассаж из новеллы Заара с показатель-
ным названием «Троглодитка» («Die Troglodytin», 1887). В данном
отрывке с точки зрения немецкоязычного рассказчика-австрийца
описываются женщины-работницы одного небольшого городка
в Моравии:

«По сложению их нельзя было назвать ни грубыми, ни несклад-
ными. Напротив, фигуры их были по преимуществу стройны и изящ-
ны, руки и ноги — хорошей формы. И пусть сами лица их безупречны-
ми назвать было трудно, глаза были красивы практически у всех, како-
вое свое достоинство они не стеснялись пускать в ход. При всем том они
были ленивы и неряшливы, обожали лакомства, были нечисты на руку и
в целом предрасположены к безобразиям любого другого рода. Горе тому,
кто по легкомыслию свяжется с одной из них — бездна морального раз-
ложения поглотит его безвозвратно»43.

В отдаленном подражании тургеневскому «барину-охотнику»
мы видим критическое, с элементами натурализма описание сла-
вянского (восточноевропейского) варварства, от которого рассказ-
чик — носитель западноевропейской культуры принципиально дис-
танцируется. Подобные характеристики «восточных нравов» есть и
у Эбнер-Эшенбах, пишущей о моравской деревне, и в галицийских
текстах Мазоха и Францоза, хотя данные описания сопровождали
просветительские утопические германоцентричные (как у Фран-
цоза) или славяно-коммунистические (как у Мазоха) проекты ре-
формирования «отсталых» австрийских окраин. Самоидентифи-
кационный потенциал данной дистанции («отделиться от Другого,
чтобы осознать себя самого»44) все же остается определяющим. Как
показала история, проект многонациональной империи на немецко-
австрийской или мультилингвальной основе не имел перспективы,

43 Saar Е, von. Die Troglodytin И Saar Е, von. Das Erzahlerische Werk: in 3 Bd.
Wien: Amandus, 1959. Bd. 2. S.6.

44 Wolff L. Die Erfindung Osteuropas. S. 24.
историческое будущее оказалось у дистанции. Тем не менее на про-
тяжении десятилетий идея цислейтанской интеграции остается для
австрийской культуры одной из центральных, при этом фактиче-
ской матрицей ее литературного воплощения выступает творчество
Тургенева.

* * *

В дальнейшем мы представим, каким образом содержательные
и формальные аспекты тургеневской прозы проникают в австрий-
ский литературный опыт и закрепляются в нем. В первой и второй
главах будут рассмотрены примеры продуктивного усвоения турге-
невского наследия австрийскими авторами на уровне мотивов (на
примере романа «Отцы и дети» и повести «Вешние воды»). Фор-
мальные (жанровые) моменты преемственности выходят на первый
план в третьей главе, в которой становится очевидным «вирулент-
ный» потенциал тургеневской повести, усваиваемой австрийски-
ми авторами в противовес немецкой новелле. Наконец, в четвер-
той и пятой главах тургеневское влияние на Л. фон Захер-Мазоха
рассматривается как достаточно своеобразный пример рецепции,
в рамках которой в равной мере актуальной становится как кон-
тактная, так и типологическая связь, касающаяся и содержательного
уровня творчества, и поэтики обоих авторов.
Глава I

РЕЦЕПЦИЯ РОМАНА «ОТЦЫ И ДЕТИ»
В ТВОРЧЕСТВЕ АВСТРИЙСКИХ АВТОРОВ

Наряду с «Записками охотника» роман «Отцы и дети» (1861),
который Томас Манн назвал «одним из совершеннейших творений
мировой литературы»1, традиционно относится к числу наиболее
востребованных произведений русского классика, в том числе в не-
мецкоязычных странах. Вместе с тем восприятие данного произве-
дения в Австрии пока еще недостаточно изучено.

Первый немецкий перевод романа под названием «Vater und
Kinder» вышел в 1865 г. в № 228-303 штутгартской ежедневной газе-
ты «Der Beobachter. Ein Volksblatt aus Schwaben» (имя первого пере-
водчика до сих пор расшифровать не удалось — в источнике указаны
инициалы «О. Е »). Текст переведен не с оригинала, а с французского
перевода, и подвергся критике самого Тургенева. Тем не менее после
основательной правки, проделанной Л. Пичем и автором лично, этот
перевод лег в основу отдельного издания романа — первого тома
тургеневского десятитомного собрания сочинений на немецком язы-
ке, вышедшего в издательстве Михаэля Бере в Митаве в 1869 г.2

1 Mann Th. Russische Anthologie И Mann Th. Gesammelte Werke in 12 Bd. Berlin:
Aufbau-Verlag, 1975. Bd. 11. S.581.

2 Лукина В. А. Тургенев — редактор немецкого перевода романа «Отцы и дети»
(Митавское издание) И И. С. Тургенев. К 150-летию романа «Отцы и дети». М.;
СПб.: Альянс-Архео, 2012. С. 289-315.
Одним из первых, кто испытал влияние «Отцов и детей», ока-
зался Леопольд фон Захер-Мазох. Во внешнем рисунке образа «рус-
ской» Ванды фон Дунаев, «Венеры в мехах», героини одноименно-
го романа («Venus im Pelz», 1870), прослеживаются, кроме прочих
тургеневских претекстов (например, повести «Переписка»), отчет-
ливый абрис богатой барыни Одинцовой, умной и холодной краса-
вицы (от которой «веяло ласковой и мягкой силой»3), привыкшей
к удобствам и комфорту и разбившей сердце разночинца Евгения
Базарова. В вестиментарном коде Одинцовой нет мехов, но дан-
ная деталь присутствует в гардеробе Евдоксии Кукшиной, одетой
в «бархатную шубку на пожелтелом горностаевом меху»4.

В двух других австрийских «репликах» романа основой рецепции
становятся мужские персонажи: в новелле Фердинанда фон Заара
«Диссонансы» («Dissonanzen», 1901) и повести Марии фон Эбнер-
Эшенбах «Фрицев бал» («Fritzens Ball», 1910). Как и в русском пер-
воисточнике, в произведениях Заара и Эбнер-Эшенбах сделан ак-
цент на противопоставлении аристократов-«отцов» и демократов-
«детей», однако авторское толкование данного социокультурного
конфликта поколений существенно отклоняется от схемы, намечен-
ной в тургеневском романе.

Центральная коллизия новеллы Заара — идеологическое проти-
востояние стареющего помещика графа Эрвина и молодого доктора
из Вены — обычно толкуется как художественное претворение ре-
альной исторической оппозиции: консерваторов и социал-демокра-
тов, показательной для общественной жизни Австрии на рубеже
XIX-XX вв.5 Однако внимательное прочтение текста позволяет вы-
явить в нем центральную сюжетную ситуацию тургеневского ро-
мана. Действие новеллы происходит в родовом поместье, где один
из протагонистов, граф Эрвин, «уставший от жизни человек», жи-
вет, «полностью удалившись от дел»6, на правах родственника хо-
зяйки, княгини Терезы. Оппонент графа Эрвина, молодой доктор,
приезжает в поместье на несколько дней по приглашению хозяйки.
В жестком идеологическом противостоянии Эрвина и доктора без

3 Тургенев И. С. Отцы и дети И Тургенев И. С. Полное собрание сочинений
и писем: в 30 т. М.: Наука, 1981. Т.7. С. 68.

4 Там же. С. 62.

5 Egit К. Ferdinand von Saar. Ihematik und Erzahlstrukturen seiner Novellen. Ber-
lin: Agora, 1981. S.95.

6 Saar E, von. Dissonanzen // Saar E, von. Das erzahlerische Werk: in 3 Bd. Wien:
Amandus, 1959. Bd. 3. S.215.
труда узнается противостояние брата помещика Павла Петровича
Кирсанова и студента из Петербурга, нигилиста Евгения Базаро-
ва, которого пригласил в гости владелец имения Николай Петро-
вич. Соотносимы и фигуры хозяев поместья: и Николай Петрович,
и княгиня Тереза тянутся к новым идеям и воображают себя при-
верженцами последних веяний философии и экономической мысли,
что дает им основание дистанцироваться от «отсталого» поколения
«отцов». Поскольку «новый человек» из столицы (Базаров, доктор)
демонстрирует снисходительно-пренебрежительное отношение
к ним, эти герои оказываются в ряду «людей из прошлого», к кото-
рому причисляются и поверхностные последователи «новых людей»
из числа молодежи (Аркадий Кирсанов в «Отцах и детях», молодой
гофмейстер в «Диссонансах»).

Несмотря на все старания владельцам усадьбы не удается сгла-
дить взаимную враждебность контрагентов. У Тургенева, как из-
вестно, дело доходит до дуэли, которая заканчивается ранением
представителя старшего поколения. У Заара спор почти перераста-
ет в дуэль. После яростной идеологической схватки с графом док-
тор размышляет, «не должен ли он бросить вызов этому человеку»,
и успокаивается лишь после того, как он «несколько раз произвел
рукой в воздухе движение, как будто хватался за пистолет, и вытя-
гивал руку, будто бы целясь»7. Примерно то же самое делает и его
оппонент, который, оставшись наедине с самим собой, «непроиз-
вольно сделал движение рукой, как будто взмахивая хлыстом»8.
Перед тем как заснуть, спорщики произносят: «Пустой аристо-
кратишка» и «Современный осел»9, — таким образом Заар подво-
дит черту под спором двух героев, маркируя непримиримость их
позиций. Вспомним, что после дуэли Базаров бросил: «Барчуки
проклятые»10.

Сюжетной схеме «Отцов и детей» и намеченному в тургеневском
романе контуру биографии главного представителя лагеря «отцов»
соответствует жизненный путь графа Эрвина. Воспитанник венской
рыцарской академии Терезианум (ср. Павел Кирсанов — выпускник
столичного Пажеского корпуса), впоследствии блестящий, подаю-
щий большие надежды офицер, он преждевременно завершил свою

7 Saar Е, von. Dissonanzen. S. 225.

8 Ibid. S.226.

9 Ibid.

10 Тургенев И. С. Отцы и дети. С. 150.
Глава I. Рецепция романа «Отцы и дети» в творчестве австрийских авторов
карьеру. В обоих случаях символом крушения жизненных надежд
выступает несчастная любовь героя к замужней женщине.

Подобным образом и молодой доктор в «Диссонансах» обнару-
живает много общего с нигилистом Базаровым. Молодой протаго-
нист так же оказывается причастным сравнительно масштабной дея-
тельности в общенаучном и социально-политическом плане. Важ-
но также, что у Заара молодой доктор слывет «полигистором»11, по
аналогии с характеристикой Базарова, вложенной в уста Аркадия:
«Главный предмет его — естественные науки. Да он все знает»12.

Предмет спора двух оппонентов у Заара, как и у Тургенева, со-
циально-политические проблемы. Если в «Отцах и детях» разверну-
лась дискуссия по «крестьянскому вопросу», то в словесных батали-
ях графа Эрвина и доктора на первый план выходит положение про-
летариата. Проявляя нетерпимость по отношению к лагерю «отцов»,
оба представителя поколения «детей» вовсе не намерены идти на
компромисс. Напротив, представители «отцов» явлены преиспол-
ненными смирения и резиньяции (Resignation, отречения). После
дуэли с Базаровым Павел Кирсанов заявляет брату: «...полно нам
ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам
отложить в сторону всякую суету»13. Подобные настроения овладе-
вают Эрвином по окончании спора с доктором:«.. .он был умным че-
ловеком, и совершенно точно знал, насколько беспомощно выглядел
он со своими воззрениями в свете современного момента»14.

Серьезное отличие двух произведений связано прежде всего
с разницей в распределении авторских симпатий. В той же самой
мере, в какой либерал и западник Тургенев, вдохновленный пер-
спективами крестьянской реформы, рассматривал конфликт «от-
цов и детей» в интересах будущего, консерватор и шопенгауэрианец
Заар делает ценностный акцент на прошлое. Для австрийского ав-
тора идеалом была «затворническая скромная жизнь, ориентиро-
ванная на воспоминания и культурное наследие ушедших эпох»15.
В начале ранней новеллы «Скрипачка» («Die Geigerin», 1886) при-
мечательны симпатии повествователя по отношению к прошлому

11 Saar F., von. Dissonanzen. S.214.

12 Тургенев И. С. Отцы и дети. С. 13.

13 Там же. С. 153.

14 Saar Е, von. Dissonanzen. S. 226.

15 Muller-Funk W Das Verschwinden der Gegenwart: Interpretatorische Uberle-
gungen zur Traurigkeit des Glucks im Erzahlwerk Ferdinand von Saars 11 Sprachkunst.
1986. Bd. 17. S.9.
и людям-неудачникам, не вписывающимся в современную жизнь:
«Меня неизменно привлекают люди, чья жизнь и деятельность свя-
заны с прежними днями, люди, не способные вписаться в новые ус-
ловия существования»16.

Неудивительно, что в «Диссонансах» акценты отчетливо сме-
щены в пользу «отцов». Граф Эрвин «выступает носителем образа
мысли автора»17, и он наделяет этого героя наиболее симпатичны-
ми чертами, позаимствованными у тургеневского Павла Петровича
Кирсанова: остротой ума, благородством манер, приятной внешно-
стью. При построении образа Заар просто «опускает» менее симпа-
тичные черты тургеневского героя: отмечаемое с легким оттенком
авторской иронии тщеславие Кирсанова, некоторая напыщенность
его манер и стиля речевого поведения, дендизм, более того, автор
присваивает данные характеристики антагонисту — молодому док-
тору. Акцентируется утрированно светское, до снобизма, поведе-
ние последнего, что представляется особенно неуместным с учетом
скромного происхождения и демократического образа мыслей дан-
ного персонажа.

В новелле Заара морально-этические и эстетические ценности
отчетливо «перераспределяются» в пользу «отцов», которые в лице
графа Эрвина выступают носителями идеала общественной гармо-
нии, в то время как «дети» порождают именно общественно-куль-
турные «диссонансы». Ср. мнение К.Росбахера: «Диссонансом, в со-
ответствии с авторской интенцией, выступает именно доктор»18.
Этот же исследователь отмечает, что критическое, если не сказать
враждебное отношение к идее прогресса, ярко выраженный консер-
ватизм Заара во многом обусловлен особой позицией литературы
в австрийской культуре рубежа XIX-XX веков, для которой, в отли-
чие от более открытых по отношению к современным веяниям теа-
тра и невербальных искусств, характерно отчетливое неприятие ка-
питалистического «духа грюндерства и эпохи кольцевой улицы»19.

16 Saar Е, von. Die Geigerin И Saar Е, von. Das erzahlerische Werk. Bd. 1. S. 139.

17 Egit K. Ferdinand von Saar. S. 96.

18 Rossbacher K. Literatur und Liberalismus: zur Kultur der RingstraBenzeit in
Wien. Wien: Jugend & Volk, 1992. S.256.

19 Ibid. S. 19. Ringstrafienzeit — устойчивое выражение, характеризующее ли-
беральную эпоху в Австрии 1857-1914 гг., ознаменованную ростом промышлен-
ного капитализма. Символом эпохи стало строительство Ринга в Вене, обрамляю-
щего старый центр города.
Для того чтобы художественными средствами представить соб-
ственную консервативную позицию, Заар использует не только из-
мененную тургеневскую модель противостояния «отцов и детей»,
но и элементы собственно австрийской литературной традиции.
Предположительно, само слово «диссонансы», выбранное в качестве
заглавия, восходит к прецедентному тексту австрийской литерату-
ры — повести Ф. Грильпарцера «Бедный музыкант» (1847), любимо-
му произведению Заара. Главный герой данной повести в скрипич-
ной игре делает акцент на гармонических секвенциях, стараясь при
этом «с диссонансами разделаться как можно скорее»20. Прозрачная
аналогия между грильпарцеровским бедным музыкантом и графом
Эрвином подкрепляется одной деталью их одежды. И тот и другой
носят «потертые» («fadenscheinig»21) сюртуки. Сама литературная
традиция, таким образом, ставится у Заара на службу его консер-
вативным воззрениям, семиотически и с точки зрения ценностных
коннотаций «усиливая» «партию отцов».

М.фон Эбнер-Эшенбах, известная своим восторженным и бла-
гоговейным отношением к творчеству И. С. Тургенева22, отражает
мотив противостояния «отцов и детей» в поздней повести «Фри-
цев бал», вышедшей спустя девять лет после «Диссонансов» Заара.
Пожилому старомодному барону Аурелю, лишенному собствен-
ных средств, живущему из милости в поместье состоятельного
друга, противопоставляется блестяще образованный, «элегантный
и остроумный»23, однако напыщенный и упрямый24 молодой чело-
век по имени Фриц, сын нувориша-фабриканта. Фриц гостит в по-
местье представителя «отцов», таким образом воспроизводится
сюжетная диспозиция тургеневского романа. Противостояние двух
контрагентов задано изначально, повествователь сообщает, что «наг-
лый юноша» являет собой «абсолютно во всем — в малом и вели-
ком — полную противоположность Ауреля»25. Заслуживает внима-
ния момент «диссонантности», отмечаемый в структуре характера

20 Grillparzer Е Der arme Spielmann И Grillparzer F. Werke: in 3 Bd. Berlin; Wei-
mar: Aufbau-Verl., 1967. S.55.

21 Ibid. S.50; SaarF., von. Dissonanzen. S.216.

22 См. об этом: Geserick I. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev.
S. 43-64.

23 Ebner-Eschenbach M., von. Fritzens Ball 11 Ebner-Eschenbach M., von. Geschich-
ten aus dem Dorf und Schloss. Leipzig: Reclam, 1975. S.553.

24 Ibid. S.554.

25 Ibid.
Фрица, возможно напрямую отсылающий к новелле Заара, — «дис-
гармоничность его противоречивой личности»26. (Оба австрийских
тургеневианца, которых связывали дружеские отношения, проявля-
ли активный интерес к творчеству друг друга27, поэтому не исключе-
но, что Эбнер знала зааровскую новеллу.)

Напротив, Эбнер-Эшенбах отличается как от Заара, так и от Тур-
генева тем, что противостояние двух героев-представителей разных
поколений и социокультурных формаций не доводится в ее повести
до крайнего антагонизма и открытого противостояния, но рефлек-
тируется скорее на уровне сознания повествователя. Ценностный
аспект в изображении данного антагонизма, однако, смещается
у нее, как и у Заара, в пользу «отцов». 63-летний Аурель не только
превосходит молодого Фрица в качестве танцора и наездника, что
есть скорее его «типические» преимущества как представителя ари-
стократии, — он оказывается наделен, во многом в силу своего зре-
лого возраста, гораздо более тонким пониманием любви, искусства
и красот природы, нежели его молодой антагонист. «Стареющий
человек, живущий, так сказать, на чужих хлебах, которого в буду-
щем не ожидало уже ничего, кроме убогого остатка незавидного
существования, сочувствовал молодому, наглому, избалованному
юноше»28. Как видим, изначально очерченный у Тургенева конфликт
поколений приобретает у Эбнер-Эшенбах «чисто человеческое» из-
мерение, как противостояние «пожилого» и «молодого» возрастов,
оттесняя на задний план исторические и социокультурные конно-
тации. «Универсальное» расширение заявленному конфликту при-
дается в повести благодаря частому обращению к ландшафтной
символике и метафорической семиотике времен года. В частности,
важны осенние пейзажи, которыми часто любуется Аурель и кото-
рые в австрийской культуре, начиная с романа А. Штифтера «Бабье
лето» (1857), выступают образным аналогом пожилого возраста,
символизируя гармоническую полноту «реализованного» жизнен-
ного задания. Почти «нищий» по экономическому своему статусу

26 Ibid. S.587.

27 Об этом свидетельствует, например, переписка двух авторов: Ferdinand
von Saar und Maria von Ebner-Eschenbach: Briefwechsel / Hrsg. von H. Kindermann.
Wien: Wiener bibliophilen Gesellschaft, 1957; Tanzer U. Unbekannte Briefe von Marie
von Ebner-Eschenbach und Ferdinand von Saar // Unerwartete Entdeckungen: Beitrage
zur osterreichischen Literatur des 19. Jahrhunderts I Hrsg. von J. Danielczyk, U. Tanzer.
Wien: Lehn, 2014. S. 244-258.

28 Ebner-Eschenbach M„ von. Fritzens Ball. S. 571.
Аурель ощущает себя действительно гораздо более богатым вну-
тренне, нежели юный богач Фриц. В качестве «богатства» и особого
«дара» воспринимаются им, в частности, такие «негарантирован-
ные» радости пожилого возраста, как женская любовь или несколь-
ко часов крепкого сна, — наслаждения, «само собой разумеющиеся»
для молодости и потому не ценимые ее представителями столь вы-
соко: «То, что для старости есть великая милость, для молодости —
ее неотъемлемое право»29.

Таким образом, делая вывод о специфике австрийской рецеп-
ции романа «Отцы и дети», необходимо отметить особую избира-
тельность «австрийского» взгляда на тургеневское произведение.
Данный взгляд, серьезно отличаясь от русской рецепции романа
(и в этом проявляются предпочтения более «старой» традиции габс-
бургского культурного пространства), делает акцент в прочтении
произведения не на образе «нигилиста Базарова» как «нового чело-
века», но на образе «сильной женщины» Одинцовой (Захер-Мазох),
на привлекательности «консервативных» культурно-политических
ценностей, стоящих за Павлом Петровичем Кирсановым (Заар) и на
мудрости и обаянии пожилого возраста (Эбнер-Эшенбах).

29 Ibid. S.567.
Глава II

«ВЕШНИЕ ВОДЫ» И. С. ТУРГЕНЕВА
И «ДЖИНЕВРА» Ф. ФОН ЗААРА

В одной из поздних новелл австрийского прозаика-реалиста
Фердинанда фон Заара есть примечательный эпизод. Во время свет-
ского раута видный венский сановник, отличающийся независи-
мостью суждений, уединяется в библиотеке, и берет наугад с полки
книгу — «Вешние воды» Тургенева — и углубляется в чтение. Когда
случайно заглянувший в библиотеку знакомый, удивившись выбору
сановника, замечает, что повесть русского автора «далеко не новин-
ка», следует полемический ответ:

«— Тем лучше. Или вы тоже из тех, кто считает этого великого
писателя устаревшим и оттесненным на второй план графом Тол-
стым?

— Ни в коем случае. И именно этот роман1, бесспорно, шедевр.

— Согласен. Но кто читает его сегодня? На вещах такого рода осо-
бенно замечаешь стремительность смены вкусов и недолговечность
литературной славы. Лет двадцать назад в любой газете и в любом
салоне только и речи было, что о нем [Тургеневе]: расхваливали на
все лады. Его именем побивали других, как сегодня — именами Иб-
сена и Золя. Правду говоря, и критиков с их придирками хватало

1 Тургенев и сам подчас называл свою повесть романом. См.: Новикова Е. Г.
Проблема малого жанра в эстетике И. С. Тургенева И Проблемы метода и жанра.
Томск: Изд-во ТГУ, 1978. С. 17.
Глава II. «Вешние воды» И. С. Тургенева и «Джиневра» Ф. Фон Заара
уже тогда. Его считали слишком “мягким” и осуждали за то, что он
изображает неизменно лишь “слабость” человеческую...»2

Приведенный небольшой отрывок из новеллы «Грехопадение»
(«Siindenfall», 1899) является свидетельством почтительного отно-
шения австрийского автора к русскому писателю и одновременно
отражает некоторые важные аспекты восприятия его творчества
в Австрии. В самом деле, в 1860-е гг. публиковалось много рецен-
зий (по большей части хвалебных) на переводы тургеневских сочи-
нений и литературно-критических статей о русском авторе, но уже
в 1870-е гг. их становится заметно меньше как в Австрии, так и в Гер-
мании3. В 1880-х гг. появилось лишь несколько скупых некрологов4;
начиная с 1890-х гг. имя «вышедшего из моды» Тургенева встреча-
ется в австрийской критике почти исключительно в контексте раз-
говора о Л.Толстом и Достоевском5, которые обрели известность за
рубежом во многом благодаря усилиям Тургенева.

Довольно точно Заар передает и историко-культурные оценки
творчества Тургенева, которые сложились в австрийской литератур-
ной критике 1860-х гг. Австрийский писатель упоминает о специ-
фической тургеневской «мягкости» и «слабости». Действитель-
но, автора «Записок охотника» (1847-1852) и повестей и романов
1850-х — начала 1860-х гг.6 в Австрии воспринимали прежде все-
го как носителя «славянского» народного духа, как воплощение ха-
рактерной славянской и — уже — русской пассивности, фатализма,

2 Saar Е, von. Siindenfall // Saar Е, von. Ausgewahlte Erzahlungen: in 3 Bd. Wien:
Amandus, 1959. Bd. 3. S.38. Перевод наш. — Л.П. Заар — не единственный ав-
стрийский поклонник «Вешних вод». В дневнике М.фон Эбнер-Эшенбах от
29.06.1872 (т.е. практически в год выхода немецкого перевода повести) читаем
запись: «После обеда поездка в Менцинген, жара несносная. Мы [т.е. муж и бли-
жайшие друзья писательницы] начали читать “Вешние воды” Тургенева. Мастер-
ское начало. Просто мастерское!» (Ebner-Eschenbach М„ von. Tagebucher. Bd. 2.
1871-1878.1991. S. 119).

3 См.: Rappich H. Zur Rezeption von I. S. Turgenevs Werk in Deutschland seit Be-
ginn bis Mitte der 60-er Jahre des 19. Jahrhunderst 11 Wissenschaftliche Zeitschrift der
Humboldt-Universitatzu Berlin. Gesellsch.- und Sprachwiss. Reihe. 1964. Jg. 13. Nr. 2/3.
S. 353-364; Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918. S. 107-126.

4 Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918. S. 122.

5 Ibid. S. 124-125.

6 Как известно, начиная с выхода на немецком языке «Записок охотника»
в 1854-1855 гг., переводы тургеневских повестей и романов регулярно печата-
ются в Германии и Австрии, подчас лишь с незначительным отставанием от их
первой публикации на языке оригинала.
духа «смирения и покорности» (Лорм), «врожденной предрасполо-
женности к страданию и терпению» (Кюрнбергер)7.

«Экзотический» для западной публики элемент тургеневских
«Записок охотника» (жизнь и быт российского крестьянства) ис-
пользован Л. фон Захер-Мазохом в повествовательном цикле «На-
следие Каина» (1869-1877); мотив славянского долготерпения в со-
четании с социальной критикой и пристальным вниманием к жизни
природы присутствует в целом ряде «историй из деревни» М.фон
Эбнер-Эшенбах, прежде всего в «Крамбамбули» (1883)8, «Целует
ручку» (1886)9.

Ф.фон Заар, публично не признававшийся, в отличие от Эбнер-
Эшенбах и Захер-Мазоха, в своей установке «учиться» у Тургене-
ва10, не пытавшийся завязать переписку с общепризнанным мэтром
русской литературы, являет собой особый, до сих пор не до конца
изученный и, как представляется, достаточно сублимированный
вариант усвоения тургеневского наследия. Заар оказывается почти
не восприимчивым к «русскому» элементу у Тургенева: не «чужое»

7 Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918.

8 О связи данной трогательной истории об отношениях егеря и его верного
пса с «Муму» Тургенева см.: Hellberger М. Tierdarstellungen als Symptom. S. 97-126.
Примечателен тот факт, что автор данной статьи изучает рецепцию «Муму» так-
же и в другой «собачьей истории» — новелле Ф. фон Заара «Тамби».

9 Данная история из крепостнического прошлого габсбургско-моравско-
го региона аккумулирует ряд мотивов «Записок охотника» и «Муму». Влияние
Тургенева на Эбнер-Эшенбах не ограничивалось данными произведениями. Ав-
стрийская писательница усваивала также некоторые темы и мотивы интеллекту-
альной прозы русского автора. См., например, в гл. II о мотивах «Отцов и детей»
в повести Эбнер «Фрицев бал». Кроме того, по мотивам тургеневской «Первой
любви» ею написана повесть «Поздно ли, рано ли» («Ob spat, ob fruh», 1910).
О влиянии Тургенева на это произведение см.: Lehmann J. Russische Literatur in
Deutschland. S. 56-57. Интересным мог бы стать комплексный сопоставительный
анализ двух произведений. Ср. амбивалентное замечание из дневника Эбнер-
Эшенбах от 10.09.1878 г.: «Перечитала “Первую любовь” Тургенева. Великолеп-
но, однако тепличная атмосфера» (Ebner-Eschenbach М., von. Tagebiicher. Bd. 2:
1871-1878. 1991. S.586).

10 Единственное упоминание И. С. Тургеневым имени Заара носит несколько
курьезный характер. Речь идет о письме П. Виардо от 18 (30) июня 1873 г. из Карл-
сбада, в котором есть следующий пассаж: «Вчера — хороший обед у доктора [док-
тор Ж.Зеелен], который ко мне весьма расположен — его супруга дала мне по-
читать новеллу некоего г-на де Заара, коим, как я полагаю, является она сама»
(Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма: в 18 т. 2-е изд., испр. и доп.
М.: Наука, 2000. Т. 12. С. 313).
Глава II. «Вешние воды» И. С. Тургенева и «Джиневра» Ф. Фон Заара
интересно ему, но своеобразно выраженное «свое». Как явствует
из приведенного отрывка, «мягкость» и «слабость» тургеневских ге-
роев привлекательны для австрийского автора не столько в качестве
«экзотических» качеств славянской (русской) души, сколько как
универсальные свойства человеческой натуры как таковой.

Начиная с работы Р. Лацке11, где приведено краткое рассуждение
о «тургеневском» начале у Заара, редкое более или менее крупное
исследование, посвященное творчеству этого «значительного пред-
ставителя немецкоязычного реализма»12 обходится без упоминания
влияния И. С. Тургенева на мировоззрение Заара, «на композицию,
стиль, тематику, изображение характеров» в его новеллах13. Став
своеобразным клише, тезис о влиянии русского автора на австрий-
ского реалиста не получал обоснования на протяжении несколь-
ких десятилетий, а перспективные частные наблюдения: замечание
Ж. Шарю о сходстве пространственной организации зааровских
«Диссонансов» (1901) и «Дворянского гнезда», о мотивах «Степного
короля Лира» в новелле Заара «Зелигман Хирш» («Seligmann Hirsch»,
1886)14, указание К.Эгита, повторенное впоследствии X. Клаузером,
на репродуцирование эпистолярной формы тургеневских повестей
«Фауст» и «Переписка» в поздней новелле Заара «Сафо» («Sappho»,
1906)15 — не получили необходимой экспликации и систематизации.

Исключением выглядят диссертация О. Ханиш и статья М. Хель-
бергер16. Особенно первое, к сожалению так и оставшееся в маши-
нописи, исследование, основательный и добросовестный синопсис
явных и скрытых тургеневских следов в новеллистике Заара, при
всей нерешительности в формулировании выводов поэтологическо-
го плана, могло бы выступить платформой для будущего комплекс-
ного исследования проблемы «Тургенев и Заар».

11 Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev 11 Padagogischer
Fuhrer. 1935. Bd. 85. S.402-403.

12 Gabriel N. Ferdinand von Saar 11 Deutsche Dichter. Bd. 6. Stuttgart: Reclam, 1989.
S.226.

13 Klauser H. Ein Poet aus Osterreich. Ferdinand von Saar: Leben und Werk. Wien:
Literas, 1990. S.204.

14 Charue J. Ferdinand von Saar, ecrivain autrichien: Diss. / Paris IV. Lille, 1979.
Vol. 2. P. 995,939.

15 tgit К. Ferdinand von Saar. Ihematik und Erzahlstrukturen seiner Novellen.
S. 54; Klauser H. Ein Poet aus Osterreich. S. 204.

16 Hanisch O. Die Turgenev-Rezeption im Prosaschaffen Ferdinand von Saars;
Hellberger M. Tierdarstellungen als Symptom.
Одна из главных причин отсутствия такового исследования —
в том, что у Заара объективно трудно найти тургеневские темы,
мотивы, образы, сюжетные ходы, композиционные конструкции,
поскольку австрийский писатель, которому близка «осколочная ин-
тертекстуальность» Томаса Манна17, редко использует схему какого-
либо произведения русского автора целиком. Единственный пример
такого рода — новелла «Джиневра», о которой и пойдет речь в дан-
ной главе. Гораздо чаще тургеневские «элементы», подчас «оскол-
ки» нескольких произведений, в качестве небольших «кирпичиков»
вкрапляются в «здание» оригинальной зааровской новеллы, под-
чиняясь иному авторскому ритму и стилевому рисунку. Наиболее
яркий пример такого «попурри» на тургеневскую тему — новелла
«Дом Рейхегг» («Haus Reichegg», 1875). По нашим наблюдениям, в те-
матике, композиции, системе персонажей, образном строе этого не-
большого по объему произведения сказывается вполне определен-
ное влияние пяти (предположительно — до девяти) тургеневских
повестей и романов 1850-1860-х гг., в том числе «Первой любви»,
«Дворянского гнезда», «Отцов и детей»18.

Разумеется, простая инвентаризация заимствованных у Турге-
нева тем и мотивов не может выступить главной линией изучения
тургеневской традиции у Заара, тем более что данная работа в ос-
новном уже проведена в диссертации О.Ханиш. Еще Р.Лацке отме-
тил как проявление «духовного родства»19 двух писателей усвоение
Зааром ряда важных элементов повествовательной техники Турге-
нева, в частности рамочного повествования в новеллах-воспоми-
наниях20. Следствием общего для обоих авторов увлечения фило-

17 См. о данном принципе у Т. Манна: Bauer Lucca Е. Versteckte Spuren: eine
intertextuelle Annaherung an Thomas Manns Roman Doktor Faustus. Wiesbaden:
Deutscher Universitatsverlag, 2001.

18 Ряд примеров подобного «скрытого» влияния Тургенева в творчестве За-
ара возможно было бы продолжить, упомянув новеллу «Замок Костениц» (1892),
разобранную в предыдущей главе новеллу «Диссонансы».

19 Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev. S. 403. О. Ханиш по-
хожим образом говорит о «художественных и духовных схождениях» двух авто-
ров (Hanisch О. Die Turgenev-Rezeption im Prosaschaffen Ferdinand von Saars. S. 48).

20 О данном жанре у Тургенева в его соотношении с подобной жанровой фор-
мацией у Т. Шторма, см.: Danilevski R., Thieme G. Das Genre «Storm — Turgenjew»
und die russische lyrische Prosa 11 Stormlekturen: Festschrift fur К. E. Laage zum 80.
Geburtstag / Hrsg. von G. Eversberg, D. Jackson, E. Pastor. Wurzburg: Konigshausen &
Neumann, 2000. S. 271-280.
Софией А. Шопенгауэра21 оказались некоторые сходные черты обра-
за человека и концепции времени (в частности, особое отношение
к прошлому, своего рода «меланхолический синдром»22) у Тургенева
и Заара.

Новелла «Джиневра» («Ginevra», 1892), типичный образец за-
аровской прозы, являет собой примечательный пример целостного
перенесения всей «схемы» иноязычного литературного произве-
дения, в данном случае — «Вешних вод» Тургенева (1872, нем. пер.
1872), — на собственную национальную языковую и культурную
почву23, что не так уж часто встречается в истории межнациональ-
ных литературных связей. «Скроенная» довольно точно по сюжет-
ной мерке «одной из самых тургеневских по своим мотивам, тону
и идеалу, в ней выраженному»24 повестей, «Джиневра» оказывается
вполне самостоятельным творением, в котором есть типичные для
автора нотки меланхолии, резиньяции и тонкий аромат венского
модерна, предвестником которого единодушно называют Заара25.

Заар переносит тургеневский сюжет в пределы Австро-Венгрии,
временной период изменен незначительно: у Тургенева — 1840 год,
у Заара — вторая половина 1840-х гг. (примерно 1846-1848 гг.). В со-
ответствии с принципами «рамочного» повествования, приурочен-
ного к 1870-м гг., у Тургенева от третьего лица изложены воспоми-
нания постаревшего Санина о событиях тридцатилетней давности,

21 По мнению Г. Вайтц, именно Тургенев в 1870-е гг. возрождает угасший было
у Заара интерес к философии пессимизма. См.: Waitz G. Ferdinand von Saar: Seine
Weltanschauung im Verhaltnis zur Philosophic Schopenhauers: Diss. Wien, 1947. S.27.

22 О данном синдроме у Заара см.: Miller N. Camera obscura И Saar R, von.
Schloss Kostenitz. Stuttgart; Berlin: Mayer, 2000. S. 7-59

23 Упоминание о «слишком точном» воспроизведении тургеневского «рисун-
ка» в «Джиневре» присутствует уже у Р. Лацке (Latzke R. Marie von Ebner-Eschen-
bach und Ivan Turgenev. S.403). В диссертации О.Ханиш скрупулезному сравне-
нию схождения двух произведений на уровне сюжета и системы персонажей
посвящена отдельная объемная глава (см.: Hanisch О. Die Turgenev-Rezeption im
Prosaschaffen Ferdinand von Saars. S. 136-192). В последующем текстовом анализе
мы опираемся на собственные наблюдения, сделанные еще до знакомства с ис-
следованием Ханиш, которая, предвосхитив описание сходств и различий двух
текстов, предлагаемое нами, не делает на основе этого описания компаративист-
ски значимых обобщающих суждений и выводов.

24 Муратов А. Б. Повести и рассказы И. С. Тургенева 1867-1871 гг. Л.: Изд-во
ЛГУ, 1980. С. 56.

25 См.: Ferdinand von Saar: ein Wegbereiter der literarischen Moderne. Festschrift
zum 150. Geburtstag / Hrsg. von К. K. Polheim. Bonn: Bouvier, 1985; Wagner G. Har-
monisierung und Verstdrung; Polt-Heinzl E. Was aber ist modern? S. 135-158.
в австрийском «варианте» пожилой полковник во время светского
раута на богатой загородной вилле рассказывает о своей юношеской
влюбленности.

С самого начала в новелле Заара актуализируется целый ряд пря-
мых и косвенных перекличек с Тургеневым. Заар переносит в свою
новеллу основные контуры сюжетного «рисунка» «Вешних вод»,
наиболее принципиальные черты главных действующих лиц, целый
ряд важных деталей и некоторые ключевые образы-символы.

Как и тургеневский Санин, главный герой «Джиневры», «рано
осиротевший»26 молодой человек благородного происхождения,
в силу случайных обстоятельств завязывает знакомство с небогатой
девушкой, итальянкой по матери (у Тургенева — чистокровной ита-
льянкой). Показательно совпадение начальных букв имен героинь:
Gemma — Ginevra. Имя главного героя Эмиль или Эмилио, как на
итальянский манер называет его мать Джиневры, так же зовут брата
Джеммы из «Вешних вод». В произведении Заара нет брата, как и за-
бавного друга дома, отставного певца Панталеоне. Его внешность:
малый рост, причудливое одеяние (панталоны, чулки), «сходство
с хохлатой курицей», возникавшее благодаря «целой громаде седых
железного цвета волос»27, — унаследовал старичок — распорядитель
бала, «маленький, бурлескного вида человечек», в панталонах и чул-
ках, «с зачесанными вперед, взбитыми надо лбом в высокий кок се-
дыми волосами» (с. 55).

Недомогающая вследствие недавно перенесенной болезни, «по-
коящаяся в креслах» (с. 66) мать Джиневры очень напоминает «по-
лулежащую в кресле» (с. 20), страдающую мигренями фрау Лено-
ре — и не только итальянским своим происхождением и выговором,
но и известным материнским либерализмом, снисходительностью
по отношению к любящим — дочери и ее жениху. В рисунке этого
образа присутствует еще одна тургеневская черта, связанная с по-
вестью «Фауст» (1856, нем. пер. 1864)28. Мать Джиневры, как и полу-

26 Saar Е, von. Ginevra И Saar Е, von. Ausgewahlte Erzahlungen: in 3 Bd. Wien:
Amandus, 1959. Bd. 2. S. 48-49. В дальнейшем цитаты из текста Заара даются по
этому изданию в нашем переводе с указанием в скобках страниц.

27 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. М.: Наука, 1966. Т. 11. С. 12.
Цитаты из текста «Вешних вод» даются по этому изданию, в скобках указаны
страницы.

28 О мотивах тургеневского «Фауста» в ранней новелле Заара «Мариан-
на» («Marianne», 1873) см.: Hanisch О. Die Turgenev-Rezeption im Prosaschaffen
Ferdinand von Saars. S. 59-89.
итальянка мать Веры в «Фаусте», по любви, но против родительской
воли выходит замуж за австрийского (у Тургенева — русского) офи-
цера, за что родственники предают ее астракизму.

Впрочем, и сама Джиневра, девушка шестнадцати лет, блондин-
ка с голубыми глазами, обладающая необыкновенно решительным
характером, говорящая «твердым тоном» и смотрящая собеседни-
ку «прямо в глаза» (61), скорее аналог Веры Ельцовой из «Фауста»,
итальянке по бабушке со стороны матери29, нежели классического
итальянского типа Джеммы. Правда, и в ее облике есть перекличка
с героиней «Вешних вод»: «оттенок слоновой кости» (с. 87) на блед-
ном лице Джиневры в сцене последнего свидания напоминает за-
мечательный цвет лица тургеневской Джеммы: «...ни дать ни взять
слоновая кость» (с. 13). От отца Джиневра унаследовала решитель-
ность, Джемма — «республиканский настрой». Об этом сходстве
в обоих текстах говорят матери девушек, всякий раз указывая (у
Тургенева скорее в шутку, у Заара всерьез) на портрет покойного
мужа на стене.

Невольно явившись причиной разрыва Джиневры с сыном со-
стоятельной вдовы (Джемма из-за непроизвольного вмешательства
Санина теряет очень выгодную партию в лице господина Клюбера),
Эмиль становится частым гостем в маленьком домике Джиневры
и ее матери, и едва ли не в первый вечер оказывается женихом де-
вушки. Как для Санина, увлеченного и очаровательной юной неве-
стой, и гостеприимной, полуартистической-полудетской атмосфе-
рой дома Розелли (как и в «Вешних водах», в описании жилища се-
мейства невесты повторяются идиллические образы: домик, садик,
кофе на террасе), для зааровского Эмиля дом Джиневры напоминает
сказочное место: «Так и жили мы, как в каком-то прекрасном сне,
и не подозревали, что дни счастья сочтены» (с. 72). Ср. У Тургенева:
«Что это? Сон? Сказка? И каким образом он тут?» (с. 32).

Измену и «позор» героя, обещавшего вернуться к невесте по-
сле того, как получит назначение в Вену, но нарушившего обеща-
ние, Заар откладывает на несколько месяцев (для сравнения: Санин
изменяет Джемме на третий день после расставания, Эмиль Джи-
невре — лишь на четвертый месяц), но оформляет весьма похожим
образом. «Слабый» герой оказывается жертвой обстоятельств: он
становится добычей очаровательной супруги своего непосредствен-

29 Ср.: у Веры «золотисто-русые волосы», «серые с чернотой глаза глядели как-
то слишком прямо» (Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Т. 8. С. 316).
ного начальника, командира полка, к которому герой назначен адъю-
тантом (в данном случае образ мужа являет собой в общих чертах и
в ряде деталей слепок с Полозова из «Вешних вод»).

Как и Полозова у Тургенева, у Заара жена полкового командира,
богатая графиня польского происхождения, обладательница «не-
принужденных манер законченной светской дамы» (с. 79), прояв-
ляет интерес к молодому человеку, особенно после того, как узнает
о его верности далекой невесте. Графиня выспрашивает у него о воз-
любленной и задействует основной набор «приемов соблазнения»
юноши, который у Тургенева был назван «развязным обращением
госпожи Полозовой» (с. 113). В обоих случаях герой «променял»
итальянку на женщину славянского происхождения: к числу наи-
более привлекательных черт графини Лодойски относится ее «мяг-
кий чужестранный выговор» (с. 79) — Полозова говорит, по-русски
растягивая слова. И та и другая окружают себя по преимуществу
мужчинами. У обеих героинь — серые глаза и замечательные зубы.
Красота соблазнительницы не идеальна: во внешности Полозовой
очевидны «следы ее плебейского происхождения» (с. 110), Лодойска
старше героя на десять лет, и ее красота отмечена признаками увя-
дания, тем не менее «недостаток» лишь придает героине дополни-
тельный шарм.

В отличие от молодой, полной витальной силы Полозовой, у гра-
фини Лодойски скорее декадентское мироощущение fin de siecle:
«...в ее полуприкрытых глазах было что-то потухшее...» (с. 79).
Лодойска пополняет собою галерею зааровских женских образов,
«дочерей венской культуры», уже немолодых, однако обладающих,
благодаря своему «болезненному очарованию»30, неотразимой при-
тягательностью для мужчин, женщин «усталых от жизни», нервных
и утонченных. Таковы, например, Эльза в «Истории дочери Вены»
(«Geschichte eines Wienerkindes», 1892) и Паула в «Реквиеме любви»
(«Requiem der Liebe», 1897)31.

Как и в «Вешних водах», молодой герой Заара «сдается» не сразу:
отдавая должное несомненным достоинствам графини, он ощуща-
ет, «как образ Джиневры <...> победительно противодействует всем
новым впечатлениям» (с. 77). Ср. у Тургенева: «Но образ Джеммы

30 Gabriel N. Ferdinand von Saar. S. 224.

31 О специфике данных двух женских образов, толкуемых с привлечением
фрейдовской концепции истерии, см.: Wagner G. Harmonisierung und Verstdrung.
S. 133-144.
охранял Санина, как та тройная броня, о которой поют стихот-
ворцы» (с. ПО). Как и Полозова в тургеневской повести, польская
графиня одерживает в конце концов верх над слабовольным геро-
ем, заставляя его забыть невесту, и окончательная «победа» жен-
щины — носительницы демонического сексуального очарования
оформляется у Заара в выражениях, близких тургеневским: «...без-
жалостный триумф выражали ее черты» (с. 84). У Тургенева сказано:
«...на губах [ее] змеилось торжество — а глаза... выражали одну без-
жалостную тупость и сытость победы» (с. 148).

Ключевая деталь, образ-символ, «скрепляющий» родство двух
произведений — крест (золотой у Заара, у Тургенева — гранатовый),
подаренный невестой молодому герою и возвращаемый им затем
(у Тургенева спустя 30 лет, у Заара — спустя год после измены).

Наконец, дальнейший жизненный путь оставленной невесты,
как он прочерчен зааровским героем-рассказчиком в конце, — вос-
произведение в общих чертах судьбы тургеневской Джеммы. Джи-
невра после смерти матери выходит замуж за некоего триестца,
«сделавшего затем блестящую карьеру в Египте» (с. 90). Джемма
же, как мы помним, уезжает в Америку вместе с мужем, преуспе-
вающим банкиром Слокомом, с которым проживает жизнь «совер-
шенно счастливо, в довольстве и изобилии» (с. 155). И в «Вешних
водах», и в «Джиневре» упоминается о «взрослой дочери» героини.
В обоих случаях семейное счастье, «довольство и изобилие» бывшей
невесты выносится за пределы художественного пространства про-
изведения: Америка, Египет.

Даже если учесть разный масштаб писательского таланта (Турге-
нев и в российской словесности, и в европейском масштабе — обще-
признанная фигура первого ранга, Заар же, без сомнения, фигура
второго ряда), при сопоставлении двух произведений интересны
осознанные или подсознательные отклонения Заара от тургенев-
ского «канона»: опущение или корректировка ряда подробностей,
введение новых эпизодов, изменение тона и стиля повествования.
Детали такого рода помогают уловить и реконструировать живой
диалог двух национальных литератур, а значит, и культур («Лите-
ратурные влияния — лишь часть влияния культур друг на друга»32),
по крайней мере воспроизвести средствами литературоведческой
науки некоторые реплики этого диалога.

32 Лихачев Д.С. Избранные работы: в 3 т. Л.: Советский писатель, 1987. Т. 1.
С. 38.
В отрывке, приведенном в начале главы, говорится о «мягкости»,
даже «слабости» личности героя именно как о чертах, привлекаю-
щих Заара в эстетике Тургенева. Вполне понятно в этой связи, поче-
му австрийский писатель обратился к «Вешним водам» — повести,
в центре которой, как отмечается в тургеневении, стоит изучение
«психологии слабой воли»33. О воспроизведении, вслед за Тургене-
вым, именно такой, психологической проблематики свидетельству-
ет система представленных в новелле Заара типов: «слабовольный»
герой противопоставлен двум более сильным по характеру женщи-
нам. Тема слабости/силы характера звучит и в обобщающих сентен-
циях повествователя (у Тургенева) и рассказчика (у Заара). Ср. о по-
ведении Санина: «Слабые люди никогда сами не кончают: все ждут
конца» (с. 132); «Слабые люди, говоря сами с собою, охотно употре-
бляют энергические выражения» (с. 140). На замечание слушатель-
ницы о том, что Джиневра смогла-таки обрести счастье, полковник
отвечает: «В этом я никогда не сомневался. Ведь она была сильной
натурой; несчастны одни только слабые» (с. 91).

«Слабость» Санина представлена у Тургенева как черта исконно
русская, в тургеневедении поведение героя толкуется как «проявле-
ние коренных особенностей национальной психологии», он «обще-
национальный тип»34. Действия героя «Вешних вод» подчиняются
во многом логике поведения «русского человека на rendez-vous»
(Н. Г. Чернышевский), которая намечена в более ранних произведе-
ниях Тургенева. Санин не выдерживает «проверки любовью», так же
как Н. Н. в «Асе» или главный герой «Рудина». Для русской литера-
туры типична озабоченность поиском гражданского идеала, уста-
новка на создание героя-выразителя общественных ценностей, по-
этому «слабость» Санина, обладателя «качеств лишнего человека»35,
выступает скорее чертой постыдной, заслуживающей критики.

В «Джиневре» слабость человеческой натуры подается в ином
эстетическом ракурсе. Как известно, на Заара немалое влияние ока-
зала повесть «Бедный музыкант» (1847) Ф. Грильпарцера, в центре
которой стоит слабый, неудачливый герой, который, однако, бли-
зок к Богу. Именно слабость характера, известная жизненная пас-
сивность и, как следствие, несчастная судьба призваны, по замыслу
Заара, показать сложность натуры Эмиля и сделать его привлека-

33 Муратов А. Б. Повести и рассказы И. С. Тургенева 1867-1871 гг. С. 39.

34 Там же. С. 36.

35 Там же.
тельным в глазах читателя. Соответственно, нашедшая свое счастье
Джиневра, как натура сильная, цельная, гораздо меньше интересна
для Заара, нежели «слабый» Эмиль.

Известная реабилитация слабости, в какой-то мере оправдываю-
щая малодушное поведения героя по отношению к невесте, пред-
ставлена в сцене объяснения Джиневры и Эмиля после его измены
(у Тургенева соответствующий эпизод отсутствует). Несостояв-
шаяся невеста говорит: «Что же тут поделаешь, если вы не люби-
ли меня...» (с. 88) — и герою нечего возразить в ответ. В сочетании
с концовкой «Джиневры», когда выясняется, что полковник по-
прежнему связан с польской графиней (у Тургенева Санин и Поло-
зова впоследствии расстаются), эпизод объяснения свидетельствует
о прочности и подлинности чувства, которое «слабый» Эмиль испы-
тывает именно к Лодойске. Любовь-рабство, любовь-страдание, лю-
бовь странная и мучительная, но неоспоримая вполне вписывается
в контекст венской культуры конца века. Особенно выразительно,
также с опорой на Тургенева, ее раскрывает другой австрийский ав-
тор — Л. фон Захер-Мазох (см. об этом в гл. IV).

Вспомним, что у Тургенева стареющий Санин «через столь-
ко лет — все не в силах был понять, как он мог покинуть Джемму,
столь нежно и страстно им любимую, для женщины, которую он
и не любил вовсе?..» (с. 151). Принципиально иной акцент в фина-
ле36 — итоговая апология слабости у Заара — знак принадлежности
к традиции австрийской прозы с ее пристальным, сочувственным
вниманием к аутсайдерам жизни, к людям «слабым» и несчастным.

В отличие от связанного с романтической традицией «поэта-
прозаика»37 Тургенева, позволяющего герою своей «лирической»
повести наяву пережить события прошлого, Заар заставляет сво-
его рассказчика строго выдерживать эпическую дистанцию. Если
в «Вешних водах» представлено дифференцированное описание
эмоций, порывов, ощущений молодости, то Заар использует от-
влеченные, типологизирующие формулы: «грудь мою переполняло

36 Эта переакцентировка, внесение некоторой логики в поведение «слабого»
героя, позволяет Заару избавиться от специфической эмоциональной неразре-
шенное™, показательной для финала «Вешних вод» и отмеченной уже первыми
читателями и критиками тургеневской повести, например П. В. Анненковым.
См.: Крестова Л. В. Комментарий к «Вешним водам» // Тургенев И. С. Поли. собр.
соч. и писем: в 28 т. Т. 11. С. 462-468.

37 Курляндская Г. Б. Структура повести и романа И. С. Тургенева 1850-х гг.
Тула: Приокское кн. изд-во, 1977. С.З.
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
блаженство» (с. 63); «как это обычно бывает в аналогичных случа-
ях» (с. 64) и др.

Заар концентрируется на прошлом не с целью лирически про-
жить его еще раз или исправить его (как у Тургенева), а, скорее,
с намерением насладиться именно воспоминанием. По остроумно-
му замечанию В. Мюллер-Функа, главный лозунг Заара-новеллиста:
«Пройди, мгновение, — только тогда ты прекрасно!»38 Именно то,
что «быльем поросло» (с.90), то, чего не воротишь уже никогда, об-
ладает эмоциональной и эстетической ценностью. У Заара для ге-
роя-рассказчика прошлое выступает источником «болезненного на-
слаждения» (с. 47), служит поводом для особой радости, с примесью
щемящей грусти. Живость, непосредственность переживаний, ощу-
щений молодости в зааровском тексте исчезают, но вместе с «лири-
ческой стихией» уходит и неизбывная горечь неизбытой вины, тер-
завшая тургеневского Санина. Взамен появляется типичное для За-
ара-новеллиста мудрое ощущение бренности, преходящести всего
земного — мотив, порождаемый настроениями конца века, атмос-
ферой заката Придунайской империи (т.е. периода между пораже-
нием Австрии в битве при Садове в 1867 г. и распадом Австро-Вен-
грии в 1918 г.) и связанный опосредованно с эстетикой австрийского
барокко. Преследуя собственные эстетические цели, Заар, обладав-
ший «редким умением редуцировать перегруженность материалом,
сводить ход действия к наиболее существенным моментам»39, без-
жалостно препарирует трепетное тело «Вешних вод», «умерщвляя»,
отрезая за ненадобностью целый ряд ключевых для Тургенева тем,
мотивов, образов, символов. В частности, вместе с «лирически окра-
шенным» названием и эпиграфом («Веселые годы, И Счастливые
дни...») из зааровского варианта сюжета исчезает и принципиаль-
ный для тургеневской повести романтический образ водной сти-
хии, потока, «житейского моря». По объему «Джиневра» примерно
втрое меньше «Вешних вод». Заар «кристаллизует» известным об-
разом «сложную»40, подчиненную скорее последовательности «кон-
центраций» лирического чувства героя, нежели событийной логике,
композицию тургеневской повести. Основная часть «Вешних вод»

38 Milller-Funk W. Das Verschwinden der Gegenwart. S. 10.

39 Rocek R. Ferdinand von Saar: Zeitkritik aus tragischem Lebensgefiihl 11 Literatur
und Kritik. 1983. Nr. 179/180. S.534.

40 Курляндская Г. Особенности реализма И. С. Тургенева (на материале пове-
сти «Вешние воды») И Второй межвузовский тургеневский сборник. Орел: Ор-
ловский пед. институт, 1968. С. 33.
состоит из 44 небольших, распадающихся подчас на еще более мел-
кие фрагменты, главок. Композиция «Джиневры» выглядит гораздо
более строгой: структура из шести глав, каждая из которых соответ-
ствует определенному типу взаимоотношений Эмиля и Джиневры,
заключена в повествовательную раму. Типично тургеневский, не-
сколько «рыхлый» жанровый вариант повести заменяется западным
типом новеллы с ее композиционной стройностью и стилевой ла-
пидарностью. Своеобразным полемическим жестом в рамках про-
дуктивного творческого диалога с Тургеневым выглядит, как нам
кажется, сам факт зааровского обращения к «Вешним водам» спу-
стя много лет после выхода повести в свет и после смерти ее автора.
Тургенев, уже устаревший, уже «вышедший из моды», уже ставший
частью прошедшего, именно в силу своей отнесенности к прошлому
становится одним из «персонажей» зааровской галереи образов. Ср.
принципиально значимое высказывание Заара: «...меня привлекают
люди, чья жизнь и чьи деяния уже далеко в прошлом»41. Носитель
иной поэтики, иных эстетических представлений, русский писатель
«помимо собственной воли», однако вполне органически включает-
ся, таким образом, в живой контекст австрийской культуры.

41 Saar Е, von. Geigerin И Saar Е, von. Ausgewahlte Erzahlungen. In 3 Bd. Bd. 1.

S. 139. Перевод наш. — Л. П.
Глава III

НЕМЕЦКАЯ «НОВЕЛЛА»

VS. ТУРГЕНЕВСКАЯ «ПОВЕСТЬ»:

Мария фон Эбнер-Эшенбах и жанровая линия
Erzahlung в австрийской литературе

В своей фундаментальной статье, посвященной поэтике романа
как жанра, А. В. Михайлов следующим образом определяет его специ-
фику в отграничении от другой, более жесткой повествовательной
формы — новеллы:

«Роман — это повествование вообще, которому задана тенденция
укрупнения, расширения, углубления, роста (в том числе и роста сти-
листического). Новелла <...> это обратный роману полюс; здесь пове-
ствованию задано творить сжатую, ясную, обозримую, изящную форму.
Новелла в таком понимании неотрывна от своей истории; исторически
“настоящая” новелла — это итальянская новелла XIII-XVI вв., новелла
Боккаччо, в Испании — новелла Сервантеса. <...> Новелла и роман как
противоположные принципы повествования поэтому не вполне даже со-
временны друг другу. “Центр” новеллистического творчества — Возрож-
дение, “центр” романа — XIX век и, если иметь в виду многообразную
перестройку романа, XX век. Роман, как форма всеобъемлющая и рас-
ширяющаяся, действительно впитывает в себя все творческие силы по-
вествования, подчиняя себе в большинстве случаев и малые жанры про-
зы, которые тоже романизируются и открываются в сторону широкой
картины действительности (которая в них уже предполагается). Однако
в той мере, в какой малые жанры не поддаются такой романизации, они
выявляют иные стилистические закономерности, пожалуй, еще в форме
более концентрированно-заостренной (по сравнению со старой новел-
лой, которой не противостоял роман)»1.

Таким образом роман отграничен от более жесткой повествова-
тельной формы — новеллы.

В отношении отмечаемой теоретиком разновременности созре-
вания ключевых повествовательных жанров — романа и новеллы —
и, соответственно, несовпадения времени расцвета того и другого
(эпоха новеллы — Возрождение, эпоха романа — XIX и XX вв.) —
немецкоязычная литература являет собой скорее исключение
из правила. Немецкая романная продукция в XIX веке, как известно,
значительно уступает по масштабности французской, английской
и русской, одновременно новелла — жанр, вплоть до конца XVIII в.
достаточно чуждый литературам Германии, Австрии и Швейца-
рии, — стремительно превращается, по меткому выражению кри-
тика Т. Мундта, в «домашнее животное» немецкоязычной художе-
ственной словесности. «Боккаччо и последствия» — так называет-
ся сборник статей, вышедший в 2006 г. в Германии и посвященный
традиции новеллистического повествования, как она проявилась
в творчестве немецких писателей-реалистов Теодора Фонтане, Гот-
фрида Келлера, Теодора Шторма2. В известной мере бум новеллы
продолжается в немецкоязычной литературе и в XX-XXI вв., что
выразительно доказывают относительно недавние исследования
С. Кифера и Л. Васман3.

Настоящая глава ставит своей целью проследить, каким образом
специфическая ситуация одновременного присутствия в немецко-
язычной повествовательной прозе — как отчетливо выраженной
(ориентированной главным образом на романские образцы, в пер-
вую очередь на «Декамерон» Боккаччо) новеллистической, так и ши-
рящейся, особенно во второй половине XIX в., романной жанровой
сентенции — предопределяет, по выражению Михайлова, появле-

1 Михайлов А. В. Роман и стиль И Теория литературных стилей. Современные
аспекты изучения. М.: Наука, 1982. С. 187-188.

2 Boccaccio und die Folgen: Fontane, Storm, Keller, Ebner-Eschenbach und die No-
vellenkunst des 19. Jahrhunderts I Hrsg. von H. Aust. Wurzburg: Konigshausen & Neu-
mann, 2006.

3 KieferS. Die deutsche Novelle im 20. Jahrhundert. Eine Gattungsgeschichte. Wien:
Bohlau, 2010; Wassmann E. Die Novelle als Gegenwartsliteratur: Intertextualitat, Inter-
medialitat und Selbstreferentialitat bei Martin Walser, Friedrich Durrenmatt, Patrick
Siiskind und Gunter Grass. St. Ingbert: Rohrig Universitatsverlag, 2009.
ние «новых жанровых закономерностей», в равной мере отстоящих
как от романа, так и от новеллы, способствуя выработке канона «по-
вести» (Erzahlung), и отметить роль прозы И. С. Тургенева в данном
процессе.

«Декамерон» Боккаччо ознаменовал переход от схоластиче-
ски нормированного к «казуистически-открытому дискурсивному
и ценностному коду поведения личности»4, на протяжении XV-
XVI вв. его активно «осваивают» в Германии, в том числе в свете
утверждения новой антропологической парадигмы и нарратоло-
гических новаций5. Тем не менее об активном и сознательном вос-
приятии боккачиевской новеллистической формы и о «возрожде-
нии новеллистического письма»6 допустимо говорить лишь приме-
нительно к эпохе веймарской классики и романтизма, т.е. рубежу
XVIII-XIX вв. В частности, тогда И.-В. Гёте и Л. Тик, опиравшиеся на
новеллистический канон Боккаччо и Сервантеса, сформулировали
два важных аспекта поэтики жанра, существенно обогатившие тео-
рию новеллы: тезис о новелле как о репрезентации «неслыханного
происшествия»(“unerhorte Begebenheit” — Гёте7 и о непременном
наличии поворотного пункта в сюжете новеллы (“Wendepunkt” —
Тик8).

Следующим важным шагом на пути формирования немецкой
новеллистической теории стало предисловие Пауля Гейзе (1830—
1914) к многотомной антологии «Сокровищница немецкой новел-
лы». Этот плодовитый и влиятельный мюнхенский писатель, первый
немецкий лауреат Нобелевской премии по литературе (1910), автор

4 Wehle W “Im Purgatorium des Lebens”: Boccaccios Projekt einer narrativen An-
thropologie 11 Giovanni Boccaccio in Europa: Studien zu seiner Rezeption in Spatmit-
telalter und Friiher Neuzeit I Hrsg. von A. Aurnhammer, R. Stillers. Wiesbaden: Harras-
sowitz, 2014. S. 33.

5 Cm.: Ibid.: Geyer P Boccaccios Gesellschaft: “Decameron” // Geyer P. Von Dante
zu Ionesco: Literarische Geschichte des modernen Menschen in Italien und Frankreich.
Bd. 1: Hildesheim: Olms — Weidmann, 2010. S. 91-130.

6 Neumann G. Die Anfange deutscher Novellistik. Schillers “Verbrecher aus verlo-
rener Ehre” — Goethes “Unterhaltungen deutscher Ausgewanderter” // “Unser Com-
mercium”: Goethes und Schillers Literaturpolitik I Hrsg. von W. Barner, E. Lammert,
N.Oellers. Stuttgart: Cotta, 1984. S.433.

7 Goethe J. W. im Gesprach mit ]. P. Eckermann. Donnerstag Abend, den 29. Januar
1827 11 Eckermann J.P. Gesprache mit Goethe in den letzten Jahren seines Schaffens.
Munchen: Hanser, 1986. S.203.

8 Tieck L. Vorbericht zur dritten Lieferung И Tieck L. Schriften. Bd. 11. Berlin:
G. Reimer, 1829. S.LXXXVII.
многих десятков новелл, издавал антологию в 1870-1880-х гг. Его
усилиями увидели свет 48 томов немецкоязычных новелл и 14 то-
мов избранных иностранных новелл в немецком переводе. Будучи
профессиональным филологом-итальянистом, Гейзе берет за основу
боккаччиевскую «благородную простоту и классическую меру»9 для
интерпретации жанровой основы новеллы. По мнению Гейзе, она
нашла идеальное воплощение в девятой новелле пятого дня «Дека-
мерона», сюжет которой в кратком изложении он цитирует:

«Федериго дельи Альбериги любит, но не любим, расточает на ухажи-
вание все свое состояние, и у него остается всего один сокол, которого, за
неимением ничего иного, он подает на обед своей даме, пришедшей его
навестить. Узнав об этом, она изменяет свои чувства к нему, выходит за
него замуж и делает его богатым человеком»10.

По мнению Гейзе, сюжетная и символическая функция образа
сокола в данной новелле парадигматична для жанра в целом. Она
предопределяет важность единственного центрального образа-мо-
тива для новеллистического повествования («сокола» в фигураль-
ном обозначении), каковой и порождает четкость силуэта новеллы,
столь существенную для ее поэтики. Соответственно, необходимо

«...отдавать предпочтение той новелле, главный мотив которой про-
явлен наиболее отчетливо и более или менее содержательно обнаружи-
вает нечто своеобразное, специфическое, уже в самой своей диспозиции.
Четкий силуэт <...> непременно должен присутствовать, нам даже ка-
жется, пригодность для новеллы того или иного мотива могла бы в боль-
шинстве случаев определяться тем, насколько удастся передать его содер-
жание в нескольких строчках, как это делали прежде итальянцы, когда
предпосылали своим новеллам краткое изложение их содержания...»11

Рассуждая о специфике новеллы, Гейзе определяет ее своеобра-
зие главным образом в сравнении с романом:

«Если в романе разворачивается масштабная картина культуры и об-
щества, которая являет собой одновременно картину мира в миниатюре,
каковая строится на частичном взаимопроникновении или взаимона-
ложении различных жизненных сфер, то в новелле изображается один-
единственный конфликт, укорененный в одной-единственной жизненной

9 Heyse Р. Einleitung // Heyse Р., Kurz Н. Deutscher Novellenschatz I Hrsg. von
P. Heyse, H. Kurz. Bd. 1. Munchen: Oldenbourg, 1871. S.X.

10 Боккаччо. Декамерон / пер. с итал. М.: Гослитиздат, 1955. С. 311.

11 Heyse Р. Einleitung. S.XIX.
сфере, одна-единственная нравственная идея или идея судьбы или же
один-единственный ограниченный характер, и при этом отношение дей-
ствующих в ней персонажей к большому целому мировой жизни может
быть представлено лишь слабым намеком. Здесь главное — история, а не
обстоятельства, событие, а не отражающееся в них мировоззрение...»12

В противопоставлении «роман — новелла» заявлена жесткая би-
нарность. Можно ли преодолеть ее и создать альтернативные пове-
ствовательные жанры, не относимые ни к одной из этих категорий?
На данный вопрос Гейзе отвечает в целом положительно: «Правда...
здесь не будет недостатка в переходных формах», — отмечает он.
Тем более что «столь простая форма [как новелла] может быть по-
добрана далеко не к каждой теме нашей полной разрывов и сломов
современности»13. И все же Гейзе, страстный адепт новеллы, ори-
ентирует любой иной малый прозаический жанр на сформулиро-
ванную им выше теорию «сокола»: «Тем не менее не повредит, если
повествователь... при подходе к утонченнейшему или богатейшему
материалу вначале спросит себя, где же здесь “сокол” зарыт (“wo «der
Falke» sei”), т.е. где то специфическое, что отличает эту историю от
тысячи других»14.

Таким образом, в немецкой литературной теории XIX в. новелла
остается более-менее безальтернативным обозначением малого по-
вествовательного жанра. Вопрос о повести (Erzahlung), которая мог-
ла бы существовать наряду с ней, быть сопоставимой с нею по объ-
ему, но не иметь при этом ни поворотного пункта, ни неслыханного
происшествия в виде сюжетной основы, ни «сокола», ни «четкого
силуэта», был поставлен значительно позже. В частности, проблему
разведения терминов «новелла» и «повесть» формулирует Й. Мюл-
лер. Исследователь критикует неточное в терминологическом отно-
шении и научно безответственное употребление понятия «повесть»
для обозначения художественно несовершенной новеллы. Наряду
с новеллой и романом повесть — «самостоятельный, полноценный
эпический жанр»15. Если важнейшим конститутивным признаком
новеллы является известная «центростремительность», то повесть,
по Мюллеру, «центробежна», повествование в ней замедленно, раз-

12 HeyseP. Einleitung. S.XV.

13 Ibid. S.XVI.

14 Ibid. S.XVII.

15 Muller J. Novelle und Erzahlung // Etudes Germaniques. 1961. Vol. 16. Avril-Juin.
N 2. S. 103.
ворачивается оно постепенно, линейно-последовательно, в «спокой-
ном, ретардирующем темпе», события подаются имплицитно или
эпизодически, «эпицентр» действия остается в стороне16. В качестве
типичных примеров повести в литературе XIX века Мюллер назы-
вает «Ленца» (1836) Г. Бюхнера и «Двух сестер» (1842) А.Штифтера.

Рассуждения Мюллера о повести как о жанре были скорее пред-
варительными. Сам автор в конце исследования, предлагает прове-
рить их на конкретном историко-литературном материале. Несмо-
тря на убедительность аргументации Мюллера его идеи не получили
дальнейшего развития. Так, в 1972 г. Ф.Зенгле отмечает, что разра-
ботка вопроса о «разграничении новеллы и повести» по-прежнему
пребывает «в нулевой стадии»17.

Отличие повести от прочих повествовательных жанров, каза-
лось, должно было быть раскрыто в «Справочнике по немецкой
повести» (1981). Этого, однако, не происходит — напротив, в пре-
дисловии К. К. Польхайма к указанному изданию повесть оконча-
тельно лишается специфической жанровой «ниши», трактуясь как
универсальное обозначение для многих разновидностей повество-
вательной прозы малого формата: новеллы, рассказа, саги, сказки.
В то же время Польхайм употребляет данный термин как синоним
понятия «новелла низкого эстетического качества»18. По сути, точ-
кой отсчета выступает в данном случае другой жанр — новелла,
и повесть получает толкование по принципу: «Всякая новелла есть
повесть, но не всякая повесть есть новелла» или же «повесть — это
не состоявшаяся (читай: «плохая». — 77.17.) новелла». Таким обра-
зом, мы вновь имеем дело с подходом, который в свое время раскри-
тиковал Й. Мюллер.

Расширительное толкование понятия повести как коррелята
любого малого эпического прозаического жанра в целом положи-
тельно. Благодаря ему составитель и авторы отдельных статей рас-
сматривают обширнейший материал немецкоязычной малой прозы
начиная с XVII в. В частности, становится очевидным, что немалое
количество произведений, включенных П. Гейзе в «Сокровищницу
немецкой новеллы», скорее именно «повести», например «Бедный
музыкант» Ф. Грильпарцера. Однако при столь широком подходе

16 Ibid. S. 105.

17 Sengle F. Biedermeierzeit. Deutsche Literatur im Spannungsfeld zwischen Restau-
ration und Revolution: in 3 Bd. Stuttgart: Metzler, 1972-1980. Bd. 2. S. 834.

18 Polheim K.K. Gattungsproblematik 11 Handbuch der deutschen Erzahlung
/ Hrsg. von К. K. Polheim. Dusseldorf: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1981. S. 16.
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
неизбежно возникали издержки, особенно ощутимые в обзорных
частях издания. Так, в разделе, посвященном реалистической пове-
сти, Ф. Мартини пишет о том, что в 1848-1898 гг. в немецкоязычных
литературах выражения «новелла» (Novelle) и «повесть» (Erzahlung)
воспринимаются почти как синонимы. Отдельно подчеркивается,
что вопрос о разграничении этих двух жанров не ставился в рамках
реалистической теоретико-литературной дискуссии19.

В 1990 г. статья Мартини из «Справочника» была опубликована
в сборнике избранных статей автора, без каких-либо изменений20.
Позволяя себе не согласиться с мнением виднейшего историка не-
мецкой литературы, заметим, что вопрос о жанровой самостоятель-
ности повести и о ее соотношении с жанрами новеллы и романа
в немецкоязычном контексте не всегда оставлял равнодушными
писателей-реалистов. По меньшей мере однажды данный вопрос
становился в рамках реалистической эпохи немецкоязычной худо-
жественной словесности предметом рефлексии. Мы имеем в виду
повествовательную прозу видной австрийской писательницы реа-
листического толка Марии фон Эбнер-Эшенбах (1830-1916), поч-
ти исключительно и принципиально связанную с жанром повести,
а также дискуссию о жанре в ее с переписке с Паулем Гейзе в 1895 г.

* * *

Эбнер-Эшенбах писала драмы, поэмы, сказки, афоризмы, прит-
чи, стихотворения. Однако широкой известности и признания она
добилась как автор произведений художественной прозы, среди
которых наиболее значительны: «Вожена» («Bozena», 1876), «Лотти-
часовщица» («Lotti, die Uhrmacherin», 1879), «Комтесса Муши»
(«Komtesse Muschi», 1885), «Крамбамбули» («Krambambuli», 1883),
«Целует ручки» («Ег lafit die Hand kiissen», 1886), «Дитя общины»
(«Das Gemeindekind», 1887), «Неискупимо» («Unsuhnbar», 1889),
«Сжечь, не распечатывая» («Uneroffnet zu verbrennen», 1901).

Большинство эпических прозаических произведений Эбнер-
Эшенбах, идет ли речь о короткой зарисовке из венской жизни
(«Муфта» — «Der Muff», 1889) или о четырехсотстраничном пове-
ствовании («Неискупимо»), имеют подзаголовок «повесть» (“Erzah-

19 Martini F. Von der Erzahlung im burgerlichen Realismus 11 Handbuch der deut-
schen Erzahlung. S.241.

20 Martini F. Vom Sturm und Drang zur Gegenwart: Autorenportrats und Interpre-
tationen. Berlin; New York; Paris: Lang, 1990. S. 101-126.
lung”). При жизни писательницы данная жанровая атрибуция вос-
принималась как выражение сознания некоторой художественной
недостаточности собственных творений. Так, современник Эбнер-
Эшенбах известный литературный критик Эрих Шмидт усматрива-
ет в подзаголовке «повесть» проявление «вполне уместной скром-
ности» автора: «...Ибо сколь бы оригинальным ни представлялось
действие или его носитель... все же бросается в глаза отсутствие
четкости линий, автор выходит за рамки центрального мотива, нет
концентрически завершенного действия»21.

По-видимому, оценивая прозу Эбнер-Эшенбах, Шмидт исполь-
зовал в качестве мерки традиционное представление о новелле, ко-
торое сложилось в Германии в течение XIX в. В текстах писательни-
цы Шмидт явно не находит содержательных и формальных призна-
ков, считавшихся атрибутами «настоящей», «правильной» новеллы:
«четкости линий», профилированного сквозного мотива, «концен-
трически завершенного действия», поэтому, с его точки зрения, про-
изведения Эбнер-Эшенбах, «не дотягивающие» до «настоящих» но-
велл, вполне заслуживают более скромного обозначения «повесть».

Как несостоявшиеся, в формальном отношении неудачные но-
веллы воспринимает эбнеровские «повести» также П. Гейзе. С ти-
пичными для него чисто новеллистическими критериями подходит
мюнхенский автор к творчеству Эбнер-Эшенбах, когда пытается
в одном из писем к ней (от 1 декабря 1895 г.) вынести оценку ее про-
изведению «Ротмистр Бранд» («Rittmeister Brand», 1896):

«Однако в целом я желал бы большей завершенности, более отчетли-
вого силуэта, ибо повесть, какою она явлена сейчас, располагается где-
то посередине между романом и новеллой. Простите старому искателю
новеллистических сокровищ его педантическую причуду: всюду перво-
наперво высматривать именно «сокола», даже если мимо носа пролетает
целая стая симпатичнейших певчих птиц»22.

Эбнер-Эшенбах считала Гейзе «великим поэтом»23, спорила с ним
редко, чаще всего суждения мюнхенского автора некритически при-
нимались ею на веру. Тем более показателен ответ писательницы на

21 Schmidt Е. Marie von Ebner-Eschenbach (1901) И Schmidt Е. Charakteristiken.
2. Reihe. 2. Aufl. Berlin: Weidmann, 1912. S.384.

22 Heyse P, Ebner-Eschenbach M., von. Briefwechsel // Alkemade M. Die Lebens-
und Weltanschauung der Freifrau M. von Ebner-Eschenbach. Graz: Stiasny, 1935.
S. 344-345.

23 Ibid. S.25.
приведенную выше любезно-критическую реплику литературного
мэтра (письмо от 3 декабря 1895). Решительность тона и определен-
ность формулировок свидетельствуют здесь о неслучайности, осно-
вательности и продуманности ее жанровых принципов:

«А теперь о полуромане-полуновелле. Разве подобная вещь не имеет
права на существование? И разве она не имеет права называться пове-
стью и также быть художественной формой, пусть и непритязательной?
Ей не свойствен обширный фон, которого мы ожидаем от романа, в ней
все не так плотно пригнано, как в новелле, ее движение несколько нерав-
номерно, она задерживается на деталях, она следует примеру говорящего,
который на описание события, вдруг его захватившего, потребляет боль-
ше времени, чем мог бы оправдать строгий критик. Удостойте меня отве-
та на этот вопрос. Если ответ ваш не будет решительно отрицательным,
я возьму да и напишу исследование под названием “повесть”»24.

Пытаясь сгладить остроту полемики, в ответном письме Гейзе
соглашается на термин «повесть» как обозначение явления, проме-
жуточного между новеллой и романом, в частности применяет дан-
ную жанровую характеристику к самому известному произведению
Эбнер — «Дитя общины», в котором, по мнению писателя, для на-
стоящего романа не хватает «широты горизонта», а для настоящей
новеллы — «единства центрального мотива». Однако, как отмеча-
ет далее Гейзе, подобная «промежуточность» не портит произведе-
ние, ибо именно такой формы и требует биографический материал
(«Дитя общины» являет собой историю жизни деревенского юноши
Павла). В отношении же «Ротмистра Бранда» Гейзе придерживается
критического мнения, ибо в этом произведении, как ему кажется,
много деталей, пусть в основном и весьма удачных, которые разрых-
ляют сюжет и размывают контуры характера главного героя25.

Дискуссия М. фон Эбнер-Эшенбах и П. Гейзе о жанрах до сих пор
не привлекала внимания теоретиков и историков литературы, хотя
она предвосхищает высказывание Й. Мюллера о жанре повести. По-
казателен сам ход рассуждений обоих корреспондентов. Они ищут
жанровые границы повести, исходя из типов «романа» и «новеллы»,
которые были вполне устойчивыми категориями в сознании эпохи
немецкого бюргерского реализма. С одной стороны, по объему жиз-
ненного материала и даже по буквальному своему текстовому объ-
ему, по фиксации на событиях частной, биографической жизни (без

24 Heyse Р„ Ebner-Eschenbach М., von. Briefwechsel. S. 346-347.

25 Ibid. S. 348-349.
обширного исторического фона) повесть оказывается жанром ско-
рее малым или средним, ближе к новелле, нежели к роману. С другой
стороны, с романом ее роднит известная рыхлость композиции (ср.
новеллистическую «четкость силуэта»), изобилие деталей и подроб-
ностей (и, соответственно, отсутствие «сокола»), отсутствие ярко
выраженного неожиданного поворота (сюжетного «пуанта»).

Кроме того, одним из основополагающих признаков повести ока-
зывается повествовательность: повесть — это то, что «повествует-
ся», рассказывается, и такие аспекты художественного дискурса, как
отношение субъекта повествования к излагаемому материалу (не
столь показательное для новеллы) и специфика личной повество-
вательной интонации (ее «неравномерность», задержка на деталях)
оказываются эстетически не менее значимыми, нежели фабула, сама
«история».

У Эбнер-Эшенбах жанровым коррелятом повести выступает
именно «история». Показательны, например, заглавия двух самых
известных сборников повестей: «Деревенские и поместные исто-
рии» («Dorf- und Schlofigeschichten», 1883) и «Новые деревенские
и поместные истории» («Neue Dorf- und Schlofigeschichten», 1886),
обычно их считают аллюзией на «Шварцвальдские деревенские
истории» («Schwarzwalder Dorfgeschichten», 1847) популярного не-
мецкого автора Бертольда Ауэрбаха. В обозначении «история» ска-
зывается и специфика реализма самой Эбнер-Эшенбах: «Чего я хочу
в каждом из моих сочинений, так это по возможности незатейли-
во рассказать жизненную историю или часть жизненной истории
человека» (курсив наш. — Л.П.)26. В данном высказывании очевид-
но важное для писательницы соотношение истории и повести как
двух сторон одного произведения. История — это жизненный ма-
териал, фабула, собственно содержание. Повесть отражает манеру
повествования, нарративный аспект и тем самым непосредственно
увязана с уровнем жанра (или дискурса, если следовать типологии
Ж. Женетта). Таким образом, для Эбнер-Эшенбах повесть — не что
иное, как просто, незатейливо рассказанная история.

Сознательное отстаивание в теории и художественной практике
жанрового диспозитива «повести» как «незатейливо рассказанной
истории» может быть истолковано в качестве известной оппозиции
«поэтической» линии немецкого и швейцарского реализма, ори-
ентированного в лице своих ведущих представителей Т. Шторма,

26 Цит. по: Hofmiller J. Letzte Versuche. 2. Aufl. Miinchen: Oldenbourg, 1935. S.51.
Т. Фонтане, В. Раабе, Г. Келлера, К. Ф. Майера преимущественно на
жанры романа и новеллы27.

Не случайно главными художественными ориентирами для не-
мецких и швейцарских реалистов выступают воспитательный роман
Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» («Wilhelm Meisters Lehr-
jahre», 1796) и его же «Новелла» («Novelle», 1828). Австрийской писа-
тельнице роман и новелла представляются, по-видимому, жанрами
чересчур жесткими, замкнутыми и формализованными. Напротив,
к либеральной в композиционном и стилистическом отношениях
повести не предъявляется завышенных эстетических требований,
что обеспечивает более «живое», непосредственное отражение дей-
ствительности, собственно жизненных историй.

В самом деле, в контексте творчества Эбнер-Эшенбах эстетиче-
ски гетерогенная повесть проявляет себя в качестве более гибкого
и (по ряду параметров) более современного жанрового инструмен-
та, нежели традиционные роман и новелла. Эбнер подчас включает
в структуру повести элементы того и другого, и тогда новеллистиче-
ское или романное начала выступают не более чем «кирпичиками»
для построения типичной повести. Нередко подобное обращение
к жанровым компонентам романа или новеллы фиксируется в за-
главии произведения или его подзаголовке. Так, повесть «Поэзия
бессознательного» («Die Poesie des Unbewussten», 1883) получает
подзаголовок «Новеллка в почтовых карточках» («Novellchen in
Korrespondenzkarten»); цикл повестей назван «Диалогизированные
новеллы» («Dialogisierte Novellen», 1891-1892), в 1897 г. выходит по-
весть «Новеллистические сюжеты» («Novellenstoffe»), в 1889 г. — по-
весть «Маленький роман» («Ein kleiner Roman»).

Показательно и многозначительно употребление уменьшитель-
ных форм в первом и последнем примерах. Это, с одной стороны,
знак скромности, показатель того, что автор не претендует на со-
лидные жанры.

С другой стороны, данные паратекстуальные моменты демон-
стрируют и сознательный отказ писательницы от «устаревших»
жанровых форм («не только не могу, но и не хочу»), предполагаю-
щих некий цельный и уравновешенный образ действительности.
На исходе XIX века Эбнер-Эшенбах видит реальность более фраг-

27 См., в частности, апологию новеллы Т. Шторма: Storm Th. Verteidigung der
Novelle // Theone des biirgerlichen Realismus. Eine Textsammlung I Hrsg. von G. Plum-
pe. Stuttgart: Reclam, 1985. S. 268-269.
ментарной, эклектичной, и потому гибкий жанровый канон пове-
сти, «терпимый» к деталям и излишним подробностям, подходит ей
больше.

Выступая в проекции на немецкоязычную историко-литератур-
ную ситуацию в известном отношении повествовательной формой
с более широким жанровым горизонтом, нежели роман или новел-
ла, повесть оказывается способной включать в себя структуры так
называемых документальных (автофикциональных) жанров. Пора-
жает активность Эбнер-Эшенбах в использовании подобных форм,
например переписки: «Из Франценсбада. Шесть посланий не от апо-
стола» («Aus Franzensbad. Sechs Episteln von keinem Apostel», 1858),
«Поэзия бессознательного», «Комтесса Муши», «Соперник» («Der
Nebenbuhler», 1892); дневника и мемуаров: «Неискупимо», «Комтес-
са Паула» («Komtesse Paula», 1885), «Оверсберг» («Oversberg», 1892);
устной разговорной формы, когда сюжет излагается в процессе диа-
лога или полилога героев, представая в разных ракурсах в зависи-
мости от субъекта речи: «Резель» («Die Resel», 1883), «Крамбамбу-
ли», «Целует ручки» и др. Следует заметить, что в прозе немецких
и швейцарских реалистов обращение к дневниковым и эпистоляр-
ным формам было скорее немодным (нам известны лишь два подоб-
ных примера — новеллы В. Раабе «История в двенадцати письмах»
и «После большой войны», обе 1861 г.).

У Эбнер-Эшенбах жанровый канон повести складывается, не-
видимому, под влиянием австрийской национальной литературной
традиции. Например, любимое прозаическое произведение писа-
тельницы «Бедный музыкант» («Der апле Spielmann», 1848) Франца
Грильпарцера имеет подзаголовок «повесть», причем автор, как из-
вестно, настаивал именно на этом термине, отклонив предложенное
издателем обозначение «новелла»28.

Выдающийся австрийский прозаик Адальберт Штифтер — еще
один предшественник Эбнер-Эшенбах, писавший повести. Начав
с новелл проромантического толка, в зрелый период творчества,
прежде всего, начиная со сборника «Пестрые камешки» («Вип-
te Steine», 1853), автор систематически дает своим произведениям
подзаголовок «повесть» (Erzahlung, в переводе А. В. Михайлова —

28 Подробнее об этом см.: Полубояринова Л. Н. «Бедный музыкант» Ф. Гриль-
парцера И Немецкая литература между романтизмом и реализмом (1830-1870).
Тексты и интерпретации / сост. Й. Шмидт, А. Березина. СПб.: Бельведер, 2003.
С. 558-584.
«повествование»29), идет ли речь о малой прозе («Потомки» («Die
Nachkommenschaften», 1963)) или о монументальных эпических
произведениях, таких как «Бабье лето» («Der Nachsommer», 1856);
«Витико» («Witiko», 1863-1867). Современники нередко критикова-
ли повести Штифтера за отсутствие четкой логической композиции,
изобилие деталей, частые отступления от основной сюжетной ли-
нии. Критический разбор «Бабьего лета»30 литературным критиком,
поборником реализма Юлианом Шмидтом, к примеру, весьма на-
поминает анализ П. Гейзе прозы М. фон Эбнер-Эшенбах по логике
и способу аргументации. В обоих случаях критикующая сторона,
немецкая, исходит в своих рассуждениях из типичной для нацио-
нальной литературы жанровой парадигмы (роман, новелла). В каче-
стве объектов критики выступают образчики австрийской прозы,
повести («полуроманы-полуновеллы»), страдающие, с точки зрения
Гейзе и Шмидта, отсутствием продуманной композиции, размыто-
стью образов центральных персонажей, перегруженностью деталя-
ми, чрезмерным увлечением самим процессом повествования.

Для М. фон Эбнер-Эшенбах, сознательно следовавшей канону по-
вести, важнейшим импульсом выступило увлечение творчеством
И. С. Тургенева (писательница неоднократно называет русского
автора недостижимым литературным образцом31). В своем про-
граммном предисловии Гейзе упоминает «неподражаемого русского
мастера Ивана Тургенева» в числе выдающихся мастеров именно
новеллы32. Новеллистом считает Тургенева и Л. В. Пумпянский, от-
мечая особенно «Первую любовь» и «Вешние воды» в качестве про-
изведений, обнаруживающих соответствие «соколиной теории»
Гейзе33. Тем не менее сам И. С. Тургенев практически не употреблял
обозначение «новелла» в применении к своим произведениям малой
прозы. В частности, наиболее ценимые австрийской писательницей

29 Михайлов А. В. Варианты эпического стиля в литературах Австрии и Гер-
мании И Михайлов А. В. Языки культуры: пособие по культурологии. М.: Языки
русской культуры, 1997. С. 362.

30 Ruckhaberle Wildhammer Н. Roman und Romantheorie des deutschen Re-

alismus: Darstellung und Dokumente. Kronberg: Athenaeum Verl., 1977. S.227.

31 Cm.: Egger F. Marie von Ebner-Eschenbach und Iwan Sergeitsch Turgenjew.
Diss. Innsbruck 1948; Geserick I. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev 11
Zeitschrift fur Slawistik. 1958. Bd. 3. S. 43-64.

32 Heyse P Einleitung. S. IX.

33 Пумпянский Л.В. Тургенев-новеллист // Пумпянский Л. В. Классическая
традиция: собрание трудов по истории русской литературы. М.: Языки русской
культуры, 2000. С. 440.
произведения Тургенева — это, безусловно, повести: «Муму» (1854),
«Фауст» (1856), «Первая любовь» (1860), «Дневник лишнего человека»
(1848), в немецком переводе имевшие подзаголовок «Erzahlungen»34.

Обращение к теории и практике повести, как они представле-
ны у последовательной тургеневианки М. фон Эбнер-Эшенбах, по-
зволяет внести коррективы в жанровую картину немецкоязычной
прозы второй половины XIX в. и осознать специфику позиции ав-
стрийской художественной словесности, вполне определенно раз-
вивавшейся в направлении, противоположном полету немецкого
новеллистического «сокола».

34 См., например, кроме упоминавшегося во введении двухтомника тур-
геневских произведений в переводе Ф. Боденштедта: Turgenev I. Erste Liebe.
Erzahlung I Aus dem Russischen iibersetzt von L.A.Hauff. Berlin: Jancke, 1891;
Turgenev I. Mumu, das Hiindchen eines Taubstummen. Faust. Zwei Erzahlungen I Aus
dem Russischen iibersetzt von L. Hauff. Berlin: Jancke, 1894; Turgenev I. Tagebuch eines
iiberflussigen Menschen. Erzahlung I Aus dem Russischen von R.Ldwenfeld. Berlin:
Jancke, 1882.
Глава IV

ЗАХЕР-МАЗОХ И ТУРГЕНЕВ

Небывалый литературный успех и «типично славянские» (в «за-
падной» перспективе) содержательные и формальные качества
прозы Тургенева сделали русского автора (или, говоря точнее, его
«имидж», бытовавший в сознании западноевропейской публики
в конце 1860-х-1870-е гг.) предпочтительным объектом имитации
со стороны начинающего «галицийского» литератора Захер-Мазоха
аргументами в пользу того, чтобы выбрать Тургенева в качестве об-
разца для подражания. В настоящей главе будут подробно и обстоя-
тельно рассмотрены и систематизированы как конкретные примеры
интертекстуальной связи Захер-Мазоха и Тургенева, так и основа-
ния (внутренние и внешние) таковой.

Общепринятые в сравнительном литературоведении1 две пара-
дигмы компаративистски релевантных писательских отношений —
типологическая (т.е. восходящая к аналогичным литературным или
философским традициям, к сопоставимым историко-культурным
контекстам или к общим чертам характера) и генетическая (связан-
ная с конкретным контактным воздействием одного автора на дру-
гого — непосредственно или через посредников)2 — приобретают

1 См.: Zima Р V. Komparatistik: Einfuhrung in die vergleichende Literaturwissen-
schaft. Tubingen: Francke, 1992. S. 94-165; Corbineau-Hoffmann A. Einfuhrung in die
Komparatistik. Berlin: Schmidt, 2000. S. 103-137.

2 Cm.: Durisin D. Vergleichende Literaturforschung: Versuch eines methodisch-
theoretischen Grundrisses. Berlin: Akademie-Verl., 1972. S. 90-109.
в приложении к проблеме «Захер-Мазох и Тургенев» особую, уни-
кальную значимость.

Не вызывает сомнения отмеченный уже современниками момент
генетической зависимости Захер-Мазоха от русского реалиста. Вни-
мательный читатель мазоховской прозы не пройдет мимо многочис-
ленных тургеневских «следов» в ней, иллюстрирующих весь спектр
компаративистских «конгруэнтностей», которые принято описы-
вать терминами «реминисценция», «заимствование», «имитация»,
«адаптация», «вариация», «парафраза»3.

В то же время о глубинном типологическом родстве двух авторов
свидетельствуют, при всей разнице в уровне и масштабе писатель-
ских индивидуальностей, показательные как для русского, так и для
австрийского прозаиков шопенгауэрианство (см. раздел IV. 10 на-
стоящей главы), интерес к экзистенциальному феномену охоты,
степной дискурс, а также их общая, сквозная привязанность к теме
«любовного рабства», к образу сильной и властной женщины —
к тому, что, будучи лишь намеченным у Тургенева, складывается
под пером австрийского автора в декларативный «мазохистский
синдром». И чем, как не глубинно-психологической причастностью
русского реалиста к мазохизму, подтвержденной также и биогра-
фическими фактами, объяснить появление научных спекуляций по
поводу обратной связи двух авторов, — например, предположения
о возможности (после выхода в свет «Венеры в мехах» в 1870 г.) за-
херовского воздействия на Тургенева4.

Справедливым будет говорить о систематической и долговре-
менной ориентированности мазоховского творчества на наследие
русского писателя. Хронологически период рассматриваемого явле-
ния открывает «Коломейский Дон Жуан» («Don Juan von Kolomea»,
1865), своего рода попурри на тему «Записок охотника», «Фауста»
и «Дворянского гнезда», а замыкает роман «Сытые и голодные»
(«Die Satten und die Hungrigen», 1894), оригинальный беллетризо-

3 См.: Ibid. S. 74-86. В несколько другой терминологии и под иным углом зре-
ния возможно, опираясь на У. Бройха и М. Пфистера, описать интертекстуальную
релевантность мазоховских текстов как присутствие в них признаков референ-
циальности, коммуникативности, авторефлексивности и пр. См.: Intertextualitat:
Formen, Funktionen, anglistische Fallstudien I Hrsg. von U. Broich, M. Pfister. Tubin-
gen: Niemeyer, 1985. S. 26-29.

4 См.: Перро Ж. Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха /
пер. с фр. // Вопросы литературы. 1997. № 4. С. 162-190.
ванный отклик на последний роман русского классика «Новь» (1876,
нем. 1877).

«Тургеневианство» Захер-Мазоха имеет двойную природу. Обо-
значившись во второй половине 1860-х гг. вследствие насущной
прагматической потребности молодого автора в «аутентично» сла-
вянском материале как объекте для подражания, оно проявляется
вначале по большей части в виде копирования мотивов, сцен, сю-
жетных ходов, прямого заимствования деталей, показательных для
«Записок охотника» и малой прозы Тургенева, т.е., говоря обобщен-
но, конституирует себя по преимуществу как связь генетическая.
Начиная же с «Венеры в мехах» — этой своеобразной переработки
зашифрованной в «Переписке» и «Первой любви» «мазохистской»
carte postale — в тургеневском интертексте Мазоха с очевидностью
начинают преобладать черты родства типологического.

Объективная трудность научной оценки «тургеневского» нача-
ла в мазоховском творчестве заключается главным образом в том
обстоятельстве, что граница между «генетическим», заимствован-
ным и архетипическим, типологическим представляется подчас
весьма относительной. Так, очевидные схождения «Венеры в мехах»
и «Переписки», «Степного короля Лира» и «Богородицы», «Жажда
мертвых неутолима» и «Призраков» являют собой яркие примеры
генетико-типологической связи, которую обусловливают как глубо-
кое психологическое родство двух авторов, так и продуктивная пе-
реработка Захер-Мазохом тургеневских претекстов. По сложности
и значимости и то и другое, безусловно, составляет верхний предел
мазоховского тургеневианства. В качестве нижнего предела таково-
го можно счесть простое заимствование (более или менее уместное
и удачное, более или менее закамуфлированное) — перенесение тур-
геневского материала в собственную прозу, подчиняющееся опре-
деленному набору правил и обнаруживающее, если присмотреться
к нему повнимательнее, целый ряд закономерностей.

IV. 1. «Непослушное дитя» Тургенева

Вполне понятен и не требует дополнительных объяснений тот
факт, что сам Захер-Мазох настоятельно акцентирует именно типоло-
гическое сходство с Тургеневым, возводя его к философии Шопенга-
уэра и славянским культурным корням как общей основе. Так, в пре-
дисловии к новелле «Лунная ночь» Захер-Мазох комментирует «про-
шопенгауэровскую» цитату из концовки тургеневского «Фауста»,
заявляя: «То же самое мировоззрение вы найдете и у меня... только,
может быть, в несколько более отчетливом выражении»5. В более
поздних интервью и публицистических выступлениях, особенно во
второй половине 1880-х гг., уже после кончины русского мастера, Ма-
зох нередко обращается к особенностям тургеневского творчества,
главным образом тематическим, для иллюстрации содержательной
специфики собственной прозы. При этом в «нивелирующей», «зату-
шевывающей» манере, сложившейся еще в пору кюрнбергеровского
предисловия к «Коломейскому Дон Жуану» (см. введение), австрий-
ский автор делает акцент не на отличии своем от русского писателя,
но на сходстве, совпадениях. Так, в интервью, данном Захер-Мазохом
парижской газете «Le Gaulois» в 1887 г., читаем: «Любовь к крестьян-
ству показательна для славянской литературы и славянского искус-
ства в целом. К примеру, Тургенев <...> обожает деревенских жите-
лей и всякий раз как будто оживает, оказавшись вблизи этих добро-
сердечных, простых людей... <...> Достаточно вспомнить о “Хоре
и Калиныче” из “Записок охотника” или об удивительной идиллии
“Деревня” из его стихотворений в прозе.

Я также с детства был одержим любовью к простому народу
ик крестьянам...» (Здесь и далее, за исключением специально ого-
воренных случаев, выделено нами. — Л. П.).6

Еще один пример взят из статьи Мазоха о русских сектах: «Тур-
генев представил их [духоборов] в своем “Степном короле Лире”.
Я сам подробно изобразил секту духоборов и их женского “Папу”
в новелле “Богородица”7 <...> Тургенев вывел однажды подобного
юродивого, совершающего свое мученическое странничество в со-
провождении одной экзальтированной девушки [Речь идет о турге-
невской «Странной истории»]. Я сам представил этот человеческий

5 Sacher-Masoch L., von. Die Mondnacht П Sacher-Masoch L., von. Don Juan von
Kolomea. Galizische Geschichten. S. 104.

6 Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische Prosa. Munchen: Belleville,
1985. S.52. Кстати, данный пассаж опровергает заявление биографа Мазоха
Л. Экснер: «О “Записках охотника” Захер-Мазох, несмотря на [присутствие в его
прозе] многочисленных содержательных и стилистических параллелей [с турге-
невским сборником] никогда не упоминал» (Exner L. Leopold von Sacher-Masoch.
Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2003. S. 56).

7 Sacher-Masoch L., von. Russische Secten // Nord und Sud: Eine deutsche Monats-
schrift. 1889. Dez. Bd. 52. S. 354,355. Здесь налицо фактическая ошибка: у Тургене-
ва, как известно, речь идет не о духоборах, а о хлыстах. О переработке Мазохом
проблематики русских сект см. в гл. V.
тип в художественной форме в прологе к моему “Наследию Каина”
и в очерке “Два паломника”»8.

Тем не менее современная Захер-Мазоху литературная критика
последовательно отмечает, если не прямую стилевую и содержа-
тельную зависимость от Тургенева, то по меньшей мере его «уче-
нический» статус по отношению к русскому мэтру. Исключение
составляет, пожалуй, лишь авторитетный литературный критик
реалистической ориентации Рудольф фон Готшаль (Gottschall, 1823-
1909), в течение многих лет неизменно выступавший своеобразным
покровителем Захер-Мазоха в немецкоязычном литературном кон-
тексте. Несмотря на тот факт, что именно он вводит в оборот при-
менительно к австрийскому прозаику понятие «малороссийский
Тургенев», Готшаль считает единственным качеством, объединяю-
щим Захер-Мазоха и Тургенева, обостренное внимание к «народной
жизни своей родины»9, т.е. признак не генетического, но типологи-
ческого характера.

В целом же современники судили иначе: «подражатель» (О. Гла-
гау10), «последователь» (Ф.фон Заар11), «апостол», «эпигон» и «уче-
ник» (В. Гольдбаум12), (последнее также и в суждениях русского
историка литературы Н.П. Дашкевича13), «потомок» (Т.Шторм); та-
кие категории, однозначно маркирующие вторичность и тем самым
генетическую связь, преобладают в 1870-1880-х гг. в оценке отноше-
ния Захер-Мазоха к Тургеневу.

8 Ibid. S.355.

9 См.: Gottschall R., von. [Rezension] // Blatter fur literarische Unterhaltung. Leipzig,
1870. Nr. 50. 8. Dez. S.786. — Rez. zu: Sacher-Masoch L., von. Das Vermachtnifi Kains.
Novellen. 1. Teil. Die Liebe: in 2 Bd. Stuttgart: J.G. Cotta, 1870.

10 Glagau 0. Turgeniew’s Nachahmer: Karl Detlef — Sacher-Masoch // Glagau O.
Die russische Literatur und Iwan Turgeniew. Berlin, 1872. Цит. no: Leopold von Sacher-
Masoch. Materialien zu Leben und Werk I Hrsg. von M. Farin. Bonn: Bouvier, 1987.
S. 54. Далее — MLW с указанием страниц.

11 Точнее, «самый талантливый последователь» «великого русского автора».
Ср. письмо Ф.фон Заара от 19.09.1876 г. См.: Furstin Marie zu Hohenlohe und
Ferdinand von Saar: Ein Briefwechsel. Wien, 1910. S.28.

12 Goldbaum W Turgenjevs deutsche Junger: Eine kritische Randglosse // Mehr
Licht: Eine deutsche Wochenschrift fur Literatur und Kunst. 1879. 5. Apr. S. 424-425.
О Захер-Мазохе как об «эпигоне» Тургенева см. также: McLaughlin S. Schopenhau-
er in Rutland: Zur literarischen Rezeption bei Turgenjew. Wiesbaden: Harrassowitz,
1984. S.72.

13 См.: Дашкевич H. П. На могилу И. С. Тургенева И Дашкевич Н. П. Статьи по
новой русской литературе. Пг.: Тип. Имп. Акад, наук, 1914. С. 658.
В письме к Тургеневу (от 30.05.1868 г.) Т. Шторм отмечает, наряду
с «производностью» мазоховского текста (новеллы «Лунная ночь»)
от тургеневского (повести «Фауст»), элемент самостоятельности
у австрийского автора: «Если хотите порадоваться собственному
потомству, загляните в “Лунную ночь” ф. Захер-Мазоха, [опубли-
кованную] в VII номере “Салона”; [эта вещь] вряд ли бы появилась
на свет без помощи Вашего “Фауста”. Впрочем, дитя это довольно
непослушное!»14 «Непослушание» австрийского потомка по отно-
шению к русскому «родителю» не ускользает и от внимания других
критиков. По их мнению, оно сводится главным образом (за вычетом
свидетельствующих не в пользу Мазоха отличий в «[писательской]
сноровке и таланте», «духовности, образованности и одаренности15,
художественной «мудрости»16), к «преимущественному акцентиро-
ванию полового момента»17, к засилью «плотского сладострастия,
отвратительной похотливости»18, якобы доминирующих у Захер-
Мазоха и не характерных для Тургенева вовсе (О.Глагау) либо при-
сутствующих у него лишь в качестве намека (В. Гольдбаум). Небезын-
тересен факт энтузиастической поддержки приведенных суждений
В. Гольдбаума со стороны переводчика тургеневских текстов Ф. Бо-
денштедта, засвидетельствованный в письме последнего Гольдбауму
и, возможно, инспирированный самим русским автором19.

Впоследствии оценки подобного рода переходят в научные ис-
следования, касающиеся судьбы тургеневского наследия в Герма-
нии. Например, Э.Хок, сравнивая двух авторов, говорит о мазохиз-
ме как сути мазоховского творчества, не имеющей якобы никакого
отношения к Тургеневу20. Аналогичным образом Г. Табак выдвига-
ет тезис о доминировании у Мазоха «теневой стороны любви», для
Тургенева, как подразумевается в исследовании, ни в коей мере не
показательной21.

14 Storm Th. Briefe: in 2 Bd. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1972. Bd. 1. S.524.

15 Goldbaum W Turgenjevs deutsche Junger. S.425.

16 Glagau O. Turgeniew’s Nachahmer. S. 56.

17 Ibid. S.54-

18 Goldbaum W Turgenjevs deutsche Junger. S.425.

19 Cm.: Rappich H.F. Bodenstedt und Turgenev (1861-1866) // I.S.Turgenev und
Deutschland: Materialien und Untersuchungen I Hrsg. von G. Ziegengeist. Berlin: Aka-
demie-Verlag, 1965. Bd. 1. S. 235-236.

20 Cm.: Hock E. Turgenev und die deutsche Literatur: Ein Beitrag zur Literatur- und
Geistesgeschichte des 19. Jahrhunderts: Diss. Gottingen, 1953. S. 185.

21 Cm.: Tabak G. Iwan Sergeewitsch Turgenjews EinfluB auf die deutsche Literatur:
Diss. Wien, 1926. S.63.
Неизменная интуитивная уверенность читателей и литератур-
ных критиков относительно присутствия в захеровской прозе турге-
невского начала, т. е. собственно тезис о «тургеневианстве» Мазоха,
как правило, редко подкрепляется конкретными примерами. (При-
веденное выше суждение Т. Шторма о связи «Лунной ночи» с тур-
геневским «Фаустом» скорее исключение.) Можно процитировать,
например, справедливое замечание Й.Эйххольца по поводу книги
О. Глагау: «В чем конкретно Мазох подражает Тургеневу, Глагау не
говорит»22. В диссертации, посвященной немецкоязычным «турге-
невианцам», Г. Табак не приводит примеров конкретных текстовых
соответствий у Захер-Мазоха. Автор работы ограничивается указа-
нием на связующую функцию фигуры барина-охотника, показатель-
ной как для «Записок охотника» и ряда ранних повестей Тургенева
(«Три встречи», «Поездка в Полесье»), так и для «Наследия Каина»,
и на типичность для обоих авторов «рамочной» ситуации устного
рассказа, возникающей в результате «случайной» встречи охотника
с местным жителем. В качестве примера приводится «Коломейский
Дон Жуан» Захер-Мазоха и «охотничьи» очерки Тургенева «Гамлет
Щигровского уезда», «Бежин луг» и «Касьян с Красивой Мечи»23.

Недостаточная компетентность и определенная беспомощность
в вопросе масштабов, глубины и конкретных механизмов воздей-
ствия Тургенева на Захер-Мазоха отличают и посвященный послед-
нему фрагмент солидного труда по немецко-австрийской литера-
турной истории24. Сформулированный в начале соответствующего
раздела тезис о «двойной» генеалогии «Наследия Каина», согласно
которому новеллы цикла выступают, с одной стороны, плодом «лич-
ного опыта» и «точных наблюдений» автора, а с другой — резуль-
татом «усердного чтения» Захер-Мазохом тургеневских «Записок
охотника»25, не находит впоследствии ни подобающего развития, ни
подтверждения конкретными примерами.

Единственный (кроме «Записок охотника», упоминаемых исклю-
чительно обобщенно, как повествовательный цикл, без указания

22 Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883. S. 569.

23 Cm.: Tabak G. Iwan Sergeewitsch Turgenjews EinfluB auf die deutsche Literatur.
S.63.

24 Cm.: Latzke R. Leopold von Sacher-Masoch und Karl Emil Franzos 11 Deutsch-
Osterreichische Literaturgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Dich-
tung in Osterreich-Ungarn: in 4 Bd / Hrsg. von J. W. Nagi, J. Zeidler, E. Castle. Wien:
Fromme, 1935. Bd. 3: 1848 bis 1890. S. 955-973.

25 Ibid. S.960.
отдельных очерков и погружения в их содержательную специфику)
неразвернутый пример конкретизации связи «Тургенев — Захер-
Мазох» у Р.Лацке, тем не менее весьма показателен. В качестве ис-
точника «удручающего» пристрастия австрийского автора к изобра-
жению «чувственности» (имеется в виду в первую очередь «Венера
в мехах») исследователь называет «Отцов и детей», «Вешние воды»26
и «Дым», указывая на важность выведенных в этих произведениях
женских образов (Одинцова, Полозова, Ирина) для доминирую-
щего женского типа мазоховской прозы, которую наиболее ярко
представляет Ванда фон Дунаев. Несмотря на значимость данно-
го наблюдения, проблема «Захер-Мазох и Тургенев» — едва ли не
центральная проблема мазоховедения, — по сути, так и не ставится
исследователем с подобающей ей глубиной и серьезностью. Более
того, — обозначенное суждение обнаруживает очевидную некомпе-
тентность с точки зрения истории литературы: «Вешние воды» вы-
ходят в свет двумя годами позже «Венеры в мехах», поэтому в при-
менении к означенному тексту гипотетически возможно говорить
разве что об обратной связи, т. е. «Захер-Мазох — Тургенев».

В свете вышеизложенного тем более удивительным оказывает-
ся заявление относительно исчерпанности данной темы, которое
в 1982 г. сделал венский славист Г.Вютрценс: «Нам <...> представи-
лось малопродуктивным изучение “следов” и импульсов русского
романиста [Тургенева] в творчестве австрийских беллетристов, пре-
жде всего Захер-Мазоха и Эбнер-Эшенбах... <...> поскольку все
существенное [по этому поводу] уже сказано»27.

Разочаровывает — полным отсутствием текстовых примеров,
не говоря уже об анализе таковых, — и обращение к теме «тургене-
вианства» Захер-Мазоха в вышедшей уже в 1990-е гг. книге С.Ми-
лойевич. Автор работы, выделяя рассмотрение данной проблемы
в отдельную подглавку, ограничивается — наряду с некритическим
изложением расхожих представлений о родственности «славянских
натур» двух авторов и обескураживающими нападками на «высо-
комерного» Тургенева, якобы сознательно вредившего карьере на-
чинающего австрийского писателя, — весьма необязательными рас-
суждениями о мировоззренческом несходстве «романтизировавше-

26 У Лацке ошибочно «Friihlingsmorgen» вместо «Fruhlingsfluten» (см.: ibid.
S.965).

27 Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918. S. 107.
го» славянский мир Захер-Мазоха и «западника» Тургенева, будто
бы неприязненно настроенного по отношению к России.

Фрагмент соответствующих рефлексий автора монографии —
редкий образчик научной непоследовательности — можно привести
разве что в качестве курьеза: «Было бы все же несправедливым и не-
верным <...> почитать Захер-Мазоха эпигоном и плагиатором...
<...> его произведения были не вымученно-педантичным подра-
жанием избранному кумиру, но скорее попросту преувеличенным
славословием в адрес русского. Другими словами, Захер-Мазоху
оттого так легко давалось письмо в тургеневской манере, что он
был преисполнен почтения по отношению к русскому автору и пре-
бывал в твердой уверенности, что понимает последнего всем сво-
им существом»28. В настоящем исследовании также будет поднят
вопрос о глубинном понимании Захер-Мазохом Тургенева, правда
исходя не из диффузной апелляции к «славянству» двух авторов,
а с опорой на общность показательной для них обоих мазохистской
диспозиции (см. об этом в разделе IV. 6 настоящей главы).

Наиболее близко подошел к теме генетико-типологической связи
двух писателей американский славист М. С. Финке, одновременно
с нами и параллельно нам, правда на основе других примеров обра-
тивший внимание на то, что «мазоховское тургеневианство» в зна-
чительной мере обязано своим появлением латентному «тургенев-
скому мазохизму»29.

Анализируя тургеневскую «Первую любовь» (1860, нем. 1865),
исследователь указывает на «целую серию однотипных, относитель-
но невинных садо-мазохистских игр»30, практикуемых в обществе,

28 Milosevic S. Die Poesie des Dilettantismus: Zur Rezeption und Wirkung Leopold
von Sacher-Masochs. Frankfurt a. M.u.a.: Lang, 1998. S. 150.

29 Cm.: Finke M. C. Sacher-Masoch, Turgenev and Other Russians 11 One Hundred
Years of Masochism. Literary Texts, Social and Culural Contexts I eds M. C. Finke,
C.Niekerk. Amsterdam; Atlanta, GA: Rodopi, 2000. P. 119-137. В данной статье гене-
тико-типологические схождения двух авторов анализируются главным образом
на основе сопоставления «Первой любви» и «Венеры в мехах». В вышедшей в том
же году статье мы приходим к аналогичным выводам на основе сравнения турге-
невских «Записок охотника» и новеллистического цикла Захер-Мазоха «Наследие
Каина» (см.: Полубояринова Л. Н. Захер-Мазох — читатель Тургенева: (К проб-
леме рецепции «Записок охотника» в Австрии) И Литература в контексте художе-
ственной культуры / отв. ред. А. Г. Березина, А. М. Фурсенко. Новосибирск: Изд-
во Новосибирского ун-та, 2000. С. 14-22).

30 Finke М. С. Sacher-Masoch, Turgenev and Other Russians. P. 123.
собирающемся у княжны Зинаиды31. «Истязающей» стороной неиз-
менно выступает сама Зинаида, «истязаемой» — ее поклонники, ко-
торых она больно бьет цветами по голове, колет до крови булавкой,
заставляет совершить довольно опасный прыжок с высоты и т.д.
Роли меняются, когда сама Зинаида «из любви» не просто терпит
удар хлыстом, наносимый ей любимым человеком, но даже целует
оставшийся на руке рубец. Сочетание физического насилия и эро-
тики в приводимых примерах позволяет М. С. Финке сделать вывод
о латентно мазохистской диспозиции «Первой любви» и, соответ-
ственно, о типологической связи тургеневской повести с «Венерой
в мехах».

В то же время приведены убедительные примеры текстовых
схождений двух произведений, которые свидетельствуют в пользу
связи генетической. Речь идет о двух тургеневских реминисценци-
ях в «Венере в мехах». Первая содержится в рассуждениях Ванды
о том, мужчины какого типа ее привлекают32. Они представляют
собой распространенную вариацию одной реплики Зинаиды33. Вто-
рой пример касается подсмотренной Северином сцены объяснения
между Вандой и Греком, напоминающей знаменитый разговор отца
и Зинаиды, невольным свидетелем которого оказывается рассказ-

31 Справедливости ради следует отметить, что на скрыто (или откровенно)
мазохистские импликации «Первой любви» обращает внимание еще Ж. Перро
(см.: Перро Ж. Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха. С. 186).
Правда, французский исследователь ограничивается констатацией данного фак-
та, оставляя в стороне аспект генетической связи текста Захер-Мазоха с турге-
невской повестью.

32 «...Это должен быть настоящий мужчина, который импонировал бы мне,
который подчинил бы меня силой своей личности... <...> А все мужчины...
<...> едва влюбляются, становятся слабы, податливы, смешны, всецело отдаются
в руки женщины, пресмыкаются перед ней на коленях. Между тем я могла бы
долго любить только того, перед кем я ползала бы на коленях» (курсив автора
цитаты) (Захер-Мазох Л., фон. Венера в мехах / пер. А.В. Гараджи И Захер-Мазох
Л., фон. Венера в мехах. Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. Фрейд 3. Работы
о мазохизме / пер. с нем. и фр. М.: РИК «Культура», 1992. С. 44. Далее текст «Вене-
ры в мехах» цитируется по этому изданию с указанием в круглых скобках буквы
«В» и страницы.

33 Ср.: «Нет, я таких любить не могу, на которых мне приходится глядеть
сверху вниз. Мне надобно такого, который сам бы меня сломил» (Тургенев И. С.
Поли. собр. соч. и писем: в 30 т. Сочинения: в 12 т. изд. 2-е, испр. и доп. М.: Наука,
1981. Т. 6. С. 328. В дальнейшем произведения И. С. Тургенева цитируются по это-
му изданию с указанием в круглых скобках номера тома и страниц).
чик в «Первой любви»34. Удар хлыстом, который Зинаиде нанес отец
Владимира, присутствует у Захер-Мазоха в качестве потенциаль-
ной возможности (Грек едва не ударил Ванду). Коррелирует с турге-
невской и вся (типично мазохистская) ситуация третьего лишнего
(«сына»), наблюдающего за отношениями «Эдиповой матери» (Зи-
наида, Ванда) и «Эдипова отца» (отец Владимира, Грек).

«Тургеневский подтекст остается скрытым.. .<...> В “Венере в ме-
хах” не упоминается ни сам Тургенев, ни его произведения, и тем не
менее этот подтекст выражен настолько полно, что невольно заду-
мываешься, не справедливее ли было бы употреблять вместо терми-
на “мазохизм” понятие “тургеневизм”»35. В сочетании с указанием
на генетико-типологическую природу связи двух авторов данный
вывод М. С. Финке имеет чрезвычайно важное значение в контексте
нашей постановки проблемы.

Наряду с этим, однако, нельзя не отметить некоторую ограничен-
ность трактовки американским исследователем проблемы связи двух
авторов. Несмотря на точность наблюдений, значительность сделан-
ного на их основании вывода («тургеневизм» как источник мазо-
хизма) и ряд интересных мелких замечаний (например, указание на
семантику глаголов «сечь» и «засекать» в фамилии Засекиной, глав-
ной героини «Первой любви»36), М. С. Финке не стремится углубить
и расширить аналогию «Тургенев — Захер-Мазох». Для него (прото-)
мазохизм Тургенева — всего лишь частное проявление более широ-
кого феномена «русский мазохизм». С нашей точки зрения, вряд ли
можно признать обоснованным предположение исследователя от-
носительно «общего источника» типологического родства русско-
го и австрийского писателей — Гёте, творчество которого любили
и Тургенев, и Захер-Мазох. Недостаточно убедительными выглядят
также рассуждения о традиции тургеневского «нигилизма», якобы
сказавшейся в «Венере в мехах»37. Замечания по поводу следов вли-
яния материалистической эстетики Н. Г. Чернышевского и Д. И.Пи-

34 «Ванда проходит близко от меня, она в шелковом платье, целомудренно
глухом до самого подбородка. С нею Грек. Они оживленно разговаривают, но я не
могу разобрать ни слова. Вот он топает ногой — так, что гравий разлетается во
все стороны, и взмахивает в воздухе кнутом, Ванда вздрагивает.

Она что, боится, что он ее ударит?

Так ли далеко у них зашло?» (В. С. 146).

35 Finke М. С. Sacher-Masoch, Turgenev and Other Russians. P. 122.

36 Ibid. P. 124.

37 Ibid. P. 127,132.
сарева остаются неподтвержденными ни конкретными текстовыми
примерами, ни сведениями о возможном знакомстве Захер-Мазоха
с произведениями русских революционных демократов. (М. С. Финке
исходит из ошибочного представления о том, что Захер-Мазох будто
бы свободно читал по-русски, в связи с чем исследователя не смущает
тот факт, что роман «Что делать?» был переведен на немецкий язык
лишь в 1883 г.38, т.е. много лет спустя после выхода в свет «Венеры
в мехах». В XIX в. литературно-критические и эстетические тексты
Чернышевского и Писарева на немецком и вовсе не публиковались,
следовательно, вряд ли могли быть освоены австрийским автором.)

IV. 2. «Ничуть не повредит,
если для начала вы будете просто подражать»
(генетические аспекты связи)

Цитата, вынесенная в заглавие настоящего раздела, взята из
письма Захер-Мазоха к начинающей венской романистке Э. Ма-
тайя39, которую он наставлял в писательском мастерстве и, судя
по всему, отражает опыт работы самого «австрийского Тургенева»
с текстами русского мэтра. Можно наметить основные принципы
рецепции Захер-Мазохом тургеневской прозы, заострив внимание
на тех моментах интертекстуальной связи двух авторов, когда «про-
стое подражание» оборачивается продуктивной пересемантизацией
исходного материала.

На основании документальных свидетельств, а также вниматель-
ного чтения ряда ключевых захеровских текстов, в первую очередь
новелл, относящихся к кругу «Наследия Каина», допустимо сделать
вывод об основательном знакомстве австрийского писателя с немец-
кими переводами тургеневской прозы. Показателен фрагмент письма
поэта Р.Хамерлинга от 7 декабря 1866 г., адресованного Захер-Мазо-
ху, который дал Хамерлингу второй том боденштедтовского издания
Тургенева из своей домашней библиотеки: «Прилагаю обещанную
зимнюю картинку и второй том Тургенева; “Первая любовь”, истин-
ный шедевр по части свежести и психологической тонкости в изо-
бражении жизни, произвел на меня глубокое впечатление. В высшей

38 [Anonym]. Was tun?: Erzahlungen von neuen Menschen: in 2 Bd. Leipzig: Mor-
genstern, 1883.

39 Письмо от 21.02.1875 г. См.: Sacher-Masoch L. von. Seiner Herrin Diener. Briefe
an Emilie Mataja. Mit einem Tagebuchauszug. Munchen: Belleville, 1987. S.51
степени интересны также “Призраки”. Не пришлете ли мне “Записки
охотника”?»40 Захер-Мазох, по-видимому, положительно реагиру-
ет на просьбу своего корреспондента и коллеги, так как в письме от
25 марта следующего года Хамерлинг уведомляет его о возвращении
полученных прежде и уже прочитанных томов Тургенева и Пушки-
на41. Очевидно, что среди австрийских писателей Захер-Мазох в 1860-
1870-е гг. пользовался репутацией эксперта по Тургеневу и — шире —
русской литературе. Примечательно также и то обстоятельство, что
большинство стилевых, композиционных, сюжетных «примеров для
подражания», которые Захер-Мазох приводит в письме своей учени-
це Э. Матайя, происходят из «великой русской литературы»42.

С учетом набора конкретных «следов» тургеневских произведений
в текстах Захер-Мазоха, а также сроков выхода в свет немецких пере-
водов Тургенева (их было не так много вплоть до конца 1860-х гг., когда
Захер-Мазох завершил работу над первой частью «Наследия Каина»)
можно с достаточной определенностью судить, насколько известны
были его произведения Мазоху. Так, в письмах Хамерлинга упомина-
ется первое отдельное издание «Записок охотника» на немецком язы-
ке43 и двухтомник повестей Тургенева в переводе Ф. Боденштедта44.
Из семи повестей боденштедтовского двухтомника, выступившего,
по общему мнению, «краеугольным камнем» известности Тургенева
в Германии и Австрии45, особого внимания Захер-Мазоха удостаива-
ются «Фауст» (ср. приведенное выше замечание Т. Шторма о влиянии
этой повести в захеровской «Лунной ночи»46), «Поездка в Полесье»,
«Постоялый двор»47, «Призраки» и «Первая любовь».

40 Цит. по: Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883. S. 558.

41 Ibid.

42 Cm.: Sacher-Masoch L., von. Seiner Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja.

43 Turgenjew I. Aus dem Tagebuche eines Jagers. Bd. 1 / Deutsch von A. Viedert; Bd. 2
/ Deutsch von A. Boltz. Berlin: Heinrich Schindler, 1854-1855.

44 Turgenjew I. Erzahlungen: in 2 Bd. I Deutsch von F. Bodenstedt. Autorisierte
Ausgabe. Munchen: Riegersche Universitatsbuchhandlung, 1864-1865. Две повести
из этого издания — «Муму» и «Яков Пасынков» — были, как известно, переведе-
ны супругой Боденштедта Матильдой. См.: Rappich Н. F. Bodenstedt und Turgenev.

45 См. об этом: Hock Е. Turgenev und die deutsche Literatur; Rappich H. F. Boden-
stedt und Turgenev.

46 См. также анализ схождений с «Фаустом» «Коломейского Дон Жуана»
и «Лунной ночи» в кн.: Полубояринова Л.Н. Леопольд фон Захер-Мазох —
австрийский писатель эпохи реализма. СПб.: Наука, 2006. Гл. 2.

47 Именно из этой повести происходит (напечатанный без указания конкрет-
ного источника) эпиграф к «Страннику» — прологу повествовательного цикла
Из немецких переводов Тургенева, выходивших в десятилетие,
разделяющее видертовско-больцевское издание «Записок» (1854-
1855) и боденштедтовский сборник (1864-1865), значимым для ре-
цепции Захер-Мазоха оказывается отдельное издание «Дворянского
гнезда»48 (см. в разделе IV. 8 настоящей главы о восприятии Мазохом
образа тургеневской девушки, в частности Лизы Калитиной). Суще-
ствуют также достаточные основания утверждать факт знакомства
австрийского автора с журнальными публикациями на немецком
языке таких повестей Тургенева, как «Три встречи»49 и «Странная
история»50. Из начавшего выходить в 1869 г. 12-томного авторизи-
рованного (так называемого митавского) собрания переводов Тур-
генева особое значение в контексте мазоховского творчества приоб-
ретают повести «Переписка» («Ein Briefwechsel») и «Степной король
Лир» («Ein Konig Lear des Dorfes»), вышедшие соответственно в 1869
и 1873 гг.51

Совершенно очевидно, что Захер-Мазох отдает предпочтение
«Запискам охотника» и малой прозе Тургенева (так называемым
философско-лирическим повестям) перед романным творчеством
русского автора. Этим он отличается от прочих немецкоязычных
«тургеневианцев» последней трети XIX в., таких как Фердинанд фон
Заар, Мария фон Эбнер-Эшенбах, Карл Детлеф, Карл Эмиль Фран-
цоз, Якоб Юлиус Давид, для которых Тургенев выступал в первую
очередь автором «Отцов и детей»52. Вообще тургеневская тема «ни-
гилизма» и «новых людей», вызвавшая целую волну рецепции на

«Наследие Каина»: «...Бог один знает, сколько ему еще придется странствовать»
(W, 320).

48 См.: Turgenjeff I. S. Das adelige Nest I aus dem Russischen von Paul Fuchs. Leip-
zig: Morgenstern, 1862.

49 Cm.: Turgenew I. Drei Begegnungen / aus dem Russischen // St. Petersburgische
Zeitung. 1852. N 126-131.

50 Cm.: Turgenjew I. Eine wunderliche Geschichte / aus dem Russischen von L. Kais-
ler 11 Der Salon fur Literatur, Kunst und Gesellschaft. 1869. Bd. 5. Nr 10. S. 69-86.

51 Cm.: Turgenjew I. Ausgewahlte Werke: Autorisierte Ausgabe: in 12 Bd. Mitau:
Behre, 1869-1884. Bd. 2,6.

52 Рецепции именно данного тургеневского романа посвящена в значитель-
ной мере упоминавшаяся уже диссертация Г. Табак. Об отражениях «Отцов и де-
тей» в творчестве Эбнер-Эшенбах (повесть «Фрицев бал») и Заара (новелла «Дис-
сонансы») см. гл. II.
Западе53, для Мазоха скорее маргинальна54. Что касается остальных
традиционных пунктов западного интереса к Тургеневу, каковыми
принято считать: 1) «очеловеченный» образ русского крестьянина,
особенно актуальный в годы дискуссии об отмене в России крепост-
ного права и в период после 1861 г.; 2) «поэтические картины рус-
ской природы»; 3) фигуру «лишнего человека» (тема «лирического
антигероя»55); 4) образ «русских образованных женщин»56, — все
они так или иначе занимают «русского душою» австрийца Захер-
Мазоха, правда опять-таки в интертекстуальной опоре главным об-
разом на малую прозу русского автора и под специфическим углом
зрения.

* * *

«Новеллистический интерес [читателя] возрастает подчас настолько,
что невольно впадаешь в искушение упрекнуть автора за то, что он тот
или иной потрясающий материал подает не в последовательном изобра-
жении (курсив автора цитаты) его, но на свой собственный лад: урыв-
ками, намеками, в качестве дневниковой заметки-воспоминания о той
ситуации, когда данная история попала в поле его зрения,

— читаем в рецензии П. Гейзе на первый немецкий перевод
“Записок охотника”. —

Так, к примеру, уже первый очерк — “Петр Петрович Каратаев”57 —
несет в себе такой мощный нравственный заряд и такой глубокий тра-

53 См. об этом: Rappich Н. Zur Rezeption von Turgenevs Werk. S. 353-365; Dorna-
cherK. Die Evolution des deutschen Turgenev-Bildes im 19. Jahrhundert: Eine Untersu-
chung zur Rezeption und Funktion russischer Literatur in Deutschland: Diss. Potsdam,
1980; Дорнахер К. Восприятие творчества Тургенева в Германии в конце XIX в. И
Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей. М.: Изд-во МГУ, 1987.
С. 146-158; Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918.

54 Тема эта разрабатывалась Мазохом в малоизвестной небольшой новелле
«Варвара Погодина» («Warwara Pagadin») и в упоминавшемся уже позднем рома-
не «Сытые и голодные», показателен также списанный с Кукшиной образ поверх-
ностной эмансипе в «Василе Гименее».

55 Кантор В. К. Иван Тургенев: Россия сквозь «магический кристалл» Герма-
нии И Вопросы литературы. 1996. № 1. С. 122.

56 Пумпянский Л. В. Тургенев и Запад И И. С. Тургенев. Материалы и исследо-
вания / под ред. Н. Л. Бродского. Орел: Изд-во Орл. обл. сов. деп. труд-ся, 1940.
С. 102.

57 Именно эта новелла открывала первое немецкое издание «Записок охотни-
ка», в отличие от русской традиции издания тургеневских очерков, «возглавляе-
мых» обычно «Хорем и Калинычем».
гизм, что, пожалуй, любой другой не упустил бы случая использовать их
в гораздо более полной мере. И кто знает, не столкнемся ли мы в буду-
щем [с этой историей] еще однажды — на немецкой сцене или в немецких
стихах. Тургенев же демонстрирует здесь свою сокровеннейшую природу,
и происшествие [Begebenheit] оказывается для него важным лишь в той
мере, в какой оно характеризует личность, в данный момент изображае-
мую. Человеку отводится у него [Тургенева] первое место, судьбе — вто-
рое. Автор касается <...> огромного количества событий, скрывающих
в себе ростки целых романов. Нашего же писателя [имеется в виду Турге-
нев] вся эта “плодоносность”, по сути, оставляет равнодушным»58.

Приведенный отрывок помогает многое понять в повышенном
интересе Захер-Мазоха именно к данному собранию тургеневской
прозы. В гейзевском отзыве чувствуется, во-первых, некоторая «рас-
терянность» записного новеллиста и известного теоретика новеллы
перед высококачественными образчиками «малой прозы», не укла-
дывающимися в традиционный новеллистический канон. Ни тебе
«неслыханного происшествия» (столь необходимого, по Гёте, для
художественно состоятельной новеллы: Гейзе характерным образом
употребляет именно этот гётевский термин — «происшествие» —
Begebenheit), ни неотъемлемого новеллистического «пуанта» (со-
гласно Л. Тику и А. Шлегелю, важнейшего конструктивного момен-
та любой новеллы), ни символического «сокола» (адептом «теории
сокола» как некой «сути» новеллистической коллизии в сгущенно-
символическом представлении — так называемой Falkentheorie —
был сам Гейзе59). Именно так — восхищенно, но с некоторым недо-
умением воспринимали сборники тургеневских очерков и повестей
в Германии, где к середине XIX в. жанр новеллы становится, по мет-
кому выражению младогерманца Т. Мундта, «домашним живот-
ным» национальной литературы60. Ср.: «Никто не знал, как связать

58 Heyse Р. [Rezension] И Heyse Р. Gesammelte Werke: in 7 Bd. Reihe IV. Hildes-
heim; Zurich; New York, 1995. Bd. 6, Tl. 2. S. 159. — Rez. zu: Turgenjew I. Aus dem
Tagebuche eines Jagers: in 2 Bd. Berlin: Heinrich Schindler, 1854-1855. Bd. 11 Deutsch
von A. Viedert. 1854.

59 Cm.: Heyse P Theorie der Novelle // Theorie des burgerlichen Realismus / Hrsg.
von G.Plumpe. Stuttgart: Reclam, 1985. S. 261-264.

60 Понятно, что растерянность Гейзе и подавляющего большинства поклон-
ников тургеневской прозы в Германии была во многом связана с отсутствием
в немецкой теории и повествовательной практике такого жанра малой прозы,
который был бы художественно равнозначен новелле, обладая при этом менее
жестким каноном. Обозначение Erzahlung, по сути идентичное русскому «по-
весть», долгое время несло пейоративный оттенок, выступая синонимом понятию
его [Тургенева] новеллу с традиционным представлением о новел-
листической форме и все тем не менее называли Тургенева великим
новеллистом»61. Второй важный момент гейзевской рецензии —
указание на «нереализованные» возможности, потенциальную
«плодоносность» тургеневских очерков, скрывающих в себе имен-
но в силу своей сюжетной «непроработанности», «эскизности»62
«ростки целых романов». Рассуждения П. Гейзе о специфике чита-
тельского восприятия «Записок охотника» оказываются во многом
близки ключевым положениям современной рецептивной эсте-
тики, считающей любой художественный текст не готовой данно-
стью, но неким «потенциалом воздействия»63. В. Изер указывает на
особое значение «участков неопределенности» или «пустых мест»
(Leerstellen) реципируемого текста. Невербализованные «пустые
места» «стимулируют у читателя проекционное замещение недо-
выговоренного. Они <...> побуждают его представлять несказан-
ное как подразумеваемое»64. По природе своего стиля (прозванного
критиками «импрессионистическим») и в соответствии с особен-
ностями своей поэтики, восходящей во многом к жанровой тра-
диции физиологического очерка65, «Записки охотника» изобилуют
продуктивными для читательского восприятия «пустыми местами».
Так, во второй части своей рецензии Гейзе указывает на обыкнове-
ние автора «со стыдливой поспешностью обрывать повествование
и предоставлять своему поэтическому читателю согласно собствен-

«новелла низкого эстетического качества» (см.: Polheim К. К. Gattungsproblematik.
S. 16). См. об этом подробнее в главе III.

61 Hock Е. Turgenev und die deutsche Literatur. S. 172. См. выше у этого же ис-
следователя обобщенно о том, что в тургеневской малой прозе немецкая критика
в целом отмечала «часто бросавшееся в глаза отсутствие художественно спла-
нированной и последовательно реализованной композиции, отчетливого плана,
настоящего финала, и при этом — поражающую естественную необходимость
и жизнеподобие в бытии и действиях его персонажей» (Ibid. S. 114).

62 Ср. обозначение «эскизы», примененное другим западным виртуозом
новеллы — П. Мериме — к «Запискам охотника» (цит. по: Клеман П. И. С. Тургенев
и Проспер Мериме И Русская культура и Франция. Кн. II. М.: Наука, 1937. С. 734
(Литературное наследство. Т.31-32).

63 Iser W. Der Akt des Lesens. Theorie asthetischer Wirkung. 4. Aufl. Munchen:
Fink, 1994. S.I.

64 Ibid. S.265.

65 См. об этом: Peters ].-U. Turgenews «Zapiski ochotnika» innerhalb der ocerk-
Tradition der 40-er Jahre. Zur Entwicklung des realistischen Erzahlens in Rutland.
Berlin; Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1972.
ным желаниям и потребностям дорисовать картину»66. О размыто-
сти контуров, слабо выраженной фабульности и отсутствии четких
акцентов в тексте тургеневских очерков говорится также в письме
К. Аксакова к Тургеневу: «Ваши “Записки охотника” — только одно
мерцание какого-то света, не больше»67 — и у М. Гершензона: «’’За-
писки охотника”... не драматичны, не ярки; они писаны как бы
пастелью. В большинстве этих очерков даже нет никакой фабулы:
ничего не совершается, не движется, а где и происходят “события”,
они не происходят на сцене, а нам о них повествует глашатай, кто-
нибудь из действующих лиц, как о совершившихся раньше. Тон “За-
писок” оживленный, но спокойный, неспешный и светлый; в нем
нет ни пламенных вспышек, ни черных теней...»68. Возвращаясь
к вопросу о «соотношении» Тургенева и Захер-Мазоха, заметим,
что интерес последнего к русскому писателю (вряд ли кто-нибудь
на всем западноевропейском пространстве от Праги до Парижа чи-
тал «Записки охотника» и боденштедтовский двухтомник более на-
пряженно и внимательно, нежели приват-доцент истории из Граца)
подогревался двумя «жизненно» важными мотивами. Один из этих
мотивов — замешанное на мазохизме «избирательное сродство»
двух авторов — имеет природу глубокую и серьезную. Ему главным
образом и будет посвящена настоящая глава. Второй мотив — бо-
лее внешнего плана, а именно: «настоятельная» необходимость для
Мазоха поддерживать и реально — текстуально — подпитывать
собственный имидж «славянского» автора — был рассмотрен нами
в книге о Мазохе69. В настоящем разделе нас будет интересовать кон-
кретная механика подобной «подпитки». Знаменитая «неясность
очертаний» тургеневской малой прозы, изобилие в ней (в особен-
ности в «Записках охотника») потенциальных «пустых мест» пре-

66 Цит. по: Йонас Г. «Записки охотника» в оценке П. Гейзе // Тургеневский
сборник: Материалы к Поли. собр. соч. и писем: в 5 т. / ред. Н. В. Измайлов,
Л. Н. Назарова. М.; Л.: Наука, 1966. Т. 2. С. 116. Специфическая «фрагментарность»
видения тургеневского рассказчика, связанная в немалой степени с его позицией
подглядывающего и подслушивающего, показательным образом тематизирована
немецким скульптором Джефом Беером уже в XX в. См. его работу «The Diary of
a Hunter» (1985).

67 Из письма Тургеневу (октябрь 1852 г.). Цит. по: Гришунин А. Л., Долото-
ва Л.М., Могилянский А.П. и др. Комментарии к «Запискам охотника» И Турге-
нев И. С. Поли. собр. соч.: В 30 т. Соч. в 12 т. М.: Наука (1979. Т. 3. С. 450).

68 Гершензон М. Мечта и мысль И. С. Тургенева. М.: Товарищество «Книгоиз-
дательство писателей в Москве», 1919. С. 68.

69 Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох. Гл. 1.
вращала «простое подражание» русскому автору в дело не только
«полезное» (для поддержания статуса «галицийского Тургенева»)
но также и относительно безопасное.

«И кто знает, не столкнемся ли мы в будущем с нею [с этой исто-
рией] еще однажды», — пишет П. Гейзе о «Петре Петровиче Карата-
еве», полагая, что «любой другой автор» не преминул бы использо-
вать «мощный нравственный заряд» и «глубокий трагизм» данного
очерка — преобразовав его в «настоящую» новеллу, роман, «стихи»
или драму. И тем не менее, когда тот же П. Гейзе спустя 20 лет вклю-
чает захеровского «Коломейского Дон Жуана» в издаваемую им со-
вместно с Германом Курцем «Сокровищницу немецкой новеллы»,
он вряд ли догадывается о том, что в данном тексте, особенно в об-
разе главного героя и в тщательно разработанной повествователь-
ной раме, используется именно тургеневский очерк о Каратаеве (об
интертекстуальной связи двух произведений см. подробнее ниже,
в разделе 4.11)70 — наряду с «Певцами» (ср. повышенный, явно эро-
тического плана интерес жены корчмаря к посетителю), «Гамлетом
Щигровского уезда» (интертекстуальная отсылка очевидна уже в за-
главии; из этого же тургеневского очерка «берется» ситуация ночной
беседы рассказчика с протагонистом, случайно оказавшимся с ним
под одной крышей, и сквозная тема «несчастного брака») и «Чертоп-
хановым и Недопюскиным» (описание танца подвыпившего героя
в конце подобно изображению пляски Чертопханова у Тургенева).
При более пристальном вглядывании в мазоховский текст обнару-
жим в рамочной истории очевидные следы влияния тургеневских
«Дворянского гнезда», «Фауста»71 и «Муму» (эпизод дарения геро-
ем любимой девушке раскрашенного ярмарочного пряника; Гера-
сим у Тургенева подобным же — «неловким» — образом препод-
носит Татьяне карамельного петуха на палочке). «Коломейский Дон
Жуан» — явление не исключительное, но типичное для мазоховской
прозы, в которой часты примеры комбинированного использования
интертекста, в первую очередь тургеневского. Небезынтересно про-
анализировать с этой точки зрения новеллу «Странник», открываю-
щую «каиновский» цикл.

70 По крайней мере, в сопроводительной заметке, предваряющей публикацию
захеровского «Дон Жуана», Гейзе о подобной связи не упоминает. См.: Heyse Р.
Begleittext ohne Titel // Deutscher Novellenschatz. 4. Ser. Bd. 6. Munchen: Oldenbourg,
[um 1876].

71 См. об этом подробнее: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох.
Гл. 2.
При внимательном чтении оказывается возможным констати-
ровать для этого небольшого (11 страниц) текста очевидную ин-
тертекстуальную зависимость от трех произведений И. С. Тургене-
ва: «Касьян с Красивой Мечи» (1851, нем. пер. А. Больтца: «Kassjan
aus Schonschwerte», 1854); «Постоялый двор» (1852, нем. пер. Ф.фон
Боденштедта: «Das Wirtshaus an der Heerstra0e», 1864) и «Поездка
в Полесье» (1853-1857, нем. пер. Ф.фон Боденштедта: «Ein Ausflug in
die Waldregion», 1864). Второе произведение отзывается в рассказе
Странника о своей прошлой жизни — о том, как он лишился бо-
гатства, почестей и семьи, т. е. из него заимствованы главным обра-
зом некоторые мотивы «Странника». Связь же мазоховского текста
с «Касьяном» и «Поездкой в Полесье» оказывается более тесной, не-
посредственно текстуальной, т. е. констатируется на уровне отдель-
ных деталей, образов, даже метафор. Рассмотрим ее подробнее.

Место действия «Странника» — дремучий («девственный») хвой-
ный лес Прикарпатья — описывается в выражениях, аналогичных
встречающимся в тургеневском описании Полесья. Очевидна опора
Захер-Мазоха на боденштедтовский перевод «Поездки в Полесье».
Достаточно обратить внимание на фрагмент описания леса, от-
крывающий «Странника» (курсив, маркирующий совпадения двух
источников, и жирный шрифт, которым отмечены особенно знаме-
нательные добавления и расширения тургеневских цитат у Мазоха,
в цитатах везде наши. — Л. П.):

«Осторожно, с охотничьими ружьями за плечами, пробирались мы,
старый егерь и я, по исполинскому первобытному лесу [Urwald], который
тяжелыми, темными массами лежит у подножия наших гор и простирает-
ся далеко на равнину. Вечером этот безграничный черный, девственный
[jungfraulich]72 хвойный лес [Nadelwald] кажется еще мрачнее [finsterer]
и молчаливее, чем обычно; в округе не услышишь ни единого живого голо-
са, ни звука, ни шелеста макушек деревьев, и ни зги не видно окрест, толь-
ко время от времени прощальное солнце натягивает над мхами и травами
бледную, матово-золотую сеть [Masses mattgoldenes Netz] <...>Тяжелый
сырой запах гнили [ein schwerer Geruch feuchter Faulnis] висел на гигант-
ских иголках и стеблях. Под нашими ногами ни разу не хрустнуло, мы шли

72 Ср. у Тургенева в начале описания Полесья говорится о лесе в сравнении
с морем:«.. .та же первобытная нетронутая сила» (Т. 5. С. 130), в переводе: «dieselbe
jungfrauliche Urkraft» (Turgenjew I. Ein Ausflug in die Waldregion 11 Turgenjew I. Er-
zahlungen: in 2 Bd. I aus dem Russischen von F. Bodenstedt. Munchen: Riegersche Uni-
versitatsbuchhandlung, 1864. Bd. 1. S.92).
по мягкому, податливому ковру, [...nicht einmal unter unseren Fiipen kni-
sterte es. Wir gingen auf einem weichen nachgiebigen Teppich] <...>

Мы выбрались на поляну, со всех сторон окруженную темными [соб-
ственно «мрачными»: dustere] елями, между которыми, словно экспонаты
анатомического музея, скелетами белели березы да там и сям пылали
красные гроздья рябины»73

Тургеневское описание Полесья менее концентрировано и ком-
пактно. Лес описывается в повести в несколько приемов, однако ос-
новные элементы пейзажа совпадают с таковыми в «Страннике». Ср.:

«Неизменный, мрачный бор угрюмо молчит или воет глухо <...>
(т. 5, 130)74; «Длинными сплошными уступами разбегались передо мною
синеющие громады хвойного леса, кой-где лишь пестрели зелеными пятна-
ми небольшие березовые рощи; весь кругозор был охвачен бором <...>»
(т. 5, 131)75; «С окраины, ближе к лугу, росли березы, осины, липы, клены
и дубы; потом они стали реже попадаться, сплошной стеной надвинулся
густой ельник; далее закраснели голые стволы сосенника, а там опять по-
тянулся смешанный лес, заросший снизу кустами орешника, черемухи,
рябины и крупными сочными травами. Солнечные лучи ярко освещали
верхушки деревьев и, рассыпаясь по ветвям, лишь кое-где достигали до
земли побледневшими полосами и пятнами76. <...> В бору всегда тихо77
только идет там высоко над головою какой-то долгий ропот и сдержан-
ный гул по верхушкам... Едешь, едешь, не перестает эта вечная лесная
молвь, и начинает сердце ныть понемногу, и хочется человеку выйти по-
скорей на простор, на свет, хочется ему вздохнуть полной грудью — и да-
вит его эта пахучая сырость и гниль...»78 (т. 5, 133-134); «Лес, в который
мы вступили, был чрезвычайно стар. <...> Зеленоватый мох, весь усеян-

73 Захер-Мазох Л., фон. Странник // Захер-Мазох Л., фон. Коломейский Дон
Жуан / пер. с нем. Е. Воропаева. СПб.: Академический проект, 2000. С. 131. Далее
текст «Странника» цитируется по этому изданию с указанием в круглых скобках
обозначения «Ст» и страниц.

74 Ср. в переводе Боденштедта: «Der unveranderliche, finstere Nadelwald zeigt
sich entweder in miirrischem Schweigen, oder dumpfem Geheul» (Turgenjew I. Ein
Ausflug in die Waldregion. S. 98).

75 «...die tiefblauen Massen des ungeheuren Nadelwaldes, auf weichen nur verein-
zelt, wie grime Punkte, Gruppen von Birken hervorschimmerten...» (ibid. S.99).

76 «Hell erleuchteten die Sonnenstrahlen die Wipfel der Baume und drangen ihre
Lichtpfeile durch die Zweige schiepend, nur hie und da in hellen Netzpunkten und Strei-
fen zur Erde» (ibid. S. 105).

77 «Im Nadelwalde ist es immer still» (ibid. S. 134).

78 «...nach diesem fast erstickenden Geruche der Faulnis und Feuchtigkeit» (ibid.
S. 105). Этому порыву человека к освобождению от «давящего» и угнетающего
однообразия природы соответствует в конце «Странника» пассаж, следующий за
ный мертвыми иглами, покрывал землю... <...> Все молчало; даже наших
шагов не было слышно; мы шли по мху, как по ковру <...> под его [Егора]
ногами даже хворостинка не трещала (т. 5,136-137)79.

Сравнение двух групп фрагментов, относящихся к описанию
бора, позволяет с определенностью констатировать три важных за-
кономерности «работы» Захер-Мазоха с тургеневским текстом.

1. Реалистическое условие референциальности изображаемо-
го мира, подразумевающее «“аутентичность” авторского опыта»,80
сводится в «Страннике», по сути, к формальному указанию на опре-
деленные географические реалии (предгорья Карпат; далее упоми-
нается еще о «выветренных, покрытых зеленью скальных глыбах»
(Ст, 33)) и на контекстуально-биографическую связь с ними по-
вествователя («у подножия наших гор» (Ст, 32)). В остальном же
заданная повествовательная схема заполняется уже наличным —
тургеневским — образным материалом. В Прикарпатье объектив-
но также водятся хвойные леса, возможно похожие на таковые Ка-
лужской и Тульской губернии, описанные в «Поездке в Полесье».
Важно, однако, констатировать отсутствие (или недостаточность)
в «Страннике» опыта личного восприятия и переживания этих реа-
лий, что особенно очевидно, например, в лишь формальном перене-
сении Захер-Мазохом признака «безмолвия» бора из тургеневского
текста в свой. Признак этот упоминается автором «Странника» как
некая данность и должен, по-видимому, приниматься на веру чи-
тателем, в то время как у Тургенева, действительного знатока леса,
дается и обоснование признака «безмолвия»: «в бору всегда тихо»

«разговором» рассказчика с Природой: «Меня пронзила дрожь, желание от нее
оторваться, ускользнуть от нее» (Ст, 44).

79 «Tiefe Stille ringsum; selbst unsere Schritte waren nicht zu horen; wir gingen auf
dem Moose wie auf einem Teppich <.. .> selbst das trockene Reisig und Laub unter sei-
nen [Egors] Fupen knisterte und rasselte nicht» (Turgenjew I. Ein Ausflug in die Wald-
region. S. 112).

80 Ср.: «Реалист не просто передает достоверные сведения об изображаемых
явлениях, но прежде всего стремится овладеть информацией о том социофизиче-
ском контексте, в котором познающий сосуществует с познаваемым. <.. .> Отож-
дествление субъекта (наблюдения, действия или повествования) с объектом про-
исходит в объединяющем их коллективе <.. .> Человек запечатлевается в его узу-
альных связях с миром — в процессе исполнения повседневных, периодически
повторяющихся действий» (Дёринг Р., Смирнов И. Реализм: Диахронический под-
ход И Russian Literature. 1980. Vol. 8. Р. 19).
(т. 5,134) из-за отсутствия листвы на деревьях и потому что «птицы
не любят больших деревьев» (т. 5,132).

2. Материал этот определенным образом обрабатывается: со-
кращается и концентрируется. Из трех пейзажных фрагментов
Тургенева, разделенных диалогами и описаниями действий персо-
нажей, составляется один — сплошной, с сохранением ключевых
семантических гнезд: 1) темный, дремучий, «девственный» хвойный
лес; 2) тишина, безмолвие; 3) «золотистая сетка солнечного света».
Отсекаются — именно по причине своей референциальности, т.е.
слишком тесной связи с малознакомыми Захер-Мазоху реалиями —
частности, слишком детальные описания, например названия видов
деревьев и пород птиц.

3. В мазоховской обработке тургеневский «образный матери-
ал» подчас десемантизируется или, точнее, «пересемантизирует-
ся». Особенно яркий пример в данном случае — метафорическая
презентация «берез» и «рябин» в конце приведенного пассажа
из «Странника». Коннотативно нейтральные у Тургенева, у Захер-
Мазоха эти образы со всей очевидностью оказываются нагружен-
ными семантикой смерти и насилия: березы как «скелеты анатоми-
ческого театра», «полыхающие» красные гроздья рябин. Типичные
тона тургеневских пейзажей, как известно, — «мягкие», «размы-
тые», «неяркие», «неопределенные». Приведем, например, суждение
тургеневеда 1920-х гг.: «.. .линии у него [Тургенева] не резкие, скорее
несколько изнеженно расслабленные», во всем «впечатление какой-
то неопределенности»81; см. также у В. И. Дьяконова о «нежном
колорите»82 и у В. М. Жирмунского о «смягченных, затуманенных,
блеклых тонах» и «смягчении красочных эффектов»83 пейзажа Тур-
генева. Для пейзажей Захер-Мазоха, наоборот, показателен агрес-
сивный металлический блеск (см. особенно новеллу «День и ночь
в степи») с локальным вкраплением красного. О.Глагау одним
из первых заметил отличие мазоховских описаний от тургеневских:
«Его [Захер-Мазоха] любимые цвета — красный, кроваво-красный
и огненно-красный, в них он и окутывает землю и небо, природу

81 Долинин А. С. Тургенев и Чехов И Творческий путь Тургенева: сб. ст. / под
ред. Н. Л. Бродского. Пг.: Сеятель, 1923. С. 286.

82 Дьяконов В. И. Сравнения Тургенева И Тургенев и его время. Первый сбор-
ник / под ред. Н. Л. Бродского. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1923. С. 126.

83 Жирмунский В.М. Задачи поэтики И Задачи и методы изучения искусств.
Пг.: Academia, 1924. С. 160,164.
и людей. Природа у него как пьяная...»84. Несомненной претексто-
вой основой выступает «Поездка в Полесье» также и для присут-
ствующей в «Страннике» сцены охоты в бору. Как и при «работе»
с тургеневским пейзажем, Захер-Мазох упрощает ситуацию. Во-
первых, двое сопровождающих рассказчика (крестьянин-охотник
Егор и сын старосты Кондрат) редуцируются до одного — супер-
обобщенного «старого егеря». Во-вторых, исключается эпизод езды
на телеге к месту охоты — опять-таки в ущерб референциальности,
ибо читателю «Странника» в сравнении с читателем «Поездки в По-
лесье» труднее оказывается поверить в «дремучесть» и «девствен-
ность» изображаемого леса при учете его малой удаленности от
очага цивилизации. (Герой-рассказчик у Захер-Мазоха в состоянии
добраться до бора «пешим ходом»; о пространственной близости
жилища — временного пристанища охотника — прямо говорится
в конце «Странника».)

В то же время, однако, сохраняется эпизод с подстреленной кре-
стьянином-охотником птицей. У Тургенева Егор приманивает сви-
стом сидящего на дереве рябчика и, когда птица отзывается, подстре-
ливает ее, поскольку барин, не обладающий столь острым зрением, не
может различить рябчика между ветвями (т. 5,137). У Захер-Мазоха
речь идет о парящем в воздухе орле, замеченном старым егерем, ко-
торый и убивает птицу своим «ржавым ружьем» (Ст, 33), выполняя
указание рассказчика. На этом эпизод с «подстреленной птицей» ис-
черпывается у Тургенева, но не завершается у Захер-Мазоха. Для его
«продолжения» автор «Странника» обращается к другому тургенев-
скому тексту, на этот раз происходящему из «Записок охотника» —
«Касьян с Красивой Мечи». В беседе Странника с охотником-рас-
сказчиком по поводу подстреленного орла воспроизводится (в глав-
ных чертах) разговор «странного» карлика Касьяна, недовольного
убийством коростеля, с тургеневским охотником. Ср. у Тургенева:

«[Касьян] подошел к месту, на которое брызнуло несколько капель
крови, покачал головой, пугливо взглянул на меня <...>. Я слышал после,
как он шептал: “Грех! ...Ах, вот это грех!” <...>

84 Glagau О. Turgrniew’s Nachahmer: Karl Detlef — Sacher-Masoch 11 MLW,
56. Интересно также типичное для «каиновского» цикла употребление эпитета
«красный» (почти всегда метафорически соотносимого с «кровавый»). Так, у гу-
цула в повести «Гайдамак» красные носки «как будто он бродил ногами в крови»
(Sacher-Masoch L., von. Hajdamak И Sacher-Masoch L., von. Das VermachtniK Kains:
in 2 Bd. Bern: Georg Frobeen, 1877. Bd. 2. Das Eigentum. Tl. 2. S. 193).
— Барин, а барин! — промолвил вдруг Касьян своим звучным голо-
сом. <...>

— Что тебе? — спросил я.

— Ну, для чего ты пташку убил? — Начал он, глядя мне прямо в лицо.
— Как для чего? ...Коростель — это дичь: его есть можно.

— Не для того ты убил его, барин: станешь ты его есть! Ты его для по-
техи своей убил... <...>

Слова его лились свободно; он не искал их, он говорил с тихим оду-
шевлением и кроткою важностию, изредка закрывая глаза» (т. 3,115-116).

Внешне в фигуре Странника Касьян практически неузнаваем.
Вместо «карлика» — «высокий старец исполинского телосложения»
(Ст, 34), вместо «курчавых, густых черных волос», сидящих на голове
«как шляпка на грибе» (т. 3,110), — длинные седые волосы (Ст, 34),
вместо «едва заметных глазок» (т. 3,110) — «большие глаза» (Ст, 34).
Сохраняется, однако, «акустическое» подобие персонажей. Касьян
говорит «звучным» голосом, голос захеровского Странника звучит
«металлически могуче» (Ст, 34). И содержательно монолог Странни-
ка напоминает реплику тургеневского Касьяна:

«Что за польза тебе от этого, Каин? <...> Ты утолил свою жажду убий-
ства, ты насытился кровью своего брата!

— Разве орел не хищник, — быстро возразил я, — разве он не убивает
меньших и слабейших своих собратьев, не доброе ли дело я совершил,
убив его?

— Да, он убийца, — вздохнул старик, — он проливает кровь: как все
живущие, но разве нам тоже непременно следует ее проливать? Я этого
не делаю: но ты — да-да! — ты тоже из рода Каина, я тебя узнаю, на тебе
есть печать» (Ст, 34).

В презентации данного персонажа (Странника), таким образом,
заметна имплицитная «работа» с тургеневским текстом, аналогич-
ная отмеченной выше применительно к пейзажу. Направление «кор-
рекции» здесь то же самое — акцентирование и известная аффекта-
ция момента насилия/«кровавости». Ср.: Касьян лишь «посмотрел»
на место, «на которое брызнуло несколько капель крови» (т. 3,115)85,
Странник же «поднял мертвого орла, теплая кровь потекла по его
пальцам. Не проронив ни слова, он осмотрел птицу» (Ст, 34). (По-
добная же «эффектная» сцена «окрашивания» рук персонажа кро-

85 Логика характера тургеневского героя такова, что он вряд ли решился бы
прикоснуться к пролитой крови, которая для него — «дело святое».
вью убитой и поднятой с земли птицы встречается позже в новелле
«Гайдамак».)

* * *

На примере «Коломейского Дон Жуана» и «Странника» возмож-
но судить о главных принципах «работы» Захер-Мазоха с тургенев-
ским материалом. Во-первых, практически никогда в качестве сю-
жетной опоры не выбирается один-единственный претекст, и своей
способности комбинировать элементы тургеневских произведений
автор «Венеры в мехах» существенно превосходит даже Заара, об
«осколочной интертекстуальности» которого говорилось выше (см.
гл. II). В результате каждая из наиболее популярных новелл Мазо-
ха (в особенности — создававшиеся во второй половине 1860-х —
первой половине 1870-х гг. тексты первых двух частей «Наследия
Каина») выглядит своеобразной мозаикой, составленной из разных
элементов (это может быть «несущая конструкция» — сюжет или же
небольшая деталь — элемент отделки) нескольких тургеневских тек-
стов. Изначально «мерцающее», «импрессионистическое» качество
тургеневской прозы явно сослужило добрую службу австрийскому
автору: известно, что «предметный состав» прозы Тургенева, осо-
бенно ранней (в частности, сюжеты), плохо запоминается и соот-
ветственно с трудом «опознается» в интертексте, к тому же будучи
представлен «в разбивку». Таким образом, Захер-Мазох довольно
надежно «страховал» себя от возможных упреков в плагиате. Наи-
более показательные из замеченных нами соответствий между про-
зой Тургенева и Захер-Мазоха отражены в прилагаемой таблице (см.
приложение).

Во-вторых, каждый конкретный тургеневский претекст мог вой-
ти не в одно, но в нескольких мазоховских «попурри». Так, использо-
ванная в «Коломейском Дон Жуане» лишь на уровне частной, неболь-
шой детали повесть «Муму» становится много позже сюжетной осно-
вой новеллы «Немая» («Die Stumme», 1897), а любовный треугольник
тургеневского «Фауста», одной из наиболее популярных в Германии
тургеневских повестей86, воспроизводится у Мазоха после «Дон Жу-
ана» в том же «составе» (героиня, страдающая от непонимания и не-
достаточного внимания мужа, муж и живущий «высшими запроса-
ми духа» возлюбленный) также и в «Лунной ночи»; отзвуки «Фауста»

86 См. об этом: Eichholz ]. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883.
ощутимы и в «Марцелле» (совместное чтение любящими гётевской
трагедии), а на композиционном уровне — в «Любви Платона».

В-третьих, интересны «приемы», подчас наивные, при помощи ко-
торых Мазох стремится замаскировать тургеневское происхождение
ряда сюжетных ходов и деталей своей новеллистики. Если попытать-
ся вывести определенную типологию «маскировочных маневров»
австрийского автора, то на первом месте, по-видимому, окажется
построение собственных образов по аналогии с тургеневскими. Ана-
логия по типу «славянской родственности» (Россия — Малороссия;
Орловская губерния — Галиция) недаром изначально лежала в осно-
ве всего проекта «галицийский Тургенев». Выходит она и на уровень
конкретных деталей конкретных текстов. Так, если разорившийся
русский помещик Каратаев у Тургенева во время беседы с рассказчи-
ком на почтовой станции активно отдает должное рому, то захеров-
ский Деметриус, галицийский мелкопоместный дворянин, выпивает
за время беседы с рассказчиком в еврейской корчме (и в том и в дру-
гом случае незнакомые, но разговорившиеся «по душам» рассказ-
чик и протагонист на несколько часов оказываются задержанными
внешними обстоятельствами: у Тургенева — отсутствием на станции
лошадей, у Мазоха — крестьянским караулом — «до выяснения лич-
ности») несколько стаканов токайского. В «Касьяне» рассказчик-
охотник убивает коростеля (во втором претексте — «Поездке в По-
лесье» — рябчика), в «Страннике» — орла.

Приведем еще один примечательный пример аналогии. Новел-
лу «Лунная ночь» Захер-Мазох в соответствии с заглавием откры-
вает картиной лунной ночи, созерцаемой рассказчиком-охотни-
ком из окна дворянской усадьбы, в которую его пустили переноче-
вать. Многие ключевые детали мазоховского описания происходят
из тургеневской повести «Три встречи» (1851, нем. 1852), также
начинающейся с летнего ночного пейзажа. Общими деталями двух
описаний ночи выступают: «льющийся» на ландшафт свет луны87,

87 Ср. Захер-Мазох: «Der voile Mond go(3 <...> sein Licht in die Landschaft» (Sa-
cher-Masoch L., von. Mondnacht 11 Sacher-Masoch L. von. Don Juan von Kolomea.
Galizische Geschichten. Bonn: Bouvier, 1985. S. 108); Тургенев: «лился дремотный
свет луны» (т. 4, 218). Далее сокращенно — MN в круглых скобках с указанием
страниц).
пение соловьев88; мерцание звезд, красный цветок мака89 и, наконец,
томительная тишина, прерываемая в итоге звуком фортепьяно90.
У тургеневского рассказчика картина среднерусской ночи вызывает
давнее воспоминание о другой летней ночи — в Сорренто, описание
последней также дается Тургеневым в «Трех встречах»: оно непо-
средственно примыкает к первому ночному пейзажу. Явственным
колористическим центром картины итальянской ночи выступают
у Тургенева свисающие с веток апельсины: «...золотые шары тяже-
лых плодов то чуть виднелись, спрятанные между перепутанными
листьями, то ярко рдели, пышно выставивишись на луну» [т. 4,220].
Ведомый, по-видимому, инерцией претекста, Захер-Мазох контами-
нирует обе расположенные «в стык» тургеневские ночные карти-
ны91, вводя и в свой пейзаж (даже несмотря на то, что его герой, в от-
личие от тургеневского, не уносится мыслями в Италию, но остает-
ся на месте — в Галиции) вслед за автором «Трех встреч» «золотые
шары», превращая их при этом «для достоверности» из апельсин —
в дыни. Ср.: «на зеленых грядах виднелись дыни, подобные золотым
шарам»92.

Еще один мазоховский «маскировочный маневр» — принцип об-
ратной аналогии или контраста. Так, если в «Притынном» кабаке
тургеневского очерка «Певцы» действие происходит жарким сол-
нечным днем, и помещение кабачка залито пробивающимся сквозь
стекла окон солнечным светом, то в ориентированной на данный
текст экспозиции «Коломейского Дон Жуана» время действия —
ночь, и в окна льется свет луны. Похожие слова о недопустимости

88 См.: «Лунная ночь» (MN, 109), «Три встречи» (т. 4,219). Создавая собствен-
ный ночной пейзаж по тургеневской матрице, Захер-Мазох неосторожно «слиш-
ком далеко» пошел за претекстом, «забыв», что действие его новеллы происходит
не ранним летом, как у русского автора, а в августе (см.: MN, 106), когда соловьи
уже не поют. Подобную же референциальную ошибку, уже «по собственной ини-
циативе», вне опоры на Тургенева, он совершает, включив в описание августов-
ской ночи «запах сирени» (MN, 109).

89 Ср.: «красный мак полыхнул [мне] в глаза» (MN, 109) — «передо мной крас-
ный полевой мак поднимал из заглохшей травы свой прямой стебелек» (т. 4,219).

90 См.: «Лунная ночь» (MN, 109), «Три встречи» (MN, 219).

91 Л. В. Пумпянский считал такое расположение двух пейзажей «ошибкой»,
придающей этой части тургеневской повести «несколько ученический, экспери-
ментаторский характер» (Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист // Тургенев И. С.
Повести и рассказы. М.; Л.: Гос. изд-во, 1929. С. 18).

92 MN, 109. См. в оригинале: «... die Melonen lagen wie goldene Kugeln in den
griinen Beeten».
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
пролития крови у Тургенева произносит карлик Касьян, у Мазо-
ха — великан Странник.

Сконструированная по образцу «Бежина луга» сцена ночной бе-
седы у костра в «Отставном солдате»93 подчинена выведенному нами
принципу обратной аналогии р,аже дважды: 1) действие происходит
у Мазоха не летом, как у Тургенева, а зимой; 2) в качестве собеседни-
ков выступают не дети, как в «Бежином луге», а взрослые. Еще раз
сцена из тургеневского «Бежина луга» используется Мазохом в но-
велле «Народный суд». Здесь верность претексту сохранена в боль-
шей мере: речь действительно идет о деревенских мальчиках в ноч-
ном, к которым «на костерок» подсаживается рассказчик. Правда,
австрийский автор, стремясь, в своей манере, придать драматизм
интенционально «неопределенной» тургеневской ситуации, инсце-
нирует нападение воров на табун, охраняемый мальчиками. Один
из воров является у Мазоха в натянутой для маскировки и устраше-
ния волчьей шкуре. В этой детали реализуется «пустое место» «Бе-
жина луга»: Павлуша у Тургенева, обеспокоенный встревоженным
поведением собак, удаляется от костра, дабы проверить, не напали
ли на табун волки. Тревога, однако, оказывается ложной.

Приведенные примеры «просто подражания» Мазоха Тургеневу,
производящие подчас впечатление набора нехитрых трюков, чем-
то напоминают известную притчу о незадачливом мулле, который,
желая уподобиться Аллаху, разрезал на кусочки и съел Коран. Воз-
можно, подобного рода «рецепция» не всегда и не обязательно де-
лает честь австрийскому автору. Важно отметить, однако, что наря-
ду с «подражаниями» и «аналогиями» (иногда, повторим, попросту
граничащими с заимствованиями) у Мазоха имеют место и гораздо
более интересные примеры пересемантизации претекста и новелли-
стического дооформления рассыпанных в тургеневской малой прозе
(особенно в «Записках») сюжетных зерен.

* * *

Основное направление подобного восполнения «пустых мест»,
«пересемантизации» и «достраивания» было уже отмечено на основе
анализа тургеневского интертекста в «Страннике». Со всей очевид-
ностью Захер-Мазох преобразует претекст Тургенева, окрашенный

93 Л. Экснер также обращает внимание на сходство этих двух сцен. См.:
Exner L. Leopold von Sacher-Masoch. S. 56.
главным образом лирически94 и исполненный поэтики умолчания,
в материал, выдержанный в драматических тонах, с отчетливой ак-
центировкой моментов субверсии, эротики и насилия. Кроме того,
Захер-Мазох, профессиональный прозаик западного склада, скло-
нен придавать тургеневским «протосюжетам» законченность новел-
листической фабулы (и этим вполне реализовывать «завет» Гейзе).
Недаром в современную Мазоху эпоху новелла почитается «родной
сестрой» драмы.95 Приведем два примера «достраивания» тургенев-
ских сюжетов, взятые из новеллы Мазоха «Народный суд».

Что может быть неопределеннее, непроясненнее отношений
тургеневских Ермолая и мельничихи («Ермолай и мельничиха»)?
Недвусмысленно эротическая нотка окрашивает лишь однажды ре-
плику, обращенную «лядащим» бродягой-охотником к не очень-то
счастливо живущей за богатым мельником, к тому же нездоровой,
но все еще красивой Арине:

«— А ко мне зайди погостить.

Арина потупила голову.

— Я свою-то, жену-то, прогоню на тот случай, — продолжал Ермо-
лай...» (III, 25).

Из тургеневского эскиза — нарочито неотчетливого и неярко-
го — у Захер-Мазоха в новелле «Народный суд» вырастает тщательно
проработанный сюжет, без «скачков», «купюр» и умолчаний, крепко
завязанный в соответствии со «сквозной» тематикой второго тома
«каиновского» цикла на конфликте «любви» и «собственности».
Робкая тургеневская Арина превращается у австрийского писателя
в самовластную, богатую и красивую вдову мельника по имени Фео-
досия. Ермолай — в «смертельно» влюбленного в нее бродягу и вора
Кирилла. Не отказывая Кириллу в любовных ласках, мельничиха,
тем не менее, по причине социальных и имущественных различий,
решительно не соглашается выйти за него; когда же возлюбленный
настаивает на браке, она в пику Кириллу выходит за богатого де-
ревенского недоросля Лариона. В итоге отвергнутый Кирилл из ме-
сти поджигает мельницу, в пожаре гибнет вся недвижимость Фео-
досии и хранимые в заветном «красном сундучке» деньги, погибает

94 Ср. у М. Гершензона: «В произведениях Тургенева — только гармоническое
журчание струй. Он не драматичен...» (Гершензон М. Мечта и мысль Тургенева.
С. 126).

95 См. о родственности новеллы и драмы: Storm Th. Verteidigung der Novelle.
S. 268-269.
и ее незадачливый новоиспеченный муж. В конце «Народного суда»
мельничиха инициирует коллективную расправу крестьян над Ки-
риллом и другими членами воровской шайки.

Еще один (выдержанный в венециановском стиле) «эскиз»
Тургенева — очерк «Свидание»; этот текст выступал в прошлом
«парадным» примером «эзоповской манеры» автора96, связанной
в данном случае не с политической, но с моральной цензурой. Под-
слушанная и подсмотренная охотником-рассказчиком последняя
встреча дворовой девушки Акулины и ее возлюбленного, барско-
го слуги Виктора, подается у Тургенева таким образом, что степень
близости отношений молодых людей остается неясной. «Да как же,
Виктор Александрыч, — вы сами знаете...» (т. 3, 244) — единствен-
ная реплика героини, позволяющая предполагать, что отношения
эти зашли «довольно далеко»97. Строя в том же «Народном суде»
сцену встречи в лесу деревенской девушки Каси и местного вора
(подручного вышеупомянутого Кирилла) Ставровского по обра-
зу и подобию тургеневского «Свидания», Захер-Мазох заимствует
у русского автора, кроме повествовательного ракурса (свидание
двух молодых людей оказывается у него, как и у Тургенева, «увиден-
ным» глазами рассказчика — подсмотренным во время прогулки
его в лесу), также и детали внешности и одежды героев, и общее со-
держание их диалога: в обоих случаях девушка представляется бо-
лее влюбленной и страшащейся разлуки, нежели молодой человек.
В то же время Захер-Мазох отчетливо прорисовывает оставшиеся
неясными очертания тургеневского эскиза: откровенно говорится
о внебрачной беременности героини, о ее страхе перед отцовским
гневом и желании вступить с возлюбленным в законный брак. Если
Виктор «не может» (т. 3, 247) жениться на Акулине по неназван-
ным причинам (скорее всего, это связано с его сознанием своего

96 См.: Габель М. О. Эзоповская манера в «Записках охотника» И. С. Тургене-
ва // «Записки охотника» И. С.Тургенева. (1852-1951): сб. ст. и матер. / под ред.
М. П. Алексеева. Орел: Орловская правда, 1955. С. 136-151.

97 Ср.: «Из рассказа “Свидание” цензура устранила все намеки на близкие от-
ношения Виктора и Акулины. Из ее речей вычеркнуты те места, в которых го-
ворится о будущей участи и о положении в семье бедной девушки, погубленной
избалованным петербургским щеголем» (Самочатова О.Я. Из истории создания
«Записок охотника» И Там же. С. 207). См. также: «Цензура изъяла из рассказа
при публикации в “Современнике” намеки на беременность Акулины... <...>
В черновом автографе эти намеки были еще более явными» (Гришунин А. Л.,
Долотова Л. М., Могилянский А. П. и др. Комментарии к «Запискам охотника».
С. 496).
«сословного» превосходства над «простой» крестьянкой, но мы мо-
жем лишь догадываться об этом), то захеровский Ставровский от-
кровенно говорит о том, что не может законно сочетаться с Касей
браком, поскольку он уже женат, но тем не менее обещает в буду-
щем позаботиться о ней и ребенке. Трагический финал «Народного
суда», в котором под камнями разъяренной деревенской общины
погибает, вместе с другими разоблаченными членами воровской
шайки98, не только Ставровский, но и беременная Кася, имея по
сути мало общего с Тургеневым, может быть прочитан в аспекте
интертекстуальности как оригинальная версия дальнейшей судьбы
«горемычной» героини «Свидания».

Своеобразный ответ Мазоха на сетования Гейзе по поводу «да-
ром пропадающей» потенциальной «плодоносности» тургеневских
текстов — «осюжетивание», развитие, нарративизация претексту-
ального материала в «Народном суде» — необязательно оборачи-
вается художественным приращением: в приведенных примерах
хрупкая материя тургеневских очерков под пером Мазоха явно
огрубляется и тривиализируется. Иначе, однако, обстоит дело в тех
случаях, когда претекст дает основание увидеть в нем латентный
элемент мазофантазма. Ср., например, проходное (для Тургенева
действительно проходное) замечание Петра Петровича Каратаева,
рассказывающего о своей любви к крепостной девушке Матрене:
«А уж как я одевал ее — просто лучше губернаторши; сшил ей шуб-
ку из малинового бархата с меховой опушкой... Уж как эта шуб-
ка на ней сидела! Шубку-то эту московская мадам шила, по новому
манеру, с перехватом» (т. 3, 234). Предположительно именно дан-
ный пассаж, «пустое место» тургеневского текста, стимулирует за-
рождение одного из важнейших атрибутов мазохистского фантаз-
ма — мехового обрамления жестокой Венеры. (Немаловажно здесь
то обстоятельство, что тургеневское «шубка» в переводе А. Видерта
было передано как «Rockchen» — жакет99.) Ср.: «Она стоит среди
комнаты в белом атласном платье ... и в кацавейке из багряного
атласа с богатой, пышной горностаевой опушкой...» (В, 63).

Нужно отметить, что ведущая для «Записок охотника» тема кре-
постничества — как явления, связанного, с одной стороны, с отноше-

98 Тема воров и воровства в данной новелле предположительно также турге-
невского происхождения: ср. образ вора Ефрема в «Поездке в Полесье», аллюзии
на которого часто возникают в тексте Мазоха.

99 См.: Turgenjew I. Aus den Tagebuche eines Jagers / Deutsch von A. Viedert. Ber-
lin: Heinrich Schindler, 1854. Bd. 1. S. 19.
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
ниями «раба и господина» и, с другой — с физическими наказаниями,
конкретно — поркой, не могла оставить равнодушным подвижное
мазохистское воображение. О «могучем потенциальном драматизме
рабовладельчества» применительно к «Запискам охотника» писал
в свое время Л. Гроссман:

«Это был умный технический ход и совершенно правильный худо-
жественный прием. Пейзажно-портретные очерки сразу оживились, за-
острились моментом жестокости, окрасились всеми эмоциональными
тонами страдания, унижения, деспотизма, тихого горя, беззастенчиво-
го властвования — словом, всеми средствами, придающими движение,
взволнованность и повышенный интерес неподвижно-созерцательным
зарисовкам»100.

Интересна критика А.Видерта, переводчика первой части «За-
писок охотника» на немецкий язык, в адрес его коллеги А. Больтца,
переведшего вторую часть. Видерт отмечал, что слово «кнут» (die
Knute) употребляется Больтцем слишком часто, в частности для
обозначения предметов более «невинных», таких как «плеть» или
«прут»101. Думается, даже небольшое «сгущение красок» перевод-
чиком вполне могло стимулировать воображение будущего авто-
ра «Венеры в мехах», тем более при учете очевидного присутствия
в «Записках» «мест неопределенности», содержащих намек на воз-
можную «смычку» насилия и эротики. Одним из таких мест пред-
ставляется нам часто цитированная прежде в качестве образчика
тургеневской критики крепостничества фигура Мардария Апол-
лоныча («Два помещика»). Отказываясь признать порку крестьян
обыкновенным зверством, помещик связывает эротику и жесто-
кость знаменательным для Захер-Мазоха образом: «Что я, злодей
что ли... Любяй да наказует: вы сами знаете» (т. 3, 171). Еще один
пример латентно мазохистского «пустого места» — рассказ одно-
дворца Овсяникова о своем отце, посмевшем не смириться с не-
справедливым отнятием у него клина земли дедушкой рассказчи-
ка. «Дедушка ваш к нам тотчас и прислал своего ловчего Бауша
с командой <...> Привели его [отца Овсяникова] к вашему дому,
да под окнами и высекли. А ваш-то дедушка стоит на балконе да

100 Гроссман Л. Ранний жанр Тургенева И Гроссман Л. Собр. соч.: в 5 т. М.: кн-
во «Современные проблемы» Н. А. Столляр, 1928. Т. 3. С. 59.

101 См.: Видерт А. [Рецензия] И Московское обозрение. 1859. Кн. 1, разд. II.
С. 80. — Рец. на: Turghenew I. Aus dem Tagebuche eines Jagers. 2. Ausgabe. (Ausgabe
in einem Bande). Berlin, 1858.
посматривает; а бабушка под окном сидит и тоже глядит. Отец мой
кричит: “Матушка, Марья Васильевна, заступитесь, пощадите хоть
вы!” А она только знай приподнимается да поглядывает» (т. 3, 61).
«Она», находящая развлечение (или — удовольствие?) в том, чтобы
смотреть, как «его» секут ее слуги, — это ли не волнующая для ма-
зохиста ситуация?

В другом (далеко не самом запоминающемся) очерке «Запи-
сок» — «Малиновая вода»102 — находим еще один мазохистски ре-
левантный маргинальный женский образ (причем в данном случае
«она» занимается рукоприкладством уже самолично). Мы имеем
в виду рассказ бывшего графского дворецкого Тумана об одной
из фавориток («метресок») своего барина, девушке Акулине — «из
простых», но «злющей»: «По щекам, бывало, графа бьет. Околдовала
его совсем. Племяннику моему лоб забрила: на новое платье щеко-
лат ей обронил... и не одному ему лоб забрила...» (т. 3, 37). От тур-
геневской Акулины — только один шаг до одной из наиболе ярких
мазоховских «домин» — Катарины из новеллы «Отставной солдат».
В прошлом крепостная, она, став фавориткой графа, бьет по лицу
бывших односельчан, если они не целуют ей руку, «кушает на сереб-
ре, как будто родилась княжной, ездит верхом и приказывает нака-
зывать прислугу сколько душе угодно»103. Означенный шаг от турге-
невского к мазоховскому, и конкретно к мазохистскому, вряд ли был
бы возможен в опоре на одни лишь «пустые места» прозы русского
автора, не неси в себе сама эта проза скрытой протомазохистской
диспозиции. О последней и пойдет речь далее.

IV. 3. Тургенев: страх двойничества

«Что касается до Сахер-Мазоха, то, я полагаю, он очень будет рад
вступить с вами в сношения. Постоянное его местопребывание — Грац
в Австрии; издатель его — Галлер в Берне (в Швейцарии). Я с ним не зна-
ком лично — и признаюсь, небольшой охотник до его романов. В них
слишком много “литературы” и “клубнички” — две вещи хорошие,

102 По причине некоторой своей сюжетной диффузности и социал-критиче-
ской «неконцептуальности» данный очерк вызвал разочарование В. Г. Белинско-
го. См. об этом: Кийко Е. И. Белинский и «Записки охотника» И «Записки охотни-
ка» И. С. Тургенева (1852-1952). С. 147-148.

103 Захер-Мазох Л., фон. Фринко Балабан И Захер-Мазох Л., фон. Венера в ме-
хах. Демонические женщины / пер. с нем. М.: Республика, 1993. С. 346.
но при излишнем пережевывании нестерпимые. Я никогда не мог по-
нять, с какой точки зрения меня сравнивали с ним»104.

В приведенном отрывке из письма Тургенева к А. С. Суворину
от 9 апреля 1876 г. русский писатель, давая издателю журнала «Но-
вое время» по его просьбе105 справку о Захер-Мазохе, говорит об
австрийском авторе и о расхожих попытках сопоставления послед-
него с собой с плохо скрываемым раздражением106. Тургеневскую
реакцию на Захер-Мазоха можно было бы в данном случае описать
одной фразой: «Я не хочу иметь с этим (с этим человеком, писателем,
явлением) ничего общего».

В очевидном противоречии с означенной — пренебрежительно-
равнодушной — реакцией находится, однако, следующий известный
пример откровенно заинтересованного отношения Тургенева к лич-
ности своего австрийского последователя. Персона Захер-Мазоха,
как явствует из биографических источников107, активно обсуждает-
ся русским романистом и его старинным задушевным другом — бер-
линским журналистом Людвигом Пичем в июне 1873 г., в пору встре-
чи Тургенева с Пичем в Вене. Тургенев оказывается в Вене проездом
в Карлсбад, Пич же — для освещения Всемирной выставки, только
что открывшейся тогда в австрийской столице. Кстати, Захер-Мазох
также пребывает в тот момент в Вене с намерением, аналогичным
пичевскому: журналистское освещение событий выставки. Правда,
пути его в Вене, по-видимому, не пересекались ни с Тургеневым, ни
с Пичем. Проехав из Вены далее в Карлсбад, Тургенев письменно об-
ращается оттуда к супруге Пича с просьбой раздобыть для него фо-

104 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. М.; Л., 1966.
Т.П. 1875-1876. С.251.

105 В своем письме от 28 марта 1876 г. по ст. ст. Суворин просил Тургенева
прислать ему адрес Захер-Мазоха с целью заключить с австрийским автором до-
говор о печатании русских переводов его произведений в «Новом времени». См.:
Баскаков В. Н., Батюто А. И. Комментарии // Там же. Т. 11. С. 600.

106 Раздражение это, по-видимому, распространяется в данном случае и на
«наводящего справки» Суворина: почему выяснять о Захер-Мазохе нужно имен-
но у него, Тургенева? Не сохранилось ответа Тургенева на письмо Т. Шторма от
30.05.1868 г„ в котором последний предлагает русскому коллеге почитать «Лун-
ную ночь» как произведение ему, Тургеневу, родственное (см. раздел 1 наст, гла-
вы). Однако возможно предположить, что тургеневская реакция и в том случае
была аналогичной, т. е. раздраженной.

107 См. об этом: Schultze Chr. Ein Brief Turgenevs an Leopold von Sacher-Masoch
aus dem Jahre 1881 // I. S. Turgenev und Deutschland. S. 146-148; Письма 14. С.Тур-
генева к Л. Пичу. 1864-1883. М.; Л.: Л. Д. Френкель, 1924.
тографию автора «Венеры». По получении же последней не удержи-
вается от комментария весьма нелицеприятного: «Итак, этот монстр,
это чудовище со сплющенным носом и широкими плоскими губами
осмеливается хвастаться: “по меньшей мере баронессы”!108 Все воз-
можно, но это, право, слишком уж сильно!»109 В письме же к самому
Пичу, написанном уже из Буживаля, Тургенев реагирует еще более
резко: «Ваша жена была столь любезна, что действительно присла-
ла мне портрет сладостного кавалера Захера ф<он> Мазоха. Такая
рожа — и “по меньшей мере баронессы”! Снабженный этой надпи-
сью, он будет украшать мой ватер-клозет»110.

Немецкая исследовательница К. Шульце, первой попытавша-
яся осмыслить высказывания Тургенева о Захер-Мазохе, назва-
ла вышеприведенную реакцию русского классика «очень грубой
и пренебрежительной»111. Если пойти в анализе несколько дальше
и постараться выяснить глубинно-психологическое измерение тур-
геневского отношения к Захер-Мазоху, то в первую очередь в при-
веденных свидетельствах обратит на себя внимание момент «нега-
тивно» эмоциональный, а именно элемент активного «отрицания»
и «порицания». В письмах к Пичам и к Суворину Тургенев явственно
«отрицает» (наличие каких бы то ни было оснований для сопостав-
ления себя с австрийским автором, ср.: «никогда не мог понять, с ка-
кой точки зрения меня сравнивали с ним»; отрицанию подвергается
и возможность успеха Захер-Мазоха у «благородных дам») и «по-
рицает» (например, квалифицируя тексты Мазоха как «непереноси-
мые», его поведение как недопустимое; ср.: «и этот монстр... осмели-
вается хвастаться...»).

В работе «Отрицание» («Die Verneinung», 1925) 3. Фрейд, как из-
вестно, устанавливает глубинную связь между любым «проговорен-
ным», артикулированным в речи отрицанием (или «порицанием»,

108 Имеется в виду публичное заявление Захер-Мазоха о том, что все его воз-
любленные в жизни имели как минимум баронский титул. См.: Sacher-Masoch L.,
von. Uber den Wert der Kritik: Erfahrungen und Bemerkungen. Leipzig: Ernst Julius
Gunther, 1873. S.80.

109 См.: Письмо к г-же Пич от 24.07.1873 г., в оригинале на нем. яз. Цит. по рус.
пер.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 10.1872-1874.
С. 400.

110 Письмо от 01.08.1873 г. Оригинал на нем. яз. Цит. по рус. пер.: Там же.
С. 400.

111 Schultze Chr. Ein Brief Turgenevs an Leopold von Sacher-Masoch aus dem Jahre
1881. S. 149.
осуждением) и «вытеснением». «Отрицание есть способ осознания
вытесняемого... отрицать что-то в суждении означает по сути: это
есть нечто, что я охотнее всего бы вытеснил. Порицание есть интел-
лектуальный эрзац вытеснения...»112 Логичным представляется во-
прос о природе и сути того, что «вытесняется» Тургеневым, «пори-
цающим» Захер-Мазоха. В случае с письмом к Суворину с большей
или меньшей степенью уверенности возможно предположить, что
«вытесняемый» момент здесь — глубоко укоренившееся в сознании
публики реноме Мазоха как «австрийского Тургенева», поэтому ин-
тенционально высказывание русского реалиста ориентировано на
отклонение «чужих», «посторонних» идентификационных устано-
вок. В переписке же с Пичами, где «отрицанию» подвергаются глав-
ным образом внешность и эротические успехи Захер-Мазоха, си-
туация «вытеснения» явно приобретает характер более интимный,
выступая в качестве акта самоидентификации, который имеет своим
заданием восстановление собственной идентичности. «Странные»113
нападки Тургенева на внешность «кавалера» Захер-Мазоха в своей
горячности явственно обнаруживают связь с подсознанием русского
автора и могут быть восприняты в качестве внешнего эффекта того
«жуткого чувства», которое 3. Фрейд обозначил в 1919 г. как «страх
двойничества». «Двойники», по Фрейду, — «личности, которые
в силу одинаковости своего проявления (именно ввиду внешнего
сходства (Erscheinung). — Л.П.) воспринимаются как идентичные»,
двойничество же выступает как «акт идентификации себя с другой
личностью, сопровождающийся сомнением в собственном “Я” или
подстановкой чужого “Я” на место собственного, удвоение “Я”, раз-
деление “Я”, подмена “Я”»114.

«Отрицание» («отклонение») проявляется, таким образом, у Тур-
генева, вытесняющего «страх двойничества», в виде интереса (почти
болезненного) к внешности своего «двойника», иначе — в виде ра-
боты психики, направленной на защиту собственной идентичности
и увенчивающейся «облегченной» констатацией: «нет, он совсем

112 Freud S. Die Verneinung// Freud S. Gesammelte Werke chronologisch geordnet:
in 10 Bd. London: Imago Publishing Co., Ltd, 1962. Bd. 14. S. 12.

113 Слово «странный» применяется здесь к Тургеневу, как и у В. Н. Топорова,
в значении «имеющий связь с подсознанием». О книге Топорова «Странный Тур-
генев» см. ниже.

114 Freud S. Das Unheimliche И Freud S. Studienausgabe. Psychologische Schriften:
in 10 Bd. Frankfurt a. M.: S.Fischer, 1970. Bd. 4. S.257.
другой, нежели я, он вовсе на меня не похож, он уродлив115 и не как
я, он не есть я».

В качестве свидетельства того же глубоко упрятанного «вытесне-
ния» можно интерпретировать и написанное по-французски холод-
но-изысканное, почти плеонастичное по изобилию задействованных
в нем утонченных форм comme il faut письмо Тургенева к Захер-Ма-
зоху. В данном письме русский прозаик отвечает отказом на предло-
жение о сотрудничестве, с которым к нему обращается Захер-Мазох,
в ту пору редактор интернационального журнала «Auf der Hohe»:

«Господин кавалер!

Я только что получил письмо, которым Вы меня почтили.

Сожалею, что вынужден ответить отказом на столь лестное предло-
жение, которое Вы пожелали мне сделать. <...> Я должен ограничиться
пожеланиями самого большого успеха Вашему предприятию, которое не-
сомненно будет процветать, имея таких выдающихся сотрудников и под
руководством такого известного писателя, как Вы.

Примите, г-н кавалер, уверение в моем совершенном уважении.

Ваш покорнейший слуга Иван Тургенев» 116.

Когда в 1886 г. обосновавшаяся во французской столице Ванда
фон Захер-Мазох приглашает своего теперь уже бывшего супруга
приехать в Париж, она откровенно имеет в виду перспективу за-
нятия Захер-Мазохом «официальной» ниши «литературной знаме-
нитости с Востока», «вакантной» на парижской культурной сцене
с момента кончины Тургенева в 1883 г. Остроумия и шарма биогра-
фическому перформативному проекту Ванды придавало ее намере-
ние поселиться вместе с бывшим мужем и своим новым спутником
жизни Сен-Сером под одной крышей, — намерение, откровенно вы-
дающее ориентацию на menage des trois, долгое время осуществляв-

115 Тургенев, как известно, пользовался славой носителя «благородной муж-
ской красоты». Ср. высказывание о нем Т. Шторма: «Тургенев — один из самых
красивых мужчин, когда-либо мне встречавшихся» (из путевого сообщения
Т. Шторма, адресованного его семье, от 11.09.1865 г., см.: Storm Th. Briefe. Bd. 1.
S.471). Ср. также дневниковую заметку писателя и переводчика Ф. Боденштед-
та от 7 мая 1861 г., в которой о Тургеневе говорится как об одном из «привлека-
тельнейших» людей, которые автору записи «когда-либо встречались» (цит. по:
Rappich Н. F. Bodenstedt und Turgenev. S. 238).

116 См.: Оригинал на фр. яз. Цит. по рус. пер.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч.
и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 13, кн. 1. С. 354.
шийся семейной парой Виардо и Тургеневым117. Проект Ванды так
и не реализовался; и тем не менее он отчетливо обнажает и акценти-
рует — по иронии судьбы, правда уже posthum118, — один из ключе-
вых «вытесняемых» моментов душевной жизни Тургенева (не в этом
ли главная причина его болезненного интереса к Захер-Мазоху?) —
мазохистскую природу его отношения к Полине Виардо.

IV. 4. Тургенев и мазохистский комплекс

«...Я подчинен воле этой женщины... она давно и навсегда за-
слонила от меня все остальное, и так мне и надо. Я только тогда
блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вда-
вит мое лицо носом в грязь...»119 Комментируя эти слова Тургене-
ва, приведенные в воспоминаниях А. А. Фета и иллюстрирующие
суть отношения писателя к оперной знаменитости Полине Виардо,
французский славист А. Гранжар произносит слово «мазохизм»120.
В самом деле, если буквально понять данное откровение, оно впол-
не достойно занять подобающее место в мазохистском наборе при-
меров «psychopatia sexualis» профессора Крафт-Эбинга. (Ср. также
напрашивающуюся ассоциацию с первой строчкой стихотворения,
посвященного Северином Ванде: «Растопчи меня, я раб твой...»
(В, 40), особенно очевидную в немецком варианте: «Setz’ den Fu(3 auf
deinen Skiaven... »121).

117 См. именно такую интерпретацию действий Ванды в кн.: Michel В. Sacher-
Masoch (1836-1895). Paris: Laffont, 1989. Р.275.

118 Тургенев еще однажды окажется «посмертно» поставленным в фантазма-
тическую взаимосвязь со своим австрийским «двойником». В 1887 г. по Пари-
жу проходит (разоблаченный впоследствии как ложный) слух о якобы имевшей
место доверительной переписке между Захер-Мазохом и Тургеневым, в которой
последний будто бы нелицеприятно отзывался о своих французских друзьях
А. Доде и братьях Гонкур (см. об этом: Halperin-Kamenski Е. Ivan Tourgeneff d’apres
sa correspondance avec ses amis fran^ais. Paris: Bibliotheque Charpentier, 1901. P. 195,
346-347).

119 Фет А. А. Мои воспоминания: в 2 т. М.: тип. А. И. Мамонтова и К0, 1890.
Т. 1. С. 159.

120 Granjard Н. Ivan Tourgueniev et les courants politiques et sociaux de son temps.
Paris: Institut d’etudes slaves de I’universite de Paris, 1954. P. 220.

121 Sacher-Masoch L„ von. Venus im Pelz und andere Erzahlungen. Koln: Koneman,
1996. S.31. Ср. также переписку Захер-Мазоха и Э.Матайя, в которой обращен-
ные к корреспондентке просьбы писателя «топтать» («попирать») его ногами
повторяются с маниакальным постоянством. См.: Sacher-Masoch L., von. Seiner
Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S. 19,62,64, 90.
Аналогию можно было бы продолжить. Как известно, в ряду
образных ассоциаций как пассивных, так и практикующих мазо-
хистов ведущее место занимает уподобление себя рабу и собаке122.
В 1854-1855 гг. Тургенев, тяжело переносивший временный разрыв
с П. Виардо, описывал Некрасову и Фету свое отношение к ней стро-
ками из пушкинского «Анчара» (1828): «И умер бедный раб у ног
И Непобедимого владыки»123. Интересно также и мнение сторон-
них наблюдателей — современников Тургенева. «Бедняга стал ра-
бом, рабом Полины Виардо», — отмечает Генри Джеймс в письме от
20.12.1875 г., сетуя на то обстоятельство, что с Тургеневым трудно
встретиться, ибо Виардо превратила его в «свою собственность»124.

Несколькими годами ранее в письме Тургенева к П. Виардо (от
12.07.1849 г.) присутствует показательное сравнение себя с собакой:
«.. .а в сущности я совсем маленький мальчуган [un bien petit gar^on];
я поджал хвост и сижу себе смирнехонько на задке, как собачонка

122 «Между рабом и собакой разница невелика», — замечает мимоходом За-
хер-Мазох, объясняя в письме своей виртуальной домине Э.Матайя, какой имен-
но плеткой он хотел бы быть истязаем (см. письмо от 4.02.1875 г.: ibid. S.43). См.
также у Крафта-Эбинга о добровольно возлагаемой на себя мужчиной функции
«раба» возлюбленной в мазохистской инсценировке (см.: Krafft-Ebing R„ von.
Psychopathia sexualis. 10. Aufl. Stuttgart, 1898. S. 92-93, 113,121, 122; о роли «соба-
ки» см.: ibid. S.20, 121, 122). О пристрастии мазохистов — завсегдатаев борделей
и «массажных институтов» к ролям «раба» и «собаки» см. в параграфе «Тип раба»
работы Ивана Блоха (Верифантора): Dr. Veriphantor (Iwan Bloch). Der Masochis-
mus: Zur Sittengeschichte unserer Zeit (1903) // Phantom Schmerz: Quellentexte zur
Begriffsgeschichte des Masochismus / Hrsg. von M.Farin. Munchen: Belleville, 2003.
S. 99-100.

123 Cm.: Granjard H. Ivan Tourgueniev et les courants politiques et sociaux de son
temps. P. 220. О «подспудном» присутствии в «Анчаре» «любовного драматизма»,
обыгранного Тургеневым в повести «Затишье», интертекстуально тесно связан-
ной с «Анчаром» и посвященной теме «любовного рабства», см.: Thieme G. Ivan
Turgenev und die deutsche Literatur: Sein Verhaltnis zu Goethe und seine Gemeinsam-
keiten mit Berthold Auerbach, Theodor Fontane und Theodor Storm. Frankfurt a.M.
u.a.: Lang, 2000. S. 119; Трухина З.Г. Эстетика пушкинского «Анчара» в повести
И. С.Тургенева «Затишье» // Проблемы творчества Пушкина. Материалы науч,
конф. Северного междунар, ун-та к 200-летию А. С. Пушкина. Магадан: Кор-
дис, 2000. С. 8-13; Маркович В.М. О «трагическом значении любви» в повестях
И. С. Тургенева 1850-х гг.: предварительные замечания И Поэтика русской литера-
туры. М.: РГГУ, 2001. С.275-292. Ср. в данном контексте исполненную мазохист-
ских коннотаций реплику Веретьева, обращенную к Маше: «Я твой раб... Ты мой
владыка, моя богиня, моя волоокая Гера, моя Медея» (IV, 421).

124 James Н. The Letters: in 2 Vols I ed. by L.Edel. Cambridge (Mass.): Univ, of Ne-
braska Pres, 1975. Vol. 2:1875-1883. P. 16.
(в оригинале «как собака»: comme un chien), которая сознает, что
над ней смеются, и неопределенно глядит в сторону, прищурив глаза
как бы от солнца...»125 Еще один примечательный пассаж из письма
Тургенева к П.Виардо (от 31.10. 1850 г.), также исполненный мазо-
хистских коннотаций: «Боже мой, я мог бы всю жизнь разостлать,
как ковер, под вашими милыми ногами, которые целую 1000 раз.
<. ..> Вы знаете, что я принадлежу Вам весь и навсегда»126.

Как относиться к подобного рода деталям любовной жизни Тур-
генева-человека и каково их значение в контексте разговора о Захер-
Мазохе? Не вызывает сомнений научная релевантность проблемы
«Тургенев и мазохизм»127, могущей представить богатейший и ин-
тереснейший материал для отдельного глубинно-психологического
исследования. Значительный объем в данном, не написанном пока
труде о латентно мазохистских структурах в сознании и творчестве
русского реалиста занял бы анализ взаимоотношений Тургенева
и его матери, Варвары Петровны, в девичестве Лутовиновой, питав-
шей к младшему сыну, как известно, особый род любви-ненависти,
которая проявлялась, в частности, в склонности к моральным и фи-
зическим истязаниям обожаемого «Вани-Жана»128. В этом плане по-
казателен, например, эпизод (один из многих) безвинного наказания
хлыстом Тургенева-подростка, пересказанный в воспоминаниях
Я. Полонского 1884 г., знаменательный также и пассивным попусти-
тельством «не заступившегося» отца, — эпизод, который так и на-
прашивается быть интерпретированным как символическая кара
(«кастрация») за нарушение «запрета» на инцест (детский онанизм?
Ср. переданные Тургеневым слова отца: «...рано же, брат, научился

125 В оригинале по-французски, цит. по русскому переводу: Тургенев И. С.
Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 1: 1831-1850. С. 474. Сравнение
с себя с «маленьким мальчиком» также в высшей степени показательно для ма-
зохистской образности, пронизанной, как известно, эдиповыми ассоциациями.

126 В оригинале по-немецки, цит. по рус. пер.: Там же. С. 625.

127 Разумеется, в данном случае речь идет о мазохизме «моральном», не свя-
занном с пристрастием к физическим истязаниям, о том типе добровольной лич-
ной зависимости от партнера в эротических отношениях, которая адекватно пе-
редается немецким термином «Horigkeit». См. о «Horigkeit» как об «облегченной»
форме мазохизма у Крафт-Эбинга: Krafft-Ebing R., von. Psychopathia sexualis. S. 131.

128 Ср.: «Она очень любила сына — и очень его мучила» (Зайцев Б. Жизнь
Тургенева // Зайцев Б. Далекое. М.: Советский писатель, 1991. С. 147). См. также:
Топоров В. Н. Странный Тургенев. Четыре главы. М., 1998. С. 15-19. В. Н. Топоров
говорит о «приступах садизма» Варвары Петровны, сменявшихся у нее нередко
«мазохистской разрядкой» (Там же. С. 180).
ты заниматься этой мерзостью»129) — именно таково, как известно,
одно из популярнейших психоаналитических толкований мужского
мазохизма — стремление к «наказанию» за желание инцеста с мате-
рью, каковое желание у ребенка нередко материализуется в онаниз-
ме. «Драли меня, — говорил Иван Сергеевич, — за всякие пустяки,
чуть не каждый день ... Раз одна приживалка, уже старая, бог ее зна-
ет, что она за мной подглядела, донесла на меня моей матери. Мать,
без всякого суда и расправы, тотчас же начала меня сечь — секла
собственными руками и на все мои мольбы сказать, за что меня так
наказывают, приговаривала: сам знаешь, сам должен знать, сам до-
гадайся, сам догадайся, за что я секу тебя!»130

С фигурой Варвары Петровны, точнее, с практикуемым ею «деви-
чьим» воспитанием сына131, вылившимся в «своего рода “фемини-
зацию-филиазацию” мальчика»132, можно связать и присутствовав-
ший в сознании современников имидж «женственного», «феминин-
ного» Тургенева, зафиксированный, например, в воспоминаниях
А.Доде: «... кто бы мог подозревать в этом <...> колоссе, с белой
бородой и пушистыми бровями — женственную натуру»133. «Фе-
мининность» Тургенева приобретает особую значимость в контек-
сте рассуждений о мазохизме, каковой как в представлении своего
первого исследователя Крафт-Эбинга, так и позднее у Фрейда свя-
зывался в первую очередь с женским и женственным в человеке134.

Автор психоаналитического исследования о «мазохизме» Турге-
нева вряд ли прошел бы также и мимо аналогии «Варвара Петров-
на — Полина», основанной на общих чертах внешности (желто-
ватый цвет кожи)135 и на моментах инфантильности в отношении

129 Полонский Я. П. И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину И
Полонский Я.П. Проза. М.: Сов. Россия, 1988. С. 406.

130 Там же. С. 405.

131 Ср.: «...мать обращалась к нему как к девочке — Jeanne, его одевали в пла-
тье девочки и т.п.» (Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 19).

132 Там же.

133 Иностранная критика о Тургеневе. СПб.: Типография В. Демакова, 1884.
С. 203. Ср. о «пронизанности» всего существа Тургенева «женским началом»
со слов П. В. Анненкова и Э. Гонкура также: Топоров В. Н. Странный Тургенев.
С. 64-65.

134 См. рассуждения о ярко выраженной женственности (Weiblichkeit) ха-
рактера, а зачастую и внешности мазохистов: Kraffi-Ebing R„ von. Psychopathia
sexualis. S. 87.

135 См.: Zuniga J. E. Turgenjew. Eine Biographic I aus dem Spanischen. Frankfurt a.
M.; Leipzig: Insel, 2001. S.69.
Тургенева к Виардо. Последнее очевидно, например, из приведенной
выше цитаты об ощущениях «маленького мальчика», испытывае-
мых тридцатилетним Тургеневым, живущим к тому же в принадле-
жащем певице и ее законному супругу (символические «родители»)
поместье Куртавенеле, — всё показательнейшие признаки мазохист-
ского синдрома. Аналогичную параллель проводит В. Топоров на ма-
териале «Клары Милич»: мягкий, слабовольный герой безраздельно
«отдается» властно «берущей» его возлюбленной, которая обладает
«поразительным» сходством с его матерью136. Мазохистскую основу
возможно почувствовать и в сущностной, глубинной амбивалент-
ности образа возлюбленной-матери-палача («оральная мать», по
Ж. Делёзу) как источника жизни и смерти одновременно, особенно
ярко проявившейся в предсмертных видениях и фантазиях Тургене-
ва, которому Виардо предстает то по аналогии с Девой Марией си-
яющей в gloria «царицей цариц», то кровожадной «леди Макбет»137.

Наконец, неизменно значительная роль глаз/взгляда/«поля
взгляда» возлюбленной в мазохизме138 вполне ложится на утверж-
дение о «магнетической силе» глаз Полины, власти которых Турге-
нев не в силах был противостоять в течение всей жизни. Ср. оцен-
ку Б.К.Зайцева: «...ее [Виардо] власть над ним огромна. Он как бы
в тихом, заколдованном оцепенении. Его сердце может даже откры-
ваться другим. Но над всем бодрствуют черные, пожалуй, и дей-
ствительно магнетические глаза Полины. Достаточно ей сказать
“так” — и будет так. Уехав в Россию, по первому зову полетит он
в Париж, как бы в туманном лунатизме»139. (Ср. также у Топорова
целый набор примеров из тургеневских произведений, иллюстри-
рующих «непреоборимую власть» «магнетизма женских глаз» над
героем и автором140.)

Чрезвычайно показательны в этой связи и рассуждения В. Роза-
нова о сущности «явно анормальных» «радиоактивных» (т. е., подоб-
но химическому элементу радию, не «убывающих» во времени141)
отношений Тургенева и Полины Виардо, где акцентируется момент

136 Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 96.

137 См.: Зайцев Б. Жизнь Тургенева. С.275-276; Топоров В.Н. Странный Тур-
генев. С. 90.

138 См.: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох. Гл. III.

139 Зайцев Б. Жизнь Тургенева. С. 249.

140 Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 73.

141 См.: Розанов В. В. Загадочная любовь (Виардо и Тургенев) (1911) И Роза-
нов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 537.
«взора»142, «подвешенность» («Тургенев как бы пал под ноги этой
женщины ... и остался так недвижим до конца жизни»; «Он [Турге-
нев] не умер, но замер»143), наконец — добровольная, абсолютная за-
висимость Тургенева от любимой женщины, сохраняющей за собой
при этом полную свободу:

«В этой странной физической, но именно, однако, физической свя-
зи... пьедестала и статуи, канделябра и свечи.

Она горит, светит ...

Он — ничего.

Она счастлива, цветет ...

Он — смотрит на ее счастье.

Она вполне живет.

Он вполне не живет... Именно “не живет”, поскольку любит и оттого,
что любит ее. Он вовсе не живет для себя.

Своей личной жизни у него никакой нет, вне связи и отношения к Ви-
ардо.

Напротив, ее жизнь, ее личность вполне самостоятельны»144 (курсив
автора цитаты).

IV. 5. Танатография тургеневского Эроса

В данной работе компаративного характера мы вынуждены за-
трагивать тургеневский «мазохизм» в той мере, в какой того тре-
бует главный объект наших научных изысканий — литературные
отношения Захер-Мазоха и Тургенева. Поскольку австрийский
автор, проявив себя как внимательный читатель Тургенева, непре-
менно и остро реагировал на все, что так или иначе встраивается
в актуальный для него мазохистский «фантазм», вполне логично
предположить, что в художественном сознании Захер-Мазоха име-
ло место додумывание, достраивание потенциально мазохистских,
нерефлективно мазохистских, «протомазохистских» мотивов, идей
и ситуаций Тургенева. Напомним о том чрезвычайно важном зна-
чении, которое в рамках мазохистской перверсии имеет фантазия
и, соответственно, ассоциации с образным строем литературы и ис-
кусства145.

142 Розанов В.В. Виардо и Тургенев (1910) И Там же. С.441.

143 Там же. С. 439.

144 Там же.

145 См. об этом в работах Ж. Делёза и Т. Рейка. См. также: Krafft-Ebing R., von.
Psychopathia sexualis. S. 134, 140. Применительно к творчеству Захер-Мазоха:
Исследуя степень и меру типологического родства Захер-Ма-
зоха и Тургенева, а также — генетической зависимости первого от
второго, мы неизбежно сталкиваемся с проблемой традиционной
недооценки в тургеневедении эротической составляющей творче-
ства русского реалиста. Эта традиция, представляющая собой во
многом эффект гиперболизации социально-критического аспекта
тургеневской прозы, вполне справедливо, хотя и несколько резко
обозначенная В. Н. Топоровым как «дурная»146, восходит к шаб-
лонам восприятия раннего Тургенева кругом журнала «Современ-
ник», в частности В. Г. Белинским; впоследствии она активно куль-
тивировалась в течение более чем полувека советским тургеневеде-
нием.

Между тем на несостоятельность установки считать «самым су-
щественным в его [Тургенева] творчестве <...> именно “идею”»147
неоднократно указывалось в тургеневедческих исследованиях ру-
бежа XIX-XX вв. и начала XX в., особенно акцентированно — в ра-
боте М. О. Гершензона: «В свое время его [Тургенева] идеи действи-
тельно входили в умственный оборот и, может быть, сыграли свою
роль; теперь от них никому не тепло, они выдохлись давным-дав-
но, а живым и жгучим для всех осталось в его творениях то, что он
действительно любил: женщина и ее любовь»148.

О явном «перевесе» тургеневского творчества в сторону Эроса,
в ущерб «общественной проблематике» пишет и В. Розанов в статье
1911 г.: «...он [Тургенев] и не имел другой темы, кроме любви; все
его темы суть незаметная единственная песня любви. То-то и “от-
вернулась молодежь”149, что “общественный элемент” был в ней
“припекой сбоку”. Не в нем дело, а в серии разноцветной любви и ее
глубоких слоев, ее нежнейших неуловимых движений»150.

Lohmiiller Т Die verschlagene Lust: zur asthetischen Subversion im Masochismus. Hei-
delberg: Winter, 2006. 186 S. (= Probleme der Dichtung, 39).

146 См.: Топоров В. H. Странный Тургенев. С. 54.

147 Гершензон М. О. Мечта и мысль Тургенева. С. 32.

148 Там же.

149 Речь идет об «охлаждении» к Тургеневу «революционно» настроенных
кругов молодежи в 1860-е гг.

150 Розанов В. В. Загадочная любовь (Виардо и Тургенев). С. 541. См. у В. Ро-
занова также в более ранней статье о доминировании у Тургенева «любовной»
проблематики: «Едва ли можно найти даже во всемирной литературе другого
писателя, который бы столько посвятил внимания, заботы, разумения, почти
философской обработки чувству любви, влюбления» (Розанов В. В. Ив. С.Турге-
В свою очередь Л. П. Гроссман в 1918 г. подчеркивает ведущую
роль Эроса в жизни и творчестве Тургенева: «Как знаменательно
для Тургенева, что двадцатилетним юношей он пишет гимн “Вене-
ре Медицейской”151 и бредит древней формулой “Alma mundi Venus”.
А на полпути земного бытия, усталый, обессиленный и разочаро-
ванный, он непоколебимо верит, что “Венера Милосская несомнен-
нее римского права и принципов 89 года”152. Кажется... он готов
возгласить своим паролем священное имя: Venus victrix»153.

На тот же момент большей значимости для прозы Тургенева вну-
тренних, личных мотивов, нежели проблематики общественной,
указывает годом позже В. Фишер: «Странный, казалось бы, факт:
русская критика на протяжении полувека рассматривает роман Тур-
генева как историческую критику русской интеллигенции, на про-
тяжении того же полувека этими же реалиями интересуется и за-
читывается Западная Европа; не судьба же русской интеллигенции
интересует Западную Европу!»154 Обоснованность суждений М. Гер-
шензона, В. Розанова, Л. Гроссмана, В. Фишера можно подтвердить,
сославшись на современника Тургенева — ведущего немецкого кри-
тика реалистической ориентации Ю. Шмидта: «Главное содержание
романов и повестей Тургенева составляет любовь: я знаю немно-
гих писателей, которые так нежно и вместе с тем с такой глубиной
и силой передавали движение сердца»155.

Книга В. Топорова «Странный Тургенев» может, без сомнения,
считаться наиболее яркой попыткой «реабилитировать» данную
«безыдейную» («странную», «темную», отклоняющуюся от офици-
ально принятой общественной нормы), традиционно приглушае-
мую или и вовсе замалчиваемую в науке и в практике школьного
преподавания важную составляющую творческого наследия рус-
ского классика. Само понятие «странности»156, определяемое как

нев: (К 20-летию его смерти) (1903) // Розанов В. В. О писательстве и писателях.
С. 141).

151 «К Венере Медицейской» (1838).

152 Не совсем точная цитата из повести И. С. Тургенева «Довольно» (1865; VII,
228).

153 Гроссман Л.П. Портрет Манон Леско // Гроссман Л. Собр. соч.: в 5 т. М.:
Современные проблемы (Н. А. Столляр), 1928. Т.З: Тургенев. С. 36.

154 Фишер В. Повесть и роман у Тургенева И Творчество Тургенева: сб. ст. / под
ред. И. Н. Розанова, Ю. М. Соколова. М.: Задруга, 1920. С. 25.

155 Иностранная критика о Тургеневе. С. 18.

156 Феномен «странного» у Тургенева был отмечен, впрочем, еще М. Петров-
ским, в качестве коррелята «смутному» и «таинственному» началам его творче-
«“странное”... пребывание-присутствие, более того — парадок-
сальное бытие “в стороне”, в “стороннести-странности”, которое
объясняет и определяет состояние души в ее кризисные моменты
и ее проекцию в пространстве текста»157, выступает у В. Н.Топо-
рова инструментом проникновения в скрытые, а подчас и созна-
тельно подавляемые автором глубинно-психологические, бессоз-
нательные структуры тургеневского творчества. Центральной его
коллизией оказывается, по Топорову (отмеченная, впрочем, еще
М. О. Гершензоном)158, трагическая разорванность Тургенева-че-
ловека и Тургенева-автора между страстной потребностью в люб-
ви (а значит, и в «цельности», «природности» бытия — ср. Гер-
шензон) и инстинктивной боязнью эротической стихии, в самой
«элементарности» которой таится для него опасность моральной
(«любовное рабство», отказ от собственной воли) или физической
(смерть) гибели; опасность, не лишенная, однако, эмоциональной
и эстетической привлекательности. О показательной, в особенно-
сти для повестей 1850-х гг., «странной [!] амбивалентности» турге-
невской концепции любви, о тематизируемой в них «парадоксаль-
ной» «связи между страстью и гибелью» говорится также в статье
В. М. Марковича159.

Эрос, воспринимаемый в аспекте своей чреватости Танатосом
(ср. название ключевой главы книги Топорова о Тургеневе — «Лю-
бовь и смерть»), — эта главная, наиболее остро волнующая, самая
насущная тема тургеневского творчества — и связывает русского
реалиста с его младшим современником из австрийского Граца.

ства, правда, без квалифицированного соотнесения с подсознательными струк-
турами психики (см.: Петровский М. Таинственное у Тургенева // Творчество
Тургенева: сб. ст. / под ред. И. Н. Розанова, Ю. М. Соколова. С. 74). Примечатель-
ным и остроумным образом оппозиция двух ипостасей русского классика: «не-
странного», «привычного», «дневного» и «странного», «темного», «ночного» —
тематизируется в романе («динамической ретрофантазии») Эдуарда Дворкина
«Кривые деревья» (2002). У Дворкина образ автора «Отцов и детей» двоится: то
писатель является в серьезном обличье реалиста и классика («Тургенев с боро-
дой»), то в виде раскованного женолюба и бонвивана («Тургенев без бороды»).

157 См.: Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 5.

158 См.: Гершензон М. О. Мечта и мысль Тургенева. С. 111-114.

159 Маркович В. М. О «трагическом значении любви» в повестях И. С. Тургенева
1850-х гг. С. 277,278.
IV. 6. Типологическое схождение:
«Петушков», «Вешние воды»

Тургеневская «танатография эроса» проявляется прежде всего
в конкретных образах любовного рабства, губительной любви-стра-
сти, эротически маркированных отношений господства и подчине-
ния. Один из ранних примеров изображения подобного «протома-
зохистского» иррационализма в любви у Тургенева — маргинали-
зированная уже современниками, востребованная в дальнейшей
традиции тургеневедения разве что в качестве примера имитации
«гоголевского стиля» или манеры молодого Достоевского160 неболь-
шая повесть «Петушков» (1848).

В заключительном монологе главного героя повести — поручи-
ка Ивана Афанасьевича Петушкова, обращенном к возлюбленной
его Василисе, девушке «низкого звания», неряшливой, неразвитой
духовно, не верной ему и тем не менее (или, может быть, оттого
именно) беззаветно любимой, а также в концовке повести просту-
пают многие важные составляющие мазохистского фантазма: «Убит.
И кем убит? Тобой убит, Василиса. Но я на тебя не сержусь. Только
я убит» (т. 4, 163). В многократно повторенном «убит», в рыданиях
хмельного Петушкова, в его (предотвращенной верным слугой) по-
пытке встать перед «низкой» девкой на колени сквозит экзистенци-
альная тоска мазохиста по жизнетворному для него «взгляду» до-
мины161. В его апелляции к собственному «сиротству» («Ведь только
у меня и было радости, что ты. Ведь я бездомный человек, ведь я си-
рота! Кому теперь приласкать меня? Кто мне доброе слово молвит?
Ведь я кругом сирота. Гол как сокол» (т. 4, 164)) актуализируется
промазохистски-амбивалентное отношение к возлюбленной как
к матери, ласкающей и строгой одновременно. В готовности сносить
измены Василисы, только бы она не отлучала его от себя («... поз-
воль мне, этак, по-прежнему ходить к тебе. Не бойся... я буду, того,

160 Ср.: Виноградов В. В. Тургенев и школа молодого Достоевского (конец 40-х
годов XIX века) И Русская литература. 1959. № 2. С. 49; Битюгова И. А., Дубови-
ков А. Н., Дунаева Е. Н. и др. Примечания И Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и пи-
сем: в 30 т. Соч.: в 12 т. М., 1980. Т. 4. С. 584; Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист.
С. 20.

161 О фантазме мазохизма и его реализации у Л. фон Захер-Мазоха см. под-
робно: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох — австрийский писатель
эпохи реализма. С. 292-400; о феномене взгляда в мазохизме см.: там же. С. 354-
366.
смирнехонько. Ты ходи, к кому там знаешь, я — ничего: этак без воз-
ражений, знаешь» — т. 4, 164)) потенциально заложено столь зна-
комое нам по биографии Захер-Мазоха и союзу Ванды и Северина
(«Венера в мехах») мазохистское удовольствие от чувства унижен-
ности в любовных отношениях, возникающее, в частности, при со-
присутствии адюльтеру супруги (подруги жизни). Ср. реплику Севе-
рина, произнесенную в ответ на заявление Ванды о том, что она лю-
бит Грека: «Хорошо, так выбери же его, возьми его в супруги, пусть
он будет твоим господином — я же, пока жив, хочу остаться твоим
рабом» (В, 147). Наконец, финал истории Петушкова — его «смир-
ное» житие в «небольшом чуланчике» в доме вышедшей замуж за
«мещанина Демофонта» Василисы — только на первый взгляд об-
разчик вынужденного смирения и униженности героя. На самом же
деле такой вариант существования (постоянное присутствие в «поле
взгляда» возлюбленной) — идеальная модель мазохистского бытия
(своеобразный menage des trois), в общем-то навязанная (вспомним
делёзовскую идею «воспитания» мазохистом для себя женщины-па-
лача) Василисе, «не интересанке» (т. 4,160) в отношении Петушкова.

Создатель «Венеры в мехах» вряд ли был знаком с текстом «Пе-
тушкова», переведенным на немецкий лишь в 1874 г.162, как не мог он
знать к моменту написания истории о Ванде и Северине, представ-
ленной к печати в начале 1870 г., и о «Вешних водах», ярчайшем во-
площении (отношения Санина и Полозовой) «любовного рабства»
а 1а Тургенев, по признанию автора, самом «безнравственном» его
творении163, опубликованном (на русском языке и почти одновре-

162 Теоретически не исключено знакомство Захер-Мазоха с французским
переводом «Петушкова», выполненным А. И.Делаво в 1869 г. и отредактирован-
ным П. Мериме (см.: Tourgueneffl. Petouchkof И Tourgueneff I. Nouvelles Moscovites.
Paris: J. Hetzel et Cie, editeurs, 1969. P. 109-175). Однако за отсутствием примеров
конкретных текстуальных схождений двух произведений вопрос об их возмож-
ной связи не рассматривается.

163 Ср.: «Таким безнравственным я еще никогда не был» (письмо Л.Пичу от
14.11.1871 г. В оригинале по-немецки. Цит. по рус. пер.: Тургенев И. С. Поли. собр.
соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 9: 1871-1872. С. 395). Ср.: Тургенев в письме
к С. К. Кавелиной от 16(28) января 1872 г., высказываясь о «Вешних водах», на-
зывает повесть «уродцем», говорит даже о чувстве «отвращения к собственному
детищу» (Там же. С. 214). Показательна оценка повести П. Анненковым, непроиз-
вольно прибегающим к «мазохистским» образам для описания отношений По-
лозовой и Санина: «Я, например, мог понять, что Санин под кнутом Полозовой
мог проделывать отвратительнейшие скачки, но не могу понять, как он сделал-
ся лакеем ее...» (Русское обозрение. 1898. № 3. С. 18-19. Цит. по: Лотман Л.М.,
менно на немецком) лишь в 1872 г. Австрийский пророк мазохизма
лишь post factum «узнаёт» в «Вешних водах» «свой» материал, когда
замечает в 1889 г.: «В русской литературе бродит повсеместно при-
зрак женского деспотизма, у Тургенева мы встречаемся с ним в пер-
вую очередь в великолепной новелле “Вешние воды”»164.

Тем не менее, читая у Тургенева о той промежуточной между
рабом, слугой и крепостным роли165, на которую добровольно об-
рекает себя Санин166 после расторжения помолвки с «чистой»
и «возвышенной»167 Джеммой и отъезда в Париж вслед за «взявшей»,
поработившей его «хищной» Полозовой, мы не можем не вспомнить
о Захер-Мазохе. Сам образ Полозовой, столь восхищавший автора
«Венеры», объективно исполнен мазохистских коннотаций. По от-
ношению к Санину ее функция определяется как функция «власти-
тельницы» (т. 8, 377), «собственника, владыки» (т. 8, 379). (В послед-
нем примере примечательна столь интимно-важная для Тургенева
ассоциация с «Анчаром».) И сама внешность Марьи Николаевны:
магическая, властная сила ее «серых, хищных глаз» (т. 8, 358, ср. так-
же: т. 8, 348, 373), в «поле взгляда» которых безвольный герой попа-

Крестова Л. В., Трофимова Т. Б. и др. Примечания И Тургенев И. С. Поли. собр.
соч. и писем: в 30 т. Соч.: в 12 т. 1981. Т. 8. С. 506).

164 Sacher-Masoch L., von. Russische Secten. S. 365.

165 Все три извода двусмысленной роли Санина при семействе Полозовых
именно так и коннотируются у Тургенева. О добровольном «рабстве» говорится
прямо:«... когда он с таким унизительным молением обратился к г-же Полозовой,
когда он отдался ей под ноги, когда началось его рабство...» (т. 8,378). Ср. также:
Санин, «закрепощенный человек» (т. 8, 379), претерпевает от Марьи Николаев-
ны «все унижения, все гадкие муки раба, которому не позволяется ни ревновать,
ни жаловаться и которого бросают наконец, как изношенную одежду...» (т. 8,
379); на его функцию «слуги» при Полозовых явственно намекает эпизод отъезда
из Висбадена: ему предоставляется «узкое переднее место» дорожного дормеза,
в то время как Полозовы располагаются «на задних, покойных местах» (т. 8, 378),
в дороге Полозов «кушает грушу, которую он, Санин, ему очистил» (т. 8, 379).
Ср. также презрительное высказывание Полозовой по отношению к своему от-
ставному любовнику Дбнгофу: «Он у меня на побегушках» (т. 8, 369).

166 Ср.: «Я еду туда, где будешь ты, — и буду с тобой, пока ты меня не про-
гонишь, — отвечал он с отчаянием и припал к рукам своей властительницы»
(т. 8, 377).

167 О коннотации образа Джеммы как «ангельского», «божественного», «рай-
ского» — в противовес «сатанинскому», «дьявольскому» началу, которым отме-
чена у Тургенева Полозова, см.: Эткинд Е. Г. От божества к сатане: (И. С. Тургенев
«Вешние воды», 1871) И Русистика: Лингвистическая парадигма конца XX века.
СПб.: СПбГУ, 1998. С. 333-338.
дает однажды и надолго,168 «звериное», анималистическое во всем
ее существе (ср.: «кошачья походка» (т. 8, 353); «молодой женский
кентавр, полузверь и полубог» (т. 8,374))169 — вызывает ассоциации
с героиней «Венеры в мехах»170.

Соблюдая осторожность в интерпретации подобного рода схож-
дений, отнесемся с должной долей скепсиса к выводу (сделанному,
как ни странно, главным образом на основе анализа романа «Новь»,
в котором, на наш взгляд, мазохистских ассоциаций в чистом виде
не так уж много) французского компаративиста Ж. Перро относи-
тельно возможного влияния (отчасти прямого, отчасти опосредо-
ванного, через Г. Джеймса) Захер-Мазоха на позднего Тургенева: «...
нет ничего неправдоподобного в предположении, что с начала 70-х
годов творчество Захер-Мазоха могло быть знакомо Тургеневу, при-
чем чтение произведений Джеймса должно было усилить влияние
этого знакомства»; «... творческое воображение Тургенева оказа-
лось под влиянием новых литературных импульсов, связанных с пу-

168 Ср.: «...а Марья Николаевна все глядела да глядела на него — все свет-
лее и пристальнее...» (т. 8,350); «Эти глаза словно блуждали, словно кружили по
его чертам...» (т. 8, 367). Ср. также многочисленные примеры, иллюстрирующие
ключевую (не сравнимую, по мнению автора работы, ни с каким другим произве-
дением Тургенева) функцию глаз в «Вешних водах»: Попов К. Роль художествен-
ной детали в повести И. С. Тургенева «Вешние воды» И Стереотипность и творче-
ство в тексте. Пермь: ПГУ, 2000. С. 293-307.

169 Ср. здесь чрезвычайно важную в «Венере в мехах» функцию глаз/взгля-
да Ванды, а также неоднократно повторенное Захер-Мазохом сравнение одетой
в меха героини с кошкой и с львицей, фиксацию восторженного взгляда героя на
Ванде, собственноручно управляющей конной упряжкой: «Как она хлещет лоша-
дей! Упряжка мчится как бешеная!» (В, 132). Полозова во время конной прогулки
верхом почти загоняет свою кобылу: лошадь «шаталась под нею» (т. 8,374).

170 Отдаленную ассоциацию с «мехом» может вызвать поросший густым
мхом склон горы, на который опускается распаленная бешеной скачкой Полозо-
ва: «Я хочу присесть и отдохнуть на этом бархате» (т. 8, 375) («бархат» — искус-
ственная имитация меха, частый атрибут мазохистских инсценировок) — клю-
чевой момент соблазнения ею Санина. Говорящая деталь: волокна мха остаются
на суконной одежде вставшей с пригорка Полозовой, как бы маркируя ее ани-
малистичность, причастность природному, биологически-растительному (мох)
и животному (мех) началу. Данный эпизод может даже и помимо «мазохистско-
меховых» аналогий быть интерпретированным в психоаналитическом плане.
Ср. также исполненное эротических коннотаций само выражение «моховой бу-
гор» (т. 8, 375) (ср.: mons veneris) для поросшего мхом холмика, на который при-
саживается отдыхать героиня непосредственно перед тем, как повести Санина
в «караулку».
бликацией в 1870 году немецкого текста “Венеры в мехах” Леопольда
фон Захер-Мазоха»171.

Гораздо важнее и «первичнее» вопроса о том, есть ли очевидная
промазохистская диспозиция любовных отношений у позднего Тур-
генева (кроме «Нови», Перро указывает также на «Сон», «Песнь тор-
жествующей любви» и «Клару Милич») следствие влияния на него
Захер-Мазоха, представляется нам вопрос о природе и генеалогии
мазохистской образности самого автора «Венеры в мехах». Если
аналогии, проводимые нами между «Петушковым» и «Вешними во-
дами», с одной стороны, и мазохистской profession de foi — с дру-
гой, имеют явственно типологическую природу и порождены, как
естественно предположить, глубинно-психологической, архети-
пической предрасположенностью обоих авторов к мазохизму, то
сравнение «Венеры» с рядом других тургеневских повестей, в част-
ности с наверняка известными Захер-Мазоху «Первой любовью»
(см. в разделе 1 настоящей главы указание на работу М. С. Финке)
и «Перепиской»172, наталкивают на выводы о непосредственной ге-
нетической зависимости Мазоха от Тургенева.

IV. 7. Генетико-типологическая связь: «Переписка»

Немецкий перевод тургеневской повести «Переписка» (1856)
вышел ранней осенью 1869 г.173, тогда Захер-Мазох только разраба-
тывал замысел «Венеры в мехах». (Письмо к Котте, в котором впер-
вые упоминается заглавие «Венера в мехах», датировано 23 ноября
1869 г.174) Чистовой экземпляр текста вместе с другими новеллами

171 Перро Ж. Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха.
С. 176,169.

172 О влиянии образа Одинцовой на фигуру Ванды/Венеры было сказано
в гл. 1. Место действия «Венеры в мехах» — небольшой курорт в Карпатах, —
по-видимому, выбрано Мазохом под влиянием «курортного» романа Тургенева
«Дым» (1867). См. об этом: Кулишкина О.Н. Женщина в курортной парадигме
европейской прозы XIX века И Женщины в литературе: авторы, героини,
исследователи / под ред. И.И.Буровой. СПб.: Петрополис, 2017. С. 187-196.

173 Такой вывод о времени выхода в свет второго тома немецкоязычного
(«митавского») собрания сочинений Тургенева, содержащего «Переписку», мож-
но сделать на основании рецензии на этот том, опубликованной в № 41 журнала
«Magazin fur die Literatur des Auslandes» от 9 октября 1869 г. См.: L.B.F. Vier No-
vellen von Iwan Turgenjew 11 Magazin fur die Literatur des Auslandes. 1869. 9. Okt. Jg.
38. Nr. 41. S. 601.

174 Sacher-Masoch L„ von. Don Juan von Kolomea. Galizische Geschichten. S. 169.
второго полутома первой части «Наследия Каина» передан в изда-
тельство не раньше 1 марта 1870 г.175 Над первой частью «каиновско-
го» цикла Мазох-литератор176 работал очень быстро в силу серьез-
ных денежных затруднений (ср. письма автора к издателю, особенно
от 9 января 1870 г.177). Зная это, мы вполне можем исходить из пред-
положения о том, что именно «Переписка» Тургенева, которую Ма-
зох прочел в «нужный» момент178, выступает в роли решающего им-
пульса, кристаллизующего мазохистский дискурс, каким он явится
в «Венере в мехах», а также важнейшим резервуаром целого ряда
ключевых формулировок и показательных деталей мазохистского
сценария.

В тургеневской повести молодой русский интеллектуал безумно
и безоглядно влюбляется в танцовщицу-итальянку, которую впер-
вые увидел в стилизованном костюме вакханки — «с виноградным
венком на голове и тигровой кожей по плечам» (т. 5, 45). Диони-
сийская символика (виноградная лоза, тигр/леопард как атрибуты
Вакха/Диониса), подкрепляемая семантикой средиземноморской
витальности179, выступает в повести обобщенным знаком раскрепо-
щенного, свободного от рефлексии Эроса.

Герой Алексей Петрович склонен иррационально-мистически
истолковывать природу своей страсти («подобострастного обожа-
ния» (т. 5, 46)), которая представляется ему как проявление умо-
непостигаемого «рока» (т. 5, 45) или как следствие волшебных чар,
подобных тем, что заставляют «рыцарей» в «немецких сказках» впа-
дать в «оцепенение» (т. 5, 46) перед лицом возлюбленной180. Несмо-

175 См. письмо Захер-Мазоха к Котте от 14 февраля 1870 г. (ibid. S. 171).

176 См. об этом, например, в мемуарах его первой супруги: Захер-Мазох В.
Исповедь моей жизни / пер. с нем. М., 2002. С. 47,68-69.

177 Sacher-Masoch L., von. Don Juan von Kolomea. Galizische Geschichten. S. 169-
171.

178 Как известно, именно на осень 1869 — зиму 1870 г. приходится знаменитый
факт биографии австрийского писателя: попытка на «договорном» основании
«поступить в услужение» к своей возлюбленной Фанни фон Пистор. Договор
с Фанни датируется 8 декабря 1869 г.

179 Ср.: «В ней было много жизни, то есть много крови, той южной, славной
крови, в которую тамошнее солнце, должно быть, заронило часть своих лучей»
(т. 5,46).

180 Ср. вопрос Полозовой, заданный Санину в эпизоде «соблазнения»:
«А в присуху Вы верите?» — и его раздумчивый ответ: «Присуха... колдовство...
<.. .> Все на свете возможно. Прежде я не верил, а теперь верю» (т. 8,375); ср. так-
же вполне серьезные рассуждения самого Тургенева о Полине Виардо как о кол-
тря на откровенно пренебрежительно-снисходительное отношение
к нему итальянки, он чувствует себя неспособным освободиться от
этих чар.

Не столько физическое обладание танцовщицей181, сколько ви-
зуальный и акустический контакт с ней — созерцание ее («Я не
мог отвести взора от черт ее лица, не мог наслушаться ее речей, на-
любоваться каждым ее движеньем; я, право, и дышал-то вслед за
ней» (т. 5, 46)) и постоянное пребывание у нее на виду («Мне ли не
знать выражения этого взора? Я целый год замирал и гас в его лучах!»
(т. 5,45)) — становится для героя жизненной потребностью, насущ-
нейшей необходимостью. «Большие, светлые глаза» (т. 5, 45) возлю-
бленной играют особую роль в поддержании его роковой страсти.
Добровольное любовное «рабство» и «собачья» преданность люби-
мой женщине — выражения, характерные и для автобиографиче-
ских высказываний Тургенева, показательным образом становятся
ключевыми для самохарактеристики влюбленного Алексея Петро-
вича. Ср.: «... с той роковой минуты я принадлежал ей весь, вот как
собака принадлежит своему хозяину; и если я и теперь, умирая, не
принадлежу ей, так это только потому, что она меня бросила... <...>
умираю рабом» (т. 5, 46, 47).

За позволение пребывать вблизи возлюбленной разносторонне
образованный, тонко чувствующий герой добровольно разыгрыва-
ет весьма неблаговидную «роль»: «...я не ожидал, что буду носить
шаль танцовщицы, покупать ей новые перчатки, чистить белым
хлебом старые (я и это делал, ей-ей!), отвозить домой ее букеты,
бегать по передним журналистов и директоров, тратиться, давать
серенады, простужаться, занемогать...» (т. 5, 47). Все эти действия
пристали скорее слуге (ср. также «роль» Санина при Полозовых). Со
всею очевидностью, хотя и без особого энтузиазма Алексей Петро-
вич выражает готовность смиряться с откровенным промискуите-
том возлюбленной, как минимум с menage des trois. Ср.: «...едва ли
не единственным нежным чувством в ее [танцовщицы] жизни была
привязанность ее к il signore Carlino, маленькому и жадненькому
итальянцу, служившему у ней секретарем, за которого она потом
и вышла замуж» (т. 5,46).

дунье, якобы «приворожившей» его (см.: Петровский М. Таинственное у Турге-
нева. С. 86).

181 Слова Алексея Петровича: «И все это даром, в самом полном смысле
слова — даром!» (т. 5, 47) — позволяют предполагать, что сексуальный момент
в отношениях героев если и присутствовал, не был определяющим.
«Странность» (т. 5, 45)182, «парадоксальность»183 «роковой» влю-
бленности в женщину, которая существенно ниже по уровню ин-
теллектуального развития, Алексей Петрович объясняет в конце
своей предсмертной исповеди все той же «стихийностью», «эле-
ментарностью» страсти, понимаемой по аналогии с болезнью или
же с неотвратимостью законов, регулирующих зоологический мир
(хищник — добыча). «Любовь даже вовсе не чувство, она — болезнь,
известное состояние души и тела; она не развивается постепенно;
в ней нельзя сомневаться, с ней нельзя хитрить... <...> обыкновенно
она овладевает человеком без спроса, внезапно, против его воли —
ни дать ни взять холера или лихорадка... Подцепит его, голубчика,
как коршун цыпленка, и понесет его куда угодно, как он там ни бей-
ся и ни упирайся...» (т. 5,47).

Еще одна аналогия — логика отношений «раба» и «владыки»,
предполагающая некий абсолют произвола, с одной стороны, и безу-
словность, тотальность духовной и физической порабощенности —
с другой. («И умер бедный раб у ног...»). Ср.: «В любви нет равенства,
нет так называемого свободного соединения душ и прочих идеально-
стей... <...> Нет, в любви одно лицо — раб, а другое — властелин,
и недаром толкуют поэты о цепях, налагаемых любовью» (т. 5,47).

«В любви не бывает никакого равенства, никакой рядополо-
женности, — ответил я с торжественной серьезностью. — Но если
бы я мог выбирать — властвовать или быть подвластным, — то мне
показалась бы гораздо более привлекательной роль раба прекрасной
женщины» (В, 39), — заявляет Северин в одной из бесед с Вандой,
как будто вторя тургеневскому Алексею Петровичу, чтобы некото-
рое время спустя обратиться к возлюбленной с мольбой-просьбой:
«...я хочу быть твоим рабом, служить тебе, все от тебя сносить —
только не отталкивай меня от себя!» (В, 47) (курсив автора цитаты,
полужирный наш. — Л. П.) «Ну так будь же моим рабом! — ответила
она. — Не забывай, однако, что я уже не люблю тебя и что любовь
твоя имеет для меня теперь не большую ценность, чем преданность
собаки, — а собак попирают ногами» (В, 123).

182 В данном случае актуализируется понимание «странности» Тургенева,
предлагаемое В. Н. Топоровым, как обнажения глубинно-психологических моти-
вов поведения личности.

183 Маркович В. М. О «трагическом значении любви» в повестях И. С. Турге-
нева 1850-х гг.: предварительные замечания И Поэтика русской литературы. М.:
РГГУ, 2001. С. 275. Ср.: «И в такую женщину, я, в столь различных умственных
ухищрениях искусившийся <...> человек, мог влюбиться» (т. 5,46).
Почти дословные переклички в тексте «Переписки» и «Венеры
в мехах» могут быть дополнены целом рядом других, чрезвычайно
показательных аналогий. В обоих случаях безраздельное погруже-
ние внутренне раздвоенного (по-«северному», немецки-философ-
ски) образованного героя в стихию чувственной страсти тракту-
ется как знак недостаточности, ущербности его духовной родины:
«холодной» и «рассудочной» культуры европейского Севера. Герои-
ня же, живое воплощение цельной, нерефлективной витальности
«южного» (или «восточного», как «славянка» Ванда) типа, выступа-
ет в обоих случаях носительницей античной символики: «вакханка»
у Тургенева, «Венера» у Захер-Мазоха. Даже и «меха» захеровской
Ванды, как символ «кошачьей» чувственности, деспотической вла-
сти и звериной жестокости, предвосхищаются «тигриной кожей»,
окутывающей плечи тургеневской танцовщицы.

Кроме того, интеллектуал Северин, подобно Алексею Петровичу,
играет при возлюбленной роль слуги, даже в деталях совпадающую
подчас с функцией, добровольно возложенной на себя тургеневским
героем. Например, он тоже страдает от холода (поскольку отводи-
мая ему каморка не отапливается), «шаль», подаваемая героем «го-
споже» в «Переписке», заменяется в «Венере в мехах» роскошными
шубами, от каковой подмены семантика сего сервильного жеста не
меняется. Роль «третьего лишнего» становится с появлением Грека
участью Северина в той же мере, в какой всю горечь этого поло-
жения приходится испытать Алексею Петровичу ввиду наличия il
signore Carlino. Обе любовные истории оканчиваются союзом геро-
ини с соперником и «отставкой» героя, т. е. отлучением его, исклю-
чением из «поля взгляда» возлюбленной-властительницы.

При сопоставительном анализе «Переписки» и «Венеры в мехах»
в свете мазофантазма трудно удержаться и от биографических ана-
логий. Подобно тому как Тургенев запечатлевает в паре «танцовщи-
ца — Алексей Петрович» многие важные черты своих отношений
с Полиной Виардо (в первом варианте повести героиня была наде-
лена даже и портретным сходством с певицей: черными волосами,
черными глазами и говорила на «ломаном испанско-французском
наречии»184), автобиографической подоплекой «Венеры в мехах» вы-
ступает роман автора с Фанни фон Пистор.

184 Кийко Е.И. Примечания // Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 30 т.
Т. 5. С. 395.
Не столько присваивая «чужое», сколько узнавая в «чужом»
«свой», интимнейше «свой» материал, Захер-Мазох вступает в «Ве-
нере в мехах» в сложно нюансированные интертекстуальные отно-
шения с тургеневской «Перепиской». «В любви нет равенства <...>
в любви одно лицо — раб, а другое — властелин...» — эти слова тур-
геневский Алексей Петрович произносит в конце повести, в них —
горький итог его несчастной любви и всей его незадавшейся жизни.
Северин Мазоха почти дословно повторяет суждение героя «Пере-
писки» о «рабстве» и «господстве» в любви, однако — будто усвоив
тургеневский «урок» — произносит данную сентенцию в самом на-
чале своих отношений с Вандой. И сами эти отношения строятся да-
лее с опорой на исчерпывающее знание (спасибо Алексею Петровичу
и — Ивану Сергеевичу!) о риске полного личностного порабощения,
таящемся в безоглядной («рабской», «собачьей») преданности лю-
бимому существу. 185«Предотвращение риска в любовных отноше-
ниях» (или, выражаясь языком психоаналитики, «предотвращение
опасности вторжения отца», исключенного в мазохизме из эротиче-
ски маркированных отношений «мать — сын»186), как известно, —
одна из ключевых установок мазохистского фантазма, строящегося
в этой связи на проверенной веками юридической форме договора.

Выполнять обязанности слуги при возлюбленной, безропотно
сносить присутствие соперника — к этому набору унизительных
для образованного дворянина ситуаций, ставших уделом Алексея
Петровича (а также типологически родственных ему Петушкова
и Санина), у мазоховского Северина добавляется еще и системати-
ческое избиение его лично Вандой, ее служанками, а под конец и ее
любовником. И тем не менее герой «Венеры в мехах», в отличие от
Алексея Петровича, не почитает себя несчастным, напротив, он не-
изменно оказывается способным почувствовать в своем положении
«какую-то фантастическую, сверхчувственную прелесть» (В, 158).
Данный минимум удовольствия, своеобразного мазохистского
«счастья» обеспечивается Северину благодаря заключенному с Ван-
дой договору, который гарантирует герою, при всей кажущейся его

185 Ср. у В. Н. Топорова об «органически присущей писателю своеобразной
боязни счастья и глубоко укорененном в сознании представлении (может быть,
даже чувстве), что плата за счастье — полное крушение» (Топоров В. Н. Странный
Тургенев. С. 7); см. также: Маркович В.М. О «трагическом значении любви»
в повестях И. С.Тургенева 1850-х гг.

186 См.: Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха И Захер-Мазох Л., фон. Венера
в мехах. С. 245.
униженности и бесправности перед лицом возлюбленной деспоти-
цы, главное, определяющее для его экзистенции условие — возмож-
ность существования вблизи Ванды, в постоянном контакте с лю-
бимой, в «поле» ее взгляда. (Как возможно предположить, именно
исключение, изгнание его из жизни танцовщицы-итальянки, а вовсе
не претерпеваемые унижения доводят до края гроба тургеневского
героя, не «защищенного» подобным договором.)

Начинающий автор Захер-Мазох обращается к тургеневской
прозе, как известно, в поисках «аутентичного» этнографического
материала, необходимого ему для публичной беллетристической
верификации собственного мифического «славянства». То, что он
обнаруживает у русского автора, однако, выходит далеко за преде-
лы его исходных — чисто прагматических — ожиданий. Австрий-
ский автор находит (точнее, пред-находит) у Тургенева то, что дав-
но и страстно втайне занимает его собственное воображение —
МАЗОФАНТАЗМ. Своеобразно «додумывая», «домысливая», а чем-
то даже и «подправляя», «улучшая» заданную Тургеневым ситуацию
«любовного рабства», Захер-Мазох прорывается к собственному,
в мировой культуре навсегда связанному с его именем мыслительно-
образному конструкту — «мазохизму». Последний возникает в тот
момент, когда на нерефлективно-диффузно означенную в терминах
биологического («болезнь», «коршун — цыпленок») или тоталитар-
но-социального (раб — владыка) плана тургеневскую ситуацию на-
кладывается осознанно принимаемая обеими сторонами «цивиль-
ная» схема мазохистской любви — в виде заключаемого любящими
договора и порождаемых им, опять-таки цивилизованных — «игро-
вых» и «театральных», форм реализации «договорных» отношений.

Захер-мазоховское прочтение тургеневской «Переписки» мож-
но воспринимать как своеобразную толкующую «реплику», по-
данную в ответ на «непонимание» этого текста немецкой критикой.
Так, один из рецензентов «Переписки» называет характер Алексея
Петровича «психологической загадкой»187, другой саркастически

187 [L. В. F. ]. Vier Novellen von Iwan Turgenjew. S.601. Ср. также реакцию
русского современника Тургенева А. В. Дружинина на характер страсти Алексея
Петровича к танцовщице как на «явление, не имеющее ничего необходимого»
(Дружинин А. В. Повести и рассказы И. С. Тургенева // Дружинин А. В. Собр.
соч.: в 8 т. СПб.: тип. Имп. Акад, наук, 1865. Т.7. С. 362) и дидактический пафос
вполне согласной с ним исследовательницы-тургеневеда советского периода:
«Позорное рабство в любви к женщине, духовно чуждой, — удел слабого
человека, лишенного нравственного стержня и потому абсолютизирующего
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
говорит о предлагаемом якобы русским автором «новом определе-
нии любви»188. «Венера в мехах» со всей очевидностью явила как
«психологическую разгадку» «Переписки», так и предельную ак-
центировку представленной у русского автора «новой дефиниции»
любовной страсти — в качестве мазохизма. Как следует из преды-
дущего изложения, временем рождения мазохистского фантазма
становится, очевидно, осень — начало зимы 1869 г., местом рож-
дения — Флоренция (именно в столице Тосканы Захер-Мазох «ре-
петирует» ключевые сцены «Венеры» с Фанни в виде «домины»),
«крестным отцом» — классик русского реализма Иван Тургенев.

По своей склонности «гомогенизировать» преднайденный лите-
ратурный материал, перетолковывая его в собственном, мазохист-
ском ключе, Захер-Мазох и в дальнейших примерах генетико-типо-
логической связи с Тургеневым неизменно подходит к тургеневским
претекстам с «мазохистским» кодом прочтения. Таким образом, мы
имеем здесь дело с интертекстуальным вариантом смещения значе-
ния, при неизменности набора знаков, обозначенным Ю. Кристевой
как «транспозиция»189. В дальнейшем мы остановимся на несколь-
ких ключевых примерах мазоховско-тургеневских «транспозиций»:
на образе-шифре «жестокой красавицы» («домины»); на мазохист-
ских импликациях в фигуре тургеневского рассказчика; на шопен-
гауэрианстве обоих авторов, на глубинно мазохистском потенциале
феномена охоты и на отношении Тургенева и Захер-Мазоха к «степ-
ному синдрому».

IV. 8. «Холодная и жестокая»: к имагологии домины

Как возможно было убедиться на примере «Переписки» и «Ве-
неры в мехах», «типологический» полюс схождения Захер-Мазоха
и Тургенева имеет мазохистскую сердцевину и проявляется в спо-
собности мазоховского дискурса, подобно магниту, «притягивать»
и «втягивать» в свою орбиту из тургеневской прозы все то, что об-
ладает реальными или хотя бы «приблизительными» чертами мазо-
хистской валентности. Автору-мазохисту остается лишь «проясне-

иррациональное начало в любви» (Курляндская Г. Б. Структура повести и романа
И. С. Тургенева 1850-х гг. Тула: Приокское кн. изд-во, 1977. С. 44).

188 Цит. по: Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883. S. 561.

189 Cm.: Kristeva J. La revolution du langage poetique. Paris: Ed. du Seuil, 1974;
Кристева Ю. Разрушение поэтики / пер. с фр. И Кристева Ю. Избранные труды:
Разрушение поэтики. М.: РОССПЭН, 2004. С. 298.
ние» потенциально мазохистских, у русского автора недостаточно
отчетливо артикулированных, несколько диффузно выраженных
(знаменитая тургеневская импрессионистичность!) моментов. Так,
почти исключительно на тургеневских «дрожжах» взошла ключевая
фигура мазофантазма: холодная и жестокая, но неизменно желанная
женщина-палач — домина мазохистской инсценировки. Ключевые
черты типа находим уже в «Записках охотника», одном из главных
источников мазохистской образности. Ср., например, описание
жены однодворца Овсяникова:

«Татьяна Ильинична Овсяникова была женщина высокого росту,
важная и молчаливая, вечно повязанная коричневым шелковым плат-
ком. От нее веяло холодом, хотя не только никто не жаловался на ее
строгость, но, напротив, многие бедняки называли ее матушкой и бла-
годетельницей. Правильные черты лица, большие темные глаза, тонкие
губы и теперь еще свидетельствовали о некогда знаменитой ее красоте»
(т. 3, 60).

Если в фигуре Овсяниковой мазохистские ассоциации связаны
с сочетанием «холодного» («молчаливого») и «материнского», по-
ставленного под знак «красоты», пусть и былой, то в образе Анны
Слёткиной из «Степного короля Лира» (1870, нем. 1871) кроме ком-
понента «холодности» есть черты «злого» и «жестокого» в женской
натуре и внешности, которые воспринимаются сквозь призму эро-
тического желания:

«Матушка моя <...> называла ее гордячкой. Анна Мартыновна почти
никогда не являлась к нам на поклон и в присутствии матушки держа-
лась чинно и холодно... <...> Всякий, взглянув на нее, наверное, поду-
мал бы: “Ну, какая же ты умница — и злюка!” И со всем тем в ней было
что-то привлекательное... <...> Подсунув под косынку руки, она украд-
кой — сверху вниз (я сидел, она стояла) посматривала на меня190; недо-
брая улыбка бродила по ее губам, по щекам, в тени длинных ресниц. “Ох
ты, балованный барчонок!” — словно говорила эта улыбка. Всякий раз,
когда она дышала, у ней ноздри слегка расширялись <...> мне казалось,
что полюби меня Анна Мартыновна или только захоти поцеловать меня
своими тонкими жесткими губами, — я бы от восторга до потолка под-
прыгнул. Я знал, что она была очень строга и взыскательна, что бабы

190 Здесь интересно предвосхищение пространственной мазохистской дис-
позиции: домина, как правило, сверху вниз смотрит на стоящего перед нею на
коленях, готового к истязаниям мужчину-мазохиста.
и девки боялись ее как огня, — но что за дело! Анна Мартыновна тайно
волновала мое воображение...» (т. 8, 169).

«Более злого, змеиного и в самой злобе более красивого лица я не
видывал!» (т. 8,186).

«.. .Несмотря ни на небрежность ее одежды, ни на ее раздражение, она
по-прежнему казалась мне привлекательной, и я с великой охотой по-
целовал бы ее узкую, тоже как будто злую руку» (т. 8,200).

«Сама Анна Мартыновна, конечно, постарела; но та особенная, сухая
и как бы злая прелесть, которая некогда так меня возбуждала, не совсем
ее покинула» (т. 8,224).

Намек на возможную склонность Анны Мартыновны к репрес-
сивным мерам в отношении крепостных («бабы и девки боялись ее
как огня»; «Поведение крестьян — образцовое...» (т. 8, 225)) и срав-
нение ее с Екатериной Второй, любимым образом-шифром Мазо-
ха191 значительно усугубляют мазохистскую релевантность образа
Слёткиной.

Анималистически «злое» («осиное», «змеиное», «львиное») —
момент, показательный также и для внешности и характера цыган-
ки Маши («Чертопханов и Недопюскин», т. 3, 289-290). Именно ее
словесный портрет приводит Захер-Мазох в качестве примера «ха-
рактеристического» описания-портрета в прозе192. Вампир Эллис
из тургеневских «Призраков» (1863; нем. 1865) — образ, упомина-
емый Захер-Мазохом в новелле «Марцелла» и послуживший одним
из претекстов для повести «Жажда мертвых неутолима»193, — так-
же наделена чертами жестокости и злобности. Ср.: «Я оглянулся ...
Лицо Эллис было — при всей прозрачности — мрачно и грозно; в ее
внезапно раскрывшихся глазах тускло горела злоба...» (т. 7, 205)194.
Ср. также восприятие героем-рассказчиком Музы в «Пунине и Бабу-
рине»: «Не могу скрыть, что Муза мне казалась обаятельной именно
в тот вечер. Да, думалось мне, эта злюка — это новый тип... Это —
прелесть. Эти руки, пожалуй, ударить могут... Что ж! Не беда»

191 См. об этом: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох — австрий-
ский писатель эпохи реализма. С. 588-612.

192 Sacher-Masoch L., von. Seiner Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S. 56.

193 См. об этом: Полубояринова Л. Н. Вампир в замке: об одном промежуточ-
ном этапе становления готической образности как модели литературы и кине-
матографа // Литературные модели в историко-теоретической перспективе / отв.
ред. А. А.Чамеев. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2015. С. 180-196 (Сер. «Зарубежная лите-
ратура. Проблема метода. Вып. 8).

194 О мазохистской диспозиции «Призраков» см.: Перро Ж. Тургенев, Джеймс
и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха. С. 166-169.
(т. 9, 44). Ср. также далее о «злых» глазах Музы, взор которых «ко-
лол, как булавка» (т. 9, 51).

Выбирая «тургеневскую женщину» в качестве модели для сво-
их Ванды, Катарины («Отставной солдат»), Летавицы («Гайдамак»),
Мардоны («Богородица»), Захер-Мазох во многом следует уже сло-
жившемуся в западноевропейской критике стереотипу восприя-
тия тургеневских женских образов. Так, Г. Брандес указывает на
«бессердечность женщины»195 как на причину несчастного исхода
любовных сюжетов у Тургенева; М. де Вогюэ считает именно «жен-
скую волю», неизменно доминирующую над «нерешительностью
мужчин»196, главным источником интриги в тургеневских произ-
ведениях; А. Доде тургеневская женщина видится «трагической,
как разнузданная сила»197. «Мужчина слаб, женщина сильна — вот
рефрен его [Тургенева] творчества»198, — резюмирует Й.Эйххольц
соотношение женских и мужских персонажей тургеневской прозы,
как его воспринимала немецкая литературная критика XIX в. Один
из ведущих ее представителей — адепт реализма Юлиан Шмидт про-
явил проницательность, отметив мощный субверсивный потенциал
тургеневской женщины и ее любви:

«...русская любовь, в том виде, как описал ее Тургенев, имеет нечто
своеобразное. Почти везде у Тургенева в любви инициатива принадлежит
женщине; ее воля сильнее, ее кровь горячее, ее чувства искреннее, пре-
даннее, нежели у образованных молодых людей, у которых врожденная
решительность ослабляется философскими размышлениями. Русская
женщина всегда ищет героев; когда ее фантазия возбуждена любопыт-
ством и показывает ей воображаемого героя, она повелительно требу-
ет подчинения силе страсти. Сама она чувствует себя готовой к жертве
и требует ее от другого <... > [В прозе Тургенева присутствует] богатая со-
кровищница интересных, обаятельных женских типов. С ними читателю
так и хочется сблизиться, хотя и не слишком: в их пылкой крови всегда
таится расположение к насилию»199.

С характерной для далевой перспективы аберрацией к «общему
знаменателю» («расположение к насилию») здесь приводятся турге-
невские женские типы, которые в отечественной традиции привыч-
но воспринимаются как кардинально отличные или даже противо-

195 Иностранная критика о Тургеневе. С. 44.

196 Там же. С. 130.

197 Там же. С. 203.

198 Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883. S. 578.

199 Иностранная критика о Тургеневе. С. 18-19.
положные. Характеристика Ю. Шмидта распространяется на эроти-
чески притягательный тип тургеневской «бонвиванки», пожалуй за
исключением готовности к жертве, — красивой и сильной женщи-
ны, «жадной до власти и наслаждений»200 как танцовщица-итальян-
ка («Переписка»), Варвара Павловна («Дворянское гнездо»), Ири-
на («Дым»), Полозова («Вешние воды»), и на привычный нам тип
«тургеневской девушки» Лизы Калитиной («Дворянское гнездо»,
Елены Стаховой («Накануне»), Аси («Ася») и т.д. Если у «бонвиван-
ки» склонность к насилию предопределена ее избыточной витально-
стью, почти животным началом, гедонистическим суперэротизмом,
то субверсивные склонности «тургеневской девушки» обусловлены
скорее ее экстатической минус-эротичностью, изначальной холод-
ностью, способностью разве что на «белый экстаз» религиозного
или революционного эксцесса (И. Анненский).

Анализируя психотип «тургеневской девушки» (главным об-
разом на материале «Аси»), психоаналитик С.Зимовец невольно
воспроизводит логику Ю. Шмидта, делая вывод о несовместимости
и разнонаправленности невротически, аффектированно преувели-
ченных ожиданий в отношении мужчин («русская женщина всегда
ищет героев...») и реального переживания женской сексуальности.
Завышенные ожидания «тургеневской девушки» неизменно пугают
и в итоге отпугивают «претендента», который поневоле обречен на
жалкую роль «русского человека на rendez-vous». «ТуДе [авторское
сокращение для выражения «тургеневская девушка»] неизбежно со-
держит в своей символической позиции дыру реального, вследствие
чего квазивагинальный зов ТуДе оказывается основанием неизмен-
ной кастрации мужского»201. В соответствии с логикой С.Зимовца
именно «состояние фундаментальной недостижимости» «турге-
невской девушки», которая оказывается неспособной перевести
желание в план реального и аффектирует желание в форме «пре-
следующего дискурса», «девальвирующего мужское», — а вовсе не
слабость и безволие мужского героя, как это традиционно принято

200 Гершензон М. О. Мечта и мысль Тургенева. С. 95.

201 Зимовец С. Тургеневская девушка: Генеалогия аффекта: (Опыт инвектив-
ного психоанализа) И Логос. Философско-литературный журнал. М., 1999. № 2.
С. 46. — Заметим, что вывод исследователя об установке тургеневских девушек
на кастрацию мужского, правда без употребления фрейдовско-лакановских
терминов, отчасти предвосхищается еще Львом Шестовым. Ср.: «В романах
Тургенева женщина является судьей...» (Шестов Л. Тургенев. Ann Arbor: Ardis,
1982. С.43).
объяснять, — приводит к несчастному исходу любовной истории
у Тургенева. Избыточный аффект «тургеневской девушки» «приво-
дит в ужас и замешательство любого, кому назначена такая зияющая
открытость, этот оскопляющий ветер между ног»202.

В пароксизме избыточного аффекта энергия и интенсивность
изначально эротического желания «тургеневской девушки» ока-
зываются вынесены за пределы индивидуально (генитально) пере-
живаемой сексуальности, свободно «конвертируется» в энергию
революционного (или национально-освободительного) пафоса:
«...тургеневская девушка всегда может благополучно и без остатка
конвертироваться в русского революционера, заносящего свой ка-
рающий меч на Отца, Господа, Деспота, Авторитет, не щадя живота
своего»203. (Не здесь ли источник мазохистской субверсии «отцов-
ского закона», передоверяемой, по Делёзу, именно женщине-доми-
не, носительнице «стихии мазохизма»?) В качестве примера можно
привести Елену Стахову. В данной связи интересна также присущая
героиням стихотворений в прозе, как «Порог» и «Памяти Ю.П.»,
«жажда жертвы», как правило, не совместимая с любовью.

Конвертацией желания «тургеневской девушки» также может
выступить аскетический «белый экстаз» религиозности. Его носи-
тельницы — Лиза Калитина, Софи в «Странной истории». Показа-
тельно, что в анализе образа «тургеневской девушки» Софи, дочери
богатого помещика, принявшей обет молчания, а затем ушедшей
из дома, чтобы стать спутницей юродивого, И. Анненский также
подчеркивает связь между силой ее религиозного экстаза и «пусто-
той», «холодностью» ее эмоциональной жизни («дыра реального»):
«Бедной Софи нечем было любить Бога. Она жила одним изумлени-
ем, одной белой радостью н е б ы т и я, о которой людям говорило
только ее молчание. И, если экстаз придет увенчать ее вольное ис-
тязание, он будет беспредметен, — он будет только холоден и осле-
пительно бел»204.

Леопольд фон Захер-Мазох, австрийский «человек на rendez-
vous», ищет именно того, чего «русский человек на rendez-vous» стра-
шится и от чего бежит, — символической кастрации «мужского»

202 Зимовец С. Тургеневская девушка. С. 46.

203 Там же.

204 Анненский И. Белый экстаз. Странная история, рассказанная Тургеневым
И Анненский И. Избранные произведения. Л.: Художественная литература, 1988.
С. 548.
в себе и агенитального «подвешивания»205 желания ad infinitum под
суровым взглядом заносящей карающую руку, одержимой холодным
«белым экстазом» оральной матери. Поэтому он предлагает позицию
мазохистской домины как третий (наряду с революцией и религией)
вариант канализирования аффектированной и субверсивной «асек-
суализированной сексуальности» тургеневской девушки.

В самом деле, мазохистский фантазм не сложился бы как та-
ковой, если бы отношения Северина с Вандой задержались на на-
чальном этапе, когда героиня представляла собой исполненный
первозданной витальности подвижный «гетерический» женский
тип («афродитическая мать», по Бахофену/Делёзу, «бонвиванка»
в нашей терминологии). Наложение на исходную образную струк-
туру заимствованных у тургеневской девушки суровости, холодно-
сти и статичности дает в итоге идеальную домину (оральную мать)
мазохистского фантазма. Статичность, холодность, суровость — все
признаки, отличающие скорее не живую женщину, но статую.

С достаточной степенью уверенности можно предположить, что
именно статуарность во внешности многих тургеневских девушек206,
как отражение их охваченной «белым экстазом» внутренней сущно-
сти, выступает продуктивным импульсом для фантазии Захер-Ма-
зоха в его движении к образам Ванды-Венеры и Мардоны. (Ср. здесь
указание И. Анненского на «тяжелую статуарность» Клары Милич,
Сусанны («Несчастная») и Софи207, а также приводимые Ж. Перро
рассуждения Г. Джеймса о «массивной красоте греческой статуи»,
показательной для Елены Стаховой и подчеркнутой «окаменелости»
героини в конце романа208.) Явлениями того же ряда можно назвать
и постепенное уподобление статуе, и умолкание будущей монахини
Лизы Калитиной в конце «Дворянского гнезда»; холодную непод-

205 О состоянии «подвешивания», типичного для мазохистского субъекта см.:
Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох. С. 351-352.

206 Указанные черты внешности тургеневских героинь выделяются с целью
восстановить рецептивную логику Захер-Мазоха. Непредвзятый подход к порт-
ретным характеристикам «тургеневских девушек» позволяет усмотреть в их чер-
тах, в дополнение к «холодности», целый комплекс иных самых разнообразных
культурно-мифологических ассоциаций. См.: Толстая Е.Д. «Тургеневская девуш-
ка»: Постромантический портрет и мифопоэтика И XLII Международная фило-
логическая конференция. 11-16 марта 2013 г. Избранные труды. СПб.: Изд-во
СПбГУ, 2014. С. 294-305.

207 Анненский И. Белый экстаз. С. 543.

208 Перро Ж. Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха.
С. 180.
вижность как одну из граней образа Зинаиды в «Первой любви»
(см., например, т. 6, 325), сугубую «холодность» Музы (Пунин на-
зывает ее «снежинкой», «снегуркой» (т. 9, 32)), неизменное спокой-
ствие и «несколько холодное и единообразное» (т. 5, 97) выражение
лица Веры («Фауст»), тяжелую монументальность Марьи Павловны
(«Затишье»)209, явственно возрастающую к концу повести (ср.: «все
лицо ее, неподвижное, темное, казалось окаменелым» (т. 4,442)).

Как уже отмечалось, в мазоховской «Венере» мраморная статуя
античной богини любви, выступающая «исходным» объектом обо-
жания со стороны Северина («...эта Венера прекрасна и... я люблю
ее — так страстно, так болезненно искренне, так безумно, как можно
любить только женщину, неизменно отвечающую на любовь вечно
одинаковой, вечно спокойной каменной улыбкой» (В, 28)), по ходу
сюжета постепенно начинает по воле героя-мазохиста коррелиро-
вать с витальной эпикурейкой Вандой, покуда в итоге не выкристал-
лизовывается желанный для протагониста тип холодной и суровой
«оральной матери». Таким образом, домина мазофантазма — оче-
видный результат продуктивной интерференции двух тургеневских
женских типов («бонвиванки» и «тургеневской девушки»), которые
в первоисточнике, как правило, были несовместимыми.

IV. 9. Тургеневский герой-рассказчик
в свете мазохистского фантазма («лишний человек»
как третий лишний и «во чужом пиру похмелье»)

Вторым важным участником мазохистской инсценировки явля-
ется мужчина-мазохист. Мы обнаруживаем в нем черты, близкие
герою-рассказчику тургеневских повестей 1850-х гг. и ряда произве-
дений малой прозы Тургенева конца 1860-х — начала 1870-х гг., пре-
жде всего доступных Захер-Мазоху в немецких переводах повестей
«Дневник лишнего человека» (1850, нем. 1868), «Первая любовь»
(1850, нем. 1865), «Три встречи» (1852, нем. 1852), «Яков Пасынков»
(1855, нем. 1865), «Пунин и Бабурин» (1874, нем. 1874). С некоторы-
ми оговорками к ним допустимо отнести «Степного короля Лира»
(1870, нем. 1872) и «Несчастную» (1869, нем. 1869). В мазоховской
прозе присутствуют очевидные следы влияния всех перечислен-
ных повестей, кроме, может быть, «Якова Пасынкова». Достоверно

209 Ср.: «Ведь это не женщина, это просто монумент, право» (т. 4,440); герои-
ня сравнивается, между прочим, со статуей Венеры Милосской (т. 4,420).
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
известно, однако, что в домашней библиотеке писателя было изда-
ние этой повести в переводе Боденштедта210. Поскольку в данном
случае нас гораздо больше занимает вопрос типологической бли-
зости двух авторов, нежели проблема влияний, мы не анализируем
здесь аспекты генетической связи, отвлекась также и от того факта,
что «Степной король Лир» и «Пунин и Бабурин» стали известны За-
хер-Мазоху уже после создания «Венеры в мехах».

Общей для всех названных произведений Тургенева является
фигура героя-рассказчика: «...это лицо, лицо рассказчика, ни разу
не явлено главным действующим лицом. Оно участвует в событи-
ях, но не его поступок разрешает конфликт и завершает драму»211.
Повествователь неизменно рассказывает от первого лица, но не вы-
ступает активным участником сюжета, его сознание и его повество-
вательная перспектива скорее опосредованно отражают сюжетные
перипетии, связанные с судьбами других персонажей212. В терминах
нарратологии позицию тургеневского героя-рассказчика можно
было бы обозначить как гомодиегетическую, промежуточную меж-
ду статусом «участного наблюдателя» и перспективой второстепен-
ного персонажа213.

Художественную функцию героя-рассказчика данного типа,
в основном восходящую к «Запискам охотника» (например, в «Трех
встречах» и в «Степном короле Лире» рассказчик выведен в образе
охотника-любителя), отечественное тургеневедение еще в 1920-е гг.
определяет как свидетеля и, соответственно, гаранта достоверно-
сти, реалистичности излагаемого материала. (Ср.: «Автора, везде-

210 См., например, цитировавшееся выше письмо к Мазоху поэта Р.Хамер-
линга от 7 декабря 1866 г., в котором упоминается о возвращаемом им будущему
автору «Венеры» втором томе двухтомника тургеневской малой прозы; именно
в этом томе и содержался «Яков Пасынков».

211 Рыбникова М.А. Один из приемов композиции у Тургенева // Творческий
путь Тургенева: сб. ст. / под ред. Н. Л. Бродского. Пг.: Сеятель, 1923. С. 122.

212 См.: Stanzel Е К. Typische Formen des Romans. Gottingen: Vandenhoeck &
Ruprecht, 1964. В несколько более дифференцированном виде та же терминоло-
гия представлена в работе: Stanzel F. К. Theorie des Erzahlens. Gottingen: Vanden-
hoeck & Ruprecht, 1978.

213 Термин «гомодиегетический» используется в значении, предлагаемом аме-
риканской исследовательницей Сьюзен Лэнсэр (см.: Lanser S.S. The Narrative Act:
Point of View in Prose Fiction. Princeton; New York: Univ.-Press, 1981. P. 160). Подоб-
ным же образом трактуют данный термин, восходящий к типологии Ж. Женетта,
немецкие теоретики литературы М. Мартинес и М.Шеффель (см.: Martinez М.,
Scheffel М. Einfuhrung in die Erzahltheorie. Munchen: С. M. Beck, 1999. S. 82).
сущего и всеведущего, нет. Видит все некто, весьма ограниченный
в своих умозаключениях <...> Видит он это украдками, урывками,
наездами, неожиданно и случайно»214.) Тургеневскому рассказчику
традиционно отведена функция организатора композиции пове-
сти как череды его встреч с главными героями. Так, роль рассказ-
чика «оформляет всю композицию повести, дает ей поворот»215,
«вся композиция повести держится, как на главном и единствен-
ном стержне, на рассказчике»216. Роль рассказчика определяют как
«роль оттеняющую», с тем чтобы на его фоне заиграли действую-
щие (главным образом женские) персонажи217. И наконец, отмеча-
ют его функцию носителя «лирической партии»218, автора пейзаж-
ных и медитативных пассажей, прерывающих (иногда предвосхи-
щающих или подытоживающих) сюжетное повествование.

Обладая указанными функциями, тургеневский рассказчик вос-
принимается одновременно как фигура, наиболее близкая автору,
подобно тому как сам жанр тургеневской повести 1850-х гг. (тради-
ционно называемой в тургеневедении «философско-лирической»)
оказывается связанным с личностью писателя теснее и интимнее,
нежели роман, проникнутый актуальной общественной проблема-
тикой. (Ср., например, мнение В. Фишера о тургеневской повести
как «продукте чистого вдохновения писателя, не претендующего
здесь на решение каких-либо общественных проблем»219.) Отме-
ченная «автобиографичность» (В. Фишер) фигуры рассказчика, его
связь с интимными (можно было бы сказать «странными») сторо-
нами душевной жизни автора определяет, на наш взгляд, позицию
героя-повествователя как носителя нереализованного эротического
желания.

Женщина, которую герой-рассказчик находит привлекательной
и под обаяние которой подпадает (в «Якове Пасынкове», «Дневнике
лишнего человека» и «Первой любви» и вовсе говорится о влюблен-
ности, которую рассказчик более или менее тщательно скрывает),

214 Рыбникова М.А. Один из приемов композиции у Тургенева. С. 124.

215 Там же.

216 Габель М. О. «Три встречи» Тургенева и русская повесть 30-40-х годов
XIX века И Русский романтизм: сб. ст. / под ред. А. И. Белецкого. Л.: Academia,
1927. С. 129.

217 Рыбникова М.А. Один из приемов композиции у Тургенева. С. 122.

218 Габель М. О. «Три встречи» Тургенева и русская повесть 30-40-х годов
XIX века. С. 138.

219 Фишер В. Повесть и роман у Тургенева. С. 3.
всегда любит другого и принадлежит этому другому. Герой-рассказ-
чик или находит героиню уже влюбленной «не в себя» (как в случае
с незнакомкой в «Трех встречах» и с Музой в «Пунине и Бабурине»),
или же с большим или меньшим аффектом наблюдает за развити-
ем ее страсти к другому: например, за любовью Лизы к князю Н.
(«Дневник лишнего человека»), Зинаиды к его отцу («Первая лю-
бовь»), Софии к Асанову («Яков Пасынков»). (В последнем случае,
правда, герой-рассказчик скорее случайно узнает о тщательно скры-
ваемой взаимной склонности Софии и Асанова.)

С учетом статуса тургеневского героя-рассказчика как «третье-
го лишнего» в любовном треугольнике странной оказывается его
привязанность к созерцанию моментов взаимного счастья (или же
выяснения отношений) составившейся любовной пары, алогичная
с психологической точки зрения (Х.-Й. Герик прямо называет ее
«психопатологической»220). (Ср. суждение М. О. Габель о рассказчике
как постоянном «свидетеле любви двух людей»221.) Лиза и князь Н.
вместе на балу или проезжающие в открытой коляске («Дневник
лишнего человека»), Зинаида и отец рядом верхом на лошадях, их
разговор в конце повести («Первая любовь»), верховая прогулка
незнакомки и ее возлюбленного («Три встречи»), смеющиеся Муза
и Тархов, проносящиеся мимо на украшенных лентами ямщицких
лошадях («Пунин и Бабурин»), — все эти моменты, которые увидел
или подсмотрел герой-рассказчик222, лишь отчасти объясняются
возложенной на него технической функцией повествовательного
и композиционного медиума.

Статус свидетеля чужого любовного счастья или чужих любов-
ных драм в зачаточном виде обозначен уже в «Записках охотника».
«Третьим лишним» выглядит рассказчик-охотник, когда в разговоре
Ермолая и Арины («Ермолай и мельничиха») появляются латентные
эротические коннотации, когда он наблюдает за явным и полным,
пусть и запретным счастьем Радилова и Ольги («Мой сосед Ради-
лов»), подслушивает или подсматривает на последнем свидании
Акулины и Виктора («Свидание»), наблюдает за отношениями по-

220 Gerigk H.-J. Turgenjews Erzahlung «Drei Begegnungen»: Eine poetologische
Analyse 11 Ivan S. Turgenev: Leben, Werk und Wirkung I Hrsg. von P. Thiergen. Mun-
chen: Sanger, 1993. S.42.

221 Габель M. О. «Три встречи» Тургенева и русская повесть 30-40-х годов
XIX века. С. 129.

222 Ср.: «...рассказчику остается всего лишь видеть. И еще того чаще — под-
сматривать» (Рыбникова М.А. Один из приемов композиции у Тургенева. С. 123).
мещика Чертопханова и его «почитай что жены» (т. 3, 289) цыган-
ки Маши. Всякий раз есть сигнал, что отношение рассказчика к на-
блюдаемой сцене, конкретно — к соответствующему женскому пер-
сонажу, проникнуто скрытым эротизмом. — указание на красоту
героини (мельничихи, Акулины) или же прямое заявление о том,
что она ему нравится. Например, о мельничихе Арине рассказчик
говорит: «.. .бледное лицо ее еще хранило следы красоты замечатель-
ной; особенно понравились мне ее глаза...» (т. 3, 24), об Ольге: «Она
мне очень нравилась» (т. 3, 55), об Акулине: «Вся ее головка была
очень мила <...> Мне особенно нравилось выражение ее лица...»
(т. 3, 242), о Маше: «Очень она мне нравилась» (т. 3, 289).

Пугливый, но страстный вуайеризм тургеневского рассказчика
вряд ли возможно свести к аскетической позиции незваного гостя
на празднике чужой любви, человека, стремящегося «путем отре-
чения застраховать себя от непостоянства любовного счастия»223,
на чем настаивает немецкий славист Х.-Й.Герик, главным образом
опираясь на «Три встречи»224. Точнее будет сказать, что у Тургенева
герой-рассказчик, выступая в роли незваного гостя, оказывается во-
все не из тех, кто покидает праздник «несолоно хлебавши», а скорее
из тех, кто получает «во чужом пиру похмелье».

Так, «лишний человек» Чулкатурин, испытывающий «несказан-
ные страдания» (т. 4, 183)225 от созерцания расцветающей любви
князя и Лизы, не перестает ходить к Ожогиным. Кажется, картина

223 Gerigk H.-J. Turgenjews Erzahlung «Drei Begegnungen». S.42.

224 Герой-рассказчик данной повести не способен «представить женщину
своей мечты, иначе как в сопровождении счастливого соперника», из-за психо-
логической травмы, полученной в молодости в Сорренто, когда прекрасная не-
знакомка, обознавшись, случайно принимает его за своего возлюбленного. «Слу-
чается то, чего он страстно желает: неописуемо красивая женщина раскрывает
ему свои объятия; происходит, однако, также и то, чего он более всего боится: она
имела в виду другого, того, с кем его [рассказчика] перепутала — и этот другой
на его глазах спешит к ней» (ibid.). Кстати, обозначенная Гериком ситуация — мо-
мент вполне инвариантный для нашего набора повестей. И в «Дневнике лишнего
человека», и в «Первой любви», и в «Якове Пасынкове» есть эпизоды, когда ге-
рой-рассказчик пребывает в убеждении, что его любят. Даже рассказчик «Пуни-
на и Бабурина» переживает нечто отдаленно похожее, когда Муза назначает ему
тайное свидание.

225 Свои душевные муки рассказчик показательным образом сравнива-
ет с муками физическими: со страданиями известного спартанского мальчика,
у которого спрятанная под хламидой лисица съела все внутренности (т. 4, 183).
Ср. также в другом месте: «...я страдал, как собака, которой заднюю часть тела
переехали колесом» (т. 4,204).
чужого счастья притягивает его, подобно магниту: «Я имел терпение
высидеть этот первый вечер и последующие вечера ... все до кон-
ца! Я ни на что не мог надеяться. Лиза и князь с каждым днем бо-
лее и более привязывались друг к другу... Но я решительно потерял
чувство собственного достоинства и не мог оторваться от зрелища
своего несчастия» (т. 4, 190); «...я бился, как рыба об лед, и наблю-
дал, что было мочи» (т. 4,193).

Вопреки бытующему мнению о трагичности положения Чулкату-
рина — соглядатая чужого счастья226 рискнем высказать предполо-
жение, что, будучи «лишним», сорзерцающим чужое счастье, он по-
лучет особого рода утонченное наслаждение227. Примечательно его
заявление об «удовольствии», которое «может человек почерпнуть
из созерцания собственного несчастия» (т. 4, 204), а также его ком-
ментарий по поводу окончательного сближения князя и Лизы: «...я
не знаю, я посреди своей тоски как будто был чем-то доволен... Я бы
ни за что в этом не сознался, если б я не писал для самого себя...»
(т. 4, 206)228.

Нерефлективный мазохист и вуайерист, герой-рассказчик Турге-
нева не может найти место себе и своему нереализованному чувству
в складывающейся картине чужого счастья. Все его попытки вмеша-
тельства в ситуацию: «предотвратить», «задержать» развитие чув-
ства любимой женщины к сопернику («Дневник лишнего человека»,
ср. также моральную проповедь рассказчика, обращенную к Тархову

226 Ср.: Сарбаш Л.Н. Типология повествования в прозе И. С.Тургенева: кон-
спект лекций по спецкурсу. Чебоксары: Изд-во Чувашского ун-та 1993. С. 8.

227 По-видимому, вполне уместно предположить, что Чулкатурин, будь его
воля, не променял бы свое наслаждение от страдания на счастье быть возлюблен-
ным или супругом Лизы. Недаром, приняв решение сделать предложение люби-
мой девушке, которую князь уже оставил, он не спешит исполнить свое намере-
ние, как будто специально давая Бизьмёнкову опередить себя и, таким образом,
снова оказывается в страдательно-гедонистической позиции «третьего лишне-
го». В пользу нашего предположения свидетельствует пример героя-рассказчика
ранней повести Тургенева «Андрей Колосов» (1844, нем. 1885), типичного «тре-
тьего лишнего» по отношению к Варе и Колосову: герой томится по Варе лишь
до тех пор, покуда Колосов ее не бросает, и тотчас же охладевает к девушке, как
только она становится свободной.

228 Ср. также реакцию героя-рассказчика «Якова Пасынкова» на весть о том,
что София любит другого: «Мне было очень тяжело, так тяжело и горько, что
и описать невозможно... <...> Лежа на диване и повернувшись лицом к стене,
я с каким-то жгучим наслаждением предавался первым порывам отчаянной то-
ски» (т. 5, 58).
и Музе, в «Пунине и Бабурине»), расстроить их счастье (поведение
рассказчика в «Якове Пасынкове», нелепая дуэль «лишнего челове-
ка» с князем) или даже просто «прояснить» ситуацию тайной чужой
любви, узнать о ней побольше («Первая любовь», «Три встречи») —
неизменно оборачиваются провалом, подчас лишь ускоряя сближе-
ние двух любящих или укрепляя их взаимное чувство229.

Не имея возможности «осюжетиться», реализовать свое чув-
ство в качестве героя («лишний...»), тургеневский герой-рассказ-
чик обращается к наррации, как компенсаторному способу изжить
свое желание. Будучи вытесняемым за пределы сюжетной «рамы»,
он использует свою позицию «постороннего» и «лишнего», чтобы
в самом процессе письма как эротически сублимирующем, «замеща-
ющем» жесте изжить нереализованную в жизни (сюжете) сексуаль-
ность. Реальное и символическое, «жизнь» и «письмо», конкретное
переживание счастья и рефлексия по его поводу, в том числе худо-
жественная, оказываются несовместимыми.

О «косноязычии» счастья, его нетекстовом, незнаковом характе-
ре сообщает, например, одна фраза из письма друга Алексея Петро-
вича («Переписка»): «Милый друг мой, я так счастлив, что сказать
невозможно. Если б я владел твоим пером! Какую картину я нари-
совал бы перед твоими глазами! Но, к сожалению, ты знаешь, я че-
ловек безграмотный. Эта женщина <...> меня любит, а уж как я ее
люблю — этого, мне кажется, даже и ты своим красноречивым пе-
ром описать бы не мог» (т. 5, 40). Тургеневские герои-рассказчики,
«не умея» быть счастливыми в жизни, компенсируют свой недоста-
ток, описанием счастья (как правило, чужого).

В такой закономерности вполне допустимо увидеть отражение
главного противоречия «мечты и мысли» Тургенева, как его по-
нимал, например, М.П. Гершензон: «Он [Тургенев] представлялся
мне огромной птицей с большими крыльями, которая с завистью
и тоской следит глазами вольный полет журавлей и мелодическим
кликом шлет им привет. Не чудо ли? Бескрылый, он был окрылен
своей страстной тоскою, летел сердцем туда, к своей недостижимой
цели, и крылатой песней догонял ее»230. Образ «бескрылой птицы»,

229 В «Первой любви» рассказчик оказывается в ситуации, когда счастье для
него невозможно сразу по двум причинам: во-первых, героиня любит не его, во
вторых ее возлюбленный — это родной отец Владимира, соответственно, про-
должать желать и добиваться любви Зинаиды означало бы стремление к симво-
лическому инцесту и символическому отцеубийству.

230 Гершензон М. О. Мечта и мысль И. С. Тургенева. С. 128.
обладающей, однако, талантом мелодичного пения, — очень точный
шифр для Тургенева как личности, «человека с раздвоенной душой»
(Гершензон), который «по природе своей алкал женской любви и ла-
ски» и, будучи не в состоянии «претворить любовное желание в осу-
ществленную, “торжествующую” любовь»,231 смог, однако, сделать
это в виртуальной реальности текста.

Немаловажно, что к тому моменту, когда рассказчик записы-
вает или проговаривает сюжетный костяк повести, главные герои
(собственно желанная женщина и счастливый соперник) уже умер-
ли («Первая любовь»), расстались («Дневник лишнего человека»,
«Три встречи», «Пунин и Бабурин») или несчастливы друг с другом
(«Яков Пасынков»), это позволяет рассказчику как носителю нереа-
лизованного желания (прежде всего умирающему Чулкатурину!)
«узурпировать» их прошлые страстные порывы, использовать вы-
плеск чужой сексуальной энергии в собственных компенсаторных
целях.

Очевидный «протомазохизм» героя-рассказчика, ситуация «под-
вешивания», энтропизации любовного желания, сублимированный,
агенитальный способ его изживания — эти особенности философ-
ско-лирической малой прозы Тургенева вряд ли могли ускользнуть
от внимания Захер-Мазоха как заинтересованного читателя. По
складу личности последний вряд ли был предрасположен к воспро-
изведению утонченной позиции рассказчика как «лишнего» героя,
выталкиваемого энергичными волнами чужого желания-наслажде-
ния за пределы сюжетной рамы, а потому преобразует тургеневскую
диспозицию, приспосабливая ее к собственным авторским возмож-
ностям и эмоциональным установкам.

Ситуацию «третьего лишнего» и эффект «во чужом пиру похме-
лья» Мазох, как правило, сохраняет, но целенаправленно переводит
из «рамочного» статуса в фабульный план. Данная особенность по-
вествования была отмечена уже О.Глагау: «Тургенев подслушива-
ет разговоры, держась по возможности в стороне, Захер-Мазох же
постоянно высовывается на первый план, нередко попросту вводя
свою персону в действие...»232 Эта неспособность или нежелание
рассказчика держаться на заднем плане, создавая фон для чужой

231 См.: Щукин В. [Рецензия] // Новое литературное обозрение. 2000. № 43.
С. 433. — Рец. на: Топоров В. Н. Странный Тургенев (четыре главы).М.: РГГУ, 1998.

232 MLW. S. 55. В отличие от показательной для реалистической поэтики уста-
новки на эстетическое разведение позиций автора и героя, Захер-Мазох стремит-
ся зеркально отобразить себя в протагонисте.
(как правило, любовной) истории, приводит захеровскую прозу
к своеобразному кризису традиционного рамочного повествования.
Так, в «Наследии Каина» лишь первые три новеллы строятся по «ра-
мочному» типу тургеневского образца233. Уже в четвертой новелле
«Венера в мехах», рассказчик, озаглавивший свой дневник «Испо-
ведь надчувственного» (нем. «Bekenntnisse eines Ubersinnlichen» —
отдаленная аллюзия на «Дневник лишнего человека», ср. немецкое
заглавие тургеневского текста: «Tagebuch eines Uberfliissigen»), де-
монстрирует не только общую мазохистскую предрасположенность,
но и отсутствие вкуса как ко «внесюжетному» пребыванию на обо-
чине чужой любви, так и к скрипторскому удовольствию описать ее
post factum.

Если Чулкатурин записывает историю своих отношений с Лизой
и князем спустя «несколько лет» (т. 4, 175) (отчего его дневник по
жанру близок к мемуарам), Северин делает записи «по горячим сле-
дам», что редуцирует эпический элемент повествования, одновре-
менно усиливая драматический — переживание актуальной ситуа-
ции234. Сама ситуация, особенно в заключительной части новеллы,
после появления Грека, разительно напоминает любовный треуголь-
ник, предуготовляя герою-рассказчику роль «лишнего» в любовном
союзе двоих, «третьего лишнего».

В данном смысле показателен эпизод посещения театра. Ванда
и Грек обмениваются страстными взорами, сидя в ложах, располо-
женных в противоположных концах зрительного зала. Северин-Гре-
гор, стоя на галерке, куда его отправила госпожа, в свою очередь не
сводит глаз с них обоих:

«Я вижу ее в ложе в голубом муаровом платье, с широким гор-
ностаевым плащом на обнаженных плечах, и напротив нее — его.
Я вижу, как они пожирают друг друга глазами, как для них двоих
перестают существовать и сцена, и Памела Гольдони, и Сальвини,

233 Собственно, и в этих трех текстах позицию лишнего безусловно занимает
лишь Фринко Балабан, герой-рассказчик «Отставного солдата». Рамочный по-
вествователь, выступающий в роли слушателя чужой истории и, как правило,
идентифицируемый с автором (подчас у него даже биографическое именя — За-
хер-Мазох), также мало склонен становиться в позицию третьего лишнего, то же
самое относится к рассказчикам собственных жизненных историй — Деметриусу
(«Коломейский Дон Жуан») и Ольге («Лунная ночь»).

234 Та же отмена дистанции по отношению к событиям сюжета показатель-
на и для пятой новеллы каиновского цикла — «Любви Платона», где основная
часть — подборка писем героя к матери.
и эта Марини, и публика, и весь мир... А я — что я такое в это мгно-
вение?» (В, 135).

В вопросе Северина наряду с горечью и отчаянием, присутству-
ет и сознание своей роли в сложившейся ситуации, которая заранее
определена и конкретизирована. Это роль слуги и «раба» Ванды, га-
рантирующая ему как побои и истязания с ее стороны, так и «фикси-
рованное», «застрахованное» место вблизи нее и ее потенциального
возлюбленного. Роли основных трех действующих лиц, и сценарий,
и договор235 заранее придумал сам герой-рассказчик — «надчув-
ственный» фантаст Северин. Поэтому в сцене в театре все персона-
жи, включая его самого, на своем месте, знают свои роли, все идет
«по сценарию», включая душевные терзания и муки главного героя.

Тургеневский Чулкатурин в конце своего повествования также
поднимает проблему собственной «роли» в жизни и в любовной
истории. Неопределенность ролевого статуса, свою неуместность
как личности он осознает в качестве главного несчастья собствен-
ной экзистенции: «Ну, скажите теперь, не лишний ли я человек? Не
разыграл ли я во всей этой истории роль лишнего человека? Роль
князя... о ней нечего и говорить; роль Бизьмёнкова также понят-
на. .. Но я? я-то к чему тут примешался?... что за глупое пятое коле-
со в телеге!.. Ах, горько мне, горько мне!..» (т. 4, 213).

В отличие от Чулкатурина Северину настолько же «горько», на-
сколько и «сладко». Герой-мазохист, прежде всего именно герой,
центральный герой, и лишь во вторую очередь повествователь, ему
комфортно в построенном им же самим фантазме. Покуда договор
действует, его собственная «роль» стабильна, неприкосновенна и не-
изменна. Неоспоримость эмоциональной выгоды, которую получает
герой у Мазоха, закрепляя за собой роль «законного третьего» в лю-
бовной ситуации, становится очевидной, если сравнить эпизод бала
у уездного предводителя в «Дневнике лишнего человека» со сценой
бала у греческого посланника в «Венере в мехах».

Чулкатурин, пристально наблюдающий за Лизой и князем во
время бала, спонтанно переходит от обычного страдательного вуай-
еризма, вытесняющего его, как он знает, за пределы сюжетно оформ-
ленного действия236 (а значит, и за пределы жизни), к активному

235 О мазохистском договоре см. подробнее: Полубояринова Л. Н. Леопольд
фон Захер-Мазох — австрийский писатель эпохи реализма. С. 343-354.

236 Ср.: «Но жестокосердые любовники не только не благодарили меня за мою
жертву, даже не замечали ее и, по-видимому, не нуждались ни в моих благослове-
ниях, ни в моих улыбках...» (т. 4,191).
участию, точнее к активному вмешательству в жизнь двух влюб-
ленных: «...я беспрестанно глядел то на князя, то на Лизу. <...> Она,
видимо, сознавала себя царицей бала — и любимой <...> От ней ве-
яло счастием. Я все это замечал... Не в первый раз мне приходилось
наблюдать за ними... Сперва это меня сильно огорчило, потом как
будто тронуло, а наконец взбесило. Я внезапно почувствовал себя
необыкновенно злым...» (т. 4,195). Злость Чулкатурина, вылившая-
ся в нарочитое оскорбление соперника и нелепую дуэль с ним, лишь
упрочивает любовь Лизы к князю и кладет конец мазохистским ви-
зитам «лишнего человека» к Ожогиным, окончательно маргинали-
зируя его роль героя/персонажа любовной истории.

Иное дело — Северин. Как «цивилизованный мазохист», в соот-
ветствии с договором в обмен на право и обязанность пребывания
при госпоже Ванде (в «поле» ее взгляда) он избавляет ее и Грека от
проявлений ревности237. Возможная жестокость Ванды по отноше-
нию к нему, ее неверность, унижения, которым он может быть под-
вергнут со стороны ее нового возлюбленного, — все это он заранее
внес в сценарий. Чтобы испытать свои «законные» муки мазохиста
(больше мук — больше наслаждения), захеровскому герою даже не
нужно в реальности наблюдать за сближением Ванды и Грека во
время бала. Пребывая в помещении для слуг, ему достаточно вооб-
разить себе происходящее в настоящий момент в зале и то, что, воз-
можно (ничего вне сценария!), произойдет потом:

«Всю ночь я ожидаю в передней и брежу, словно в лихорадке. Стран-
ные образы проносятся перед моим внутренним взором — я вижу, как
они встречаются, — первый долгий взгляд — вижу, как она носится по
зале в его объятиях, в упоении, с полузакрытыми глазами склонившись
к нему на грудь, — вижу его в святилище любви, лежащим на оттоманке,
не в качестве раба — в качестве господина, а ее — у его ног, вижу себя
на коленях прислуживающим ему, вижу, как дрожит в моей руке чайный
поднос и как он хватается за хлыст» (В, 137).

Итак, подобно образным и идейным структурам повести «Пере-
писка» в творческом воображении Захер-Мазоха тургеневский ге-
рой-рассказчик перерождается — появляется инвариантный мазо-
хистский персонаж, для которого позиция нарратора, неизбежно
связанная с дистанцией, скорее вторична. (В «Жажде мертвых»

237 О мазохизме как системе «предотвращения риска в любовных отношени-
ях» см.: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох — австрийский писатель
эпохи реализма. С. 353-355.
и в «Богородице» герой-мазохист и вовсе свободен от дополнитель-
ной функции рассказчика: повествование становится аукториаль-
ным.) Там, где у тургеневского стихийного мазохиста, присутствую-
щего на чужом празднике жизни, в лучшем случае «течет по усам»,
«во рту» же (в душе) остается при этом сознание собственной неу-
давшейся жизни, избываемое разве что писательским «наслаждени-
ем от текста» (Р. Барт), захеровский надчувственный мазохист, как
западный человек, подходит к собственной эмоциональной жизни
рационально, экономно и организованно. Он находит способ реа-
лизовать свой порыв, свою страсть, свое чувство не за пределами
сюжета (живой жизни), не в статусе лишнего, не в сублимирован-
ной форме авторства, а в статусе именно героя, действующего лица.
Бесконечно «подвешенное» (в соответствии с договором) желание
и есть его наслаждение.

IV. 10. Пункт схождения: Шопенгауэр

Среди внешних обстоятельств, побудивших Захер-Мазоха обра-
титься к философии пессимизма, наряду с литературной модой не-
малую роль сыграла тургеневская проза, с которой молодой автор
познакомился в «прошопенгауэровском» преломлении ее Ф.Кюрн-
бергером, литературным ментором Мазоха-писателя238. Вне всякого
сомнения, Захер-Мазох, получивший в свое время высший балл на
кандидатском экзамене по философии и преподававший в течение
нескольких лет на философском факультете Грацского универси-
тета, и сам, независимо от посредничества Тургенева и Кюрнберге-
ра, был осведомлен о ключевых течениях современной ему фило-
софской мысли239. Это теоретическое, абстрактное знание, однако,
могло интегрироваться в его творчество (в частности, в самую его
«сердцевину» — мазохистский фантазм) лишь в том случае, если
философская теория обладала богатым имагинативным потенциа-
лом, т.е. если она предлагала образы, символы и метафоры, акти-
визировавшие богатое и неуемное мазохистское воображение. Так

238 Подробнее см. об этом: Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох —
австрийский писатель эпохи реализма. С. 124-129.

239 Основополагающий труд Шопенгауэра «Мир как воля и представление»
был знаком Захер-Мазоху. Так, в «Автобиографии» (1879) шопенгауэровские раз-
мышления о художнике цитируются по оригинальному изданию «Мира...» с ука-
занием страницы (см.: Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische Prosa.
S.73).
это происходит, например, в случае с оппозицией «раба» и «госпо-
дина», содержащейся в одном из разделов главы «Самосознание»
(«Selbstbewu|3tsein») гегелевской «Феноменологии духа» (18O7)240.
Оказавшись глубоко созвучной самой сути мазофантазма, гегелев-
ская антиномия, как убедительно доказывают работы А. Кошорке
и П. Дойчмана241, весьма логично встраивается в общий концеп-
туальный и образный строй «Венеры в мехах». Предположительно
и философия пессимизма, «объективно» чуждая Мазоху (ибо что
может быть общего между одним из ключевых положений шопенга-
уэровской этики — апологией аскетизма, т. е. установкой на отказ от
половой любви как одного из главных проявлений «воли» в челове-
ке, — и мазофантазмом как механизмом бесконечного производства
эротического желания?), интегрируется в его творчество благодаря
специфическому «образному» трансферу — через медиум тургенев-
ской прозы, в каковой Шопенгауэр предстает уже (художественно)
«освоенным» и «адаптированным».

«Шопенгауэрианство» Тургенева достаточно хорошо изучено242.
Как известно, начиная с повести «Фауст» (1856), обнаруживающей
явственные следы чтения «Parerga et Paralipomena» (1851), и вплоть
до поздних «Стихотворений в прозе» шопенгауэровское начало вы-
ступает одним из неотъемлемых компонентов тургеневского твор-
чества243, интимно созвучных глубинно-психологической диспози-

240 См.: Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. с нем. Г. Шпета. М.: Наука,
2000. С. 101-104.

241 См.: Koschorke A. Mastery and Slavery: A Masochist Falls Asleep Reading Hegel
// Modern Language Notes. 2001. Vol. 116. P. 551-563; Deutschmann P. Die Wahrheit der
Gewipheit des Masochisten: Sacher-Masoch mit Hegel und Lacan // Leopold von Sacher-
Masoch / Hrsg. von I.Spork, A. Strohmaier. Graz; Wien: Droschl, 2002. S. 121-145.

242 См.: Гроссман Л. П. Последняя поэма Тургенева («Senilia») И Гроссман Л. П.
Собр. соч.: в 5 т. Т.З: Тургенев. С. 74-116; Walicki A.L. Turgenev and Schopenhauer
П Oxford Slavonic papers. 1962. Vol. 10. P. 1-17; Курляндская Г.Б. «Таинственные
повести» И. С. Тургенева // Третий межвузовский тургеневский сборник. Уч. зап.
Курского пед. ин-та. Орел: Орловский пед. ин-т, 1971. Т.74. С. 3-75; Головко В.М.
К проблеме «Тургенев и Шопенгауэр» И Проблемы идейно-эстетического ана-
лиза художественной литературы. М.: Б.и, 1972. С. 144-153; Головко В.М. Худо-
жественно-философские искания позднего Тургенева. Свердловск: Изд-во Урал,
ун-та, 1989; Тиме ГА. Немецкая литературно-философская мысль XVIII-XIX вв.
в контексте творчества И. С. Тургенева: (Генетические и типологические аспекты)
Munchen: Verlag Otto Sanger, 1997; MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland; Thier-
gen P. Schopenhauer in Rutland. Grundzuge der Rezeption und Forschungsaufgaben //
Schopenhauer-Jahrbuch. 2004. Bd. 85. S. 131-166.

243 Cp.: MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland. S. 16.
ции русского автора. Эту диспозицию М. Гершензон, основываясь
также и на ранних, лежащих вне пределов прямого шопенгауэров-
ского влияния импульсах тургеневской поэзии и прозы, определил
следующим образом:

«Понять “философию” Тургенева, мне кажется, нельзя иначе, как све-
дя ее всю к одному вопросу и к ответу на этот вопрос: должен ли человек
быть “природою” или личностью? отдаваться непосредственным влече-
ниям своего сердца или обуздывать их и отрекаться во имя разумного
долга? <...> Один полюс его [Тургенева] учения — будь весь “природой”,
как те журавли [имеется в виду эпизод из повести «Призраки»] отдаются
своему инстинкту осеннего перелета. Wage zu traumen. Другой полюс —
будь весь человеком, т.е. человеческой формой природы. Entbehren sollst
du. Там цель назначена сверхличной силою, здесь разумом и волею самой
личности, но это все равно: только бы ты летел к цели неудержимо»244.

Изначальная дихотомия тургеневского мироощущения на-
кладывается, таким образом, на прокламируемую Шопенгауэром
двойственность в оценке проявлений «природы» (или «воли») в за-
висимости от того, «говорит» ли она «с точки зрения отдельного
или всеобщего, изнутри или извне, из центра или с периферии»245.
Соответственно, на этико-антропологическом уровне, как под-
черкивает Шопенгауэр в знаменитом разделе «Об этике» своего
главного философского труда, обнаруживаются два варианта по-
ведения: «эгоистический», направленный на слепое и безоглядное
(инстинктивное) следование импульсам «воли» (природы, желания),
имеющей, по Шопенгауэру, «свой центр в каждом индивидууме»246
(Wage zu traumen), и «альтруистический», связанный с осознанным
сдерживанием и ограничением импульсов воли в себе (Entbehren
sollst du).

Эстетизируя обе крайности проявления воли в человеке: виталь-
ный «аморализм» (Гершензон) эгоизма и предел альтруистической
аскезы, Тургенев, как известно, на индивидуально-эмоциональном
уровне был не в состоянии идентифицировать себя до конца ни
с первой позицией, ни со второй. Реципируя Шопенгауэра «эклек-
тично, выборочно, подчас во вред логической связности»247, Тур-

244 Гершензон М. Мечта и мысль И. С. Тургенева. С. 111-112.

245 Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung: in 2 Bd. Zurich: Diogenes,
1988. Bd. 2. S.697.

246 Ibid. S.697.

247 MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland. S. 95.
генев следует философии пессимизма в оценке таких проявлений
действия воли как сила судьбы, равнодушие природы (т.е. на инди-
видуальном уровне — неизбежность смерти для человека), трагика
любви248. Поэтому главный нерв большинства его произведений, на-
чиная с «Фауста», оказывается так или иначе связанным с «процес-
сом приобретения [героем] пессимистического взгляда на мир»249.

В то же время русский автор, несмотря на проповедь квиетизма
и резиньяции, особенно очевидную в «Поездке в Полесье» и заклю-
чительных фрагментах «Фауста», не чувствует себя в состоянии вну-
тренне слиться с предлагаемым «франкфуртским мудрецом» аске-
тическим вариантом избавления от жизненного трагизма, а именно
пойти путем «отрицания индивидуальной воли и научиться взирать
на смерть как на освобождение от principium individuationis».250
Проблема неотвратимости смерти была, как известно, «болевой
точкой» тургеневской душевной жизни. Неспособному психологи-
чески справиться с фобией писателю оставалось лишь систематиче-
ски ее вытеснять251 или сублимировать в художественном тексте252.
Не будучи наделенным «защитными» рационалистическими ме-
ханизмами «снятия» и «смягчения» трагического мироощущения,
тургеневский пессимизм оказывается, таким образом, «еще чернее
шопенгауэровского»253.

248 Ср. созвучное логике наших рассуждений о восприятии Тургеневым люб-
ви, судьбы и смерти, весьма верное наблюдение тургеневеда 1920-х гг., сделан-
ное, правда, без соотнесения мироощущения автора с философией пессимизма:
«...таинственным началом в жизни, но часто и злым и страшным, является
Тургеневу любовь; началом таинственным и всегда злым, и всегда страшным —
закон смерти; наконец, объединяющим их субъектом таинственного, столь же
страшным, столь же беспощадным, — судьба. Таковы три главных субъекта ир-
рациональной стихии, уловимых Тургеневу» (курсив автора цитаты. — Л.П.) (Пе-
тровский М. Таинственное у Тургенева. С. 83-84).

249 MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland. S. 95.

250 Ibid. S. 122.

251 См. о страхе смерти как об одной из «странностей» Тургенева: Топоров В. Н.
Странный Тургенев. С. 83-87.

252 См., например, у Д. Н. Овсянико-Куликовского о показательных для Турге-
нева, особенно в первой половине 1860-х гг. (эпизод «Отцов и детей», связанный
с кончиной Базарова, повесть «Призраки» и фрагмент «Довольно»), последова-
тельных художественных попытках «отделаться» от страха смерти (см.: Овсянико-
Куликовский Д. Н. Тургенев И Овсянико-Куликовский Д. Н. Собр. соч.: в 9 т. СПб.:
Обществ, польза Прометей, 1909. Т. 2. С. 83).

253 MacLaughlin S. Schopenhauer in Rufiland. S. 112.
Ярким образчиком специфически избирательного усвоения За-
хер-Мазохом Шопенгауэра «через Тургенева» выступает интертек-
стуальная связь двух новелл «каиновского» цикла — «Странника»
и «Венеры в мехах» — с «Поездкой в Полесье» (1857, нем. 1864).

В тургеневской повести находят отражение ключевые мотивы
шопенгауэризма автора: ощущение трагизма бытия, проявляющее-
ся как чувство ничтожности человека перед лицом «равнодушной
природы» (читай: перед лицом смерти) и поиски индивидом путей
избавления от слепого перпетуирующего действия «мировой воли».
Шопенгауэровские идеи трижды, «в три приема» актуализируются
в тургеневском тексте, всякий раз в сопровождении «могуществен-
ной оркестровки, пейзажной и философской»254. Персонифициро-
ванный образ «воли»-природы появляется уже в первом абзаце, ин-
дуцированный мрачной картиной соснового бора:

«Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора, вид “Полесья”
напоминает вид моря. И впечатления им возбуждаются те же. Из недра
вековых лесов, с бессмертного лона вод поднимается тот же голос: “Мне
нет до тебя дела, — говорит природа человеку, — я царствую, а ты хло-
почи о том, как бы не умереть” <...> Неизменный, мрачный бор угрюмо
молчит или воет глухо — и при виде его еще глубже и неопределеннее
проникает в сердце людское сознание нашей ничтожности. Трудно чело-
веку, существу единого дня, вчера рожденному и уже сегодня обреченно-
му смерти, — трудно ему выносить холодный, безучастно устремленный
на него взгляд вечной Изиды; не одни дерзостные надежды и мечтания
молодости смиряются и гаснут в нем, охваченные ледяным дыханием
стихии; нет — вся душа его никнет и замирает; он чувствует, что послед-
ний из его братий может исчезнуть с лица земли — и ни одна игла не
дрогнет на этих ветвях; он чувствует свое одиночество, свою слабость,
свою случайность — и с торопливым, тайным испугом обращается он
к мелким заботам и трудам жизни; ему легче в этом мире, им самим соз-
данном, здесь он дома, здесь он смеет еще верить в свое значенье и в свою
силу» (т. 5,130).

Ситуация смятения и смирения человека перед лицом «равно-
душной» природы актуализируется также в конце раздела повести,
обозначенного «Первый день»: рассказчик-охотник, отправив со-
провождающего его егеря на поиски питьевой воды, испытывает
ощущения, аналогичные описанным в начале:

254 Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист И Тургенев И. С. Повести и рас-
сказы. С. 5.
О, как все кругом было тихо и сурово-печально — нет, даже не пе-
чально, а немо, холодно и грозно в то же время! Сердце во мне сжалось.
В это мгновенье, на этом месте я почуял веяние смерти, я ощутил, я почти
осязал ее непрестанную близость <...> точно я заглянул куда-то, куда не
следует заглядывать человеку...» (т. 5,138).

Если в первом случае «невыносимая» для человека ситуация
«общения» с Изидой (матерью-природой) разрешается мысленным
«бегством», обращением к «мелким заботам и трудам жизни», по
сути — вытесняется, то во втором рассказчик, вспомнивший всю
свою прошедшую жизнь и оценивший ее как тщетную погоню за
счастьем, находит «успокоение» во вполне прошопенгауэрианской
мысли о принципиальном отказе от химеры счастья:

«Зачем полились вы из глаз, скупые, поздние капли? О сердце, к чему,
зачем еще жалеть, старайся забыть, если хочешь покоя, приучайся к сми-
ренью последней разлуки, к горьким словам: “прости” и “навсегда”. Не
оглядывайся назад, не вспоминай, не стремись туда, где светло, где смеет-
ся молодость, где надежда венчается цветами весны, где голубка-радость
бьет лазурными крылами, где любовь, как роса на заре, сияет слезами
восторга: не смотри туда, где блаженство, и вера, и сила, — там не наше
место!» (т. 5,139).

Наконец, в заключительном фрагменте «Поездки в Полесье» да-
ется «разрешение» заданного с самого начала напряженного проти-
востояния «человек — природа». Созерцание греющейся на вечер-
нем солнышке стрекозы приводит героя-рассказчика к осознанию
«жизни природы» и «ее несомненного и явного, хотя для многих еще
таинственного смысла» (т. 5, 147). Данное осознание движется от
регистрации закономерности, присущей природным процессам, —
к аппликации их на жизнь человеческую и формулированию важ-
ных морально-этических истин, близких шопенгауэровским идеа-
лам «квиетизма» и «аскетизма»255:

«Тихое и медленное одушевление, неторопливость и сдержанность
ощущений и сил, равновесие здоровья в каждом отдельном существе —
вот самая ее основа, ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держит-
ся. Все, что выходит из-под этого уровня — кверху ли, книзу ли, все рав-
но — выбрасывается ею вон, как негодное. Многие насекомые умирают,
как только узнают нарушающие равновесие жизни радости любви; боль-
ной зверь забивается в чащу и угасает там один: он как бы чувствует, что

255 Подробное изложение этих идей содержится в кн. IV «Мира как воли
и представления».
уже не имеет права ни видеть всем общего солнца, ни дышать вольным
воздухом, он не имеет права жить; а человек, которому от своей ли вины,
от вины ли других пришлось худо на свете, должен по крайней мере уметь
молчать» (т. 5,147).

Анализируя приведенные выше пассажи «Поездки в Полесье»,
З.Маклохлин высказывает предположение об их интертекстуаль-
ной ориентированности на упоминавшийся уже фрагмент «Об эти-
ке» второй книги «Мира как воли и представления»,25^ котором
«частная» (эгоистическая, «изнутри» отдельного индивида) позиция
осознания «природы» («воли») противопоставляется «общей» («со
стороны», «альтруистической»)256 257. Окончание же рассуждений тур-
геневского рассказчика, а именно пассаж о «равновесии» как законе
природы исследовательница связывает с другим фрагментом второй
книги шопенгауэровского труда:

«Если вспомнить и ясно продумать столь проницательную, впервые
предложенную Кантом, а затем Лапласом теорию возникновения систе-
мы планет, теорию, в правильности которой едва ли можно сомневаться,
то увидим, что самые низменные, слепые и грубые силы природы, свя-
занные самой жесткой закономерностью, своей междоусобной борьбой
из-за одной и той же данной материи и случайными последствиями дан-
ной борьбы создают главный остов мира, т.е. будущего целесообразно

256 MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland. S. 86.

257 Ср.: «Природа противоречит самой себе, в зависимости от того, проявляет
ли она себя в частном или в общем, изнутри или извне, в центре или на перифе-
рии. В самом деле, свой центр она имеет в каждом индивиде, потому что каждый
индивид — это вся воля к жизни в целом. Поэтому, будь этот индивид хотя бы
простым насекомым или червем, сама природа так говорит в нем: “Я и только
я есть все во всем: важно только мое сохранение, остальное может погибнуть,
оно, собственно, ничего не значит”. Так говорит природа с частной точки зрения,
т. е. с точки зрения самосознания, и на этом основывается эгоизм каждого суще-
ства. С общей же точки зрения, каковой является точка зрения осознания других
вещей (курсив автора цитаты), т. е. с точки зрения объективного познания, кото-
рое на данный момент отрешается от самого индивида, коему присуще познание,
другими словами, извне, на периферии, природа говорит так: “Индивид — ничто
и меньше, чем ничто. Каждый день игры и забавы ради я уничтожаю миллионы
индивидов: их судьбу я отдаю на произвол самому шаловливому и капризному
из моих детей — случаю, который себе на потеху охотится на них. Каждый день
я творю миллионы новых индивидов, и моя производительная сила от этого ни-
сколько не слабеет, как не иссякает сила зеркала от множества тех солнечных
бликов, которые оно один за другим отбрасывает на стену. Индивид — ничто”»
(Шопенгауэр А. Мир как воля и представление И Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 6 т.
/ пер. с нем. М.: Терра; Республика, 2001. Т. 2. С. 504-505).
устроенного жилища бесчисленных живых существ, — создают его как
систему гармонии и порядка, которой мы удивляемся тем больше, чем
точнее и лучше начинаем ее понимать»258.

Вполне убедительно связав в дальнейшем анализе «частную»,
«эгоистическую» установку с образом вора Ефрема из подглавки
«Второй день», а «общую», «альтруистическую» — с образом «уме-
ющего молчать» егеря Егора259, З.Маклохлин оставляет в стороне
вопрос о заметном смещении акцентов, которому подвергается шо-
пенгауэровский претекст у Тургенева. Ввиду важности данной пере-
акцентировки для дальнейшего анализа захер-мазоховского шопен-
гауэрианства укажем на ключевые моменты отмеченной трансфор-
мации.

Во-первых, Тургенев, по своему обыкновению выступать «еще
более черным пессимистом», нежели Шопенгауэр, в каждой из двух
намеченных последним позиций («эгоистической» и «альтруистиче-
ской») последовательно акцентирует не то, что эта позиция «дает»
личности, но то, что она у нее «отнимает». Как известно, филосо-
фия пессимизма вовсе не отрицает «выгод» эмоционального или мо-
рального плана, сопровождающих как «частный», так и «общий» ра-
курс осознания «воли». Так, эгоизм, свойственный, по Шопенгауэру,
«любому живому существу»260, дает возможность наслаждения, не-
изменно сопровождающего «изживание» бродящих в индивидууме
жизненных сил, энергии, желаний. В свою очередь, «альтруизм» наде-
ляет индивида «высшей мудростью», осознанием бессмысленности
устремлений «эгоизма» как порождения вечно действующей слепой
и глухой «воли» («природы»). Рассказчик же Тургенева как будто бы
заранее отказывается от «профитов» как эгоизма, так и альтруизма.
Точка зрения «эгоизма» (равнозначная данному природе позволению
«говорить» изнутри индивидуума) вообще не проговаривается им
отчетливо, но неизменно маргинализируется, вытесняется на окра-
ину дискурса (в синтактико-грамматическом отношении — в при-
даточное предложение: «...не стремись туда, где...»), как то, от чего
субъект высказывания априори отказывается (а почему, собствен-
но?). Это установка «смеющейся молодости», «надежды, венчаю-

258 Там же. С. 271.

259 См.: MacLaughlin S. Schopenhauer in Rutland. S. 86-87. Та же диспозиция
рассмотрена еще раньше в работе: Seeley F. F. Thematic Counterpoint in «Poezdka
v Poles’e» 11 Annali sezione slava. Napoli: Ed. Intercontinentalia, 1975. T. 16-17. S. 13-20.

260 Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung. Bd. 2. S.697.
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
щейся цветами весны», это «голубка-радость, бьющая лазурными
крылами», «любовь, сияющая слезами восторга, как роса на заре»,
это «блаженство, вера и сила». Однако и позиция нахождения «вне»
природы, отказ от «эгоизма» не дает удовлетворения, связанного
хотя бы с радостью интеллектуального познания, прозрения, приоб-
ретения «высшей мудрости». Смятение, страх, чувство собственной
ничтожности — вот какие реакции (чисто эмоциональные) вызыва-
ет у рассказчика холодный и безучастный взгляд, устремленный на
него Природой.

Формально-текстовой опорой типичной тургеневской «тяжелой
метафизической тоски»261, как она проявляется на уровне анализи-
руемого фрагмента, можно считать подспудное перераспределение
субъектно-объектных функций между познающим индивидом, но-
сителем «представления», и не знающей рефлексии «волей» («при-
родой»). Как известно, по Шопенгауэру, не случайно начинающему
свой главный философский труд с рассмотрения «представления»,
а не «воли», «воля» может быть дана индивидууму исключительно
опосредованно — в «представлении»262. Следовательно, и «эгоизм»,
и «альтруизм» в рассуждениях Шопенгауэра выступают как пози-
ции, регистрируемые именно познающим субъектом, поле созна-
ния которого — единственный интеллектуальный рефлектор отно-
шений «индивид — природа». Оттого глагол «reden» («Die Natur...
redet...») у него в более строгом научном изложении будет семан-
тически равнозначен выражению «сознавать»/«осознавать». Факти-
чески у Шопенгауэра не природа «говорит» из индивида или «ему»,
индивиду, но он сам, индивид, сознает природу («волю») в самом
себе («эгоизм») или «осознает» механизм ее действия со стороны
(«альтруизм»). Ровно наоборот у Тургенева, переносящего оппози-
цию «человек (индивид) — природа» из сферы философской реф-
лексии на почву художества. Риторическая фигура персонификации
(«природа говорит...» — «die Natur redet...»), выполняющая у выда-
ющегося стилиста и ритора Шопенгауэра определенную — при этом
чисто техническую — функцию, трансформируется в творческом
воображении писателя в развернутую аллегорию (природа = боги-
ня = Изида). Теперь уже не индивид, а она — природа — «говорит»

261 Гершензон М. Мечта и мысль Тургенева. С. 49.

262 В этом традиционно усматривают противоречие шопенгауэровской систе-
мы. См., например: Ackermann F. Schopenhauer: Kritische Darstellung seines Systems.
Essen: Verl. Die Blaue Eule, 2001.
или красноречиво «молчит», превращая человека в пассивного слу-
шателя и беспомощный объект приложения «холодного, безучастно
устремленного на него» взгляда «вечной Изиды».

Таким образом, второй принципиально важный момент «транс-
позиции» шопенгауэровского претекста у Тургенева — метафори-
зирующая персонификация, в ходе которой «воля» («природа»),
выступавшая у Шопенгауэра не представимой чувственно, интел-
лигибельной «слепой» субстанцией, является в «Поездке в Полесье»
в виде холодно-равнодушной (по отношению к человеку и его судь-
бе) всевластной вечной богини Изиды, «матери всех вещей» (в соот-
ветствии с поверьями египтян, древних греков и римлян)263.

Обращаясь к «двуслойному» (шопенгауэровско-тургеневско-
му) претексту «Поездки в Полесье», Захер-Мазох, в свою очередь,
подвергает его семантической селекции, приглушая чуждые и пу-
антируя близкие себе моменты. Как и следовало предположить, ав-
стрийского автора оставляет равнодушным тургеневская «тяжелая
метафизическая тоска». В то же время он вряд ли мог пройти мимо
декларативно пассивной готовности рассказчика «Поездки в По-
лесье» «предаваться» и «отдаваться» внешнему жестокому началу
(природе, судьбе), в каковой готовности И. Лорм, сам страстный шо-
пенгауэрианец, усмотрел в свое время (в рецензии на «Поездку в По-
лесье») «типично русский» фатализм264. В еще большей мере — это
вряд ли могло быть иначе — обращает на себя мазоховское внима-
ние образ Природы как немилосердной женщины-богини, «холод-
но» и «безучастно» взирающей на «человека» (мужчину).

Именно этот образ, амальгама тургеневского и шопенгауэров-
ского, отзывается во вступительном тексте «каиновского» цикла —
новелле «Странник» — в фигуре «мрачной и молчаливой, вечно
творящей и поглощающей богини» (Ст, 42) — самой природы, явив-
шейся рассказчику (выведенному, как и у Тургенева, в виде охотни-
ка на фоне «мрачной» кулисы соснового бора). «Природа» обраща-

263 Ф. Ницше, восторгавшийся, как известно, именно адеистическим, или
даже конкретно «атеистическим» потенциалом философии пессимизма, в извест-
ной мере «подтачивает» основание тургеневской персонификации. Ср. в «Ессе
homo»: «Атеизм был тем, что привело меня к Шопенгауэру» (Ницше Ф. Соч.: в 2 т.
/ пер. с нем. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 734), а также одно из рассуждений «Несвое-
временных наблюдений»: «Глупость воли — величайшая мысль Шопенгауэра.
Нечто глупое никто никогда не решится назвать Богом» (перевод наш. — Л.П.)
(Nietzsche Е Unzeitgema0e Betrachtungen. Stuttgart: Kroner, 1972. S.598).

264 См.: Lorm H. Iwan Turgenjews Erzahlungen. S. 1643-1647.
ет внимание рассказчика на череду рождений и смертей в окружа-
ющем мире, указывая ему на ряд примеров естественно-научного
и социального плана:

«Взгляни на твоих собратьев — как они по осени окукливаются, как
озабочены только тем, чтобы безопасней уложить свои яйца, не заботясь
о самих себе, и спокойно отправляются умирать, чтобы по весне пробу-
диться к новой жизни. <...>

Осень за осенью я равнодушно взираю на опавшие листья. Точно так
же смотрю я на войны и эпидемии, на всякое массовое умирание моих
детей, ибо каждый из них продолжит жизнь в новом существе, и таким
образом я жива в смерти, вечна и бессмертна в преходящем.

Пойми меня, и ты больше не будешь бояться, не будешь упрекать
меня, свою мать» (Ст, 43-44).

Вывод рассказчика, сделанный на основании «общения» с мате-
рью-природой, по сути, повторяет основные положения ее монолога:

«Я осознал, какое чудовищное нагромождение лжи ослепило нас, что
мы — каиново племя — не хозяева природы, но, напротив, ее рабы, ко-
торых она использовала в своих неразгаданных целях и заставила жить
и плодиться, обрекая на тяжкую барщину и безнадежную кабалу» (Ст, 44).

«Разрешение» тяжелой для человека ситуации «давящего» диктата
Природы обретается рассказчиком в удалении (физическом) от нее:

«Меня пронзила дрожь, желание от нее оторваться, ускользнуть от
нее. Я собрался с силами и попытался вырваться на простор. Словно ле-
тучие мыши, призрачно и беззвучно кружили вокруг мои мысли, опасе-
ния и сомнения. В таком состоянии я достиг равнины, которая мирно
дремала, раскинувшись в освещении ясного ночного неба, его бесчислен-
ных огоньков. Вдали я увидел деревню, приветливо светящиеся окна род-
ного дома. На меня снизошел глубокий покой, и в моей душе торжествен-
но и тихо зажглось священное стремление к познанию и истине. Когда
я ступил на хорошо знакомую тропинку, бегущую среди лугов и полей,
в небе внезапно взошла необычно крупная звезда, большая и ясная, и мне
представилось, будто она движется впереди меня, как когда-то перед Тре-
мя волхвами, которые искали свет мира» (Ст, 44).

Содержательно и композиционно «общение» рассказчика с При-
родой в «Страннике» подобно таковому в «Поездке в Полесье».
И в одном произведении, и в другом оставшийся наедине с «эле-
ментарной» стихией жизни индивидуум становится субъектом
пассивного восприятия, «созерцателем» неких основополагающих
истин, истин аксиоматических, поэтому задачей его выступает не их
верификация, а поиски собственной, индивидуальной жизненной
стратегии перед лицом непреложного закона природы. (И действи-
тельно, оба героя-рассказчика — уже за пределами общения с Magna
Mater — приходят к неким важным выводам на уровне жизненной
этики.) Содержание этого закона: констатация всеприсутствия
в мире некоего объективного начала, осуществляющего через че-
ловека и независимо от его воли самовоспроизводство природно-
го и мирового целого. Данный закон с железной необходимостью
осуществляется в природе и в человеческом обществе. Важно, что
у обоих авторов речь идет как о природной, так и о социальной сфе-
рах. У Захер-Мазоха, как и у Тургенева, человек фигурирует в каче-
стве существа, находящегося в родственных — «братских» — отно-
шениях с природным миром. Содержание этого закона: констатация
всеприсутствия в мире некоего объективного начала, осуществляю-
щего через человека и независимо от его воли самовоспроизводство
природного и мирового целого.

В то же время способ использования Захер-Мазохом чужого пре-
текста дает возможность проследить выработку австрийским авто-
ром собственных художественных приоритетов. Важен, во-первых,
сам образ «говорящей природы», в котором П. Шпренгель справед-
ливо усматривает черты центрального для «Венеры в мехах» и ве-
дущего для всего «Наследия Каина» «типа жестокой женщины»265.
По сравнению с Тургеневым тип этот у Захер-Мазоха обогащается
дополнительными деталями, персонифицируясь тем самым в еще
большей мере, нежели это было в «Поездке в Полесье». К атрибу-
там «холодности» и «безучастности», присутствующим у Тургенева,
прибавляется — в качестве семантического «приращения» образа —
также слово «мать», необыкновенно важное для всей глубинно-
психологической структуры новелл «каиновского» цикла266.

Второй существенный момент отклонения Захер-Мазоха от тур-
геневского образца — и здесь автор «Странника» «реанимирует»

265 Sprengel Р. Darwin oder Schopenhauer?: Fortschrittpessimismus und Pessimis-
muskritik in der osterreichischen Literatur (Anzengruber, Kurnberger, Sacher-Masoch,
Hamerling) 11 Literarisches Leben in Osterreich. 1848-1890 I Hrsg. von K. Amann,
H. Lengauer, K. Wagner. Wien; Koln; Weimar: Bohlau, 2000. S. 74.

266 О психоаналитическом аспекте семантики «материнства» применительно
к «Венере» и в контексте всего цикла см.: Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха
// Захер-Мазох Л., фон. Венера в мехах. Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха.
Фрейд 3. Работы о мазохизме. С. 191-313.
по сути шопенгауэровский претекст, явно приглушаемый у Турге-
нева, — исход общения с природой, организованный в «Поездке
в Полесье» как апелляция к шопенгауэровскому квиетизму. У Тур-
генева говорится о принципиальном отказе личности от погони за
счастьем и провозглашается некий стоический идеал «смирения»
и «молчания»267, один из предлагаемых учением Шопенгауэра вари-
антов «отказа от воли». (Несколько раньше подобный же — шопен-
гауэрианский — исход сюжета был использован Тургеневым в «Фа-
усте».) Захер-Мазох же, герой-рассказчик которого говорит в за-
ключение об охватившем его «стремлении к познанию и правде»,
сознательно выбирает второй из предложенных «франкфуртским
мудрецом» вариантов «отказа от воли»: путь интеллектуального по-
знания268. Сама Природа «призывает» его к интеллектуальному по-
иску («пойми меня...») — таким образом снимается тургеневский
страх, оцепенение субъекта перед лицом «безучастной», «слепой»
силы и восстанавливается в известной мере «исходная» шопенгауэ-
ровская точка зрения субъекта — носителя интеллектуальной реф-
лексии. Данное отступление от тургеневского претекста и «оживле-
ние» шопенгауэровского, по-видимому, возможно считать жестом
в значительной мере формальным, связанным с приданным новелле
«Странник» статусом Пролога к объемному повествовательному
циклу. В тексте новеллы отчетливо прослеживается стремление ав-
тора обеспечить рассказчику — «рамочной» фигуре цикла — пози-
цию «вненаходимости», почти естественно-научный статус наблю-
дателя — «собирателя» примеров природной и социальной жизни.

Гораздо менее формальной оказывается дальнейшая разработ-
ка образов природы-Изиды269 и пассивно воспринимающего ее
субъекта, осуществляемая в «Венере в мехах». В данной новелле
шопенгауэровско-тургеневская констелляция недвусмысленно ап-

267 Впрочем, здесь мы можем увидеть не только отличие, но и сходство. По-
добно тому как в «Поездке в Полесье» аскетическую позицию занимает персо-
наж, посторонний рассказчику, — Егор, у Захер-Мазоха в «Страннике» позиция
«анархо-аскетического» (С.Милоевич) отказа от благ мира (по сути, от воли) во-
площена в образе сектанта-бегуна.

268 См.: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. с нем.: М. И. Левина,
Б. В. Мееровский, И.С.Нарский. [2-е изд., испр.]. М.; СПб.: Центр гуманитарных
инициатив, 2015.

269 Образ вечной Изиды» «сочувственно взирающей на человека тысячью сво-
их глаз, непобежденной, неразгаданной», возникает у Захер-Мазоха также и поз-
же, в новелле «Гайдамак». См.: Sacher-Masoch L., von. Das VermachtniB Kains. Bd. 2:
Das Eigentum. Tl. 2. S.301.
плицируется на отношения жестокой женщины-домины и мужчи-
ны-мазохиста. Так, излагая Ванде свое понимание любви, Северин
обращается к уже известному нам образу персонифицированной
Природы, правда используя его теперь в качестве метафоры. В рас-
суждениях героя речь идет не о недифференцированном «голо-
се», как у Шопенгауэра, и не о природе-женщине, как у Тургенева,
но о женщине-природе:

«Я видел в чувственности нечто священное — даже единственно свя-
щенное; в женщине и в ее красоте — нечто божественное, так как главное
назначение ее составляет важнейшую задачу бытия: продолжение рода.270
В женщине я видел олицетворение природы, Исиду, а в мужчине — ее
жреца, ее раба, и она виделась мне по отношению к мужчине жестокой,
как природа, отталкивающая от себя то, что послужило ей, когда больше
в нем не нуждается, тогда как для него все ее издевательства и самая
смерть от ее руки превращаются в сладострастное блаженство» (В, 57)
(курсив автора цитаты, полужирный наш. — Л.П.).

Захер-Мазох очевидно доводит процесс «вочеловечивания» При-
роды («воли»), начатый Тугреневым, до желанного для него, Мазоха,
семиотического предела — «жестокая женщина». Причем динамика
семантизации явственно разворачивается им в обратную сторону:
означаемое и означающее меняются местами, и вот уже не «приро-
да» («воля») персонифицируется, уподобляясь женщине, но объ-
ект желания (домина) аллегоризируется, начиная воплощать в себе
Природу, богиню Изиду и Magna Mater.

На данное явление, пожалуй, стоит обратить отдельное внима-
ние. Важнейшие начала жизни, бывшие для «странного» Тургенева
источником извечного страха, а для Тургенева-шопенгауэрианца —
основанием его «тяжелой метафизической тоски»: Природа, Судьба,
Смерть, Любовь в ее метафизическом, а посему трагическом изво-
де, — выступают у русского автора, как правило, в женском обличье.
Это, например, кроме представленной в «Поездке в Полесье» «при-
роды-Изиды», также природа как «величавая женщина» с «темны-
ми, грозными глазами» в стихотворении в прозе «Природа»; старуха
как воплощение неотвратимой судьбы («Старуха»); молодая жен-
щина, похожая на мраморную статую как олицетворение Смерти
(«Встреча. Сон»); выдержанные в похожей семантике образы вам-

270 Здесь явственно звучит один из ключевых мотивов шопенгауэровской
«Метафизики половой любви». См. главу 44 второго тома «Мира как воли и пред-
ставления»: Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung. Bd. 2. S.616-660.
пира Эллис («Призраки») и Клары Милич (героиня здесь — Любовь
и Смерть в одном лице). Для австрийского же тургеневианца, исхо-
дящего не из отвлеченно осмысляемых метафизических оснований
жизни, но из реальности и насущности собственного «нутряного»
желания, тургеневское образное «единство в многообразии» обо-
рачивается «многообразием в единстве». Фантазм, подобно магни-
ту, притягивает к себе весь набор образных коррелятов: и Природа,
и Судьба, и Любовь, и Смерть — все суть она одна — «жестокая жен-
щина». Словам-коррелятам при этом, между прочим, морфологиче-
ски даже не обязательно быть feminina. Показательна в данной связи
«типично мазохистская» реакция на образ вампира Эллис из турге-
невских «Призраков» (1863; нем. 1865), звучащая в заключительной
новелле первой части «Наследия Каина» — «Марцелла, или Сказка
о счастье»:

«...Тургенев изображает в этой удивительной истории определенное
состояние <...> Подчас ночью, когда... внезапно проснешься... видишь
перед собою саму смерть (ср. нем. der Tod — masculinum! — Л.П.) со
всеми ее ужасами <...> Эта мысль, что приходит снова и снова, — она
как вампир, она как прекрасная соблазнительница, что пьет нашу кровь,
она как страх небытия; есть все же что-то общечеловеческое в этих
"Призраках”... »271.

Акцентируемые в данном случае «ужас смерти» и «страх не-
бытия», представленные в обличье «прекрасной соблазнительни-
цы», — явление для Тургенева, пусть и завораживающее, однако
однозначно отпугивающее. Обратную констелляцию находим у Ма-
зоха. «Прекрасная соблазнительница», несущая в себе и смерть,
и небытие, выступает именно тем, чего страстно желает и ищет ав-
тор «Венеры» и «Марцеллы». В этой-то «обратимости» тургеневской
семантики, в ее удобстве для перелицовки на «мазохистский» фасон
и лежит для него, судя по всему, «общечеловеческий» потенциал
тургеневской прозы. Наряду с феминизированным образом При-
роды заметную трансформацию претерпевает у Мазоха и индивид,
у Шопенгауэра явленный как субъект «познающий» или «наслажда-
ющийся», в зависимости от того, ставит ли он себя «вне воли» или
позволяет ей «говорить» изнутри себя. Носитель «сладострастного
блаженства», герой-мазохист парадоксальным образом контамини-

271 Sacher-Masoch L., von. Marzella oder Das Marchen vom Gluck П Sacher-
Masoch L., von. Das Vermachtnifi Kains: in 2 Bd. 3. Aufl. Stuttgart, 1978. Bd. 2. Teil 1.
S. 514-515.
рует обе позиции. Формально он, находясь вне «воли», сублимиро-
ванной в женщине, до крайности пассивен («подвешен»), взирает
на Природу-«волю» со стороны, т. е. приближается к позиции аске-
тического отрицания principium individuationis. Фактически же —
является носителем желания (инстинкта, «воли»), т.е. изобретает
способ (этот способ называется мазохизмом) использовать именно
свою созерцательность («подвешенность») для запуска и поддержа-
ния «в работе» эмоционального механизма, продуцирующего (кон-
кретно — сексуальное!) наслаждение.

IV. U.K феномену охоты

Охота — один из примечательных пунктов, общий для индивиду-
альности Тургенева и Захер-Мазоха. При ближайшем рассмотрении
данная проблема обнаруживает три аспекта: тематический (мотив
охоты), нарратологический (ружейный охотник как повествователь)
и глубинно-психологический (архетипически заложенные в самом
феномене охоты моменты субверсии, насилия и эротики).

Первые два аспекта, тесно связанные у обоих писателей, знаме-
новали реалистическое подобие двух авторов. Как «австрийскому
(галицийскому) Тургеневу» Захер-Мазоху предстояло не только вос-
производить (практически имитировать) охотничью тематику и по-
вествовательную манеру в целом ряде текстов «каиновского» и «га-
лицийского» циклов, но и время от времени симулировать в жизни
охотничьи пристрастия и привычки, почитавшиеся неотъемлемы-
ми чертами славянского дворянина-помещика. Гораздо более глу-
боким, по сравнению с первыми двумя — генетическими, «вторич-
ными» по своей сути, — представляется третий аспект — момент
типологической встречи-узнавания «своего» в «чужом», имеющий
основу скорее фантазматическую, нежели референциально-реали-
стическую.

* * *

Как известно, у Тургенева охотничья тематика, связанная с обра-
зом барина — ружейного охотника, который выступает, как прави-
ло, в роли рассказчика, выходит за пределы одних только «Записок
охотника» (1852), отражаясь также в ряде самостоятельных пове-
стей («Поездка в Полесье», 1857; «Три встречи», 1852; «Бригадир»,
1868; «Степной король Лир», 1870). Сходным образом у Захер-Мазо-
ха фигура охотника-рассказчика, показательная для «Наследия Ка-
ина», появляется и в текстах, не относящихся к данному циклу, на-
пример в небольших новеллах «День и ночь в степи» («Tag und Nacht
in der Steppe») и «Упавшая звезда» («Der fliegende Stern»), вошедших
во вторую серию «Галицийских историй» («Galizische Geschichten.
Neue Folge», 1881).

Охотничьи пассажи у Захер-Мазоха, на первый взгляд, весьма
похожи на тургеневские. Достаточно привести, например, началь-
ные фрагменты некоторых новелл «каиновского» и «галицийского»
циклов:

«Осторожно, с охотничьими ружьями за плечами, пробирались мы,
старый егерь и я, по исполинскому первобытному лесу...» (Ст, 32).

«Стояла ясная теплая августовская ночь. Я спускался с гор, неся за
плечами охотничье ружье. Большая черная английская легавая, еле пере-
двигая ноги и вывалив язык, устало плелась за мной. Мы сбились с до-
роги» («Лунная ночь»)272.

«Мы оба устали, я и мой легавый пес. Он, еле передвигая ноги, плел-
ся позади меня с вывалившимся языком и поджатым хвостом. Мы шли
лесом. Кому под силу устоять перед той свежестью, которой он овевал
нас! Я прислонил ружье к стволу ветвистого дуба и бросился в его тень,
на пышный ковер цветов и трав. Пес растянулся рядом и тяжело дышал»
(«Василь Гименей»)273.

«Что за злосчастный день для охотника: два рябчика и один большой
коршун составляли всю добычу <...> Мы [с егерем] быстро спускались
в долину, оставляя позади себя кусты голубики и альпийских роз, запы-
хавшийся пес брел следом» («Упавшая звезда»; перевод наш. — Л. П.)274.

Приведенные пассажи сопоставимы с зачинами некоторых тур-
геневских очерков: «В жаркий летний день возвращался я однажды
с охоты в телеге...» («Чертопханов и Недопюскин», т. 3, 274); «Дело
было осенью. Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям...»
(«Контора», т. 3,138); «Я возвращался с охоты в тряской тележке...»
(«Касьян с Красивой Мечи», т. 3,106); «Я ехал с охоты вечером один,
на беговых дрожках» («Бирюк», т. 3,155).

При внимательном чтении, однако, обращает на себя внимание
скупой и формульный, по сути фантомный, характер охотничьих

272 Захер-Мазох Л., фон. Лунная ночь И Захер-Мазох Л., фон. Коломейский
Дон Жуан. С. 140.

273 Захер-Мазох Л., фон. Василь Гименей И Там же. С. 289.

274 Sacher-Masoch L., von. Der fliegende Stern 11 Sacher-Masoch L., von. Lola: Ge-
schichten von Liebe und Tod. Munchen: Wilhelm Heyne, 1985. S. 135.
«вкраплений» у Мазоха. Не случайно у него не встретишь не только
текстов, целиком построенных на охотничьей тематике (подобных,
например, тургеневскому «Льгову»), но даже сколько-нибудь под-
робно прописанного охотничьего эпизода (как, например, описа-
ние стояния на «тяге» в тургеневском «Ермолае и мельничихе»)275.
Охотничьим эпизодам формально придана функция «товарного
знака» австрийского тургеневианца, но сами они на редкость бед-
ны деталями — явный признак, что сам автор далек от данного
рода деятельности. В самом деле, если компетентность Тургенева-
охотника была и остается вне подозрений,276 то вряд ли то же са-
мое можно сказать о Захер-Мазохе. В письмах и автобиографиче-
ских заметках последний писал о себе как о страстном охотнике277,
которого якобы с детских лет отец посвятил в тайны не только
утиной и заячьей, но и волчьей охоты278, однако однажды писа-

275 Относительно подробное описание охоты на дроф в новелле Мазоха «День
и ночь в степи» носит скорее анекдотический характер. Сцена с подстреленным
орлом в «Страннике» являет собой имитацию соответствующего эпизода из «Ка-
сьяна с Красивой Мечи», при этом само представление орла (или, как в «Упав-
шей звезде», коршуна) в качестве охотничьей мишени свидетельствует о малой
компетентности автора: для настоящего охотника хищная птица — не дичь. Ср.
также в «Коломейском Дон Жуане» довольно «легковесные» в референциальном
отношении и потому малоубедительные пассажи о многочисленных медвежьих
охотах главного героя. О том, насколько трудно уложить хотя бы одного медведя,
см. у Тургенева в «Поездке в Полесье».

276 О компетентности Тургенева в охотничьем деле свидетельствует употреб-
ление сложных терминов ружейной охоты, тонкие замечания о технике высле-
живания различных видов дичи, об особенностях охотничьих ружей и собак,
а также его эссе «Пятьдесят недостатков ружейного охотника и пятьдесят недо-
статков легавой собаки» (1876), как, впрочем, и многочисленные «вещественные»
доказательства живой причастности писателя к охотничьему делу, сохранивши-
еся в его усадьбе-музее в Спасском-Лутовинове: ружье фирмы Лебеда, ягдташ,
фляжка, охотничья шляпа Тургенева, карты и маршруты его охот в России, Фран-
ции, Германии, Шотландии (подробнее см. об этом: Шапочка В. В. Охотничьи
тропы Тургенева. Орел: Вешние воды, 1998). Впечатляет также, например, впол-
не убедительное перечисление Тургеневым своих охотничьих трофеев в письме
к С. Т. Аксакову от 17 (29) октября 1852 г. В письме фигурируют «69 вальдшнепов,
66 бекасов, 39 дупелей, 33 тетерева» и т. д. См.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и пи-
сем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 2: 1851-1856. С. 73). Ср. также замечание Ю. Шмидта:
«Охотничьи картины Тургенева вызывают абсолютное доверие» (Иностранная
критика о Тургеневе. С. 17).

277 См., например, письма к Э.Матайя от 20.01 и от 04.03 1875 г.: Sacher-Ma-
soch L., von. Seiner Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S.32, 58.

278 Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische Prosa. S. 63-64.
тель обронил замечание, заставляющее отнестись к подобным за-
явлениям с некоторой осторожностью, если не вовсе дисквалифи-
цирующее его репутацию охотника: «Впрочем стрельба для меня
в охоте дело не главное, меня привлекает в ней скорее <физиче-
ское> напряжение, здоровый образ жизни, прекрасные картины
природы»279.

Там, где Тургенев, давая полноценнейшие в референциальном от-
ношении образчики «охотничьих» описаний, демонстрирует клас-
сическое соответствие реалистической парадигме (французский
литературный критик Ж. Шанфлёри, например, считал «Записки
охотника» достойными служить примером для разработки теории
реализма280), Захер-Мазох, имитируя Тургенева, симулирует это со-
ответствие, создавая в результате не более чем фантомы охоты и си-
мулякры реализма.

* * *

Несмотря на очевидную связь с традицией журнальных охот-
ничьих очерков281 и английских «Sporting Sketches»282, «Записки
охотника» в содержательном плане были, как известно, далеки от
охотничье-этнографического задания283. По верному наблюдению
П. Мериме, представляя собой «в большей мере книгу нравоописа-
тельных, нежели охотничьих очерков»284, «Записки охотника» вос-
ходят к европейской и отечественной жанровой линии «физиоло-

279 Из письма к Э.Матайя от 19.06.1875 г. См.: Sacher-Masoch L., von. Seiner
Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S. 80.

280 См. об этом: Алексеев М.П. Мировое значение «Записок охотника» И
«Записки охотника» И. С. Тургенева (1852-1952): статьи и материалы / под ред.
М. П. Алексеева. Орел: Орловская правда, 1955. С. 75. В означенном контексте
важно изобилие у Тургенева именно «излишних» охотничьих деталей, будто бы
ничего не прибавляющих к концепции и сюжету данного конкретного очерка или
«Записок» в целом; именно такие «излишества», по Р. Барту, и обеспечивают про-
изведению необходимый эффект реальности (см.: Барт Р. Эффект реальности И
Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика / пер. с фр. М., 1994. С. 392-401).

281 См.: Ковалев В.Н. «Записки охотника» И. С. Тургенева: Вопросы генезиса.
Л.: Наука, 1980. С. 55.

282 Алексеев М.П. Заглавие «Записок охотника» И Тургеневский сборник. М.;
Л.: Наука, 1969. Вып.5. С. 210-218.

283 Ковалев В. Н. «Записки охотника» И. С. Тургенева. С. 59.

284 Merimee Р. La litterature et servage en Russie 11 Revue des Deux Mondes. 1854.
15 Juil. P. 184. Цит. по: Алексеев М.П. Заглавие «Записок охотника». С.212.
гического очерка»285, сочетая свойственную ему портретность со
специфической авторской «ландшафтной живописью» (портрет
и пейзаж, по общему мнению, ключевые композиционные единицы
«Записок»). Характерной охотничьей пространственной и социаль-
ной мобильностью автор с очевидностью пользуется главным обра-
зом как повествовательным приемом, как «средством художествен-
ного проникновения в повседневную жизнь людей»286. Выдающееся
художественное открытие Тургенева — своеобразная «охотничья»
манера повествования с уникальным сочетанием гомогенности
(ср.: «повествовательная перспектива <...> “Записок охотника” от-
носительно едина»287) и гетерогенности (многочисленные фрагмен-
ты человеческих судеб, портреты и пейзажи нанизываются на ось
повествования), статики (пространство Орловской губернии и —
шире — крестьянско-помещичья Русь) и динамики (передвигаю-
щийся в этом пространстве рассказчик — homo viator288), фабуль-
ности цикла в целом и относительной «бессюжетности» отдельных
очерков289 — обусловливало значительную свободу автора в обра-
щении с материалом. Примечательна характеристика особенностей
нарративной организации «Записок», предложенная Б. Эйхенбау-
мом:

«Новеллы следуют одна за другой, как непринужденный рассказ охот-
ника о своих встречах и впечатлениях. Событий никаких нет, но зато все
время сохраняется личный тон рассказчика, придающий повествованию
лирическую, задушевную окраску. Автор или рассказывает сам, или пере-
дает слышанный им разговор, или воспроизводит рассказ другого лица —
этими тремя формами определяется построение новелл. Автор присут-
ствует все время — или как действующее, или как слушающее лицо»290.

285 См. подробное исследование на данную тему: Peters J.-U. Turgenews «Za-
pisky ochotnika» innerhalb der ocerk-Tradition der 40-er Jahre: Zur Entwicklung des
realistischen Erzahlens in Rutland. Berlin; Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1972.

286 Ковалев B.H. «Записки охотника» И. С. Тургенева. С. 60.

287 Peters J.-U. Turgenews «Zapisky ochotnika». S.80.

288 Ср.: «При непрерывном внешнем движении (скитания охотника) — вну-
тренняя неподвижность: картина сельской Руси» (Эйхенбаум Б. Вступительный
очерк И Тургенев И. С. Записки охотника. Пг.: Литературно-изд-й отд. Комисса-
риата нар. просвещения, 1918. C.IV-V).

289 Ср.: «Место фабулы как важнейшего структурообразующего принципа за-
нимает рассказчик, что и определяет специфические особенности композицион-
ной структуры» (Peters J.-U. Turgenews «Zapisky ochotnika». S. 11).

290 Эйхенбаум Б. Вступительный очерк. С. VIL
«Наследие Каина» Захер-Мазоха может быть воспринято как
попытка освоить этот уникальный художественный опыт. Рассказ-
чик Захер-Мазоха «в неменьшей мере претендует на аутентичность
и пользуется теми же формальными приемами, что и тургеневский
охотник»291. В самом деле, в большинстве новелл «каиновского»
цикла есть рамочные конструкции, в которых за повествователь-
ное обрамление отвечает рассказчик — охотник, как в «Страннике»,
«Лунной ночи», «Василе Гименее», «Марцелле», или же просто мест-
ный дворянин-помещик, который свободно перемещается пешком
или на лошади по Восточной Галиции ради прогулки («Отставной
солдат») или экскурсии («Гайдамак»)292, заезжает или заходит в го-
сти к соседям-помещикам («Венера в мехах», «Любовь Платона»,
«Завещание»293). Нередко конкретная причина для путешествия
по Галиции и вовсе остается непроясненной («Коломейский Дон
Жуан», «Народный суд»).

Если рассказчик организует повествовательную «раму», то сю-
жетный центр новеллы составляет рассказ некоего персонажа о себе
(чаще всего рассказчик случайно встречает его по дороге), тогда как
рассказчик выступает в роли слушателя (ср.: «Коломейский Дон
Жуан», «Лунная ночь», «Василь Гименей», «Гайдамак», «Отставной
солдат»). При этом Захер-Мазох чаще всего следует тургеневской
сюжетной схеме: «...очерк начинается с того, что мотивируется
встреча... <...> Следующее — внешняя обстановка встречи, более
или менее очерченная... <...> Один из главных признаков этих “рас-
сказчиков” — это их отдаленность от духовного мира автора»294.
Внешне Захер-Мазох строго выдерживает тургеневский канон, ло-
гически мотивируя встречу основного рассказчика, отвечающего
за «обрамление», и случайного повествователя295, ситуация рас-
сказывания/слушания уснащена целым рядом деталей и подробно-

291 Exner L. Leopold von Sacher-Masoch. S. 56.

292 В очерке «Хорь и Калинин» «охотничья» мотивировка внесена лишь post
factum и не определяет фигуру рассказчика в существенной мере.

293 Ср. также у Тургенева «неохотничью» мотивировку визитов рассказчика
к Татьяне Борисовне («Татьяна Борисовна и ее племянник») и Александру Миха-
лычу Г. («Гамлет Щигровского уезда»).

294 Рыбникова М. А. Один из приемов композиции у Тургенева. С. 107.

295 Может быть, за исключением «Лунной ночи»: нарекания реалистически
ориентированной критики вызвала ситуация, когда помещица-лунатичка в со-
стоянии сомнамбулического транса пробирается ночью в комнату ночующего
в ее доме рассказчика-охотника, чтобы поведать ему свою историю.
стей и неоднократно (в случае устного рассказа) актуализируется во
«внутренней» части новеллы.

Главное отличие состоит, пожалуй, в несколько тяжеловесной на-
рочитости подобного рода конструкций, особенно очевидной при
сравнении с искусно «ненарочитыми» тургеневскими очерками.
Если тургеневский цикл, объединяющий 25 (в первом варианте 21)
небольших по объему текстов, напоминает нитку разноцветного би-
сера, то у Захера оно больше похоже на массивное монисто. В «На-
следии Каина», например, отчетливо доминирует наиболее статич-
ная из трех выделенных Б. Эйхенбаумом для «Записок» нарратив-
но-композиционных форм — воспроизведение «стационарного»
рассказа о себе другого лица (в чистом виде эта форма выдержана
у Тургенева лишь в «Петре Петровиче Каратаеве» и «Гамлете Щи-
гровского уезда»). Напротив, две гораздо более динамичные формы
презентации содержания как услышанного (подслушанного) или
увиденного (подсмотренного) охотником-пешеходом у Захер-Ма-
зоха крайне редки. Единственная «каиновская» новелла, целиком
построенная на материале такого рода (с очевидной интертексту-
альной опорой на тургеневские очерки), — «Народный суд» — об-
наруживает серьезный недостаток художественной и референ-
циальной убедительности. Мало того, статичные и стационарные
«рассказы о себе» случайных собеседников захеровского охотника
уже во второй половине первого раздела цикла («Любовь») отлича-
ются не только отмеченной выше (см. раздел IV. 2 настоящей гла-
вы) склонностью к закругленности сюжета и пространности296, не
свойственной импрессионистическим фабулам тургеневских очер-
ков, но и тенденцию к переходу от устной наррации к письменной.
Так, внутрирамочное повествование в «Венере в мехах» — дневник,
а в «Любви Платона» — собрание писем главного героя, значитель-
ную часть «Марцеллы» также составляют письма главных действу-
ющих лиц. Показательно раздраженное замечание О.Глагау, первым
заметившего серьезную несостыковку двух «охотничьих» нарра-
ций — тургеневской и мазоховской:

«Подобно тому как Тургенев бродит в качестве охотника по по-
лям и лесам и сообщает о собранных попутно впечатлениях, Захер-
Мазох путешествует по округе конным и пешим ходом в целях сбо-
ра целых историй. Люди, с которыми он сталкивается, как кажется,

296 См. подробно характеристику данных произведений: Полубояринова Л. Н.
Леопольд фон Захер-Мазох — австрийский писатель эпохи реализма. С. 172-195.
до отказа набиты этими самыми историями, историями длинными
и хорошо скомпанованными, так что, стоит Захер-Мазоху появить-
ся, они тут же готовы их ему выложить или даже представить в пись-
менном виде, ибо Захер-Мазох выступает кем-то вроде духовника
всего Коломейского округа»297.

На уровне макрофабулы «Наследия Каина» у Захер-Мазоха не
было острой нужды в связующей фигуре рассказчика, «прошиваю-
щей» пространство в ходе бесконечных блужданий. «Внешнее»
единство цикла и его разделов задается логической шестичастной
схемой и телеологией движения «от Каина ко Христу»298. Соответ-
ственно, Мазох и на микроуровне (в отдельных фрагментах цикла)
интуитивно движется в сторону, обратную тургеневскому «отсут-
ствию фабулы, интриги, действия, драматического сюжета»299, —
к традиционной, сюжетно закругленной новелле западного образ-
ца, прибегая для оформления внутренней части рамочного текста
к тургеневским же «окультуренным» формам диаристики и перепи-
ски, лежащим, однако, за пределами «Записок охотника». (Ср. у Тур-
генева «Дневник лишнего человека», «Фауст», «Переписка».) В «За-
писках охотника», как известно, композиционные формы «письмен-
ного» внутрирамочного рассказа были крайне редки и ограничены,
пожалуй, лишь введенными в состав текста письмами Крупяникова
(«Смерть») и племянника Татьяны Борисовны («Татьяна Борисовна
и ее племянник»).

* * *

Если творческого восприятия на содержательном и техниче-
ском уровне не случилось, то в фантазматическом плане «охотни-
чье» начало тургеневских «Записок» Захер-Мазох активно усвоил.
Значимым для австрийского автора оказывается децентрированно-
импрессионистическое (или, если использовать современный пост-
структуралистский термин, ризоматическое) качество охотничьей
тематики Тургенева. В данном случае принципиально важен глу-
бинно-психологический потенциал, архетипически заложенный как
в самом феномене охоты, так и в семантике русского слова «охота»
(«охотник», «охотиться») и немецкого «Jagd» («Jager», «jagen»).

297 MLW.S.55.

298 См. О «каиновском цикле»: Полубояринова Л.Н. Леопольд фон Захер-
Мазох — австрийский писатель эпохи реализма. С. 136-163.

299 Гроссман Л. Ранний жанр Тургенева. С. 55.
В словаре В. И. Даля слову «охота» сначала дано значение «со-
стоянье человека, который что-либо хочетъ; хотенье, желанье, на-
клонность или стремленье, своя воля, добрая воля; || страсть, сле-
пая любовь к занятию, забаве»300 и только потом приводится пред-
метное значение слова «“охота” (“охвота”): ловля, травля и стрельба
диких животных, как промысел и забава». Это, первичное по Далю,
значение (охота как «охотствование», «хотение»), удивительно точ-
но фиксируя глубинно-эмоциональную, чувственную суть фено-
мена, очевидно, включает в себя, в качестве частного проявления,
вторичное (охота как промысел — «охотничанье»), поскольку охота
как промысел тоже «страсть», «забава», если она не выступает, как
в доисторическом обществе, главным средством обеспечить про-
питание. Таким образом, «охота» в широком смысле слова является
неким соответствием расторможенному внутреннему потенциалу
желания, близкого к страсти, инстинкту. «Своя», не «чужая» воля
и (в шопенгауэровской семантической оркестровке) самостийно,
независимо от разума заявляющая о себе воля: охота пуще неволи...

В отличие от русского слова «охота», у немецкого «die Jagd» пер-
вичное значение именно предметное — «промысел»301, с отчетли-
вым акцентом на культурно релевантном аспекте данного занятия:
«Jagd auf Wild» — как борьба культуры с дикостью (охота на дичь).
В то же время немецкий язык изобилует идиоматическими выраже-
ниями со словами «Jagd», «jagen», «Jager», использующими метафо-
рику охоты «как некоего движения, некоего действия, осуществляе-
мого быстро и целенаправленно», действия, «пусть и сублимиро-
ванно, имеющего значение насильственности, направленности на
овладение чем-либо»302. Подобные идиомы несомненно вскрывают
«глубинно-психологическое измерение мотива охоты», заставляя
понимать данный феномен, вопреки первичному, «цивилизатор-
скому» значению слова «Jagd», «не в качестве борьбы с дикостью,
но в качестве самой этой дикости, в качестве чего-то выпущенного
на волю <...> — того, что было скрыто»303. Те же метафорические

300 Даль В. И. Охота И Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского
языка: в 4 т. М.: Прогресс; Универе, 1994. Т. 2. Ст. 2008-2009.

301 См.: Grimm Grimm IV Deutsches Worterbuch: in 16 Bd. Leipzig: Verlag
S.Hirzel, 1877. Bd. 4 (II). Sp. 2204.

302 Lissmann К. P Die Jagd nach dem Gluck: Jagd und Jagen als Daseinsmetaphern
11 Alles jagd... eine Kulturgeschichte. Karnter Landesausstellung Ferlach 1997: Katalog-
buch. Klagenfurt: Karnter Landesausstellung, 1997. S. 19.

303 Ibid. S.20.
законы словообразования нагружают немецкое слово «Jagd»/ «Jager»
эротическими коннотациями, позволяя говорить применительно
к нему о «близости охоты и сексуальности»304 на основании таких
выражений, как «Schiirzenjager», «Hurenjager», т. е. о семантике, изна-
чально присущей русскому «охота» / «желание» и «охотник» / «носи-
тель желания», пусть и в нерасчлененном, диффузном виде.

Намеченные два семантических полюса феномена «охота» —
охота как борьба с дикостью и охота как синоним дикости, как ак-
туализация стихийно-витального начала или прорыв животного
атавизма в человеке, — отражаются в антиномии «благородный
охотник (ein nobler Jager) — дикий охотник (ein Wildschiitz)», тради-
ционно известной старым европейским цивилизациям305. В первом
случае охотничья страсть в качестве своеобразного спорта (ср. в ан-
глийском языке популярное особенно в XIX в. обозначение «sport»
для охоты; ср. также подзаголовок первого английского издания
«Записок охотника»: «The Experiances of a Sportsman», 1855) предста-
ет в упорядоченном виде (в том числе и юридически), в частности
ограничена по времени (сезон), в пространстве (охотничьи угодья) и
в социальном отношении. Охота понимается как изысканное время-
препровождение, как развлечение, доступное преимущественно
привилегированным слоям общества, отсюда закрытость охотни-
чьих клубов, дороговизна охотничьей амуниции. В культурной тра-
диции наиболее кодифицирована и ритуализована, как известно,
царская (графская) охота, а в настоящее время — «протокольная»
охота, организуемая для глав государств и правительств, представи-
телей дипломатического корпуса.

В свою очередь, охота «дикая», занятие «свободных стрелков»
(фрейшюцев) — браконьеров, фигурирует в историко-культурном
контексте как вариант (нередко демонстративно) произвольного,
субверсивного отправления охотничьей страсти. Вольный, дикий
стрелок (ср. нем. «Wilderer» от «wild» — «дикий») становится не
только символом разрушения иерархии, одновременно социаль-
ной и имущественной (он претендует на то, что положено, подобает
лишь благородному охотнику и в качестве вида деятельности, и в ка-
честве добычи), но и носителем эротической харизмы (см. у Р. Гирт-
лера о привлекательном с точки зрения обитательниц альпийской

304 Ibid. S.24.

305 См.: Girtler R. Der noble Jager und der Wildschiitz: Zur Kultur- und Sozial-
geschichte der Jagd // Ibid. S. 223-233.
местности образе обладателя знаменитых кожаных охотничьих
брюк и Gamsbart — султанчиков из волос серны, украшавших шля-
пы «диких» охотников306), традиционно воплощая в себе, кроме все-
го прочего, также и тип «народного революционера», борца за со-
циальную справедливость (ср. Робин Гуд).

В свете намеченной дихотомии интересно и важно отметить при-
сутствие в тургеневских очерках, с одной стороны, образа охоты как
привилегии благородных, как страсти, реализуемой в соответствии
с принятым ритуалом. Ср. описание дворецким Туманом костюми-
рованной парадной охоты своего барина («Малиновая вода»), рас-
сказ Овсяникова об охоте, устроенной графом Алексеем Орловым
с целью выявить лучшую гончую собаку («Однодворец Овсяни-
ков»), весьма показательный акт кастовой и имущественной иден-
тификации, предпринятый помещиком Чертопхановым, когда он
застает в своих угодьях рассказчика-охотника и позволяет послед-
нему продолжить охоту на тетеревов, лишь после того как удостове-
ряется в его дворянском происхождении (т. 3, 275). К этой упорядо-
ченности и ритуальности охотничьего промысла непосредственно
причастен и барин-рассказчик: он выходит на охоту строго в сезон,
экипировка у него профессиональная, собака породистая, он чтит
границы частных охотничьих угодий.

С другой стороны, в «Записках охотника» присутствует пред-
ставитель «русского народного “охотничества”»307, напоминающий
западного «свободного стрелка», при этом более «первозданный»
и бесхитростный, его воплощает, например, Ермолай308. Рассуждая
о том, что данный вид охоты свойствен русскому человеку, Тургенев
в своей рецензии на «Записки ружейного охотника Оренбургской
губернии» С. Т. Аксакова (1853) выделяет два ключевых признака
русской охоты. Это, во-первых, отсутствие каких-либо ограничений
охоты в пространстве и по времени (ср.: «...дайте мужику ружье,

306 Ibid. S. 226-230.

307 Эйхенбаум Б. Вступительный очерк. С. V.

308 К сожалению, и тема народного «охотничанья» («охотствования»), как она
отражена в тургеневских «Записках», и образ Ермолая внимания исследователей
удостаиваются крайне редко. Например, следующее эссе, заголовок которого су-
лит, казалось бы, разговор о специфике феномена охоты у Тургенева, оказывает-
ся на деле чередой поверхностных и малообязательных суждений о «Записках»,
выдержанных в ура-патриотическом ключе (см.: Сегенъ А. Национальные осо-
бенности тургеневской охоты (К 150-летию выхода «Записок охотника») И Наш
современник. 2002. № 8. С. 57-62).
хоть веревками связанное, да горсточку пороху, и пойдет он бродить
в одних лаптишках по болотам и лесам, с утра до вечера» (т. 4,515)),
истоки которой, как подчеркивает автор, «быть может, следует ис-
кать в самом его [русского человека] полувосточном происхожде-
нии и первоначальных кочующих привычках» (т. 4, 515). Во-вторых,
в качестве «особенности национальной охоты»309 отмечается спец-
ифическая децентрированность, диффузность и окказиональность
отправления охотничьей страсти.

Таким образом, в отличие от европейской традиции «культур-
ной» охоты, русский охотник, как следует из рассуждений Турге-
нева, не является представителем цивилизации, противостоящим
миру диких животных, о чем свидетельствует хотя бы его «варвар-
ская» экипировка («ружье, хоть веревками связанное». Ср. также да-
леко не профессиональное снаряжение охотника Ермолая в «Запи-
сках» (т. 3, 20)). В данном случае парадигматический для «правиль-
ной» охоты вертикальный иерархический код310 вообще лишается
валентности: дичь и охотник принадлежат одному и тому же — го-
ризонтальному — континууму и потому беспроблемно и произ-
вольно меняются местами: «...с этим же ружьем пойдет он [мужик]
караулить медведя “на овсах”, вобьет в дуло не пулю, а самодельный
кой-какой сколоченный жеребий — и убьет медведя; а не убьет, так
даст медведю себя поцарапать, отлежится, полуживой дотащится до
дому и, коли выздоровеет, опять пойдет на того же медведя с тем же
ружьем. Правда, случится иногда, что медведь его опять поломает;
но ведь русским же человеком сложена пословица, что зверя боять-
ся — в лес не ходить» (т. 4,515).

Традиционно самую суть, смысловой центр «цивилизованной»
охоты составляет триада действий «отследить — догнать (настиг-
нуть) — овладеть», они сопровождаются неимоверной эмоцио-

309 Невольная аллюзия на популярный российский кинофильм («Особен-
ности национальной охоты», 1995 г., реж. А. Рогожкин) оказывается на поверку
небезосновательной, в силу того, что в данной картине русская охота представле-
на именно в ее пространственной экстенсивности и нефиксированности на «до-
быче». Ср. показательную реплику одного из героев фильма: «Для нашей нацио-
нальной охоты главное — не зверь, а процесс».

310 Ср. в знаменитом «охотничьем» эссе испанского философа Ортеги-и-
Гассета определение охоты как «того, что практикует животное с целью завладеть
другим животным с.. .> принадлежащим виду, нижестоящему по сравнению с та-
ковым первого животного» (Ortega у Gasset J. Gesammelte Werke. Stuttgart: Deut-
sche Verlagsanstalt, 1978. Bd. 4. S.515).
нальной разрядкой точно в соответствии с эротизированной схе-
мой «желание — наслаждение», но для «русского охотника» все это
лишь ситуативный, дополнительный момент его хаотичных блуж-
даний по неограниченной территории. Кочевничья свобода — вот
главная суть его «охоты», не «охотничанье», но «охотствование»,
т. е. то, что и есть «охота» в широком смысле слова, — «желание»,
«страсть», «своя воля». Охота как промысел вплетается в общую
«номадическую»311 динамику раскрепощенного желания.

В связи с изложенным интересны рассуждения об охоте Луи Ви-
ардо в специальном очерке, написанном под впечатлением поезд-
ки в Россию312. Охотник западного, классического типа в качестве
смыслового центра всего охотничьего предприятия отмечает ло-
кальное излияние охотничьей энергии, связанное с выслеживанием
дичи313. Для Виардо в этом состоит главная цель охоты, в то время
как езда за сотни верст — лишь средство для получения вышеупомя-
нутых сильных ощущений. Как можно заключить из рассуждений
автора очерка, в России все обстоит иначе: сам охотничий акт «теря-
ется» в течение долговременного перемещения в неком обширном
пространстве:

«Однажды мы отправились в Новгородскую губернию, в одну дерев-
ню, в 250 верстах от Петербурга. Нам повестили стадо лосей и 6 медведей.
По большой дороге мы ехали так, что нельзя не надивиться скорости рус-
ской езды; но по проселочной дороге нельзя ехать в больших санях; мы
пересели на маленькие, деревенские сани, запряженные одной лошадью.
Признаюсь, было довольно неприятно путешествовать по диким местам
ночью, трясясь от холоду»314.

311 О номадизме в связи с Захер-Мазохом см. далее, в разделе 12 настоящей
главы.

312 См.: Виардо Л. Охота в России И Лесной журнал. 1847. № 8-12. С. 64, 71-72,
80, 87-88, 95-96,103-104.

313 Ср.: «Когда придешь на назначенное место после долгого и трудного путе-
шествия, когда проникнешь в дикие, пустынные места, где медведи живут в сво-
их берлогах... <... > когда внимательное ухо охотника прислушивается к шороху
и шагам приближающегося животного, когда беспокойный глаз старается про-
никнуть в чащу мрачного леса, когда душа полна надежды, а палец дрожит на
спусковой собачке, когда со сладкими муками ожидания соединяется трепет при
мысли о предстоящем бое и когда опасность приправляет удовольствие; тогда
сердце бьется, будто хочет выскочить, тогда овладевает вами странное, обворо-
жительное, мощное чувство...» (Там же. С.96).

314 Там же.
Именно данный, сопряженный с большой затратой времени
и сил «дальний» выход на охоту оказывается, как ясно из последую-
щего изложения, в смысле трофеев абсолютно напрасным: добрав-
шись наконец до назначенного места, охотники обнаруживают пол-
ное отсутствие дичи, которая, по-видимому, либо ушла, либо была
подстрелена другими.

Виардо, таким образом, верно почувствовал, что для русско-
го охотника-кочевника именно свободное блуждание в простран-
стве — и цель, и смысл всего предприятия. При этом его энергия не
изливается концентрированно-точечно, но распыляется, рассредо-
точивается в бесконечном пространстве, что, хотя и снижает остро-
ту утоления охотничьей страсти, придает «охотствованию» как раз-
новидности Эроса некое свойство бесконечности. В этом смысле
тургеневский бегун Касьян, решительный противник умерщвления
живых тварей, но охотник до свободного блуждания по лесным
и степным просторам, — более «охотник», нежели какой-нибудь ба-
рин, для которого охота скорее ритуал.

Для крестьян — современников Тургенева и для героев его очер-
ков оседлость равнозначна крепостному рабству, нищете, крайнему
пределу человеческой несвободы (ср. у Тургенева: «...страсть к охо-
те не мужицкое дело, и кто с ружьем балует, хозяин плохой» (т. 5,
135)), импульс движения прочь, в бескрайние поля, как и все нома-
дическое, антитетичен и альтернативен какой-либо упорядоченной
государственности и законности. Показательна приведенная в од-
ном из современных Тургеневу журнальных охотничьих очерков ре-
акция крестьян, живущих в селе на реке Вишере в Чердынском уезде
Пермской губернии, на охотничьи увлечения непутевого односель-
чанина: «...ему жизнь-то Сибирь, как зима, так он и пошел в лес до
самой весны, куда глаза глядят; ходит себе, никого не видит, никто
ему слов не скажет, хоть себе что хочешь, то и делай.. .»315 Легкая не-
приязнь и едва заметная зависть характерны для данной «оседлой»
реакции на «кочевничье» как на нечто деструктивное, так же, впро-
чем, как и содержащееся здесь весьма точное выделение главного
приоритета русского «охотствования», каковым является не коли-
чество и качество подстреленной дичи, а состояние особой свобо-
ды человека, который активно действует в «вольном» пространстве

315 Д...в А. Особый способ охоты за медведями И Иллюстрация. 1846. № 4.
С. 50.
и ничем не ограничен: «пошел в лес», «ходит себе», «хоть себе что
хочешь, то и делай».

Кочевничество, субъектно-объектная обратимость, выступаю-
щая как стирание отличий «охотника» и «дичи», субверсия патри-
архально-оседлых жизненных ценностей — вот что характерно для
бродяги и охотника Ермолая. Будучи крепостным, он тем не менее
стихийно организует свое бытие в соответствии с правом кочевни-
чьей свободы, которое, по Ж.Ларняку, принципиально «неидеоло-
гично», «неутопично», «недекретировано»316. Великолепный ружей-
ный охотник, Ермолай, однако, и сам нередко оказывается в роли
травимой дичи, если так складываются обстоятельства во время его
хаотичных блужданий:

«Последний дворовой человек чувствовал свое превосходство над
этим бродягой и, может быть, именно потому и обращался с ним друже-
любно; а мужики сначала с удовольствием загоняли и ловили его, как за-
йца в поле, но потом отпускали с богом и, раз узнавши чудака, уже не тро-
гали его, даже давали ему хлеба и вступали с ним в разговоры ...» (т. 3,23).

Единственным константным признаком Ермолая, то травящего, то
травимого, оказывается его вынесенная на динамизированный про-
стор «охота» — «охотствование» как недифференцированный, рас-
торможенный порыв: блуждание без цели, позыв без смысла, желание
без наслаждения317. «Охота» первична, постоянна и всеобъемлюща,

316 Larnac G. La tentation des dehors: Petit traite d’ ontologie nomade. Paris: El-
lipses, 1999. P.73. Ср.: «...ему [Ермолаю] позволялось жить где хочет и чем хочет.
От него отказались, как от человека ни на какую работу не годного — “лядаще-
го”» (т. 3,21).

317 В целях экспликации важной в контексте анализа захер-мазоховской про-
зы оппозиции «охотничанье — охотствование» небезынтересно указать здесь
на примечательную позднейшую параллель. Охота-бродяжничество как образ
жизни в свободном режиме, окказионально включающем в себя стрельбу дичи,
секс, мелкое воровство, выпивку, — один из центральных образов романа Саши
Соколова «Между собакой и волком» (1980), в интертекстуальном отношении
самым тесным образом связанного со сборником тургеневских очерков. (Ср. за-
главия некоторых глав романа: «Записки охотника», «Записки запойного охотни-
ка», «Опять записки» и т. д.) Один из героев соколовской прозы, Гурий-охотник,
«охотник-лохмотник», — субъект охоты в парадигматически русском смысле
этого слова. Ср. стихотворную «Записку II», в которой слово «охота» употребле-
но именно в широком смысле («охотствование») — как желание, порыв, стрем-
ление на простор, в том числе и к более острым эротическим переживаниям,
нежели пресное житье с «бобылкой»: «Бобылка спит, наевшись киселю.// Пусть
снится ей, что я ее люблю. И А мне — охота» (Соколов С. Между собакой и вол-
тогда как ее объекты варьируют: дичь (ср.: «невольные проявления»
у Ермолая «какой-то угрюмой свирепости», «когда он прикусывал
подстреленную птицу» (т. 3, 22)), женщины (призывы к красивой
мельничихе Арине «зайти погостить», явно имеющие эротическую
подоплеку), спиртное («любил покалякать с хорошим человеком,
особенно за чаркой» (т. 3, 22)), ни один из них не обладает такой
значимостью, чтобы охотник-кочевник надолго задержался на одном
месте. Весьма показательна скрытая аналогия, проводимая между
Ермолаем и его легавым псом Балеткой. Балетка тоже кочевник
и стихийный охотник, по случаю предающийся инстинктам
любви, голода, охоты. Он то субъект травли318, то ее объект319.
Данное сходство Ермолая и Балетки размывает идентичность и,
таким образом, стирает дифференциацию сразу в двух бинарных
оппозициях: охотник — дичь и человек — животное.

* * *

Отмеченный номадический (кочевничий) элемент, заложенный
в тургеневском понимании охоты («охотствования») как «русской
национальной особенности»320, без всякого сомнения, содержат

ком. СПб.: Симпозиум, 2001. С. 42. Предположительно этот образ восходит непо-
средственно к тургеневскому Ермолаю. Ср. также стихотворную характеристику
Гурия, озаглавленную «Портрет знакомого егеря»:

Ты — бродяга, ты — странник,
Лохмотник хромой.

Странен край твой на грани
Меж светом и тьмой

(там же. С. 148-149).

Неподражаемое качество Соколовского романа порождается в немалой сте-
пени низовым повествовательным ракурсом. Слово предоставляется не куль-
турному охотнику, как у Тургенева, но охотнику-лохмотнику, во всем подобно-
му тургеневскому Ермолаю. Субверсия кода «благородный охотник», как анти-
номичного русскому народному охотничеству, проявляется в романе Соколова
также в снижающем упоминании «Марша кайзеровских охотников», «чуждого
русскому сердцу донельзя» (там же. С. 122).

318 «На охоте он отличался неутомимостью и чутье имел порядочное; но если
случайно догонял подраненного зайца, то уж и съедал его с наслаждением всего,
до последней косточки» (т. 3,21).

319 «<Валетка> насмешки и даже удары <...> переносил с удивительным
хладнокровием <...> [повара] тотчас отрывались от дела и с криком и бранью
пускались за ним в погоню...» (т. 3,21).

320 Как уже упоминалось, упорядоченное, благородное охотничанье, в част-
ности охота-травля, псовая охота, наряду с низовым охотствованием, выступает
сквозные для «каиновского» цикла «виаторические» образы Каина
и Странника.

В отношении мазофантазма релевантен присущий русским
«охотникам-лохмотникам» (С. Соколов) особый (метонимический,
ибо основанный на принципе пространственной смежности) вари-
ант сочетания охоты как промысла и как любовного желания. Рас-
смотрим подробнее эту констелляцию на примере новеллы «Коло-
мейский Дон Жуан».

Новелла восходит к очерку «Гамлет Щигровского уезда», о чем
свидетельствует название и проблематика (незадавшаяся супруже-
ская жизнь), по типу организации рамочного повествования и по
манере главного героя вести рассказ она, однако, ориентирована
в большей мере на текст «Записок охотника» — на очерк «Петр Пе-
трович Каратаев». В обоих случаях в центр повествования постав-
лена исповедь главного героя, обращенная к рассказчику, с которым
он общается несколько часов «по необходимости»: у Тургенева — по
причине отсутствия лошадей на почтовой станции, у Захер-Мазо-
ха — в придорожной еврейской корчме после задержания крестьян-
ским патрулем. По манере речи галицийский помещик Деметриус
в «Дон Жуане» во многом похож на разорившегося мелкопомест-
ного дворянина Каратаева: и тот и другой говорят эллиптическими
конструкциями, сбивчиво, эмоционально; некоторая бессвязность
речи обусловлена энергичными возлияниями, сопровождающими
их рассказ. Внешне Каратаев и Деметриус симпатичны, но несколь-
ко неряшливы, и в этом также обнаруживается ряд общих черт.

Имея мало общего в сюжетной организации, «Коломейский Дон
Жуан» и «Петр Петрович Каратаев» сходятся в самом общем темати-
ческом плане. Два текста и двух героев объединяют любовь и охота.
В «Каратаеве» мотивы любви (драматическая история влюбленно-

неотъемлемой культурно-исторической составляющей русской жизни. Ср., на-
пример, стихотворение Н. А. Некрасова «Псовая охота», знаменитый эпизод псо-
вой охоты в «Войне и мире» Л. Н. Толстого. Кстати, и в сем благородном действе
присутствует подспудный элемент дикости, со всей очевидностью обнажаемый,
например, в романе В. Сорокина «Голубое сало», один из эпизодов которого (от-
рывок, созданный «скриптором» по имени «Толстой 4») являет собой пример
постмодернистской деконструкции модели русской дворянской охоты. Тема охо-
ты как актуализации в человеке атавистических, диких черт (когда в виде дичи
выступают люди) отражена также в рассказе «Открытие сезона» того же автора
и в коротком тексте В.Роныпина «Как мы с папой ходили на охоту» (см.: Ронъ-
шин В. Синевласка, или Бензоколонка у старого кладбища. М., 2000. С. 132-134).
сти героя в крепостную девушку Матрену) и охоты (взволнован-
ный рассказ протагониста о сворах борзых и гончих собак, которые
у него когда-то были) разведены как принадлежащие разным сферам
жизни. Связь двух страстей, любви и охоты, их причастность обще-
му, более широкому феномену «охотствования» («охоты»-желания)
проявляется разве что в горькой реплике Каратаева: «Не умел удер-
жаться, так и терпи теперь» (т. 3,229). «Терпеть», т. е. воздерживаться
от охоты (собаки и ружья раздарены и распроданы соседям, герой
переезжает в Москву), Каратаеву приходится, поскольку он не су-
мел «удержаться» от запретной страсти к Матрене, каковая страсть
и стала первопричиной материального и душевного упадка героя.

Не то в «Коломейском Дон Жуане». У Захер-Мазоха любовь
и охота сопрягаются непосредственно, обнаруживая различные,
в том числе и непривычные, сочетания со сдвинутой семантикой.
Охота как промысел и как спорт («охотничанье») неизменно вы-
ступает в прикладной (по сути, компенсаторной) функции по отно-
шению к Эросу. Так, герой завоевывает руку и сердце панны Нико-
лаи, героически уложив огромного медведя, регулярно задиравшего
ягнят, принадлежавших ее родителям — помещикам, жившим по
соседству. Шкуру убитого зверя эффектно расстилают на сиденье
свадебной брички Деметриуса и Николаи. В течение всего периода
счастливой совместной жизни молодоженов, вплоть до появления
первенца, охота отступает на задний план. Вершиной семейного сча-
стья оказываются моменты, когда супруга появляется перед героем
в кацавейке с меховой опушкой. По-видимому, мех как эротизиро-
ванный фетиш вполне замещает эмоциональный профит, связан-
ный с охотой. Любовный эрос вытесняет охотничью страсть, «охот-
ствование», как феномен более глобальный, снимает «охотничанье».
В пользу такого предположения свидетельствует возвращение охот-
ничьей страсти героя, когда его отношения с Николаей начинают
портиться, супруги изменяют друг другу (ср.: «Тогда я снова начал
ходить на охоту»321). Мощное нереализованное желание (герой по-
прежнему любит жену и томится по ней одной) изживается в форме,
близкой к выделенной нами парадигме номадического (русского)
охотничанья, но на просторах Прикарпатья:

321 Sacher-Masoch L., von. Don Juan von Kolomea 11 Sacher-Masoch L., von. Don
Juan von Kolomea. Galizische Geschichten. S. 52. Далее текст данной новеллы цити-
руется по этому изданию в нашем переводе с указанием в скобках «DJ» и стра-
ниц.
«Когда проходишь вот так по черному горному лесу, то на медведя нат-
кнешься, то на волка, видишь орла в гнезде, дышишь влажным, тяжелым,
прохладным, с горьковатым привкусом, лесным воздухом, столуешься на
поваленном дереве, спишь в горной пещере, купаешься в горном озере...
<...> тогда у тебя, кажется, и ощущения-то все притупляются; тогда чув-
ства становятся позывами — ешь по причине голода и любишь по ин-
стинкту» (DJ, 52).

Таким образом, Захер-Мазох усваивает кочевничью модель охо-
ты-блуждания, в основных чертах намеченную в тургеневских очер-
ках и связанную с техникой и прагматикой охотничьего промысла
лишь опосредованно322. Высвобождающийся в данном варианте
охоты (как «охотствования») потенциал желания у автора «Коло-
мейского Дон Жуана», однако, не рассеивается, но направляется
в мазофантазматическое русло. Номадическая составляющая охоты
оказывается важной не сама по себе, но в своей сублимированной
ассоциации с мазохистским сценарием.

Во-первых, сами охотничьи блуждания героя становятся свое-
образной метафорой мазохистской подвешенности: на охоту Деме-
триус отправляется нередко именно тогда, когда Николая встреча-
ется «на стороне» со своим возлюбленным из местных соседей-по-
мещиков323. Во-вторых, в номадическом охотничанье как таковом
вскрываются самостоятельные, локальные и окказиональные потен-
циалы мазохистской валентности, лежащие в плоскостном (метони-
мическом) измерении. Например, непосредственно за приведенным
выше описанием номадических блужданий Деметриуса-охотника
рассказывается о случайной встрече героя с молодой крестьянкой-
полудикаркой, готовой ради него нарядиться в меха и выступить
в роли домины.

Кстати, подобного рода (с виду алогичная) метонимическая связ-
ка «пошел на охоту — нашел домину» стихийно воспроизводится
и в более поздних «охотничьих» текстах Захер-Мазоха. Так, в «Упав-
шей звезде», целиком посвященной выходу героя-рассказчика на
охоту в сопровождении егеря «из народа», собственно охоте посвя-

322 Некое подобие тургеневскому Ермолаю можно усмотреть в странном
егере Деметриуса по имени Ирена Волк.

323 Здесь мы имеем дело с интересным примером рядоположенности запрет-
ного Эроса и охоты, дублирующим эпизод «Тристана и Изольды» Вагнера. Герои
оперы готовятся к акту ритуальной супружеской измены в тот самый момент,
когда король Марк выезжает на охоту, о чем в начале второго действия возвеща-
ют звуки рогов.
щен только первый абзац. Весь остальной текст — полуфантастиче-
ский рассказ о встрече с прекрасной купальщицей, которую суевер-
ный егерь принимает за летавицу — жестокую красавицу-вампиршу
прикарпатского фольклора. В новелле «День и ночь в степи» все, что
связано с охотой в узком смысле слова (в данном случае с охотой на
степных дроф) также представлено в маргинализированном виде.
Гораздо более важной оказывается встреча с прекрасной владели-
цей степного хутора Евой Квириневой, типичной мазоховской «же-
стокой красавицей». Благодаря ей пространство степи, изначально
подаваемое как локус охоты-промысла, становится пространством
охоты как желания: континуум степи эротизируется, субверсирует-
ся, становится местом отправления жгучей страсти, где разворачива-
ются драмы супружеской измены, мести, убийства и самосожжения.

«Осваивая» в эротическом плане различные пространства, охва-
тывая свой страстью представительниц разных сословий Коломей-
ского округа, герой-охотник составляет себе славу местного Дон Жуа-
на. Однако эксцессивный либертинаж не приносит ему утоления
единственной, главной страсти к собственной супруге и поэтому
выступает дополнительным, параллельным (к парадигме номадиче-
ского охотничанья) способом подвешивания желания. Собственное
поведение герой осмысляет в метафорике охоты: «Я начал смотреть
на женщин как на своего рода дичь, охота на которую обременитель-
на, вознаграждение, однако, затраченных усилий стоит» (DJ, 57).

Мазоховский герой воспроизводит популярный «охотничий» код
эротического мужского дискурса, «осмысливающий отношения по-
лов и формы проявления желания по модели отношений цивилизо-
ванного человека [мужчины] и дикой природы [женщины]» (перевод
наш. — Л. Л.)324. Данный дискурс чреват опасностью раскручивания
механизма охоты в обратном направлении: «Природа <...> как на-
чало темное, таинственное, инстинктивное и необузданное может,
в свою очередь, стать ловушкой, а мужчина-охотник — гонимым
объектом собственного охотничьего гона» (перевод наш. — Л. П. )325.
Дон Жуан-«охотник» как существо гонимое — один из аспектов об-
раза, показательный уже для моцартовской оперы. С одной сторо-
ны, у Моцарта/Да Понте актуализируется охотничье-промысловое
начало, традиционно присущее образной парадигматике Дон Жуа-

324 Lissmann К. Р. Die Jagd nach dem Gluck. S. 25.

325 Ibid.
на326, который выступает субъектом охоты, объект которой (дичь,
добыча) — женщины. Например, знаменитый список (la lista), кото-
рый для героя составляет Лепорелло, являет собой образный аналог
реестра охотничьих трофеев. Однако именно линейность, кванти-
тативность и потенциальная бесконечность дон-жуанского списка
придает образной парадигме Дон Жуана-охотника и другой извод,
метафорически сближая его с охотником-кочевником. Каждая сле-
дующая добыча выглядит при этом лишь пунктом на некой уходя-
щей в бесконечность линии. Локальное утоление страсти, частное
проявление желания ничего не меняет в том, что оно бесконечно по
количеству и экстенсивно. В этой перспективе не точечный эпизод
добычи (любовного акта), но мощная динамика глобального, нома-
дического по своей сути жизненного порыва («дальше!») становит-
ся образной сутью Дон Жуана, удивительно тонко почувствованной,
например, С.Кьеркегором (в рассуждениях об опере Моцарта): «...
слушай его [Дон Жуана] дикое бегство, он спешит мимо себя самого,
все быстрее, все неудержимее...»327

Тот же неудержимый порыв, дикое движение вперед и дальше,
«мимо себя самого», вплоть до последнего предела, ощутим и в ис-
ступленном заявлении мазоховского Деметриуса, обнаруживаю-
щего интонации уже не преследующего, а гонимого субъекта: «Все
женщины — мои, все; крестьянки, еврейки, мещанки, дворянки, все!
Русые, рыжие, шатенки, брюнетки, — все, все!» (DJ, 60). Дон Жуан
как антропологическая культурная парадигма и как психотип, в том
числе «коломейский Дон Жуан» Мазоха, подобно охотнику-кочев-
нику, перестает быть собой (т. е. жить, «охотствовать»), только рас-
ставшись с жизнью. Образный потенциал данного принципиаль-
но неутолимого «охотствования» Захер-Мазох переводит в план
подвешивания, абсолютизации желания. Тем же художественным
целям служит в его прозе и кочевнический в своей основе образ бес-
конечной равнины (степи).

326 Интересно переплетение образных инсигний Дон Жуана и метафори-
ки охоты в афористической прозе Ф. Ницше. Ср., например, в «Утренней заре»
его рассуждения о «Дон Жуане познания», носителе «духа, зуда и наслаждения
охоты» (Nietzsche F. Morgenrote: Gedanken uber die moralischen Vorurteile 11 Nietz-
sche F. Werke: in 3 Bd. Darmstadt; Wiss. Buchges., 1997. Bd. 1. S. 1198).

327 Kierkegaard S. Entweder/Oder. In 3 Bd. Gutersloh: Giitersloher Verlagshaus
Mohn, 1979. Bd. 1, T1.1. S. 110.
IV. 12. «Белый снежный мех» равнины:
тургеневский морской синдром
и степной дискурс Мазоха

Основополагающий для мазоховского творчества образ охотни-
ка-кочевника (Странника, Каина, homo viator) неразрывно связан
с природным пространством его неуемных «охотничьих» блужда-
ний: это лес, горы, а чаще всего степь, равнина. Живописные кар-
тины галицийской равнины уже современная Захер-Мазоху лите-
ратурная критика отметила в качестве высшего художественного
достижения его прозы. Ср., например, замечания Р. фон Готшаля
о «гениальных степных картинах» в «Наследии Каина»328 и о ма-
стерском изображении зимнего степного ландшафта в «Отставном
солдате»329; Ф. Леммермайер отмечает «волшебную прелесть» гали-
цийских ландшафтов Мазоха330; именно в связи со степными карти-
нами С. фон Халле восторгается «волшебством повествовательного
искусства» Захер-Мазоха331; Ф. фон Беренбах говорит о степном
пейзаже новеллы «Народный суд» как о «шедевре ландшафтной
живописи»332. Производя, таким образом, на современников, в духе
культурной парадигмы зрелого XIX в., впечатление «мощных реали-
стических картин»333, степные ландшафты Мазоха вызывают у пост-
модернистского мыслителя Ж. Делёза совсем другие ассоциации,
хотя и он не прошел мимо их «замечательной красоты»334. Для него
степь, особенно укутанная в «зимний горностай»335, «холодное»,

328 Gottschall R.von. [Rezension] И Blatter fur literarische Unterhaltung. 1870.
8. Dez. Nr. 50. S.787.

329 Gottschall R., von. Die deutsche Nationalliteratur des neunzehnten Jahrhun-
derts: in 4 Bd. 6. Ausgabe. Breslau: Trewendt, 1892. Bd. 4. S.537.

330 Lemmermayer F. Leopold von Sacher-Masoch // Moderne Dichtung. 1. Nov.
1890. Jg.l. Hf.5, Nr. 11. S. 680-686. Цит. no: MLW, 135.

331 Halle S„ von. Sacher-Masoch // MLW, 178.

332 Barenbach E, von. Literarisch-kritische Studien fiber Sacher-Masochs «Ver-
machtnifi Kains» 11 Deutsche Monatsblatter. 1879. Bd. 2, Hit. 3. S.81. См. также вы-
сокую оценку степных пейзажей Мазоха во французской рецензии на «Наследие
Каина»: Achard A. Sacher-Masoch: Le legs de Cain // Journal des Debats. 1874. 22 sept.
Цит. по нем. nep.: MLW, 62.

333 Cm.: Menkes H. Leopold von Sacher-Masoch // Die Gesellschaft. 1890. Juni. Jg. 6.
S. 865-870. Цит. no: MLW, 124.

334 Deleuze G. Presentation de Sacher-Masoch: Le froid et le cruel. Paris: Edition de
Minuit, 1967. P. 46.

335 Sacher-Masoch L., von. Der Kapitulant // Sacher-Masoch L., von. Don Juan von
Kolomea. Galizische Geschichten. S. 62. Далее данная новелла цитируется по этому
«материнское» и «суровое» — идеальное закрепление мазохистского
фантазма, воплощенная стихия мазохизма: «оральная мать», «то,
что одновременно погребает под собой греческий мир чувственно-
сти и отталкивает современный мир садизма, как сил[а] замо-
раживания, преображающая] желание и трансмутирующ[ая]
жестокость»336.

Крайние варианты толкования образа степи у Захер-Мазоха —
реалистическое отображение восточногалицийской, подольской,
сарматской равнины и фантазматический эквивалент мазохист-
ского сценария — вовсе не исчерпывают богатейшего семиотиче-
ского потенциала «степной» парадигмы. Потенциал задает прони-
цаемость для звука и взгляда, гипотетически заложенная в образе
бескрайней равнины (степи, пустыни, венгерской пусты, тундры).
(Ср. у Гоголя в «Страшной мести»: «вдруг стало видимо далеко во
все концы света»337.) Равнина как феномен парадоксальным об-
разом сочетает некую смысловую бесконечность, с одной сторо-
ны, и апофатичность, отсутствие опорных пунктов для семанти-
зации — с другой. Для субъекта, помещенного в центр бесконеч-
ной равнины, она тотально репрезентативна и нерепрезентируема
одновременно, все означает и ничем не означена, она как пустыня
для кочевника, совпадает с тотальностью бытия и небытия одно-
временно, она «есть» в том, что ее «нет». «В море и в степи глаза
видят, по сути дела, пустоту — отсутствие границ, пределов по все-
му окоему горизонта (по горизонтали) и на еще более бесконечном
небе (по вертикали), и лишь разум подсказывает, что где-то есть
что-то имеющее отношение к пределу, но чувство и подсознание
в этой ситуации мало доступны урокам разума. <...> Море и степь
требуют для своего уяснения более архаичных рецепторов, ориен-
тированных на непрерывное, интегрально-синтетическое, близкое
к подсознательному»338.

Помимо отмеченной имманентной уникальности смысловой па-
радигмы степного пространства, степные пассажи у Мазоха в вы-
сокой степени интертекстуальны. Притом соответствующий ин-

изданию в нашем переводе с указанием в скобках буквы «К» и страниц.

336 Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. С. 233.

337 Гоголь Н.В. Собр. соч.: в 6 т. М.: Художественная литература, 1952. Т. 1.
С. 179.

338 Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря и его психофизиологиче-
ских основах И Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в об-
ласти мифопоэтического. М.: Культура, 1995. С. 604.
тертекст особенно сложен, поскольку способен втягивать в себя,
подобно воронке, дискурсы немецко- и иноязычных предшествен-
ников, связанные со степью или просто с природой, ландшафтом.
Восторженно оценивая степной пейзаж новеллы «Отставной сол-
дат», Р. фон Готшаль ставит это описание на одну доску с прекрас-
нейшими картинами степи, созданными «Петефи и Дросте-Хюль-
схоф в поэзии, Адальбертом Штифтером и Тургеневым в прозе»339.

Уточняя и развивая мысль мэтра реалистической литератур-
ной критики, заметим, что образы степи у Захер-Мазоха не толь-
ко по художественному своему качеству приближаются к произ-
ведениям мастеров пейзажной живописи в литературе и не только
напоминают последние — они также активно питаются чужими
дискурсами, образуя одновременно оригинальный, густой и плот-
ный «степной интертекст» с гигантскими воронкообразными вхо-
дом и выходом. «На входе», кроме упомянутых Готшалем Дросте-
Хюльсхоф (1797-1848)340, Штифтера341 и Тургенева (примеры см.
ниже), оказываются австроамериканец Чарльз Зильсфильд (Карл
Постль, 1793-1864) с его многостраничными описаниями северо-
американских прерий342, русские авторы — А. С. Пушкин (картина
снежной бури в «Капитанской дочке») и Н. В. Гоголь (текст «Тараса
Бульбы» Мазох хорошо знает и высоко ценит343), тандем Шопенгауэ-
ра и Дарвина, ибо редкий степной пассаж обходится у Мазоха без об-
лигатной формулы борьбы за существование, которая обязательно
разворачивается в степном ландшафте344.

На «выходе» же мазоховской двойной «степной воронки» (из ко-
торой оказывается «видимо» и «слышимо» не только «во все концы
света», но и «во все времена») находим набор культурных кодов —
этнографических, философских, литературных, актуальных для со-
временного постиндустриального (постмодерного) мышления: но-

339 Gottschall R„ von. Die deutsche Nationalliteratur des neunzehnten Jahrhunderts.
S.537.

340 Ср. ее стихотворный цикл «Степные картины» («Heidebilder», 1844).

341 Ср. его новеллы «Степная деревня» («Heidedorf», 1841), «Бригитта» («Bri-
gitta», 1844), «Горный хрусталь» («Bergkristall», 1853).

342 Ср. роман «Книга каюты» («Cajutenbuch», 1841).

343 В «Автобиографии» (1879) Захер-Мазох называет «Тараса Бульбу» сразу
после «Вертера», «Фауста» и «Гамлета» в ряду книг, произведших на него наи-
большее впечатление (см.: Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische
Prosa. S. 64).

344 Ср. «степные» фрагменты «Дон Жуана», «Отставного солдата», «Еврейско-
го Рафаэля», «Нового Иова» и пр.
мадизм как культурную и экологическую альтернативу потребитель-
ской глобализированной оседлости и как деконструкцию языковых
и социальных иерархий патерналистского общества, горизонталь-
ность как символическую характеристику формы новейшего искус-
ства в отличие от вертикализма классики345, десубъективированное
лирическое «я» Дурса Грюнбайна346, охотничье-виаторический дис-
курс Саши Соколова и «ледяные» фантазии Владимира Сорокина.

В настоящем разделе нас будет интересовать как прямой турге-
невский претекст степных картин Мазоха, так и латентные турге-
невские импульсы, подспудно обусловившие складывание мазохов-
ского степного дискурса.

* * *

Образы степи как бескрайней плоской равнины не так уж много-
численны у Тургенева. В основном они сосредоточены в «Записках
охотника», на которые Мазох обращает особенно пристальное вни-
мание. Кроме того, образ «бескрайнего», «весь небосклон обнимаю-

345 Подробнее см. об этом в этапной для искусствоведения книге В. Хофмана:
Hoffmann W Grundlagen der modernen Kunst. Einfiihrung in die symbolischen For-
men. Stuttgart: Metzler, 2003.

346 Дуре Грюнбайн (Griinbein, p. 1963), один из ведущих представителей со-
временной немецкой лирики, считает важнейшим содержательным компонен-
том своего творчества бескрайние восточные просторы, которые воспринима-
лись его детским воображением как начинающиеся непосредственно за немецко-
польской границей (поэт родом из восточной Германии). Ср., например, такое,
весьма показательное «степное» стихотворение Грюнбайна:

Schiefer Nomade, wach endlich auf! (In der

Mund-Hohle Eisengeschnack)... wo du

Nicht bist, da fegt dieser Wind

Uber die trockenen

Hochlandsteppen des Nordrian oder

Transsibirisch

Fur ein unhaltbares Ich.

Ты, кособочка-номад, да проснись же! (Железистый

Привкус в провале зева) ... там где

Нет тебя, там метет этот ветер

По сухим

Степным плато Гиперборейства или

Транссибирски

Для Я безудержного.

Пер. наш. — Л. П.

(Griinbein D. Grauzone morgens. Gedichte. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1995. S.26).
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
щего бора», если не в феноменальном, то в ноуменальном плане
близкий образу степи, присутствует в архиважной для австрийского
тургеневианца-шопенгауэрианца повести «Поездка в Полесье».

Архетипическую подоснову тургеневского образа степи, как
и прочих показательных для русского автора картин бескрайних
природных пространств (неба, бора, пустыни), В. Н. Топоров убеди-
тельно определил как «морской синдром» («поэтический комплекс
моря»)347. Феноменологическое подобие степи и моря, один из топо-
сов мировой литературы («степь, описываемая как море и/или через
море и морскую образность»348), обеспечивают ключевые признаки
(«общий знаменатель степи и моря»349): «безбрежность (в экстен-
сивном плане) и особенно (в интенсивном плане) — колыхателъ-
но-колебательные движения, фиксируемые и визуально, и акустиче-
ски, индуцирующие соответствующий ритм в субъекте восприятия
и как бы вызывающие мысли и даже чувство беспредельного, отсы-
лающее к началу, к творению, к переживанию его смысла»350. Инди-
видуальная версия «морского комплекса», основанная на особенно-
стях «психо-физиологической природы»351 автора, понимается как
«умение видеть и за степью, и за пустыней, и за лесом, и за дорогами,
и за холмами, и даже за явлениями заката образ моря, способность
осознавать “морское” во всем, что бескрайне и перед чем человек
проникается сознанием своей слабости и ничтожности»352.

Предлагаемая В. Н. Топоровым версия «морского синдрома»
помогает понять многое в образах бескрайних природных про-
странств у Тургенева. У амбивалентности, психофизически, архе-
типически и мифологически присущей как самой морской (водной)
стихии, так и ее пространственным границам (дну, берегам, небу),
есть семантические пределы: жизнь (пребывание в околоплодных
водах в пренатальном состоянии, «воды жизни», обымающие ядро
космизирующегося мира, рождение Эроса из морской пены и в свя-
зи с этим «исконная» связь морского с эротическим) и смерть (воды
Леты как воды забвения и разрыва с жизнью, водная стихия как на-

347 См.: Топоров В. Н.: 1) О «поэтическом» комплексе моря и его психофи-
зиологических основах; 2) Архетип моря. «Морской» синдром // Топоров В.Н.
Странный Тургенев. С. 102-126.

348 Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря. С. 580.

349 Там же.

350 Там же.

351 Топоров В. Н. Архетип моря. С. 108.

352 Там же.
чало хтоническое, наследие Хаоса, кораблекрушение как метафора
полной жизненной катастрофы).

Особенно очевидно наличие этих двух основ в развернутом
сравнении бора и моря в начале «Поездки в Полесье»:

«Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора, вид “Полесья”
напоминает вид моря. И впечатления им возбуждаются те же; та же
первобытная нетронутая сила расстилается широко и державно перед
лицом зрителя. Из недра вековых лесов, с бессмертного лона вод под-
нимается тот же голос: “Мне нет до тебя дела, — говорит природа че-
ловеку, — я царствую, а ты хлопочи о том, как бы не умереть”. Но лес
однообразнее и печальнее моря, особенно сосновый лес, постоянно
одинаковый и почти бесшумный. Море грозит и ласкает, оно играет все-
ми красками, говорит всеми голосами; оно отражает небо, от которого
также веет вечностью, но вечностью как будто нам нечуждой... Неиз-
менный мрачный бор угрюмо молчит или воет глухо — и при виде его
еще глубже и неотразимее проникает в сердце людское сознание нашей
ничтожности» (т. 5,130).

В приведенном фрагменте интересны и примечательны не только
признаки похожести бора и моря (т. е. основания, почему они вме-
сте со степью, пустыней, небом включаются в общую архетипиче-
скую семантику «морского синдрома»: бескрайность, хтоничность,
первобытность), но и различие этих двух природных феноменов.
Оно сводится к признакам асигнификативного (не поддающегося
определению) однообразия («лес однообразнее... моря»; «неизмен-
ный... бор», «сосновый лес, постоянно одинаковый»), акоммуника-
тивности («Мне нет до тебя дела...», — говорит природа человеку;
«бор... угрюмо молчит») и альтеричности (друтости, чуждости: ср.
лат. alter, нем. Alteritat и фр. alterite), которая полагается (в противо-
вес «нечуждой человеку» вечности неба и моря) как вечность иного
плана, человеку чуждая. Присутствуя в тургеневском изображении
бора, данные характеристики не соотносимы с морским простран-
ством. Отмеченная закономерность позволяет предположить, что
морская семантика («при-ятная» субъекту описания, по характери-
стике Топорова353), выступая сквозной образной парадигмой для ос-
мысления природных явлений бесконечной протяженности (неба,
бора, степи), обладает, кроме отмеченной в исследованиях Топорова
психофизической соприродности морской топики натуре автора,
еще одним важным качеством.

353 См.: Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря. С. 579.
Речь идет о даруемой субъекту возможности художественной су-
блимации и «уроднения» себе, своей личности (на подсознательном
или метафизическом уровнях) чуждых, пугающих, неопределенных
явлений внутренней и внешней жизни, опосредованно связанных
с главным страхом всей тургеневской экзистенции — страхом смер-
ти. Бесконечность неба, глухой вой и мрачность вечнозеленого бора,
бескрайность пустыни, необозримость степи — все это, без всякого
сомнения, имело отношение к «вечной и пустой беспредельности»354,
внушавшей Тургеневу, как известно, «чувство некой неопределенно-
сти, чреватой угрозой», «страх... ужас, в основе которого... лежало
соприкосновение с “космическим”», угрожающим «затопить и рас-
творить в себе все привычное земное с его, какими бы они ни были,
опорами»355. Одной из таких опор в осмыслении беспредельного,
точнее в психологической356 и эстетической защите от него, и вы-
ступает морская образность с ее постижимой амбивалентностью
(«Море грозит и ласкает...»), обозримой гетерогенностью («[море]
играет всеми красками, говорит всеми голосами») и привычной, тра-
диционной трансцендируемостью («оно отражает небо, от которого
тоже веет вечностью, но вечностью как будто нам нечуждой...»).

«Ах, я не выношу неба, но жизнь, действительность, ее капризы,
ее случайности, ее привычки, ее скоротечную красоту — все это я
обожаю», — восклицает Тургенев в письме к П. Виардо357, описывая
контраст между «вечной и пустой беспредельностью» неба и «вет-
кой, покрытой молодыми зеленеющими листьями» («маленькой жи-
вой веточкой, колеблющейся от малейшего дуновения»)358. Образ-
ность моря снабжает писателя знаковым материалом, необходимым
для представления того, что он «не выносил» («вечную и пустую
беспредельность», в частности небо), в семантических параметрах
того, что он «обожал» («случайности», «капризы», «привычки жиз-
ни», скоротечность ее «красоты»)359. Иначе вряд ли возможно было

354 См. письмо к П.Виардо от 1.05.1848 г. (Тургенев И. С. Поли. собр. соч.
и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 1. С. 460).

355 Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 35.

356 Ср. у В. Н.Топорова о «психотерапевтической» функции «морского
комплекса» (Топоров В. Н. О «поэтическом» комплексе моря. С. 579).

357 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. Т. 1. С. 460.

358 Там же.

359 Другим художественным вариантом вытеснения «вечной и пустой бес-
предельности» для Тургенева было, по-видимому, обращение к культуре XVIII в.,
и в частности к эстетике рококо. Ср.: «Не ребячьей прихотью было его вечное
бы создать великолепный небесный пейзаж «Касьяна с Красивой
Мечи», весь выдержанный в «морской» семантике и исполненный
ощущения неизбывного счастья, тем более спустя менее двух лет по-
сле вышеприведенного заявления о «невыносимости» неба:

«По ясному небу едва-едва неслись высокие и редкие облака, изжелта-
белые, как весенний запоздалый снег, плоские и продолговатые, как опу-
стившиеся паруса. Их узорчатые края, пушистые и легкие, как хлопчатая
бумага, медленно, но видимо изменялись с каждым мгновением... <...>

Удивительно приятное занятие лежать на спине в лесу и глядеть вверх.
Вам кажется, что вы смотрите в бездонное море, что оно широко рассти-
лается под вами, что деревья не поднимаются от земли, но, словно корни
огромных растений, спускаются, отвесно падают в те стеклянно ясные
волны... <...> Волшебными подводными островами тихо наплывают
и тихо проходят белые круглые облака, и вот вдруг все это море, этот лу-
чезарный воздух, эти ветки и листья, облитые солнцем, — все заструится,
задрожит беглым блеском, и поднимется свежее, трепещущее лепетание,
похожее на бесконечный мелкий плеск внезапно набежавшей зыби. Вы
не двигаетесь — вы глядите: и нельзя высказать словами, как радостно,
и тихо, и сладко становится на сердце. Вы глядите: та глубокая, чистая
лазурь возбуждает на устах ваших улыбку, невинную, как она сама, как
облака по небу, и как будто вместе с ними медлительной вереницей про-
ходят по душе счастливые воспоминания, и все вам кажется, что взор
ваш уходит дальше и дальше и тянет вас самих за собой в ту спокойную,
сияющую бездну, и невозможно оторваться от этой вышины, от этой глу-
бины...» (т. 3,113-116).

Даже без детального и подробного семантического анализа при-
веденного фрагмента можно заметить способы и приемы перевода
«вечной и пустой» пространственной «невыносимости» (в данном
случае — неба) в исполненный узнаваемых деталей, эмоциональ-
но обжитой локус, соразмерный человеку. На место «бесконечно-
сти» автор подставляет пространственную ограниченность и пре-
рывистость, в результате чего небесное пространство заполняется
предметами, действительно его «населяющими» или же на него
лишь «спроецированными»: облака, верхушки и ветки деревьев.

Благодаря интенсивной метафоризации360 этот набор предметов
(именно тут морская топика, в частности легко семантизируемые

желание поставить пред слепыми очами хаоса хрупкие севрские статуэтки»
(Гроссман Л. Портрет Манон Леско. С. 37).

360 См. об основополагающей стилистической роли метафор и сравнений
у Тургенева: Дьяконов В. И. Сравнения Тургенева. С. 77-141.
физические качества водной стихии, играет роль, которую трудно
переоценить), наделяется дополнительными признаками (которые
тоже метафоризируются), насыщая исходный образный контекст
действительностью, взятой все сплошь из области «обожаемой»
«жизни» (ср.: «ее капризы, ее случайности, ее привычки, ее скоро-
течная красота...»). Таким образом, исходная (семантически ней-
тральная) бесконечность получает качества предметности (облака
как паруса, острова, верхушки деревьев как корни огромных рас-
тений), субстанциональности (облака как снег, стеклянно ясные
волны, лучезарный воздух, облитые солнцем листья), цвета (облака
как изжелта-белые, белые; лазурь), формы (облака плоские и про-
долговатые, как опустившиеся паруса; круглые облака), световых
оптических эффектов («все заструится, задрожит белым блеском»)
и звуковых рефлексов («и поднимется свежее, трепещущее лепета-
ние»; «бесконечный мелкий плеск внезапно набежавшей зыби»). По-
добные предметные, звуковые, цветовые «опоры», необходимые ав-
тору в экзистенциальном плане для вытеснения мысли о смерти, на
уровне индивидуального авторского стиля выступают элементами
знаменитой тургеневской «пейзажной оркестровки»361, пастельной,
импрессионистической, пуантилистской.

Наконец, на место вечности подставляется временная дискрет-
ность: настоящее как блаженная сиюминутность беглых импрессий
и прошлое («счастливые воспоминания»; ср. также метафоризиро-
ванную опору на опыт прошлого в выражении «как прошлогодний
снег»). Субъекту, созерцающему тургеневское небо (оно же «море»),
как отмечено в конце фрагмента, лишь «кажется», что его взор увле-
чен все дальше и дальше, в бездну, вышину и глубину. Фактически
же описание неба в «Касьяне» — типичная персональная интро-
спекция: вектор эмоционального и стилистического движения здесь
откровенно развернут от вечного и бесконечного к частному, субъ-
ективному и преходящему.

* * *

Примечательным образом стилистический потенциал также
и степных картин Тургенева (наряду с лесными Полесья и небесны-
ми) оказывается во многом основан на морской топике, актуализи-
рующейся по мере выявления опорных пунктов дискретности, а зна-
чит, и различия (difference) и сигнифицирования. Ср., например:

361 Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист (1929). С. 19.
«Где рожь, куда ни киньте вы глазами, И Струится тихо мягкими вол-
нами ...» (эпиграф к очерку «Лес и степь») (т. 3,354);

«Мы ехали по широкой распаханной равнине; чрезвычайно пологи-
ми, волнообразными раскатами сбегали в нее невысокие, тоже распахан-
ные холмы...» («Касьян с Красивой мечи», т. 3,106);

«... не весело <...> целые сутки ехать по зеленоватому морю больших
дорог» (курсив наш. — Л.П.) («Лебедянь», т. 3,172).

В пении Якова («Певцы») «степной» элемент опознается как
«родной» лишь после того, как стихия его песни дважды получает
«морскую» характеристику: поющий Яков вначале сравнивается
с чайкой, сидящей «во время отлива, на плоском песчаном берегу
моря, грозно и тяжко шумевшего вдали» (т. 3, 222), далее говорит-
ся, что он поет «поднимаемый, как бодрый пловец волнами, нашим
молчаливым, страстным участьем»: «Он [Яков] пел, и от каждого
звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, слов-
но знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в бесконечную
даль» (там же)362.

В данном смысле наиболее показателен фрагмент заключитель-
ного очерка «Записок охотника» — «Лес и степь»:

«Но вот вы собрались в отъезжее поле, в степь. Верст десять пробира-
лись вы по проселочным дорогам — вот, наконец, большая. Мимо беско-
нечных обозов, мимо постоялых двориков <...> через необозримые поля,
вдоль зеленых конопляников, долго, долго едете вы. Сороки перелетают
с ракиты на ракиту; бабы, с длинными граблями в руках, бредут в поле...
<...> грузная помещичья карета <...> плывет вам навстречу. <...> Вот
уездный городок с деревянными кривыми домишками... старинным мо-
стом над глубоким оврагом... Далее, далее!.. Пошли степные места. Гля-
нешь с горы — какой вид! Круглые, низкие холмы, распаханные и засеян-
ные доверху, разбегаются широкими волнами; заросшие кустами овраги
вьются между ними; продолговатыми островами разбросаны небольшие
рощи; от деревни до деревни бегут узкие дорожки; церкви белеют; между
лозниками сверкает речка, в четырех местах перехваченная плотинами;
далеко в поле гуськом торчат драхвы; старенький господский дом со свои-

362 Показательным образом именно сравнение степи с морем становится сти-
листическим приемом как для американских романтиков, столкнувшихся с не-
обходимостью образного означивания незнакомой для западноевропейского
культурного кода американской степи — прерии, так и для русских романтиков,
которым нужно было визуализировать поволжские и сибирские просторы. См.
об этом: Апенко Е. М. «Степь» в произведениях американских и русских романти-
ков И Вестник C.-Петерб. ун-та. Сер. 2. 2001. Вып.З. С. 100.
ми службами, фруктовым садом и гумном приютился к небольшому пру-
ду. Но далее, далее едете вы. Холмы все мельче и мельче, дерева почти не
видать. Вот она наконец — безграничная, необозримая степь!» (т. 3,359).

Парадокс данного описания степи заключается в том, что степь
как таковая остается, по сути, фигурой умолчания. При всем изоби-
лии деталей (обозы, сороки, бабы, засеянные поля, карета, уездный
городок...) первая половина фрагмента, начинающегося с форму-
лирования рассказчиком своего намерения отправиться «в степь»,
фиксирует попытку наметить собственно цель пути, недаром она
завершается призывом: «Далее, далее!..» Первые же признаки соб-
ственно степных мест «автоматически» включают в сознании авто-
ра морскую топику (ср.: «круглые, низкие холмы <...> разбегаются
широкими волнами»-, «продолговатыми островами разбросаны не-
большие рощи» (курсив наш. — Л.П.У) или побуждают его искать
зрительные опоры, пока еще есть признаки обжитого пространства
(деревни, драхвы [т.е. дрофы], церкви, поместье, река, пруд, сад); по-
куда последние есть в наличии (что признает сам рассказчик) — «на-
стоящая» степь не началась: «Но далее, далее едете вы». Для субъекта
повествования степь начинается там, где исчезают объекты, види-
мые для глаза, а значит, и для стиля, для языка, для связной, сигни-
фикативной речи: «Холмы все мельче и мельче, дерева почти не ви-
дать». В то же время начало «настоящей» степи знаменует окончание
(по сути, эскапистский обрыв) тургеневского степного дискурса,
ибо за эмфатической фразой: «Вот она наконец — безграничная, не-
обозримая степь!» — в очерке следует абзац, выдержанный в совсем
других параметрах («А в зимний день ходить по высоким сугробам
за зайцами...» и т.д. (т. 3, 360)). Со всей очевидностью субстанция
степи — «степи собственно» — оказывается «неосваиваемой» по-
средством морской топики.

«Нет слов» для предметного или образного описания степи и
у Касьяна, сектанта-бегуна, близкого к описанному выше типу охот-
ника-кочевника363 («Касьян с Красивой Мечи»). Монолог Касьяна,
по просьбе барина-охотника плавно и «обдуманно-торжественно»
рассказывающего ему о местах своих странствований, становится
эллиптическим и прерывистым, как только речь заходит о степи
(или необозримых лугах):

363 «Охотничанье» Касьяна, не любящего проливать кровь животных, сводит-
ся, как правило, к ловле соловьев и сбору лечебных трав.
«...а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко вид-
но ... Смотришь, смотришь, ах ты, право! <...>

<...> много ли, что ли, дома-то высидишь. А вот как пойдешь, как
пойдешь <...> и полегчит, право. И солнышко на тебя светит, и богу-
то ты видней, и поется-то ладнее. Тут, смотришь, трава какая растет;
ну, заметишь — сорвешь. Вода тут бежит, например, ключевая, родник,
святая вода; ну, напьешься — заметишь тоже. Птицы поют небесные...
А то за Курском пойдут степи, этакие степные места, вот удивленье, вот
удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот божия-то благодать! И идут
они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн
сладкогласная, и с дерев лист ни зимой не сыплется, ни осенью, и яблоки
растут золотые на серебряных ветках, и живет всяк человек в довольстве
и справедливости... И вот уж я бы туда пошел... <...> Ну, вот пошел бы
я туда... и вот... и уж и... И не один я, грешный... много других крестьян
в лаптях ходят, по миру бродят, правды ищут... да!.. А то что дома-то, а?
Справедливости в человеке нет, — вот оно что...» (т. 3,119).

В монологе Касьяна степь — объект принципиально недефини-
руемый, и в этом она похожа на степную картину из очерка «Лес
и степь», представленную с точки зрения барина-охотника. В то же
время можно отметить и одно существенное различие двух приве-
денных картин степи. В отличие от рассказчика «Леса и степи», Ка-
сьян представляет степь как неразрывно связанную с перемещени-
ем (блужданиями) субъекта в пространстве («как пойдешь...»), как
объект желания или элемент его изживания, поэтому феномен сте-
пи становится предметом страстного эмфатического дискурса («вот
удивленье, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот божия-
то благодать!»).

Там, где должна начаться «бескрайняя, необозримая» степь,
степной дискурс барина-охотника обрывается из страха перед
«вечной и пустой беспредельностью», равнозначной для него не-
бытию, смерти. Ср. позднее в «Стихотворениях в прозе» странный
и страшный повторяющийся образ широкой голой степи или ши-
рокого поля, идя по которому, лирический субъект встречается со
смертью неизменно в образе женщины, молодой и прекрасной или
старой и безобразной (стихотворения «Встреча. Сон» и «Старуха»,
оба — 1878 г.) Степной дискурс сектанта-бегуна, приученного «ис-
кать» смерть, преимущественно во время странствий (в поле, в сте-
пи, под открытым небом), семантизирует степь как объект желания,
однако при этом герой также оказывается не в состоянии описать
ее словами. В представлении Касьяна степь — дискурсивная «чер-
ная дыра», разверзающаяся между тем, что «еще не есть» степь
(ср. упоминание реки, лугов, леса, предшествующих собственно сте-
пи), и тем, что «уже не есть» степь, т.е. тем, что находится «за» нею:
место обитания «Гамаюна, птицы сладкогласной», по сути, видение
рая, загробного мира.

Сопоставительный анализ двух «степных» фрагментов прозы
Тургенева намечает два варианта отношения к степи — испугаться
и остановиться (или — повернуть назад) на том месте, где проходит
граница между «жизнью» и «степью», как поступил барин-рассказ-
чик, либо пойти вперед («и вот уж я бы туда пошел...»), как сектант
Касьян, приняв тем самым «степь» как «смерть» (ср. толкование
перехода от оседлости к номадизму как символическую смерть364)
ради обретения правды и божьей благодати365. Образ Касьяна, по-

364 Larnac G. La tentation des dehors. P. 77.

365 Еще один вариант отношения к русскому «отрицательному ландшафту»
как плоскостной перспективе широкого поля и необъятной степи — это отме-
ченный М.Вайскопфом типичный для отечественной культуры утопизм соци-
альных и религиозных проектов. Апофатичность русского ландшафта (ср. знаме-
нитое гоголевское обращение к «Руси» в «Мертвых душах», целиком построенное
на отрицании объектности: «...бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не раз-
веселят, не испугают взоров дерзкие дива природы <...> не опрокинется назад
голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные
глыбы; не блеснут <...> вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебря-
ные, ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки,
неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит
и не очарует взора» (Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. С. 229-230) выступает здесь
залогом тем более грандиозных футуристических конструкций. Подобное гипер-
стазирование российской «невидности» в «триумф», показательное для русского
культурного дискурса в XVIII-XX вв. (см. целый набор выразительнейших при-
меров в статье Вайскопфа) необыкновенно ярко явлено у Гоголя: «“Открытую пу-
стынность”, невыразительность, бескачественность русских равнин он [Гоголь]
отождествил с неоформленностью, неявностью платоновского царства идей...»
(Вайскопф М. Отрицательный ландшафт: Имперская мифология в «Мертвых
душах» И Вайскопф М. Птица тройка и колесница души: работы 1978-2003 гг.
М., 2003. С.228). Важно заметить, что гоголевский вариант степного дискурса —
торжественное «сакральное соитие» рассказчика с «Русью» (степью), «поданной
в женском обличье» (там же. С. 232) с целью рождения «бесконечной мысли»
и нового «богатыря», способного на невиданные (в первую очередь Западом еще
не виданные) дела (в частности, «преобразования») грандиозного масштаба, —
без сомнения, предвосхищает мазоховский степной эротизм. (Интересна здесь
также аналогия с мотивом инцестуозного «полового акта» с «матерью-землей»,
перформатизированного В. Сорокиным в «Норме» и «Голубом сале». Ср. также:
«Мне всегда нравились эти сумасшедшие российские расстояния. Они как-то...
служив основой фигуры Странника, предопределил в серьезнейшей
степени всю концепцию «каиновского» цикла. Памятуя об этом
и о существенно редуцированной танатофобии мазохиста, логично
предположить, что Захер-Мазоху оказалась более близкой именно
сектантская версия степного дискурса.

* * $

Степь (равнина) как небытие, как начало, поглощающее и раство-
ряющее в себе личность и в то же время как объект желания — таков
смысловой контур мазоховского степного дискурса. Не случайно
смерть в степи — один из повторяющихся мотивов у Захер-Мазоха:
три героя гибнут в новелле «День и ночь в степи»; смерть художни-
ка Плутина сознательно инсценирована на фоне степных просторов
в «Еврейском Рафаэле»; герой замерзает и только что не гибнет во
время снежной бури в степи в «Отставном солдате».

Говоря о степном дискурсе или степном интертексте Захер-Мазо-
ха, мы имеем в виду не только две объемные картины зимней («От-
ставной солдат», 1868) и летней («День и ночь в степи», 1881) степи,
но и менее известные описания степного ландшафта, показатель-
ные для захеровской новеллистики начиная с «Коломейского Дон
Жуана» и обнаруживающие более или менее постоянные признаки.
Одним из самых непосредственных признаков степного дискурса
Мазоха оказывается проблемность его языка как возводимой к еди-
ному коду знаковой системы. Мазоховское говорение о степи ока-
зывается специфически прерывистым, дискретным, гетерогенным,
оно в значительной мере и осознает себя таковым. Именно к степ-
ным пассажам Мазоха приложимы понятия «языковое дрожание»
(tremblement) и специфическое заикание (balbutiement), выведенные
Ж. Делёзом366 применительно к мазоховской прозе в целом: «Язык
Захер-Мазоха... пронизывается известным дрожанием... <...> Это

возбуждают, правда?» (Сорокин В. Сердца четырех// Сорокин В. Собр. соч.: в 3 т.
М.: Ad marginem, 2002. Т.2. С.830). Отличие здесь — в мазохистском отказе от
мессианизма «патерналистского» типа. Степь у Мазоха, так же как и у Гоголя, —
«женщина» и «мать», однако субъект — не «отец» грядущего «богатыря», но —
«сын» своей матери-степи, притом сын вовсе не «богатырский», не преформи-
рующий бесконечные просторы матери-степи, но бесконечно, до (собственного
физического) «конца» преформируемый ею. См. об этом ниже.

366 Ж. Делёз опирается, в свою очередь, на исследование П.Киньяра. См.:
QuignardР. L’etre du balbutiement: Essay sur Sacher-Masoch. Paris: Mercure de France,
1969. P. 21-22,147-164.
не черта реальной речи, но основополагающий признак языка, про-
являющийся на уровне сюжетов, ситуаций и содержания, которыми
он [язык] питается. Дрожание носит в гораздо большей мере линг-
вистический, нежели психологический характер... <...> Как будто
язык стал зверем... <...> Захер-Мазох заставляет язык заикаться
и доводит тем самым языковую субстанцию до пункта ее подвеши-
вания: пения, крика или молчания... <...> Парение [suspense] тела
и заикание языка формируют языковое тело Захер-Мазоха»367.

Степь как пробный камень стиля (языка) — подобная ситуация
уже имела место у Тургенева, причем с двояким исходом. Степной
дискурс барина-охотника обрывается, так и не начавшись. «Вот
она наконец — степь!» — последняя фраза наиболее развернутого
из тургеневских пассажей о степи. Степной дискурс сектанта-бегу-
на — специфическое торможение, прерывистость речи, близкая за-
иканию: «Ну, вот пошел бы я туда... и вот... и уж и...» Захер-мазо-
ховское слово о степи — это смелая и в известном смысле отчаянная
попытка, точнее, череда попыток оформить некое связное высказы-
вание о степи, вопреки логической и стилистической его невозмож-
ности.

В данном смысле парадигматична фигура кучера-еврея Моше Леб
Катуна368 («Отставной солдат»), управляющего лошадьми во время
выезда рассказчика в покрытую «зимним горностаем» степь («рав-
нина открылась перед нами — неизмеримая, непостижимая, беско-
нечная...») и пытающегося высказаться о ней, несмотря на потря-
сение от увиденного (буквально «по-трясенно» — «sich schutteind»):

«Моше Леб Катун затрясся и вскрикнул. Первый же взгляд, брошен-
ный на равнину, был для него подобен быстродействующему яду; его па-
лестинская фантазия заговорила библейскими фразами, она во мгнове-
ние ока переместилась из региона пушных зверей в таковой пальм и ки-

367 Deleuze G. Critique et clinique. Paris: fid. de Minuit, 1993. P. 74.

368 Моше вводится в повествование как «великий кучер перед Господом»
(К, 62). Шутливая аллюзия на библейского Нимрода (Нимврода), сына Хуша, ле-
гендарного основателя Вавилона и строителя Ниневии, означенного в книге Бы-
тия как «сильный зверолов перед Господом» (Быт. X, 8-9), по-видимому, не слу-
чайна. Нимрод традиционно считается покровителем охотников, своеобразным
символом охоты и охотничанья (именно в данном качестве он упоминается в ци-
тировавшейся рецензии Тургенева на «Записки ружейного охотника» С. Т. Акса-
кова (т. 4,514)). В образе Моше Леб Катуна, таким образом, совмещаются, как это
уже было в Деметриусе-Дон Жуане, «охотничий» и «номадический» коды — как
субстанции родственные, одна другую предполагающие.
парисов; его так и побрасывало на облучке, как в лихорадке, он рылся
в своем мозгу, подбирая тысячи образов для того непостижимого, что его
мучило, он изрыгал сравнения дюжинами, покуда я не велел ему замол-
чать. Теперь он просто бормотал что-то себе под нос. Вел ли он беседу
с самим собой или молился? Нашел ли подходящее сравнение? Бесконеч-
ную белую бумагу, на которую заносил свои бесконечные счета и — все
считал и считал дальше» (К, 62-63)369.

В стилистическом смысле «побрасывает, как в лихорадке» и са-
мого рассказчика, пребывающего в поисках «образа» (стилистиче-
ской фигуры, сравнения, метафоры) для того непостижимого (das
Unfa(3bare), что являет собою степь. Тургеневская «морская» топика
выступает здесь в одном ряду и на равных правах с библейско-пале-
стинскими аналогиями Моше Леб Катуна. Ср.:

«Отчего народ наш так меланхоличен?

От степи.

Она изливается, как море, и волнуется на ветру, как море, она молча
обымает человека, подобно бесконечности...» (DJ, 37).

«Тот, кто плывет в легкой гондоле по спокойному морю, предаваясь
игре стихии, оставляя далеко позади неясные очертания устойчивого

369 Фигура «содрогающегося» на своем облучке Моше Леб Катуна, «изрыгаю-
щего» бесконечные сравнения ради занесения их на воображаемую «бесконеч-
ную белую бумагу» и испещряющего одновременно белую гладь заснеженной
степи неупорядоченным санным следом своей повозки может быть истолкова-
на как двойной образный аналог «письма» (I’ecriture). Ср. определение «письма»
у Дерриды как «прафеномена памяти», который «должен быть помышлен до оп-
позиции природы и культуры, анималистичности и гуманности и т.д.» (Derrida J.
Grammatologie. 3. Aufl. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1990. S. 123). Противопоставле-
ние статического логоса динамичному письму у Дерриды типологически иден-
тично оппозиции цивилизованного «нестепного» мира и степи у Мазоха. Ср.
письмо есть, по Дерриде, — первозданное, источник, который таковым не явля-
ется, ибо он есть не что иное, как движение, бесконечная игра, в которой нет
идентичности и нет презентности, так как все указывает на другое. Именно эту
функцию письма — выступать нефиксируемым источником смысла — и симво-
лизирует предлагаемое Дерридой понятие difference (в русском переводе — «раз-
личение» или «различение»). Степной дискурс в его динамике, тотальности и не-
дифференцируемости соотносим в равной мере также и со вводимым Ж. Дер-
ридой применительно к «письму» понятием «следа». Степь, как и письмо, всегда
«след» чего-либо отсутствующего; это «ненастигаемое» есть, однако, не перво-
зданный сигнификат, но — само письмо (степь), в той мере, в какой оно (она)
не есть нечто существующее, но — чистое движение, в котором каждый элемент
конституирует себя через другой. Степное содрогание Моше — материализация
письма как «праследа», производящего все значения.
берега... <...> кто <...> взирает на второе — воздушное — море над го-
ловой, на облака, набегающие волнами, — тот, возможно, поймет меня,
повествующего о галицийской степи, этом зимне-снежном океане, о езде
в быстрых санях. <...> Перед нами одни только заснеженные холмы, по-
добные застывшим волнам некоего белого моря. <...> В конце концов
наши сани встают, подобно судну в спокойном море. <...> Быстро тем-
неет, бесформенные бело-серые облака окутывают небо — устрашающая
армада, парус к парусу. Вот ветер... <...> надул паруса, и суда подплыва-
ют все ближе» (К, 62-65).

«Мне [при взгляде на степную деревню] подумалось о корабле с его
высящимися мачтами, с тихой, серьезной командой на борту, — судне,
блуждающем в просторах океана, — столь великолепна была восточно-
галицийская равнина, растекающаяся по всем сторонам света своими не-
обозримыми глянцево сверкающими пшеничными волнами — без конца
и без краю...»370

«Темные стены деревьев по обе стороны медленно отступали назад,
и перед нами волнами распахнулась равнина, зеленое мерцающее море,
в котором, словно корабль на полных парусах, плыла белая дворянская
усадьба с огромными мачтами тополей»371.

«Степь синеет вокруг нас как море, и границы ее неотчетливы, напо-
минают дрожащее мерцание водной глади. <...> Переливаются травя-
ные волны»372.

Цитируя, пародируя, варьируя, имитируя Тургенева с его «мор-
ским синдромом» (конкретная авторская задача в подобного рода
интертексте с очевидностью малодифференцирована), Захер-Ма-
зох актуализирует в своем степном дискурсе и конкретные пассажи
«морской топики» русского автора, например сравнение соснового
бора с морем (см. выше о «Поездке в Полесье»). Модифицируя тур-
геневскую «дробь» (где в числителе — бор как нечто угрюмое и пе-
чальное, а в знаменателе — играющее, не чуждое человеку море), За-
хер-Мазох подставляет на место бора «первобытный лес», а на место
моря — степь, что придает всей сравнительной топологии несколько
иной акцент:

370 Sacher-Masoch L., von. Volksgericht И Sacher-Masoch L., von. Mondnacht: Er-
zahlungen aus Galizien. Berlin: Rutten u. Loening, 1991. S.218. Перевод наш. — Л. П.

371 Захер-Мазох Л., фон. Лунная ночь. С. 140.

372 Sacher-Masoch L., von. Tag und Nacht in der Steppe. S. 126-127. Перевод здесь
и далее наш. — Л. П.
«Природа здесь нетронутая, как в первобытном лесу, но в лесу все
мрачно, темно, враждебно, в степи же нас объемлет свет, веселость, сво-
бода! Первобытный лес так же обширен, тих, безлюден, однако этот его
покой — словно конец всякой жизни, он подобен смерти и небытию, по-
кой же степи подобен умиротворенности рая, подобен улыбающемуся
утру Творения»373.

Суть транспозиции, в данном случае представляющей собой се-
миотическую и интертекстуальную полемику, — замена сквозного
для Тургенева «морского кода» дорогим сердцу Мазоха «степным».
Интересны также два пассажа, один из которых предшествует про-
цитированному фрагменту, другой следует непосредственно за ним.

«И не одна только земля является нам вдруг столь же обширной, столь
необъятной, — небо также как будто ширится и уходит все дальше. У че-
ловека на душе как у птицы, рассекающей в полете воздух.

Как во время полета [птицы по воздуху], в степи ничто не препятству-
ет взгляду, ни город, ни башня, ни деревня, ни дом, ни даже какая-нибудь
завалившаяся хижина, сплетенная из ивовых листьев и крытая соломой,
ни человек, ни даже человечий след, ни след проезжей телеги».

«Кажется, вот-вот прозвучит голос Господа, посылая к людям проро-
ков из пустынь и разделяя народы и отправляя их в странствие.

Граница не кладет здесь предела взгляду — глаз просто неспособен
охватить всей той дали, в которой мир ему открывается»374.

В данном пассаже показательно проговаривание (спонтанное,
нерефлективное, «наощупь») существенных признаков «степного»
начала, не подменяемых ни «лесным», ни «морским»:

1) Степь как неограниченная свобода («своя воля», «охота», желание),
образный аналог которой — свободный полет птицы (ср.: «птица-
тройка»);

2) Степь/равнина/пустыня как первичное начало (ср. указание на «Утро
творения», которое возможно понять как аллюзию на Книгу Бытия:
«Земля же была безвидна и пуста» (I, 1: 2)), т.е. нерефлективно, не-
расчлененно скорее первозданное, если сравнивать с лесом, водами
моря и твердью гор375.

373 Sacher-Masoch L., von. Tag und Nacht in der Steppe. S. 127.

374 Ibid.

375 Показательным образом те же — библейские — ассоциации степи с «пер-
возданным» («утро Творения») и «невинным» («Рай») появляются много позже
в «степном» стихотворении Б. Пастернака («Степь», 1922):

Пусть степь нас рассудит и ночь разрешит,
Когда, когда не: — В Начале.
3) Номадическое, кочевничье, странническое начало в степи. Приводит-
ся конкретная библейская аналогия: многолетнее странствование иу-
деев по пустыне. Аллюзия на Библию в связи с аравийской пустыней
актуализируется и в «дрожащем» степном дискурсе Моше Леб Катуна
(см. выше), и в описании ароматов летней степи («День и ночь в сте-
пи»), сравниваемых с «благовониями восточной красавицы»376.

Принципиален постоянный элемент динамики, движения, беско-
нечного прохождения, показательный для степных картин.

Динамика — один из важнейших признаков пространственных
образов у Мазоха, отличающихся от таковых у Тургенева. У Турге-
нева в большинстве случаев речь идет о неподвижном созерцате-
ле. Ср., например, проанализированное выше описание небесного
ландшафта: «...вы смотрите в бездонное море <...> Вы не двигае-
тесь — вы глядите... <...> Вы глядите <...>» («Касьян с Красивой
Мечи»); или: «Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора,
вид “Полесья” напоминает вид моря» («Поездка в Полесье»). Фик-
сированный наблюдательный пункт, предполагающий широкий об-
зор, — типично романтическая перспектива — постулируется здесь
у Тургенева даже вопреки реальной логике. Ибо созерцать обшир-
ный лесной массив — Полесье, так же как и тайгу, в качестве «зеле-
ного моря» возможно разве что из иллюминатора самолета (вспом-
ним известную песню: «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое
море тайги») или же с высокого холма (горы).

Обобщая, можно сказать, что рассказчик Тургенева тяготеет
к статике и зрительному (а также звуковому, обонятельному) много-
образию изображаемого ландшафта, в то время как у Мазоха субъ-
ект повествует о единообразном пространстве, передвигаясь по
нему. Правда, и эта мазоховская констелляция заложена подспудно
в тургеневской прозе. Ср. хотя бы степные видения Касьяна. Инте-
ресна также читательская реакция Г. Флобера на «Записки охотни-
ка»: «...Ваши “Сцены из русской жизни” [так назывались «Записки

Плыл Плач Комариный, Ползли Мураши,
Волчцы по Чулкам Торчали?

Закрой их, любимая! Запорошит!
Вся степь — как до грехопаденья:
Вся — миром объята, вся — как парашют,
Вся — дыбящееся виденье!

(Пастернак Б. Избранное: в 2 т. М.: Художественная литература, 1985. Т. 1.
С. 96).

376 Sacher-Masoch L., von. Tag und Nacht in der Steppe. S. 126.
охотника» во французском издании] вызывают у меня желание тря-
стись в телеге среди заснеженных полей, под вой волков»377. При-
мечательным фактом является то обстоятельство, что у Тургенева
в «Записках охотника» подобной картины нет. Есть, однако же, пре-
диспозиция «номадического» — «охотничьего» — «мазохистского»,
которая может вызывать аналогичное видение в индивидуальном
воображении читателя. Данный импульс как раз реализует Захер-
Мазох в «Отставном солдате».

* * *

Еще более яркий пример прорыва сквозь «чужое» к «своему»,
пример обретения своего, «степного», путем проговаривания чужо-
го, «морского» — многостраничное описание степи в начале новеллы
«Отставной солдат». Начиная, вполне по-тургеневски, с представ-
ления галицийской степи как «зимне-снежного океана» и аналогии
между «плаванием в легкой гондоле» и «ездой в быстрых санях»378,
рассказчик далее «отбрасывает» вдруг «морской код» (не это ли мо-
мент «дрожания» языка по Делёзу?) как не соответствующий сути
сообщения в русле степного дискурса:

«Океан, как и степь, притягивает тоскующую и жалующуюся челове-
ческую душу. Однако полет в санях стремительнее, орлинее, в то время как

377 Письмо к Тургеневу от 16.03.1863 г. (см.: ФлоберГ. О литературе, искусстве,
писательском труде: письма, статьи: в 2 т. М.: Художественная литература, 1984.
Т.2. С.21).

378 Оба сравнения, выдержанные в тургеневской «морской топике», по ре-
альному своему происхождению — скорее пушкинские, отзывающиеся увлече-
нием «Капитанской дочкой». Тургенев, как известно, не любил описывать зиму
(см. об этой нелюбви русского реалиста к зиме и зимним пейзажам: Гутъяр Н. М.
И. С.Тургенев. Юрьев: тип. К.Маттисена, 1907. С. 142; Фишер В. Повесть и роман
у Тургенева. С. 37). В то же время у Пушкина во второй главе «Капитанской доч-
ки» при описании снежной бури в оренбургской степи читаем: «В одно мгнове-
ние темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло» (Пушкин А. С. Поли,
собр. соч.: в 17 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. 8. С. 287); и далее: «Лошади тяжело
ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая в сугроб, то
обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже
было на плавание судна по бурному морю» (Там же. С. 288). Ср. также у Пушкина:
«Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены»
(Там же. С. 287) — и аналогичное замечание в «Отставном солдате» о степных
снежных бурях, которые «погребают людей, животных и целые деревни» (К, 65).
О восторженном и внимательном отношении Захер-Мазоха к «Капитанской доч-
ке» см.: Sacher-Masoch L., von.: 1) Souvenirs: Autobiographische Prosa. S.26; 2) Seiner
Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S. 34.
челн переваливается в воде, подобно летящей утке, — и цвет бесконечной
степи, ее мелодия — серьезнее, мрачнее, угрожающее. Тут видишь приро-
ду во всей ее наготе, видишь борьбу за существование, ощущаешь смерть
непосредственнее, чувствуешь ее атмосферу, слышишь ее голоса» (К, 62).

Итак, заметим, что в приведенном отрывке указывается на гораз-
до большую, по сравнению с перемещением по водной глади, дви-
гательную свободу субъекта в степи (у Захер-Мазоха речь в данном
случае идет о езде в санях, однако его высказывание можно распро-
странить и на ощущения пешехода в степи (ср. «День и ночь в сте-
пи»; ср. слова Касьяна у Тургенева: «Как пойдешь, как пойдешь...»)):
эта расторможенная степью исключительно динамизированная
моторика сродни птичьему полету (ср. приведенную выше цитату
о «птице, рассекающей воздух») и самодостаточна, т.е., по сути, бес-
цельна, подобно пожизненному блужданию кочевников по пустыне,
поскольку степь полагается как беспредельная и бесконечная.

Для мазоховского понимания степи также важно особое сродство
между степью и небытием: степь с ее бесконечностью и безмолвием
есть «голая» природа. При этом степь не знаменует «полюс смерти»
в противоположность «полюсу жизни», ибо уже эта семантическая
антиномия предполагает различие как основу языка и мышления.
Степь оказывается скорее пространством, недоступным для вос-
приятия посредством языка и мышления, следовательно, к нему не-
применима дифференциация «жизнь — смерть». Степное инобытие
обнажает свою подлинную суть в картине заснеженной и оледене-
лой равнины. Следующий фрагмент, который сам автор считал не
более чем вспомогательным средством с целью создать определен-
ное настроение, фон для основного сюжета новеллы «Отставной
солдат»379, справедливо воспринимается как одно из самых глубо-
ких и сущностных высказываний австрийского автора380:

«Нескончаемая равнина приняла нас. Перед нами ничего кроме снега,
сзади нас снег, над нами белое, как снег, небо, вокруг нас неизбывнейшее
одиночество, смерть, тишина.

379 См.: Sacher-Masoch L., von. Seiner Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. S. 22.

380 Позже у Мазоха впечатляющее многостраничное описание заснеженной
степи встречается еще в романе «Новый Иов» (Sacher-Masoch L., von. Der neue
Hiob. Stuttgart: J. G. Cotta, 1878), правда, экзистенциальное основание степного
пассажа и его «номадический» заряд в этом произведении несколько ослаблены
тем фактом, что передвигающийся по степи герой, украинский солдат-дезертир
Писаренко, не «блуждает» в равнинном пространстве, но пересекает его,
устремляясь к заранее известной цели — родной деревне.
Мы скользили вперед как во сне. Лошади будто плыли в снегу, сани
бесшумно следовали за ними... <...> Казалось, мы замерли на месте. Ни-
чего не менялось ни позади нас, ни впереди, ни на небе. Оно замерло без
движения, на нем ни облачка, все будто свежевыбелено известью, ни дви-
жения, ни лучика света. Вечер ощутим лишь в воздухе, остром, как стек-
ло, о которое недолго и порезаться381. <...> Наконец, наши сани и вовсе
встают, подобно судну в спокойном море, одновременно неподвижном
и пребывающем в бесконечном движении. Нам только кажется, что мы
едем: сзади нас ничего, ничего впереди, подобно тому как нам лишь ка-
жется, что мы живем. А живем ли мы? Не значит ли “жить” — “быть”,
а “больше не быть” — “не бывать вовсе"7. <...>

Снег стал тем элементом, в котором мы плывем теперь при страшном
напряжении всех сил, стараясь не потонуть, который мы вдыхаем, кото-
рый грозит нас сжечь. Природа в каком-то жутчайшем порыве застыва-
ет и окоченевает. Мы тоже лишь части всеобщего холода и застылости.
Теперь понимаешь, как лед может погрести под собой целый мир, как
просто прекращаешь жить, не умирая, не разлагаясь. Огромные слоны,
гигантские мамонты лежат во льду как есть — в целости и сохранности.
<...> Вспоминаешь о допотопных обедах и ужинах, и тебя охватывает
смех. Вообще становишься вдруг смешливым. Щекотка ведь вызывает
смех, а стужа щекочет несказанно, непрерывно, жестоко. <...> ...все за-
мерзает. Мысли повисают в мозгу, как сосульки, душа покрывается ле-
дяным покрывалом, кровь перекатывается в жилах, подобно ртутным
шарикам. Ты не думаешь уже более своими думами, не чувствуешь чело-
веческими чувствами, мораль и христианская вера застывают в волосах,
как клочья тумана, первобытное в нас мощно заявляет о себе. <...> Здесь
идет борьба за существование, но ведешь ее на уровне элементарном:
терпеливо, немо, смирившись, почти равнодушно. Та жизнь, которую мы
обычно так любим, теперь застыла, мы просто прибавили собой к этой
борьбе элементов еще один камешек, еще один кусочек льда, еще один
пузырек воздуха.

381 Интересно здесь локальное (на уровне метафоры: «острый воздух»)
заимствование у Тургенева. Ср. в очерке «Лес и степь»: «дышать морозным,
острым воздухом» (т. 3, 360). Из этого же тургеневского текста происходит и ряд
других метафор и эпитетов «степных» фрагментов Мазоха. Ср. у Тургенева:
«красноватый лес» (т. 3,360), у Мазоха в «Отставном солдате»: «der rothe Wald» (К,
63); у Тургенева: «поляны, еще недавно облитые потоками жидкого золота» (т. 3,
356-357), у Мазоха: «он [залитый солнцем снег] растекается, как расплавленное
золото [wie geschmolzenes Gold]» (К, 64); ср. также в «Народном суде»: «Светлое
золото течет теперь с неба по всему пространству...» (Sacher-Masoch L., von.
Volksgericht. S.220).
Собственный пульс ощущаешь как чужой. Белая завеса отделяет нас
от лошадей, сани несут нас в метели как челнок без руля, без паруса, при
этом почти не сдвигаясь с места.

Ураган монотонно завывает, воздух обжигает, снег кружится, про-
странство и время исчезают. Мы движемся? Мы стоим? Сейчас ночь —
или день?» (К, 212-214).

Приведенный фрагмент, нагруженный мазофантазматически-
ми смыслами, содержит богатый потенциал также в плане этнокуль-
турном и культурнокритическом (антиплатоновском, антикарте-
зианском). Остановимся на выделенных трех пунктах подробнее.

Мазохистски релевантным данный пассаж, как и весь степной
дискурс Мазоха, делает мотив добровольного предания, экспони-
рования (ср. лат. ехропеге — «выдвигать») субъектом собственного
тела — некоей внешней субстанции, обымающей и абсорбирующей,
растворяющей его как личность, пре-дание, сопровождающееся со
стороны субъекта высвобождением-выплеском эротизированной
энергии (ср. ощущение свободы, полета). Важен парадоксальный
момент динамизированной неподвижности в единообразном про-
странстве («Казалось, мы замерли на месте»; «сани несут нас в мете-
ли как челнок без руля, без паруса, при этом почти не сдвигаясь с ме-
ста»; «Мы движемся? Мы стоим?») — своего рода «парения» — мо-
мент, идеально коррелирующий с мазохистской «подвешенностью»
(suspense) в психофизическом плане. «Пожизненно»-«посмертное»
«парение» кочевника в степи (пустыне, тундре) вполне соотносимо
с «подвешенным» состоянием Северина, который в соответствии
с буквой договора пожизненно помещен в «поле взгляда» Ванды. На-
конец, сама степь, особенно в зимнем «снежно-меховом» одеянии,
является неким символическим коррелятом воплощенной «стихии
мазохизма» — домины (ср. у Фрейда: «Символ мужского полового
органа — человек, символ женского — ландшафт»382) — в ее функ-
ции матери, возлюбленной и палача одновременно. «Замораживая»
сына и тем самым убивая в нем «отцовское» (патерналистское, сим-
волическое, оседлое), она высвобождает в нем потенциал и энергию,
необходимые для символического рождения в нем «нового челове-
ка», не подвластного отцовскому закону (без половой любви, без го-
сударства, без собственности). (Ср. путь «от Каина ко Христу» как
девиз новеллистического собрания Мазоха «Наследие Каина».)

382 Freud S. Die Traumdeutung И Freud S. Studienausgabe: in 10 Bd. Frankfurt a. M.:
S. Fischer, 1972. Bd. 2. S.370.
Вспомним, что Делёз говорил об идеализме и мессианизме степи
у Мазоха383. Интересно также указание на беспричинный (как от ще-
котки) смех, вдруг обуревающий человека в степи. Данный момент
имеет отношение к юмористической основе мазохизма, к высмеива-
нию отцовского закона путем наделения матери отцовскими инсиг-
ниями384. У Мазоха беспричинный смех выступает также известным
антиподом «веселости» и «игре» морской стихии у Тургенева.

В этнокультурном и геополитическом плане определяющим мо-
ментом для степного дискурса Мазоха оказывается то обстоятель-
ство, что действие разворачивается на окраинах, — по сути, выне-
сено за пределы европейского культурного пространства (в данном
случае речь идет о равнинах Подольской возвышенности). О ла-
тентном номадизме народов, населяющих «малокультивированные»
средне- и восточноевропейские окраины Габсбургской империи, пи-
сал почти одновременно с Мазохом, в 1874 г., Ф.Кюрнбергер:

«То, что неавстрийцу не понять, я бы сказал даже вовеки не понять
в Австрии, есть азиатское в австрийской культуре: номадически-рассеян-
ное, блуждающее, рассредоточенное многих наших малокультивирован-
ных восточных народов, каковые, хотя и зафиксировались на месте, в со-
знании своем и в душе все еще никак не привыкнут к покойной жизни,
отличающей оседлых горожан-немцев»385.

При всей симпатии к экзотическим восточноевропейским «ко-
чевникам» для убежденного либерала Кюрнбергера существовал
лишь один путь развития восточногалицийских и венгерских степ-
ных пространств — поступательное приобщение населяющих их
народов к западноевропейской цивилизации (вспомним его опре-
деление культурной миссии Мазоха на славянском Востоке). Захер-
Мазох, напротив, усматривает субстанциональное начало именно
в самой полукочевничьей степной культуре. «Эти [восточно-гали-
цийские] равнины, эти степи суть колыбель свободы и религии», —
заявляет он в интервью французскому журналу «Le Gaulois» 28 ав-

383 Ср.: «C’est le messianisme, 1’idealisme de la steppe» (Deleuze G. Presentation de
Sacher-Masoch: Le froid et le cruel. P.49).

384 См. об этом: Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. С. 270-282.

385 Kiirnberger F. Siegelringe. Eine Sammlung politischer und kirchlicher Feuille-
tons (1874) 11 Kiirnberger E Gesammelte Werke: in 2 Bd. Neue, vermehrte Aufl. Miin-
chen; Leipzig: Muller, 1910. Bd. 1. S. 194. Феномен степи в геополитическом и этно-
культурном отношении — немаловажная составляющая часть также и россий-
ского национального самосознания. См. об этом: Савицкий П. Степь и оседлость
И Классика геополитики: XX век / под ред. А. Королева. М.: ACT, 2003. С. 688-699.
густа 1887 г.386, увязывая со «степным» пространством некий набор
объективных (в первую очередь этического плана) ценностей иного,
незападного типа.

В данной связи принципиально важным становится момент от-
каза субъекта высказывания от дискурсивного освоения этого дру-
гого (природного, дикого) пространства в категориях культуры.
Примером подобного, «культурного» освоения был рассмотренный
выше «морской комплекс» Тургенева387.

Принципиальная неантропоцентричность степного дискурса
Мазоха (точкой отсчета и мерой вещей выступает не человек, но не-
кое природное пространство, в пределах которого личность — всего
«лишь часть» «всеобщего холода и застылости», подобно «камешку»,
«кусочку льда», «пузырьку воздуха» на фоне бескрайних степных
просторов) опосредованно связана с неизжитыми еще «номадиче-
скими» склонностями галицийских украинцев — современников
австрийского автора, в историко-культурном плане имеет непосред-
ственное отношение к древним кочевничьим цивилизациям (не слу-
чайно в цитируемом пассаже упоминается ледниковый период), в эт-
нографическом же плане данная неантропоцентричность соотноси-
ма с бытом и мироощущением современной кочевничьей культуры
у монголов, эскимосов, арабов, а также с неизбывной тягой профес-
сиональных путешественников пересекать пустыни, тундру, про-
странства Арктики и Антарктики388. В отличие от гор и моря, степь,

386 Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische Prosa. S. 33.

387 Ср. платоновский утопизм как основу освоения «отрицательного ланд-
шафта» Руси у Гоголя (Вайскопф М. Отрицательный ландшафт), а также интро-
спекцию и метафизику как способ освоения степи субъектом у А. Штифтера
в «Степной деревне». В отличие от выступающего за свои личностные пределы,
растворяющегося в пространстве субъекта Захер-Мазоха, субъект Штифтера,
благодаря созерцанию степи, «возвращается» к самому себе, учится сознавать
себя как личность в категориях западного мышления. См. в статье А.Хапкен-
майера об «инициировании глубоких духовных процессов» и «медитативно-ме-
тафизическом (мистическом) эффекте, эвоцируемом в результате созерцания го-
лого, горизонтально члененного пространства» (Hapkenmeyer A. Adalbert Stifters
«Heidedorf»: Zur asthetischen Wahrnehmung der Horizontale // Jahrbuch des Adalbert
Stiffer Institutes des Landes Oberdsterreich. 1995. Bd. 2. S. 80). Абсолютно верным
представляется указание исследователя на категорию «возвышенного» (Эдмунд
Бёрк, Фридрих Шиллер) и традицию романтизма как на дискурсивную основу
подобного восприятия степного ландшафта. Видение Мазоха с этой традицией,
очевидно, порывает.

388 Именно в особом «наркотическом» (ср. реакцию Моше Леб Катуна) очаро-
вании степных ландшафтов, в их близости к «символическому истоку творения»
пустыня, тундра не привлекают толпы туристов именно по причине
своей семантической скудости, «безвидности» (какое уж тут разно-
образие впечатлений!) и децентрированности (путешествие по сте-
пи, пустыне, тундре, полярной пустыне a priori не связано ни с некой
восходящей градацией, понимаемой как приближение к сути, к цен-
тру, к цели, ни с кульминацией — достижением «вершины»389. Даже
покорение полюса полярные экспедиции воспринимают скорее как
нечто чисто теоретическое, чему ничто реальное не соответствует.
Отсюда почти неизбежное чувство разочарования: «Изображаешь
радость только потому, что так принято»390.

Центр осваивающей активности (впрочем, это тоже схема пове-
дения мазохиста, активного именно в своей пассивности) перено-
сится с субъекта на объект, т. е. на природное, степное пространство.
Субъект не осмысляет, не осваивает степь, напротив, он, предаваясь
степи телом, предоставляет ей для «освоения» самого себя. По сути,
это антикартезианские намерение и практика, ибо какое может
быть cogito ergo sum в ситуации, когда «мысли повисли в мозгу, как
сосульки», когда «не думаешь уже более своими думами», а «мораль
и христианская вера застывают в волосах, как клочья тумана».

Акцентируя свою анти(не)картезианскую природу, степной дис-
курс Мазоха оказывается в такой же мере и анти(не)платоновским,
ибо он в значительной степени декодирует, деконструирует различе-
ние ноумена и феномена, слова и значения, означающего и означае-

кроется причина актуальности плоскостной перспективы для американских экс-
прессионистов Джексона Поллока и Барнета Ньюмена. Ср. высказывание Полло-
ка: «Горизонтальность земель дает здесь [т. е. на американском Западе] такое осо-
бенное переживание, сильнее может быть только Атлантический океан». Важно
также заявление Ньюмена относительно предпочтительности для него канадской
тундры, по сравнению с Парижем, «потому что в тундре видны все четыре гори-
зонта» (Art in Theory. 1900-1990 / eds Ch. Harrison, P. Wood. Oxford: Blackwell, 1995.
P. 561, 765. Цит. по: Андреева E. Все и ничто: Символические фигуры в искусстве
второй половины XX века. СПб.: Изд-во Ивана Димбаха, 2004. С. 48).

389 Ср. критический комментарий Р. Барта по поводу типичного для путе-
водителей игнорирования плоскостных ландшафтов: «Среди зрелищ, которым
“Синий гид” [серия путеводителей] приписывает эстетическую ценность, редко
можно встретить равнину <...> и никогда — плоскогорье. В туристский пантеон
попадают одни лишь горы, ущелья, перевалы да горные потоки — очевидно, по-
тому, что они как бы служат опорой для морали усилий и одиночества» (Барт Р.
Мифологии / пер. с фр. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С. 163-164).

390 Арвин Фукс о достижении Северного полюса в интервью немецкой теле-
радиокомпании WDR: (Auf Skiern durch die Antarktis (2’35») // WDR. URL: https://
wwwl.wdr.de/mediathek/video-auf-skiern-durch-die-antarktis—100.html).
мого. Видимое, воспринимаемое субъектом в степи, есть для него
непостижимое (Unfa0bares), несказанное. Язык степи — исходя-
щие от нее звуки — непереводимы в категории картезианского со-
знания391, пусть они и похожи на многое из мира человеческого:
«И если только прислушаться, степь представится вовсе не такой
уж тихой, как кажется. Услышишь постоянное жужжание, потре-
скивание, шипение, вздохи и другие звуки, подобные лепетанию
ребенка, — загадочные, тоскливые и смятенные»392. Субъект речи,
носитель культуры, очевидно, не обладает необходимым кодом для
расшифровки языка степи. Степь не откликается на коммуникатив-
ные жесты субъекта, чуждые ей по природе:

«Он [человек] хотел бы перемолвиться с нею [степью] словом и полу-
чить от нее ответ. Подобно крику боли вырывается из его груди песня
и затихает без ответа, как вздох.

Страшно становится у человека на душе. Не принадлежит ли он ей
[степи]? Не она ли его создала? А может, она его просто поработила? Он
ли ее покинул? Сама ли она его от себя оттолкнула?

Она не дает ответа.

Из его могилы выросло дерево; воробьи щебечут на ветках. — Ответ
ли это?» (DJ, 37).

Интересна вполне возможная интертекстуальная связь данного
пассажа с гоголевским обращением к Руси в «Мертвых душах». Ср.:

«Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слы-
шится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей
длине и ширине твоей, от моря и до моря, песня? Что в ней, в этой песне?
Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают

391 Ср. о языке кочевников, кардинально отличающемся от «оседлого» языка
как структурированной знаковой системы, у Ф. Кафки; кочевники не просто не
знают оседлого «кода» — они существуют вовсе без «кода» и «значения», то, что
кажется у них «знаками» — просто излияния физической энергии, ничем не на-
груженные жесты: «Говорить с кочевниками невозможно. Нашего языка они не
знают, а своего у них как будто и нет. Между собой они объясняются как галки.
Все время доносится к нам их галочий грай. Наш уклад, наши установления им
столь же непонятны, как и безразличны. Поэтому они даже знаки отказываются
понимать. Хоть челюсть себе сверни, хоть выверни руки в суставах, они тебя не
поняли и ни за что не поймут. Зато они горазды гримасничать, вращать глазны-
ми белками и брызгать слюной, однако это не значит, что они хотят что-то ска-
зать вам или даже испугать; это их естество» (Кафка Ф. Старинная запись / пер.
Р. Гальпериной И Кафка Ф. Соч.: в 3 т. М.; Харьков: Фолио, 1995. Т. 1. С. 228).

392 Sacher-Masoch L., von. Tag und Nacht in der Steppe. S. 126.
и стремятся в душу и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь
от меня? Какая непостижимая связь таится между нами?»393

Не имея возможности подробно останавливаться на гоголев-
ском интертексте Мазоха, отметим сущностную разницу вопросов
двух типов, всякий раз обращенных к некоему плоскостному про-
странству (Руси, степи). Если в конце своего патетического вопро-
шания гоголевский субъект приходит к «ответу», лежащему в русле
западноевропейского платонического дискурса (рождение богатыря
и т.д.), то несколько сумбурная череда мазоховских вопросов — та-
кова номадическая логика — принципиально остается без ответа.

Таким образом, у Мазоха степь в известном смысле оказывает-
ся «в чистом виде» воплощением плана воображаемого, каким он
явлен в триаде Ж. Лакана (реальное — воображаемое — символи-
ческое). Примечательно типологическое описание лакановского во-
ображаемого с указанием на его отличие от неразделимого с языком
и отцовским законом плана символического у Ю.Осински:

«В воображаемом царит алогичность, циркулирующие энергии, не-
различимые голоса, тоны, звуки, ритмы. В символическом правят разли-
чимые языковые и культурные знаки, которые, однако, никогда не в со-
стоянии воплотить то единство, которое всякий раз безвозвратно утра-
чивается субъектом к моменту его конституирования как такового»394.

В интересных рассуждениях французского писателя и эссеиста
П. Киньяра об образе и языке степи у Мазоха (рефлексии Киньяра
являют собой скорее стилистические, подчас виртуозные, вариации
на тему мазоховских высказываний о степи) степь также толкует-
ся как абсолютное воображаемое субъекта, переживаемое в психо-
логических и эмоциональных параметрах «дозеркальной» стадии
развития, когда ребенок в силу не утраченного еще симбиоза с ма-
теринским телом не различает внутреннего (Innenwelt) и внешнего
(Umwelt) и, не владея пока языком, существует вне абстрактного
механизма языкового означивания («это значит то»), а соответ-
ственно, вне извечной драмы различения395. Ср., например:

393 Гоголь Н. В. Собр. соч: в 6 т. Т. 5. С. 230.

394 Osinski J. Einfuhrung in die feministische Literaturwissenschaft. Berlin: Erich
Schmidt, 1998. S. 143.

395 См.: Лакан Ж. Стадия зеркала и ее роль в формировании функции «я»
в том виде, в каком она предстает нам в психоаналитическом опыте / пер. с фр.
«Язык степи ничего не говорит. Если она бесконечна, значит, ни одно
слово не возвращается, ни один ответ не соответствует [вопросу], ни
один смысл не выражается. Язык степи не говорит, она не слушает, она
вся свое собственное замедление, обескураженный вопрос, «посреди»,
однако, без центра. Язык степи проясняет свою сущность — через Беско-
нечность, которая гонит ее [степь] вдаль; голос остается без ответа, язык
не возвращается»396 (курсив автора цитаты).

Таким образом, в языковом аспекте степь выступает как вопло-
щенная материнская стихия с ее синкретизмом и даруемым чув-
ством полноты бытия, однако вместе с тем — и с ее же акоммуника-
тивностью, «несообщаемостью».

Очевидно, что отмеченное отсутствие коммуникации субъекта
и степи компенсируется у Захер-Мазоха известным снятием (от-
меной, стиранием) ограничений и различий, налагаемых культур-
ным дискурсом — европейским мышлением. В «зимнем» степном
пассаже интересно указание на неразличение движения и покоя
(«Мы движемся? Мы стоим?»), времени суток («Сейчас ночь — или
день?»), направления движения («сзади нас ничего, ничего впере-
ди»), пространства и времени («пространство и время исчезают»),
температурных градаций и агрегатных состояний («[холодный] воз-
дух обжигает, будто раскаленный, он, кажется, затвердел и, разби-
ваемый ветром на кусочки, разносится вокруг и, стоит лишь вздох-
нуть, оседает острыми осколками в легких» (К, 65)); границ, отделя-
ющих собственное тело от окружающей среды («Собственный пульс
ощущаешь как чужой»), границы между человеком и животным,
растением, камнем («первобытное в нас мощно заявляет о себе. <...>
...ведешь ее [борьбу за существование] на уровне элементарном:
терпеливо, немо, смирившись, почти равнодушно» (К, 65)), жизнью
и не-жизнью («прекращаешь жить, не умирая»).

Именно стирание-отмена валентности слов как знаков и соот-
ветствующих им категорий мышления и является принципиально
важным для степного дискурса Мазоха. Ибо если степной дискурс
отменяет реальную жизнь как категорию культурного пространства
(«Та жизнь, которую мы обычно так любим, теперь застыла»), то сни-
мается и традиционно эмфатически переживаемая дифференциа-
ция жизни и смерти: «[в степи] нам лишь кажется, что мы живем.

И Зарубежный психоанализ: хрестоматия / сост. В.М.Лейбин. СПб.: Питер, 2001.
С. 470-478.

396 Quignard Р. Letre du balbutiement: Essay sur Sacher-Masoch. P. 34.
А живем ли мы? Не значит ли «жить» — быть, а больше не быть —
не бывать вовсе?» (ср. нем.: «Hei(3t nicht leben sein? Und nicht mehr
sein — nie gewesen?» (K, 213)) (курсив автора цитаты). Если слова
языка, перенесенные из культурного, оседлого мира в степное, ко-
чевничье пространство, не связаны более с привычными сигнифи-
катами и становятся не более чем звуками на фоне асигнификатив-
ного по своей природе пространства («Она не дает ответа»), то нет
жизни, нет смерти, нет бытия, нет небытия, есть лишь она одна, за-
снеженная равнина, — степь. «Смерти нет» — в известном смысле
суть главный ответ «степного» Мазоха «морскому» Тургеневу.

* * *

В заключение отметим несомненную значимость степного интер-
текста Мазоха в контексте философии и культуры постмодерна. Ан-
тикартезианские и антиплатоновские импликации в степных карти-
нах (асигнификация языка, дерационализация мышления) спонтан-
но предвосхищают философскую революцию деконструктивистов,
начинавших именно с проблематизации категории «различия» как
основы логоцентрического репрезентативного мышления. Ср. ран-
ние работы Ж. Дерриды («Письмо и различие»; «Eecriture et la
difference», 1967) и Ж. Делёза («Различие и повторение»; «Difference
et repetition», 1968; «Логика смысла»; «Logique du sens», 1969)397. В от-

397 Неожиданное и важное соответствие захеровскому номадизму обнаружи-
вается и в американском абстрактном экспрессионизме, в рассуждениях идеоло-
га современного изобразительного искусства Джермано Челанта, представляю-
щих собой ярчайший образчик субверсивного номадического дискурса: «Как
примитивный организм, художник неотличим от окружающей среды, он пользу-
ется средой как камуфляжем. <...> Он пересекает леса, пустыни и заснеженные
поля, чтобы возбудить соучаствующее соприсутствие. Он разрушает свою соци-
альную “роль”, поскольку он не верит больше в ценные авуары культуры. Он от-
рицает фальшивую мораль художественного продукта, создающего иллюзорные
измерения жизни и реальности. <...> Это дезориентированная, неопределенная,
не подверженная дедукции беспредельность эволюционного цикла повседнев-
ной реальности. Это свободное самопроецирование, встраивание в ритм жизни,
чтобы истощить опыт в действиях, фактах и мыслях. <...> Сегодняшние жизнь,
искусство и политика осуществляют свою высшую свободу в анархии и бес-
конечном поведенческом номадизме. Сегодня мы тяготеем к декультурации,
регрессу, к базовому и подавляемому, к дологическому и доиконографическому,
к элементарному и спонтанному поведению. Это влечет к основным элементам
природы (земле, морю, снегу, минералам, жаре, животным), жизни (телу, памяти,
мысли) и политики (семье, спонтанному действию, классовой борьбе, насилию,
окружающей среде)» (Celant G. Arte Povera: Notes for a Guerilla War // Christov-
ношении Ж. Делёза, выступающего, кроме всего прочего, основате-
лем современного мазоховедения, небезосновательно будет пред-
положить, что созданная им совместно с Ф.Гваттари теория «нома-
дической законности»398, понимаемая как «процесс декодирования
законов разума и государства»399, альтернативный платоновскому
идеализму, диалектике просвещения и современному капитализму,
восходит, в числе других литературных и культурных источников,
также и к степному дискурсу Мазоха.

Еще одно современное культурное соответствие кочевничье-
степной стихии у Мазоха — русская постмодернистская проза, — без
всякого сомнения, коррелирует с проблемой русского мазохизма.
(Ср. одну из пронзительнейших русских культурных парадигм —
песню о замерзшем в степи ямщике, также не лишенную мазохист-
ских импликаций.) Так, у Саши Соколова, тесно связанного, как
уже было отмечено, с Тургеневым и темой русского охотствования,
обнаруживаем ключевую диспозицию степного дискурса, близкую
мазоховскому пониманию: номад-кочевник («какой-нибудь цыган»)
в бесконечном («брести далеко и всегда»), не ограниченном, ввиду
беспрерывного поступления новых поколений номадов, даже и соб-
ственным естественным пределом («подохнем — настанет других
черед») желанном и проклятом «топтании» «савана родных про-
странств»:

«И какой-нибудь цыган, сума переметная — копия нас — с котомкой
на палке и связками сушек на шее заместо монист — топчет саван род-
ных пространств, и пусть держится кандибобером, в очах его прочитаем,

Bakargiev С. Arte Povera. London: Phaidon, 1999. P. 198-199. Цит. по: Андреева Е.
Все и ничто. С. 112-113). В свою очередь, один из наиболее ярких представите-
лей «номадизма» в современном искусстве — ведущий художник видеоарта Нам
Джун Пайк так характеризует истоки своей эстетики: «Мои корни в Монголии,
на Урале, где в доисторические времена охотники на лошадях спустились с гор
Алтая и рассеялись по всему миру: из Сибири в Перу, в Корею, Непал, Лаплан-
дию. Эти люди не были привязаны к исходному центру. Они смотрели вперед,
вдаль и, когда видели впереди новые горизонты, устремлялись туда, а затем сно-
ва смотрели вперед и шли еще дальше» (цит. по: Листова Е„ Хан-Магомедова В.,
Хренов А. Пайк-дайджест И Искусство кино. 1994. № 2. С. 99).

398 Данная теория, называемая еще номадологией, изложена в гл. 12 книги
Делёза и Гваттари. «Капитализм и шизофрения. Тысяча тарелок» (1980). См. от-
дельное англоязычное издание данной главы: Deleuze G„ Guattari F. Nomadology:
The war machine. New York: Semiotext(e), 1992.

399 Ott M. Vom Mimen zum Nomaden: Lekturen des Literarischen im Werk von
Gilles Deleuze. Wien: Passagen-Verl., 1998. S.31.
что положение швах, что брести далеко и всегда, пусть порой и не лич-
но нам, а подохнем — настанет других черед, и поблажек особенных не
предвидится»400.

С мазоховским степным дискурсом ассоциируется и вполне
допускающий прямые генетические соответствия401 мотив эроти-
зированного материнского в соединении с «холодным» и «жесто-
ким», который, начиная с 1990-х гг., становится сквозным для про-
зы В. Сорокина, проявляясь главным образом в частом обращении
к топосу заснеженных сибирских просторов. Указанная сигна-
тура задает тон в романах «Голубое сало» (1999) и «Лед» (2002) и
в повести «Метель» (2010). Особенно выразительно и совсем по-
мазоховски представлена она в более ранних «Сердцах четырех»
(1991). Сюжетный итог этого необыкновенно динамичного текста,
написанного в традициях триллера, — самоаннигиляция и само-
утилизация четырех героев, которые сознательно и добровольно,
со слезами радости и счастья на глазах, ложатся под пресс, с тем
чтобы в дальнейшем их спрессованные тела были размещены на
поверхности жидкой «материнской субстанции», вылитой на си-
бирское поле и замороженной:

«Граненые стержни вошли в их [четверых] головы, плечи, животы
и ноги. Завращались резцы, опустились пневмобатареи, потек жидкий
фреон, головки прессов накрыли станины. Через 28 минут спрессован-
ные в кубики и замороженные сердца четырех провалились в роллер,
где были маркированы по принципу игральных костей. Через 3 минуты
роллер выбросил их на ледяное поле, залитое жидкой матерью. Сердца
четырех остановились:

6, 2, 5,5»402.

Один критик назвал данную концовку «мигом полного поглоще-
ния человеческого тела веществом судьбы»403, мы же видим в ней
своего рода идеальную реализацию мазохистского фантазма в об-
разных параметрах степного дискурса (ср.: «Мы просто прибавили

400 Соколов С. Между собакой и волком. С. 180. Ср. замечание французского
рецензента Захер-Мазоха о «невообразимом снежном саване» мазоховской степи
в «Отставном солдате» (MLW, 62).

401 В. Сорокин акцентирует свою связь с мазохизмом. См. об этом: Полубояри-
нова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох и Владимир Сорокин // Вестник С.-Петерб.
ун-та. Сер. 9. Филология, востоковедение, журналистика. 2004. Вып.3-4. С. 3-11.

402 Сорокин В. Сердца четырех. С. 861.

403 Липовецкий М. Русский постмодернизм: Очерки исторической поэтики.
Екатеринбург: Изд-во Уральского гос. пед. ун-та, 1998. С. 267.
собой к этой борьбе элементов еще один камешек, еще один кусо-
чек льда, еще один пузырек воздуха» («Отставной солдат»)), пусть
и осуществляется эта мазохистски «подвешенная» романтическая
гармония в «отвратительной»404 форме, единственно допустимой
у Сорокина.

404 Там же.
Глава V

ТУРГЕНЕВСКИЙ КОД

В РОМАНЕ Л. ФОН ЗАХЕР-МАЗОХА
«БОГОРОДИЦА»

Как явствует из предыдущих глав, тургеневские мифологемы
и коды в серьезной мере определяют наследие Л. фон Захер-Мазоха
как на поверхностном (заимствование отдельных тем, мотивов, сю-
жетных ходов и деталей), так и на глубинном уровне (философские
основания мазохизма, механизм сочетания Эроса и Танатоса, об-
разы «номадических» пространств). Очевидны следы присутствия
«тургеневского кода» также и в позднем тексте Мазоха — романе
«Богородица» («Die Gottesmutter», 1882). Данный роман, несомнен-
но, одно из лучших и одновременно одно из наименее изученных
произведений Мазоха.

Почти ничего не известно об обстоятельствах создания этого
произведения, вышедшего на языке оригинала в Лейпциге в 1882 г.1,
за два года до этого опубликованного в петербургском журнале
«Нива» в русском переводе под названием «Пророчица»2. Проис-
хождение сюжета тоже не вполне ясно. Например, лишь гипотети-
чески возможно судить об этнографических и религиеведческих
источниках Мазоха, снабдившего генеральную сюжетную линию —

1 Sacher-Masoch L., von. Die Gottesmutter. Leipzig: E. L. Morgenstern, 1882. Роман
был через шесть лет переиздан в Берлине, в XX в. его переиздавали в оригинале
лишь однажды, в составе сборника эротических текстов: Erotische Literatur 1787-
19581 Hrsg. von В. Doppler. Wien; Koln, 1990. S. 47-206.

2 Захер-Мазох Л. Пророчица. Повесть // Нива. 1880. № 3-10.
трагическую историю любви галицийского крестьянина Сабадила
и предводительницы местных сектантов Мардоны впечатляющим
набором подробностей из жизни религиозных сообществ духоборов
и хлыстов. Наконец, малоизученной остается и история рецепции
мазоховского текста, в ходе которой уже в XX и XXI вв. возникают
интересные вариации как высокого (А. Белый), так и тривиального
(X. Эверс, Б. Акунин) литературного ряда.

По степени проявленности мазохистского фантазма изучаемый
роман Мазоха сопоставим разве что с «Венерой в мехах». В известной
мере мазохизм «Богородицы» даже более «первозданен» и «аутен-
тичен», нежели сплошь взращенный на «культурно-образователь-
ном коде»3 фантазийно-экспериментальный конструкт «Венеры».
В отличие от более раннего романа, в «Богородице» мазохистский
сценарий складывается не по воле образованного героя-мазохи-
ста, замыслившего реализовать в союзе с любимой женщиной одну
из заветнейших своих фантазий. Протагонист «Богородицы» —
пригожий собою, чувствительный душою и не чуждый грамоте,
однако не расположенный к углубленной рефлексии крестьянин
Сабадил не «выстраивает» сознательно мазохистской ситуации, не
«воспитывает» для себя из возлюбленной «домину». Субстанция
мазохизма захватывает героя «извне»: мазохистская радость-стра-
дание своеобразно разлита в самой атмосфере этого сектантского
романа. Источники мазохизма в «Богородице» — природные (степь,
в том числе как символ стихийно-женского, материнского), этниче-
ские (герои романа — галицийские украинцы, т.е., в мазоховском
изводе — «русины» или «русские») и религиозные (безоговорочное
повиновение главе секты — «богородице» и пророчице Мардоне,
выразительнице «господней воли», — главное условие пребывания
в религиозной общине, и в этом смысле мазохистским договором
оказываются связанными все ее члены).

В данном романе Мазоха не случайно изобилие массовых сцен са-
домазохистского характера, подобных травле сектантской общиной
тех, кто осужден единоличным судом Мардоны, или коллективной
расправе над ними. Так, судилище над Софией Кануллой, совершив-
шей супружескую измену, выливается в преследование обнаженной
преступницы разъяренной толпой, за которой шествует верхом на

3 См.: Bohme Н. Bildung, Fetischismus und Vertraglichkeit in Leopold von Sacher-
Masochs «Venus im Pelz» // Leopold von Sacher-Masoch I Hrsg. von I. Spork, A. Stroh-
maier. Graz: Droschl, 2002. S. 11-40.
лошади прекрасная Мардона в мехах — одновременно судья и па-
лач. В подобных эпизодах «Богородицы» можно отметить целый ряд
моментов, предвосхищающих гораздо более позднюю рефлексию по
поводу психологии толпы4. Важен однако также и собственно мазо-
ховский момент смычки страдания травимой жертвы и садизма па-
лача в своеобразном эротически и эстетически релевантном симбио-
зе, по поводу чего рефлексирует сторонний наблюдатель Сабадил,
не участвующий в травле. Ср.: «Слезы сострадания наворачивались
ему на глаза, но в то же самое время суровость прекрасной наезд-
ницы и смертельный ужас ее жертвы заставляли его сладострастно
содрогаться и против собственной воли, с каким-то чудовищным
любопытством, наблюдать за зрелищем, от которого он бы прежде
с отвращением отвернулся»5.

Тем не менее наиболее отчетливо и пластично реализуется и, по
сути, доводится до своего логического предела мазохистский фан-
тазм не в групповых и не в массовых сценах, но, как это принято
у Мазоха, в частном примере взаимоотношений любовной пары —
самой богородицы и рядового члена секты (Сабадила).

«Настала ночь. Жертва безмолвно и покорно лежала на кресте. Жел-
тое пламя свечи, красный огонь из печки и голубоватый лунный свет оза-
ряли ее странным, призрачным светом.

— Прошу тебя, Мардона, — начал Сабадил прерывающимся голо-
сом, — положи конец моим мукам.

— Их прервет лишь смерть, — спокойно отвечала она.

— Так дай же мне умереть, — взмолился он, устремив на нее жалобный
взгляд, исполненный нечеловеческих страданий. — Я умру с радостью,
если такова твоя воля, и смерть мне будет сладка, если ее мне даруешь ты.

— Я сжалюсь над тобой, — сказала Мардона. — Я сама нанесу тебе
последний удар.

— Благодарю тебя, — молвил Сабадил.

4 Ср., например, работу 3. Фрейда «Психология масс и анализ поведения тол-
пы» (1921) и эссе Э. Канетти «Масса и власть», опубликованное в 1960 г. «Чув-
ство преследования», «разрядка», «жажда разрушения», эффект «безопасности»
травящей толпы, травматологический потенциал «приказа» — все эти категории
каннетиевского анализа толпы (см.: Canetti Е. Masse und Macht. Frankfurt a.M.:
Suhrkamp, 1987) возможно было бы проиллюстрировать примерами из Мазоха.

5 Захер-Мазох Л., фон. Мардона / пер. с нем. Е. Бурмистровой И Захер-Ма-
зох Л., фон. Демонические женщины: роман. Повести. Рассказы. СПб.: Азбука
2006. С. 401. В дальнейшем, за исключением специально оговоренных случаев,
роман цитируется по этому изданию с указанием в скобках сокращения «Б»
и страниц.
Казалось, он с любопытством глядел, как она брала молоток, а затем
выбирала гвоздь. Холодная дрожь пронизала Сабадила. Сердце громко
стучало, он видел, как она спокойна, как безжалостна и как прекрасна.
Он видел, как роскошный куний мех льнет к этому телу, созданному лишь
для любви, и лихорадочный страх смерти сменился сладострастной дро-
жью.

Мардона опустилась на колени. Спокойно глядя Сабадилу в глаза, она
нежно обвила руками его голову и поцеловала его, а потом, полулежа на
нем, закатала рукава своей шубы и медленно вбила гвоздь ему в самое
сердце.

Жертва лишь слегка вздрогнула.

— Сладко — о, как сладко, — прошептал Сабадил, когда его алая
кровь обагрила белые руки Мардоны.

Нимфодора и София читали отходную молитву.

Будто задремав, он уронил голову на грудь.

Он был мертв» (Б, 491-492).

Данная сцена — одновременно триумф смерти и пароксизм люб-
ви. Богородица Мардона карает Сабадила не только за любовную
измену (он, измученный промискуитетом возлюбленной, осмелил-
ся вступить в любовную связь с двумя другими сектантками, им же
богородица приказывает собственноручно пригвоздить героя к кре-
сту). За банальной драмой ревности — подлинный накал и трагизм
справедливого «гнева божьего», обрушивающегося на «неверного»,
однако также и божья милость, и благость провидения, и эпифания
истинного просветления, даруемого лишь крестным страданием.

Эрос, равнозначный в своем крайнем проявлении Татантосу,
умирание как акт полового соития, предсмертные судороги, пре-
ходящие в сладострастный трепет, своеобразный триумф любви
в смерти — в данном оксюморонном сочетании американская иссле-
довательница романа Е. Коуре справедливо усматривает предвосхи-
щение эстетики декаданса6. В приведенной сцене эстетически весом
и значим также и типично мазохистский обмен гендерными ролями:
активная, пенетрирующая роль (гвоздь в руках Мардоны в данном
случае — гораздо более выразительный аналог фаллоса, нежели
хлыст в руках Ванды в «Венере в мехах») предназначена женщине,
тогда как мужчине отведена пассивная, страдательная позиция.

Довольно сложное смешение гендерных ролей показательно
и для символического, точнее, мифологического уровня сцены.

6 Когё С. Е. Decadace and the Feminine: The Case of Leopold von Sacher-Masoch:
Diss. Standford: Stanford University, 1983. S.252.
В семиотическом пространстве романа «богоматерь» Мардона из-
начально представительствует за слияние функций алиментарных
(кормилица), диффузно-эротических («любовь» заклинается как
главная субстанция, скрепляющая межличностные отношения вну-
три общины, в которой принято приветствовать друг друга поцелу-
ем в губы7) и архаически-карательных (в романе выведен целый на-
бор разнообразнейших наказаний по отношению к провинившимся
членам общины, от покаянных молитв и жесточайшего поста до пу-
бличного бичевания и побивания каменьями, обливания на моро-
зе холодной водой и распятия). Ее сфера — женское, довербальное,
доязыковое, или, в систематике Ж. Лакана, «воображаемое» («има-
гинарное» — 1’imaginaire)8. Исследователи обращают внимание на
богатство и разнообразие акустического фона «Богородицы»: «Ро-
ман оригинальным образом аккумулирует и артикулирует шумы,
не-язык, молчание и язык»9. «Неязыковое»: пение птиц, шум дубра-
вы, плеск вод, влюбленное глоссолаллическое лепетание поклонни-
ков богородицы, сладострастные стоны, стенания и крики мучимых
жертв, — составляет акустическое обрамление Мардоны и предста-
вительствует за единый поток эротизированного «материнского»,
в котором своеобразно уравниваются рождение и смерть.

Между этими двумя акустически маркируемыми «экзистенци-
альными пределами находятся: социальная жизнь индивидуума,
ролевое поведение в обществе, язык, т. е. традиционно отцовское,
символическое начало, которое также подпадает ведению Мардоны.
Недаром «богородица» выступает единовластной главой сектант-
ской общины не только в религиозно-духовном, но и в администра-
тивном, экономическом и юридически-правовом (суд и расправа)
плане. Узурпация ею символических «отцовских» функций, в част-
ности слова божественного откровения, очевидна: героиня именует
себя «наместницей Бога на земле» (Б, 393) (ср. также: «Господь от-

7 О «любви» к «матушке-Богородице» как залоге божьей милости трактуют
многие хлыстовские песнопения. Ср.: «Кому матушку любить И В божьей ми-
лости ходить...» (цит. по: Панченко А.А. Христовщина и скопчество: Фольклор
и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002. С.467).

8 О триаде «символическое — воображаемое — реальное» см. лекцию Лакана:
Лакан Ж. Символическое, Воображаемое и Реальное И Лакан Ж. Имена-Отца /
пер. с фр. М.: Гнозис/Логос, 2006. С.9-50.

9 Quignard Р. Die Sprache der Ebene H Leopold von Sacher-Masoch I Hrsg. von
I. Spork, A. Strohmaier. Graz; Wien: Droschl, 2002. S. 253. О богатстве акустики ро-
мана см. также: Коте С. Е. Decadance and the Feminine. S. 235-236.
крылся миру в женщине: во мне» (Б, 384)). Важно, что в разных си-
туациях, нередко под влиянием эротического угара, сектанты клят-
венно заверяют Мардону, что не признают другого Бога кроме нее.
Ср.: «Я верую в тебя <...> потому что люблю тебя!» (Б, 387). В данном
смысле «логична» фраза, обращенная распятым Сабадилом к Мардо-
не: «Я умру с радостью, если такова твоя воля», она созвучна словам
Христа из «Моления о чаше»: «Отче Мой! Если возможно, да минует
Меня чаша сия; впрочем не как я хочу, а как Ты» (Мф 26; 39) — и под-
разумевает в качестве адресата высказывания Бога-Отца и инцесту-
озно вожделеемую Богородицу в одном лице10. В силу очевидного
наличия маскулинных коннотаций в образе Мардоны и символизи-
руемый героиней Эрос в равной мере представительствует за пассив-
но-эротичное, женское, и за мужское, агрессивно-сексуальное нача-
ло, недаром в половую связь богородица вступает по своему выбору,
не только с мужчинами, но и с женщинами-сектантками11.

В репрезентации одновременно материнского и отцовского Мар-
дона выглядит гораздо более последовательной и «тотальной», неже-
ли Ванда в «Венере в мехах». Как известно, в конце романа послед-
няя отказывается от патерналистских (авторитарных, карательных)
функций в пользу Грека, выступающего по отношению к Северину
в роли символического отца: в результате развитие сценария оста-
навливается, и впоследствии сам Северин переходит на «садист-
ско-отцовские» позиции. В отличие от Ванды Мардона, со всей
очевидностью, идет до конца в реализации мазохистского проекта
(по Делёзу, он являет собой союз матери с сыном с целью полной ан-
нигиляции отцовского начала), до полного растворения «отцовско-
го» и «мужского» в своем материнско-женском и до сладко-жуткого
растворения себя и возлюбленного-сына в стихии мазохизма.

10 Наделяя Мардону в равной мере материнскими (типично женскими) и от-
цовскими (типично мужскими) функциями, Захер-Мазох реализует в ее образе
гендерное смешение, показательное для восприятия русскими сектантами своих
пророчиц и богородиц, например знаменитой в Закавказском округе Домны-
пророчицы: «Относительно Домны было <...> такое общее мнение, что она хоть
и девкой зовется, но в действительности совсем не девка. “Она у нас двустнаст-
ная, — передавали мужики по секрету, — не то чтоб девка и не так чтобы мужи-
ком можно было назвать. Одно слово, двустнастная... Так уж ей видно поставле-
но от Бога”» (Дингельштедт Н. Закавказские сектанты в их семейном и религи-
озном быту. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1885. С. 223).

11 См.: Б, 428-429,472.
До конца идет и Сабадил, как более совершенный последователь
Северина: его мученическую кончину на кресте можно воспринять
одновременно как гипостазирование каиновской проблематики12
и как ее преодоление. (О заложенном в замысле «Наследия Каина»
«движении от Каина ко Христу» писал Ж. Делёз13.)

О тургеневском «Степном короле Лире» (1870, нем. 1871), точнее,
о небольшом эпизоде повести, связанном с нравами хлыстов, как
о претексте «Богородицы» Захер-Мазох косвенно упомянул в 1887 г.
В своем эссе о русских сектах он недвусмысленно заявляет: «Тур-
генев представил их [духоборов] в своем “Степном короле Лире”.
Я сам подробно изобразил секту духоборов и их женского “Папу”
в новелле “Богородица”»14.

Автор известной биографии Тургенева Борис Зайцев отмечает
чуждость писателя-западника экстатическим проявлениям рели-
гиозности15. Почти эскизный, но редкостно выразительный образ
хлыстовской богородицы Евлампии, возникающий в концовке по-
вести о степном короле Лире, — свидетельство интереса совсем
другого рода, наиболее «живого и жгучего»16 интереса всей турге-
невской жизни и творчества, выражавшегося в неизбывной тяге
к любви, сильной, как смерть, нередко и несущей смерть, — точке
сопряжения Эроса и Танатоса.

В соответствующем пассаже «Степного короля Лира» герой-рас-
сказчик, проводящий лето в деревне Мурино под Петербургом, об-
ращает внимание на «одинокий дом, стоящий у перекрестка двух
дорог и обнесенный высоким и тесным частоколом», в котором ему
чудится «что-то таинственное, замкнутое, угрюмо-немое, что-то
напоминавшее острог или больницу»17. Далее о загадочном жилище
читаем:

12 См. об этом в нашей статье: Полубояринова Л. Н. Новеллистический цикл
Леопольда фон Захер-Мазоха «Наследие Каина»: к семантике заглавия И Вестник
C.-Петерб. ун-та. Сер. 9. Филология, востоковедение, журналистика. 2007. Вып. 1.
С. 19-25.

13 Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха С. 309-310.

14 Sacher-Masoch L., von. Russische Secten. S. 354.

15 Зайцев Б. Жизнь Тургенева. С. 221-222.

16 Топоров В. Н. Странный Тургенев. С. 54.

17 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 30 т. Сочинения: в 12 т. 2-е изд.,
испр. и доп. М., 1978. Т. 8. С. 226. Далее сноски на повесть И. С. Тургенева даются
по этому изданию с указанием в скобках страниц.
«С дороги только и можно было видеть, что его [дома] крутую, темной
краской выкрашенную крышу. Во всем заборе находились одни ворота;
и те казались наглухо запертыми; никакого звука не слышалось никогда за
ними. Со всем тем вы чувствовали, что в этом доме непременно кто-нибудь
обитает: он вовсе не являл вид заброшенного жилья. Напротив, все в нем
было так прочно, и плотно, и дюже, что хоть осаду выдерживай!» (с. 226).

Впоследствии, узнав о том, что таинственный дом — место оби-
тания хлыстовской богородицы, герой случайно наблюдает, как она
выезжает из ворот на пролетке, запряженной могучим, откормлен-
ным конем, в сопровождении беспрекословно ей повинующегося
«мужчины лет тридцати, замечательно красивой и благообразной
наружности» (с. 227).

Н. Л. Бродский, автор единственной до сих пор серьезной рабо-
ты о сектантских образах у Тургенева18, сводит свои рассуждения
о «хлыстовском» эпизоде тургеневской повести, по сути, к его пере-
сказу19. Действительно, если подойти к данному пассажу с точки зре-
ния реалистической референциальное™, он и свидетельствует лишь
о типичном для русской жизни середины XIX в. явлении: о тайне,
которой себя окружают хлысты, об экономическом процветании их
общин, о беспредельности власти «богородиц» в них. Эпизод раскро-
ется полнее, если принять во внимание фигуру рассказчика и осо-
бенность его реакции на Евлампию-богородицу. Внешне холодная
и гордая красота, жестокость и властность Евлампии страшат и при-
тягивают (а именно сексуально манят) одновременно:

«Я узнал ее немедленно, я ни единого мгновения не колебался, да
и нельзя было колебаться: таких глаз, как у ней — и особенно такого скла-
да губ, надменного и чувственного, — я ни у кого не видывал...» (с. 227).

Далее говорится о «самоуверенном, строгом и горделивом» лице
Евлампии:

«Не простым спокойствием власти — пресыщением власти дышала
каждая черта; в небрежном взоре, который она на меня уронила, сказы-

18 Посвященная аналогичной тематике работа Р.-Д. Клуге носит скорее рефе-
ративный характер и не содержит сколько-нибудь существенного приращения
научного знания по сравнению с книгой Бродского. См.: Клуге Р.-Д. Сектантство
и проблема смерти в «Записках охотника» И. С. Тургенева И Annales philologiae
slavicae universitatis Debreceniensia de Ludovico Kossuth nomonatae. Slavica. 1986.
T. 23. C. 25-36.

19 См.: Бродский Н.Л. И. С.Тургенев и русские сектанты. М.: Изд-во литер,
кружка «Никитинские субботники», 1922. С. 38-39.
валась давнишняя, застарелая привычка встречать одну благоговейную,
безответную покорность. Эта женщина, очевидно, жила, окруженная не
поклонниками — а рабами; она, очевидно, даже забыла то время, ког-
да какое-либо ее повеление или желание не было тотчас исполнено!»
(с. 227).

Образ хлыстовской богородицы Евлампии, безраздельно власт-
вующей на хлыстовском «корабле», по принципу аналогии соот-
носится с образом ее старшей сестры Анны, также холодной и «не-
доброй» (169), носительницы «сухой, злой прелести» (224). Будучи
подростком, рассказчик был тайно влюблен в Анну: «...мне каза-
лось, что полюби меня Анна Мартыновна или только захоти поцело-
вать меня своими тонкими жесткими губами, — я бы от восторга до
потолка подпрыгнул» (169).

Эротизированный образ жестокой и прекрасной матери (рассказ-
чик влюблен в «злюку» Анну, которая намного старше, а Евлампия
уже по статусу своему мать, «богородица»), латентно присутствую-
щий в фигурах обеих сестер — Гонерильи и Реганы шекспировско-
го претекста, — явственно доминирует в конце повести благодаря не
только тому труднообъяснимому, амбивалентному обаянию, которое
придает им автор, но и по логике сюжета. Оба мужских персонажа,
претендовавшие на власть над сестрами, устранены: отец Харлов до-
веден бессердечием и жестоким обращением до эксцесса и гибели,
Слёткин, муж одной сестры и любовник другой, отравлен Анной,
ставшей в дальнейшем единоличной владелицей харловского име-
ния. Торжество жестокой женской прелести над «слабым», пасующим
мужским началом (в виде самого Харлова, Володьки Слёткина, рас-
сказчика) — один из лейтмотивов тургеневской повести.

В контексте нашей проблемы важно указать на безошибочность
психологического и художественного чутья Захер-Мазоха, увидев-
шего в жизни русских хлыстов, главным образом в фигуре хлыстов-
ской «богородицы», «свой» материал и в смысле этнографической
его уникальности, и в смысле его явственного мазохистского по-
тенциала20. Допустимо утверждать, что интерес к теме просыпается

20 Ср. рассуждения А. Эткинда по поводу вирулентности русских сектантских
реалий для «европейских любителей сильных ощущений» (исследователь имеет
в виду в том числе и автора «Богородицы»): «Перемножая русскую экзотику на
мистику тайных сект, хлыстовство создавало необычайно удобную среду для
концентрации свободно плавающих эротических зарядов. Реальность, с одной
стороны, вполне историческая, а с другой стороны, совершенно загадочная, рус-
ское сектантство идеально соответствовало целям контекстуализации желаний»
Л. Н. Полубояринова «А теперь еще и Тургенев!»
у Захер-Мазоха по прочтении «Степного короля Лира». В частности,
Евлампию Харлову Мазох ассоциирует со «своим» типом прекрас-
ной садистки (или оральной матери, по терминологии Делёза: «.. .ве-
ликая кормилица и та, что приносит смерть»21). Благодаря изучению
доступной религиеведческой литературы импрессионистический
тургеневский образ хлыстовской богородицы дополняется необхо-
димыми этнографическими деталями.

Стоит отметить, что «Богородица» — не первое и не последнее
обращение Захер-Мазоха к теме русского сектантства. О духобо-
рах речь идет в повести «Аталия со Злотой Реки» («Athalia von Zlita
Reka»), изданной посмертно в сборнике «Grausame Frauen» (1907).
В мазоховских новеллах «Странник» («Der Wanderer», 1870) и «Два
паломника» («Zwei Pilger», 1882) тематизируется одна из наиболее
загадочных русских мистических сект — бегуны. О тех же духобо-
рах и бегунах, а также о липованах, шалопутах, скопцах, скрытни-
ках и других (подчас вымышленных) сектах говорится в специаль-
ном эссе Мазоха22. Показательно, что Мазох ни разу не употребляет
сектоним «хлысты», хотя некоторые элементы нравов и ритуаль-
ных практик хлыстовских общин он задействует, распространяя на
другие секты, например практику живых «богородиц» — на духо-
боров, флагеллянтство — на вымышленных «небесных радетелей»
(Himmelspender) из еще одного сектантского романа «Душегубка»
(«Seelenfangerin», 1886), действие которого происходит в Киеве.

Стабильный интерес к мистическим русским сектам и немалая
эрудированность Мазоха в этом вопросе особенно примечатель-
ны в условиях почти полного отсутствия достоверных письмен-
ных источников на тему русского сектантства в Западной Европе
XIX века. Более-менее подробное изложение основ вероучения
хлыстов и скопцов вместе с примерами их фольклора вышло на
немецком языке уже после того, как Мазох написал свой роман23.
Мазох демонстрирует знание многих деталей и обстоятельств «за-
претной» религиозной жизни, позволяющее предполагать, что

(Эткинд А. Хлыст: секты, литература и революция. М.: Новое литературное обо-
зрение, 1998. С. 141).

21 Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. С. 233.

22 См.: Sacher-Masoch L., von. Russische Secten. S. 347-369.

23 См.: PfitzmaierF. Die Gottesmenschen und Skopzen in Russland; Die Neuere Leh-
re der russischen Gottesmenschen; Die Gefuhlsdichtungen der Chlusten // Denkschriften
der kaiserlichen Akademie der Wissenschaften. Philosophisch-historische Klasse. Bd. 34.
Wien: Akademie-Verlag, 1884. S. 143-238; Bd. 35, Wien, 1885, S. 194-219.
в его распоряжении были не только «сектантские» произведения
И. С. Тургенева («Касьян с Красивой Мечи», «Странная история»
и «Степной король Лир»), так или иначе отражавшиеся в творче-
стве австрийского писателя, но и дополнительные источники све-
дений о русском сектантстве. Возможно, необходимые сведения
предоставил Вильгельм Козегартен (Kosegarten, 1792-1868), являв-
шийся в 1850-1860-е гг. профессором политической истории Грац-
ского университета, где Мазох занимал должность приват-доцента
отечественной истории. В первой половине 1840-х гг. Козегартен
вместе со своим университетским другом, историком и антропо-
логом бароном Августом фон Хакстхаузеном (Haxthausen, 1792-
1866), путешествует по России, после чего Хакстхаузен публикует
книгу24, отдельные части которой были написаны Козегартеном25.
Ряд фрагментов этого исследования посвящен обрядам русских
хлыстов и духоборов. Не исключено, что в устных беседах Козе-
гартен мог делиться с коллегами сведениями и о других русских
сектах, в частности о бегунах 26.

В эссе 1889 г. Мазох ссылается на личную встречу с русской сек-
тантской богородицей и подробно излагает содержание их беседы27.
Скорее всего, это вымышленный эпизод. Как известно, во взрослом
возрасте Мазох лишь однажды (летом 1858 г.) наведывается на свою
галицийскую родину. Теоретически он мог посетить селение Бела
Криница (Фонтана Альба), которое было «единственным уголком
владений австрийских», где обитали беглые российские сектанты
(по преимуществу липоване)»28. Тем не менее это маловероятно, по-

24 См.: Haxthausen A., von. Studien uber die inneren Zustande, das Volksleben
und insbesondere die landlichen Einrichtungen RuSlands. Tl. 1-3. Hannover: Hahn,
1847-1852.

25 См. об этом: Schmidt Ch. Ein deutscher Slawophile? August von Haxthausen
und die Wiederentdeckung der russischen Bauerngemeinde 1843/44 H Russen und
Russland aus deutscher Sicht. 19. Jahrhundert. Von der Jahrhundertwende bis zur
Reichsgriindung / Hrsg. von M. Keller. Munchen: Fink, 1992. S. 195-216.

26 Подробнее о книге Хакстхаузена как о возможном источнике Мазоха см.:
Polubojarinova L. N. August von Haxthausens Reise nach Rufiland und die Konstruk-
tion des russischen Sekten-Diskurses // Phanomenologie, Geschichte und Anthropolo-
gic des Reisens. Internationales interdisziplinares Alexander-von-Humboldt-Kolleg in
St. Petersburg 16.-19. April 2013. Kiel: Solivagus-Verl., 2015. S. 323-334.

27 Cm.: Sacher-Masoch L., von. Russische Secten. S. 349-353.

28 См. об этом: Сборник правительственных сведений о раскольниках / сост.
В. И. Кельсиев. Лондон, 1860. Вып. 1. С. 84-85.
скольку интерес к русским сектам просыпается у Мазоха лишь зна-
чительно позже, к концу 1870-х — началу 1880-х гг.

«Богородица» удивительна и уникальна тем, что весь ее 200-стра-
ничный объем являет собой, по сути, нарративизацию краткого тур-
геневского эскиза. Характерным образом Захер-Мазох достраивает,
детализирует, развивает лишь намеченное у Тургенева, т.е. последо-
вательно заполняет «пустые места» его повести. Правда, уступка реа-
листической заповеди референциальности заставила австрийского
автора привязать действие своего романа к Галиции (к селению Тар-
говица Польна) и заменить название секты: у него вместо нетипич-
ных для Украины хлыстов действуют духоборы, часто встречавшие-
ся в Малороссии, правда скорее в восточной, нежели в западной
части. У рационалистической секты духоборов не приняты были
живые богородицы29, но это мало смущало Захер-Мазоха: вряд ли
кто-нибудь из его читателей-современников обратил внимание на
данную несуразность30.

29 В учении и обрядовости хлыстов более силен мистический и поэтический
элемент, стремление воплотить духовное в реально-эмоционально переживаемом
(а также созерцаемом, осязаемом) телесном. Рационалисты и «прозаики», духо-
боры предпочитали как раз обратное, т. е. «развоплощение» библейских истин, их
аллегоризацию и переведение в план абстрактных представлений и моральных
постулатов. Ср. их популярное толкование Св. Троицы: «Бог Отец есть сила, па-
мять, Бог Сын есть разум. Слово, а Бог Дух святой — воля» (см.: Новицкий О. Ду-
хоборцы: их история и вероучение. 2-е изд., передел, и доп. Киев: Унив. Тип. (И.За-
вадзкого), 1882. С. 221). Мардона у Мазоха цитирует этот духоборческий постулат
(см.: Б, 384). Единственный, но яркий пример явления «живой богородицы» у ду-
хоборов — Лукерья Васильевна Губанова, успешно управлявшая (именно в стату-
се богородицы) закавказской духоборческой общиной с 1864 до своей кончины
в 1886 г. (см. о ней: Буткевич Т. И. Обзор и русских сект и их толков. Харьков: тип.
Губ. правл., 1910. С. 224-226). Этот факт, вряд ли известный Захер-Мазоху, был на-
столько малотипичен для духоборов, что философ В. Розанов, упоминая о Губано-
вой в одном из эссе, ошибочно относит ее именно к хлыстовству (см.: Розанов В. В.
Апокалипсическая секта (хлысты и скопцы). СПб.: Тип. Ф. Вайсберга и П.Гершу-
нина, 1914. С. 54-58). О дальнейших отличиях духоборчества от хлыстовства см.:
Новицкий О. Духоборцы. С. И. Об элементах духоборческого вероучения, риту-
альных практик и быта духоборов в романе «Богородица» см. также в наших ком-
ментариях к изданию: Захер-Мазох Л., фон. Мардона / пер. с нем. Е. Бурмистровой
// Захер-Мазох Л., фон. Демонические женщины. С. 504-511.

30 Несоответствие сектонима и изображаемых ритуальных практик не
бросилось в глаза также и русским экспертам по альтернативной религиозной
жизни. Так, в книге К. Кутепова, одном из наиболее солидных источников све-
дений о хлыстах и скопцах, находим следующий отзыв о мазоховском романе:
«Автор <...> сообщает прекрасные сведения о том важном значении, какое име-
Захер-Мазох вместе со своим героем проникает за забор, окру-
жающий обиталище сектантов, казавшийся столь неприступным.
То, что явлено у Тургенева как манящая загадка, в романе Мазо-
ха раскрывается вполне в духе представлений XIX в. о сектантском
быте. За забором — добротный жилой дом, со всеми признаками
по-крестьянски простого, притом благоустроенного и отлаженно-
го быта. Рационально организованный труд — удел всех сектантов,
мужчин и женщин, кроме богородицы Мардоны. В целом и в деталях
ее внешность (ср.: высокий рост, стать, русые волосы, голубые глаза,
надменный изгиб губ) повторяет портрет тургеневской Евлампии.

На территории сектантской общины находится дом, предназна-
ченный для молельных собраний. На большей половине проводят-
ся собрания, меньшая половина, оформленная в будуарном стиле,
предназначена для интимных встреч Мардоны с возлюбленными,
которых она вербует для себя из членов секты или на стороне (один
из ее любовников — правительственный чиновник из окружного го-
рода, другой — офицер). В доме предусмотрен черный ход, в заборе
есть вторая калитка, чтобы выйти в лес. Под страхом остракизма
любовникам Мардоны запрещена ревность, разрешены при этом
богатые дары-подношения, в частности роскошные меха.

Сабадил, становящийся на время избранником богородицы, по
сути, являет собой экспликацию фигуры сопровождающего Евлам-
пию мужчины — по виду крестьянина или мещанина, «замечатель-
но красивой и благообразной наружности, в опрятном черном армя-
ке и низко на лоб надетом черном картузе» (с. 227).

Таким образом, хлыстовская парадигма художественно продук-
тивным образом накладывается в «Богородице» на мазохистский
фантазм. Как уже было показано, в заключительном ритуале Са-
бадил принимает на себя функцию Христа, а Мардона31 явлена по

ют пророчицы и богородицы в хлыстовских кораблях» (Кутепов К. Секты хлы-
стов и скопцов. 2-е изд. Ставрополь: Губ. тип. Т. М. Тимофеева, 1900. С. 14).

31 Имя сектантской богородицы, по-видимому, искусственно сконструиро-
вано Мазохом: звучание двух символически значимых (в особенности для хлы-
стов) женских имен: Мария — как символ духа и Марфа — как символ плоти
накладывается на слогово-акустическую схему имени Матрена, усвоенного, по-
видимому, благодаря чтению тургеневской прозы. Ср. значимый для австрийско-
го автора очерк «Петр Петрович Каратаев», героиню которого звали Матреной.
Имя Матрена Мазох использует позже в одноименном рассказе «Matrena» (1890).
Ориентируясь в своем «Серебряном голубе» на сектантский роман Мазоха, А. Бе-
лый своеобразно «высвобождает» исходное женское имя из сложной шифровки
Мазоха: его героиню-сектантку зовут Матрена.
отношению к нему во всех трех хлыстовских ипостасях — матери
(привод в секту), возлюбленной (их отношения до разрыва) и риту-
ального палача, убивающего Христа на благо общины.

Своеобразным продолжением «тургеневско-мазоховского»
сектантского кода можно считать первый роман Андрея Белого
«Серебряный голубь», напечатанный в журнале «Весы» в течение
1909 г. и вышедший отдельным изданием в 1910 г. «Серебряный
голубь», как известно, преломляет в своей проблематике и художе-
ственной структуре одну из ключевых проблем русского XIX в. —
Восток и Запад32, точнее Россия между Востоком и Западом, еще
точнее — известную оппозицию славянофильства и западниче-
ства33. Хлыстовство, символически выведенное в романе как «сек-
та голубей»34, символизирует диффузно бродящие, вот-вот гото-
вые сомкнуться с революционными импульсами силы Востока.
Как и все ведущие символисты, Белый знаком с религиозной прак-
тикой сектантов35, тем не менее для него оказалась близка именно

32 «Серебряный голубь» замышлялся как первая часть неоконченной трило-
гии «Восток или Запад», второй частью которой стал «Петербург» (1911-1913).

33 Собственно, и интонации современных автору критических откликов на
«Серебряный голубь» во многом зависели от славянофильской или западниче-
ской ориентации конкретного рецензента. См. подробный анализ рецепции ро-
мана современниками, в том числе Н. Бердяевым, 3. Гиппиус, Д. Мережковским,
М. Кузьминым в кн.: Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е гг.: жизнь и литератур-
ная деятельность. М.: Новое литературное обозрение, 1995. С.295-298.

34 Именуя своих сектантов «голубями». Белый следует обычаям российских
хлыстов и скопцов. Ср.: «Русские мистические секты любили птиц особенной
любовью. Скопцы, когда они отделились в XVIII веке от хлыстов, называли себя
“белыми голубями” в отличие от “серых голубей”, хлыстов» (Эткинд А. Хлыст.
С. 423). Однако также и у Мазоха находим богатую орнитологическую топику. Ср.
начало романа: «Сабадил, молодой крестьянин из Солиско, отправился в лес по-
слушать пение птиц. Еще в детстве, едва заслышав их голоса среди густой листвы,
он вмиг забывал о своих игрушках... <...> Когда Сабадил вырос, он научился ло-
вить птиц в расставленные силки и сети, плел для них клетки из гибких прутьев,
и избушка его родителей зимой и летом была наполнена свистом, щебетом и за-
ливистыми трелями» (Б, 315). И данный пассаж, и следующее за ним описание
воскресной прогулки героя по окрестным лугам и лесу, в ходе которой он встре-
чает Мардону, исполнены тайной символики и скрытых коннотаций, проецирую-
щих конкретные детали и события как на романный сюжет в целом, так и на еван-
гельский миф о распятии Христа. В итоге птицелов Сабадил сам оказывается «пой-
манным» сектантами, подобная участь ожидает и Дарьяльского в романе А. Белого.

35 Ср. пассаж из мемуарно-биографической трилогии А. Белого, который от-
носится к началу работы над «Серебряным голубем»: «...мой обостренный ин-
терес к религиозным искателям из интеллигенции и народа оказался разведкой
полуфантастическая мазохистская реконструкция хлыстовства,
вышедшая из-под пера австрийского автора. Р. Дёринг-Смирнова36
отметила важнейшие совпадения двух романов: уход главного ге-
роя, филолога-античника и поэта Дарьяльского, подпавшего под
обаяние «духини» Матрены, к сектантам, его духовно-плотское
сожительство с нею (под эгидой насылаемого главарем секты Ку-
деяровым святого духа), ритуальное убийство (в интерпретации
А.Эткинда — кастрация37) героя в конце, чувство блаженства,
парадоксальным образом возникающее у умирающего героя. Па-
раллели можно было бы продолжить. Например, описание хлы-
стовского («голубиного») гнезда — двора Еропегиных — совпада-
ет, по логике интертекстуальной памяти, с эскизно намеченными
еще у Тургенева и развитыми у Мазоха пространственными пара-
метрами хлыстовского подворья; смиренная Аннушка-Голубятня
у Белого напоминает мазоховскую Нимфодору: и в том и в другом
произведении молодая привлекательная сектантка «устраняет»
того, кто неугоден сектантской общине.

Как известно, наряду с гоголевским (откровенная стилизация
сказа) «Серебряный голубь» обнаруживает другие слои, связанные
с произведениями Пушкина («Золотой петушок»), Лермонтова («Та-
мара», «Демон»), Достоевского (убийство Шатова в «Бесах»), Некра-
сова («Кому на Руси жить хорошо»), Блока (стихи о России, цикл
«На поле Куликовом»), и ряд других литературных и биографиче-
ских слоев (Сергей Соловьев и Александр Блок как «явный» и «скры-
тый» прототипы Дарьяльского, Любовь Менделеева-Блок как про-
образ Матрены, Д. Мережковский как прототип Кудеярова и др.)38.
Исследователи давно отметили принцип «разрушенной аналогии»39,

писателя, прослеживающего в подоплеке исканий поднимающуюся тему хлы-
стовства; последнее, видоизменяясь, просачивалось отовсюду; эротика и ога-
рочничество как следствие реакции, разливаясь в интеллигенции, были почвой
появления хлыстовской эпидемии в столицах; я имел беседы с хлыстами, я их
изучал и по материалам (Пругавина, Бонч-Бруевича и других); но более всего ин-
тересовали меня многовидные метаморфозы хлыстовства...» (Белый А. Между
двух революций. М.: Художественная литература, 1990. С. 315).

36 См.: Doring-Smirnov R. Сектантство и литература: («Серебряный голубь» Ан-
дрея Белого) И Christianity and the Eastern Slaves: Russian Culture in Modern Times
/ ed. by R. P. Hugies. Berkeley: University of California Press, 1994. Vbl.2. P. 191-199.

37 Эткинд А. Хлыст. C. 144-146.

38 См. подробный обзор претекстов романа: Лавров А. В. Андрей Белый
в 1900-е гг. С. 278-299.

39 См.: Doring-Smirnov R. Сектантство и литература. С. 193.
или «двуреференциальности персонажей»40, показательный для ин-
тертекстуальной логики романа. Интересующую нас хлыстовскую
парадигму «Богородица — Христос» Белый в начале задает в явной
ориентации на Мазоха и на реальный хлыстовский дискурс, чтобы
подвергнуть ее деконструкции в конце.

«Духиня», сектантка Матрена, избранная на роль богородицы
«голубями», должна понести и родить от поэта-интеллигента «голу-
биное дитятко», однако зачатие это не состоялось во многом потому,
что для влюбленного в Матрену Дарьяльского сама она — некраси-
вая и грубая, но сексуально притягательная — объект его инфан-
тильных эротических фантазий, символическая мать, родина, Рос-
сия. Ср. недвусмысленное указание на материнско-сыновнее в отно-
шениях Дарьяльского и Матрены в четвертой главе романа:

«С первой [возлюбленной — т.е. оставленной Дарьяльским ради Ма-
трены «баронессиной внучкой» Катей] — нежный ты, хоть и властный
мужчина; а со второй? Полно, не мужчина ты, но дитя: капризное дитя,
всю-то будешь тянуться жизнь за этой второй, и никто никогда тут тебя
не поймет, да и не поймешь ты сам, что вовсе у вас не любовь, а неразга-
данная громада тебя подавляющей тайны»41.

Преизбыток инфантилизма и женственной пассивности, при
дефиците мужского, фаллического, отцовского начала — ведущая
мысль рецензии Н. Бердяева на «Серебряный голубь»42.

Совместное «дитятко» было бы символическим плодом инцеста
и потому не рождается. Так же как Матрена — несостоявшаяся Бо-
городица, Дарьяльский — несостоявшийся Христос: его убийство
в конце романа бессмысленно, незрелищно и потому нежертвенно.

Мазохистское, или мазоховское, и, таким образом, подспудно
тургеневское» вошло в роман и помимо хлыстовского контекста,
отразившись в любовном треугольнике «Матрена — Кудеяров —
Дарьяльский» (для Белого, как известно, репрезентировавшего его
отношения с Блоком и Менделеевой-Блок43). В роли мазохистского
субъекта выступает в данном случае сектант-столяр, наблюдающий

40 Топоров В. Н. О «блоковском слое» в романе Андрея Белого «Серебряный
голубь» И Russian Literature. 1996. Vol. 40. Special issue. Andrej Belyj. Amsterdam:
North-Holland, 1996. P. 147.

41 Белый А. Серебряный голубь. Рассказы. M.: Республика, 1995. С. 122.

42 См.: Бердяев Н. Русский соблазн: (По поводу «Серебряного голубя» А. Бело-
го) И Русская мысль. 1910. Ноябрь. Т.31, кн. И, отд. 2. С. 104-115.

43 См.: Топоров В.Н. О «блоковском слое» в романе Андрея Белого
«Серебряный голубь». С. 150.
«ради возвышенной цели» за половым актом своей духини и ее лю-
бовника-интеллигента. К трем типичным ролям фантазматического
мазохистского сценария: страдающий от Эдипова комплекса сын,
жестокая мать и жестокий же, наказующий отец (эти роли у Бело-
го взаимозаменяемы) — в итоге добавляется четвертая — скопца
Сухорукова, собственно, инициатора и исполнителя убийства Да-
рьяльского. «Четвертый» — таково несколько обескураживающее
название заключительной, роковой главы романа44.

От Тургенева через Мазоха к Белому — такова траектории дви-
жения, позволяющая «вживе» наблюдать процесс формирования
своеобразного транснационального «сектантско-мазохистского»
кода и его удивительные метаморфозы. Будучи изначально (у Тур-
генева), при наличии диффузно-эротического подтекста, связанным
по преимуществу со специфическим религиозно-этнографическим
феноменом (секта хлыстов), данный код обрастает у Мазоха, «про-
читывающего» русское сектантство как «мазохизм»45, целым набо-
ром фантазматических коннотаций. «Вернувшись» в Россию в каче-
стве центрального мотива романа «Серебряный голубь», сектант-
ско-тургеневско-мазохистский код, не утрачивая своей эротической
подкладки, проецируется теперь уже на уровень национальной и ев-
ропейской истории, выступая инструментом толкования важных
и сложных оппозиций «Россия (народ) — интеллектуалы», «интел-
лигенция — революция», «Запад — Восток».

44 Еще одна несомненная аналогия «Мазох (мазохизм) — Белый» отмечена (на
основе анализа автобиографических высказываний Белого, его поэмы «Христос
воскрес» и романа «Петербург»), исходя из близости чрезвычайно важного в кон-
тексте творчества А. Белого образа метели с ее функцией «замутнения взгляда»,
«нейтрализации и стерилизации захватываемого ею положения вещей» и «за-
мораживания» — и ключевой для Мазоха ситуации «подвешивания» (энтропии,
suspense) в работе: Чубаров И. Символ, аффект и мазохизм: Образы революции
у А. Белого и А. Блока И Новое литературное обозрение. 2004. № 1 (65). С. 142-147.

45 Спустя несколько лет другой видный представитель австрийской культуры
Зигмунд Фрейд, как мы помним, «перевернет» данную аналогию, прочитав «ма-
зохистское» как «русское», когда сделает (в статье 1924 г.) вывод о мазохистской
предрасположенности «столь многих русских типов характера» (см.: Фрейд 3.
Экономическая проблема мазохизма И Захер-Мазох Л., фон. Венера в мехах.
С. 363).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В пяти главах настоящей монографии были рассмотрены не-
которые важные закономерности рецепции тургеневского насле-
дия в австрийском литературном поле в период с 1865 г. до на-
чала Первой мировой войны. В частности, в поле зрения попали
мотивы обостренного интереса австрийских авторов к Тургене-
ву — как геополитические (типологическое сходство Российской
и Габсбургской империй, большое количество славяноязычного
населения в Цислейтании), так и чисто литературные (афронт по
отношению к немецкому «поэтическому реализму»). Кроме того,
на примере рецепции романа «Отцы и дети» и повести «Вешние
воды», а также инкорпорирования тургеневского типа «повести»
в австрийскую повествовательную жанровую традицию были —
на содержательном и формальном уровне — продемонстрирова-
ны два главных вектора влияния русского автора на австрийскую
литературу. В рамках отдельного крупного блока были освещены
параметры и результаты освоения тургеневской прозы Л. фон За-
хер-Мазохом, вкупе с «далеко идущими» последствиями данного
варианта тургеневианства — психолого-антропологическим и ли-
тературным «мазохизмом».

Одновременно в задачи настоящего исследования не входило вы-
вести всеобъемлющий синопсис и исчерпывающую таксономию тур-
геневских «следов» в австрийской литературе. Поэтому за пределами
рассмотрения остались как дальнейшие фигуры австрийских турге-
невианцев рубежа XIX-XX вв., например Якоб Юлиус Давид (Jakob
Julius David, 1859-1906) и Нина Гофман (Nina Hoffmann, 1844-1914),
Заключение

и XX в., например Томас Бернхард (Thomas Bernhard, 1931-1989)
и внучатый племянник самого активного австрийского тургене-
вианца Александр фон Захер-Мазох (Alexander von Sacher-Masoch,
1901-1972). Данное обстоятельство свидетельствует о том, что тема
остается открытой и перспективной для будущих исследований.
ЛИТЕРАТУРА

Захер-Мазох Л., фон. Венера в мехах / пер. А. В. Гараджи И Захер-Мазох Л.,
фон. Венера в мехах. Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха. Фрейд 3. Ра-
боты о мазохизме / пер. с нем. и фр. М.: РИК «Культура», 1992. С. 16-162.

Захер-МазохЛ., фон. Коломейский Дон Жуан / пер. с нем. Е. Воропаева. СПб.:
Академический проект, 2000.442 с.

Захер-Мазох Л., фон. Лунная ночь И Захер-Мазох Л., фон. Коломейский Дон
Жуан. С. 137-197.

Захер-Мазох Л., фон. Мардона / пер. с нем. Е. Бурмистровой // Захер-
Мазох Л., фон. Демонические женщины. С. 313-496.

Захер-Мазох Л., фон. Марцелла, или Голубая сказка счастья // Захер-
Мазох Л., фон. Венера в мехах. Демонические женщины. М.: Республика,
1993. С. 384-515.

Захер-Мазох Л., фон. Пророчица. Повесть И Нива. 1880. № 3-10.

Захер-Мазох Л., фон. Странник И Захер-Мазох Л., фон. Коломейский Дон
Жуан. С. 32-44.

Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 30 т. Сочинения: в 12 т. Письма:
в 18 т. 2-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 1978-.

Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма в 13 т. М.; Л.: Наука,
1961-1966.

Ebner-Eschenbach М., von. Fritzens Ball И Ebner-Eschenbach М., von. Geschichten
aus dem Dorf und Schloss. Leipzig: Reclam, 1975 S. 551-590.

Ebner-Eschenbach M., von. Tagebiicher: in 5 Bd. Tubingen: Niemeyer, 1991-1997.

Franzos К. E. Aus Halb-Asien. Culturbilder aus Galizien, der Bukowina, Siidrus-
sland und Rumanien: in 2 Bd. Leipzig: Verlag von Duncker & Humblot, 1876.

Saar E, von. Dissonanzen 11 Saar E, von. Das erzahlerische Werk: in 3 Bd. Bd. 3.
Wien: Amandus, 1959. S. 213-226.
SaarF., von. Das Erzahlerische Werk: in 3 Bd. Wien: Amandus, 1959.

Saar E, von. Die Familie Worel 11 Saar E, von. Das erzahlerische Werk. Bd. 3. S.227-
248.

SaarF., von. Die Geigerin // Saar E, von. Das erzahlerische Werk. Bd. 1. S. 139-182.

SaarF, von. Ginevra // Saar E, von. Das erzahlerische Werk. Bd. 2. S.47-92.

SaarF., von. Ninon 11 Saar E, von. Das Erzahlerische Werk. Bd. 2. S. 281-322.

Saar E, von. Die Troglodytin // Saar E, von. Das Erzahlerische Werk. Bd. 2.
S. 5-46.

Ferdinand von Saar und Maria [sic!] von Ebner-Eschenbach: Briefwechsel I Hrsg.
von H. Kindermann. Wien: Wiener bibliophilen Gesellschaft, 1957. 173 S.

Sacher-Masoch L., von. Das Paradies am Dnjestr: Novelle. Neue Aufl. Leipzig:
E.L. Morgenstern, 1882. 84 S.

Sacher-Masoch L., von. Das Vermachtnis Kains: in 2 Bd. 3. Aufl. Stuttgart: Cotta,
1978. Bd. 2. Teil 1. S. 391-550.

Sacher-Masoch L., von. Der Kapitulant 11 Sacher-Masoch L., von. Don Juan von
Kolomea. Galizische Geschichten. S. 62-102.

Sacher-Masoch L., von. Die Gottesmutter. Leipzig: E. L. Morgenstern, 1882. 208 S.

Sacher-Masoch L., von. Don Juan von Kolomea 11 Sacher-Masoch L., von. Don Juan
von Kolomea. Galizische Geschichten. Bonn: Gruyter, 1985. S. 19-61.

Sacher-Masoch L., von. Don Juan von Kolomea. Galizische Geschichten I Hrsg. von
M. Farin. Bonn: Bouvier, 1985.211 S. (Bouviers Bibliothek. Bd. 5).

Sacher-Masoch L., von. Marzella, oder Das Marchen vom Gluck 11 Sacher-Ma-
soch L. Rossbacher K. Literatur und Liberalismus: zur Kultur der RingstraEen-
zeit in Wien. Wien: Jugend & Volk, 1992. 580 S.

Sacher-Masoch L., von. Mondnacht 11 Sacher-Masoch L., von. Don Juan von Kolo-
mea. Galizische Geschichten. S. 103-158.

Sacher-Masoch L., von. Russische Secten 11 Nord und Slid, eine deutsche Monats-
schrift. 1889. Bd. 52. S. 347-369.

Sacher-Masoch L., von. Seiner Herrin Diener: Briefe an Emilie Mataja. Mit einem
Tagebuchauszug. Miinchen: Belleville, 1987. 152 S.

Sacher-Masoch L., von. Souvenirs: Autobiographische Prosa I Aus dem Franz. Mit
den Erinnerungen seiner zweiten Frau Hulda Edie von Sacher-Masoch. Mun-
chen: Belleville, 1985. 103 S.

Sacher-Masoch L., von. Tag und Nacht in der Steppe 11 Sacher-Masoch L., von. Lola:
Geschichten von Liebe und Tod. Munchen: Wilhelm Heyne, 1985. S. 126-140.

Sacher-Masoch L„ von. Venus im Pelz und andere Erzahlungen. Koln: Koneman,
1996. 360 S.

Sacher-Masoch L., von. Volksgericht 11 Sacher-Masoch L., von. Mondnacht: Erzah-
lungen aus Galizien: Auswahl. Berlin: Riitten u. Loening, 1991. S. 215-242.

Sacher-Masoch L., von. Der Wanderer 11 Sacher-Masoch L. von. Don Juan von Ko-
lomea. Galizische Geschichten. S. 7-18.

Tourgueneffl. Petouchkof// Tourgueneff I. Nouvelles Moscovites. Paris: J. Hetzel et
Cie, editeurs, 1869. P. 109-175.
Turgenjew I. Aus den Tagebuche eines Jagers: in 2 Bd. Berlin: Heinrich Schindler,
1854-1855. Bd. 11 Deutsch von A. Viedert. Bd. 2 / Deutsch von A. Boltz. Berlin:
Heinrich Schindler, 1854-1855.

Turgenew I. Drei Begegnungen / Aus dem Russischen // St. Petersburgische Zei-
tung. 1852. Nr. 126-131.

Turgenjew I. Eine wunderliche Geschichte I Aus dem Russischen von L. Kaisler
П Der Salon fur Literatur, Kunst und Gesellschaft. 1869. Bd. V, Nr. 10. S. 69-86.

Turgenjew I. Erzahlungen I Deutsch von F. Bodenstedt: in 2 Bd. Munchen: Rieger-
sche Universitatsbuchhandlung, 1864-1865. 322/316 S.

Turgenjew I. Ausgewahlte Werke: Autorisierte Ausgabe: in 12 Bd. Mitau: E. Behre’s
Verlag, 1869-1884.

* * *

Алексеев M. П. Мировое значение «Записок охотника» И «Записки охотника»
И. С. Тургенева (1852-1952): статьи и материалы: сб. / под ред. М.П. Алек-
сеева. Орел: Орловская правда, 1955. С. 36-118.

Андреева Е. Всё и ничто: Символические фигуры в искусстве второй полови-
ны XX века. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2004. 509 с.

Анненский И. Белый экстаз: Странная история, рассказанная Тургеневым
И Анненский И. Избранные произведения. Л.: Художественная литера-
тура, 1988. С. 543-549.

Апенко Е.М. «Степь» в произведениях американских и русских романтиков
И Вестник C.-Петерб. ун-та. Сер. 2. История, языкознание, литературове-
дение. 2001. Вып.З. С. 94-102.

Барт Р. Эффект реальности И Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэти-
ка / пер. с фр. Г. К. Косикова. М.: Издательская группа «Прогресс»; «Уни-
вере», 1994. С. 392-401.

Барт Р. Мифологии / пер. с фр. С. Н. Зенкина. М.: Изд-во им. Сабашниковых,
1996. 356 с.

Белый А. Между двух революций. М.: Художественная литература, 1990.
670 с.

Белый А. Серебряный голубь И Белый А. Серебряный голубь. Рассказы. М.:
Республика, 1995. С. 16-234.

Бердяев Н. Русский соблазн. (По поводу «Серебряного голубя» А. Белого)
И Русская мысль. М., 1910. Т. 31, № 11. Отд. II. С. 104-115.

Боккаччо. Декамерон / пер. с итал. М.: Гослитиздат, 1955. 654 с.

Буткевич Т.И. Обзор русских сект и их толков. Харьков: тип. Губ. правл.,
1910. 608 с.

Бродский Н.П. И. С. Тургенев и русские сектанты. М.: Изд-во литературного
кружка «Никитинские субботники», 1922.48 с.

Вайскопф М. Отрицательный ландшафт: Имперская мифология в «Мертвых
душах» И Вайскопф М. Птица тройка и колесница души: работы 1978-
2003 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 219-233.
Виардо Л. Охота в России И Лесной журнал. 1847. № 8-12. С. 64, 71-72, 80,
87-88,95-96,103-104.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи
Просвещения / пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2003.560 с.

Габель М.О. «Три встречи» Тургенева и русская повесть 30-40-х годов
XIX века И Русский романтизм: сб. ст. / под ред. А. И. Белецкого. Л.: Acade-
mia, 1927. С. 115-150.

Габель М. О. Эзоповская манера в «Записках охотника» И. С. Тургенева И «За-
писки охотника» И. С.Тургенева. (1852-1951): статьи и материалы: сб. /
под ред. М. П. Алексеева. Орел: Орловская правда, 1955.С. 136-151.

Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. с нем. Г. Г. Шпета. М.: Наука, 2000.
357 с.

Генералова Н.П. И.С.Тургенев: Россия и Европа. Из истории русско-евро-
пейских литературных и общественных отношений. СПб.: Изд-во ГХГИ,
2003. 583 с.

Гершензон М. Мечта и мысль И. С. Тургенева. М.: Товарищество «Книгоиз-
дательство писателей в Москве», 1919. 169 с.

Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 т. М.: Художественная литература, 1953.

Гроссман Л. Портрет Манон Леско // Гроссман Л. Собр. соч.: в 5 т. М.: Книго-
издательство «Современные проблемы» Н.А.Стольяр, 1928. Т.З: Турге-
нев. С. 35-38.

Гроссман Л. Последняя поэма Тургенева («Senilia») И Там же. С. 74-116.

Гроссман Л. Ранний жанр Тургенева И Там же. С. 38-63.

Даль В. И. Охота И Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского язы-
ка: в 4 т. М.: Прогресс, Универе, 1994. Т. 2: И-О. С. 2008-2009.

Дашкевич Н. П. На могилу И. С. Тургенева И Дашкевич Н. П. Статьи по новой
русской литературе. Пг.: Тип. Имп. Акад, наук, 1914. С.657-672.

Делёз Ж. Пере-Представление Мазоха И Делез Ж. Критика и клиника / пер.
с фр. О. Е. Волчек, С. Л. Фокина. СПб.: Machina, 2002. С. 74-78.

Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха / пер. А. В. Гараджи // Захер-Ма-
зох Л., фон. Венера в мехах. Делёз Ж. Представление Захер-Мазоха.
Фрейд 3. Работы о мазохизме / пер. с нем. и фр. М.: РИК «Культура»,
1992. С. 191-313.

Дёринг И.Р., Смирнов Н.П. Реализм: диахронический подход И Russian
Literature. 1980. Vol. 8. Р. 1-39.

Дингельштедт Н. Закавказские сектанты в их семейном и религиозном быту.
СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1885. 290 с.

Договор между г-жей Фанни фон Пистор и Леопольдом фон Захер-Мазохом
И Захер-Мазох Л., фон. Венера в мехах. Ж. Делёз. Представление Захер-
Мазоха. 3. Фрейд. Работы о мазохизме С. 166-167.

Договор между Захер-Мазохом и Вандой фон Дунаевой И Там же. С. 167-168.

Долинин А. С. Тургенев и Чехов И Творческий путь Тургенева: сб. ст. / под ред.
Н. Л. Бродского. Петроград: Сеятель, 1923. С. 277-318.
Дорнахер К. Восприятие творчества Тургенева в Германии в конце XIX в.
И Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей / под ред.
В. И. Кулешова, В.Фейерхерд. М.: МГУ, 1987. С. 146-158.

Дружинин А. В. Повести и рассказы И. С. Тургенева И Дружинин А. В. Собр.
соч.: в 8 т. СПб.: Тип. Имп. Акад, наук, 1865. Т. 7. С. 360-385.

Дьяконов В. И. Сравнения Тургенева И Тургенев и его время: Первый сборник
/ под ред. Н. Л. Бродского. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1923. С. 77-141.

Жеребин А. И. Вертикальная линия: Философская проза Австрии в русской
перспективе. СПб.: ИД «М1ръ» СПБГУ, 2004. 302 с.

Жирмунский В.М. Задачи поэтики И Задачи и методы изучения искусств. Пг.:
Academia, 1924. С. 123-168.

Зайцев Б. Жизнь Тургенева И Зайцев Б. Далекое. М.: Советский писатель,
1991. С. 143-276.

«Записки охотника» И. С. Тургенева. (1852-1951): сб. ст. и матер. / под ред.
М. П. Алексеева. Орел: Орловская правда, 1955. 580 с.

Захер-Мазох В. Исповедь моей жизни / пер. с нем. М.: ЗАО «Издательский
дом Гелеос», 2002. 234 с.

Звигелъский А. Иван Тургенев и Франция. М.: Русский путь, 2010. 335 с.

Зимовец С. Тургеневская девушка: Генеалогия аффекта (опыт инвективного
психоанализа) // Логос: Философско-литературный журнал. М., 1999.
№2. С. 43-49.

И. С. Тургенев. Новые исследования и материалы / РАН. Институт русской
литературы (Пушкинский Дом). Вып.2: И. С. Тургенев и мировая литера-
тура: (К 190-летию со дня рождения И. С.Тургенева) / отв. ред.: Н.П. Гене-
ралова, В. А. Лукина. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011. 537 с.

Иностранная критика о Тургеневе. СПб.: Типография В. Демакова, 1884.
222 с.

Йонас Г. «Записки охотника» в оценке Пауля Гейзе И Тургеневский сборник:
Материалы к Полному собранию сочинений и писем. М.; Л.: Наука, 1966.
Т. 2. С. 111-117.

Кафка Ф. Соч.: В 3 т. / пер. с нем. М.: Художественная литература; Харьков:
Фолио, 1995.

Кийко Е. И. Белинский и «Записки охотники» И «Записки охотника» И. С. Тур-
генева (1852-1952). С.136-151.

Клуге Р.-Д. Сектантство и проблема смерти в «Записках охотника» И. С.Тур-
генева // Annales philologiae slavicae niversitatis Debreceniensia de Ludovico
Kossuth nomonatae. Slavica. 1986. T.23. C. 25-36.

Ковалев B.H. «Записки охотника» И. С.Тургенева: Вопросы генезиса. Л.: На-
ука, 1980.132 с.

Крафт-Эбинг Р, фон. Половая психопатия / пер. с нем. М., 1996. 460 с.

Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики / пер. с фр. М.:
РОССПЭН, 2004. 653 с.

Кристева Ю. Семиология параграмм // Там же. С. 461-492.
Кулишкина О.Н. Женщина в курортной парадигме европейской прозы
XIX века // Женщины в литературе: авторы, героини, исследователи / под
ред. И. И. Буровой. СПб.: Петрополис, 2017. С. 187-196.

Куприянова И. П. Тургенев в Дании И Куприянова И. П. Из истории сканди-
навской литературы. СПб.: Изд-во C.-Петерб. гос. ун-та, 2009. С. 157-165.

Курляндская Г. Б. Структура повести и романа И. С. Тургенева 1850-х гг. Тула:
Приокское кн. изд-во, 1977. 270 с.

Кутепов К. Секты хлыстов и скопцов. 2-е изд. Ставрополь-Губернский: губ.
тип. Т.М. Тимофеева, 1900. 546 с.

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е гг.: Жизнь и литературная деятельность.
М.: Новое литературное обозрение, 1995. 335 с.

ЛаканЖ. Символическое, Воображаемое и Реальное И Лакан Ж. Имена-Отца
/ пер. с фр. М.: Гнозис/Логос, 2006. С. 9-50.

Лакан Ж. Стадия зеркала и ее роль в формировании функции Я в том виде,
в каком она предстает нам в психоаналитическом опыте И Зарубеж-
ный психоанализ. Хрестоматия / сост. В.М. Лейбин. СПб.: Питер, 2001.
С. 470-478.

Липовецкий М.Н. Контекст: мифологии абсурда (поэтика соц-арта) И Ли-
повецкий М.Н. Русский постмодернизм: очерки исторической поэтики.
Екатеринбург: Изд-во Уральского гос. пед. ун-та, 1998. С. 252-273.

Лукина В. А. Тургенев — редактор немецкого перевода романа «Отцы и дети»
(Митавское издание) И И. С. Тургенев. К 150-летию романа «Отцы
и дети». М.; СПб.: Альянс-Архео, 2012. С. 289-315.

Маркович В.М. О «трагическом значении любви» в повестях И.С.Тургенева
1850-х гг.: предварительные замечания // Поэтика русской литературы /
под ред. Н. Д.Тамарченко. М.: РГГУ 2001. С.275-292.

Мережковский Д. С. Вечные спутники: портреты из всемирной литературы.
СПб.: Наука, 2007. 405 с.

Михайлов А. В. Варианты эпического стиля в литературах Австрии и Герма-
нии И Михайлов А. В. Языки культуры: пособие по культурологии. М.:
Языки русской культуры, 1997. С. 342-365.

Михайлов А. В. Роман и стиль // Теория литературных стилей. Современные
аспекты изучения. / под ред. Н. К. Гея. М.: Наука, 1982. С. 137-204.

Муратов А. Б. Повесть и рассказы И. С. Тургенева 1867-1871 гг. Л.: Изд-во Ле-
нингр. гос. ун-та, 1980.182 с.

Ницше Ф. Сочинения: В 2 т / пер. с нем. М.: Мысль, 1990.

Новицкий О. Духоборцы: Их история и вероучение. 2-е изд., передел, и доп.
Киев: В университ. типографии И. И. Завадского, 1882. 282 с.

Нойманн И. Использование «Другого»: образы Востока в формировании
европейских идентичностей / пер. с англ. М.: Новое издательство, 2004.
366 с.

Овсянико-Куликовский Д. Н. Тургенев // Овсянико-Куликовский Д. Н. Собр.
соч. СПб.: Обществ, польза Прометей, 1909. Т. 2. С. 25-180.
Панченко А. А. Христовщина и скопчество: Фольклор и традиционная куль-
тура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002. 544 с.

Пастернак Б. Избранное: в 2 т. М.: Художественная литература, 1985.

Перро Ж. Тургенев, Джеймс и «Венера» Леопольда фон Захер-Мазоха / пер.
с фр. С. Фокина // Вопросы литературы. 1997. № 4. С. 162-190.

Петровский М. Таинственное у Тургенева И Творчество Тургенева: сб. ст. /
под ред. И. Н. Розанова, Ю. М. Соколова. М.: Задруга, 1920. С. 70-97.

Полонский Я. П. И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину И По-
лонский Я.П. Проза. М.: Советская Россия, 1988. С. 394-481.

Полубояринова Л. Н. «Бедный музыкант» Ф. Грильпарцера И Немецкая ли-
тература между романтизмом и реализмом (1830-1870). Тексты и ин-
терпретации / сост. Й. Шмидт и А.Березина. СПб.: Бельведер, 2003.
С. 558-584.

Полубояринова Л. Н. «Вампир в замке: об одном промежуточном этапе ста-
новления готической образности как модели литературы и кинемато-
графа // Литературные модели в историко-теоретической перспективе /
отв. ред. А.А.Чамеев. СПб: Изд-во C.-Петерб. гос. ун-та, 2015. С. 180-196.
(Сер. «Зарубежная литература. Проблема метода. Вып.8).

Полубояринова Л. Н. Захер-Мазох — читатель Тургенева (К проблеме рецеп-
ции «Записок охотника» в Австрии) // Литература в контексте художе-
ственной культуры / отв. ред. А. Г. Березина, А. М. Фурсенко. Новоси-
бирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 2000. С. 14-22.

Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох и Владимир Сорокин // Вест-
ник C.-Петерб. ун-та. Сер. 9. Филология, востоковедение, журналистика.
2004. Вып.3-4. С. 3-11.

Попов К. Роль художественной детали в повести И. С. Тургенева «Вешние
воды» И Стереотипность и творчество в тексте. Пермь: ПГУ, 2000. С. 293-
307.

Пумпянский Л. В. Тургенев и Запад И И. С. Тургенев: материалы и исследова-
ния / под ред. Н. Л. Бродского. Орел: Изд-во Орл. обл. сов. деп. труд-ся,
1940. С. 90-108.

Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист И Тургенев И. С. Повести и рассказы.
М.; Л.: Гос. изд-во, 1929. С. 5-24.

Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист И Пумпянский Л. В. Классическая тра-
диция: собрание трудов по истории русской литературы. М.: Языки рус-
ской культуры, 2000. С. 427-447.

Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: в 17 т. М.: Изд-во АН СССР, 1938.

Розанов В. В. Апокалипсическая секта (хлысты и скопцы). СПб.: Типография
Ф. Вайсберга и П. Гершунина, 1914. 207 с.

Розанов В. В. Виардо и Тургенев (1910) // Розанов В. В. О писательстве и писа-
телях. М.: Республика, 1995. С. 437-443.

Розанов В. В. Загадочная любовь (Виардо и Тургенев) // Розанов В. В. О писа-
тельстве и писателях. С. 536-545.
Розанов В.В. Ив. С.Тургенев (к 20-летию его смерти) (1903) // Розанов В.В.
О писательстве и писателях. С. 138-145.

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. Трактаты / пер. с фр. М.: КАНОН-
пресс, Кучково поле, 1998.416 с.

Рыбникова М.А. Один из приемов композиции у Тургенева // Творческий
путь Тургенева: сб. ст. / под ред. Н. Л. Бродского. Пг.: Сеятель, 1923. С. ЮЗ-
125.

Самочатова О. Я. Из истории создания «Записок охотника» И «Записки
охотника» И. С. Тургенева. (1852-1952): сб. ст. и матер. С. 201-219.

Сарбаш Л.Н. Типология повествования в прозе И. С. Тургенева: Конспект
лекций по спецкурсу. Чебоксары: Изд-во Чувашского ун-та, 1993.
28 с.

Сборник правительственных сведений о раскольниках: в 4 т. / сост. В. И. Кель-
сиев. Лондон: Trubner&Co, 1860-1862.

Сегенъ А. Национальные особенности тургеневской охоты (К 150-летию вы-
хода «Записок охотника») И Наш современник. 2002. № 8. С. 57-62.

Соколов С. Между собакой и волком. СПб.: Симпозиум, 2001. 370 с.

Сорокин В. Голубое сало. Роман И Сорокин В. Собр. соч.: в 3 т. М.: Ad
marginem, 2002. Т. 3.

Сорокин В. Сердца четырех И Сорокин В. Собр. соч.: в 3 т. М.: Ad marginem,
2002. Т. 2.

Тиме Г. А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII-XIX веков
в контексте творчества И. С. Тургенева (генетические и типологические
аспекты). Munchen: Verlag Otto Sanger, 1997. 190 с.

Толстая Е.Д. «Тургеневская девушка»: Постромантический портрет и ми-
фопоэтика И XLII Международная филологическая конференция. Il-
ie марта 2013 г. Избранные труды. СПб.: Изд-во С.-Петерб гос. ун-та,
2014. С. 294-305.

Топоров В.Н. О «блоковском слое» в романе Андрея Белого «Серебря-
ный голубь» И Russian Literature. 1996. Vol. 40. Special issue. Andrej Belyj.
Amsterdam: North-Holland, 1996. C. 121-210.

Топоров В. H. О «поэтическом» комплексе моря и его психофизиологических
основах И Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования
в области мифопоэтического. М.: Культура, 1995. С. 575-622.

Топоров В.Н. Странный Тургенев (Четыре главы). М.: РГГУ, 1998. 192 с.

Тургеневские чтения. Вып. 5: [«Тургенев и Франция»] / отв. ред. Е. Г. Петраш.
М.: ООО «Книжница», 2011. 476 с.

Тургеневские чтения. Вып. 6: [«Тургенев и Германия»] / сост. и отв. ред.
Е. Г. Петраш. М.: ООО «Книжница», 2014. 509 с.

Фишер В. Повесть и роман у Тургенева И Творчество Тургенева: сб. ст. / под
ред. И. Н. Розанова, Ю.М. Соколова. М.: Задруга, 1920. С. 3-39.

Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. В 2 т.
М.: Художественная литература, 1984.
Фрейд 3. Экономическая проблема мазохизма / пер. с нем. А. В. Гараджи // За-
хер-Мазох Л., фон. Венера в мехах. Делёз Ж. Представление Захер-Мазо-
ха. Фрейд 3. Работы о мазохизме / пер. с нем. и фр. М.: РИК «Культура»,
1992. С. 349-364.

Чубаров И. Символ, аффект и мазохизм: образы революции у А. Бело-
го и А. Блока И Новое литературное обозрение. 2004. Ne 1 (65). С. 142-
147.

Шапочка В. В. Охотничьи тропы Тургенева. Орёл: Вешние воды, 1998. 159 с.

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона: очерки об Австро-Венгрии: судьба им-
перии. М.: КоЛибри, 2011. 447 с.

Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 6 т. / пер. с нем. М.: Терра; Республика, 2001.

Шопенгауэр А. Метафизика половой любви И Шопенгауэр А. Избранные про-
изведения / сост. И.С.Нарский. М.: Просвещение, 1992. С. 371-412.

Щукин В. [Рец. на:] Топоров В. Н. Странный Тургенев И Новое литературное
обозрение. 2000. № 43. С. 432-433.

Эйхенбаум Б. Вступительный очерк // Тургенев И. С. Записки охотни-
ка. Пг.: Литературно-изд. отд. Комиссариата нар. просвещения, 1918.
C.III-VIII.

Эткинд А.М. Хлыст: секты, литература и революция. М.: Новое литератур-
ное обозрение, 1998. 688 с.

Эткинд Е. Г. От божества к сатане: (И. С. Тургенев «Вешние воды», 1871) И Ру-
систика: Лингвистическая парадигма конца XX века. СПб.: СПбГУ, 1998.
С. 333-338.

Юнович М. Новелла И Литературная энциклопедия: в 11 т. М.: Советская эн-
циклопедия, 1934. Т. 8. Стб. 114-129.

* * *

Ackermann Е Schopenhauer. Kritische Darstellung seines Systems. Essen: Die
blaue Eule, 2001. 199 S.

[Anonym]. Ein deutscher Turgenjew // Deutsche Romanzeitung. Berlin, 1868.
Bd. IV, Jg. 5, Hft.34. Sp. 799.

Boccaccio und die Folgen: Fontane, Storm, Keller, Ebner-Eschenbach und die No-
vellenkunst des 19. Jahrhunderts I Hrsg. H.Aust. Wurzburg: Konigshausen &
Neumann, 2006. 171 S.

Bohme H. Bildung, Fetschismus und Vertraglichkeit in Leopold von Sacher-Ma-
sochs “Venus im Pelz” 11 Leopold von Sacher-Masoch / Hrsg. von I.Spork,
A. Strohmaier. S. 11-40.

Briefwechsel von P. Heyse und M. von Ebner-Eschenbach. Vollstandig publiziert als
Beilage zu: Alkemade M. Die Lebens- und Weltanschauung der Freifrau M. von
Ebner-Eschenbach. Graz: Stiasny, 1935.460 S.

Der Briefwechsel zwischen K.E.Franzos und Marie von Enber-Eschenbach.
1886-1888 / Hrsg. von K. Paulik // Karl Emil Franzos. Der Dichter Galiziens.
Zum 150. Geburtstag I Hrsg. von H. Wurtz. Wien: Wiener Stadt- und Landes-
bibliothek, 1998. S. 49-71.

Canetti E. Masse und Macht. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1987. 380 S.

Canis K. Die bedrangte Grofimacht Osterreich-Ungarn und das europaische Mach-
tesystem 1866/67-1914. Paderborn: Schoningh, 2016. 567 S.

Charue J. Sacher-Masoch et le pessimisme 11 Le pessimisme. Idee feconde, idee
dangereuse: Actes du colloque organise par le Centre de Recherches Germa-
niques et Scandinaves de 1’Universite de Nancy III Sous la dir. de M.Espagne.
Nancy: Pr. Universitaires de Nancy, 1990. P. 149-158.

Corbineau-Hoffmann A. Einfiihrung in die Komparatistik. Berlin: Schmidt, 2000.
259 S.

Danilevski R., Thieme G. Das Genre «Storm — Turgenjew» und die russische Ly-
rische Prosa 11 Stormlektiiren: Festschrift fur К. E. Laage zum 80. Geburtstag
I Hrsg. von G.Eversberg, D. Jackson, E. Pastor. Wurzburg: Konigshausen &
Neumann, 2000. S. 271-280.

Deleuze G. Critique et clinique. Paris: Ed. de Minuit, 1993. 187 S.

Deleuze G. Presentation de Sacher-Masoch: Le froid et le cruel. Paris: Edition de
Minuit, 1967. 294 p.

Deleuze G. Sacher-Masoch und der Masochismus 11 Sacher-Masoch L., von. Venus
im Pelz. Frankfurt a.M.: Insel ТВ, 1980. S. 164-281.

Derrida J. Grammatologie / Aus dem Franz. 3. Aufl. Frankfurt a. M.: Suhrkamp,
1990. 148 S.

Deutschmann P. Die Wahrheit der Gewi|3heit des Masochisten: Sacher-Masoch mit
Hegel und Lacan // Leopold von Sacher-Masoch / Hrsg. von I.Spork, A.Stroh-
maier.S. 121-145.

Doring J. Zur Geschichte der Literaturkarte // Mediengeographie: Theorie, Analy-
se, Diskussion I Hrsg. von J. Doring, T.Thielmann. Bielefeld: transcript, 2009.
S. 247-290.

Doring-Smirnov R. Сектанстство и литература («Серебряный голубь» Андрея
Белого) И Christianity and the Eastern Slaves. Vol. 2. Russian Culture in Mo-
dern Times. Berkeley: University of California Press, 1994. P. 191-199.

Dornacher K. Die Evolution des deutschen Turgenev-Bildes im 19. Jahrhun-
dert. Eine Untersuchung zur Rezeption und Funktion russischer Literatur in
Deutschland: Diss. Potsdam, 1980.

Durisin D. Vergleichende Literaturforschung: Versuch eines methodisch-theoreti-
schen Grundrisses. Berlin: Akademie-Verl., 1972. 187 S.

Dr. Veriphantor (=Iwan Bloch). Der Masochismus — Zur Sittengeschichte unserer
Zeit // Phamtom Schmerz: Quellentexte zur Begriffsgeschichte des Masochis-
mus I Hrsg. von M.Farin. Miinchen: belleville, 2003. S. 99-100.

Egger F. Marie von Ebner-Eschenbach und Iwan Sergeitsch Turgenjew. Diss. Inns-
bruck, 1948. 246 S.

Egit K. Ferdinand von Saar. Ihematik und Erzahlstrukturen seiner Novellen. Ber-
lin: Agora, 1981.152 S.
Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883 // Germanoslavica.
Vierteljahrsschrift fur die Erforschung der germanisch-slavischen Kulturbezie-
hungen. 1931/1932. Jg. 1, Hft. 1. S. 43-54; H.4. S. 557-593.

Espagne M. Ambre et fossile: Transferts germano-russes dans les sciences humaines
XlXe-XXe siecle. Paris: Armand Colin Recherches, 2012. 295 p.

Exner L. Leopold von Sacher-Masoch. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschen-
buch Verlag, 2003. 158 S.

Ferdinand von Saar: ein Wegbereiter der literarischen Moderne. Festschrift zum
150. Geburtstag I Hrsg. K.K. Polheim. Bonn: Bouvier, 1985. 337 S.

Ferdinand von Saar : Richtungen der Forschung, directions in research; Gedenk-
schrift zum 100. Todestag / Hrsg. von M. Boehringer. Wien: Praesens-Verl.,
2006. 205 S.

Finke M. C. Sacher-Masoch, Turgenev and Other Russians // One Hundred Years
of Masochism. Literary Texts, Social and Cultural Contexts / eds M.C. Finke,
C.Niekerk. Amsterdam; Atlanta, GA: Rodopi, 2000. P. 119-137. (= Psychoana-
lysis and Culture 10).

Freud S. Das Unheimliche // Freud S. Studienausgabe. Psychologische Schriften.
Frankfurt a.M.: S. Fischer, 1970. Bd. 4. S. 241-274.

Freud S. Die Traumdeutung // Freud S. Studienausgabe. Frankfurt a. M.: S. Fischer,
1972. 694 S.

Freud S. Die Verneinung 11 Freud S. Gesammelte Werke chronologisch geordnet.
London: Imago Publishing Co., LTD 1962. Bd. 14. S.5-17.

Gerigk H.-J. Turgenjews Erzahlung “Drei Begegnungen”. Eine poetologische Ana-
lyse // Ivan S. Turgenev: Leben, Werk und Wirkung I Hrsg. von P. Thiergen.
Munchen: Sanger, 1993. S. 27-44.

Gerigk H.-J. Turgenjew. Eine Einfuhrung in die Leser von heute. Heidelberg: Win-
ter, 2015. 287 S.

Geserick I. M. von Ebner-Eschenbach und I. Turgenev 11 Zeitschrift fur Slawistik.
1958. Bd. 3, Hft. 2-4. S. 395-420.

Geyer P. Boccaccios Gesellschaft: “Decameron” // Geyer P. Von Dante zu Ionesco:
Literarische Geschichte des modernen Menschen in Italien und Frankreich.
Bd. 1. Hildesheim: Olms — Weidmann, 2010. S. 91-130.

Giersch P. Fiir die Juden, gegen den Osten?: Umcodierungen im Werk Karl Emil
Franzos’ (1848-1904). Berlin: Frank und Timme, Verlag fur wissenschaftliche
Literatur, 2014. 521 S.

Girtler R. Der noble Jager und der Wildschutz: Zur Kultur- und Sozialgeschichte der
Jagd // Alles jagd... Eine Kulturgeschichte. Karnter Landesausstellung Ferlach
1997: Katalogbuch. Klagenfurt: Karnter Landesausstellung, 1997. S. 223-233.

Glagau O. Turgeniev’s Nachahmer. Karl Detlef. Sacher-Masoch 11 Glagau O. Die rus-
sische Literatur und Iwan Turgeniev. Berlin: Gebruder Paetel, 1872. S. 162-174.

Goldbaum W. Turgenjew’s deutsche Junger: Eine kritische Randglosse // Mehr
Licht. Eine deutsche Wochenschrift fiir Literatur und Kunst. Berlin, 1879. Jg. 1,
Nr. 27. S. 424-425.
Gottschall R„ von. [Rezension] // Blatter fur literarische Unterhaltung. Leipzig, 8.
Dezember 1870. Nr. 50. S. 785-789. — Rez. zu: Sacher-Masoch L., von. Das
Vermachtnifi Kains. Novellen. 1. Teil. Die Liebe: in 2 Bd. Stuttgart: J.G. Cotta,
1870.

Gottschall R., von. Die deutsche Nationalliteratur des neunzehnten Jahrhunderts.
Literarhistorisch und kritisch dargestellt: in 4 Bd. 3. Aufl. Breslau, 1872.

Granjard H. Ivan Tourgueniev et les courants politiques et sociaux de son temps.
Paris: Institut d’etudes slaves de 1’universite de Paris, 1954. 506 p.

Gratzke M. Liebesschmerz und Textlust: Figuren der Liebe und des Masochismus
in der Literatur. Wurzburg: Konigshausen und Neumann, 2000. 380 S. (=Epi-
stemata: Reihe Literaturwissenschaft; Bd. 304).

Grillparzer F. Der arme Spielmann // Grillparzer E Werke: in 3 Bd. Berlin; Weimar:
Aufbau-Verl., 1967. Bd. 1. S.5-69.

Grimm J., Grimm W. Jagd // Grimm J., Grimm W. Deutsches Worterbuch. Leipzig:
Verlag S. Hirzel, 1877. Bd. 4 (II). Sp. 2204.

GrUnbein D. Grauzone morgens: Gedichte. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1995. 47 S.

Halperin-Kamenski E. Ivan Tourgeneff d’apres sa correspondance avec ses amis
frantjais. Paris: Bibliotheque Charpentier, 1901. 358 p.

Hanisch O. Die Turgenev-Rezeption im Prosaschaffen Ferdinand von Saars. Diss.
Magdeburg, 1987. 283 S.

Haxthausen A. Freiherr von. Studien uber die inneren Zustande, das Volksleben
und insbesondere die landlichen Einrichtungen Rufilands: in 3 Tl. Hannover:
Hahn’sche Hofbuchhandlung, 1847-1852.

Hegel G.W.F. Phanomenologie des Geistes. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1970.240 S.
(= G. W. F. Hegel. Werke in zwanzig Banden. Bd. 3).

Hellberger M. Tierdarstellungen als Symptom des gesellschaftlichen Strukturwan-
dels im interkulturellen Kontext: Die Rezeption von Ivan Turgenevs Tierdar-
stellungen im Werk Marie von Ebner-Eschenbachs und Ferdinand von Saars
// Russland — Osterreich. Literarische und kulturelle Wechselwirkungen
I Hrsg. von J. Holzner u. a. Bern; Berlin u.a.: Peter Lang, 2000. S. 97-126.

Heyse P. [Rezension] 11 Heyse P. Gesammelte Werke (Gesamtausgabe): in 7 Bd.
Zurich, New York: Georg Olms Verl., 1995. Reihe IV, Bd. 6, Tl. 2. S. 157-161. —
Rez. zu: Turgenjew I. Aus dem Tagebuche eines Jagers: in 2 Bd. Berlin: Heinrich
Schindler, 1854-1855. Bd. 11 Deutsch von A. Viedert. 1854.

Heyse P. Einleitung 11 Deutscher Novellenschatz: in 24 Bd / Hrsg. von P. Heyse,
H. Kurz. Munchen: Oldenbourg, 1871. Bd. 1. S.V-XXIV.

Hock E. Turgenev und die deutsche Literatur: Ein Beitrag zur Literatur- und Gei-
stesgeschichte des 19. Jahrhunderts: Diss. Gottingen, 1953. 206 S.

Hoffmann W. Grundlagen der modernen Kunst: Einfiihrung in die symbolischen
Formen. Stuttgart: Metzler, 2003.430 S.

Hofmiller J. Letzte Versuche. 2. Aufl. Munchen: Oldenbourg, 1935.162 S.

I. S. Turgenev und Deutschland: Materialien und Untersuchungen I Hrsg. von
G. Ziegengeist. Berlin (Ost): Akademie-Verlag, 1965. Bd. 1.420 S.
Intertextualitat. Formen, Funktionen, anglistische Fallstudien / Hrsg. von U. Broich,
M. Pfister. Tubingen: Niemeyer, 1985. 373 S.

Iser W. Der Akt des Lesens: Theorie asthetischer Wirkung. 4. Aufl. Munchen: UTB,
1994. 348 S.

Kiefer S. Die deutsche Novelle im 2O.Jahrhundert. Eine Gattungsgeschichte. Wien:
Bohlau, 2010. 587 S.

Kluge R.-D. Ivan Turgenev und seine deutschen Freunde 11 Deutschland und Rus-
sland: Aspekte kultureller und wissenschaftlicher Beziehungen im 19. und frii-
hen 20. Jahrhundert I Hrsg. von D. Dahlmann, W. Potthoff. Wiesbaden: Harras-
sowitz. 2004. S. 127-143.

Когё С. E. Decadance and the feminine: The case of Leopold von Sacher-Masoch:
Diss. I Stanford University. Stanford, 1983. 348 p.

Koschorke A. Mastery and Slavery: A Masochist Falls Asleep Reading Hegel 11 Mo-
dern Language Notes. 2001. Vol. 116. P. 551-563.

Kraffi-Ebing R., von. Psychopathia sexualis. 10. Aufl. Stuttgart: Ferdinand Enke,
1898.190 S.

Kiirnberger E Vbrrede [zum «Don Juan von Kolomea»] // Sacher-Masoch L., von. Das
Vermachtnis Kains: in 2 Bd. Stuttgart: J. G. Cotta, 1870. Bd. 1. Die Liebe. S. 39-55.

Kiirnberger E Turgenjew und die slawische Welt 11 Kiirnberger F. Literarische Her-
zenssachen: Reflexionen und Kritiken. Wien, Teschen: Karl Proschaske, 1877.
S. 106-121.

L. B. F. Vier Novellen von Iwan Turgenjew 11 Magazin fur die Literatur des Auslan-
des. Berlin, 1869. Jg. 38, Nr. 41. S. 601.

Lanser S. S. The Narrative Act: Point of View in Prose Fiction. Princeton; New York:
Univ.-Press, 1981. 280 p.

Larnac G. La tentation des dehors: Petit traite d’ ontologie nomade. Paris: ellipses,
1999.176 p.

Latzke R. Leopold von Sacher-Masoch und Karl Emil Franzos 11 Deutsch-Oster-
reichische Literaturgeschichte: Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen
Dichtung in Osterreich-Ungarn: in 4 Bd. I Hrsg. von J. W. Nagi, J.Zeidler,
E. Castle. Wien; Leipzig: Carl Fromme, o.J., [1937]. Bd. 3. S. 955-973.

Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ferdinand von Saar // Deutsch-oster-
reichische Literaturgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen
Dichtung in Osterreich-Ungarn / Hrsg. von E. Castle. Wien, Leipzig: C. From-
me, o.J. [1932]. Bd. 3. S. 1036-1091.

Latzke R. Marie von Ebner-Eschenbach und Ivan Turgenev // Padagogischer Fuh-
rer. 1935. Bd. 85. S. 402-412.

Lehmann J. Russische Literatur in Deutschland: Ihre Rezeption durch deutschspra-
chige Schriftsteller und Kritiker vom 18 Jahrhundert bis zur Gegenwart. Stutt-
gart: Metzler, 2015.417 S.

Lemmermayer F. Leopold von Sacher-Masoch 11 Moderne Dichtung. Wien; Leipzig;
Brunn, 1890. Jg. 1, Hft.5, Nr. 11. S. 680-686. Переиздано: Leopold von Sacher-
Masoch: Materialien zu Leben und Werk. S. 132-137.
Leopold von Sacher-Masoch / Hrsg. von I.Spork, A. Strohmaier. Graz; Wien:
Droschl, 2002. 376 S. (=Dossier 20).

Leopold von Sacher-Masoch — ein Wegebereiter der Moderne I Hrsg. von M. Ko-
belt-Groch. Hildesheim: Olms-Verlag, 2010. 354 S.

Leopold von Sacher-Masoch. Materialien zu Leben und Werk / Hrsg. von M. Farin.
Bonn: Bouvier, 1987.438 S. (MLW)

Lisstnann К. P. Die Jagd nach dem Gliick: Jagd und Jagen als Daseinsmetaphern
И Alles jagd ... Eine Kulturgeschichte. Karnter Landesausstellung Ferlach 1997.
Katalogbuch. Klagenfurt: Karnter Landesausstellung, 1997. S. 17-27.

Lorm H. Iwan Turgenjews Erzahlungen // Osterreichische Wochenschrift fiir Wis-
senschaft, Kunst und offentliches Leben. Beilage zur Kaiserlichen “Wiener Zei-
tung”. 1864. Bd. 4. S. 1643-1647.

Lust am Schmerz: Texte und Bilder zur Flagellomanie I Hrsg. von M. Farin. Mun-
chen: Schneekluth, 1991. 540 S. (Die erotische Bibliothek).

Mann Th. Russische Anthologie 11 Mann Th. Gesammelte Werke: in 12 Bd. Berlin:
Aufbau-Verlag, 1975. Bd. 11. S. 578-581.

Marie Furstin von Hohenlohe und Ferdinand von Saar. Ein Briefwechsel I Hrsg.
von A. Bettelheim. Wien, 1910. 148 S.

Martinez M., Scheffel M. Einfuhrung in die Erzahltheorie. Munchen: C.M.Beck,
1999. 382 S.

Martini F. Deutsche Literatur im burgerlichen Realismus: 1848-1898.4. Aufl. Stutt-
gart: Metzler, 1981. 1002 S.

Martini F. Vom Sturm und Drang zur Gegenwart: Autorenportrats und Interpreta-
tionen. Berlin; New York; Paris: Lang, 1990. S. 101-126.

Martini F. Von der Erzahlung im biirgerlichen Realismus // Handbuch der deut-
schen Erzahlung I Hrsg. von K.K. Polheim. Dusseldorf: Wissenschaftliche
Buchgesellschaft, 1981. S. 238-252.

McLaughlin S. Schopenhauer in Rutland: Zur literarischen Rezeption bei Turgenev.
Wiesbaden: Harrassowitz, 1984. 209 S.

Michel B. Sacher-Masoch (1836-1895). Paris: Laffont, 1989. 344 S.

Muller J. Novelle und Erzahlung // Etudes Germaniques. 1961. Vol. 16. Avril —
Juin. No. 2. S. 97-107.

Miiller-Funk W. Das Verschwinden der Gegenwart: Interpretatorische Uberlegun-
gen zur Traurigkeit des Glucks im Erzahlwerk Ferdinand von Saars // Sprach-
kunst. 1986. Bd. 17. S. 1-20.

Milosevic S. Die Poesie des Dilettantismus: Zur Rezeption und Wirkung Leopold
von Sacher-Masochs. Frankfurt a. M.u.a.: Lang, 1998. 282 S.

Neumann G. Die Anfange deutscher Novellistik. Schillers “Verbrecher aus verlore-
ner Ehre” — Goethes „Unterhaltungen deutscher Ausgewanderter” // “Unser
Commercium”: Goethes und Schillers Literaturpolitik / Hrsg. von W Barner,
E. Lammert, N.Oellers. Stuttgart: Cotta, 1984. S. 433-460.

Nietzsche F. Werke: in 3 Bd. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft,
1997.
Ott М. Vom Mimen zum Nomaden: Lekturen des Literarischen im Werk von Gilles
Deleuze. Wien: Passagen-VerL, 1998. 198 S.

Peters J.-U. Turgenews “Zapisky ochotnika” innerhalb der ocerk-Tradition der
40-er Jahre: Zur Entwicklung des realistischen Erzahlens in RuEland. Berlin;
Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1972.141 S.

Pfitzmaier F. Die Gottesmenschen und Skopzen in Russland; Die Neuere Leh-
re der russischen Gottesmenschen; Die Gefiihlsdichtungen der Chlusten
H Denkschriften der kaiserlichen Akademie der Wissenschaften. Philo-
sophisch-historische Klasse. Wien, 1884. Bd. 34. S. 143-238 ; Wien, 1885.
Bd. 35. S. 194-219.

Phantom der Lust: Visionen des Masochismus: in 2 Bd. Graz: Neue Galerie Graz
am Landesmuseum Joanneum; belleville, 2003.

Polheim К. K. Gattungsproblematik // Handbuch der deutschen Erzahlung / Hrsg.
von K.K. Polheim. Dusseldorf: August Bagel Verl., 1981. S. 1-21.

Polt-Heinzl E. Was aber ist modern? Arthur Schnitzler und Peter Altenberg vs. Fer-
dinand Saar, Elise Richter oder Rosa Mayreder // Visionen der Zukunft um
1900: Deutschland, Osterreich, RuEland I Hrsg. S.Taskenov u.a. Munchen:
Fink, 2014. S. 135-158.

Poluboj ar inova L. N. August von Haxthausens Reise nach RuEland und die Kon-
struktion des russischen Sekten-Diskurses // Phanomenologie, Geschichte und
Anthropologic des Reisens. Internationales interdisziplinares Alexander-von-
Humboldt-Kolleg in St. Petersburg 16.-19. April 2013. Kiel: Solivagus-Verl.,
2015. S. 323-334.

Quignard P. Die Sprache der Ebene I Aus dem Franz. 11 Leopold von Sacher-Ma-
soch / Hrsg. von I.Spork, A. Strohmaier. S. 251-266.

Quignard P. Letre du balbutiement: Essay sur Sacher-Masoch. Paris: Mercure de
France, 1969. 191 p.

Rappich H. Zur Rezeption von Turgenjews Werk in Deutschland seit Beginn bis
Mitte der sechziger Jahre des 19. Jahrhunderts // Wissenschaftliche Zeitung der
Humboldtuniversitat Berlin. 1964. Bd. 13, Hft.2/3. S. 353-365.

Rossbacher K. Literatur und Liberalismus: zur Kultur der RingstraEenzeit in Wien.
Wien: Jugend & Volk, 1992. 580 S.

Ruckhaberle H.-J., Widhammer H. Roman und Romantheorie des deutschen Rea-
lismus: Darstellung und Dokumente. Frankfurt a. M.: Athenaum, 1977. 342 S.

Sacher-Masoch W., von. Meine Lebensbeichte; Masochismus und Masochisten.
Mit einem Dossier / Hrsg. von L. Exner, M.Farin. Munchen: belleville, 2003.
380 S.

Schmidt E. Marie von Ebner-Eschenbach (1901) // Schmidt E. Charakteristiken.
2. Reihe, 2. Aufl. Berlin: Weidmann, 1912. S. 380-389.

Schmidt J. Iwan Turgenjew 11 Schmidt J. Bilder aus dem geistigen Leben unserer
Zeit. Leipzig: Verlag von Dunckler & Humblot, 1870. S. 428-471.

Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung: in 2 Bd. Zurich: Haffmans
Verlag, 1988.
Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung: in 2 Bd. Stuttgart: Reclam,
1987.

Schultze Chr. Ein Brief Turgenevs an L.von Sacher-Masoch aus dem Jahre
1881 // I. S. Turgenev und Deutschland: in 1 Bd. I Hrsg. von G. Ziegengeist.
Bd. 1. Berlin (Ost): Akademie-Verlag, 1965. Bd. 1. S. 146-152.

Seeling C. Zur Interdependenz von Gender- und Nationaldiskurs bei Marie von
Ebner-Eschenbach. St. Ingbert: Universitatsverlag, 2008. 318 S.

Sengle F. Biedermeierzeit. Deutsche Literatur im Spannungsfeld zwischen Restau-
ration und Revolution: in 3 Bd. Stuttgart: Metzler, 1972-1980.

Sprengel P Darwin oder Schopenhauer? Fortschrittpessimismus und Pessimis-
muskritik in der osterreichischen Literatur (Anzengruber, Kiirnberger, Sacher-
Masoch, Hamerling) 11 Literarisches Leben in Osterreich: 1848-1890 I Hrsg.
von K. Amann, H. Lengauer, K. Wagner. Wien, Koln, Weimar: Bohlau, 2000.
S. 60-93.

Sacher-Masoch W. Meine Lebensbeichte. Munchen: Belleville, 2003. 380 S.

Sokolowska K. Conrad and Turgenev: toward real. New York: Columbia Univ. Press,
2011.353 p.

Stanzel F. K. Theorie des Erzahlens. 4. Aufl. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht,
1989. 387 S.

Stillmark A. Ebner-Eschenbach und Turgenjew: eine Begegnung im Prosa-Gedicht
11 Des Mitleids tiefe Fahigkeit: Zum Werk der Marie von Ebner-Eschenbach,
I Hrsg. von J.P.Strelka. Bern, Berlin u.a.: Peter Lang, 1997. S. 219-238.

Strohmaier A. “Barnow in Halb-Asien“: Zur Konstruktion des Raumes in den Tex-
ten von Karl Emil Franzos” 11 Karl Emil Franzos: Schriftsteller zwischen den
Kulturen I Hrsg. von P. Ernst. Wien, 2007. S. 11-36.

Storm Th. Briefe: in 2 Bd. Berlin-Weimar: Aufbau-Verlag, 1972.

Storm Th. Verteidigung der Novelle 11 Theorie des biirgerlichen Realismus: Eine
Textsammlung. I Hrsg. Von G.Plumpe. Stuttgart: Reclam, 1985. S. 268-269.

Tabak G. Iwan Sergeewitsch Turgenjews Einflu0 auf die deutsche Literatur. Diss,
[masch.-schr.] Wien, 1926. 126 S.

Thieme G. Ivan Turgenev und die deutsche Literatur: Sein Verhaltnis zu Goethe
und seine Gemeinsamkeiten mit Berthold Auerbach, Theodor Fontane und
Theodor Storm. Frankfurt a. M.u.a.: Lang, 2000. 137 S.

Thiergen P Schopenhauer in RuSland: Grundziige der Rezeption und Forschungs-
aufgaben // Schopenhauer-Jahrbuch. 2004. Bd. 85. S. 131-166.

Thiergen P Jean Paul als Quelle des friihen russischen Nihilismus-Begriffs, in: Res
Slavica. Festschrift fur Hans Rothe zum 65. Geburtstag I Hrsg. von P. Thiergen,
L. Udolph unter Mitarbeit von W, Potthoff. Paderborn: Ferdinand Schoningh,
1994. S. 286-317.

Tieck L. Vorbericht zur dritten Lieferung // Tieck L. Schriften. Bd. 11. Berlin: G. Rei-
mer, 1829. S.VII-XC.

I. S. Turgenev und Deutschland: Materialien und Untersuchungen / Hrsg. von
G. Ziegengeist. Berlin (Ost): Akademie-Verlag, 1965. Bd. 1.420 S
Tanzer U. Unbekannte Briefe von Marie von Ebner-Eschenbach und Ferdinand
von Saar // Unerwartete Entdeckungen: Beitrage zur osterreichischen Literatur
des 19. Jahrhunderts I Hrsg. von J. Danielczyk, U. Tanzer. Wien: Lehny, 2014.
S. 244-258.

Turton G. Turgenev and the Context of English Literature 1850-1900. London;
New York: Routledge, 1992. 219 p.

Wagner G. Harmonisierung und Verstorung: Voyeurismus, Weiblichkeit und Stadt
bei Ferdinand von Saar. Tubingen: Max Niemeyer Verlag, 2005. 347 S. (= Studi-
en und Texte zur Sozialgeschichte der Literatur, 109).

Walicki A.L. Turgenev and Schopenhauer 11 Oxford Slavonic papers. 1962. Vol. 10.
P. 1-17.

Wassmann E. Die Novelle als Gegenwartsliteratur: Intertextualitat, Intermedia-
litat und Selbstreferentialitat bei Martin Walser, Friedrich Durrenmatt, Pa-
trick Siiskind und Gunter Grass. St. Ingbert: Rohrig Universitatsverlag, 2009.
412 S.

Wehle W. “Im Purgatorium des Lebens": Boccaccios Projekt einer narrativen An-
thropologic 11 Giovanni Boccaccio in Europa: Studien zu seiner Rezeption in
Spatmittelalter und Friiher Neuzeit I Hrsg. von A. Aurnhammer, R. Stillers.
Wiesbaden: Harrassowitz, 2014. S. 19-45.

Wolff L. Inventing Eastern Europe. The Map of Civilizations on the Mind of the
Enlightenment. Stanford: Stanford Univ. Press, 1994. 419 p.

Wolff L. Die Erfindung Osteuropas. Von Voltaire bis Voldemort 11 Europa und die
Grenzen im Kopf I Hrsg. von K. Kaser, D. Gramshammer-Hohl, R. Pichler. Kla-
genfurt: Wieser, 2003. S. 21-34.

Wolff L. The Idea of Galicia: History and Fantasy in Habsburg Political Culture.
Stanford: University Press, 2010.486 p.

Wytrzens G. Zur osterreichischen Turgenjew-Rezeption bis 1918 // Wiener Slawi-
stisches Jahrbuch. 1982. Bd. 10. S. 107-126.

Zima P. V. Komparatistik: Einfuhrung in die vergleichende Literaturwissenschaft.
Tubingen: Francke, 1992. 354 S.

Список исходных публикаций,
выступивших основой для соответствующих глав книги

«А теперь еще и Тургенев!..»: О некоторых особенностях рецепции прозы
И. С. Тургенева в Австрии И Вестник C.-Петерб. ун-та. Язык и литература.
2017. Т. 14. № 4. С. 554-566. (Введение)

Stoffe und Motive Iwan Turgenjews im Werk Ferdinand von Saars (unter beson-
derer Berucksichtigung von “Ginevra") 11 Ferdinand von Saar. Richtungen der
Forschung. Gedenkschrift zum 100. Todestag / Hrsg. von M.Boeringer. Wien:
Praesens Verlag, 2006. S. 51-67 (II глава)
Полубояринова Л.Н. «Где “Сокол" зарыт»: дискуссия о малых повествова-
тельных жанрах в немецкоязычной литературе XIX века И Дж. Боккаччо
в отечественной и мировой культуре. Сборник статей к 700-летию со дня
рождения/ под ред. М. С. Самариной и Л. В. Богатыревой. СПб.: Изд-во
РХГА, 2015. С. 163-181. (III глава)

Леопольд фон Захер-Мазох — австрийский писатель эпохи реализма. СПб:
Наука, 2006. (IV глава)

Le sectarisme russe comme intertexte: «Un Roi Lear de la steppe» d’lvan Tourgue-
niev, «La Mere de Dieu» de Leopold Sacher-Masoch et «La Colombe d argent»
d’Andrei Biely 11 Affinites electives: Les literatures de langue russe et allemande
(1880-1940). Colloque international a Paris, 18-20 novembre 2004 Paris: Press-
es de la Sorbonne Nouvelle (PSN), 2006. P. 37-47 (V глава)
ПРИЛОЖЕНИЕ

Тургеневские мотивы у Л. фон Захер-Мазоха

Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Коломейский Дон Жуан Петр Петрович Каратаев Образ главного героя (детали внеш- ности, «спотыкающаяся» речь), моти- вировка и внешние обстоятельства его встречи с рассказчиком; мотив охоты
Певцы Общий колорит и атмосфера места дей- ствия; образ жены корчмаря (у Т. — су- пруги целовальника) и ее отчетливо (уТ. — подспудно) эротизированного отношения к посетителю (к певцу Якову у Т., к Деметриусу у З.-М.)
Гамлет Щигровского уезда Заглавие; ситуация вынужденного пре- бывания под одной крышей двух прежде не знакомых людей (ср. то же в «Петре Петровиче Каратаеве»), располагающая к разговору по душам; тема незадавшей- ся семейной жизни
Дворянское гнездо Обстоятельства измены супруги Деме- триуса мужу с «незначительным» блонди- ном-любовником, с которым они вместе читают Пушкина; ребенок-девочка как плод супружеской измены; шиллеров- ский интертекст: у Т. упоминается бал- лада Ф. Шиллера «Поход в плавильню»
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Дворянское гнездо («Фридолин») у З.-М. цитируется «Песнь о колоколе», оба раза в проекции на су- пружеские отношения, соответственно Лаврецкого и Варвары Павловны, Деме- триуса и Николаи
Фауст Любовный треугольник в условиях дво- рянско-помещичьей жизни. Непонятая законным супругом женщина ищет уте- шения на стороне в совместном чтении произведений литературы (у Т. — «Фау- ста» Гёте, у З.-М. — стихов Пушкина) с со- седом-помещиком
Чертопханов и Недопюскин Детали внешности протагониста (ср. рас- христанный и несколько неряшливый вид Чертопханова у Т.), его хмельной та- нец в конце (ср. танец Чертопханова)
Муму Эпизод дарения Николае пряничного сердца: ср. ухаживание Герасима за Та- тьяной, которой он преподносит леден- цового петуха
Ермолай и мельничиха Описание Деметриусом охоты на вальд- шнепов похоже на аналогичный пассаж в начале тургеневского очерка
Отставной солдат Бежин луг Ночная сцена в лесу у костра, ряд общих деталей при описании внешности кре- стьян («монгольский» тип; войлочная шапка)
Малиновая вода Образ «злющей» «метрески» (ср. у З.-М. также в простонародной огласовке «Меп- tressa») Акулины у Т., ср. Катарина у S.- М. Первая, пользуясь своим положением фаворитки графа, «забривает лоб» нелов- кому слуге, вторая упекает в солдаты сво- его бывшего любовника Фринко
Касьян с Красивой Мечи Ряд пейзажных деталей, в особенности при описании неба. Элементы «морского синдрома»
Поездка в Полесье Риторика сравнения леса и моря у Т., сте- пи и леса у З.-М.
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Лес и степь Ряд деталей в описании степи. См. в гл. IV, раздел 12
Контора Образ «ждущего смерти» столетнего ста- рика Коланко у З.-М. Ср. аналогичный образ у Т. в начале очерка
Бирюк Образ главного героя, несчастного в лич- ной жизни, отшельника и абстинента, до- стойно исполняющего свой служебный долг
Лунная ночь Три встречи Целый ряд опорных деталей в пейзаже лунной ночи; внешность героини, пою- щей (играющей на фортепьяно) на фоне этого пейзажа: белое платье, черные воло- сы. Подробнее см. в разделе 4.2 главы IV.
Фауст Любовный треугольник: супруги, живу- щие в дворянской усадьбе, и их сосед-по- мещик. Последний «развивает» сознание героини, помогая ей заниматься само- образованием (чтением). Трагический исход
Смерть У З.-М. — образ бедного чахоточно- го гувернера, влюбленного в барышню и умершего в конце. УТ. — Авенир
Призраки Некоторые детали внешности лунатич- ки Ольги у З.-М. Ср. внешность вампи- ра Эллис у Т. Видение полета Ольги по воздуху (ср. здесь также сон рассказчика в «Трех встречах»)
Бежин луг Описание охотничьих блужданий по малознакомой местности. Ср. особенно поведение собаки
Отцы и дети Описание кончины учителя Тубала: ср. Одинцова у постели смертельно больно- го Базарова
Дворянское гнездо Обращение ударившейся в светские удовольствия Ольги с мужем: ср. от- ношение Варвары Павловны к Лаврец- кому
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Дым Жесткая ситуация выбора, перед кото- рой Владимир ставит Ольгу в начале их отношений: уехать с ним, бросив мужа и детей, или отказаться от любви. Ср. перед подобной же альтернативой Лит- винов ставит Ирину
Странник Касьян с Красивой мечи Диалог протагониста и рассказчика по поводу «невинно» убитой птицы
Поездка в Полесье Ключевые детали в описании бора
Постоялый двор Эпиграф, рассказ странника о своем прошлом (потеря собственности, жены и пр.) и его нынешний образ жизни. Ср. историю паломника Акима у Т.
Странная история Тема странничества-паломничества; внешность Странника. Ср. юродивый Вася у Т.
Любовь Платона Татьяна Борисовна и ее племянник Образ матери Гендрика у З.-М.; ср. Татья- на Борисовна; интерьеры дома той и дру- гой
Фауст Тип эпистолярности
Дым Подобие пар: Ирина и Литвинов, Генд- рик и Надежда, Баден-Баден как место встречи и физической реализации лю- бовного чувства, похожий финал: рас- ставание, он выбирает жизнь под знаком долга, она — под знаком наслаждения
Венера в мехах Переписка Тема любовного рабства (см. раздел 4.7 в IV главе)
Первая любовь Садомазохистские игры у Засекиных; тема мучимой мучительницы (Ванда и Грек у З.-М., Зинаида и отец рассказчи- ка у Т.)
Петр Петрович Каратаев Малиновая шубка с перехватом у Т., ме- ховые туалеты Ванды у З.-М.
Поездка в Полесье Образ-шифр «жестокая женщина» как Природа и богиня Изида. См. также раз- дел 4.10 в IV главе
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Чертопханов и Недопюскин «Львиные» черты в лице цыганки Маши (Т.) и Ванды (З.-М.)
Отцы и дети Некоторые черты образа Одинцовой сказались в облике Ванды, «страдатель- ность» позиции Базарова по отношению к ней предвосхищает отношение Севе- рина к Ванде
Дым Место действия — светский курорт; от- ношения Литвинова и Ирины соотноси- мы в ряде черт с отношениями Северина и Ванды. Ирина и Ванда соотносимы как тип русской аристократки на курорте
Марцелла, или Сказка о счастье Хорь и Калиныч Описание «ладного» и «передового» в своем роде крестьянского хозяйства отца Марцелы; сам «основательный» кре- стьянин Черношенко: ср. Хорь у Т.
Фауст Воспитывая для себя из молодой кре- стьянки идеальную жену, молодой по- мещик читает вместе с ней «Фауста» Гёте
Поездка в Полесье Природа как «Изида»
Записки охотника Упоминание названия сборника («Тиг- genjews “Tagebuch eines Jagers”»)
Дворянское гнездо Упоминается в качестве «великолепного небольшого романа». Ср.: «“Adelsnest”... ein herrlicher kleiner Roman von Iwan Tur- genjew»
Народный суд Лес и степь Ряд опорных деталей в описании дере- венского утра у З.-М.
Поездка в Полесье Тема воровства, образ вора Ефрема у Т.: ср. образ Кирилла у З.-М.
Свидание Подсмотренное расказчиком свидание Акулины и Виктора у Т: ср. аналогичную встречу Каси и Ставровского у З.-М.
Ермолай и мельничиха Отношения Ермолая и мельничихи Ари- ны (Т.), «развернуто» представленные у З.-М. как отношения Кирилла и мель- ничихи Феодосии
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Бежин луг Сцена «деревенские мальчишки в ноч- ном», наблюдаемая подошедшим к их ко- стру рассказчиком
Василь Гименей Степной король Лир Драматическая сцена уничтожения соб- ственного имущества (жилища), отчуж- даемого «по закону», но вопреки «чело- веческой» справедливости. Ср. эксцес- сивное поведение Харлова (разрушение крыши) у Т. и сожжение собственного поместья Василем и Татьяной у З.-М.
Постоялый двор Тема поджога собственного жилища (см. также выше), неправедным путем отнятого: Аким у Т., Василь и Татьяна у З.-М.
Поездка в Полесье «Лесной замок», обнаруживаемые в ле- су следы доисторического существова- ния человека; тема медвежьей охоты (отсюда же она и в «Коломейском Дон Жуане»)
Хорь и Калиныч Исходная ситуация беседы в крестьян- ском доме; фигура постаревшего Василя; ср. образ Калиныча
Отцы и дети Образ помещицы-эмансипе; ср. Кукши- науТ.
Рай на Днестре Отцы и дети Заключительная дискуссия о социализ- ме, анархизме и нигилизме
Завещание Однодворец Овсяников Наследство, оставленное помещицей Бромирской по завещанию своей люби- мой собаке, у З.-М. Ср. легавая Мило- видка, возимая в карете и торжественно похороненная после смерти с музыкой и почестями
Богородица Степной король Лир Центральный образ духоборческой бо- городицы Мардоны у З.-М.: ср. Евлампия как хлыстовская богородица в конце у Т.
Жажда мертвых неутолима Призраки Ряд деталей и обстоятельства ночных встреч протагониста с героиней-вампи- ром
Произведение Захер-Мазоха Тургеневский претекст Отмеченный момент общности
Сытые и голодные Новь Образ преследуемых царским правитель- ством «новых людей» — террористов
Варвара Погодина Новь Образ преследуемых царским прави- тельством «новых людей» — террори- стов
Немая Муму Образ главной героини строится у З.-М. по образцу образа Герасима у Т.
Два паломника Касьян с Красивой Мечи Основные положения религиозной эти- ки русского «бегунства» (как и в новелле «Странник») приводятся у З.-М. в опоре на загадочные высказывания Касьяна
Странная история Экзотческая внешность Странника у S.- М.: ср. образ юродивого Васи у Т.
Пинчев и Минчев Пунин и Бабурин В обоих случаях парный портрет двух друзей, выстроенный по контрасту

Atexizonrdv